Шерри Тёркл

Живым голосом. Зачем в цифровую эру говорить и слушать

В моем доме было три стула – один для одиночества, два для дружеской беседы, три для гостей[1].

Генри Дэвид Торо, “Уолден, или Жизнь в лесу”

Говорили мы много, но это не назовешь беседой.

Сэмюэл Джонсон, The Rambler (1752)

SHERRY TURKLE

RECLAIMING CONVERSATION

THE POWER OF TALKIN A DIGITAL AGE

© Sherry Turkle, 2015

© А. Шульгат, перевод на русский язык, 2021

© ООО “Издательство АСТ”, 2021

Издательство CORPUS ®

В защиту идеального собеседника

Дневники эмпатии

Двенадцатилетние играют на детской площадке, словно восьмилетние… Похоже, они неспособны поставить себя на место других детей.

Завуч средней школы Холбрук об “эмпатическом разрыве”, который она заметила у учащихся[2].

Зачем нужна книга об идеальном собеседнике? Мы и так постоянно общаемся: обмениваемся сообщениями, размещаем посты в социальных сетях, участвуем в чатах. Именно там, у экранов наших мониторов, мы чувствуем себя уверенно и легко. Оказавшись в кругу семьи и друзей, с коллегами или любимыми, мы то и дело утыкаемся в телефоны, вместо того чтобы уделить внимание близким. Мы готовы признать, что лучше отправим сообщение в социальной сети или по электронной почте, чем согласимся на личную встречу или телефонный звонок.

В этой новой жизни вся наша коммуникация стала опосредованной, и это приводит к проблемам. Разговор с глазу на глаз – наиболее человеческое (и наиболее очеловечивающее) из всех наших действий. Всецело ощущая присутствие собеседника, мы учимся слушать. Именно в этих обстоятельствах у нас развивается способность к эмпатии. Именно тогда мы испытываем радость быть услышанными, быть понятыми. Разговор способствует саморефлексии, беседам с самими собой, которые являются краеугольным камнем развития на раннем этапе и продолжаются в течение всей жизни.

Но в наши дни мы находим способы избежать разговора. Мы прячемся друг от друга, даже находясь в постоянном контакте. Дело в том, что на экранах своих устройств мы предстаем такими, какими хотели бы себя видеть. Конечно же, и в реальных встречах всегда есть элемент представления, но когда мы сидим в социальных сетях, в комфортной для нас обстановке, нам гораздо проще что-то придумывать, редактировать и улучшать по мере надобности.

Мы говорим, что утыкаемся в телефоны, когда нам скучно. А нам то и дело становится скучно[3], ведь мы привыкли находиться в постоянном потоке контактов, информации и развлечений. Мы все время “где-то”. На занятиях, в церкви или во время деловых встреч мы порой теряем интерес к происходящему и надеемся найти что-то интересное на экранах наших устройств. В словаре даже появился новый термин – “фаббинг”[4][5]. Этим словом обозначают ситуацию, когда человек умудряется одновременно смотреть на собеседника и переписываться в мессенджере. Мои студенты признаются, что постоянно этим занимаются и что это не так уж сложно.

Мы словно принадлежим к одному племени, храним преданность одной партии. Мы проверяем сообщения, когда выдается свободная минутка или когда попросту не можем устоять перед соблазном интернета. Даже дети с большей готовностью обмениваются сообщениями, нежели общаются с друзьями лицом к лицу – более того, они охотно тратят на виртуальное общение время, которое вполне могли бы провести наедине со своими мыслями и мечтами.

Все это приводит к бегству от беседы – по крайней мере от беседы спонтанной и ничем не ограниченной, от беседы, во время которой мы обсуждаем различные идеи, находясь здесь и сейчас, представая перед собеседником с открытым забралом. Ведь именно в ходе этих разговоров развивается эмпатия и укрепляется близость, а социальное действие обретает силу. Именно такие диалоги способствуют творческому сотрудничеству в образовательной и профессиональной сфере.

Но эти беседы требуют времени и пространства, а мы привыкли говорить, что очень заняты. Отвлекаясь за обеденным столом или в гостиной, на деловых встречах или на улице, мы повсюду замечаем следы новой “безмолвной весны”[6] – этим термином Рейчел Карсон обозначила момент, когда мы, наконец, заметили, что технический прогресс наносит урон окружающей среде. Теперь пришло время осознать очередную перемену[7]. На сей раз нам становится ясно: технологии наносят урон эмпатии. Мы уже поняли, что даже безмолвное мобильное устройство[8] может помешать беседе. Уже само присутствие телефона приводит к тому, что связь между собеседниками ослабевает и они уделяют друг другу меньше внимания.

Несмотря на всю серьезность ситуации, я смотрю на нее с оптимизмом. Осознав проблему, можно попытаться пересмотреть свое поведение. Вот тогда-то мы и сможем стать идеальными собеседниками. “Исцеление с помощью беседы” поможет нам сохранить связи, поставленные под угрозу цифровым веком.

“Они знакомятся с другими учениками, но эти знакомства кажутся поверхностными”.

В декабре 2013 года ко мне обратилась завуч средней школы Холбрук, расположенной на севере штата Нью-Йорк. Она попросила меня проконсультировать преподавателей, обеспокоенных тем, что в дружеских отношениях учеников наблюдался разлад. В своем приглашении завуч сформулировала эту проблему так: “Похоже, ученики не заводят друзей, как это было раньше. Они знакомятся с другими учениками, но эти знакомства кажутся поверхностными”.

Пример поверхностных знакомств учеников средней школы меня убедил. Я уже слышала, что такое происходит и в других школах, с учениками старших классов. Таким образом, было решено, что я присоединюсь к выездному семинару преподавателей школы Холбрук. Я захватила с собой новую записную книжку, на обложке которой уже час спустя написала: “Дневники эмпатии”.

Ведь именно об этом думали учителя из Холбрука. У детей в этой школе эмпатия не вырабатывалась должным образом – такой вывод сделали педагоги на основе своего многолетнего опыта. Ава Рид, завуч школы, признается, что нечасто вмешивается в социальные механизмы общения школьников, но недавно ей все-таки пришлось это сделать. Ученица седьмого класса исключила одноклассника из списка участников школьного мероприятия. Рид пригласила нерадивую семиклассницу в свой кабинет, чтобы узнать, почему это произошло. Школьнице почти нечего было ответить.

[Семиклассница] говорила почти как робот. Она сказала: “У меня нет никаких чувств по этому поводу”. Она не считывала сигналы о том, что ее действия ранили одноклассника. Не то чтобы эти дети жестоки – скорее, эмоционально неразвиты. Двенадцатилетние играют на детской площадке, словно восьмилетние. Они исключают друг друга из игры подобно тому, как это сделали бы восьмилетки. Похоже, они неспособны поставить себя на место других. Они просто говорят своим сверстникам: “Вы не можете с нами играть”.

У них не развивается способность чувствовать другого человека, они не учатся слушать и слышать друг друга.

Педагоги школы Холбрук с энтузиазмом используют образовательные технологии, но на выездном семинаре следуют так называемому принципу предосторожности: “Признаки, а не доказательства того, что вред нанесен, становятся для нас сигналом к действию”[9]. Эти учителя полагают, что видят такие признаки. Они борются за то, чтобы дети разговаривали друг с другом в классе, чтобы они обращались друг к другу напрямую. Они борются и за то, чтобы школьники были готовы встретиться с педагогами. Один из учителей замечает: “[Ученики] сидят в столовой, уткнувшись в телефоны. Если они и делятся чем-то друг с другом, то только тем, что видят у себя в телефонах”. И это сегодня считается беседой? Если да, то она не выполняет функций, которые выполняла беседа в былом понимании. С точки зрения педагогов, раньше беседа учила эмпатии, а вот нынешние ученики, по-видимому, понимают друг друга куда хуже.

Меня пригласили в Холбрук, потому что я долгие годы изучала детское развитие в технологической культуре. Я начала работу в 1970-е, когда некоторые школы экспериментировали с персональными компьютерами в классах или специальных компьютерных лабораториях. Я работаю над этой темой и сегодня, когда многие дети приходят в школу с собственными планшетами или ноутбуками или пользуются устройствами, которые им выдали в школе.

Уже в самом начале я обнаружила, что дети используют виртуальный мир для экспериментов с идентичностью. В конце 1970-х – начале 1980-х дети использовали несложное программирование в качестве выразительного средства. Тринадцатилетняя девочка, создавшая свой собственный графический мир, сказала: “Когда вы занимаетесь программированием, вы помещаете в компьютерный мозг кусочек собственного разума, и это дает вам возможность взглянуть на себя по-другому”. Впоследствии, когда персональные компьютеры стали порталами для онлайн-игр, дети начали экспериментировать с идентичностью, создавая профили пользователей. С появлением новых игр и новых компьютеров некоторые детали менялись, но нечто существенное осталось неизменным: виртуальное пространство – область, позволяющая исследовать самих себя[10].

Кроме того, неизменной осталась тревога, которую у взрослых вызывает увлечение детей техникой. С самого начала педагоги и родители беспокоились, что компьютеры чересчур притягательны для подрастающего поколения. Они с сожалением наблюдали, как дети с головой уходят в игры, забывая об окружающих людях и предпочитая в течение длительных периодов компьютерные миры реальности.

Вот как описывает свое бегство один шестнадцатилетний мальчик: “В компьютере даже непредвиденные обстоятельства предсказуемы”. Программируемые миры можно сделать увлекательными, но, кроме того, они также дают возможность опыта, который, по мнению некоторых, можно определить как лишенный трения. Законы Ньютона здесь не применяются: можно сделать так, что виртуальные объекты будут парить в воздухе, а не падать. И вы тоже можете парить, если запрограммировать все соответствующим образом. В виртуальных мирах вы идете на рискованные столкновения – со злодеями, волшебниками, заклятиями, – не сомневаясь, что все закончится хорошо. В крайнем случае, вы умрете и родитесь заново. Но после того, как вы провели немало времени в компьютерной симуляции, состязание с живыми людьми, чьи действия непредсказуемы, может показаться вам весьма непростым.

С самого начала я заметила, что компьютеры предлагают нам иллюзию компании без обязательств, налагаемых дружбой, а впоследствии, когда качество программ значительно выросло, нам уже предлагалась иллюзия дружбы без обязательств, налагаемых близкими отношениями. Дело в том, что, сталкиваясь лицом к лицу, люди могут попросить о том, чего компьютеры никогда не просят. В отношениях с людьми нужно проявлять внимание и готовность представить себя на месте другого. Реальные люди нуждаются в реакции на свои чувства – и им не все равно, какова эта реакция.

Время, проведенное в компьютерной симуляции, готовит детей к тому, чтобы проводить там еще больше времени. Время, проведенное с другими людьми, учит детей поддерживать отношения, причем начинается это со способности вести беседу. Вот тут-то я и возвращаюсь к тревогам учителей из Холбрука. По мере того как ученики средней школы стали проводить больше времени, обмениваясь текстовыми сообщениями, они не практиковались в общении лицом к лицу. Это значит, что они утрачивали навыки эмпатии – способность смотреть в глаза, слушать и быть внимательным к окружающим. Беседа располагается на пути к близости, общности и единению. Возрождение беседы, обретение идеального собеседника – шаг к возрождению наиболее фундаментальных человеческих ценностей.

Мобильные технологии останутся с нами – вместе со всеми чудесами, которые они нам дарят. И все же пришло время задуматься о том, насколько серьезную преграду создают они между нами и всем тем, чем мы дорожим. Только осознав это, мы начнем действовать: мы сможем изменить не только технологии, но и то, каким образом мы внедряем их в нашу жизнь.

Сторонница беседы

Получив образование социолога, педагога и клинического психолога, я всю свою профессиональную жизнь посвятила изучению беседы. Я стала активной сторонницей беседы, поскольку мои занятия научили меня ценить работу, которую способна выполнить беседа, – от сократических диалогов в классе до непринужденной болтовни возле кулеров с водой.

Мой наставник, социолог Дэвид Ризман, называл такие виды деятельности “разговорными ремеслами”. Он был прав. Эти занятия опираются на беседу и подходят к ней с большими ожиданиями. Каждый из этих видов деятельности отвечает на вопрос: какую работу выполняет беседа?

Социологи и антропологи используют этот тип коммуникации, чтобы осмыслить сеть отношений, в которую мы вовлечены дома, на работе и в общественной жизни. Когда все идет как надо, интервью, взятое социальным исследователем, представляет собой открытый, простой диалог. Это часто случается, когда между сторонами установилось доверие, когда блокнот социолога закрыт, когда люди, которые всего несколько минут назад были “участниками” “вашего исследования” осознают, что и для них оно небесполезно. Ваш вопрос становится также и их вопросом. Так начинается беседа.

Беседы в классе содержат нечто большее, чем детали, относящиеся к предмету обсуждения; благодаря педагогам, учащиеся узнают, как задавать вопросы и не довольствоваться простыми ответами. Более того, разговор с хорошим педагогом поможет ученику осознать, что учеба – это не только ответы. Важно понять, что эти ответы значат. Беседы помогают ученикам выстраивать нарратив – будь то контроль над оружием или рассказ о Гражданской войне в США, – что позволит им не просто запоминать материал, но осваивать и осмыслять его. В терапии беседа используется, чтобы постигать смысл отношений, оживляющих нашу жизнь. Задача терапевта – прислушиваться к паузам, сомнениям, ассоциациям, одним словом, к тому, что может быть выражено без слов. Роль беседы в терапии не в том, чтобы дать “совет”, а в том, чтобы помочь людям обнаружить то, что они скрывали от самих себя, и обрести внутренний компас.

Между беседами в этих традициях много общего. Когда они срабатывают наилучшим образом, люди не просто говорят, а слушают, причем как других, так и самих себя. Они позволяют себе стать более уязвимыми, полностью осознают свое присутствие и более открыты происходящему.

Но вовсе не обязательно заниматься разговорными ремеслами, чтобы признать важность работы, которую проделывает беседа. Я просила людей разных возрастов и жизненных обстоятельств рассказать мне об их самых важных разговорах – с детьми, друзьями, супругами, партнерами, любовниками и коллегами. На этот вопрос люди с готовностью отвечали. Они предлагали побеседовать, когда влюблялись, или когда понимали, что их родители стали беззащитными и нуждаются в помощи, или когда осознавали, что их дети уже выросли. Они прибегали к беседе, когда принимали решение о выборе карьеры, потому что их наставник дал им шанс реализовать неожиданную идею.

Когда я, учитывая все эти обстоятельства, слышу, как влюбленные говорят, что предпочитают “разговаривать” посредством текстовых сообщений на смартфонах; когда я слышу, как семьи признаются, что обсуждают свои разногласия по электронной почте, чтобы избежать конфронтации лицом к лицу; когда я слышу, что вице-президенты корпораций описывают деловые встречи как “передышки, во время которых можно разобрать входящие сообщения” – во всех этих случаях мне слышится желание отвлечься, стремление к комфорту и эффективности. В то же время я знаю, что все эти поступки не позволят беседе выполнить ту функцию, которую она может выполнить.

Благотворный круг

Технологии заставляют нас молчать – по сути дела, “излечивают от устного общения”. Это молчание – нередко в присутствии наших детей – привело к кризису эмпатии, а он, в свою очередь, умаляет наше значение дома, на работе и в общественной жизни. Я полагаю, что самое простое лекарство от этого – беседа. В этой книге я привожу свои доводы в пользу беседы.

Начиная выстраивать свою аргументацию, я хотела бы упомянуть о человеке, которого многие ошибочно считают отшельником, избегавшим устного общения. В 1845 году Генри Дэвид Торо перебрался в хижину на Уолденском пруду в Конкорде, штат Массачусетс, чтобы научиться жить более “осознанно” – подальше от шума праздной болтовни. Но мебель, выбранная для реализации этого плана, свидетельствует о том, что писатель искал не просто “уединенного приюта”. По его словам, в хижине[11] было “три стула – один для одиночества, два для дружеской беседы, три для гостей”.

Этими тремя стульями отмечены точки на благотворном круге, связывающем беседу со способностью к эмпатии и самоанализу. В одиночестве мы обретаем себя; готовимся к разговору с чем-то аутентичным, принадлежащим нам. Вместе с уверенностью в себе приходит способность слушать других и по-настоящему слышать, что они хотят сказать. А уже потом беседа с окружающими помогает нам совершенствоваться во внутреннем диалоге.

Конечно же, такой благотворный круг – идеальная модель, и если иметь это обстоятельство в виду, то система работает. Одиночество укрепляет в нас ощущение своего “я”, а вместе с ним и способность к эмпатии. Беседа с другими людьми дает нам обильный материал для самоанализа. Таким образом, если наедине с самими собой мы готовимся к общению с другими, то процесс общения позволяет нам впоследствии проводить время в одиночестве более продуктивно.

Новые технологии разрывают этот благотворный круг.

Первый разрыв случается на точке одиночества, обозначенной первым стулом Торо. Согласно новейшим исследованиям, люди чувствуют себя неуютно, оставаясь наедине со своими мыслями даже на несколько минут. Участников одного эксперимента попросили посидеть молча – без телефона или книги – в течение пятнадцати минут. В начале эксперимента их также спросили, не согласятся ли они применить к себе электрошок, если им станет скучно. Участники наотрез отказались, считая применение электрошока абсолютно невозможным. Тем не менее, проведя шесть минут[12] в одиночестве, многие из участников готовы были прибегнуть и к такой мере.

Такие результаты ошеломляют, но не удивляют. Сегодня мы нередко видим, как человек, оказавшись в одиночестве перед красным сигналом светофора или в очереди в супермаркете, по сути дела впадает в панику и хватается за телефон. Мы настолько привыкли все время находиться на связи, что одиночество видится нам проблемой, которую можно решить с помощью новых технологий.

Вот здесь и рвется благотворный круг: опасаясь, что нас оставят одних, мы все меньше внимания уделяем самим себе. В результате страдает наша способность быть внимательными друг к другу. Если мы не в состоянии нащупать собственный центр тяжести, мы уже не так уверены в том, что можем предложить другим.

Или можно двигаться по кругу в противоположном направлении: мы плохо справляемся с тем, чтобы уделять внимание друг другу, в результате чего нам все труднее разбираться в самих себе.

Избегая беседы, мы также уклоняемся от самоанализа, эмпатии и наставничества – добродетелей, стоящих за тремя стульями Торо. Но это бегство не является бесповоротным. Когда благотворный круг рвется, беседа может принести исцеление.

Действительно, есть и хорошие новости. При всей нашей тяге к новым технологиям мы умеем восстанавливаться. Например, всего за пять дней в летнем лагере, где запрещено использование любых электронных устройств, у детей усиливается способность к эмпатии – это доказано тем, что они начинают определять чувства других людей[13] по фотографиям и видео с их лицами. Когда я проводила свое исследование в таком заведении, мне доводилось слышать, как происходит это восстановление.

Во время ночного разговора в летнем домике группа четырнадцатилетних мальчиков обсуждает недавнюю трехдневную вылазку на природу. Как вы понимаете, в недалеком прошлом самым увлекательным моментом такого похода могла быть идея заночевать в лесу или насладиться красотой природы, не тронутой человеком. Сегодня же самым ярким впечатлением становится то, что дети провели некоторое время без телефона; по определению одного из мальчиков, “это время, когда вам только и остается, что думать молча или говорить с друзьями”. Как выясняется в ходе беседы, у одного из мальчиков выработался вкус к тишине: “Разве люди не знают, что иногда можно попросту глядеть из окна машины и видеть мир, проплывающий мимо? Разве они не понимают, как это чудесно?”

На перепутье

Кто-то спросит: “Зачем писать книгу о беседе? Мы и так все время говорим”, а другие скажут: “Зачем весь этот негатив? Вы же наверняка знаете о чудесных беседах, то и дело возникающих в интернете!” Да, я знаю. Я ходила на встречу с одноклассниками – мы вместе учились в шестом классе школы № 216 в Бруклине, и наша встреча смогла состояться только благодаря Facebook. Сообщения от моей дочери (на тот момент ей было двадцать три года) создавали ощущение, что она ближе к дому, причем даже тогда, когда она получила работу на другом побережье. “Привет! Мне ДЕЙСТВИТЕЛЬНО понравилась «Жизнь после жизни!»” “Где мне раздобыть халу?” “Мы с соседкой по комнате идем на вечеринку, одевшись как Эльза и Анна из «Холодного сердца»”. Откуда ни возьмись, без всякого предупреждения, на моем телефоне, у меня в руке возникает отсылка к книге, или еде, или костюму на Хэллоуин, которая служит напоминанием о наших близких отношениях с дочерью и наполняет мой день ее присутствием. Сами по себе эти “напоминания” о близких отношениях приятны, хочется их сохранить, но проблема в том, что они могут увести нас от самой близости.

Большинство отношений представляют собой смесь взаимодействия онлайн и офлайн. Можно за кем-то ухаживать посредством сообщений. На веб-сайтах вспыхивают политические дебаты и мобилизуются социальные движения. Почему же не сосредоточиться на позитиве, почему не порадоваться всем этим новым способам общения?

Позитивные истории нужны нам, чтобы убедить друг друга: новые технологии являются доказательством прогресса. Нам нравится слышать именно такие истории, потому что они не отвращают нас от поисков нового – новых удобств, новых способов отвлечься, новых форм коммерческой деятельности. И нам нравится слышать именно такие истории, ведь если делать акцент только на них, то уже не надо обращать внимание на другие ощущения, которые нас не оставляют. Ощущения, что теперь мы почему-то более одиноки[14], чем раньше, что наши дети испытывают меньше эмпатии[15], чем свойственно их возрасту, и что почти невозможно вести разговор за семейным ужином так, чтобы тебя не прервали.

Мы ловим себя на том, что не смотрим в глаза нашим детям и не находим времени поговорить с ними, поскольку нам нужно постоянно заглядывать в свою электронную переписку. Сумеем ли мы проявить больше внимания, сознавая, что спустя десять лет расплата придет к нам в лице наших детей, ведь они будут опасаться одиночества и привязанности одновременно? Незачем помещать рассказ о такой тревожной перспективе рядом с веселой историей о дружбе в Facebook или о диалогах в Twitter. Это не игра, в которой мы можем стучать по дереву и надеяться, что хорошее перевесит плохое. Мы хотим взять хорошее, но также внести необходимые изменения, чтобы нам не пришлось заплатить слишком высокую цену, которой никакие технологии не стоят.

Поколения

Я помню поколение, впервые столкнувшееся с подключенными к сети персональными компьютерами в 1980-е и 1990-е. Вы прибегали к помощи этих устройств, если хотели поиграть в игры, или что-то написать, или поработать с электронными таблицами, или отправить электронное письмо. Предполагалось, что компьютеры будут способствовать продуктивности и откроют путь к новым удовольствиям, но ни у кого не возникало мысли, что электронные сообщения смогут заменить беседу.

Лишь спустя несколько лет появилось целое поколение, уже выросшее со смартфонами, социальными сетями и разговорчивыми цифровыми помощниками. Сегодня эти дети стали взрослыми – учителями, бизнесменами, врачами и родителями.

Размышляя над идеей “бегства от беседы”, новые поколения спрашивают: “А в чем проблема? Когда переписываешься в мессенджере или в iChat, разве это не «разговор»? Кроме того, можно ведь донести свое послание «правильным образом». Что тут плохого?” Когда я разговариваю с этими людьми о беседе, не имеющей четких временных границ, некоторые из них просят меня пояснить, каково ее “ценностное предложение”. Другие признаются, что беседа кажется им “тяжелой работой”, поскольку, с их точки зрения, она предательски ведет к несовершенству, потере контроля и скуке. Разве стоит за это сражаться?

Многие проблемы, с которыми мы сталкиваемся в любви и работе, можно решить с помощью разговора. А вот в отсутствии таких бесед, как показывают исследования, мы меньше склонны к эмпатии, теряем контакт, становимся не такими творческими, испытываем трудности с самореализацией. Это ослабляет нас и заставляет отступать. Однако представители молодого поколения, с младых ногтей не расстающиеся со смартфонами, возможно, уже не замечают утрат, описанных в этих исследованиях. Они ведь изначально мало общались лицом к лицу.

Конечно же, в самых разных поколениях есть те, кому вовсе не нужно разъяснять ценность живого общения. И все-таки даже эти сторонники беседы нередко меня удивляют – многие из них выглядят побежденными. По их словам, будущее их одолело. Кинорежиссер, закончивший учебу в 2009-м, сказал мне, что беседе пришел конец именно в тот год. Меня особенно поражает, когда родители говорят, что не хотят, чтобы дети посылали сообщения за обедом, но в то же время не считают возможным противиться покупке телефонов. Они опасаются, что опоздали со своими предостережениями и рискуют остаться не у дел, если не будут открыты новому.

Я описываю здесь не просто бегство от беседы. Речь идет о бегстве от обязанностей наставника. Новые технологии завораживают, заставляя забыть о том, что мы знаем о жизни. Новое – любое “старое” новое – можно перепутать с прогрессом. Но из-за этой нашей готовности мы забываем о своей ответственности перед новым, то есть перед следующими поколениями. Именно мы должны передать им самое дорогое, самое важное из того, что умеем: мы должны говорить со следующим поколением о нашем опыте, о нашей истории; нам нужно рассказать о своих достижениях и ошибках.

Недостаточно попросить детей отложить телефоны в сторону. Нужно задать другую модель поведения, отложив в сторону свой телефон. Если дети не учатся слушать, отстаивать свою точку зрения и о чем-то договариваться в классе или за семейным ужином, когда же они усвоят навыки живого общения, столь необходимые для формирования хороших отношений и, если уж на то пошло, для дебатов между гражданами демократического государства? Мы снова обретем способность к диалогу, когда признаем, что слушать и говорить внимательно – тоже навык. Ему можно обучить. Он требует практики, и вы можете начать практиковаться прямо сейчас. Дома, в классе, на работе.

Шаг вперед, а не назад

Эта книга предназначена, по меньшей мере, двум группам читателей. Одной группе нужно убедительно разъяснить, что бегство от беседы свидетельствует о проблеме, а не об эволюции. И у этой проблемы есть решение: создавая пространство для беседы, мы вновь обретаем друг друга, а также самих себя.

А для второй группы читателей – для тех, кто чувствует себя побежденным, кто оплакивает “неизбежное” бегство от беседы, а себя видит лишь в роли стороннего наблюдателя, – у меня припасен другой месседж: сейчас не время отступать. Те, кто понимает механизм работы диалога – вне зависимости от их возраста, – должны сделать шаг вперед и поделиться своими знаниями.

Мы можем сделать шаг вперед в наших семейных и дружеских отношениях, но, кроме того, существует публичное общение, обозначенное третьим стулом Торо. Такие беседы тоже нуждаются в наставниках. В этом контексте вспоминаются педагоги и студенты: аудитория – общественное пространство, где учащиеся могут проследить за ходом мыслительного процесса. Университетским преподавателям зачастую неловко просить студентов отложить электронные устройства на время занятия. Еще несколько лет назад большинство преподавателей признавались, что не желают быть “няньками” для своих студентов и что “обеспечение порядка” – работа не для них. Но теперь мы уже знаем, что учащийся с открытым ноутбуком склонен к многозадачности. Кроме того, это снижает качество работы[16] не только студента с открытым ноутбуком, но и всех остальных студентов, сидящих рядом с этим человеком. Поэтому в наши дни педагоги уже не столь почтительны. Многие начинают семестр с объявления, что у них в аудитории использование электронных устройств не допускается, или специально выделяют время под общение “без техники”.

Я встречала руководителей фирм, которые рекомендуют сотрудникам улаживать разногласия и приносить друг другу извинения лично. Новый руководитель компании примерно тридцати пяти лет признает, что в принципе избегает личных бесед, но его вдохновляют еженедельные общие собрания, где коллеги “просто разговаривают”. Хотя этот руководитель не до конца уверен, что сможет донести свой месседж, он отзывается о еженедельных совещаниях так: “Это место, где я учусь вести диалог”. Глава другой фирмы начинает собрания своей команды с требования положить все ноутбуки и мобильные телефоны в корзину у дверей. Она устала от собраний, где все участники строчат сообщения.

Кроме школы и рабочего места существует еще и публичное пространство.

В СМИ можно часто услышать устоявшуюся формулировку: “Нам необходима беседа на национальном уровне”[17]. Однако эксперты, которые выходят с этим предложением, привыкли к быстрой смене кадра, стычкам между различными партиями и перемене темы – будь то погода или расизм, – если речь идет об очередном новостном цикле. Кроме того, им не в новинку, что их выступления в программах новостей могут сопровождаться бегущей строкой внизу экрана, посвященной совершенно иным событиям. Эта бегущая строка впервые появилась в новостных передачах во время дипломатического кризиса в Иране в 1981 году, когда сотрудники посольства США были взяты в заложники. Что бы ни происходило в остальных сферах жизни, американцы хотели следить за судьбой своих сограждан в Иране круглосуточно. Кризис закончился, но бегущая строка, рассеивающая наше внимание, сохраняется. Более качественный общественный диалог потребует усилий. Но важно не путать сложное и невозможное. Сосредоточившись, мы поймем, что знаем, как делать эту работу.

А исключения отменяют проблему?

Проблема, которую я характеризую как “бегство от беседы”, далеко не всегда привлекает наше внимание (в отличие от новых технологий!), поэтому очень просто отложить ее решение на потом. Люди по-прежнему беседуют друг с другом (во всяком случае, это выглядит как беседа), поэтому мы можем и не замечать, как сильно изменилась наша жизнь. В этом плане бегство от беседы сопоставимо с глобальным потеплением: сегодня мы чувствуем себя в безопасности в своих домах и обычно не думаем, какой будет жизнь “через тридцать лет”. Есть соблазн предполагать, что исключения ставят под вопрос существование проблемы или вовсе отменяют ее.

Каким бы тревожным образом ни менялись погодные условия на всей планете, если вдруг выдался чудесный солнечный день, один из лучших дней на вашей памяти, вы с легкостью забудете о глобальном потеплении. Подобным же образом мы теперь нечасто уделяем собеседнику все наше внимание, но все же иногда это случается. Мы забываем, насколько редким стало полноценное живое общение, забываем, что многие молодые люди взрослеют, так и не узнав, что это такое – ничем не прерываемая беседа за обеденным столом или во время прогулки с родителями и друзьями. У молодежи телефоны всегда под рукой.

Я часто выступаю перед родительской аудиторией, и многие описывают свои трудности в общении с детьми. И вдруг кто-нибудь поднимает руку и заявляет: “Мой шестнадцатилетний сын любит разговаривать”, словно это позволяет нам закрыть тему.

Нет, тема не закрыта. Так и не оценив всех последствий использования цифровых технологий, мы предпочитаем думать о них как об источнике удовольствия. Проблемы же, по всей видимости, связаны с непредвиденными последствиями. Чтобы оценить такие последствия[18], я следую путем, подсказанным тремя стульями Торо: первый для уединения, второй для дружбы, а третий для общества.

По словам Торо, когда беседа выходила из берегов, он выводил гостей на воздух. Этот образ привел меня к мысли о “четвертом стуле”: о беседах, которые Торо даже не мог вообразить. Я смотрю на созданную нами “вторую природу” и пытаюсь вести с этой искусственной природой диалог. Мы изобрели машины, способные говорить[19], и в общении с ними не можем не приписывать человеческие свойства объектам, напрочь лишенным таких свойств.

Мы отправились в путешествие забвения. На этом пути несколько станций. Сперва мы общаемся посредством машин и забываем, как важен личный контакт для наших отношений, нашего творческого начала и способности к эмпатии. Затем мы делаем следующий шаг и говорим не просто посредством машин, но и обращаясь к машинам. Это переломный момент. Когда мы рассматриваем возможность беседы с машинами о наиболее человеческих наших невзгодах, наступает миг расплаты, приближающий нас к концу путешествия забывания. Это возможность заново утвердить нас в максимальной человечности.

Пришло время снова стать идеальным собеседником

Опубликовав в 2011 году книгу “Одиночество вместе”, где я критически высказалась о том, как невнимательны мы бываем друг к другу, несмотря на свой статус “всегда на связи”, я сознавала, что описываю сложности, которые большинство людей не хочет видеть. Наше общество просто без ума от цифровых технологий. Подобно молодым влюбленным, мы боимся испортить романтику слишком долгими разговорами. Но сегодня, спустя всего несколько лет, атмосфера изменилась. Мы созрели для беседы. Теперь мы видим, что мобильные устройства отвлекают нас от детей, возлюбленных и коллег. Мы уже готовы пересмотреть свой поверхностный энтузиазм под лозунгом “чем чаще мы на связи, тем лучше”.

Теперь мы уже задаемся вопросом, до какой степени цифровые коммуникации подчиняют нас себе. Мы узнали, что получаем нейрохимический “кайф” от их использования. Мы осознаем, что потребность быть “всегда на связи” мешает нам выкладываться на все сто, быть на высоте. Поэтому мы позволяем себе отчасти разочаровываться возможностями, обретенными благодаря новым технологиям.

Мы готовы признать, что нуждаемся в тех вещах, которые подавляются социальными сетями. В моей предыдущей книге речь шла о возникающей проблеме; эта книга – призыв к действию. Пришло время скорректировать курс движения. Для этого у нас есть все необходимое. Мы есть друг у друга.

Бегство от беседы

По моим предположениям – и я думаю, об этом будут еще долгое время спорить, – люди весьма коммуникабельны, и тот факт, что вы общаетесь с большим количеством людей в ходе более коротких всплесков общения, в сетевом контексте можно оценить нейтрально или положительно[20].

Эрик Шмидт, глава совета директоров Google

Разве все эти маленькие твиты, эти глоточки онлайн-общения, не сливаются в один огромный глоток настоящей беседы?[21]

Стивен Кольбер, комик и телеведущий

В наше время мы хотим быть друг с другом, но при этом находиться где-то еще, там, куда мы стремимся попасть, потому что превыше всего ценим контроль над распределением своего внимания. Наша манера поведения адаптируется к новым приоритетам. На ужине с друзьями вы уже не можете рассчитывать на их безраздельное внимание. Вот что рассказал об одной из таких встреч Кэмерон, третьекурсник из Нью-Гэмпшира: “Ненавижу, когда во время еды у всех под рукой телефоны. Ясное дело, народ постоянно в них заглядывает”. Накануне за ужином Кэмерон даже послал сообщение сидящему рядом другу (“Че как, бро?”), просто чтобы привлечь его внимание.

Трудно не согласиться с Кэмероном, ведь реальность такова: собираясь на ужин, студенты хотят, чтобы друзья разделили с ними трапезу, но и поглядывать в телефоны им тоже хочется. Чтобы сочетать два этих удовольствия, они соблюдают так называемое “правило трех”: когда ужинаете с группой друзей, сперва удостоверьтесь, что хотя бы трое из присутствующих не смотрят в телефоны, и только потом разрешите себе заглянуть в свой телефон. Таким образом, беседа продолжается, пока ее участники по очереди отрываются от телефонов.

Я встретилась с Кэмероном и семью его друзьями и подругами. Одна из них, Элинор, описывает правило трех как стратегию беспрестанного “сканирования” окружающих:

Допустим, нас за ужином семеро. У всех с собой телефоны. Нужно убедиться, что по меньшей мере двое не занимаются перепиской или не уткнулись в свои телефоны по другому поводу – например, не смотрят фильм в Google или не сидят в Facebook. Значит, нужно правило двух или трех. В общем, я всегда приглашаю двоих или троих таких гостей, чтобы остальные могли писать сообщения или делать что-то еще. Так я проявляю вежливость. Признаться, эти беседы, они вроде как ведутся урывками. Каждый то включается в разговор, то выходит из него. Да, приходится говорить: “Что-что?..” и вроде как просить людей ввести тебя в курс дела после того, как ты отвлекся.

Эффект от использования правила трех именно такой, какого можно было ожидать. Как сказала Элинор, беседа ведется урывками. И каждый старается, чтобы она оставалась легкой и непринужденной.

Даже телефон с выключенным звуком препятствует живому общению

Непринужденная беседа, когда в поле зрения находятся мобильные телефоны, стала частью этикета. Одна из подруг Элинор поясняет: если разговор за ужином стал серьезным и гости начали поглядывать в телефоны, это служит сигналом, что пора “сменить тему на более легкую”. Она подчеркивает, что правило трех позволяет соблюдать вежливость не только за столом. По мнению подруги Элинор, когда люди “уставились” в телефон, “тема беседы остается легкой и после ужина”.

Когда я впервые задумалась об исследовании, в результате которого появилась эта книга, я планировала сосредоточиться на новых алгоритмах обмена СМС и сообщениями в мессенджерах. Благодаря чему они могут быть столь убедительными? Уникальными? Но в самом начале моего исследования я повстречала этих студентов из Нью-Гэмпшира, которые, отвечая на мой первый вопрос, обратили мое внимание на другой, казавшийся им более важным. “Я бы сформулировал это таким образом, – говорит Кэмерон. – Теперь бесед стало меньше – не с теми, кому адресованы ваши сообщения, а с теми, кто вас окружает!” В этот момент мы с Кэмероном находимся в кругу из восьми человек; болтая между собой, они то и дело опускают глаза, чтобы заглянуть в телефоны. Кое-кто пытается не смотреть в телефон, но дается это с трудом.

Кэмерон подытоживает то, что видит вокруг: “Сами по себе сообщения – это нормально. А вот то, как общение по мессенджеру влияет на наши устные разговоры, – уже проблема”.

Это утверждение оказалось весьма прозорливым. Влияние мобильных телефонов на общение лицом к лицу действительно стало проблемой. Согласно исследованиям, если на столе лежит телефон (даже выключенный), тема разговора меняется[22]. Допуская, что разговор может быть прерван, мы предпочитаем говорить не о самых серьезных вещах и воздерживаться от обсуждения острых, чреватых последствиями тем. Кроме того, наличие телефона на столе блокирует эмпатическую связь. Если двое разговаривают, а на столе рядом с ними лежит телефон, то контакт между собеседниками слабее, чем в отсутствие телефона[23]. Таким образом, даже телефон с выключенным звуком мешает общению.

Неудивительно, что за последние двадцать лет мы стали свидетелями того, как маркеры выражения эмпатии среди студентов сократились на 40 процентов, причем в последние десять лет этот процесс шел ускоренными темпами. Эту тенденцию исследователи связывают с активным внедрением цифровых коммуникаций[24].

Почему же мы проводим столько времени, обмениваясь сообщениями, если в итоге контакт между нами только ослабевает? В краткосрочной перспективе сетевое общение дает нам чувство большего контроля над временем и самоподачей. Предпочитая переписку беседе, мы можем контролировать объем общения друг с другом. А электронные письма, сообщения в мессенджерах и посты в соцсетях позволяют нам представить себя в наиболее выгодном свете. Мы пользуемся редактурой и ретушью.

Я называю это эффектом Златовласки: мы не надоедаем друг другу, если у нас есть возможность держать собеседника на цифровом расстоянии – не слишком близко, не слишком далеко, ровно так, как нужно.

Но человеческие отношения многослойны, запутанны и требуют затрат. Подчищая их с помощью технологии, мы уходим от сложностей беседы к действенности простого контакта. Боюсь, мы забываем о разнице между этими вещами. Кроме того, мы забываем, что дети, растущие в мире цифровых устройств, вообще не знают об этой разнице или о том, что она когда-либо существовала. Согласно исследованиям, если взрослые меньше разговаривают при детях, то и дети говорят мало[25]. Предпочитая телефон общению с ребенком, мы изначально помещаем ребенка в условия дефицита, о чем он даже не будет подозревать. И проблема не только в том, что в результате дети будут мало говорить, а в том, многое ли они поймут из того, что услышат в разговоре с другими людьми.

В самом деле, когда молодые люди говорят: “Нас вполне устраивают сообщения”, они упускают нечто важное. Их устраивает ощущение, что в настоящее время они востребованы и являются частью происходящего; это ощущение возникает благодаря постоянным цифровым напоминаниям и очень скрашивает жизнь. День, проведенный в сети, богат мгновениями, когда молодежь чувствует, что “живет в полную силу”. Но по мере того как цифровое общение отнимает у молодых людей все больше времени, есть риск, что в результате их жизнь, наоборот, оскудеет.

Лучше обмениваться сообщениями, чем разговаривать

Для многих это настроение уже перешло в мольбу, которую можно суммировать фразой: “Лучше обмениваться сообщениями, чем разговаривать”. Под этим подразумевается не только то, что люди предпочитают переписку, но и то, что им не нравятся разговоры определенного рода. Они уклоняются от беседы, не ограниченной временем. В большинстве обстоятельств, причем порой даже интимного характера, им куда удобнее отправить сообщение, чем услышать голос по телефону или пообщаться с кем-то лицом к лицу.

Ответы на мой вопрос “А чем вас не устраивает беседа?” не заставляют себя ждать. Так проясняет ситуацию учащийся выпускного класса средней школы: “Хотите знать, чем меня не устраивает беседа? Я вам скажу, чем она меня не устраивает! Она проходит в реальном времени, поэтому невозможно полностью контролировать то, что собираешься сказать”.

Подобное стремление избежать беседы “в реальном времени” свойственно не только молодым. Представителям разных поколений довольно сложно взять под контроль то, что ощущается ими как бесконечный поток “входящей информации”: нужно осваивать данные и реагировать на них, а также управляться с различными ситуациями взаимодействия. Когда мы занимаемся этими проблемами в режиме онлайн, может показаться, что мы уже на пути к решению: по крайней мере есть возможность выбрать удобное время для ответа на вопросы и редактировать ответы, чтобы они выглядели “как надо”.

Тревога из-за необходимости быть спонтанными и желание управлять своим временем означают, что некоторые разговоры могут сойти на нет. Вот те из них, что находятся на грани исчезновения: когда вы внимательно слушаете собеседника и ждете, что он или она слушает вас; когда дискуссия может отклониться от основной темы, а потом вернуться к ней; когда можно выяснить нечто неожиданное об идее или человеке. На этом пути могут быть и другие потери: в живом общении мы черпаем информацию не только из того, что говорит собеседник, но также из его мимики, голоса, языка тела. Переходя в онлайн, мы соглашаемся на более грубую пищу. Добиваясь большей эффективности и получая возможность саморедактуры, мы учимся задавать вопросы так, чтобы на них можно было ответить электронным письмом.

Мысль о том, что отдельные мгновения жизни становятся более наполненными, а жизнь в целом оскудевает, подтверждается недавним исследованием, в котором пары друзей-студентов должны были общаться четырьмя разными способами: разговор лицом к лицу, видеочат, аудиочат и сообщения в мессенджере. Чтобы оценить степень эмоциональной близости в этих отношениях, исследователи спрашивали, как участники опроса себя чувствуют, и наблюдали, как они ведут себя по отношению друг к другу. Результаты оказались предельно ясными: живое общение привело к наибольшей эмоциональной близости, а сетевое общение – к наименьшей[26]. Студенты пытались добавить “теплоты” в сообщения, используя эмотиконы, фонологическую передачу смеха (“ха-ха-ха”), а также набирали текст капслоком, чтобы подчеркнуть срочность сообщения. Но ни один из этих приемов не сработал. Только в тех случаях, когда мы видим лица и слышим голоса друг друга, мы проявляем наибольшую человечность.

На мой взгляд, большая часть сказанного не противоречит здравому смыслу. И так оно и есть. Но, как уже говорилось, новые технологии завораживают. Они заставляют нас забыть о том, что нам известно о жизни.

Постепенно мы начинаем думать, что непрерывная онлайн-коммуникация сделает нас менее одинокими. Однако здесь мы рискуем, поскольку в действительности все ровно наоборот: чем меньше мы способны быть одни, тем более одинокими становимся. И если мы не научим детей самостоятельности, они будут сильнее ощущать свое одиночество[27].

Так или иначе, сегодня многие люди – взрослые и дети – нередко испытывают тревогу в отсутствие постоянной стимуляции, которой их подпитывает интернет. В минуты затишья они заглядывают в телефоны, проверяют мессенджер, отправляют сообщения. Они уже совсем не выносят пауз, которые ряд респондентов саркастически определяют как “скука” или “затишье”. Но ведь нередко именно в те моменты, когда мы колеблемся, или запинаемся, или вовсе замолкаем, мы наиболее полно открываемся друг другу – и самим себе.

Мое маленькое божество

Я не призываю всех отложить электронные устройства в сторону. Наоборот, я предлагаю взглянуть на них внимательнее, чтобы наши отношения с ними стали более осознанными.

К примеру, есть у меня коллега по имени Шэрон, тридцати четырех лет, которая, по собственному признанию, “радостно строчит сообщения” с 2002 года. Но и она была поражена, услышав, как ее подруга назвала смартфон “своим маленьким божеством”. Благодаря этой реплике, Шэрон задумалась о собственных взаимоотношениях с мобильным устройством. Бывает ли, что и она относится к своему телефону как к божеству? Возможно.

В разговоре с Шэрон становится ясно: главным образом ее беспокоит, насколько социальные сети влияют на ее самоощущение. Она тревожится, не слишком ли много времени уходит на то, чтобы “сыграть” улучшенную версию себя самой – той, которая будет пользоваться бо́льшим успехом у подписчиков. Шэрон начинает с того, что, по сути дела, в каждом взаимодействии есть элемент театральной игры. Однако в интернете она чувствует себя настолько вовлеченной в эти представления, что уже не видит границу между игрой и реальностью.

“Проводя время в сети, я хочу, чтобы меня считали остроумной, эрудированной, увлеченной, способной держать ироничную дистанцию. А саморефлексия необходима, чтобы понять, кто я на самом деле (со всеми моими недостатками) и как я действительно себя воспринимаю. Меня беспокоит, что я гораздо меньше времени и сил трачу на осознание себя, чем на то, кем воспринимают меня другие. Я уже не так внимательна к своему мышлению, к собственным идеям. В этом представлении можно потерять себя. Twitter и Facebook подталкивают меня к тому, чтобы я показывала свою улучшенную версию, выглядела совсем неуязвимой или настолько неуязвимой, насколько это возможно”.

Исследования показывают, что спокойное отношение к своим уязвимым местам напрямую влияет на то, можем ли мы быть счастливы, творчески активны и даже продуктивны. Такая мысль нас привлекает, ведь мы, казалось бы, устали от культуры постоянной производительности[28]. И все-таки жизнь в социальных сетях побуждает нас выглядеть, как сказала об этом Шэрон, “совсем неуязвимыми или настолько неуязвимыми, насколько это возможно”. В результате мы разрываемся между стремлением выразить свое истинное “я” и необходимостью предъявить онлайн свою улучшенную версию, поэтому неудивительно, что частое использование социальных сетей приводит к депрессии и социальной тревожности[29].

Кроме того, возникают проблемы с эмпатией. Согласно данным исследований, те, кто чаще всего пользуется социальными сетями, испытывают наибольшие трудности при распознавании человеческих эмоций, включая свои собственные[30]. Однако те же самые исследования дают и повод для оптимизма: мы обладаем запасом прочности. Беседа лицом к лицу приводит к росту самооценки и улучшению навыков общения[31]. То есть беседа лечит.

Уточнение для тех, кто разделяет сомнения Шэрон: эта книга не принуждает вас отказаться от мобильного телефона. Но если вы поймете, насколько серьезен эффект от его использования, вы будете относиться к нему более осознанно и сможете избрать другой способ взаимоотношений с ним.

В защиту беседы

Таким образом, я выступаю не против новых технологий, а в защиту беседы. Мы упускаем важный шанс живого общения, пытаясь одновременно уделять внимание тем, с кем находимся сейчас, и миру, заключенному в наших телефонах. А порой смотрим в телефон вместо того, чтобы немного побыть наедине с самими собой. Мы убедили себя, что блуждать по интернету – то же самое, что погружаться в мечты, поскольку в этой ситуации тоже есть возможность саморефлексии. На самом деле это не так.

Пришло время указать технологиям их место и снова стать идеальным собеседником. Чтобы начать это путешествие, нужно осознать, каковы цели беседы и каким образом технологии могут препятствовать достижению этих целей. В нынешних обстоятельствах даже в те мгновения, когда люди уже настроились на общение вживую, их планы часто срываются. Представители самых разных поколений признаются: “Всем известно, что не следует разрывать отношения при помощи СМС. Это плохо. Расставание – вещь серьезная и заслуживает встречи лицом к лицу”. Однако почти все люди могут рассказать, как они сами или их друзья разрывали отношения с помощью СМС или электронного письма. Почему? Так проще.

Мы уязвимы перед своими цифровыми устройствами, ведь они подчиняют и отвлекают нас. Наши способы потребления новых технологий отличаются так же, как и способы потребления пищи. Сегодня мы стали более разборчивыми, мы уже понимаем, что не все аппетитное с виду является полезным и питательным. То же самое и с технологиями.

Десятилетний мальчик в Нью-Йорке говорит, что им с отцом никогда не удается пообщаться наедине без вмешательства телефона. Я обращаюсь к сорокалетнему отцу мальчика. Он признается:

– Сын прав. В воскресенье утром, когда мы с сыном выходим за газетой, я всегда беру с собой телефон.

– Почему же?

– А вдруг что-то случится?

Пока что никакие чрезвычайные обстоятельства не возникали, но даже во время короткой вылазки с сыном в магазин на углу отец все-таки отвечает на телефонные звонки.

Чрезвычайным обстоятельством можно счесть тот факт, что родители не беседуют с детьми – или же во время общения не возникает тех пауз, когда они могли бы вспомнить забавную историю или взволновавшую их мысль. Вожатый в летнем лагере, где запрещены цифровые устройства, рассказал об опыте сотрудников этого лагеря. Если кто-то из сотрудников идет на прогулку с подопечным, у которого возникли проблемы (например, этот парень дрался, а может, и обижал младших мальчиков в столовой), оба могут хранить молчание в течение часа, а то и двух. “А потом, – говорит вожатый, – потом возникнет вопрос. А спустя какое-то время начнется беседа”.

Три желания

Как нам кажется, мобильные устройства, подобно доброму джинну, исполняют три желания. Первое желание – нас всегда кто-то услышит; второе – мы можем посвятить свое внимание всему, чему захотим; третье – мы никогда не окажемся в одиночестве. Исполнение трех этих желаний предполагает еще одну награду: нам никогда не будет скучно. Тем не менее в ходе творческих бесед – тех бесед, когда люди по-настоящему узнают друг друга, – вы, как правило, чувствуете некоторую скуку. При встрече с чем-то новым часто испытываешь сомнения, должен что-то преодолевать. В беседах, ведущих к открытиям, нередки длительные периоды молчания. Но сегодня люди часто признаются, что молчание – “затишье”, которого они хотели бы избежать. В минуты тишины, по признанию многих, “не помешал бы телефон. Когда он под рукой, всегда найдется занятие”. Но ведь до появления мобильных телефонов мы считали мгновения тишины скорее “наполненными”, нежели скучными. Теперь мы избегаем таких минут, не дожидаясь того, что они могут нам принести.

Я уже упоминала, что начала свое исследование, планируя изучить новейшее поветрие, которое можно обозначить так: “Лучше обмениваться сообщениями, чем разговаривать”. Действительно, техника подарила нам столько новых способов связи – взять хотя бы электронную почту, СМС и Twitter. Я решила проанализировать, почему эти способы столь притягательны и уникальны.

Но вскоре по результатам интервью, которые я брала у представителей различных поколений, на первый план вышел другой вопрос. Собираясь вместе, люди обсуждают темы, подсказанные им телефонами, да и само наличие телефонов влияет на поведение человека. То, что мобильные устройства постоянно включены и находятся при нас – тот грубый факт, что они всегда у нас в руках или на столе, – влияет на общение вживую. Как я уже отмечала, при наличии телефонов люди менее открыты друг другу и не так тесно контактируют с собеседником, чем в тех случаях, когда телефонов под рукой нет[32].

В разгар великого эксперимента с технологиями мы часто разрываемся между двумя вещами: делом, которое, по нашему мнению, необходимо сделать, и непреодолимым желанием заглянуть в телефон. Представители разных поколений позволяют новым технологиям уводить себя от беседы, но все же каждый из нас сожалеет о потере. Мы ищем возможность исправить эту ошибку, стремимся снова пережить то, что так хорошо помним. Когда мы отдаем время и силы беседе, нас ждет вознаграждение: самопознание, эмпатия и опыт пребывания в социуме. Отказываясь от беседы в пользу более формального контакта, мы сталкиваемся с массой неожиданных последствий.

Уже несколько “поколений” детей смирились с мыслью, что родители или няни находятся рядом только отчасти. Многие родители пишут сообщения за завтраком или ужином, а также (впрочем, как и няни) уделяют детям мало внимания во время прогулок на детских площадках и в парках. Во время этих пауз за едой и в моменты игры взрослые, присматривающие за детьми, не формируют у своих подопечных навыки отношений, а ведь именно такие навыки требуются для беседы. Прежде всего, это способность к эмпатии: вы проявляете внимание к чувствам других людей и показываете, что пытаетесь их понять. Дети также предпочитают посылать сообщения, а не разговаривать друг с другом в школе и на детской площадке. Робея перед необходимостью обмениваться мнениями в режиме беседы, молодые люди чувствуют себя неуверенно в те моменты, когда нужно поддерживать контакт. А эта неуверенность заставляет их усомниться в самой возможности беседы.

Сегодня представители первого поколения, выросшего со смартфонами, как раз оканчивают университет или только что закончили учебу. Умные и творческие, они находятся в самом начале карьеры, однако их работодатели сообщают, что у этих молодых сотрудников обнаруживаются самые неожиданные фобии и тревоги. Они не знают, как начать и завершить беседу. Им трудно установить зрительный контакт. Они признаются, что нервничают, общаясь по телефону. Вероятно, следует задать один неприятный вопрос: неужели мы сознательно отнимаем у детей важные инструменты в тот самый момент, когда эти инструменты им так нужны? Неужели мы лишаем их навыков, необходимых для дружбы, творчества, любви, работы?[33]

Старшеклассник признался мне, что боится любого разговора, если нет возможности проверить и отредактировать свои реплики. Впрочем, он все же ощущает необходимость живого общения: “В дальнейшем мне нужно будет научиться вести беседу, находить общий язык”. Пока что это только смутные желания. Молодой человек говорит: “Когда-нибудь – довольно скоро, но, конечно же, не прямо сейчас – я хотел бы научиться вести беседу”. Его тон серьезен. Он понимает: есть нечто, чего он не знает.

Пилот в кабине

Проходя сквозь библиотеку университетского кампуса или практически любой офис, мы видим одну и ту же картину: люди, запертые каждый в своем мирке, яростно молотят по клавиатурам или крошечным сенсорным экранам. Старший партнер юридической фирмы в Бостоне так описывает сцену в своем офисе: молодые сотрудники выкладывают весь свой арсенал устройств – ноутбук, планшет и несколько телефонов, а затем надевают наушники. “Большие. Как у пилотов. Рабочие столы превращаются в кабины пилота”. Пока младшие юристы сидят в своих кабинах, в офисе воцаряется тишина, а тишина не любит, когда ее нарушают.

Старший партнер сознает, что молодые сотрудники прячутся у себя в кабинах ради эффективности, но от него не ускользает и другое: отсутствие взаимодействия с коллегами приводит к негативным последствиям, нивелирующим положительный эффект, к которому так стремятся младшие юристы, когда с головой уходят “во всю эту электронную переписку”. Старший партнер опасается, что уединение в кабине изолирует молодых сотрудников от регулярных неформальных бесед в стенах фирмы. Он хочет, чтобы новые коллеги становились частью команды. С его точки зрения, в итоге успех фирмы зависит именно от готовности сотрудников к личному взаимодействию.

Бывают моменты в бизнесе, когда цифровая коммуникация оказывается единственно доступным способом общения. Однако в той юридической фирме, где работают “пилоты”, многие сотрудники активно пытаются избежать общения лицом к лицу. Молодые юристы уже и не скрывают, что стремятся избежать даже такого контакта “в режиме реального времени”, которого требует телефонный звонок. По словам старшего партнера, стратегия ухода от беседы оказалась “заразительной”, и ее осваивают самые разные поколения. В сущности, первым, кто рассказал мне о нежелании отрывать коллег “от электронной переписки”, был юрист старшего поколения, который затем признался: “Вообще-то дело во мне. Я сам не хочу беседовать с коллегами. Мне легче просто поговорить с ними по телефону”. Вот и он стал “пилотом”.

Мы используем новые технологии, чтобы уединиться не только на работе, но и дома. Я знаю семьи, где предпочитают “обсуждать проблемы” при помощи сообщений в мессенджере или по электронной почте, а не в живом общении. Некоторые называют такую практику “спором посредством сообщений”. По их словам, электронная переписка позволяет “сохранять мир”, потому что в этом режиме конфронтация не выходит из-под контроля. Здесь невозможны вспышки гнева. Одна мама призналась, что члены семьи с большей готовностью выражают свои чувства, когда им не нужно бояться таких вспышек.

Женщина лет тридцати с лишним рассказывает о преимуществах онлайн-споров со своим партнером: “Мы выражаем мысли в более интересной форме. Мы можем спорить, избегая слов, о которых, вероятно, пожалеем впоследствии”. И еще одно преимущество: споры посредством электронной переписки можно задокументировать. “Если мы спорим в мессенджере, у меня сохраняется сказанное партнером”.

Во всех этих случаях технология нужна нам, чтобы “свести к минимуму” человеческий контакт, чтобы воспринимать собеседника дозированно, до определенной степени. Многие избегают общения лицом к лицу, но им приятно поддерживать связь с другими людьми – причем иногда и с большим количеством людей, – если удается держать эмоциональную дистанцию. Вот еще один пример эффекта Златовласки. Это часть движения от беседы в сторону простого контакта.

Дома, на занятиях, на работе – повсюду мы видим бегство от беседы. Но и среди мгновений бегства мы находим моменты возможностей. Мы можем снова стать идеальными собеседниками – хотя бы за ужином.

Правила поведения за столом 2.0

Молодые люди признаются, что было бы неплохо, если бы друзья проявляли к ним больше внимания за совместной трапезой, но, увы, надежды на это все меньше. Новейшие правила поведения этого уже не предусматривают, к тому же “вы ведь не хотите упустить то важное сообщение, что вот-вот придет”. Для тех, кто уже вырос со смартфонами, “перманентное частичное внимание”[34] стало нормой, хотя многие осознают, какую цену приходится за это платить.

Студенты университета, которых я опрашивала, постоянно с кем-то переписываются в присутствии друг друга, но при этом говорят, что ценят мгновения, когда их друзья откладывают телефоны в сторону. С точки зрения опрошенных, особенным становится тот момент, когда друг в их присутствии получает сообщение, но решает его игнорировать и отключает звук. Вот что сказала мне одна второкурсница: “Производит очень сильное впечатление, когда кто-то предпочитает живого собеседника переписке в телефоне”. Ей вторит студент последнего курса: “Если ваш визави получил сообщение, а потом просит прощения и выключает звук [телефона], это служит сигналом, что собеседник по-прежнему с вами, что он вас слушает”.

Третьекурсница признается, что хотела бы попросить друзей убирать телефоны за едой, но не может этого сделать, поскольку такая просьба неприемлема с точки зрения норм поведения. “Трудно просить человека уделить вам внимание полностью”. Она уточняет:

– Представьте себе, что я говорю вам: “Я так рада вас видеть, не могли бы вы убрать телефон, чтобы мы с вами приятно побеседовали за завтраком?” Вы бы подумали: “Да, это, действительно странно”. Претендовать на полное внимание за едой мне как-то не по возрасту.

А если что и “по возрасту”, так это “правило трех”: стратегия поведения за едой, когда вы разрешаете себе заглянуть в телефон только в том случае, если в общей беседе участвует достаточное количество людей. Молодые люди признают важность полного внимания, но при этом неохотно уделяют его друг другу. В общении с друзьями они воспроизводят то отношение, от которого страдали в детстве, поскольку их родители постоянно отвлекались, чтобы заглянуть в телефон.

Некоторые молодые люди сознают, что склонны отвлекаться, и стараются как-то с этим бороться. Например, они предлагают устроить игру за ужином – как правило, дело происходит в ресторане. Предполагается, что все хотят вести переписку за трапезой, но понимают, что это вредит беседе. Игра называется “башня из мобильных телефонов”. За ужином гости достают телефоны и складывают их в центре стола, образуя целую башню. При этом телефоны остаются включенными. Первый, кто дотронется до зазвонившего телефона, платит за весь ужин.

Зачем устраивать игру, цель которой заставить вас обратить внимание на друзей? Одна третьекурсница признается: когда она отправляет сообщение другу во время ужина, то вполне нормально (если “рассуждать логически”), что ответ придет уже после ужина. Это ее устраивает. Но если кто-то посылает ей сообщение во время ужина, она будет чувствовать себя не в своей тарелке, пока не ответит. Вот как третьекурсница это описывает:

– Я говорю себе: “Не читай сообщение за столом!” Но если очень хочется, то все равно его прочтешь. Это такая странная маленькая потребность.

Комментарий насчет “странной маленькой потребности” немедленно ответить на сообщение, полученное за ужином, напоминает мне о беседе с одной студенткой. Эта девушка, участница моего семинара на тему воспоминаний, пришла ко мне в часы консультаций и сообщила, что, несмотря на свой интерес к семинару, она то и дело заглядывала в телефон во время занятия. Студентка почувствовала себя виноватой – все-таки студенты в аудитории рассказывали истории из жизни – и хотела обсудить со мной свою переписку. Она призналась, что испытывала “необходимость” проверять сообщения. Почему? У девушки был только один вариант ответа: ей хотелось узнать, кто ей пишет, кто проявил к ней интерес. По ее формулировке, “мы не так сильны, как притяжение технологии”. Телефоны становятся источником соблазнительного “подводного течения”, а экономика “башни из мобильных телефонов” помогает людям плыть против течения.

Во всем этом нет простого нарратива “цифрового поколения”, представители которого чувствуют себя вольготно в мире, где они выросли. Напротив, в наши дни история беседы являет собой историю конфликта в ландшафте четких представлений.

В самом деле, описывая свое нынешнее общение, студенты университета высказывают, на первый взгляд, противоположные позиции. В группе третьекурсников один студент начинает с утверждения “Вся моя переписка на тему логистики. Мне просто так удобнее”, а впоследствии признается, что не в состоянии участвовать в большинстве бесед за ужином, поскольку ему необходимо проверять сообщения. Другой мечтательно размышляет о будущем коммуникации: “Возможно, изобретут что-то новое”. Под “чем-то новым” молодой человек подразумевает нечто менее отвлекающее, чем нынешние устройства. По мнению двух студенток, в будущем им вовсе не хотелось бы иметь дело с нынешними устройствами, но им трудно вообразить альтернативу этому. Еще один студент высказывает мнение, что, возможно, здесь вообще нет проблемы: люди “коэволюционируют” с телефонами, в результате чего возникнет новый вид. Однако оптимистичные ноты уходят из его голоса, когда он шутит, что у него “возникла зависимость от электронной переписки”, поскольку “переписываться всегда безопаснее, чем разговаривать”. Студент разводит руками: “Я не виноват, свой первый телефон я получил от мамы”. Рекламщики отлично знают своих клиентов. Например, на станции метро в Сан-Франциско рекламируют службу доставки, которая привезет вам еду из целого ряда ресторанов в области залива Сан-Франциско. Формулировка такая: “Удовольствие от вкусной еды в сочетании с радостью от того, что вам не нужно общаться с людьми!”

“Извините”, нажимаем кнопку “Отправить”

В нынешней атмосфере мы потворствуем своей склонности извиняться в электронной переписке. Всегда было трудно просить прощения за допущенные ошибки в личной беседе. Теперь же есть альтернативы, сопряженные с меньшим стрессом: мы можем послать фотографию с комментарием, сообщение в мессенджере или по электронной почте. Нам уже не нужно извиняться друг перед другом, можно просто написать: “Извините”. И нажать кнопку “Отправить”. Однако при общении лицом к лицу вы видите, что обидели другого человека, а ваш визави может убедиться, что вы и вправду огорчены. Именно это понимание и запускает процесс прощения.

Когда вы пишите “Извините” и нажимаете кнопку “Отправить”, этого не происходит. В момент сожаления вы скорее экспортируете чувство, нежели позволяете себе им проникнуться. Вы вытесняете внутренний конфликт, даже толком не пропустив его через себя; вы как бы избавляетесь от еще не пережитого чувства. Когда человек извиняется, это повод попрактиковаться в навыках эмпатии. Если каяться нужно вам, значит, вы должны почувствовать себя в шкуре другого. Если же извиняются перед вами, то вас тоже просят взглянуть на вещи с другой стороны, чтобы и вы совершили шаг в направлении эмпатии. В обстоятельствах цифровой коммуникации этих действий можно избежать. Таким образом, многое поставлено на карту, когда мы уклоняемся от извинений лицом к лицу. Если мы не помещаем наших детей в ситуации, в которых они могут научиться эмпатии (а просить прощения вживую – именно такая ситуация), неудивительно, что им трудно увидеть, как их слова воздействуют на других людей.

“Эмпатический провал” начинается еще в детстве и продолжается в течение всей жизни. Магистрантка экономического факультета объясняет, чего именно ей не хватает, когда друзья извиняются в переписке. Она называет это “искусственным перемирием”:

Когда в сообщении пишут “Извини” это означает, с одной стороны: “Я больше не хочу напряженности в наших отношениях, миру-мир”, а с другой: “Я не собираюсь быть рядом с тобой, пока ты переживаешь эту ситуацию, просто дай мне знать, когда негативные эмоции уйдут”. Если я ссорюсь со своим парнем, и наша ссора заканчивается сообщением со словом “Извини”, я могу быть на сто процентов уверена – этот конкретный конфликт повторится вновь. Он так и не разрешен.

Сообщение со словом “Извини” – упущенная возможность. Однако есть способ наверстать упущенное. Родители могут потребовать, чтобы дети просили прощения лично. Например, одна женщина рассказала, что ее тринадцатилетний сын, постоянно “подключенный к интернету”, имел привычку отменять семейные планы, сообщая об этом по СМС или электронной почте. Женщина изменила правила. Теперь, если сын хочет отменить какую-то договоренность (например, обед с дедушкой и бабушкой), он должен сообщить об этом по телефону.

Телефонный звонок в реальном времени помогает детям осознать, что планируемые ими действия в той или иной степени влияют на других. Мама мальчика поясняет: “Позвонив по телефону, сын может услышать, что бабушка решила приготовить жареную курицу и уже поставила ее в духовку. Он может услышать, что дедушка уже купил сироп, чтобы на десерт подать его любимое мороженое”. Таким образом, мальчик, возможно, поймет, что его ждут, что будут скучать, если он не придет. Женщина добавляет, что, с момента вступления в силу новых правил, сын почти никогда не отменял подобных договоренностей.

Извинения, принесенные лично, играют не менее важную роль в деловой жизни. По словам различных менеджеров, значительная часть их работы – научить сотрудников извиняться в личном общении. Один руководитель компании признается, что от отчаяния готов кричать, причем даже на тех, кто работает у него очень давно: “Попросите прощения. Сделайте это при личной встрече. Вы были не правы. Извинитесь”. Другой руководитель полагает: если деловой человек не способен извиниться в личном разговоре, “это все равно что водить машину, не умея дать задний ход”. В сущности, это значит, что человек не может водить машину. По мнению этого менеджера, многим из его подчиненных не помешали бы уроки вождения.

“Никогда не стала бы говорить об этом вживую. Это слишком эмоциональный момент”

Уходя от беседы к более формальному контакту, мы обкрадываем самих себя. Тревогу вызывает тот факт, что со временем это перестает нас беспокоить, – или же, что еще хуже, мы уже не видим разницы. Гретхен – студентка второго курса, с которой произошло именно это. Сидя в моем офисе, она жалуется, что ей тяжело сконцентрироваться на домашних заданиях. Проблема в соседке по комнате. Точнее, Гретхен угораздило флиртовать с бывшим парнем этой соседки. Она вовсе не хотела никому навредить, но ситуация вышла из-под контроля. Теперь этот парень использует ее в качестве оружия против соседки. Когда мы с Гретхен общаемся, заметно, что ей трудно сосредоточиться. У нее ужасные оценки. Я спрашиваю, не хочет ли она переговорить с кем-то в консультационном центре. Студентка качает головой – сначала ей нужно уладить дела с соседкой. По словам Гретхен, соседке нужны ее извинения, а также “правда и ничего, кроме правды”. Девушка добавляет: “Тогда-то я снова обрету свою концентрацию”.

Я спрашиваю Гретхен, комфортно ли ей возвращаться домой: близится время обеда, возможно, соседка уже в общежитии, находящемся примерно в десяти минутах от моего офиса. Гретхен смотрит на меня непонимающе, словно мой вопрос не имеет смысла. “Я собираюсь общаться с ней по Google Chat, – объясняет она. – Никогда не стала бы вести этот разговор вживую. Это слишком эмоциональный момент”.

Я была застигнута врасплох, когда Стивен Кольбер (в привычном образе болтливого телеведущего правых взглядов) задал мне на своем шоу довольно важный вопрос: “Разве все эти маленькие твиты, эти глоточки онлайн-общения, не сливаются в один огромный глоток настоящей беседы?” Я ответила – нет. Многочисленные глоточки общения не сливаются в глоток беседы.

Общение глоточками, возможно, сгодится для сбора разрозненных фрагментов информации или чтобы сказать: “Я думаю о тебе”. Или даже чтобы сказать: “Я люблю тебя”. А вот если речь идет об извинениях, тут глоточками делу не поможешь. Этот метод едва ли сработает, когда нас призывают взглянуть на вещи с другой точки зрения. В таких случаях мы должны слушать. Мы должны отвечать в реальном времени. В таком общении проявляется наш темперамент и характер. Мы укрепляем доверие.

Живая беседа разворачивается медленно. Она учит нас терпению. Мы прислушиваемся к тону и нюансам. А вот общаясь посредством цифровых устройств, мы приобретаем другие привычки. Увеличивая объем и скорость нашего взаимодействия в сети, мы хотим, чтобы нам ответили немедленно. В своем стремлении поскорее получить ответы мы задаем более простые вопросы; мы упрощаем свои сообщения даже на самые важные темы. Мы привыкаем к жизни, в которой нас постоянно прерывают и перебивают.

Разговор прерывается? “Это моя жизнь”

Душистым июньским вечером я опрашиваю группу из двадцати пяти молодых людей и девушек в возрасте от восемнадцати до двадцати четырех, собравшихся в Бостоне для участия в летней программе обучения. За два часа, проведенных вместе, они объясняют мне, что, если я и вправду хочу знать, как они общаются, мне следует присоединиться к их групповому чату. Они создали этот чат в приложении для мобильных телефонов под названием WhatsApp. Собеседники приглашают меня в эту группу, я принимаю приглашение, и наша встреча продолжается. Теперь мы находимся в обществе друг друга и вживую, и в сети. Картина меняется: каждый из присутствующих или “не здесь”, или куда-то собирается. Пользуясь этим приложением, молодые люди быстро переключаются с живого разговора на чат в телефонах. По меньшей мере, часть общения в чате протекает в форме изображений – карикатур, фотографий и видео, – причем многие из них являются комментариями к происходящему в помещении. По мнению студентов, эти изображения служат способом связи точно так же, как текстовые сообщения или беседа.

Вживую мы обсуждаем, как трудно дистанцироваться от семьи и школьных друзей, когда начинаешь учебу в университете. Однако эта дискуссия не продвигается слишком далеко, ведь ей приходится конкурировать с параллельной деятельностью – онлайн-чатом и отправкой изображений.

И все-таки заметно, что студенты довольны. Им в радость быстро переходить от устного разговора к сообщениям и картинкам – и обратно. Этот непрерывный поток доставляет им удовольствие. Кроме того, студентам нравится, что они всегда могут пойти куда-то еще, ведь, по их собственному признанию, ничто их так не страшит, как скука. Если хоть на секунду молодые люди утрачивают интерес к происходящему в помещении, они тут же переключаются на чат. Если картинки в телефоне не кажутся им убедительными, они ищут другие. Отправка другу изображения, найденного в интернете, требует вовлеченности особого рода. В этой ситуации человек черпает не из своего опыта, а из внешних ресурсов. Он выражает свои мысли и чувства, но при этом соблюдает определенное расстояние.

В процессе общения со студентами я вспоминаю, как некогда говорила своей трехлетней дочери: “Используй слова”. Сначала такая аллюзия меня удивляет. Я ценю уместность (и остроумие!) изображений, которыми обмениваются студенты, но, по-моему, молодые люди переключаются на картинки в телефоне, чтобы уклониться от нашей общей беседы, когда тема разговора становится более серьезной. Если речь заходит о чем-то непростом, студенты предпочтут отправить картинку, нежели ломать голову над сложной задачей. Приходит на ум еще одна банальность из опыта воспитания детей, на сей раз произнесенная голосом моей бабушки: “Смотри на меня, когда говоришь со мной”. Мы учим детей внешним признакам внимания, поскольку надеемся, что, отталкиваясь от поведения, сможем настроить их на более глубокие чувства. Речь идет о привязанности и эмпатической связи. Мы просим детей использовать слова или смотреть на нас не для того, чтобы добиться послушания, а для того, чтобы слова были связаны с чувствами. Зрительный контакт – наиболее действенный способ наладить связь между людьми.

Студенты, пригласившие меня в WhatsApp, заверили, что я стану лучше их понимать, если тоже загружу это приложение. Но стоило мне это сделать, как молодые люди сразу же уткнулись в телефоны.

В этот июньский вечер в вихре разговоров, сообщений и картинок студенты то и дело возвращаются к мысли о ценности цифрового общения благодаря “низкому уровню риска”. Молодые люди говорят, что в режиме онлайн они могут редактировать сообщения перед отправкой. И если сообщение адресовано потенциальному работодателю или возможному объекту романтического интереса (то есть представляет особую важность), они часто просят друзей перечитать письмо, чтобы удостовериться, что оно написано “правильно”. Таковы преимущества сетевого общения. А ведь в живой беседе, которая вдруг может пойти в неожиданном направлении, люди далеко не всегда пытаются сделать все “правильно”. Порой они говорят такое, чего сами от себя не ожидали, да еще и получают от этого удовольствие. Писатель-романтик Генрих фон Клейст называл это “постепенной подготовкой мыслей во время речи”. Цитируя французскую пословицу “Аппетит приходит во время еды”, Клейст отмечал, что подобным же образом “мысли возникают из речи”. С его точки зрения, когда лучшие мысли еще только появляются, они почти непонятны. Писатель подчеркивал значимость рискованной, увлекательной беседы в качестве плавильного тигля, где рождается открытие. Стоит отметить, что Клейст вряд ли заинтересовался бы широковещательными возможностями, появившимися благодаря социальным сетям. Азарт “рискованного разговора” рождается именно тогда, когда слушающий вас находится рядом и в тесном контакте с вами.

Однако студенты, пригласившие меня провести с ними вечер в WhatsApp, слишком далеки от мысли о возможной увлекательности рискованного разговора. Между прочим, один из присутствующих заявляет: обмен изображениями хорош уже тем, что делает общение еще менее рискованным, чем отправка отредактированных сообщений. Изображения тоже можно редактировать: их можно обрезать и улучшать посредством фильтров. По словам этого студента, чем сильнее вы их изменяете, тем неоднозначнее они выглядят, тем больше “открыты для интерпретации”. Юноша считает, что это хорошо, поскольку человека труднее обидеть, если он не высказал свое мнение определенно. В то же время, если человек не заявил о своем мнении, он упустил возможность опробовать свою мысль. Или выразить чувство. Обозначая свою позицию и отстаивая ее, мы учимся быть прямолинейными. Этот навык помогает и в любви, и в политике[35].

Поскольку на нашей встрече в Бостоне студенты чередуют беседу с чатом в WhatsApp, общение по обоим каналам то и дело прерывается. Телефоны вмешиваются в беседу; беседа мешает полноценному общению в чате. Я спрашиваю всех участников об их отношении к этим помехам, но мой вопрос едва ли им понятен. Группа не воспринимает периодическое бегство в WhatsApp как помеху. Говоря обо всей этой суете, один из молодых людей признается: “Это моя жизнь”.

В новой культуре общения, когда что-то внедряется в разговор, это считается не помехой, а другим каналом общения[36]. Полушутя, подростки и двадцатилетние сообщают, что наиболее распространенной фразой за ужином с друзьями становится: “Что-что?” Каждому обязательно требуется небольшая пауза, время, чтобы найти изображение или отправить сообщение.

Сообщая о “зависимости” от своих телефонов, люди говорят не только о потребности в том, что могут получить от этих устройств. Они также подразумевают, что хотят избежать того, от чего телефоны позволяют им уклониться. Наиболее распространенное явление: человек смотрит в телефон, спасаясь от скуки или тревоги. Это может означать, что вы учитесь чему-то новому, живому, меняющему мир. Вероятно, вы пытаетесь двигаться в каком-то новом направлении. Скука и тревога посылают вам сигнал: нужно быть более внимательными к происходящему, а не отворачиваться.

Мы живем не в безмолвном мире, где никто не разговаривает. Однако мы периодически то вступаем в беседу, то выходим из нее. Нам не хватает терпения для беседы, требующей непрерывного внимания. Когда разговор становится сложным или вовсе затихает, мы позволяем себе переключиться на что-то другое. Мы хотим избежать жизненных трудностей и скучных моментов.

Скучные моменты жизни

В комнате студентки старшего курса – юноша. Они лежат в постели. Когда молодой человек идет в ванную, девушка достает телефон и заглядывает в Tinder – приложение, позволяющее находить в этом районе молодых людей для свиданий, а может, и дальнейших отношений. Девушка признается:

Понятия не имею, зачем я так поступила – мне ведь и вправду нравился этот парень… Я хотела с ним встречаться, но ничего не могла с собой поделать. На Facebook ничего не происходило, в электронной почте тоже никаких новостей.

Лежа в кровати и ожидая, пока любовник выйдет из ванной, девушка пережила один из скучных моментов жизни.

Когда я пересказываю эту историю собеседникам младше тридцати, они обычно пожимают плечами. Такова жизнь. Мгновений скуки всегда хочется избежать. К тому же всегда интересно, кто хочет с вами связаться. Или с кем можете связаться вы. Впрочем, этот эмоциональный настрой, в котором мы ищем непрерывной стимуляции и стремимся удалять из жизни “скучные моменты”, характерен и для людей постарше.

Тридцатичетырехлетний мужчина, не так давно ставший отцом, признается, что ему скучно набирать ванну для двухлетней дочери. Он чувствует себя виноватым. Всего несколько дней назад, вместо того чтобы терпеливо сидеть с дочерью (разговаривать с ней и петь для нее, как бывало со старшими детьми), мужчина стал проверять почту в телефоне. И это уже не первый случай. “Знаю, что не должен так поступать, – говорит мой собеседник. – Час купания должен стать временем, когда я расслабляюсь вместе с дочкой. Но у меня ничего не получается. Я то и дело заглядываю в телефон, поскольку нахожу это время вынужденного простоя скучным”.

А вот пример из другой сферы: сенатор Джон Маккейн чувствовал себя не в своей тарелке, сидя на полу в Сенате во время слушаний по Сирии. Чтобы избежать неприятного ощущения, он стал играть в покер на своем iPhone. Когда фотография, где он играет в покер, просочилась в прессу, Маккейн пошутил в Twitter о том, что его поймали:

Скандал! Меня засекли – играл в покер на iPhone во время более чем трехчасового слушания в Сенате. Но хуже всего, что я проиграл![37]

Искать утешения в чем-то вроде электронной игры в покер, когда наступил момент скуки, стало нормой. Однако если даже сенаторы считают, что в порядке вещей “куда-то сбежать” во время слушаний по кризису в Сирии, трудно ожидать безраздельного внимания от кого бы то ни было в любой ситуации, будь то занятия или встреча. И это прискорбно, ведь по данным исследований экраны цифровых устройств отрицательно влияют на производительность любого, кто их видит, будь то их владельцы или просто люди, сидящие рядом[38].

Нам следует пересмотреть значение “скучных моментов”, от которых мы так стараемся уклониться. В работе, любви и дружбе взаимность отношений зависит от вашего умения выслушивать что-то, возможно, скучное для вас, но интересное с точки зрения вашего собеседника. “Затишье” во время разговора, возможно, находится на пути к тому, чтобы стать чем-то другим. Если в беседе наметился спад, единственный способ узнать, затеплится ли интерес снова, – продолжить беседу. Людям требуется время на размышление, чтобы придумать какую-то новую тему для разговора.

В более общем плане опыт скуки напрямую связан с творческим потенциалом и новаторством[39]. Я уже отмечала: подобно тревоге, скука может означать, что мы осваиваем нечто новое. Проявляя любопытство в отношении скуки, мы можем использовать ее как паузу, чтобы сделать шаг назад и установить новый контакт. Или же эти мгновения скуки, как сказал бы Клейст, пригодятся, чтобы обратиться к кому-то и высказать мысль, которая может возникнуть только в контакте со слушателем.

Теперь же мы уклоняемся от таких мгновений задумчивости и контакта. Многозадачность, ставшая возможной благодаря цифровым устройствам, куда быстрее обеспечивает нам хорошее настроение. Наш мозг требует новых поступлений – свежих, стимулирующих и связанных с социумом[40]. Пока технологии еще не предоставили нам возможность в любое время перемещаться куда угодно, беседа с другими людьми играла важную роль в том, как мы удовлетворяли потребность своего мозга в стимуляции. А теперь, посредством цифровых устройств, мозгу предлагается постоянное и бесконечно развлекательное меню, не требующее больших усилий.

И вот мы уходим от более степенного ритма, позволяющего ждать, слушать и размышлять о самых разных вещах. Мы уходим от ритма беседы. Таким образом, мы утрачиваем навыки разговоров, лишенных четкой повестки, позволяющих совершать какие-то открытия в ходе общения. Мы не перестали разговаривать, но мы отказываемся, порой неосознанно, от беседы, предполагающей безраздельное внимание. Каждый раз, когда вы заглядываете в телефон, находясь в компании, вы получаете порцию стимуляции, нейрохимический импульс, но упускаете то, что ваш друг, учитель, родитель, возлюбленный или сотрудник только что говорил, подразумевал, чувствовал.

Становятся ли эмоции проще благодаря технологиям?

Клиффорд Нэсс был специалистом по когнитивной психологии и профессором социологии Стэнфордского университета, а также выступал в роли “общежитского отца”: жил в корпусе для первокурсников в качестве куратора и консультанта по академическим вопросам. Нэсс рассказывал, как пытался наладить контакт с одной первокурсницей, заговорив с ней об эмоциональных взлетах и падениях, которые сам пережил в старших классах. Студентка ответила, что она и ее друзья уже давно не беспокоятся о подобных вещах. Нэсс удивился – неужели с подростковой экзистенциальной тревогой покончено? Именно это и утверждала первокурсница, причем даже выдвинула свою версию, почему так происходит: социальные сети помогают сглаживать такие моменты. Девушка подытожила: “Благодаря технологиям эмоции становятся проще”.

Вдохновленный комментариями первокурсницы, Нэсс решил изучить взаимоотношения сетевого бытования и эмоциональной жизни девушек-подростков[41]. Не подвела ли эту первокурсницу интуиция? Если вкратце, то подвела. Эмоции не становятся проще благодаря технологиям. В сущности, социальные сети могут сделать эмоциональную жизнь очень тяжелой.

Нэсс сравнил эмоциональное развитие молодых женщин, считающих себя “завсегдатаями сети” с теми, кто проводит меньше времени онлайн: как выяснилось, те, кто проводит много времени в сети, куда хуже идентифицируют чувства других людей, а если вдуматься, то и собственные чувства. “Завсегдатаи сети” считают, что их сверстники хуже к ним относятся, а общение с друзьями приносит им меньше позитивных эмоций, чем тем, кто реже бывает в социальных сетях. Оказывается, жизнь в сети ассоциируется с потерей эмпатии и снижением способности к саморефлексии.

Здесь нет ничего удивительного. Если вы где-то присутствуете только отчасти, довольно просто упустить из виду эмоциональный и невербальный подтекст того, что вам говорят окружающие. И на своих чувствах вы тоже не сосредоточены[42].

С точки зрения Нэсса, эмоциональный тон социальных сетей – еще один возможный источник проблем. Когда студенты бывают в сети, одним из наиболее притягательных для них моментов является встреча с целым миром хороших новостей. Как нам напоминает Нэсс, в Facebook нет знака “добить гладиатора”. Возможно, вы будете разочарованы, если то, что вы запостили, не получит желаемого числа позитивных реакций, но вы привыкаете публиковать материал, который доставит людям удовольствие.

Таким образом, в социальных сетях все учатся постить позитивную информацию. Однако, как подчеркивает Нэсс, негативные эмоции требуют большего времени на обработку и затрагивают больше участков мозга. Значит, если вы находитесь онлайн в течение длительных периодов – реагируя на позитивные эмоции, – ваш мозг лишается возможности попрактиковаться в более сложном деле. В результате, по мнению Нэсса, ваши реакции замедляются. Вероятно, именно это и происходит с завсегдатаями соцсетей: они не в состоянии быстро реагировать на чувства других или даже на свои собственные. Когда они медленно отвечают другим, то “кажутся бесчувственными и равнодушными”. Когда же они едва откликаются на собственные чувства, то теряют критическую способность к саморефлексии[43].

Нэсса беспокоит, что в онлайн-мире, осененном знаком одобрения, молодые люди усваивают неправильные жизненные уроки. Вот некоторые из этих уроков: во-первых, негативные эмоции – это то, что испытывают неудачники, а не обычная часть жизни, требующая внимания и работы над ней; во-вторых, вполне естественно отвлекаться и постоянно переключаться на посторонние вещи во время общения с другими людьми.

Это очень плохие новости, но есть и хорошие: беседа исцеляет. Нэсс сравнивает участки мозга, обрабатывающие эмоции, с мышцей: они могут атрофироваться, если их не тренировать, и могут укрепляться посредством живой беседы. Ученый говорит:

Одним позитивным провозвестником здорового эмоционального взаимодействия, а также ощущения успеха в обществе (например, такие утверждения, как “мои ровесники понимают меня” и “я чувствую, что меня принимают друзья”) является большое количество общения лицом к лицу.

Нэсс подытоживает: “Технологии не способствуют воспитанию чувств”. Зато люди – да.

Технологии не способствуют воспитанию чувств

Чтобы снова стать идеальным собеседником, нужно заново научиться быть внимательным. В наши дни средний взрослый американец заглядывает в телефон каждые шесть с половиной минут[44]. Мы начинаем рано: уже выпускаются детские кресла-качалки (и детские сиденья для унитаза) со специальными углублениями для телефонов[45]. Двадцать пять процентов американских подростков включают цифровое устройство в течение пяти минут после пробуждения[46]. Большинство подростков отправляют по сто сообщений в день[47]. Восемьдесят процентов держат телефоны в постели во время сна. Сорок пять процентов “не отключаются” вообще – даже во время религиозных служб и занятий спортом[48].

Выходит, что за обедом типичная американская семья управляется с шестью-семью потоками информации одновременно[49]. Повсюду разбросаны ноутбуки, планшеты, телефоны, тут же стоит стационарный компьютер, а на заднем плане, конечно же, один или два телевизора. Студенты университета склонны пользоваться сразу четырьмя социальными медиа одновременно[50]. Если студенты зарегистрированы на Facebook, они также посещают Netflix, какой-нибудь музыкальный блог и сайт с домашними заданиями. Что происходит с беседой здесь? Мы хотим, чтобы разговор был только одним из объектов нашего внимания наряду с другими; то есть мы хотим то возобновлять его, то прерывать. Нам хочется, чтобы он стал “бегущей строкой” внизу телеэкрана с новостями кабельного канала.

Опять-таки, мы живем в мире непредвиденных последствий. Мы воображаем, что постоянная подключенность делает нас эффективнее, но это обманчивое впечатление. Многозадачность снижает нашу производительность в любых делах, которыми мы заняты, а при этом вызывает у нас иллюзию, что мы, наоборот, во всем преуспеваем[51]. Таким образом, мы становимся менее продуктивными, несмотря на чувство удовлетворения[52]. Вспомним также о недостатках технологии в аспекте “воспитания чувств”: злоупотребление многозадачностью ассоциируется с депрессией, социальной тревожностью и трудностями в понимании эмоций других людей.

Если что и внушает надежду, так это наша способность к восстановлению. Когда у детей возникают проблемы с самооценкой и эмпатией, поскольку цифровые устройства входят в их жизнь слишком рано, к счастью, на помощь им приходит беседа[53]. Например, когда вы везете дочь в коляске, поговорите с ней вместо того, чтобы заниматься электронной перепиской. Почитайте сыну и обсудите с ним книгу вместо того, чтобы положить планшет в его кресло-качалку. А когда вам кажется, что беседа с ровесниками становится скучной, попробуйте чем-то увлечь собеседников вместо того, чтобы строчить сообщения.

Впрочем, исцелиться с помощью беседы не так-то просто. Во-первых, мы заточены на желание мгновенного вознаграждения, быстрого ритма и непредсказуемости. То есть мы заточены на жажду “импульса к поиску” (по определению нейроученых), а именно такой опыт можно получить, просматривая ленту Twitter[54]. Люди, постоянно прибегающие к многозадачности, настраивают свой мозг на непрерывную жажду многозадачности. Те, кто постоянно выполняет множество задач одновременно, вовсе не становятся эффективнее; им просто хочется все большей многозадачности. Это значит, что им все труднее вести беседу, требующую сосредоточенности.

Двадцатичетырехлетняя девушка, работающая в стартапе, рассказывает, что ей больше не под силу сосредоточиться на одном предмете или человеке одномоментно. Поэтому этой девушке трудно поддерживать живой разговор, ведь он требует навыков, которые она утратила.

Если я пытаюсь делать что-то одно, у меня ничего не получается. Я принимаюсь грызть ногти. Ничего не выходит. Я просто физически не в состоянии делать что-то одно.

Поначалу многозадачность помогала моей собеседнице ощущать себя Чудо-женщиной. Теперь же она чувствует, что нуждается в помощи.

Одна третьекурсница примерно так же описывает свои “трудности с беседой”. Беседа лишает ее возможности выполнять несколько задач одновременно, а ведь она привыкла справляться с жизнью именно посредством многозадачности:

Когда имеешь дело с кем-то в личной беседе, видишь только одного человека одномоментно. Поскольку я привыкла переписываться в группах в Facebook, общение только с одним человеком кажется мне слишком медленным процессом.

После университета девушка решила взять таймаут и отдохнуть от Facebook. Она удалила приложение из компьютера и телефона. Она отсутствовала в соцсети всего несколько недель, но, по ее признанию, этот опыт помог ей “успокоиться”.

Теперь я уже не так нетерпелива с людьми, – сообщает она. – И впервые за долгое время убедилась, что могу быть одна.

Мы могли бы сказать, что у нас “зависимость от многозадачности”, но это не самый удачный способ обозначить проблему. Мобильные телефоны стали частью нашей медийной экологии. Мы должны найти способ сделать жизнь лучше, не отказываясь при этом от телефонов. Я предпочитаю рассуждать в категориях доступности технических средств – то есть тех вещей, что стали возможными (а также привлекательными и простыми) благодаря технологиям, – и человеческих уязвимостей. Если вы зависимы, необходимо отказаться от приема наркотиков. Если вы уязвимы, можно работать над снижением уязвимости.

Рассуждая в категориях доступности техники и человеческих уязвимостей, мы могли бы подумать, как снизить эту нашу уязвимость[55] с помощью техники. Один мой собеседник – изобретатель – отмечает, что использование смартфонов подталкивает людей к новому типу бдительности. “Они хотят удостовериться, что ничего не упускают, – сообщает изобретатель, – поэтому постоянно взаимодействуют со своими устройствами”. Он выдвигает следующее интригующее предположение:

А что если бы мы изобрели такой интерфейс смартфона, который упростил бы для нас выполнение той или иной задачи (например, отправка сообщения другу или члену семьи), но потом, вместо того, чтобы завлекать все глубже в сеть, побуждал бы отключиться от интернета? Такой интерфейс мог бы сократить время использования интернета и сделать наш выход в сеть более осознанным[56].

Идея не в том, чтобы связь стала невозможной или сложной, а в том, чтобы она стала осознанной. Вы не должны “зависать” в сети просто потому, что вас туда затянула сама система. Изобретатель подытоживает:

Таким образом, вместо телефона, который нас гипнотизирует, нам стоит подумать о создании такого мобильного устройства, которое позволит нам выполнить свои задачи, а потом постепенно отпустит на волю, поскольку именно это для нас лучше всего.

Нужно подумать о создании технологии, требующей, чтобы мы использовали ее более осознанно. Кроме того, в нашем быту можно устроить своего рода охранные зоны – гостиная, столовая, кухня, машина, – свободные от цифровых устройств. То же самое можно сделать и на работе – в определенных аудиториях и местах встреч. Мы можем так планировать свое будущее, чтобы дизайн цифровых устройств и наше социальное окружение помогали нам быть на высоте. Как потребители цифровых медиа мы, конечно же, должны сотрудничать с индустрией, производящей для нас качественную технику, но при этом не следует забывать о своем здоровье и эмоциональном благополучии[57].

“Они похожи на оленей, ослепленных фарами автомобиля. Еще одна беседа им вовсе не улыбается”

Беседа подразумевает нечто кинетическое. Само слово “conversation” восходит к словам, означающим “заботиться о другом человеке, склоняться к нему”[58], подразумевающим активность отношений, а также к таким понятиям, как “манера поведения в мире или обществе; поведение, стиль или жизненное направление”. Чтобы вести беседу, вы должны не просто разговаривать по очереди, но и слушать другого человека, понимать язык его тела, вслушиваться в его голос, тон и паузы. Вы привносите в разговор интересующие вас темы и свой опыт и ждете того же от собеседника.

Когда мы выражаем озабоченность в отношении беседы, нас также беспокоит, способны ли мы выполнять все эти функции. Шестнадцатилетний юноша сообщает матери, что получил сообщение от лучшего друга. У друга умер отец. Юноша говорит матери, что выразил соболезнования в ответном послании. Мать в недоумении спрашивает сына: “Что же ты не позвонил?” Она думает, что следовало утешить друга. Сын отвечает: “Сейчас не время вмешиваться в его жизнь. Он слишком опечален, чтобы говорить по телефону”. Юноша полагает, что беседа является вмешательством в жизнь даже в те мгновения, когда, казалось бы, так естественно проявить теплоту.

Я рассказываю эту историю двадцатиоднолетней старшекурснице, работавшей у меня дома ежедневно в течение нескольких месяцев: она занималась организацией моих бумаг для архива. Девушка признается, что не стала бы мне звонить, если бы услышала, что в моей семье кто-то умер. При этом она сознает, что звонок служил бы мне бо́льшим утешением, что он больше бы для меня значил. Однако ее чувства перекликаются с чувствами шестнадцатилетнего юноши. Студентка говорит: “Все, что связано с голосом, вызывает ощущение вмешательства”.

Один старшекурсник сообщает, что планирует начать программу самосовершенствования. Он собирается “заставить себя” разговаривать по телефону. Я спрашиваю его, для чего. “Возможно, – объясняет он, – таким образом я смогу научиться вести беседу… а не проводить всю жизнь в неловкой тишине. Мне кажется, если я буду разговаривать по телефону сейчас, это поможет мне в дальнейшем”.

Это проницательное признание. Молодой человек признает, что все эти долгие часы электронной переписки так и не научили его слушать и отвечать. Получив известие о смерти, он тоже посылает электронное сообщение. В наши дни в университетах существуют курсы, посвященные беседе. Там изучают, например, как проявлять внимание к твоему визави на свидании. Или как вести политические споры. Сам факт наличия таких курсов – подтверждение того, что студенты с легкостью отправляются в постель друг с другом, а вот разговаривать им куда сложнее. Они знают о сексуальных предпочтениях партнера, но понятия не имеют, что его отец овдовел, а у сестры аутизм. Студенты вообще могут не знать, есть ли у партнера братья или сестры[59].

Работодатели уже начали учитывать уязвимость новых поколений. Некоторые фирмы открыто проверяют, способны ли потенциальные сотрудники беседовать. Вице-президент крупной фармацевтической компании рассказала мне, какой стратегией пользуется при найме новых сотрудников:

– Все очень просто. Я с ними беседую. Большинство сотрудников подготовились только к одной беседе. В конце разговора я говорю потенциальным сотрудникам, что их домашним заданием будет проанализировать то, что мы обсудили, и на основе этого составить список интересных тем для нашего следующего разговора… надеюсь, он произойдет завтра или послезавтра. Моих собеседников это сообщение вводит в ступор. Они похожи на оленей, ослепленных фарами автомобиля. Еще одна беседа им вовсе не улыбается. Они надеялись, что мы ограничимся электронной перепиской по итогам встречи.

Три стула

В следующих главах я рассматриваю те виды беседы, которые подразумевал Торо, когда говорил о трех стульях в своей хижине. Рассказ начинается с бесед первого стула, то есть связанных с уединением. Уединение не обязательно означает, что человек находится в одиночестве. Это состояние сознательного ухода от общества, чтобы собраться с мыслями. Способность к уединению придает бо́льшую подлинность отношениям с людьми. Когда вы знаете, кто вы на самом деле, вам легче увидеть людей такими, какие они есть, а не какими вы хотите их видеть. Таким образом, уединение обогащает беседу. Однако нынешний образ жизни мешает нам достичь уединения.

Как уже говорилось, в наши дни одиночество считается проблемой, и решить ее пытаются с помощью технологий. Но ведь цифровая связь – скорее симптом, нежели лекарство. Она является выражением, а не решением глубинной проблемы: неудобства, которое испытывает человек, оставшись в одиночестве. Кроме того, что это симптом, постоянная подключенность меняет то, как люди думают о себе. Она формирует новый способ существования. Я бы определила этот способ так: “Я пощу в интернете, следовательно, я существую”. Мы делимся мыслями и чувствами, чтобы обрести цельность.

Чтобы чувствовать больше – и чтобы в большей степени ощущать себя самими собой, – мы выходим на связь. Но, спеша выйти на связь, мы бежим от уединения. Со временем наша способность быть наедине с самими собой и собираться с мыслями ослабевает. Если мы не знаем, кто мы такие, когда остаемся одни, то обращаемся к другим за подтверждением нашего самоощущения. Из-за этого мы уже не способны полностью воспринимать других такими, каковы они на самом деле. Мы берем от них только те куски, которые нам нужны; мы словно используем других людей в качестве запасных частей для поддержания собственного хрупкого “я”[60].

Если у человека мало опыта размышлений наедине с самим собой, ему будет трудно вынести свои идеи на общее обсуждение уверенно и авторитетно. То есть совместная работа оказывается под угрозой. То же происходит и с новаторством: оно также требует способности к уединению, а та снижается из-за постоянной подключенности.

Любовь к уединению и саморефлексии подпитывает общительность. Многие считают Торо отшельником, но он им вовсе не был. На самом деле друзья шутили, что из своей лесной хижины Торо мог слышать колокольчик, звавший к обеду в доме Эмерсона. Беседы второго стула – это как раз общение с друзьями, семьей и возлюбленными.

В наши дни родители жалуются, что отпрыски отказываются разговаривать с ними за обедом, потому что не могут оторваться от телефонов; у детей те же претензии к родителям. Родители отвечают, что у младшего поколения “нос не дорос”, чтобы жаловаться. Так или иначе, за совместной трапезой дети смотрят в телефоны. Мы оказываемся в ситуации странной ничьей, когда обе стороны в проигрыше.

В телевизионной рекламе приложения Facebook большая, дружная семья собирается за обедом. Этакий момент в духе Нормана Рокуэлла. Наши положительные ассоциации, вызванные семейным обедом, сочетают в себе миф и науку. Мы знаем, что наиболее точный прогноз успеха детей в будущем можно сделать на основании числа семейных трапез у них в жизни[61]. Обед в рекламе на Facebook выглядит именно таким идеальным семейным сбором.

Но как только взгляд пользователя устремляется к этому образу безусловного “добра”, нечто ломает этот нарратив. Пожилая женщина за столом – назовем ее “скучной тетушкой” – начинает убийственно заунывный рассказ о том, как она пыталась купить на рынке курицу. Присутствующая здесь девочка-подросток поступает вполне предсказуемо: она достает телефон и смотрит в Facebook. Экран сразу же заполняется сценами из новостной ленты девочки: друг играет на барабанах, подруга исполняет балетные па, а кто-то вообще кидается снежками. И вот девочка уже не на семейном обеде, а где-то далеко.

Раньше мы учили детей игнорировать телефонный звонок за обедом. Нас раздражало, когда кто-то прерывал нашу трапезу, пытаясь навязать услуги по телефону. Теперь Facebook говорит, что, возможно, не так уж плохо самим прервать свой обед[62].

Но у нас еще остались беседы третьего стула, то есть общение в социуме. Начну с примеров из профессионального мира. Возьмем хорошо знакомый мне мир – сферу образования, а также сферу бизнеса и корпоративную среду. Мне приходилось видеть поразительное сходство между образованием и бизнесом, динамикой учебных классов и офисов. Я выяснила, что беседа находится в самом центре культуры обучения и отлично работает на практический результат[63].

В обеих сферах – образовательной и деловой – культура беседы поставлена под угрозу. В учебных классах и офисах ожидание многозадачности, возникающее под давлением окружающего мира, ведет к разрушению беседы, а постоянные вмешательства в разговор снижают эффективность работы или обучения. И если наши обеды с друзьями все меньше похожи на совместные трапезы, то учебные занятия и рабочие совещания тоже уже не те, что раньше. Эти встречи, которые порой трудно назвать встречами, объединяет следующее: мы позволяем себе заглядывать в цифровые устройства и всячески уходить в сторону от беседы.

Кроме того, в последнее время как в учебе, так и в работе угрозу для беседы представляют новые эксперименты с использованием технологий, позволяющих общаться на расстоянии. Например, есть надежда, что, благодаря онлайн-курсам, дистанционное обучение становится более “эффективным”, причем эту эффективность можно измерить[64]. Онлайн-эксперименты принесли, например, такой неожиданный результат: стало особенно ясно, насколько ценным является живое общение педагогов и студентов. “Живой” преподаватель перед аудиторией дает студентам возможность наблюдать за тем, как другой человек думает, причем это наблюдение включает в себя и скучные моменты. На примере своего педагога студенты могут проследить за мыслительным процессом, предполагающим и фальстарты, и запоздалые суждения. Нечто подобное происходит и в профессиональной среде: многие фирмы, побуждавшие подчиненных работать из дома, теперь призывают их вернуться в офис, чтобы наладить сотрудничество и создать в коллективе более продуктивную атмосферу.

Конечно же, во многих фирмах работа “на удаленке” стала правилом, позволяющим сэкономить средства. Я побеседовала с Говардом Ченом, исполнительным директором, создателем социальной сети для транснациональной корпорации. Он убежден в необходимости продвинутых технологий, связанных с социальными сетями, поскольку его фирма решила закрыть офисы на местах. На их место пришла новая система под названием “временное размещение”. Когда сотрудникам требуются возможности, предоставляемые офисом, они могут принести компьютер в здание, где автоматизированная система выделит им помещение. Как только они туда попадают и включают свой рабочий компьютер, на экране выскакивает виртуальный телефон. Такова политика их компании на сегодня: после этого подключения считается, что сотрудник “на работе”.

Когда Чен приходит к себе в офис, там нет сотрудников, присутствующих постоянно, нет окружения в привычном смысле. Тем больше у него поводов радоваться той новой социальной сети, которую он разрабатывает. Он мечтает, что эта сеть вновь оживит рабочую атмосферу, на сегодняшний день лишенную привычных предметов и людей. Мы встречаемся с Ченом в здании новой гостиницы. Он реагирует на непривычное для него окружение, превознося “коммуникабельность” своей социальной сети. Нажав на пару кнопок клавиатуры, исполнительный директор способен вызвать международную базу данных всех сотрудников и их интересов. Это, как надеется Чен, может стать основой для общения в сети и новых контактов. Он говорит: “Если вы, к примеру, футбольный фанат, то можете поговорить с другими футбольными фанатами, работающими в фирме. Разве это не круто?” Впрочем, он делает отступление и признается, что в последнее время порядком загрустил:

– На прошлой неделе я сидел в офисе и как раз заканчивал кое-какую работу. Вдруг я огляделся и понял: можно услышать, как муха пролетит. Тут я подумал – да это отвратительно. Просто ужасно. Тогда я достал свой iPhone и в течение минуты записывал это молчание, чтобы продемонстрировать жене. Вот такое звучание – точнее, молчание – у меня на работе.

Мы прилагаем массу усилий, чтобы поддерживать отношения в режиме онлайн. Мы очень на них рассчитываем. Однако стоит позаботиться и о том, чтобы в конце концов не остаться наедине со своими устройствами.

Это важно еще и вот по какой причине: бегство от беседы не только влияет на человека как на индивидуальность, но еще и меняет его жизнь в том или ином сообществе. Здесь я хотела бы рассмотреть три вопроса, касающиеся политических и социальных аспектов нашего нового цифрового ландшафта.

Во-первых, интернет дает нам возможность обмениваться мнениями с любым человеком в любой точке мира, но он также позволяет выстроить информационный барьер, отгораживающий нас от всех тех, кто с нами не согласен. По данным исследований, люди стараются не публиковать то, с чем могут не согласиться их подписчики, ведь всем хочется одобрения. Таким образом, технологии помогают обеспечивать еще бо́льшую ангажированность: нам становится сложнее разговаривать друг с другом, ведь мы живем в информационных пузырях, куда голоса несогласных с нами попросту не проникают.

Во-вторых, когда политика выходит в сеть, люди начинают говорить о политических действиях в контексте того, что можно сделать в режиме онлайн. Пользователей привлекает мысль, что социальные изменения произойдут, если они поставят одобрительный “лайк” или подпишутся на ту или иную группу. Та медленная, тяжелая работа, которую предполагает политика, – изучение, анализ, необходимость прислушиваться к другим людям, попытки переубедить человека с другой точкой зрения, – в этой работе легко заблудиться. Интернет – хорошее начало, место, объединяющее людей. Но политическая активность продолжается в разговорах и отношениях на протяжении определенного времени. Я уже говорила, что технологии предлагают нам иллюзию компании без обязательств, налагаемых дружбой. Теперь меня беспокоит, что они также могут дать нам иллюзию прогресса без обязательств, налагаемых действием.

В-третьих, цифровая коммуникация делает наблюдение более доступным. Для корпораций, дающих нам средства для общения в интернете (мессенджеры, электронную почту, чаты), наше общение в сети – источник информации. Они заявляют свои права на эту информацию и используют ее, как правило, чтобы лучше продавать нам какие-то товары. Кроме того, стало известно, что и правительство также сохраняет копии наших сообщений. Так размываются границы между частным общением и ежедневным наблюдением, между частным общением и его новой упаковкой, придающей ему вид товара. В связи с этим в дополнение к вопросу “Что такое близость без неприкосновенности частной жизни?” я хотела бы задать еще один: “Что такое демократия без неприкосновенности частной жизни?”

Четвертый стул

Я размышляю о “четвертом стуле”. Уже говорилось, что, когда беседа выходила из берегов, Торо выводил своих гостей на воздух. Я думаю об этом как о его четвертом стуле, наиболее философском. Поскольку сегодня мы часто рассуждаем на философские темы, назрела необходимость подумать и о том, как мы используем технологии для создания второй, искусственной природы. Долгое время мы полагали, что имеют значение те беседы, которые мы ведем с другими людьми. В последние годы эта идея оказалась под угрозой из-за компьютерных программ, искушающих нас не столько своими умными технологиями, сколько возможностью общения. Я исследую проекты новых, более камерных бесед с “социально” компетентными машинами – это направление технологий обладает потенциалом для изменения самой человеческой природы. Для меня наши беседы четвертого стула – такие, каких Торо не мог себе вообразить: появился соблазн общаться не только посредством машин, но и с ними, обращаясь к ним.

Сперва возникает Siri, цифровой компаньон, всегда готовый откликнуться. Но это только начало. Пока я пишу этот текст, в СМИ появляются все новые истории о тестировании первых “домашних роботов”, призванных стать постоянно доступными “дружелюбными компаньонами”. Эти машины будут действовать так, словно понимают, что вы говорите, и будут обмениваться с вами любезностями посредством магии симулированного выражения эмоций[65]. Но неужели мы забыли, что такое беседа? Что такое дружба? Общение с техникой – это товарищество или изоляция?

Мы утрачиваем смысл слов. Когда-то слово “ум” значило куда больше, чем все то, на что способен любой искусственный интеллект. Оно подразумевало чувствительность, тонкость восприятия, осведомленность, проницательность, разум, чутье и остроумие. И все же теперь мы с готовностью называем машины умными. “Эмоциональный” – еще одно слово, некогда значившее куда больше, чем может дать какая-либо машина. Мы привыкли характеризовать действия машин, способных выразить эмоциональные состояния или почувствовать наши эмоции, как примеры “эмоциональных вычислений”[66]. Эти новые значения слов стали для нас новой нормой, и мы забываем о старых значениях. Требуются усилия, чтобы восстанавливать утраченный язык, утраченные значения слов, а со временем, возможно, и утраченные ощущения.

На одной из конференций, где мне довелось побывать, роботов называли “заботливыми машинами”, а на мой протест пояснили: это выражение используется не потому, что роботы к нам неравнодушны, а потому что они будут о нас заботиться. Забота – это поведение. Это функция, а не чувство[67]. Казалось, что участники конференции в растерянности: почему же я проявляю такую заботу о семантике? Что со мной не так?

Вполне естественно, что слова способны менять свое значение со временем, в новых обстоятельствах. Слова “ум” и “эмоциональный” поменяли свой смысл, чтобы их можно было использовать для обозначения действий машин. Что же, теперь к этому списку добавятся “заботливый”, “друг”, “товарищество” и “беседа”?

Что касается этих слов, то здесь слишком многое поставлено на карту. Мы их еще не потеряли. Мы должны вспоминать об этих словах и об этом разговоре, пока не стало слишком поздно: пока мы не забыли, как вести беседу, или не решили, что такую же беседу можно вести и с машинами.

Мы загоняем себя в такой угол, где оказывается, что под сомнение поставлено куда больше, чем слова.

Я говорю, что мы достигли “роботизированного момента” не потому, что создаем роботов, способных составить нам компанию, а потому что готовы рассмотреть возможность составить компанию роботам. По моим наблюдениям, все больше людей рассматривают идею, что в недалеком будущем им будет вполне достаточно общества машин. Собеседники признаются: в том случае, если машина сможет дать им “ощущение”, что она понимает их сокровенные мысли, этого понимания им вполне хватит, равно как и этой сокровенности.

Невозможно не заметить обилия иронии в этой ситуации. Мы хотим установить диалог с искусственным интеллектом ровно в тот момент, когда стремимся избежать беседы друг с другом.

Если говорить в более общем плане, то в наших беседах четвертого стула мы представляем себя как бы в новом мире, где машины общаются друг с другом, чтобы сделать нашу жизнь проще. Но кем же мы станем в этом мире (мире “без лишнего трения”, каким он нам представляется), где машины будут знать, чего мы хотим, причем еще до того, как мы выразили свое желание – а может, и вовсе при нашем полном молчании? Располагая исчерпывающей информацией о нашей жизни в сети, машины смогут узнать о наших предпочтениях в музыке, искусстве, политике, одежде, книгах и еде. Им станет известно, кто нам нравится и куда мы путешествуем.

В этом мире ваш смартфон оповестит вашу любимую кофейню, что вы уже вышли за своим утренним латте, и напиток будет вас ждать, приготовленный в точности по вашему вкусу. Во избежание “лишнего трения” телефон поможет вам изменить маршрут, чтобы вы уклонились от столкновения с бывшей девушкой и встречали на своем пути только одобренных вами друзей. Но кто сказал, что жизнь без конфликта, без напоминаний о былых ошибках, о былой боли, та жизнь, где вам не придется сталкиваться с людьми, создающими проблемы, хороша? Может быть, это тот же человек, который говорил, что в жизни не должно быть скучных моментов? В таком случае, когда технологии дают нам ощущение, что мы можем общаться, сохраняя полный контроль, непредвиденные обстоятельства становятся серьезной проблемой. И если технологии помогают нам решать “проблемы”, это вовсе не значит, что та или иная ситуация изначально была источником проблем[68].

План дальнейших действий

Я исследую бегство от беседы в цифровой культуре, рассматривая большие вопросы и маленькие детали. Начав с уединенных, романтических, дружеских бесед и общения в семейной жизни, заканчиваю нашим желанием поболтать с роботами. Я рассказываю о нынешнем статусе беседы в школах, университетах и корпорациях, наблюдаю, как развиваются дети и как взрослые влюбляются, учатся и работают. В каждом случае я описываю нашу беззащитность перед таким искушением, как простой контакт (без беседы), объясняю, почему это искушение столь сильно, и выступаю в защиту того, чтобы снова стать идеальными собеседниками.

Добиться этого будет непросто. Мы сопротивляемся: порой кажется, что мы сами хотим, чтобы нас отвлекали от значимых бесед. К примеру, я иду на совещание, где ноутбуки открыты, а телефоны включены. Сами участники этой встречи признают, что постоянное вмешательство в процесс мешает коллективной работе. На вопрос, зачем они все-таки приносят на совещания цифровые устройства, участники отвечают: “На случай чрезвычайных обстоятельств”. Когда я расспрашиваю их поподробнее, они признаются: дело не столько в чрезвычайных ситуациях, сколько в том, что им скучно или хочется использовать совещание, чтобы выполнить двойную норму электронной переписки. Звучат и другие причины: некоторые так одержимы стремлением опередить коллег, что, если им это не удается, они обращаются к своим телефонам, делая вид, что у них есть более важные и срочные дела, чем повестка встречи. Порой “чрезвычайные обстоятельства” у них в телефонах только лишь стратегия, позволяющая дистанцироваться от коллег и отложить возможные расхождения с коллегами на следующий день, до следующего совещания.

А иногда, по словам этих людей, им очень хочется уйти от спонтанности беседы. Желание отредактировать собственную жизнь возникает у представителей разных поколений, но именно молодежь считает это своим неотъемлемым правом. К примеру, один старшекурсник не склонен навещать преподавателей в их приемные часы. Он общается с педагогами только по электронной почте. По словам студента, при личной встрече с профессором он боится что-то сделать “неправильно”. Уже с девятого класса, когда студент всерьез начал готовиться к поступлению в университет, входящий в Лигу плюща, юноша и его родители тщательно работали над тем, чтобы он все делал “правильно”. Если он слишком мало времени проводил на поле во время спортивных тренировок, отец приходил пообщаться с тренером. Если его оценки по стандартизированному американскому тесту, необходимому для приема в университет, были недостаточно высоки, родители нанимали ему репетиторов. Хотя юношу не интересовало естествознание, его школьный консультант по профориентации решил, что прохождение летней программы по нейробиологии украсит его заявку в университет. И вот молодой человек уже три года учится в университете Лиги плюща и надеется попасть на юридический факультет. Он по-прежнему старается все делать “правильно”. “При личном общении с педагогом, – признается он, – больше вероятность, что вы дадите маху”.

Студент полагает, что отказ от посещения педагогов в офисные часы является разумной стратегией. По его мнению, нашей культуре свойственна “нулевая терпимость” к совершению ошибок. Если политики дают маху, это преследует их на протяжении всей карьеры. И, как правило, они совершают ошибки, когда говорят. Юноша признается:

У меня такое чувство, что все представители моего поколения стремятся к письменному общению – по крайней мере, в моем случае это так, – поскольку можно перечитать написанное и убедиться, что все в порядке. Не хочется ляпнуть что-то не то.

Если изучаешь беседу в наше время, приходится часто слышать подобные комментарии. Они побуждают заново взглянуть на наши культурные ожидания того, чтобы все было “правильно”, – а также заново взглянуть на результаты, к которым приводит наше постоянное стремление добиваться от наших детей совершенства. По материалам изучения беседы можно сделать следующий вывод: пора возродить интерес к спонтанности. Пора возродить интерес к мнениям тех, с кем мы не согласны. Кроме того, хорошо бы немного сбавить темп, чтобы найти время выслушать этих людей, причем не всех сразу, а каждого в отдельности.

Это непростые задачи, но, по-моему, основания для надежды у нас есть. Некоторые из наиболее “подключенных” американцев чувствуют, что доступ к беседе ограничен, и ищут возможности снова стать идеальным собеседником. Корпорации разрабатывают стратегии командной работы сотрудников, основанные на встречах лицом к лицу. Руководители просят подчиненных делать перерывы и не проверять почту по окончании рабочего дня. Или же руководство настаивает на том, чтобы сотрудники объявляли “вечер без смартфонов” в течение рабочей недели[69]. Директор одной фирмы устраивает завтраки перед началом рабочего дня, когда подчиненные не пользуются телефонами и не проводят заранее назначенных встреч. Кто-то начинает день с “совещаний на ногах”, также не допускающих использование техники. Появились новые корпоративные программы для эмоциональной самопомощи в эпоху постоянной подключенности: я то и дело встречаю директоров компаний, устраивающих себе таймаут, шабат или академический отпуск, чтобы отдохнуть от технологий[70].

Даже родители, работающие в компаниях социальных медиа Кремниевой долины, признаются: посылая детей в школы, где запрещено использование технологий, они рассчитывают, что это поспособствует более разнообразному эмоциональному и интеллектуальному развитию детей. Многие удивились, когда узнали, что Стиву Джобсу не хотелось, чтобы его дети использовали iPad или iPhone. По свидетельству биографа Джобса, ведущая роль в этой семье отводилась беседе:

Особое значение Стив придавал ежевечерним семейным ужинам за большим длинным столом на кухне, с обсуждением книг, истории и других интересных тем. За ужином никто не доставал iPad или компьютер[71].

Наши технологические магнаты не всегда живут той жизнью, которую выстраивают для других. Отпуск они проводят в местах, обозначенных как “зоны, свободные от цифровых устройств” (там запрещено использовать телефоны, планшеты или ноутбуки). Это значит, что в Америке появились любопытные новые различия между группами населения, касающиеся использования устройств. Обычно в вопросах цифровой техники мы делимся по принципу “иметь” или “не иметь”. Однако есть еще и те, у кого всего так много, что они научились откладывать это в сторону.

Иногда люди чувствуют, что бегут от беседы, но хотят, чтобы технологии снова сделали их собеседниками. Когда я публично говорю о важности беседы для детей, находящиеся в зале учителя порой подходят ко мне в конце презентации, выражают свое полное согласие со мной (“дети совсем перестали разговаривать”), а потом рассказывают, что используют мессенджер на iPad, чтобы развивать в учениках коммуникабельность. Специальные приложения для коммуникабельности могут сделать детей более общительными, но лишь в интернете; при этом детям все равно будет не хватать легкости в общении лицом к лицу, а ведь именно в этом контексте рождается эмпатия. Действительно, у эмпатии есть свои собственные технологии. К примеру, по данным одной исследовательницы, тот факт, что за последние двадцать лет эмпатия у студентов университета снизилась на сорок процентов, привел к разработке приложений для смартфонов, призванных развивать навыки эмпатии[72].

Исследовательница явно не захотела мириться с известием об упадке эмпатии. Она почувствовала, что эта информация – повод к действию. Но для повышения эмпатии у подростков нужно определенное приложение? Может быть, все же лучше уделять больше времени разговорам с ними?

Порой складывается впечатление, что проще изобрести новую технологию, нежели начать беседу.

Каждое техническое новшество дает возможность задать вопрос – служит ли оно целям людей? Затем это новшество начинают совершенствовать, чтобы оно лучше служило этим целям. Потребовалось несколько поколений, чтобы на продуктах питания появилась информация о пищевой ценности; потребовалось несколько поколений, чтобы установить скоростные ограничения на дорогах и сделать обязательными ремни и подушки безопасности в машинах. Благодаря всему этому питание и транспорт стали безопаснее. А вот в сфере коммуникационных технологий мы еще в самом начале пути.

В каждой ситуации нужно использовать именно тот инструмент, который подходит именно для этого случая. Бывает, что живое общение не является правильным инструментом для какого-то дела, но вполне очевидно, что встреча с человеком лицом к лицу – хорошая основа для отношений. Благодаря такой встрече, вы получите необходимую информацию, которая поможет вам решить, какие инструменты коммуникации понадобятся, чтобы двигаться вперед. Однако я обнаружила вот какую закономерность: имея в своем распоряжении мессенджеры, чаты и электронную почту, люди только ими и пользуются – даже в тех случаях, когда подозревают, что это совсем не те инструменты, которые требуются для дела. Почему? Потому что эти средства связи удобны. Они помогают нам чувствовать, что все под контролем. Но когда мы позволяем себе быть более уязвимыми и не так сильно все контролировать, наши отношения, творческое начало и продуктивность переживают подъем[73].

Мы оказались на перепутье: множество людей утверждают, что им некогда разговаривать – разговаривать по-настоящему, – но при этом у них масса времени, днем и ночью, для общения по интернету. Едва наступает скучный момент, мы по привычке уклоняемся от него, уткнувшись в свои телефоны в поисках чего-нибудь (порой все равно чего). А теперь нам нужно предпринять следующий шаг: этот самый момент лучше посвятить поискам внутри себя самих. Чтобы добиться такого результата, нужно культивировать собственное “я” в качестве источника. И начать следует со способности к уединению.

Первый стул

Уединение

Я пощу в интернете, следовательно, я существую

Нужно развивать у себя способность просто быть собой, а не тем, кто непременно что-то делает. Именно этого лишают нас телефоны – способности сидеть просто так. То есть просто быть человеком.

Луи Си Кей, американский актер и стендап-комик

В 2013 году, перед аудиторией телепередачи, идущей поздним вечером, Луи Си Кей заговорил о необходимости уединения, – в особенности для детей. Комик начал с того, что рассказал ведущему Конану О’Брайену, как объясняет своим дочерям, почему не разрешает им заводить мобильные телефоны. Прежде всего актер дал понять, что, когда речь идет о его детях, он делает упор на дальнюю перспективу: “Я не воспитываю детей. Я воспитываю взрослых, которыми они впоследствии станут”. Луи Си Кей считает телефоны “токсичными, в особенности для детей”.

Штука в том, что дети не смотрят на собеседников, когда разговаривают с ними. И у них не развивается эмпатия. Знаете, дети вредные. Они ведь пока что бросают пробные шары. Вот смотрят они на какого-то ребенка и говорят ему: “Ты толстый”. Но, увидев, что ребенок скуксился, думают: “Ой, как-то нехорошо доводить других до такого”… А если они пишут “Ты толстый”, тут им совсем другая мысль приходит в голову: “Ух ты, это было классно. Мне понравилось”…

Нужно развивать способность просто быть собой, а не тем, кто непременно что-то делает. Именно этого лишают нас телефоны – способности сидеть просто так. То есть просто быть человеком… Ведь абсолютно подо всем, что есть у вас в жизни, скрывается одна вещь – пустота, вечная пустота. Понимание того, что ни в чем нет смысла и вы одиноки. Оно там, внизу. И порой, когда все рассеивается, и ты никуда не смотришь, а просто сидишь в машине и вдруг говоришь: “О, так получилось, что я один, это чувство захлестывает меня или типа того – совсем как грусть. Жизнь вообще такая грустная”. Вот поэтому мы строчим сообщения за рулем. Практически сто процентов людей строчат сообщения за рулем. Они гробят, убивают друг друга своими машинами. Но люди готовы рисковать собственной жизнью и жизнью других, потому что даже на секунду не хотят остаться одни… Как-то раз сидел я в машине один, и вдруг зазвучала песня Брюса Спрингстина… я услышал ее, и она вызвала у меня такое осеннее чувство – ну, знаете, как будто надо снова идти в школу, – в общем, мне стало очень-очень грустно, и тогда я подумал: “Ладно, мне действительно грустно”, пора достать телефон и написать “Привет” пятидесяти людям или типа того… Короче говоря, навалилось это грустное чувство, я уже полез за телефоном, но потом сказал себе: “Знаешь, что? Не надо. Просто погрусти. Просто встань перед этой печалью, и пусть она наедет на тебя, как грузовик”.

И тут я съехал на обочину и просто начал скулить. Я очень сильно плакал, и это было прекрасно… Печаль поэтична… Нам везет, что в жизни бывают грустные моменты. А потом я испытал радостные чувства, потому что, когда ты позволяешь себе взгрустнуть, твой организм вырабатывает антитела или типа того, и они спешат навстречу грустным чувствам. Но поскольку мы не хотим этого первого ощущения печали, мы отталкиваем его с помощью наших телефонов. Получается, что вы никогда не чувствуете себя до конца счастливыми или, наоборот, грустными. Вы просто испытываете что-то типа удовлетворения от каких-нибудь товаров. А потом… умираете.

Вот поэтому я и не хочу покупать телефон своим детям.

Достоинства уединения

Уединение вовсе не обязательно означает нехватку действия. Вы понимаете, что испытываете чувство уединения, если то, что вы делаете, возвращает вас к самим себе. Писательница Сьюзен Кейн убедительно объясняет, что уединение важно для интровертов, а интровертов среди нас предостаточно[74]. Луи Си Кей предлагает поэтичные обоснования для еще более широкой дискуссии. Уединение важно для всех, включая даже самых явных экстравертов. Пришло время познакомиться с самими собой и почувствовать себя в этих отношениях комфортно. Развитие навыков уединения является одной из важнейших задач в детстве каждого человека.

Именно способность к уединению позволяет вам устанавливать контакт с окружающими и воспринимать их как совершенно отдельных, независимых людей. Вы уже не станете требовать, чтобы они стали другими. Значит, вы можете не только слушать их, но и слышать то, что они хотят вам сказать. Таким образом, способность к уединению играет ключевую роль в развитии эмпатии. Именно поэтому уединение знаменует начало благотворного круга беседы. Если вам комфортно с самими собой, вы сможете поставить себя на место другого человека.

В своем монологе об уединении Луи Си Кей заводит разговор о том, что скрывается за фасадом многих взволнованных разговоров о детях и технике. А если дети настолько погружены в свои телефоны, что волшебство уединения и способность к эмпатии не возникают совсем? В отсутствие эмпатии, как отмечает актер, мы не понимаем того влияния, которое оказываем на других, когда обижаем их, ведь мы не видим, что они такие же люди, как и мы сами.

Специалисты по психологии развития уже давно отстаивают важность уединения. А теперь к ним примкнули и эксперты в области нейронауки. Только в тот момент, когда мы находимся наедине со своими мыслями (и не реагируем на внешние раздражители), начинается работа той части базовой инфраструктуры мозга, задача которой – формировать нашу стабильную автобиографическую память. Это “сеть пассивного режима работы мозга”[75]. Соответственно, без уединения мы не можем формировать стабильное чувство собственного “я”. А вот у детей, растущих в эпоху цифровых технологий, всегда есть нечто внешнее, на что они должны реагировать. Когда они в сети, их разум не столько блуждает, сколько оказывается захваченным в плен раздражителями, увлекающими его в разные стороны.

Сегодня нам свойственно принимать время, проведенное в интернете, за уединение. Это неправильно. На самом деле уединение оказывается под угрозой из-за нашей привычки смотреть на экран вместо того, чтобы взглянуть внутрь самих себя. Кроме того, угрозу ему представляет наша культура постоянного постинга[76]. Люди, выросшие во времена социальных сетей, часто признаются, что как-то не чувствуют себя самими собой; действительно, иногда они не могут почувствовать свое “я”, если не постят, не отправляют СМС или сообщения по мессенджеру. Иногда люди признаются: им необходимо запостить какую-то идею, чтобы обдумать ее, и чувство, чтобы его ощутить. Эту сенсибильность можно определить как “Я пощу в интернете, следовательно, я существую”. А можно сформулировать иначе: “Я хочу что-то испытать; мне необходимо отправить сообщение”.

С такой сенсибильностью мы рискуем сформировать фальшивое “я”, основанное на действиях, которые, с нашей точки зрения, могут понравиться другим людям[77]. Если воспользоваться выражением Торо, мы живем слишком “плотно”, постоянно реагируя на внешний мир вместо того, чтобы сперва научиться постигать самих себя[78].

В последние годы психологи узнали много нового о том, как творческие идеи возникают из уединенных раздумий[79]. Когда мы позволяем своему разуму блуждать, наш мозг становится свободным. Мозг более всего продуктивен, когда от него не требуется реагировать на внешние обстоятельства. Это противоречит культурным ожиданиям некоторых, ведь, к примеру, американская культура возводит общительность на пьедестал. Нам хотелось верить, что мы наиболее творчески состоятельны во время “мозгового штурма” или сессий “группового мышления”. Но выясняется, что это не так. Новые идеи, скорее всего, возникнут у людей, думающих в одиночестве[80]. Именно в уединении мы учимся доверять своему воображению.

Когда дети растут, проводя некоторое время наедине со своими мыслями, они ощущают какую-то почву под ногами. Они находят утешение в собственной фантазии. Если же дети должны постоянно реагировать на какие-то внешние раздражители, этот ресурс у них попросту не формируется. Поэтому неудивительно, что сегодня молодые люди испытывают тревогу, оставаясь в одиночестве без привычного цифрового устройства. С большой долей вероятности они признаются, что им скучно. С самых первых шагов они привыкли отвлекаться на структурированную игру и блестящие штучки цифровой культуры.

Блестящие штучки

Мы участвуем в гигантском эксперименте, в котором испытуемыми являются наши дети.

Кормящие матери, отцы, толкающие коляски перед собой, – у них почти всегда телефоны наготове. Согласно новым исследованиям, рост числа несчастных случаев на детской площадке напрямую связан с увеличением количества мобильных телефонов, поскольку во время прогулок родители и няни слишком много внимания уделяют своим телефонам[81].

В любой культуре детей привлекают предметы, ставшие объектами желания взрослых. Таким образом, наши дети просят телефоны и планшеты, и если родители могут себе это позволить, то в большинстве случаев не откажут своим чадам. Когда родители передают смартфон сидящему на заднем сиденье машины малышу, чтобы его успокоить, на родительском сленге это называется “передача назад”.

Когда наступает мгновение тишины, у детей возникает альтернатива тому, чтобы углубиться в себя. Они отвлекаются от человеческих лиц и голосов, поскольку мы позволяем мониторам устройств делать работу, ранее выполнявшуюся людьми: в качестве примера можно привести чтение детям и игры с ними. Игра в шашки с дедушкой или бабушкой – повод поговорить; игра в шашки с компьютерной программой – повод разработать стратегию и, возможно, получить возможность выиграть. Экраны помогают приобрести любой образовательный, эмоциональный, художественный опыт и даже испытать эротические переживания, но не способствуют уединению и не дают постичь всего богатства живой беседы.

Вот какой вывод делает четырнадцатилетняя девочка после часа, проведенного в Facebook: “Даже если я просто вижу «лайки» под моими постами, я уже чувствую, что чего-то добилась”. И чего же она добилась? Дело в том, что на Facebook даже самые предсказуемые результаты (запостив симпатичную фотографию, вы, несомненно, получите свои “лайки”) кажутся достижением. Проводя время в сети, мы привыкаем к мысли о почти гарантированных результатах, а ведь именно этого не может нам обещать уединение с его взлетами и падениями. И, конечно же, время, проведенное с людьми, тоже не может чего-либо гарантировать.

Приобретая опыт беседы, дети усваивают следующий урок: практика не обязательно приводит к совершенству, но это совершенство – не главное. А вот в симулированной реальности (к примеру, в компьютерной игре) именно совершенство становится целью. Если вас обучала компьютерная реальность, впоследствии может возникнуть страх из-за того, что вы не контролируете какую-то ситуацию, даже если контроль здесь не главное.

Восьмилетний мальчик сидит в парке, облокотившись о большое дерево. Он полностью увлечен своей блестящей штучкой – маленьким планшетным компьютером, недавно полученным в подарок. Он поглощен игрой, цель которой – поиск сокровищ, причем его партнеры по игре живут в самых разных уголках мира. Мальчик с сосредоточенным видом прикусил губу, а тем временем его пальцы выполняют свою работу. С точки зрения других детей в парке, мальчик отгородился от них знаком “Не беспокоить”. Его сосредоточенность служит сигналом, что его нельзя пригласить поиграть во фрисби или, допустим, втянуть в соревнования на турнике. Сегодня не тот день, когда мальчик мог бы принять подобное приглашение или пригласить кого-то сам. Сегодня не тот день, когда он мог бы попрактиковаться в живом общении, задавая вопросы другим детям и слушая их ответы. Большинство взрослых в парке также уставились на свои экраны. Таким образом, восьмилетний мальчик взаимодействует с компьютерной реальностью, но если говорить об окружающем его мире, то здесь он совершенно один.

И в отличие от времени, проведенного на природе или с книгой, когда разум ребенка может блуждать, опыт онлайн-игры возвращает его к непосредственной задаче. Ребенок усвоит правила виртуального поиска сокровищ, но не повисит на турнике, зацепившись за него ногами, рассматривая узоры в перевернутом зимнем небе.

Если цифровая реальность подстегивает детей к ускорению темпа, то осязаемый мир, где дети лепят из глины, рисуют пальчиками и строят домики из кубиков, наоборот, заставляет сбавлять обороты. Физические свойства этих материалов – липкая густота глины, твердость и плотность кубиков – способны составить хорошую конкуренцию симулированной реальности, ведь они дают детям время подумать, использовать свое воображение, создавать свои собственные миры.

Психоаналитик Эрик Эриксон, специалист по развитию подростков, писал, что дети добиваются успехов, когда у них есть время и покой[82]. Блестящие штучки сегодняшнего детства отнимают время и нарушают покой.

Безусловно, можно использовать компьютер так, чтобы он способствовал творческой деятельности ребенка. Например, дети могут не просто играть в компьютерные игры, но учиться программированию, чтобы в дальнейшем создавать собственные игры[83]. Но поскольку мы уже привыкли видеть детей у мониторов, это стало новой нормой, и мы перестаем обращать внимание на детали. Мы уже не замечаем, что именно на экранах у наших детей. Необходимо перестать рассматривать ребенка и монитор как естественных партнеров. Тогда мы сможем сделать шаг назад и разглядеть, что на этих экранах, а уже потом можно вести речь о задачах, которые мы хотим поставить перед ребенком.

“Одиночество вместе”

Как вырабатывать способность к уединению? При помощи внимания и уважительной беседы.

Способность к уединению развивается у детей в присутствии внимательного партнера. Взять, например, молчание, возникающее, когда вы ведете сына на тихую прогулку в лес. Ребенок начинает все отчетливее ощущать, что это значит – быть одному на природе, причем очень важно, что он оказывается “вместе” с тем, кто знакомит его с этим опытом. Постепенно ребенок научится гулять в одиночестве. Или представим, как мать набирает ванну для двухлетней дочери: в эти мгновения девочка может мечтать, заниматься игрушками, придумывать разные истории и учиться быть наедине со своими мыслями, сознавая при этом, что мама находится рядом и ее всегда можно позвать. Постепенно ребенок привыкнет, что время, проведенное в ванной, позволяет почувствовать себя комфортно наедине со своей фантазией. Таким образом, привязанность способствует уединению.

Мы практикуем “одиночество вместе” – и, если повезет, наше “я” будет “населено” теми, кто имел для нас наибольшее значение. Ханна Арендт говорит о том, кто любит уединение, как о человеке, наделенном свободой составить компанию самому себе. Он не одинок, но всегда в компании – он “вместе с самим собой”. С точки зрения Арендт, “весь мыслительный процесс, строго говоря, происходит в одиночестве и является диалогом между мной и моим «я»; но этот диалог между двумя в одном не теряет контакта с миром моих собратьев, потому что они представлены в том «я», с которым я веду мысленный диалог”[84].

У Пауля Тиллиха есть прекрасная формулировка:

Язык… породил слово “одиночество”, чтобы выразить боль, которую испытывает человек, оставшийся один. Язык также породил слово “уединение”, чтобы выразить величие, которое есть в том, чтобы быть одному[85].

Одиночество приносит боль, эмоциональную и даже физическую, оно порождено “нехваткой близости”, когда она нужна нам больше всего – в раннем детстве[86]. Уединение – способность быть одному конструктивно и получать от этого удовольствие – строится на успешном человеческом контакте, возникшем в детстве. Но если у нас нет опыта уединения – такое нередко случается сегодня, – мы начинаем приравнивать уединение к одиночеству. Это отражает бедность нашего опыта. Если мы не знакомы с радостями уединения, все, что мы знаем, – паника одиночества.

Недавно я работала за ноутбуком в поезде “Бостон – Нью-Йорк”. Я бы даже не узнала, что мы проезжаем по заснеженному коннектикутскому пейзажу, если бы не подняла голову, направляясь в вагон-ресторан за кофе. По дороге я заметила, что каждый взрослый пассажир уставился в экран. Мы лишаем себя преимуществ уединения, потому что уверены: время, которого оно требует, можно использовать как ресурс. Вместо того, чтобы потратить минуты одиночества на раздумья (или их отсутствие), мы стараемся заполнить их цифровой коммуникацией.

И наши чада идут по стопам родителей. У детей в поезде “Бостон – Нью-Йорк” тоже были с собой цифровые устройства – планшеты и телефоны. Уже говорилось, что мы используем цифровые “передачи назад”, чтобы успокаивать заскучавших детей. Мы не стараемся им внушить, что в скуке можно разглядеть обратившийся к ним голос их собственного воображения.

Вне всяких сомнений, любая чересчур поэтичная картина уединения нуждается в корректировке. Уединение может быть пробным камнем эмпатии и творческого начала, но, конечно же, человеку не всегда комфортно в этом состоянии. По мнению поэта Райнера Марии Рильке, “открытость, терпение, восприимчивость, уединение – самое важное”. И все же, что было бы понятно Луи Си Кею, Рильке осознавал сложность ситуации:

Когда вы в уединении, вас не должен сбивать с толку тот факт, что в вас есть нечто, жаждущее выйти из этого состояния[87].

В самом деле, исследования показывают, что подростки ощущают уединение как своего рода простой, в краткосрочной перспективе вызывающий чувство дискомфорта. Однако в долгосрочной перспективе уединение способствует здоровому развитию[88]. Без уединения, когда мы днями и ночами прозябаем в сети, у нас может возникать ощущение, что мы “живем в полную силу”, но в действительности наша жизнь станет оскудевать.

Когда я спрашиваю детей и подростков, есть ли в их жизни периоды затишья, чтобы они могли побыть наедине со своими мыслями, большинство признается, что вовсе не стремится к этому. Оказавшись в одиночестве, они сразу же тянутся за телефонами. И не имеет значения, где они при этом находятся. Многие кладут телефоны в постель и, проснувшись посреди ночи, сразу же проверяют сообщения. Младшее поколение никогда не выйдет на улицу без телефона. По признанию многих, родители не научили их ценить время, проведенное наедине с самими собой. Следовательно, если уединение важно для нас, мы должны научить своих детей ценить его. Сами они этому не научатся. Причем мы должны не только объяснить детям ценность уединения, но и сами находить для него время, чтобы показать детям, почему мы придаем этому такую важность[89].

Тревога разъединения

Самые известные творческие люди мира высказывались об уединении[90]. Например, Моцарт рассказывал:

Когда я, если угодно, сполна ощущаю себя самим собой, пребываю в полном одиночестве и в хорошем расположении духа – скажем, путешествую в экипаже, прогуливаюсь после доброй трапезы или не могу заснуть ночью, – то именно в подобных обстоятельствах идеи рождаются у меня лучше всего и в наибольшем изобилии.

По мнению Кафки,

не нужно выходить из комнаты. Оставайтесь за столом и слушайте. Впрочем, даже слушать не нужно, только ждите, просто научитесь быть в тишине, покое и одиночестве. И мир добровольно предложит вам себя, чтобы вы сорвали с него маску.

С точки зрения Томаса Манна,

уединение порождает в нас подлинное, красоту незнакомую и гибельную – поэзию.

А для Пикассо

ни одна серьезная работа невозможна без великого уединения.

Этим теплым поэтическим голосам вторят новейшие достижения социологии. Рассказывая о значении личного пространства для творческой работы, Сьюзен Кейн цитирует исследование под названием “Военные игры программистов”. Его авторы сравнили работу более чем шестисот программистов из девяноста двух фирм. Внутри самих компаний программисты работали примерно на одном уровне, а вот при сравнении деятельности различных организаций разница результатов оказалась огромной. Программистов из наиболее успешных фирм объединяла одна черта: им было в большей степени доступно частное пространство. Самые успешные программисты “работали преимущественно в компаниях, где сотрудникам максимально обеспечивали личное пространство, предоставляли контроль над окружающей их обстановкой и защиту от вмешательства в их деятельность”[91].

Неудивительно, что личное пространство способствует творческим проявлениям. Если мы не отвлекаемся на людей и окружающие предметы, нам становится легче критически осмыслять собственные мысли – психологи именуют этот процесс метакогнитивностью. У каждого есть такой потенциал. Важно его развивать. Опасность в том, что в жизни, предполагающей постоянное пребывание в сети, мы утрачиваем способность к этому.

Вице-президент фирмы, входящей в список 500 крупнейших компаний мира, рассказывает: недавно ему нужно было подготовить важную презентацию, и он попросил секретаршу “оградить” его от любых помех в течение трех часов.

Мне не хотелось, чтобы приходили уведомления об электронных письмах. Я попросил секретаршу взять у меня мобильный телефон и сказал ей, чтобы она не соединяла меня ни с кем из звонивших, если только не возникнут чрезвычайные обстоятельства в семье. Она сделала все в точности, как я просил. Однако три часа без связи оказались невыносимыми. Мне с трудом удавалось сосредоточиться на презентации, я испытывал изрядное беспокойство. Знаю, это покажется безумием, но я почти запаниковал. Я почувствовал, что до меня никому нет дела, что никто меня не любит.

Опыт этого руководителя – пример тревоги разъединения. Теперь, в эпоху постоянной включенности, люди не знают, что делать, когда остаются одни, – даже если сами попросили о такой возможности. Они не в состоянии сконцентрироваться – признаются, что им скучно, и скука становится для них поводом играть в телефоне, или написать сообщение, или опубликовать пост в Facebook. Но главным образом именно тревога заставляет людей обращаться к телефонам. Они хотят чувствовать себя частью происходящего. Вот в чем основной месседж, который мы пытаемся донести через онлайн-коммуникацию: чтобы о нас не забывали.

Я много говорила о благотворном круге, а сейчас речь о круге порочном. Зная, что в момент скуки у нас есть возможность отправиться “куда-то еще”, мы все менее склонны к исследованию нашей внутренней жизни, а, следовательно, с большей вероятностью обратимся к стимуляции, предлагаемой нашими телефонами. Чтобы вновь обрести уединение, мы должны научиться переживать скучный момент как повод для обращения внутрь себя, как повод хотя бы изредка не убегать “куда-то еще”.

Где начинается эмпатия

Я уже упоминала среднюю школу Холбрук на севере штата Нью-Йорк. Школа маленькая, там учатся примерно сто пятьдесят мальчиков и девочек с шестого по восьмой класс. В течение нескольких лет учителя чувствовали – что-то не в порядке. В этом году они пригласили меня в качестве консультанта. Главным поводом для беспокойства стало отсутствие у школьников эмпатии в отношении друг друга. Сами педагоги объясняют нехватку эмпатии проблемами с уединением, которые испытывают дети. По мнению учителей, если дети не в состоянии найти время для самих себя, откуда они возьмут его для других?

Педагоги уверяют, что пытаются сделать жизнь школьников более размеренной. Они хотят, чтобы каждый ученик мог взять “передышку”. Сегодня школьникам довольно трудно усидеть спокойно и сосредоточиться. Им не хватает терпения. И раньше бывало, что некоторые учащиеся вставали на дыбы, получив слишком большое задание, но в наши дни даже старательные и способные ученики бунтуют, обнаружив в списке литературы больше одной толстой книги.

Хотя наш мозг заточен на разговор, мы можем также настроить его на внимательное чтение, требующее, чтобы мы сфокусировались на продолжительном повествовании со сложными персонажами. Но именно такое чтение не по душе учащимся школы Холбрук. Поколения учителей английской литературы уверяли своих питомцев, что им следует непременно читать именно такую литературу. Ну а чего еще было ожидать от учителей? Едва ли кто-то воспринимал их слова буквально. Однако теперь мы знаем, что художественная литература в значительной степени улучшает навыки эмпатии: это измеряется способностью людей понимать эмоциональное состояние собеседника по выражению его лица[92]. Преподаватели английской литературы были правы в самом прямом смысле слова: сперва человек отождествляет себя с персонажами сложного романа, а потом эта способность к отождествлению распространяется и на окружающих людей.

Джейн Остин не теряет своей актуальности, ведь читателей неизменно привлекает смесь гордости и предубеждения, присущая ее знаменитым герою и героине. Читатели стонут при виде горы трудностей, возникающей на пути героев из-за их характеров и жизненных обстоятельств, и ликуют, когда Элизабет и Дарси обретают друг друга, несмотря ни на что. Художественная литература воспитывает воображение читателя в том, что касается тонкости характеров и эмоций. Здесь возникают совершенно очевидные параллели с беседой. Беседа, подобно художественной литературе, нуждается в воображении и участии. Как и литература, беседа требует покоя и тишины.

Однако у нынешних студентов нет времени на такие вещи. Вот как описывает преподаватель английской литературы в Холбруке своих семиклассников: “Их отпугивают задания, требующие длительной сосредоточенности. Они не хотят подробно в чем-то разбираться”[93]. Другой педагог пробует охарактеризовать эту новейшую склонность отвлекаться: “Вот что, к примеру, говорят мои ученики: «Ума не приложу, куда положил свой дневник. Я искал его десять минут». Потом они смотрят на меня с таким видом, словно я должен организовать поиски дневника”.

В школе Холбрук мне на ум приходят беседы с бизнесменами, говорившими об “особых нуждах” недавних выпускников университета, которые приходят к ним в поисках работы. Одна руководительница рекламного агентства (с тридцатипятилетним стажем) характеризует сенсибильность недавно нанятых сотрудников. Говоря о них, она, вероятно, описывает тех работников, которыми станут учащиеся Холбрука:

Эти молодые люди не привыкли работать над проектом самостоятельно. В прошлом, если вспомнить о сотрудниках… которым теперь сорок, пятьдесят, шестьдесят… если вы давали им проект, они понимали, что их работа – осуществить его. Причем каждый мог работать один. Теперь люди разучились работать поодиночке. Им нужны постоянные контакты, поддержка, подбадривание. Они должны быть уверены, что делают все правильно. Когда молодых сотрудников оставляют наедине с работой, они чувствуют себя по-настоящему обездоленными. Они постоянно общаются друг с другом в сети, но, по словам их руководителей, им требуется бо́льшая поддержка, чем раньше. Они нуждаются в руководстве совсем другого типа.

А вот как отзывается директор рекламного агентства о своих новых сотрудниках – все они как на подбор выпускники элитных университетов:

Они невероятно талантливы, но выросли в мире “одобрительных лайков” Facebook. Они привыкли к постоянному подбадриванию. Выходит, руководству придется либо этому потворствовать, либо научить сотрудников работать поодиночке и ставить “одобрительный лайк” самим себе.

Преодоление скуки

Волнение учителей Холбрука разделяют и те, кто работает с более взрослыми учениками. В одной из школ штата Мэн педагоги всех кафедр беспокоятся, что старшеклассникам не хватает мгновений затишья. По словам учителей, учащимся старших классов необходимо находить время на самостоятельные размышления. Однако педагоги не считают, что родители на их стороне. Вот что говорят учителя по этому поводу:

Родители не хотят, чтобы в жизни детей было время на передышку. Всегда можно увеличить число уроков фортепиано или футбольных тренировок… Учеников нашей школы постоянно перевозят с одного занятия на другое, они даже обедают в машине… А едва родителям кажется, что у детей слишком много свободного времени, они тут же говорят нам и детям: “Так вы не добьетесь хороших результатов”.

Или же родители считают мгновения затишья моментами скуки, то есть пустой тратой времени.

Но детская скука является движущей силой. Она будит воображение и способствует накоплению внутренних эмоциональных ресурсов. По мнению детского психоаналитика Дональда В. Уинникотта, способность ребенка скучать – тесно связанная с его умением радостно и самостоятельно играть под молчаливым присмотром родителя, – является критическим показателем психологического здоровья. Умение преодолевать скуку является важным достижением в развитии ребенка[94].

По свидетельству педагогов старшей школы, большинство учеников не могут похвастаться таким достижением. Оставаясь наедине с самими собой даже на короткие периоды времени, они чувствуют себя неуютно. Если в течение дня возникает передышка, школьники ждут, что кто-то из взрослых предложит им занятие. Когда этого не происходит, дети обращаются к телефонам, чтобы отвлечься, завести новое знакомство или поиграть. Единственное, чего они себе не позволяют, – посидеть спокойно. Учитель математики в старших классах так подытоживает эту ситуацию:

Чтобы вглядеться в какие-то вещи, требуется время. Чтобы вглядеться в себя, тоже необходимо время. Чтобы завести друзей, требуется время. И чтобы хорошо выполнять свою работу, также нужно время… А у этих ребят времени нет.

Вернемся в Холбрук. Там преподавательница изобразительного искусства описывает свою последнюю попытку заставить целый класс двенадцатилетних детей немного сбавить темп. Она попросила учеников потратить пять минут, чтобы нарисовать какой-то предмет по их выбору. “Некоторые ученики, – сообщает она, – признались, что еще никогда не тратили столько времени на одно дело, при этом ни на что не отвлекаясь”. Педагог добавляет:

Если школьникам не удавалось хорошо справиться с заданием, они расстраивались. Просили помощи. Я старалась им помочь, но стоило мне отойти, как они сразу же теряли интерес к происходящему. Некоторые молниеносно утыкались в свои телефоны.

Педагог театрального искусства рассказала о похожих проблемах во время недавних репетиций школьной постановки: “Я объясняю ученикам, что актерская игра не ограничивается произнесением слов. От актера требуется «глубокое вслушивание». Это значит, что актер должен взаимодействовать с партнерами”. Однако студентам не удавалось сосредоточиться настолько, насколько этого требовала задача услышать друг друга. В конце концов преподавательница театрального искусства выставила им ультиматум: или вы слушаете друг друга, или покидаете спектакль. Ультиматум подействовал: группа школьников отказалась от участия в постановке.

Преподаватели школы Холбрук встревожены – вдруг они только усугубляют некоторые проблемы? В этой школе каждому учащемуся выдают iPad, чтобы он мог работать с учебниками, выполнять домашние задания и быть в курсе школьного расписания. Таким образом, школа просит учеников использовать именно те устройства, которые их отвлекают.

Один пятнадцатилетний школьник так описывает свое взаимодействие с iPad: “Я теряюсь. Я всего лишь хочу проверить, когда назначена тренировка у моей команды, но устройство меня затягивает. Я уже не могу не зайти в Facebook”. Этому школьнику “жилось бы куда проще с распечатанным расписанием”. Четырнадцатилетняя девочка тоже рассказывает, как тяжело ей приходится из-за того, что все тексты теперь находятся в сети. “Стоит мне включить iPad, чтобы заняться домашним заданием, как я начинаю переписываться с друзьями или играть. Мне трудно сосредоточиться на школьных делах. Я не понимаю, зачем школа избавилась от книг”.

В настоящее время у педагогов Холбрука нет полномочий, чтобы забрать у ребят iPad. Они объясняют мне, что школа взяла на себя обязательства по использованию “эффективной” платформы и “по обеспечению онлайн-доступа к материалам”. И все же трудно запретить школьникам заниматься своими делами в интернете, если у них образовалась свободная минутка. Оказавшись в сети, учащиеся склонны идти по пути наименьшего сопротивления. Этот путь ведет к переписке, играм и шоппингу. Этот путь ведет в Facebook.

Зона Facebook

Как же получилось, что технологии держат нас крепко – так крепко, что мы обращаемся к ним вместо того, чтобы заглянуть внутрь себя? Технологии не выпускают нас из “машинной зоны”. Исследуя привязанность игроков к игровым автоматам, антрополог Наташа Доу Шулл пришла к выводу, что машинная зона является состоянием ума, когда люди перестают отделять себя от машин. Один из игроков, опрошенных Шулл, признался: “Я загипнотизирован до такой степени, что почти ощущаю себя этой машиной”[95]. Для игроков в машинной зоне деньги не имеют значения. Им все равно, выиграют они или проиграют. Единственное, что для них важно, – быть возле машины и в зоне. Алексис Мадригаль, критик, занимающийся вопросами технологий, считает “зону Facebook”[96] более мягким вариантом оцепенения, в которое погружены игроки у Шулл. Находясь в социальных сетях, вы оттуда не уходите, но большой вопрос, насколько осознанным является ваше решение остаться.

Вот как описывает это состояние третьекурсница Мэгги:

Когда я проверяю Facebook, Twitter и электронную почту на мобильном телефоне, у меня такое чувство, словно я что-то забываю проверить, и тогда я продолжаю просматривать все эти три страницы, поскольку мне кажется, что я что-то упускаю из виду.

Таким образом, процесс проверки втягивает ее в дальнейшую проверку. Джуди, еще одна третьекурсница, называет Facebook своим “счастливым талисманом”, спасением от скуки. Впрочем, из ее рассказов о времени, проведенном с телефоном, складывается впечатление, что это телефон приучает ее скучать в разлуке с ним:

Если вы открыли какое-то приложение и пробегаете глазами разную информацию, потому что вам скучно, можно нажать на маленькую круглую кнопку и прокрутить целую вереницу приложений. Даже если ничего не происходит, у вас наверняка есть электронная почта. Порой становится скучно, когда просто сидишь и разговариваешь с кем-то – или находишься на занятии. Вот тут-то и начинаешь заглядывать в телефон, даже если знаешь, что ничего не произошло. К этому постоянному переключению настолько привыкаешь, что становится трудно просто сидеть или сосредоточиться на чем-то одном.

По словам Джуди, в зоне Facebook у вас никогда не бывает возможности “просто сидеть” или “сосредоточиться на чем-то одном”. Тут возникает проблема, поскольку два этих действия и есть составляющие уединения.

Размышляя о зоне Facebook, полезно вспомнить о теории потока, выдвинутой психологом Михаем Чиксентмихайи. Поток – это состояние, когда вас просят выполнить задание, не настолько простое, чтобы выполнять его, не задумываясь, но и не настолько сложное, чтобы вам потребовалось быть на пределе возможностей. Например, если во время катания на лыжах перед вами возникают определенные сложности, но ваших способностей все же хватает, чтобы установить контакт с горой, значит, вы находитесь в потоке. Для Чиксентмихайи опыт, пережитый в состоянии потока, всегда приводит к новым знаниям и укреплению самоощущения[97]. А вот у игроков, оказавшихся в центре исследования Шулл, не наблюдается личностного роста; напротив, они оказываются в ловушке, где их ждет только повторение. Мадригаль называет машинную зону “темной стороной потока”.

Если речь идет о потоке и его темной стороне, где оказываемся мы, войдя в зону Facebook? И Мэгги, и Джуди признаются, что блуждание по приложениям отвлекает их от других – как им кажется, более важных – вещей, которыми они занимались прежде (например, прогулки, рисование или чтение). У девушек больше не остается времени на эти занятия, но они не в силах оторваться от своих телефонов, да и не уверены, что хотят этого. Их истории рассказывают нам об “успехе” цифровых устройств, чья конечная цель – держать своих пользователей подключенными.

Подтверждением этому служит и забавный эпизод, произошедший во время бостонского визита Эрика Шмидта, исполнительного директора Google. Шмидт представлял в Бостоне свою недавно опубликованную книгу. Входя в зал, он спросил публику: “Кто из вас будет пользоваться телефонами во время моего выступления?” Когда над залом взметнулся лес рук, Шмидт воскликнул: “Отлично! Именно этого мы от вас и добиваемся”[98]. Приложения нужны, чтобы вы постоянно ими пользовались. И чем больше свободного времени вы проводите, блуждая по приложениям, тем меньше у вас времени побыть наедине с самими собой.

Серфинг в интернете как уединение

Студенты четко обозначают свою позицию: их представления об уединении подразумевают пребывание в сети. По словам одной третьекурсницы, она не предается мечтаниям, но позволяет себе “прохлаждаться”. Это занятие предполагает “бессмысленное блуждание по интернету”. Можно было бы назвать это мечтаниями 2.0, однако эти действия не приводят к тому результату, к какому приводят мечтания. В сущности, третьекурсница называет сеть своим “механизмом защиты” от мечтаний. Время, проведенное в блужданиях по интернету, защищает ее от “опасности” блуждания ума. Другая студентка высказывается в том же духе, называя свой телефон “страховкой” от скуки. Подобно вице-президенту фирмы, входящей в список 500 крупнейших компаний мира, эти молодые женщины понимают: время, проведенное наедине с телефоном, вызывает тревогу.

Я спрашиваю двадцатилетнюю Кармен, случается ли ей хоть иногда просто посидеть и подумать. Она отвечает: “Ни за что бы не стала этого делать”. В любую свободную минуту она посещает Facebook. По ее словам, без Facebook она не хочет думать о своем прошлом. “Думать о пережитом вместо того, чтобы смотреть на картинки и сообщения, – для этого требуются немалые усилия”.

А Кармен вовсе не хочется прилагать такие усилия. “Проблема в том, – объясняет она, – что, если вы думаете о прошлом без Facebook, вам придется осознанно сказать себе: «Ладно, теперь я собираюсь подумать…» А для этого нужно приготовиться сидеть в одиночестве”. Кармен вряд ли на это пойдет. Она уже достигла той точки, когда уединение непременно предполагает наличие ноутбука и людей, с которыми она контактирует в интернете. Таким образом, новое определение уединения – управление толпой.

Двадцатилетняя Аня описывает вечер, когда она сопровождала приболевшую соседку по комнате в больницу. Медсестра приемного отделения не сочла ее боль в животе острой, и двум девушкам пришлось провести пять часов в ожидании врача. Обе они уткнулись в свои телефоны. Когда телефон Ани начал разряжаться, она запаниковала.

Индикатор заряда батареи стал красным, я занервничала: “О нет, он сейчас вырубится”. Это чувство тревоги. Я, действительно, начинаю волноваться, если мой мобильный вот-вот разрядится. И вот он разрядился. Кроме шуток, я обошла всю больницу. Я спрашивала каждого сотрудника, каждую медсестру, каждого встречного, есть ли у них зарядка для iPhone. Наконец, я встретила какого-то охранника, и он отвел меня в подсобку, где я смогла зарядить телефон. Я была готова на все – даже вторгнуться в личное пространство случайных людей.

Это пример тревоги разъединения в присутствии лучшего друга. По словам Ани, они с соседкой вовсе не хотели молча сидеть со своими мыслями, а разговор, как им казалось, требовал слишком больших усилий. “Мы просто хотели быть в тишине, занимая свои мысли содержимым наших телефонов”.

Моменты озарения и ценность вашего внутреннего мира

Людям нравится образ творческой идеи как некоего озарения, подобного внезапно вспыхнувшей лампочке. Но обычно такие моменты озарения требуют длительной подготовки.

Опираясь на собственный опыт, французский математик и философ Анри Пуанкаре размышлял насколько, в сущности, медленно раскрываются идеи, кажущиеся результатом моментов озарения. По мнению Пуанкаре, “внезапная вспышка” – всего лишь “проявление предварительной, длительной и бессознательной, работы”, которую обычно выполняют в одиночестве.

Нередко, когда работаешь над сложным вопросом, не удается достичь результата с наскока. Тогда берешь передышку, более длительную иди короткую, и заново садишься за работу. Первые полчаса опять могут оказаться безрезультатными, а потом тебя внезапно озаряет решающая мысль[99].

Самые первые специалисты в области вычислительных машин грезили о компьютерах, способных выполнять быструю и рутинную работу, чтобы медленная и созидательная работа оставалась людям[100]. В 1945 году изобретатель и инженер Вэнивар Буш мечтал об устройстве, именуемом Memex (эту идею часто считают предвестием всемирной паутины), призванном взять на себя логические процессы, чтобы сотрудники имели больше времени для постепенного развития творческой мысли. Ирония в том, что, чем ближе мы к миру, являвшемуся Бушу в фантазиях, тем очевиднее, что в реальности все может происходить ровно наоборот. Компьютеры снабжают нас информацией в таком объеме и с такой скоростью, что мы далеко не всегда за ними поспеваем. Но мы пытаемся. Из-за этих усилий мы подчас настолько заняты коммуникацией, что у нас вовсе не остается времени на размышления. Педагоги, работающие в дошкольном образовании и на всех ступенях среднего образования, а также профессора университетов используют одни и те же слова, чтобы охарактеризовать своих учеников: торопливые, нетерпеливые, незаинтересованные в процессе, неспособные остаться наедине со своими мыслями. Можно подумать, мы рассчитываем на озарение, вовсе не потратив времени (а уж тем более, не проведя времени в одиночестве), чтобы проделать “предварительную, длинную и бессознательную, работу”.

Психолог Джонатан Скулер продемонстрировал, что “блуждание ума” является трамплином к творчеству. “Разуму присуще беспокойство, – утверждает Скулер. – Он всегда стремится уделить внимание наиболее интересному объекту в его окружении”[101]. Если дети растут, ожидая, что самый интересный объект в их окружении окажется у них в телефоне, мы должны убедить их дать шанс внутреннему миру. В самом деле, когда наступает момент затишья, всем нам, детям и взрослым, приходится бороться с искушением в первую очередь броситься к нашим айфонам.

Цифровые устройства подчиняют нас себе, поскольку мы реагируем на результат каждого поиска и каждую новую информацию (и каждый новый текст) со скоростью, с которой, например, отреагировали бы на угрозу, нависшую над нами где-то в дикой природе[102]. Мы получаем стимуляцию от чего-то нового (и социального), поскольку это влечет нас к некоей непосредственной цели. А вот мечтания влекут нас к цели, достижение которой требует большего времени. Они помогают нам формировать основу для более стабильного “я” и находить новые способы решения проблем[103]. Чтобы стимулировать новаторство, нужно убедить людей замедлить темп, позволить их разуму блуждать и проводить время в одиночестве.

Чтобы снова стать идеальным собеседником, нужно вновь обрести способность к уединению. Если мы тянемся к телефону, чтобы прогнать грезу, нужно приучить себя задаваться вопросом, почему мы это делаем. Возможно, мы не столько тянемся к телефону, сколько стараемся уйти от чего-то еще. Может, мы прячемся от тревоги? А может, от какой-то замечательной идеи, чье воплощение потребует сложной работы? А вдруг мы прячемся от вопроса, на решение которого понадобится немало времени?

В нынешней действительности под лозунгом “Я пощу в интернете, следовательно, я существую” мы не готовы дать шанс уединению. А ведь мы можем формировать другое отношение к этому, начиная с наших детей. Можно проследить, чтобы они проводили больше времени без электронных устройств. Кроме того, можно удостовериться, что они посвящают больше времени самим себе. Жалуясь, что родители считают свободное время врагом своих детей, педагоги указывают на вполне реальную проблему. У детей не сформируется способность к уединению, если они не испытают “скуку” с последующим обращением внутрь себя, а не к экранам.

Когда дети отходят ко сну вечером, они должны ложиться в кровать без телефонов или планшетов. Вспомните идею Эриксона, что детям нужен “покой”, чтобы обрести свое “я”[104]. Социолог Уильям Дерезевиц утверждает: пребывая в сети, мы лишаем себя условий для независимого мышления. По мнению Дерезевица, лидерство означает “способность собрать себя в кулак, а не позволять себе распыляться повсюду, превращаясь в облако электронных и социальных сигналов”[105]. Вам не нужно перебираться в лесную хижину, чтобы получить эти преимущества: просто оставшись наедине с самим собой хоть на небольшое время, вы сможете услышать собственные мысли. Уединение дает пространство для саморефлексии.

Саморефлексия

Я пощу в Twitter, следовательно, я существую

Пока у меня есть телефон, я ни за что не буду просто сидеть в одиночестве и думать… Когда наступает момент затишья, я не потрачу его на раздумья. Телефон становится моим защитным механизмом, благодаря которому не нужно разговаривать с новыми людьми или предаваться размышлениям. Знаю, это очень плохо… но переписка с целью убить время – мой образ жизни.

Ванесса, студентка третьего курса

Одно из преимуществ уединения – повышенная способность к саморефлексии: это беседы, которые мы ведем сами с собой в надежде получить более глубокое представление о том, кто мы и кем хотим быть. В профессиональном плане – каково наше призвание? В личном аспекте – в чем мы обретаем цель и смысл? Способны ли мы простить собственные проступки и проступки других людей? В процессе саморефлексии мы начинаем лучше понимать самих себя и пестуем в себе способность к отношениям.

Различные традиции – философские, религиозные, духовные и психологические – претендуют на эти беседы, где многое поставлено на карту. На западе, начиная с рубежа XIX и XX веков, традиция психоанализа также заявила на них свои претензии. По своей сути психоанализ – терапевтическая техника, но обозначил он себя в качестве сенсибильности, позволяющей исследовать человеческую личность и выходящей за профессиональные границы психоаналитиков и их пациентов. Психоаналитическое движение стало целой культурой, ключевые положения которой популяризованы в художественной литературе, кино и прессе.

Таким образом, независимо от того, посещали ли вы психоаналитика или хоть немного читали Фрейда, вы в любом случае познакомились с определенным комплексом идей, когда размышляли о своем прошлом, настоящем и о возможности перемен. Эта традиция саморефлексии делает упор на историю, значение языка и силу подсознания. Согласно этой традиции, наша жизнь “населена” теми, кто имел для нас наибольшее значение[106]. Они живут внутри нас в горе и в радости. Мы учимся распознавать их влияние в наших сильных и слабых сторонах. Если ваши родители проявляли агрессию, возможно, вам будет свойственно обороняться, даже если в этом нет необходимости. А если родители замыкались в себе, уделяя вам мало времени, вас может преследовать ощущение сиротства – даже в окружении любящих людей.

Традиция психоанализа позволяет осознать, что мы склонны видеть мир сквозь призму того, что узнали о себе, благодаря важнейшим отношениям с другими людьми. Согласно этой традиции, саморефлексия помогает нам миновать какофонию голосов, обращенных внутрь, и приблизиться к месту, которое мы сможем идентифицировать как поистине “наше”. В этом месте у нас есть возможность увидеть, как наши истории формируют нас, но при этом установить между ними и собой определенную дистанцию.

Понимание нашей способности к проекции помогает увидеть, что окружает нас, а не использовать настоящее для копания в неразрешенных конфликтах из прошлого. Следовательно, традиция психоанализа воспринимает саморефлексию как путь к реалистичному восприятию мира. Если ревность и опасность угрожают вам, вы не станете это скрывать. Если вам предложена любовь, вы сможете ее увидеть.

Чтобы воспользоваться преимуществами, которые дает нам саморефлексия, потребуется время, а сегодня мы, конечно же, уделяем его себе совсем мало. Кроме того, нужна дисциплина. В любом случае эти преимущества доступны тем, кто способен взять паузу и обдумать сложную мысль, запутанные отношения. Если я боюсь, это опасность или какой-то комплекс? Если у меня прилив храбрости, это свидетельствует о хорошей подготовке или о безрассудстве? Если я хочу завершить отношения, в чем причина – в дурном поведении партнера или в том, что я боюсь брать на себя обязательства?

А затем: алгоритмическое “я”

Традиция психоанализа предлагает нам развивать способность не только к уединению, но и к дисциплинированной саморефлексии. По многим причинам мы к этому не готовы. Иногда мы просто ищем более легкие пути к самопознанию. Было бы здорово, если бы проблемы решались правильной таблеткой, или правильной мантрой, или правильным изменением поведения.

А теперь появилась надежда, что саморефлексия может стать эффективнее благодаря техническому вмешательству. Список технологий, претендующих на эту роль, велик: компьютерная программа, имитирующая поведение терапевта; устройства, позволяющие людям оцифровывать свои физиологические паттерны, чтобы лучше понять собственную психологию; программы, анализирующие слова в лексиконе конкретного человека, чтобы оценить его психическое состояние. Эти новейшие изобретения обещают предоставить доступ к “настоящим вам”, поскольку основаны на том, что можно вычислить по вашему поведению, на ваших “показателях”. Их преподносят как ваше количественно измеряемое – или алгоритмическое – “я”[107].

Не стоит недооценивать силу нового объекта, вызывающего воспоминания. Рассказ о том, как мы используем технологии самоотчета или самоотчета, поддающегося вычислению, чтобы подумать о себе, – это только начало. Если использовать технологии осознанно, они могут провоцировать рефлексию, которая приблизит нас к самим себе. Но сами они не в состоянии выполнить эту задачу. Приложения могут предоставить вам цифры, но только люди способны предложить вам повествование. Технологии могут вскрыть механизм, а задача людей – обрести смысл.

Поразительно, что некоторые из наиболее часто используемых приложений – такие как Facebook, – по всей видимости, вдохновляют людей на повествование. Как никак, основной регламент Facebook подразумевает, что пользователи записывают и иллюстрируют события своей жизни. Конечно же, мы уже знаем – тут все не так просто. Социальные сети могут и подавлять внутренний диалог, уводя наше внимание от рефлексии к самопрезентации.

От дневника к ленте новостей

Домашняя жизнь старшеклассницы Мелиссы весьма бурная. Годами ее родители, грозя друг другу разводом, превращают каждую совместную трапезу в ссору. В прошлом Мелисса находила убежище в современном танце, фотографии и, самое главное, в дневнике, который вела от руки. По ее словам, иногда она перечитывает свой дневник, чтобы проследить за изменениями в технике письма – от записи к записи. Это служит ключом к пониманию душевного состояния Мелиссы.

Я писала в дневнике каждую ночь. В специальной тетради. Я люблю писать. Забавно, что можно вернуться к дневнику и понять по записям – допустим, я сердилась. И… потом, если что-то действительно меня раздражало, я могу вернуться и прочитать, что я написала, как себя чувствовала, как справлялась с этим.

Сегодня Мелисса общается с дневником весьма торопливо; обычно она вообще игнорирует его, вместо этого сосредоточиваясь на социальных сетях. Мы встретились как раз в тот момент, когда Facebook стал эмоциональным центром ее жизни. Мелисса получила отказ из четырех университетов, стоявших первыми в ее списке. Она покидает отчий дом, чтобы учиться в небольшом захолустном колледже на севере штата Нью-Йорк. Как признается Мелисса, ее растущее увлечение Facebook началось так: она обнаружила в этой социальной сети страницу, идеально отображающую ее ситуацию. Страница называется: “Я ПОЛУЧИЛА ОТКАЗ ИЗ УНИВЕРСИТЕТА, КУДА БОЛЬШЕ ВСЕГО ХОТЕЛА ПОПАСТЬ”. На этой странице Мелисса переписывается с теми, кто разделяет ее недовольство ситуацией. Среди них – люди, вынужденные учиться там, куда они меньше всего стремились, но при этом добившиеся успеха на профессиональном поприще. Теперь, по словам Мелиссы, она проводит на Facebook почти все свободное время. Хотя, как она тихо признается, “лучше бы этого не делать, но ничего не попишешь”.

В чем суть этих противоречий? Мелиссе нужна поддержка социума. Девушку огорчают ее университетские перспективы, домашняя жизнь тоже не дает успокоения. Пространство Facebook (со страницей “Я ПОЛУЧИЛА ОТКАЗ ИЗ УНИВЕРСИТЕТА”, пришедшейся Мелиссе ко двору) – место, где девушка может поделиться своей историей. Но, по мнению Мелиссы, даже с учетом всех этих положительных моментов, ей “тяжело поддерживать равновесие”, когда она заходит в Facebook, ведь пребывание в социальной сети отнимает много сил, но сделать перерыв очень трудно. Еще более серьезный повод для беспокойства Мелисса описывает так: “Мне почти не удается заниматься тем, чем я действительно должна заниматься – сидеть в одиночестве, вести дневник, общаться с братом, звонить лучшей подруге”. Девушка чувствует, что “застряла” в Facebook, где делает публикации про еду, изучает профили других людей и “ходит по пятам” за своими одноклассниками. “Я увязаю, читая сообщения других людей, разглядывая их профили или общаясь с ними. Это всегда какая-то бессмыслица и пустая трата времени, а я ненавижу впустую тратить время, но теряюсь во всем этом. Я смотрю на часы и вижу, что сейчас 19:14. Потом я снова смотрю на часы – казалось бы, всего минуту спустя, – но уже 20:30”. Facebook вовсе не предназначался для того, чтобы препятствовать саморефлексии. Однако зачастую он выполняет именно такую функцию.

По мнению Мелиссы, одна из причин ее зацикленности на социальной сети – боязнь остаться не у дел. В средней школе она чувствовала себя изгоем, и “этот страх постоянно надвигается. Да. Поэтому стремление держать руку на пульсе, всегда находиться в сети – это способ заявить: «Ок, если что-то происходит, я хочу быть в курсе»”. Вот Мелисса и проверяет Facebook. “Я должна всегда его проверять… Один из моих страхов – оказаться не у дел или что-то упустить”. Социальная сеть помогает заглушить этот страх.

Хотя Мелисса использует Facebook вместо дневника (по ее словам, “это проще”), на своей цифровой странице она уже не так честна. Она признается: делая записи в дневнике, она чувствовала, что пишет для себя. Переключившись на Facebook, она перешла в режим “представления”. Делясь своими мыслями, Мелисса думает, как они “сыграют” на публику. Девушка рассказывает: порой, занимаясь своим дневником, она фантазировала, как в один прекрасный день кто-то найдет и прочитает его, но эти фантазии, отодвигавшие такой день далеко в будущее, едва ли влияли на характер записей в ее дневнике. А вот цель нынешних публикаций Мелиссы в Facebook – популярность уже сегодня.

И вот Мелисса придумала лестный для себя профиль в социальной сети, отражающий то, каким человеком она хочет быть, то “я”, к которому она стремится. С помощью Facebook девушка старается привлечь к себе людей, поэтому чрезвычайно избирательна в своих ежедневных публикациях. К примеру, она не сообщает о ссорах в семье. Раньше она писала о них в дневнике, но теперь, в Facebook, ей хочется публиковать исключительно хорошие новости.

Я сделала следующее наблюдение: когда в качестве объекта саморефлексии люди используют то “я”, к которому стремятся, это может вызвать у них любопытное чувство зависти – к самим себе. Безусловно, имеет смысл осознать свои устремления. Эта информация, возможно, пригодится для размышлений о том, кем вы хотите стать. Но в социальной сети вы можете слишком увлечься, играя в это идеальное “я” и делая вид, что стали таким человеком в действительности.

То, какими мы предстаем перед аудиторией Facebook, значительно отличается от игровых аватаров, используемых в целях саморефлексии. Я немало времени посвятила тому, как цифровые объекты влияют на наши представления о себе; в частности, в течение многих лет я изучала психологию ролевых игр. Аватары, которые мы создаем для онлайн-игр (в большинстве игр мы выбираем тела, лица и свойства характера этих персонажей), разрабатывались вовсе не для того, чтобы способствовать саморефлексии. И все же именно эта функция им вполне доступна. Создавая аватары, пользователь зачастую придает им черты, отражающие аспекты его собственной личности, которым ему хотелось бы уделить внимание. Таким образом, мир компьютерных игр может стать площадкой для экспериментов с идентичностью[108]. К примеру, тридцатипятилетний инженер-программист переживал из-за трудностей, вызванных чрезмерной уверенностью в себе. С его точки зрения, самоуверенные мужчины производят впечатление агрессоров, тогда как самоуверенные женщины выглядят привлекательными особами в духе Кэтрин Хепберн. И тогда программист решил поэкспериментировать с самоуверенностью, примерив на себя в онлайн-играх роль сильной женщины. Эта виртуальная практика принесла ему большую пользу. В течение нескольких лет играя роль сильной женщины в сети, он стал чувствовать себя более комфортно в качестве весьма уверенного в себе мужчины.

Я обнаружила, что, как это ни удивительно, использование аватаров для экспериментов с идентичностью может быть жестом более прямолинейным, чем использование Facebook для этих же целей. В случае с аватаром вы с самого начала вносите ясность: вы “играете” персонажа, который от вас очень отличается. В этом заключается игра. На Facebook вы, на первый взгляд, представляете самих себя и рассказываете о собственной жизни. Именно поэтому люди приходят к вам в друзья. Им интересно, что вы делаете и о чем думаете.

Теоретически вы понимаете, что между вами и вашим “я” на Facebook есть разница. Однако подобные границы могут размываться, и вам все сложнее их соблюдать. Это все равно что понемногу лгать в течение определенного времени. Вы забываете правду, поскольку расстояние между ней и ложью стремительно уменьшается.

Сегодня использование интернета для саморефлексии ставит очень важный вопрос: насколько правдивыми нам следует быть? Мы ведь знаем, что это не частное пространство, не дневник, который можно закрыть в ящике на ключ. Это новое явление: публичное пространство, тем не менее ощущаемое нами как самое личное место в мире.

Во всем мире – только ты и я

Саморефлексия делает нас уязвимыми, а посему традиционно предполагает защиту личного пространства (мы убираем подальше и закрываем на ключ свои дневники) и обеспечение конфиденциальности (подобно тому, как это происходит в отношениях с психотерапевтом или священником). Социальные сети побуждают нас играть совсем по другим правилам. Вы постите по мере того, как размышляете; вы размышляете по мере того, как постите. Компании, предоставляющие платформы для этой деятельности, всю вашу информацию видят и сохраняют. Личное пространство как место, где за вами никто не наблюдает, уходит в прошлое. Во сколько же нам это обойдется?[109]

В середине 1990-х, когда всемирная паутина еще только появилась, я обсуждала Netscape, один из первых браузеров, с двадцатисемилетним историком-магистрантом по имени Алан. “Я ищу то, что мне интересно, – говорил он, – а о своих интересах узнаю по собственным поискам в интернете”. Алан осуществлял свои первые поиски, будучи уверен, что они не оставляют следа. Он говорил о свободе “рассматривать те вещи, которые было бы неловко брать в библиотеке, ведь кто-то мог бы заметить обложку книги”. Однако такого рода исследования оказываются под угрозой, если мы больше не ощущаем себя в частном пространстве. А теперь нам известно, что в сети мы вовсе не находимся в частном пространстве. И все же, по признанию некоторых пользователей, они ведут себя так же, как и Алан, словно их действия скрыты от посторонних глаз.

И вот теперь представьте себе Дэвида, сорокасемилетнего телевизионного продюсера, совпадающего по своим ощущениям с Аланом. Он тоже узнает о своих интересах по мере поисков в сети. Однако с Дэвидом мы встречаемся уже в 2013-м, через двадцать лет после моего разговора с Аланом. Дэвид охотно рассказывает о “гигантском потенциале” своего пребывания в интернете: “Когда я надеваю наушники и погружаюсь в мир своего iPhone, наступает дзен. Это мое убежище”. По словам телепродюсера, когда он переключается с одного приложения на другое, это и есть его время для саморефлексии: “Ты обращаешься то к музыке, то к новостям, то к развлечениям, то к своим людям. Ты это контролируешь. Владеешь этим. Это твоя зона”. Здесь определение саморефлексии сужается: оно означает контроль над вашими связями. Нам и раньше встречалась подобная трактовка уединения: время, проведенное с управляемой толпой.

Подобно Алану, Дэвид говорит, что ему нравится оглядываться на историю запросов в браузере. У Дэвида есть электронная почта, Twitter, Facebook и мессенджеры. Он называет все это своими “следами”. Как и Алан, он судит о собственных пристрастиях по сайтам, где побывал. Он говорит, что для него блуждания по сети “подобны мыслям вслух”. Но в отличие от Алана, способы, которыми Дэвид пользуется, чтобы узнать о своих интересах, начинают его беспокоить. Он понимает: когда он “думает вслух” онлайн, другие люди вполне могут его услышать.

С точки зрения Дэвида, постоянное пребывание в сети дает ему ощущение идентичности, но он также осознает, что и сам становится результатом обработки данных, а значит, объектом купли и продажи – и потенциальным объектом наблюдения правительства. Таким образом, идя по собственным “следам”, Дэвид оказывается в такой обстановке для саморефлексии, где чувствует себя глупым, наивным человеком и даже трансгрессивной личностью, если, конечно, не подвергает себя самоцензуре. Но потенциальная трансгрессия стала вещью настолько повседневной, что Дэвид предпочитает и вовсе забыть о том, что это, возможно, трансгрессия.

Пропасть между реалиями жизни в сети и тем, как мы эту жизнь ощущаем, тормозит нашу дискуссию о личном пространстве в интернете. Взять, к примеру, электронную почту. Людям “известно”, что эта переписка далеко не личная. И все-таки многие используют электронную почту – по крайней мере, иногда – для переписки интимного характера. В течение десятилетий я спрашивала, почему. Ответ всегда один и тот же: уставившись в экран, человек чувствует себя совершенно одиноким. Это чувство, что вы наедине с адресатом вашего послания – словно в мире существуете только вы и он – нередко заставляет забывать о вещах, хорошо вам известных. Электронное письмо можно прочитать; оно сохраняется; значит, его можно прочитать снова. Кажущаяся эфемерность того, что мы видим на экране компьютера, маскирует правду: написанное вами невозможно уничтожить. Если говорить в более широком смысле, то опыт пребывания онлайн ставит под вопрос реальность сети. И вот Дэвид продолжает блуждать по интернету, размышлять о своих “следах” и считать эти действия своего рода медитацией. В какой-то момент он понимает, что его данные могут быть обнародованы, и тогда ругает себя за поступки, которые сам не вполне одобряет.

Когда человека разрывают противоречия, он не слушает собственных советов. Например, вот что рекомендуют мудрецы: “В сетевом общении говорите только то, что могли бы вывесить на доске объявлений в фирме”. А потом те же самые мудрецы идут в Facebook и Instagram, где вовсе не спешат следовать своим рекомендациям.

Такие противоречия ограничивают возможности цифрового пространства как места для саморефлексии. С течением времени вы подробнее узнаете, у кого есть доступ к вашим записям, и тогда вам, возможно, захочется быть менее откровенными. В то же время, каждый раз, когда вы пробуете новое компьютерное приложение, вы еще больше вкладываетесь в эту систему – систему, которую уже не контролируете. А на следующем витке ваши приложения вступают с вами в диалог и рассказывают вам, кто вы, основываясь на том, что вы им сообщили и показали.

Еще никому не мешал новый объект, вызывающий воспоминания

В ознаменование своего десятилетия Facebook использовал алгоритм для создания “коллажа из ярких моментов”, куда вошли “самые важные мгновения” в жизни пользователей с тех пор, как они присоединились к Facebook. Алгоритм создания такого коллажа отслеживает, какие публикации и фотографии получили больше всего “лайков” и комментариев. В данном случае саморефлексия, спровоцированная действиями алгоритма, показалась большинству пользователей безобидным развлечением. Автор одной из статей о коллаже отмечает, что, по мнению Facebook, его “важнейший момент” в прошлом году наступил, когда он запостил вопрос: “Кто собирается смотреть футбол?”[110]

Однако у такого рода курирования, осуществляемого социальной сетью, есть и более серьезная сторона: благодаря Facebook, некоторые люди начинают думать о том, что для них действительно важно. Коллаж из ярких моментов стал платформой для повествования, и пользователи вовсе не возражали против предложенного им социальной сетью черновика, который они впоследствии смогли отредактировать. Один многодетный отец распечатал “ленту ярких моментов” и обсуждал ее со своим семейством за завтраком. По словам этого мужчины, распечатка привела его в восхищение: “Я бы никогда не смог сделать столь изящный альбом фотографий! А у них здорово получилось”.

Вскоре после публикации коллажа из ярких моментов я получила письмо от Сида, сорокалетнего мужчины, страдающего болезнью Лу Герига – боковым амиотрофическим склерозом. Он рассказал мне о своем сложном отношении к предложенной Facebook “ленте ярких моментов” за 2013 год. Именно в тот год он узнал о своем диагнозе.

Я сидел, уставившись в экран – сам не знаю, как долго. В прошлом году как раз в это время я планировал посетить ортопеда, чтобы разобраться, что за странные вещи творятся с моими руками. Возможно, я должен был предчувствовать непоправимое, но почему-то этого не случилось. Несколько месяцев спустя жизнь моей семьи изменилась навсегда. У меня диагностировали боковой амиотрофический склероз. Способов лечения нет. Исцеление невозможно. Удачи. А ведь в начале 2013-го я понятия об этом не имел.

Сид нажал на кнопку, чтобы посмотреть предложенную Facebook версию 2013 года. Неудивительно, что в этой версии не отразилось значение, которое этот год имел для него. С этим ничего нельзя было поделать: Сид констатирует, что хроника “воспринимает некоторые вещи как ни в чем не бывало. Сначала появилась фотография первого дня рождения моего сына, а потом пост, где я сообщал, что мне диагностировали боковой амиотрофический склероз. Между этими двумя публикациями Facebook поместил веселенькую музыкальную вставку”[111].

Сид начинает свое письмо ко мне с предположения, что ни одна автоматическая система не в силах понять, каково это – жить с болезнью Лу Герига, насколько этот диагноз меняет значение всего, что было прежде, и всего, что последует потом. Но далее в письме Сид переосмысляет сказанное ранее. Возможно, монтаж, предложенный ему Facebook, все-таки отразил значение, которое имел для него 2013 год. Лейтмотивом того года стала невыносимо быстрая смена кадров. Стремительными были скачки от такой обычной ситуации, как поедание именинного пирога, к визиту в больницу и смертному приговору. Facebook точно передал этот ритм, но, по словам Сида, “контраст слишком резок, чтобы созерцать его спокойно… Я не мог смотреть видео, сознавая, что следующая публикация в монтаже может оказаться чересчур быстрым переключением скоростей”.

Опыт Сида иллюстрирует, насколько сложно использовать подобные алгоритмы для размышлений о себе. Чтобы понять, что имеет большую важность для Сида, вам нужен человек, способный представить себе, каково это – жить со смертельным диагнозом. Человеку под силу понять, что слишком резкие контрасты могут причинить боль. Однако именно изображения, которые выбрала машина, дали Сиду возможность по-новому взглянуть на пережитый им год. Смертельный диагноз – это и есть не укладывающийся в мозгу контраст между покупкой воздушных шариков для празднования дня рождения и неотвратимой реальностью небытия. Быстрая смена публикаций из соцсети заставила Сида об этом задуматься. Но алгоритм Facebook создавался вовсе не для такого эффекта[112]. Это уже последствия человеческого взаимодействия с результатами, полученными машиной.

Читая электронное письмо Сида, я подумала: “Еще никому не мешал новый объект, вызывающий воспоминания. Все дело в том, как мы им пользуемся”. Действительно, объекты из нашей жизни накладывают определенные ограничения на то, как мы рассказываем свои истории. В Facebook и Twitter нам хочется публиковать истории, которые вызовут интерес и симпатию у других пользователей. Я часто слышу: “Twitter – мои мемуары; Facebook – мой способ вести дневник”, но, как доказывает история Мелиссы, публикации в соцсетях (как, впрочем, и любые другие публикации) делают нас уязвимыми перед естественным желанием потрафить читателям. А когда мы используем устройства, позволяющие оцифровывать наше физическое состояние, чтобы дать подсказки, которые помогут нам понять самих себя, то приходится иметь дело с еще одним ограничением: мы пытаемся найти повествование, соответствующее полученным цифрам.

Существует один общий способ, благодаря которому нательные технологии способны фиксировать такие показатели, как пульс, частота дыхания, потоотделение, температура тела, движение и режим сна. Эта информация может поступать прямо на экраны наших телефонов, чтобы мы использовали ее для физического самосовершенствования. Увидев на дисплее, к примеру, сколько шагов мы сегодня сделали, мы получим стимул больше тренироваться. А еще в одном приложении для подсчета физиологические признаки используются как своего рода окна в наше психологическое состояние.

Здесь желание носить на себе нательное устройство вызвано тем же самым импульсом, что заставлял почти каждого в моем поколении покупать кольцо-определитель настроения. Однако есть разница: иметь такое кольцо было забавно, но оно не обладало авторитетом. А вот у новых приложений для подсчета авторитет, безусловно, есть. Информация, полученная от подобных устройств, начинает влиять на наши представления о самих себе (о нашем теле и разуме).

Если одни приложения для подсчета используют сенсоры, чтобы считывать данные о вашем теле для вас, то другие просят вас самих сообщать о своем настроении, или степени концентрации, или о ссорах с вашим партнером[113]. Со временем происходит едва заметный сдвиг. В определенном смысле “вы” становитесь количеством шагов, пройденных вами на этой неделе (а оно изменилось в сравнении с прошлой неделей). “Вы” становитесь пульсом в состоянии покоя, снизившимся за последние два месяца. Постепенно вы начинаете рассматривать себя в качестве суммы элементов, подлежащих измерению. Самостоятельное оцифровывание таких данных логически не предполагает автоматизированного взгляда на самого себя или низведения себя до набора цифр, но развивает у людей привычку воспринимать себя как набор количественно измеряемых элементов и достижений. И уже естественным выглядит вопрос: “Каков мой результат?”

В 1980-е я писала о движении от психоаналитической культуры к культуре компьютерной как о смещении от смысла к механизму – из глубины к поверхности. В это время, когда машинное вычисление все более широко внедрялось в качестве доминирующей метафоры для описания разума, происходил следующий сдвиг: от мыслей о себе как о том, что сформировано человеческим языком и историей, мы перешли к восприятию своего “я” как того, что может быть смоделировано при помощи машинного кода.

Сегодня “количественно измеряемое” или “алгоритмическое” “я” несомненно становится частью более масштабной истории, но при этом добавляет нечто новое. Вместо того чтобы рассматривать компьютер в качестве образца для человека, количественно измеряемое “я” говорит с людьми напрямую и просит каждого из нас поступать с самими собой так, словно мы являемся вычислительными объектами, а отчеты о наших все глубже познаваемых состояниях можно распечатать на принтере. Психоаналитическое “я” обращено к истории, поскольку она оставляет следы в языке; алгоритмическое “я” обращено к тому, что оно может отследить в качестве точки временного ряда.

Цифры и повествование

Цифры соблазнительны. Людям нравится думать о себе, оперируя выборками показателей и количеством набранных баллов. Эта тенденция не нова. Нас всегда привлекали гороскопы, тесты на тип личности и опросы в журналах. Как известно, Бенджамин Франклин включил в автобиографию систему самосовершенствования, основанную на развитии тринадцати добродетелей ежедневно. Разница в том, что теперь есть “приложение для этого” – и, действительно, приложения существуют для самых разных вещей. Все бо́льшую часть нашей жизни – тела и души – можно зафиксировать в виде данных и, проанализировав с помощью алгоритма, скормить нам самим. В процессе нас обычно просят относиться к самим себе – и к алгоритму – как к черному ящику.

Наличие цифр при отсутствии повествования может вызвать ощущение подавленности. Мы убеждаемся в этом на примере Триш, двадцатиоднолетней девушки, использующей программу 750 Words[114] для ведения онлайн-дневника. Каждый день Триш пишет по 750 слов, а программа анализирует записанное. Задача программы – сравнить написанное Триш за день с написанным ею раньше, а также с целой вселенной текстов, написанных другими. Программа оценивает публикации Триш – или, как это видится девушке, оценивает “ее саму” – по критериям зрелости, сексуального контента, количества жестокости и бранных слов. Кроме того, программа “750 слов” помогает выявить интересы Триш, причем это обстоятельство ставит ее в тупик: к примеру, на прошлой неделе на основании ежедневных текстов программа сделала вывод, что девушку волнует тема смерти.

Триш – воплощенный контраст. Участница спортивных соревнований и студентка философского факультета, она мечтает изучать театральное мастерство по окончании колледжа. Девушка узнала об устройствах обратной связи, когда приобрела фитнес-трекер Fitbit, популярный гаджет, позволяющий собрать информацию о качестве сна, а также о ежедневном количестве шагов и сожженных калорий. Начав использовать Fitbit, Триш заинтересовалась другими программами, способными предоставить обратную связь по другим критериям. Когда мы с ней встретились, она уже полгода пользовалась программой “750 слов”.

К тому моменту, когда сервис “750 слов” сообщил Триш, что ее волнует тема смерти, девушка прибегла к этому сервису, чтобы описать разговор с подругой, во время которого она почувствовала себя непонятой. По словам Триш, ей стало легче, когда она записала этот разговор. Но потом, оставшись наедине с отчетом, выданным программой, девушка испытала чувство подавленности. Она не улавливала связь между непониманием в разговоре с подругой и смертью. Ей хотелось вникнуть в алгоритм[115].

Я была поражена мнением программы, что я, оказывается, пишу о смерти больше остальных. Вообще-то я не возражаю против сравнения моих текстов с текстами других людей, но мне тяжело, когда сравнивают написанное мною сейчас с тем, что я писала раньше. Трудно не принимать это близко к сердцу, поэтому поневоле задумываешься. Очень странно, что возникла тема смерти. Интересно, почему программа пришла к такому выводу.

Триш чувствует подавленность прежде всего вот по какой причине: программа заставляет ее задуматься, но не дает возможности поделиться своими соображениями или возражениями. Девушка признается: “Программа не мой терапевт. У меня нет с ней отношений. Я не могу обсудить с ней свои ощущения. Но мне вовсе не кажется, что я думаю о смерти”. И даже если бы сервис “750 слов” мог рассказать Триш, какие именно слова “спровоцировали” такую реакцию программы, девушка не уверена, что ей бы это помогло[116]. Ей нужна беседа.

Исследователь технологических инноваций Евгений Морозов говорит об ограниченности информации, которую Триш получает от сервиса. Повествование низведено до цифры. И вот теперь цифра становится результатом. Морозова смущает следующий факт: когда вы получаете отчет от черного ящика, возникает соблазн на этом и остановиться[117]. Вы обрадованы – или огорчены.

Но по мере того, как мы становимся все более требовательными к данным, которые возвращают нам устройства самомониторинга, этот первый импульс не должен стать нашим последним импульсом. Мы способны выстраивать повествования на основе полученных нами цифр. Вот и у Триш возникает такой импульс (“Интересно, почему программа пришла к такому выводу”). И когда те, кто провозглашает себя частью “движения количественной самооценки”, собираются вместе, они приносят на эти встречи данные различных сенсоров и программ, чтобы попытаться выстроить на их основе свои истории.

Как раз в этом ключе недавно разведенная женщина тридцати с лишним лет разместила в сети блог, посвященный саморефлексии и названный “Количественно измеряемое расставание”. Спустя дни и месяцы после развода женщина отслеживала, сколько сообщений она написала и сколько звонков сделала (и кому), сколько песен прослушала (веселые нужно было отделить от грустных), какие места посетила, сколько ненужных покупок (и по какой цене) совершила. Она фиксировала время пробуждения и отхода ко сну, когда и как долго она занималась спортом, сколько раз ела в кафе и ходила в кино. Кроме того, ее интересовало, когда она плакала на людях и делала публикации в социальных сетях.

От этих материалов трудно оторваться. И все же, когда просматриваешь такой блог, кажется, что в нем содержится исходная информация для другой истории – о том, что все эти приобретения, и слезы, и песни значат. Может быть, пережитый опыт заставляет женщину вспомнить о других временах, когда она чувствовала себя одинокой? О других потерях?

Какие стратегии срабатывали тогда? Какие потенциальные сдерживающие факторы были предопределены историей ее жизни? В поддержке какого рода она нуждается? Найти ответы на эти вопросы в блоге не удается, но выясняется, например, следующее: когда эта женщина попробовала завести знакомство в сети и встретила человека, который ей понравился, они с ним обменялись “1 146 [сообщениями] только лишь за первые четыре недели, что в среднем составило 40,9 сообщений ежедневно”. Потом все кончилось. Какой вывод мы можем из этого сделать? А какой вывод может сделать она? Все-таки цифры “Количественно измеряемого расставания” нуждаются в собственном повествовании.

Похожая реакция возникает у меня, когда некоторые энтузиасты количественного измерения своего “я”, потерявшие кого-то из близких, находят нужным посчитать, как долго они горюют по ушедшим. Они объясняют это твердым намерением ни в коем случае не упустить какую-либо часть процесса траура. Сам по себе этот порыв трогателен и достоин восхищения, но поневоле задумываешься: а что если, пока энтузиасты тщательно оцифровывают свое горе, у них уже не остается времени, чтобы его испытать? Когда мы берем свой эмоциональный порыв и находим для него количественное выражение, это помогает нам сохранить чувство или, наоборот, отвлекает от него? А вдруг получается, что, определенным образом классифицировав свою эмоцию, мы уже сделали с ней нечто “конструктивное” и теперь можем не обращать на нее особого внимания?

Подсчет времени, потраченного на траур, помогает нам горевать или уводит нас в сторону? А может, начиная и заканчивая свою историю какими-то цифрами, мы тем самым вносим ограничения в истории, рассказанные нами?

Антрополог Наташа Доу Шулл проводит этнографическое исследование на материале встреч, которые устраивают представители движения количественно измеряемого “я”. Во время этих собраний участники движения, исповедующие “оцифровку собственной жизни”, встают, чтобы рассказать свои истории. Шулл пишет:

Важной частью деятельности QS [the quantified self-movement][118] являются мероприятия под названием “Покажи и расскажи”, во время которых отдельные представители движения выходят на сцену, чтобы сообщить, что им удалось оцифровать, какие выводы они сделали и т. д.

Шулл находится под впечатлением от мероприятий “Покажи и расскажи” в рамках движения QS. Она задается вопросом: “Разве цифры – не просто элемент повествовательного процесса?”[119]

Лично мне ответ на этот вопрос не кажется очевидным. Действительно, цифры – элемент повествовательного процесса, но не просто элемент. У цифры есть свойство приобретать особую важность, хотя всю сложную работу по созданию повествования она оставляет нам. И все же цифра затрудняет создание повествования, поскольку история, которую мы рассказываем, должна эту цифру оправдывать. Ваша история, изложенная в количественных данных, может обеспечить вас материалом для построения повествования. Но тут нас предает наш язык. Мы говорим об “отчетах”, предоставляемых программами по оцифровке нашей жизни, как о “результатах”. Но это не результаты. Это первые шаги. Однако слишком часто эти первые шаги не предполагают следующих шагов.

Дело вот в чем: если мы не понимаем результатов, предложенных программой, нам некуда обратиться за помощью. К примеру, когда сервис “750 слов” выдал Триш смутивший ее “результат” (ей самой вовсе не кажется, что она часто думает о смерти), программа не дала ей каких-либо дальнейших рекомендаций и не предоставила возможности обратной связи. Оставшись наедине со своим замешательством, Триш не знает, как ей поступать с тем фактом, что, согласно цифровым показателям, ее слова оказались связаны со смертью.

Я беседую об оцифровке собственной жизни и о саморефлексии с психологом корпорации Intel Маргарет Моррис – в течение десяти лет она работала над приложениями, помогающими людям документировать и визуализировать свое эмоциональное и физическое здоровье[120]. Вспоминая о своей многолетней деятельности, Моррис делится со мной следующим наблюдением: самое важное в созданных ею устройствах то, что “они наиболее сильны в качестве начальной, а не конечной точки”, и что “каждое из них стимулирует беседу”. Если говорить о переменах, произошедших в динамике здоровья и семьи, то именно беседа ответственна за эти изменения.

По словам Моррис, иногда такую беседу начинал член семьи или друг. В одном случае из практики Моррис женщину, прикованную к постели хроническим заболеванием, попросили рассказать о своем настроении мобильному приложению. Несколько раз в день программа под названием Mood Map[121] просила женщину отображать свое настроение на визуальном дисплее. Когда женщине было грустно, приложение использовало приемы когнитивно-поведенческой терапии, чтобы помочь ей увидеть мир в более позитивном свете. В данном случае это был сын пациентки, заводивший разговор с помощью приложения “Карта настроения”. Технология предоставила сыну возможность поговорить об одиночестве матери, а ведь раньше, без приложения, ему это не удавалось. Моррис подводит итог: “Подобные технологии оказывают влияние на людей именно благодаря тому, что помогают начать беседу”[122].

Действуя ради алгоритма и из почтения к нему

Линда, тридцатитрехлетняя студентка, изучающая финансы, с бо́льшим энтузиазмом, чем Триш, отзывается о своем опыте использования программы “750 слов”, поскольку, с ее точки зрения, эта программа является своего рода источником терапии. Линда начала использовать программу, когда находилась в состоянии стресса, пытаясь справиться с грузом учебы, трудностями жизни в новом городе и не имея такого количества денег, каким располагала, когда работала. Пытаясь привести свою жизнь в порядок, Линда решила получше разобраться со своим самочувствием, а алгоритмы программы “750 слов” обещали, что будут сообщать ей, насколько влюбленной, счастливой, расстроенной, встревоженной или грустной она себя чувствовала. Однако, попользовавшись программой несколько недель, Линда ощутила недовольство: “Кому понравится изливать свою душу, чтобы узнать, что он зацикленный на себе интроверт? Кому захочется выяснить, что он грустнее всех остальных пользователей? Да еще вдобавок услышать, что на этой неделе он еще печальнее, чем на прошлой?”

Но Линда видит и положительные черты “750 слов”. Девушка говорит, что спустя две недели после “конструктивной критики” программа начала ее “воспитывать”. Теперь Линда пишет то, что, по ее мнению, хотела бы услышать программа. Она старается казаться более жизнерадостной и посредством своих 750 слов больше говорить о других людях. И теперь, по мнению программы, Линда уже не так зациклена на себе, как раньше.

Я посетила встречу терапевтической группы, где Линда обсуждала свои взаимоотношения с сервисом “750 слов”. Кто-то из присутствующих задал вопрос: становится ли молодая женщина лучше, благодаря избранной ею тактике? Конечно, она обыгрывает систему, но, возможно, система обыгрывает ее – в хорошем смысле. Это терапия? Если человек ежедневно записывает более позитивную версию своего дня, это плохо? Кто-то говорит: “Я верю в принцип «притворяйся, пока это не станет правдой»”. По результатам исследований, если вы улыбаетесь, сама по себе улыбка будет способствовать выбросу гормонов радости[123]. Линда убеждена: все чаще говоря о других людях, она действительно меньше зацикливается на себе. Таким образом, то, что началось как упражнение по саморефлексии, заканчивается, по крайней мере для Линды, как поведенческая терапия.

Триш и Линда сталкиваются с одной и той же дилеммой: что делать, если ваши чувства не совпадают с отчетом, предоставленным программой? У Кары, студентки колледжа, использовавшей приложение для iPhone под названием Happiness Tracker[124], другая проблема. Насколько вы можете полагаться на “отчет”, предоставленный такого рода программой оцифровки вашей жизни, чтобы разобраться в своих чувствах? В течение нескольких недель “Трекер счастья” интересовался уровнем счастья Кары, а также спрашивал, где она, что делает и с кем находится. Согласно отчету приложения, уровень счастья у девушки снижался. Однако программа не предоставила четкой отсылки к какому-либо фактору.

Получив такой результат, Кара обнаружила, что уже не так счастлива со своим другом. Опять-таки, приложение никак не связывало молодого человека со снижением у Кары уровня счастья, но девушка все же задумалась, не он ли причина ее недовольства. Сомневаясь в своих чувствах, Кара в итоге рассталась с другом, отчасти из почтения к приложению. По ее словам, “Трекер счастья” стал для нее чем-то вроде “последней капли”. Она нашла в этой внешней силе “подтверждение” собственных сомнений насчет правильности избранного пути.

При использовании “Трекера счастья” возможны значительные “трудности перевода”. Все зависит от индивидуальной трактовки информации, предоставленной приложением. Если бы Кара обратилась с собственной интерпретацией своего “недовольства” к психотерапевту, тот мог бы спросить ее, обсуждали ли они с молодым человеком сложные вопросы – не обязательно те, которых нужно избегать, но хотя бы те, что расстраивали девушку, поскольку ей было мучительно с ними разбираться. Возможно, именно с молодым человеком – ведь в его компании Кара чувствовала себя в безопасности – она решилась бы на тягостный разговор. И может, это как раз хорошо, а не плохо. Возможно, именно те ощущения Кары, которые “Трекер счастья” определил как “недовольство”, служили сигналом, что этот молодой человек скорее положительно влиял на жизнь девушки, хотя и провоцировал у нее чувства, расцененные программой как стресс. Недовольство бывает разным – иногда оно помогает нам прийти к пониманию чего-то нового.

Судя по тому, как развивались события, “Трекер счастья” не навел Кару на подобные размышления. В сущности, она восприняла цифры, предоставленные ей программой, как “плохую отметку”, и это вызвало у нее желание получить отметку выше. Программа подтолкнула Кару к действиям. Однако в отсутствие того, с кем можно было бы обсудить, что скрывается за цифрами, в отсутствие методологии, которая помогла бы ей оценить нынешние ощущения в контексте всей ее жизни, Кара действовала вслепую.

Озарения и практики: культура психоанализа

Как психолог я обучалась технике беседы, разговорному методу традиции психоанализа, которая могла бы предложить другое объяснение недовольству Кары. В наши дни многие идеи классического психоанализа позаимствованы неклассическими методами терапии, обычно именуемыми “психодинамикой”. Здесь я буду называть эти методики “разговорной терапией”, подразумевая под этим понятием ту терапевтическую беседу, о которой идет речь в моей книге. По контрасту с технологиями, предлагающими себя в качестве количественных отражений человеческого “я”, разговорная терапия предлагает интерпретирующие стратегии для понимания истории вашей жизни. Ниже я упоминаю о двух таких стратегиях, чтобы дать читателю некоторое представление о беседах, стимулируемых “разговорной терапией”.

Первая стратегия: не воспринимать слова буквально, а проявлять к ним терпение. Не торопитесь и посмотрите, куда приведут вас слова, если вы позволите им куда-то себя привести. Терапевт создает пространство для такого рода беседы, побуждающей вас говорить все, что приходит в голову, не прибегая к самоцензуре[125]. Алгоритм требует соответствия определенным параметрам. В ситуации разговорной терапии человек может блуждать свободно.

Вторая стратегия: с особым вниманием относиться к тому, как багаж прошлых отношений продолжает существовать в настоящем. В этом плане разговорная терапия создает пространство, где терапевты не предлагают себя в качестве обычных партнеров по диалогу, а соблюдают определенный нейтралитет. Благодаря этому становится проще увидеть, когда мы проецируем на них чувства из прошлого. Эти чувства могут быть любого рода, позитивные и негативные – ощущение заброшенности, любовь, зависимость или ярость. Наши проекции также известны как перенос: чувства, которые мы испытываем к терапевтам не из-за того, что они делают, но из-за того, кто мы есть, какой багаж мы приносим в кабинет терапевта.

Получив возможность идентифицировать и обсудить эти чувства, мы многое выигрываем, ведь мы, скорее всего, привносим подобные проекции в другие наши отношения, где их куда труднее распознать, чтобы разобраться с ними.

В безопасной обстановке разговорной терапии выясняется, что вы сами себе лжете в мелочах, и это может иметь серьезные последствия. Вы учитесь останавливаться, рефлексировать и вносить поправки. Вы приучаетесь подмечать те моменты, когда упрекаете своего терапевта в невнимательности, а на самом деле эти упреки адресованы кому-то из вашего прошлого, кто вас игнорировал. Подобным же образом вы учитесь распознавать моменты, когда критикуете близкого человека за те черты, которые вам меньше всего нравятся в себе самих. Например, если женщине кажется, что ее муж – отчаянный транжира, возможно, ей стоит задуматься, не вызвано ли это опасениями, что она сама тратит слишком много.

Поскольку терапевтическая беседа ведется в течение какого-то времени – а такая беседа и должна быть продолжительной, – она формирует определенную форму саморефлексии. Вы уделяете этому разговору внимание, но в то же время позволяете своим мыслям блуждать. Вы сосредоточиваетесь на деталях и обнаруживаете скрытые измерения обычных вещей. Разговорная терапия замедляет течение вещей, что позволяет им раскрыться по-новому. Со временем стратегии терапевтического кабинета помогают внести ясность в повседневные разговоры.

Однако я вовсе не стремлюсь устроить здесь введение в психоанализ для начинающих. Я ограничусь следующим разъяснением: сенсибильность психодинамической терапии – ее сосредоточенность на смысле, ее приверженность терпению и развитию успешных терапевтических отношений, ее вера в то, что следование за ассоциативной нитью идей, даже если связь между ними неочевидна, в конечном итоге окупится с лихвой – может предложить цифровой культуре очень многое. В частности, психоаналитическая традиция предлагает способы подхода к технологиям, которые пытаются зафиксировать наш опыт с помощью алгоритмов.

Когда компьютерное приложение сделало вывод, что Кара недовольна жизнью, у него были основания привлечь внимание девушки к ее отношениям с молодым человеком. Когда у Кары появились “доказательства”, дальнейшее бездействие стало невыносимым. В традиции психоанализа поступок Кары называется “отыгрыванием”. Поскольку она испытывала серьезные сомнения в своих чувствах, возможность что-то изменить принесла ей утешение. Хотя поступок девушки не был напрямую связан с “отчетом” программы, он помог ей на время почувствовать, что она контролирует ситуацию. Разговорная терапия способствует рефлексии, во время которой мы ощущаем сильную потребность что-то “исправить” – здесь и сейчас! С точки зрения традиции психоанализа, если вы совершите такое действие прежде, чем разберетесь в себе, это едва ли поможет улучшить вашу ситуацию. Как я уже говорила, терапевт мог бы предложить Каре поговорить о том, что, возможно, ее молодой человек помогал ей разбираться с ее ощущением недовольства, поскольку она чувствовала себя в безопасности в его присутствии. Такое нельзя сбрасывать со счетов. Подобное состояние недовольства может быть конструктивным.

Когда вы отыгрываете, это способствует переменам и, возможно, кризису. Весь этот новый создаваемый вами шум может заглушить чувства, которые вы первоначально пытались понять. Тем не менее именно к этому люди прибегают в первую очередь. Ключевой аспект метода разговорной терапии заключается в следующем: вы размышляете, прислушиваясь к самим себе во время беседы. Этого результата трудно добиться, когда вы переживаете кризисы, которые сами же и создали. К лозунгу “Остановись и задумайся” разговорная терапия добавляет “Остановись и прислушайся к собственным мыслям”.

Беседы в рамках разговорной терапии не следуют какому-либо заранее предусмотренному протоколу. Терапевтические беседы работают не потому, что терапевты передают информацию, а потому что в процессе беседы происходит формирование отношений. Психолог Адам Филлипс называл психоанализ “одиночеством вдвоем”[126]. В результате успешного лечения пациент уносит с собой голос терапевта, “звучащий изнутри”. Теперь пациент может стать собственным партнером по диалогу. У него вырабатывается способность вернуться к своей первой реакции и взглянуть на нее по-новому. Он учится задавать вопросы: “Кто действительно здесь говорит? Каков источник моих чувств? Прежде, чем я обвиню мир в том, что он пренебрегает мной, возможно, стоит задуматься, не пренебрегаю ли я миром?”

Разговорная терапия предлагает модель активного слушания, в рамках которой вы обретаете способность прислушиваться не только к словам, но и к музыке, к тишине, к тому, как звучит речь того или иного человека. Развивая внимание такого рода, вы учитесь слушать самих себя. Вы учитесь избегать самоцензуры и относиться к себе серьезно. Вы учитесь подмечать собственные поведенческие шаблоны, с уважением относиться к истории и к тому факту, что она склонна повторяться, если не проявлять необходимой бдительности.

Традиция психоанализа углубляет культуру беседы, демонстрируя, как много мы можем из нее извлечь. Благодаря этой традиции, мы узнаем, что способы ведения диалога уникальны и обусловлены историей нашей жизни и жизни наших собеседников. У бесед есть значимая особенность. Как уже говорилось в самом начале, психоанализ – больше, чем терапия; он обогащает наш словарь лексикой, подразумевающей набор важнейших ценностей: терпение, смысл, ключевое значение повествования.

У этого лексикона есть свои критики – действительно, кое-что в нем можно и покритиковать. Однако нельзя отказать ему в том, что он предлагает нам подход, не утративший своей эффективности даже в наши времена высоких технологий: даже если “Трекер счастья” выдаст вам цифры, вызывающие у вас тревогу, вы будете знать, как их проанализировать. Вы будете знать, что ответ вовсе не в выводах, сделанных приложением, а в разговоре, возникающем по итогам этих выводов, и в том, насколько вы готовы к подобной беседе. Те отчеты, которые выдают наши количественно измеряемые “я”, следует рассматривать как начало наших историй, а не считать их конечными результатами, окончательными выводами.

Позволю себе пофантазировать: в будущем люди будут изучать отчеты, предоставленные программами по оцифровке жизни, вместе со специалистом по вычислительным системам – он объяснит, как работают алгоритмы этих программ, – и с терапевтом – он поможет рассмотреть этот отчет в контексте конкретных жизненных реалий. Если же смотреть на вещи более реалистично, то можно предположить, что в будущем у людей сформируется двойная сенсибильность: культура психоанализа и культура высоких технологий найдут необходимые им точки пересечения.

Второй стул

Семья

Папа! Перестань гуглить! Я хочу с тобой разговаривать!

В нашей семье бывают ситуации, когда мы спорим друг с другом в Google Chat. Это помогает сгладить острые углы. А в чем ценностное предложение споров лицом к лицу?

Колин, студент третьего курса

Близкий друг пригласил меня на семейный обед в штат Мэн. Я отправилась туда на машине из Бостона и встретила друзей, с которыми нас объединяет очень долгая история; мы беседовали с ними о политике, о работе, о детях, обсуждали местные сплетни. И тут я обратила внимание на девушку лет 18–19 по имени Алекса, уткнувшуюся в мобильный телефон. Мы обменялись с ней парой фраз. Девушка вежлива, но едва зажигается экран ее мобильника, она смотрит на меня, слегка улыбаясь, и я понимаю, что наш разговор окончен. Она получила сообщение в приложении Snapchat – это изображение, исчезающее всего через несколько секунд после того, как его откроют. Ей не терпится на него взглянуть. Я откланиваюсь, и теперь Алекса может сосредоточиться на своей переписке. В течение нескольких часов одна и та же ситуация повторяется четыре или пять раз: девушка на несколько минут откладывает в сторону телефон, чтобы присоединиться к другим гостям. Оглянувшись по сторонам, я вижу, что и другие, более юные, подростки уткнулись в свои гаджеты.

Оказывается, Стэн, мой друг пятидесяти с лишним лет, тоже наблюдает за Алексой. Тут мы с ним начинаем вспоминать, какими были встречи в кругу семьи в нашем детстве. Помнится, нас иногда сажали за детский стол, откуда мы изо всех сил старались подслушать разговоры взрослых. Как нам тогда казалось, родители беседовали с другими взрослыми на каком-то незнакомом языке. Они отводили душу, сплетничая о соседях, и обсуждали каких-то родственников, о чьем существовании мы даже не подозревали. Стэн вспоминает: “Я помню, как меня будоражила мысль, что и у меня, наконец, найдется, что сообщить взрослым. И если бы взрослых это заинтересовало, я мог бы сказать самому себе: «Я знаю, как разговаривать!»” На моем пути попадается немало ностальгирующих вроде нас. Однако нельзя с уверенностью сказать, что ностальгия повлечет за собой то или иное поведение. Подобно тому, как те, кто утверждает, что плохо прекращать отношения посредством СМС, все равно поступают именно так, люди, поэтизирующие беседы во время обедов прошлого признаются, что в наши дни заглядывают в телефоны и обмениваются сообщениями во время теперешних семейных обедов.

Таким образом, дети с самого юного возраста жалуются, что им приходится конкурировать со смартфонами в борьбе за родительское внимание. За обедом пятилетняя девочка канючит: “Мам, ну пожалуйста! Ты же обещала! Пять минут уже прошло!”, когда телефон матери звонит в третий раз. Восьмилетний мальчик вскакивает из-за стола и дергает маму за рукав, если она достает мобильник во время еды. “Нет. Не сейчас. Не сейчас!” – умоляет ребенок. Повернувшись к сыну спиной, мать говорит: “Мамочке нужно сделать один маленький звонок”. Мальчик, понурившись, садится обратно на свой стул.

И вот еще эпизод – по моему мнению, это классика жанра. Пятнадцатилетняя Челси, которая проводит свои летние каникулы в лагере, где запрещено пользоваться электронными устройствами, рассказывает, насколько она была разочарована, когда отец уткнулся в телефон, ужиная с ней во время родительского уикенда.

В тот вечер я пошла ужинать с отцом. Мы с ним разговаривали, и выяснилось, что я не знаю, как зовут, допустим, режиссера фильма, который мы смотрели вместе. Тут он машинально потянулся к своему мобильнику, чтобы уточнить фамилию режиссера. И я сразу же сказала: “Папа, перестань гуглить. Я хочу с тобой разговаривать. Мне все равно, как зовут этого режиссера! Я просто хочу с тобой разговаривать!”

Челси необходимо, чтобы отец уделил ей свое безраздельное внимание. Его увлеченность мобильным телефоном огорчает девочку. Однако, как признается сама Челси, за пределами летнего лагеря она поступает с друзьями так же, как отец поступает с ней: она прерывает разговор, чтобы уточнить что-то в телефоне, послать СМС или проверить страничку в Instagram. В этом сложность нашего времени. Таковы его противоречия.

Семьи 2.0: как работают семейные беседы

На первый взгляд, современная семейная жизнь выглядит примерно так же, как выглядела всегда, по форме все осталось прежним – обеды, школьные экскурсии, семейные встречи.

Но стоит присмотреться внимательнее, и наша семейная жизнь покажется скучной, а ведь мы могли бы стольким поделиться со своими семьями – видео, фотографиями, играми, всем этим необъятным миром. И мы можем быть “вместе” с нашими семьями по-новому – до некоторой степени никогда с ними не расставаться. Я все еще помню, как впервые ночевала вдалеке от дочери, когда ей был всего год. Я помню, как сидела одна в гостиничном номере в Вашингтоне и общалась с ней по телефону (дочь была на западе штата Массачусетс). Я крепко держала трубку, а у нас дома в Массачусетсе муж поднес трубку к уху дочери, и я делала вид, что дочь понимает, что я нахожусь на другом конце провода. Когда мы оба завершили сеанс общения, я заплакала, ведь мне казалось, что дочь ничего не поняла. Теперь мы с ней могли бы поговорить по Skype. Мы бы воспользовались технологией FaceTime. Даже если бы мы находились вдалеке друг от друга, у меня была бы возможность часами следить, как дочка играет.

Но если взглянуть на ситуацию еще раз, то роль высоких технологий в семейном обиходе куда сложнее. Как и во многих других аспектах нашей жизни, когда мы общаемся с кем-то вживую, мы склонны находиться где-то еще. За обеденным столом и во время прогулок в парке родители и дети поглядывают в телефоны и планшеты. Беседы, некогда требовавшие личного присутствия, перетекают в онлайн. Семьи рассказывают мне, что предпочитают дискутировать посредством СМС, электронных писем и Google Chat, поскольку это помогает им отчетливее формулировать свои высказывания. Некоторые называют это “спорами посредством переписки”.

В семьях бегство от беседы совпадает с кризисом наставничества. Семейные беседы необходимы, ведь они выполняют важную работу: начнем с того, что дети могут почерпнуть в них знания о самих себе и о том, как общаться с другими людьми. Чтобы участвовать в беседе, нужно представлять себе другой образ мыслей, уметь акцентировать и получать удовольствие от жеста, юмора и иронии в условиях живого общения. Как и в случае с языком, склонность к овладению тонкостями коммуникации является врожденной, но развитие этих способностей зависит от жизненных условий. Конечно же, беседы в школе и во время игр с товарищами играют ключевую роль, однако свой путь ребенок начинает именно в семье, где находится в течение самого долгого времени и в наиболее эмоционально насыщенных отношениях. Когда во время разговора взрослые слушают, они показывают детям, как протекает процесс слушания. В семейной беседе ребенок узнает, какое удовольствие и утешение мы испытываем, когда нас слушают и понимают.

В ходе семейных бесед дети могут в первый раз увидеть, что другие люди отличаются от них и тоже заслуживают понимания. Именно в этой ситуации ребенок учится ставить себя на место другого, причем зачастую – на место родного брата или сестры. Если ваш ребенок сердится на одноклассника, возможно, ему стоит попытаться понять точку зрения другого.

Именно в условиях семейных бесед детям предоставляется отличный шанс узнать: то, что говорят другие люди (и как они это говорят), является ключом к тому, как они себя чувствуют, – и это имеет значение. Таким образом, семейные беседы становятся тренировочной площадкой для развития эмпатии. Спрашивая расстроенного ребенка “Как ты себя чувствуешь?”, взрослый способен послать ему сигнал, что гнев и подавленность – приемлемые эмоции; они являются частью того целого, что и образует личность. Если человек расстроен, не нужно это скрывать или отрицать. Важно, как вы поступаете с этими чувствами.

Семейная беседа – пространство, где вы учитесь проговаривать те или иные вещи, а не действовать под влиянием эмоций, какими бы сильными они ни были. В этом плане семейное общение может послужить прививкой от буллинга. Кроме того, буллинг можно предотвратить, если ребенок научится ставить себя на место другого и размышлять о последствиях своих действий.

Частное пространство семейной беседы помогает детям понять, что у нас есть возможность проводить часть жизни в закрытом, защищенном кругу. Это всегда отчасти воображаемая картина, но сама идея защищенного семейного пространства бывает весьма полезной, поскольку мы узнаем, что в отношениях существуют границы, на которые можно рассчитывать. Таким образом, семейная беседа становится территорией, где идеи могут развиваться в отсутствие самоцензуры. В перформативном мире под лозунгом “Я пощу, следовательно, я существую” семейный разговор – место, где человеку предоставлена возможность быть самим собой. В ситуации семейной беседы мы также узнаем, что для решения некоторых проблем требуется время, причем иногда значительное, – и что это время можно найти, поскольку есть люди, которые согласны его потратить. Мы узнаем, что мобильный телефон за обеденным столом способен этому помешать. Как только телефон оказывается на столе, вам, как и другим людям, приходится соревноваться со всем остальным.

Привилегированный круг семейной беседы очень хрупок. Двадцатилетняя Роберта жалуется, что ее мать начала публиковать в Facebook фотографии семейных обедов. По мнению девушки, теперь узкий круг разорван. Она больше не чувствует, что ее семья сама по себе: “Я даже не могу расслабиться и надеть спортивные штаны, когда отдыхаю с семьей, ведь мама может запостить эти снимки”. Роберта говорит об этом полушутя, но она всерьез расстроена, причем не только из-за того, что не может расслабиться, сидя за столом в спортивных штанах. Ей нужно время, чтобы почувствовать себя “самой собой” и не тревожиться о том, какое впечатление она производит.

Когда у вас есть это защищенное пространство, вам не приходится следить за каждым словом. Впрочем, сегодня мне нередко доводится слышать и от детей, и от родителей об их желании говорить друг другу “то, что нужно”. В идеале семейный круг – территория, где вовсе не обязательно волноваться, все ли сказанное вами правильно. Здесь вы можете ощущать преданность близких людей, понимать, что вам доверяют, и чувствовать себя в безопасности. Чтобы предоставить детям все эти привилегии, взрослые должны сесть за обеденный стол, отложить телефоны, приготовиться смотреть на детей и слушать их. И повторять это неоднократно.

Да, неоднократно. Главная польза семейных бесед заключается в следующем: дети убеждаются, что они в таком месте, куда могут вернуться завтра и во все последующие дни. Поскольку цифровые медиа побуждают нас заниматься саморедактурой до тех пор, пока мы наконец не скажем “то, что нужно”, мы можем упустить из виду один важный момент: отношения становятся более глубокими не потому, что мы всегда говорим какие-то конкретные вещи, а потому что подходим к этим отношениям достаточно серьезно, чтобы прийти на следующую беседу. Из семейных разговоров дети узнают: важна не столько информация, которой обмениваются родные, сколько поддержание отношений.

А если вы уткнулись в телефон, такие отношения поддерживать трудно.

Где-то еще: изучение отвлекающих факторов

В 2010 году молодой педиатр Дженни Радески стала замечать, что все больше родителей и нянь используют смартфоны в присутствии маленьких детей. “В ресторанах, в общественном транспорте, на детских площадках, – отмечает Радески, – телефоны стали неотъемлемым атрибутом взрослых”. По мнению педиатра, внимание к детям в такие мгновения играет ключевую роль: “Это краеугольный камень, на котором строятся отношения”.

Именно в это время мы слушаем детей, отвечаем им как вербально, так и невербально, помогаем решать проблемы, вызванные новыми обстоятельствами или резкими реакциями, а также подсказываем, как лучше понять самих себя и осмыслить свой опыт… Именно так дети учатся контролировать сильные эмоции, распознавать социальные сигналы других людей и вести беседу – то есть приобретают все те навыки, которые намного труднее освоить позже, например, в возрасте десяти или пятнадцати лет[127].

Если взрослые, присматривающие за детьми, не отрываются от своих телефонов, это, по мнению Дженни Радески, становится серьезным вмешательством в первые важные беседы с детьми. Насколько серьезным? И как много времени взрослые действительно проводят в общении со своими телефонами? Радески провела исследование с участием пятидесяти пяти родителей и нянь, обедавших с детьми в ресторанах быстрого питания. Результаты таковы: все без исключения взрослые уделяли больше внимания своим телефонам, нежели детям[128]. Некоторые родители время от времени разговаривали с дочерьми и сыновьями, но в большинстве своем они полностью сосредотачивались на своих устройствах. В свою очередь дети становились пассивными и отчужденными или начинали искать внимания взрослых с помощью бессмысленных вспышек плохого поведения.

В такие моменты мы замечаем новый вид пауз, образовавшихся в семейной жизни. Мы видим, как дети узнают: что бы они ни делали, им не удастся отвоевать взрослых у высоких технологий. И мы видим, как дети лишаются не только вербального контакта, но и взрослых, которые смотрели бы им в глаза. Поскольку дети наделены внутренней мудростью, они стараются заглянуть в глаза взрослым в ресторанах быстрого питания. Основы эмоциональной стабильности и легкости в общении закладываются в младенчестве, когда ребенок смотрит в глаза взрослым, взаимодействуя с активными, заинтересованными лицами. Младенцы, лишенные зрительного контакта и натыкающиеся на “каменное лицо” взрослого, сначала испытывают возбуждение, затем отчуждение, а уже потом подавленность[129]. В наши дни нейробиологи рассуждают следующим образом: когда родители в присутствии маленьких детей обращаются к своим телефонам, они могут “успешно воспроизводить парадигму «каменного лица»” – у себя дома или во время обеда в ресторане, – и это чревато печальными последствиями[130]. Неудивительно, что дети, лишенные вербального общения, зрительного контакта и выразительных лиц, становятся зажатыми и неприветливыми.

Родители задаются вопросом – а вдруг использование мобильного телефона приведет к синдрому Аспергера? Необязательно искать ответ на этот вопрос, чтобы установить очевидное. Если мы не смотрим в глаза собственным детям и не вовлекаем их в разговор, неудивительно, что они вырастают неуклюжими и замкнутыми – и живое общение вызывает у них тревогу.

Гипотеза “отсутствующего чипа”

Родные пятнадцатилетней Лесли часто сидят, уставившись в экран телефона, а совместные трапезы проходят в тишине. Девушка говорит, что паузы возникают, когда ее мама нарушает собственное правило, согласно которому телефонов за едой быть не должно. Стоит только матери Лесли достать телефон, как это влечет за собой “цепную реакцию”. Семейные разговоры за обедом – вещь хрупкая.

И вот моя мама то и дело проверяет свою переписку, постоянно заглядывает в телефон, он всегда лежит рядом с ней на обеденном столе… И если мобильник издаст хоть малейший сигнал, если что-то там звякнет, мама сразу же на него смотрит. Она всегда находит себе оправдание. Когда мы идем обедать в ресторан, она делает вид, что убирает телефон, а на самом деле кладет его на колени. Она украдкой поглядывает на него, но это так очевидно. Мы с папой и сестрой хором просим ее отложить мобильник в сторону.

Если бы я хоть раз вынула свой телефон за столом, мама сразу наказала бы меня, но сама-то она сидит с телефоном… За обедом мама снова смотрит на экран своего мобильника, и в результате мы все сидим – папа, сестра и я, – и никто не разговаривает и вообще ничего не делает.

Это цепная реакция. Достаточно, чтобы хотя бы один человек вынул телефон. Достаточно, чтобы хотя бы один человек перестал общаться с окружающими.

Лесли живет в мире упущенных возможностей. Дома она не может научиться тем вещам, которым учит беседа: осознавать ценность собственных чувств, проговаривать их, а также понимать и уважать чувства других людей. По словам Лесли, “прямо сейчас” социальные сети оказались для нее “наиболее важным” местом. Однако предназначение социальных сетей – учить совершенно другому. Вместо того чтобы провозглашать ценность аутентичности, социальные сети учат человека играть определенную роль. Вместо того чтобы объяснять значение незащищенности, они подсказывают нам, как наиболее эффектно себя преподнести. И вместо того чтобы научиться слушать, мы узнаем, какие высказывания будут благосклонно восприняты аудиторией. Таким образом, Лесли вовсе не совершенствуется в том, чтобы “распознавать” мысли и чувства других людей – она просто с большей эффективностью добивается, чтобы ее “лайкали”.

Совсем недавно я заметила хороший знак: недовольство молодых людей. Не одна только Лесли испытывает разочарование. Дети, причем даже совсем маленькие, признаются, что их расстраивает повышенное внимание родителей к телефонам. Некоторые с уверенностью заявляют, что собираются воспитывать своих детей совершенно другими методами, чем воспитывали их.

А что подразумевается под другими методами? С точки зрения Лесли, ребенок должен расти в семье, где действительно не будет телефонов за завтраком или за обедом (а не один только запрет пользоваться телефонами, который сами же взрослые и нарушают). Лесли хотела бы, чтобы в ее семье было принято разговаривать за столом. Однако дети, привыкшие в своих семьях обедать в тишине, не чувствуют себя подготовленными к общению за обедом. Вспоминается молодой человек, сказавший мне: “Когда-нибудь – довольно скоро, но, конечно же, не прямо сейчас – я хотел бы научиться вести беседу”. Он добавил “конечно же, не прямо сейчас”, потому что именно тогда, в тот конкретный момент, он предпочитал переписываться, а не разговаривать. Этот молодой человек не уверен, что сможет высказаться, если у него не будет возможности редактировать свои высказывания. Он осознает, что ему необходимо практиковаться в ведении беседы.

Практика здесь играет ключевую роль. По мнению нейробиологов, мозг человека обладает свойством, которое можно обозначить фразой “пользуйся или потеряешь”. Николас Карр, предложивший термин “пустышка”, чтобы помочь людям осмыслить, как их мозг адаптируется к жизни в интернете, говорил: “В неврологическом аспекте мы превращаемся в то, что думаем”[131]. Если вы не пользуетесь определенными частями мозга, они перестают развиваться, или же происходит ослабление связей между ними. В более широком смысле, если маленькие дети не пользуются теми частями мозга, которые активизируются общением с внимательным родителем, нейронные связи не формируются у них надлежащим образом. Можно назвать это гипотезой “отсутствующего чипа”. Название, конечно же, слегка легкомысленное, но проблема действительно серьезная: если маленькие дети не вовлечены в диалог, они уже изначально на шаг отстают в развитии.

Существует аналогия между отношением ребенка к беседе и к чтению. Педагоги жалуются, что студенты – начиная со средней школы и в последующие годы – сильно проигрывают своим ровесникам всего лишь десятилетней давности в умении читать книги, требующие непрерывного внимания. Когнитивный нейропсихолог Марианна Вулф занимается изучением этого ухода от так называемого “глубокого чтения”. Сегодня взрослые, выросшие на серьезной литературе, могут заставить себя сконцентрироваться на длинных текстах и реактивировать нейронные связи, рассчитанные на глубокое чтение, если эти связи были утрачены из-за того, что люди проводят больше времени в сети, чем за чтением книг. Однако перед детьми стоит задача сформировать эти связи изначально. По мнению Вулф, чтобы заставить ребенка обратиться к чтению, нужно сделать первый и наиболее важный шаг – читать ребенку и читать вместе с ним[132].

Параллели с чтением очевидны. Чтобы повернуть детей лицом к беседе – и изучению навыков эмпатии, формируемых беседой, – первым и наиболее важным шагом будет разговор с детьми. Сегодня мы нередко замечаем – именно дети совсем не боятся указывать на то, что высокие технологии слишком часто встают у нас на пути.

Упущенные возможности

Конечно же, в опасениях, что технологии могут встать на пути семейной беседы, нет ничего нового. Телевидение уже давало пищу для схожих опасений. Рассмотрим ситуацию с телевидением, чтобы подчеркнуть, что мы используем технологии в определенном контексте и что этот контекст важен. Ребенком в 1950-е годы я смотрела фильм “Я помню маму” и сериал “Голдберги” вместе со своей семьей. Рекламные паузы дарили нам драгоценные минуты, чтобы мы могли обсудить проблемы персонажей и поговорить о том, что в нашей семье мы поступаем по-другому. А совсем недавно, как раз когда я работала над главой об уединении, мы с дочкой запоем смотрели сериал “Настоящий детектив” и каждые десять минут ставили фильм на паузу, чтобы обсудить мельчайшие подробности сюжета. Когда я писала главу о дружбе, мы смотрели “Игру престолов”, и в этом случае значительная часть нашей беседы прошла в разговорах непосредственно с телевизором[133]. Ну как поверить в то, что происходящее на экране и вправду происходит! Да сколько же можно убивать главных героев в таком количестве!

С технологиями приходят различные возможности (или аффордансы). Телевизор можно смотреть в компании, а можно – в одиночестве у себя в комнате. Телевизор способен изолировать семью от внешнего мира, но если вы воспользуетесь тем преимуществом, что его можно использовать и для общения, выяснится, что он может играть в семьях объединяющую роль.

Я расспрашиваю пятнадцатилетнюю Алли. Хотя ее родители установили на кухне новый телевизор с плазменным экраном, семейного очага так и не получилось. Алли ест, молча уставившись в телевизор, а взгляды родителей обращены к телефонам. Девочке не хватает общения с близкими. Когда ей нужен совет, когда у нее возникают проблемы с мальчиком, школой, подругой, она заходит на свою анонимную страничку в Instagram, где у нее уже более двух тысяч подписчиков.

Прямо сейчас, признается Алли, она ищет совета (возникла “проблема с подругой”), поэтому она недавно запостила фотографию и вопрос в Instagram – и получила сотни ответов со всего мира. Девочка уверяет, что использует Instagram “с осторожностью” и знает, как позаботиться о безопасности. Когда кто-то спрашивает, нельзя ли послать ей личное сообщение, она отвечает отказом. В том, с какой легкостью Алли управляется с Instagram, можно увидеть преимущество онлайн-вселенной: сегодня у подростков есть место, где они могут задавать вопросы и вести беседы, которые им, видимо, неудобно вести со своим непосредственным окружением. Вот классический пример того, как это работает: ЛГБТ-подростки, живущие в консервативном городке в сельской глубинке, обретают более широкий круг общения в сети; то, что в свое время могло стать изолирующим фактором, больше таковым не является. Если ваши личные ценности и устремления отличаются от тех, что существуют в вашей семье или местном сообществе, вам не составит труда найти целый мир похожих на вас людей за его пределами.

Однако в этом конкретном случае Алли хочет говорить со своими родителями, но обращается к социальной сети, потому что ее близкие тоже поглощены телефонами.

Ирония вот в чем: если бы между Алли и ее семьей пролегало расстояние, если бы ее матери приходилось работать в другом городе, велика вероятность, что они бы использовали приложения в телефонах и компьютерах, чтобы оказаться ближе друг к другу. Обеденные часы могли бы стать временем для Skype. Семьи пользуются социальными сетями, чтобы сообщать urbi et orbi о значительных событиях и вехах в своей жизни. Однако, живя под одной крышей, члены семьи Алли позволяют цифровым устройствам способствовать их отчуждению.

Подобно Алли, пятнадцатилетняя Хиллари признается: если речь заходит о делах личного характера, она бы с большей радостью обратилась к матери, чем к социальной сети, но “когда мама переписывается, до нее не достучаться”. И, подобно Алли, Хиллари понятия не имеет, как привлечь внимание матери. А вот в Instagram или Facebook всегда найдутся те, кто выслушают девочку.

Хиллари описывает, как ее мать прерывает разговор: “Если я обращаюсь к маме, а она в это время строчит электронное письмо, она бросает мне «подожди». Или же она разговаривает со мной и прерывает фразу на середине, чтобы закончить письмо, а потом возобновляет прерванную фразу. Потом она снова замолкает, а затем опять продолжает говорить”. По словам Хиллари, эти паузы и возобновления потихоньку подтачивают доверие. Она поясняет: “Доверие… когда ты видишь, что собеседник тебя не понимает, что он невнимателен к тебе, довольно легко перестать ему доверять… Если кто-то постоянно заглядывает в телефон, отвлекаясь от нашего разговора, мне кажется, я уже не смогу испытывать к нему настоящее доверие”.

С точки зрения психоаналитика Эрика Эриксона, базовое доверие является краеугольным камнем в развитии отношений. У младенца доверие принимает примитивную форму: “Если я голоден, меня покормят”[134]. На последующих жизненных этапах доверие облечено в другие формы; человеку уже недостаточно быть накормленным – нужно еще и быть услышанным. Хиллари утверждает, что никогда не заводила с матерью разговор о том, как та пользуется мобильным телефоном. А вот пятнадцатилетний Остин, напротив, часто напоминает родителям о том, что они пользуются своими гаджетами даже тогда, когда это запрещено “правилами дома”. Вот что он рассказывает: “Моя мама говорит: «Прекрати пользоваться телефоном, ты просто на него подсел»”. Но несколько минут спустя она сама утыкается в мобильник. Остин говорит: “Когда мы с ней разговариваем за обедом или что-то в этом роде, мама достает телефон… если задать ей вопрос, ее ответ будет таким коротким – короче не придумаешь. Типа «Окей». То есть короче уже невозможно. А иногда она вообще меня не слышит. Можно подумать, у нее пузырь вокруг головы. [Она] сидит в своем телефоне, не замечая никого вокруг”.

И тогда Остин бросает матери вызов: “Я говорю ей: «Почему ты вечно в своем телефоне?»” Обычно мать подростка отвечает, что использует телефон в связи с рабочим проектом. Но, заглянув в мобильник матери, Остин убежден, что у нее там в основном игры и нерабочая переписка. Подросток говорит, помолчав: “Если ты постоянно смотришь в свой телефон, ты упускаешь многое в своей жизни”. Однако он не говорит, что мать “упускает” его, а он – ее.

В мечтах о другой жизни

Мы не можем утверждать, что родители, игнорирующие детей, уделяли бы им больше внимания, не будь у них при себе мобильников. Но мы знаем наверняка: цифровые устройства – искушение. Когда у нас под рукой телефоны, мы беззащитны перед соблазном игнорировать даже самых близких и любимых людей. Учитывая это обстоятельство, не стоит брать с собой мобильник, когда вы обедаете с детьми. Примите свою беззащитность. Избавьтесь от искушения.

Родители чрезмерно увлеклись технологиями как раз в тот момент, когда наши связи с окружающим сообществом ослабли. Пятнадцатилетний Тод любит ностальгически представлять, что его родители выросли в мире, где люди находились в тесном контакте с сообществом, но он этого мира уже не застал. Подросток не ходит в школу по соседству. Его семья живет в неблагополучном районе, и родители не хотят, чтобы сын гулял или ходил куда-то с друзьями, живущими неподалеку. Когда Тод возвращается на школьном автобусе, родители настаивают, чтобы он немедленно шел домой. Свидетельством полной зависимости подростка от семьи становится признание, что у него “по сути дела, нет своего города”. То есть он, в сущности, не знает соседей. Родители поглощены своими телефонами. У Тода возникает ощущение, что у него не осталось ничего, кроме социальных сетей. Вот он и пытается вообразить эру до изобретения мобильных телефонов:

В былые времена люди водили дружбу со своими соседями. Они не дружили с теми, кто жил в десяти милях от их дома. А сегодня люди уже не поддерживают отношений с соседями. Их друзья живут далеко. Теперь мы больше путешествуем и общаемся с людьми по всему миру, а в прежние времена люди и вправду знали тех, кто жил поблизости. Свой город, своих соседей.

Теперь, если у тебя нет телефона, ты одинок… Раньше люди общались с соседями. Теперь все, что у тебя есть, – телефон.

Я встретила Тода во время посещения летнего лагеря, где цифровые устройства были под запретом[135]. Десять мальчиков в его палатке рассказывают об этом порочном круге. Родители дают детям смартфоны. Чада не могут отвлечь родителей от телефонов, поэтому им самим приходится искать прибежища у цифровых устройств. А потом родители оправдывают собственное чрезмерное увлечение телефонами тем, что и дети поглощены этим занятием.

Таким образом, каждый считает, что все остальные заняты и вряд ли их можно отвлечь. Наиболее реалистичный способ разорвать этот круг – напомнить родителям, что на них возложена миссия наставничества. Они с ней явно не справляются, если занимаются электронной перепиской, когда дети пытаются привлечь их внимание.

Конечно же, нет ничего нового в том, что родители отвлекаются, но для детей делить родителей с ноутбуком и мобильным телефоном – не то же самое, что делить их с открытой книгой, телевизором или газетой. Электронная переписка уводит людей в миры, требующие более интенсивной концентрации и вовлеченности. Именно это различие отмечают дети (один подросток говорит: “Я мог бы потревожить отца, если бы он читал газету. Раньше мы читали ее вместе, когда смотрели спорт по воскресеньям, и если у меня возникал какой-то вопрос, я мог бы его задать. Но с ноутбуком другая история. Отец просто исчезает”).

А вот признание пятнадцатилетнего мальчика, расстроенного и опустившего руки: “Когда я возвращаюсь из школы, мама, как обычно, работает за компьютером… Иногда она даже не поднимает голову от экрана, когда я к ней обращаюсь”. Один из его друзей говорит, что его мама тоже, по своему обыкновению, недоступна. Однажды семья подростка отдыхала в краях, где интернет работал с перебоями, и его мама пришла в такое раздражение, что их отпуск едва не закончился раньше времени. “Мама сказала: «Жду не дождусь, когда мы вернемся домой из этого отпуска, а то я, по-моему, завалила все свои дела»”. Переживания матери приводят подростка к следующему выводу: “Понятно, что интернет позволил создать массу рабочих мест, но он, безусловно, может стать серьезной помехой в жизни”.

Пятнадцатилетний Митч, живущий в сельской местности в штате Пенсильвания, чувствует, что проиграл борьбу с телефонами за родителей. Мама Митча установила запрет на использование мобильников за обедом, но сама она постоянно выкладывает свой телефон на стол. Подросток делится со мной намерением, о котором я все чаще слышу в последнее время: он планирует учиться на ошибках родителей. Митч говорит: “Я буду воспитывать своих детей так, как мои родители хотели бы меня воспитывать – а не так, как они действительно меня воспитывают”.

Мы уже знаем, как воспитывают Митча: телефоны на столе и никаких бесед. Но как родители хотели бы его воспитывать? Наверное, они представляют себе те условия, в которых росли сами: более простую жизнь с меньшим количеством техники. Подросток считает, что родители правы, если держат в голове эту идеализированную картину. Мальчик говорит: “По-моему, это добрый знак. Это знак, что они понимают – технологии до добра не доведут, даже если родителям трудно удержаться от их использования”.

У Митча есть собственная теория, объясняющая, почему беседа оказалась на грани исчезновения: из-за отсутствия практики.

Мне кажется, мама просто забыла, как разговаривать. По-моему, я догадываюсь, почему многие из нас продолжают пользоваться телефонами, хотя это и мешает нам разговаривать о чем-то важном: некоторые люди, кажется, забыли, как вести настоящую беседу, ведь они так долго пользовались телефонами, что отвыкли от каких-либо способов общения, кроме переписки. Они испытывают неловкость, беседуя лицом к лицу с реальными людьми, – они этого просто не делали. Мне кажется, они, правда, просто не знают, как себя вести в такой ситуации.

Те молодые люди, с которыми я беседую, испытывают противоречивые чувства. Они говорят об интернете как о “серьезной помехе в жизни”. Они заявляют, что хотели бы для себя и для своих будущих семей другой жизни, чем та, которую они ведут по воле родителей. Однако сейчас их образ жизни сформирован старшими. Молодые люди постоянно носят с собой мобильники. Они берут их в постель. Кто-то в поисках эмоциональной поддержки предпочитает постить в социальных сетях вместо того, чтобы обращаться к родителям. Как признаются молодые люди, им так проще, а еще они сомневаются, что могут привлечь к себе внимание родителей на достаточно длительное время, необходимое для решения проблемы. Кто-то из подростков сомневается в способностях родителей им помочь. Они убеждены, что скорее найдут нужную информацию в интернете – у посторонних людей или через поисковики.

Молодые люди растут в мире поиска, а информация – результат поиска. Им внушили, что информация – ключ к тому, чтобы улучшить конкретную ситуацию, а, по большому счету, улучшить и все вокруг. Семейная беседа учит совершенно иному. Разговор с родителями вовсе не обязательно даст вам информацию, но в ходе такой беседы вы поймете, что такое преданность отношениям, длящимся всю жизнь. Возможно, у родителей нет быстрого “решения” вашей проблемы, но они могут просто сказать: “Что бы ни случилось, мы всегда будем тебя любить”. А также: “Давай продолжим этот разговор. Нужно хорошенько обсудить твою проблему”. Даже если в семье разлад и родители живут вдали от ребенка, именно это ребенок хочет услышать от родителей, какими бы ни были отношения между ними.

Наедине со своими цифровыми устройствами

Совсем несложно, как выяснила Алли, запостить фотографию с вопросом в Instagram и получить сотни ответов. По словам девочки, это приносит ей облегчение; она чувствует себя не такой одинокой. Но, хотя позитивный отклик подписчиков радует девочку, она все-таки понимает: “сердечки” под ее постами в Instagram и “лайки” в Facebook вовсе не свидетельство симпатии к ней. Скорее, это система рейтинга, показывающая, насколько интересен вопрос, опубликованный Алли. А в сети даже постановка вопроса принимает форму спектакля.

Я уже говорила, что до определенной степени наше поведение – всегда представление. Однако есть существенные различия между представлением онлайн и офлайн. Когда вы со слезами жалуетесь маме или размещаете грустный пост у себя в блоге, в каждом случае это своего рода представление, но при этом вы просите – и получаете – разные вещи. В идеале беседа с матерью может продемонстрировать вам, как действует механизм эмпатии. У вас есть шанс понаблюдать, с каким вниманием мама смотрит на вас, как она вслушивается в то, что вы говорите. Для вас это возможность увидеть следующее: когда внимание мамы приковано к вам, ее реакции зеркально отражают ваш тон и язык тела. Вы заметите, что, например, на фразе “Я не понимаю” мама подается вперед, тем самым показывая, что пытается поставить себя на ваше место. Дети учатся эмпатии, наблюдая за усилиями других людей проявлять эмпатию к ним.

Почему же родители так часто предпочитают телефоны собственным детям? Они признаются, что попросту отвлекаются на что-то в сети – например, на информацию, имеющую отношение к их работе. А потом одно влечет за собой другое. Иногда корень проблемы в стремлении родителей “отключиться” от стресса семейной жизни. Рассмотрим жизненную ситуацию восемнадцатилетней Мелиссы, старшеклассницы, чьи родители находятся на грани развода. В семье идут постоянные перебранки, а столовая нередко становится местом, где отношения накаляются до предела. Отец Мелиссы позволяет себе небольшие агрессивные жесты – например, добавляет слишком много перца в соус для спагетти, хотя знает, что жена не любит перец. Когда закипает ссора (а это бывает почти каждый вечер), мать Мелиссы взрывается, а вслед за ней переходит на крик и Мелисса.

По словам девушки, когда это происходит, она хочет поговорить с мамой, но тут – в хаосе семейного обеда, среди всеобщих воплей – возникают мобильные телефоны. Мать Мелиссы исчезает, чтобы прибегнуть к поддержке друзей по телефону. Девушка поступает примерно так же: заглядывает в телефон и идет на свою страничку в социальной сети – в ее случае это Facebook.

Матери Мелиссы трудно найти возможность для спокойной беседы с расстроенной дочерью. Телефоны не являются основной причиной такого рода пауз в общении между членами семьи, но они помогают людям уклоняться от тяжелых разговоров. С точки зрения наших детей и их развития, такого рода тяжелые разговоры нужны.

Оставленная наедине со своими цифровыми устройствами, Мелисса не получает необходимой помощи. Когда человек проявляет к вам эмпатию, вы убеждаетесь, что кто-то вас слушает и берет на себя труд поддержать вас в сложную минуту. Вот и матери Мелиссы следовало бы продемонстрировать заботу о дочери и сказать ей: “Ситуация скверная. Мне жаль, что я, взрослый человек, втянула тебя в это. Расскажи мне, как ты себя чувствуешь. Боюсь, у меня не получится помочь тебе прямо сейчас, но главное, что мы вместе и я приложу все усилия, чтобы вытащить нас из этой ситуации”. А вместо этого мать бросается к своему мобильнику.

Порой родители признаются, что (по крайней мере, до какой-то степени) они не готовы отложить в сторону свои телефоны, поскольку испытывают неловкость перед детьми, которые активно вращаются в сетевом мире, во многом остающемся загадкой для родителей. Взрослые опасаются, что дети их “разоблачат”, а потому стараются не отставать от них. Они боятся почувствовать себя отставшими от жизни. “Мой телефон как бы уравнивает меня с детьми”, – говорит одна женщина за сорок.

Взрослым не следует прибегать к подобным “уравнителям”, поскольку мы не можем всегда и во всем быть наравне друг с другом. Если родителей смущает, что их дети более продвинуты технически, иногда это приводит к тому, что они забывают о своем огромном жизненном опыте, которым могли бы поделиться с детьми, поскольку у тех его нет.

Ваша пятнадцатилетняя дочь, знающая, как создать домашнюю сеть – подключить принтеры, кабельную связь и смарт-ТВ, – боится разговаривать по телефону, поскольку не уверена, что сможет подобрать правильные слова. Она не знает, как справиться с обидчиком в школе. Девочка трепещет перед встречей с учителями. Вы ей нужны.

Кроме того, мы уже видели, что иногда родители прерывают беседу, чтобы поискать что-то в сети, поскольку, по их мнению, это поможет им обогатить семейную беседу. С точки зрения родителей, в такой момент они вовсе не отворачиваются от детей. Как им кажется, они насыщают разговор дополнительной информацией, однако дети видят совершенно иную картину.

Помните, как пятнадцатилетняя девочка пыталась остановить отца, когда он решил провести “фактчекинг” в интернете в поисках ответа на вопрос, возникший за ужином? Девочка воскликнула: “Папа! Перестань гуглить! Я хочу с тобой разговаривать!” Она хочет, чтобы отцу хватало уже того, что она находится рядом. Ей вовсе не нравится, когда на нее давят авторитетом, устраивают проверку, поучают – одним словом, заставляют соревноваться со всем сетевым миром. Третьекурсник, отец которого имеет обыкновение за обедом прерывать беседу и извлекать телефон, чтобы убедиться в точности фактов, упомянутых в разговоре, воспринимает этот “таймаут” как наказание. С точки зрения юноши, “это все равно что нажимать на кнопку перезагрузки, чтобы вернуть все на первоначальную позицию. В такой ситуации у разговора нет шанса развиваться”.

По мнению Хейли (она тоже студентка третьего курса), ее родители “всегда ставили во главу угла беседу и полноценное общение за совместной трапезой”, однако эта традиция “прервалась, когда родители купили себе по iPhone”. Теперь “они в плену у своих телефонов, причем сами этого не понимают”.

Как-то раз Хейли приехала на побывку в родительский дом, и уже через два дня после ее приезда за обеденным столом вспыхнул спор о том, как был сервирован стол на прошлый День благодарения. Отец и мать вытащили телефоны, чтобы подкрепить свои доводы фотографиями.

Хейли просит родителей убрать мобильники, когда семейство садится за стол, но они ее попросту не слышат. “Это совсем не смущает родителей. Они говорят, что им нужно на что-то быстро взглянуть, или узнать прогноз погоды, или срочно написать короткое письмо, – и просят прощения”. Как отмечает Хейли, даже если родители не выкладывают смартфоны на стол, они все равно о них думают. На протяжении всей трапезы родители не могут дождаться, когда обед закончится, а потом с максимально возможной для них скоростью “вскакивают из-за стола и хватаются за телефоны”.

Всего несколько недель назад родители Хейли достали свои мобильники во время обеда с дедушкой – маминым отцом. По словам девушки, этот жест “выбил деда из колеи”, а сама она почувствовала, что ее предали. Пока все четверо ели и разговаривали, она ощущала себя в особом месте – в узком кругу, объединившем разные поколения. Но телефоны разорвали этот круг: “Казалось, что-то остановилось… и нужно было опять начинать с самого начала”. Но они уже не смогли – поменялся настрой.

Когда Хейли делится своими тревогами с родителями, они обвиняют ее в лицемерии. Видя, как дочь пользуется телефоном, они полагают, что она не вправе выступать в роли “технологической полиции”. Однако девушка считает себя вправе так поступать, ведь она ребенок, жаждущий говорить с родителями. Разве этого мало?

Хейли признается, что теперь ей приходится прибегать к следующей стратегии в общении с родителями: разговор на серьезные темы она заводит только тогда, когда они готовы ее выслушать. “Иногда мне приходится ждать следующего дня. А может, мне придется отложить разговор до следующей встречи с мамой”. К пубертатному периоду подростки узнают, что родители далеко не всегда думают о них – или не только о них. Однако дети чувствуют себя в большей безопасности, зная, что смогут привлечь внимание родителей в трудную минуту. А вот Хейли больше не рассчитывает на это.

Асимметрия

Отношения между родителями и детьми несимметричны. Вполне естественно, что дети нуждаются во внимании родителей, но не всегда готовы сами проявлять внимание к ним. Вполне возможно, дети требуют внимания родителей, которые отвлеклись на что-то другое, чтобы в итоге демонстративно от них отстраниться. Вот как двадцатисемилетняя магистрантка Амели вспоминает об “асимметрии”, присущей ее подростковому периоду:

В подростковом возрасте меня бесило, что родители пользуются телефонами, но в то же время, когда мама пыталась меня обнять или хотя бы сесть со мной рядом, я отворачивалась от нее и утыкалась в телефон… Я поступала так, чтобы ее расстроить. Мне нужно было от нее отстраниться. Показать, что я не нуждаюсь в ней.

В то же время Амели признается: ей нравились застольные разговоры без мобильников, нередко столь увлекательные, что затягивались надолго.

Иногда к нам приходили гости – соседи или родственники, – и тогда беседа продолжалась и после обеда. Взрослые переходили в гостиную, чтобы выпить кофе с десертом, а мы с сестрой следовали за ними и слушали, а иногда и сами участвовали в разговоре. Конечно, я бы никому не призналась, но мне это действительно нравилось.

Я вспоминаю об Амели, беседуя с подростками, которые неохотно признаются, что им очень нравится семейное общение, ставшее возможным благодаря определенным правилам (например, запрету мобильников за столом).

Пятнадцатилетняя Марни слегка бунтует против семейного запрета на использование телефона за столом: она прячет мобильник на бедре, чтобы время от времени на него поглядывать. Тем не менее она рада, что запрет существует.

Девочке хочется, чтобы правило действовало и она могла его изредка нарушать. Я вспоминаю признания моих студентов, что в аудитории они хотели бы заглядывать в телефоны, но в то же время им нравится, когда педагог требует (а именно так я и делаю), чтобы обсуждения во время занятий проходили без телефонов. Кто-то говорит: “Это свидетельствует о том, что преподавателю не все равно”.

Как сформулировала это Амели, когда представители младшего поколения входят в пубертатный период, они должны отдалиться от родителей. Благодарность за правила, которые ты хочешь нарушить, представляется возрастной нормой. Сегодня эта норма находит следующее выражение: вы присягаете на верность окружающему миру, пользуясь телефоном, но при этом признательны родителям за требования время от времени откладывать телефон в сторону.

Например, четырнадцатилетняя Дорин нехотя одобряет свою мать, когда та настаивает, чтобы все семейные дела обсуждались в живом общении, лицом к лицу. Иногда, признается Дорин, если в семье возникает проблема, “мама предлагает сыграть в «Монополию» и «Клуэдо»”, а за игрой они обсуждают свои трудности. “В наших спальнях запрещена любая электроника. У нас есть такая штука под названием док. Там находятся все зарядки и все такое прочее. И вот в конце дня все наши телефоны, и планшеты, и ноутбуки – все отправляется туда”. Дорин вовсе не нравится сдавать телефон в док – она не хочет пропускать сообщения, – но ее восхищает инициатива матери: ритуал с доком высвобождает время для семейного разговора. Кроме того, ночью она может выспаться, ведь телефон находится вне пределов досягаемости.

Знать, как надо, – вовсе не то же самое, что делать, как надо

Парадоксальным образом технологии, предлагающие нам столько способов быть на связи друг с другом, в реальности могут помешать нашему общению.

К примеру, тридцатисемилетний Джон хочет чаще общаться со своей семилетней дочерью Симоной. Джон недавно развелся и работает консультантом по менеджменту; он всегда ждет встречи с дочерью-второклассницей, но в то же время испытывает стресс. Ему удается видеться с Симоной только спорадически, поскольку привычный для них ритм домашней жизни уже нарушен. Как объяснил мне Джон, вряд ли есть смысл бесконечно водить девочку по музеям, или в магазин American Girl[136], или в зоопарк. Отцу сложно просто “проводить время” с дочерью. Когда он жил вместе с матерью Симоны, ему было намного легче общаться с ребенком. Теперь в отношениях возникла натянутость. И вот когда Джон узнает, что класс дочери едет на автобусную экскурсию, он рад случаю присоединиться к детям, ведь для него это более “естественный” шанс пообщаться с ребенком.

Мы встречаемся с Джоном вскоре после экскурсии. Вот как он описывает свою поездку:

Само собой, я захватил телефон, ведь без него я не могу ни работать, ни читать письма, ни писать женщинам, присутствующим в моей жизни. Без телефона я не могу написать няне Симоны. Не могу сфотографировать дочь. Ничего не могу. Телефон – это вы и есть, это продолжение вашего тела. Это все равно что сказать: “Что вы сможете сделать, если мы часа на четыре отберем у вас руки?”

Так вот – во-первых, я сделал, наверное, восемьсот снимков и рассылал каждую фотографию (каждую!) во время этой экскурсии. А потом я стал переписываться с людьми, отвечавшими на мои сообщения: “О, как здорово! Где это ты?” И вот я пишу, пишу, пишу. И внезапно до меня доходит: Симона сидит рядом, наверное, уже целый час, а я ей даже слова не сказал.

И тогда я решил отложить телефон, хотя все это были фотографии дочери, – и объяснял всем, с кем переписывался, что нахожусь на экскурсии. Но потом [в автобусе] Симона сказала мне: “Убери телефон”.

Джон хочет проводить время с Симоной, но чувствует себя не в своей тарелке, разговаривая с дочкой. Без телефона он теряет уверенность в себе. По словам Джона, недавно его мобильник разрядился, когда они с дочкой были в музее, и в тот момент он ощутил, что теряет свой внутренний мир. “Я словно перестал чувствовать себя личностью”. А ведь разговор с семилетним ребенком требует терпения и понимания, как его вести. Вместо того чтобы успокоиться и подумать, о чем говорить с Симоной, Джону проще демонстрировать свою любовь к дочери, фотографируя ее и размещая фотографии в соцсетях.

Как уже говорилось, для того чтобы совершить первый шаг к восстановлению столь необходимых нам бесед, можно попробовать выделять время и место для общения без цифровых устройств. Для семей подобными местами могли бы стать кухня, столовая, машина (а в случае с Джоном, и автобус). Иногда люди возражают против такого подхода и предполагают, что семьям было бы намного полезнее сосредоточиться на том, как лучше начать увлекательную беседу. То есть если кто-то считает, что технологии помогают сделать разговор интереснее, то зачем же им отказываться от цифровых устройств во время беседы?

Когда люди выдвигают подобный аргумент, я прошу их проиллюстрировать его каким-то примером, случаем из жизни. Одна женщина, мать двоих подростков, рассказывает, что во время обсуждения “Игры престолов” ее домочадцы любят показывать друг другу на планшетах наиболее кровавые сцены из этого сериала. А другая женщина – мать троих детей, которым уже больше двадцати, – вспоминает о политической дискуссии за торжественным праздничным обедом. Она высказалась в том духе, что политики способны начать важный национальный диалог. В поддержку своего аргумента женщина достала телефон и показала небольшой отрывок из речи о расовых вопросах, которую Барак Обама произнес во время своей первой президентской компании. “Когда я воспользовалась телефоном в подкрепление своих слов, это помогло обогатить беседу”.

Если взглянуть на ситуацию Джона под таким углом зрения, он мог бы, если уж испытывает неловкость в общении с дочерью, воспользоваться телефоном, чтобы найти фотографию из их совместной поездки и начать разговор с этого снимка. Или он мог бы воспользоваться телефоном, чтобы напомнить Симоне о фильме, который они недавно смотрели вместе и обсудить персонажей этой картины.

Но это ведь не то, что делает Джон. Да, он, действительно, достает свой телефон во время общения с семьей – в ситуации, где, по его словам, многое поставлено на карту (как нам известно, он проводит с дочерью слишком мало времени, поэтому экскурсия является для него важным шансом наверстать упущенное). Однако в результате Джон использует смартфон совершенно не так, чтобы это могло оказать позитивное влияние на его дочь или на его чувства по отношению к себе в роли отца.

Мы представляем себе (как в том случае с матерью троих детей, устроившей домочадцам “просмотр” политической речи во время семейного обеда), что присутствие телефона обогащает беседу. Иногда так и происходит – иногда. Но куда чаще, когда смартфон оказывается под рукой, мы не можем устоять перед соблазном проверить электронную почту. Или замечаем, что пришло сообщение, – и хотим быстро ответить. Попав к нам в руки, телефоны приглашают нас остаться в своем мире. Телефоны дают нам обманчивое ощущение, что они мало просят и много дают взамен. Исследуя ситуацию в различных семьях, я извлекла следующий урок: нужно проявлять больше сочувствия к самим себе. Мы уязвимы. Наши телефоны обладают мощной удерживающей способностью, и нам хочется оставаться с ними. Но мы нужны своим семьям.

Джону даже в голову не пришло поехать на школьную экскурсию, оставив телефон дома. От самой мысли, что можно поехать без телефона, Джон уже не вполне чувствует себя самим собой – ему кажется, что он “только наполовину личность”, “человек без рук”. Значит, ему нужно найти способ видеть себя настоящей личностью и без цифрового устройства – и чтобы именно эта личность смогла пообщаться с Симоной. Дочка ведь тоже должна понять, что можно быть полноценным человеком и без телефона. Увы, в настоящее время отец не способен ее этому научить.

История с Джоном – хорошая иллюстрация того, как все мы научились “ставить на паузу” живое общение, если нам нужно отправить или получить СМС, картинку, электронное письмо, сделать звонок. И Джон поступал так, совершенно не задумываясь. По его словам, только после того как он провел больше часа в автобусе, до него дошло, что он и словом не обмолвился с дочерью.

Когда Луи Си Кей рассказывал перед аудиторией вечерней передачи о своем нежелании давать мобильные телефоны дочерям, это стало для него поводом поразмыслить, как важно чувствовать глубочайшую грусть, присущую нашей жизни. Когда печаль захлестнула известного комика, его первым импульсом было не погружаться в эти чувства, а “достать телефон и написать «Привет» пятидесяти людям или типа того” – а потом дожидаться ответов. Луи Си Кей говорил, что телефоны помогают отгородиться от печали, но мы используем их, чтобы отгородиться и от других чувств. Вот и Джон, испытывая неловкость, сам лишает себя возможности спокойно провести время с Симоной, поскольку вместо этого предпочитает бомбардировать письмами своих друзей, родственников и женщин, с которыми встречается.

Таким образом, исступленная сетевая активность Джона является частью более масштабной картины. Мы привыкаем относиться к жизни как к тому, что можно поставить на паузу, чтобы задокументировать, создать еще одну ветку внутри дискуссии вокруг этого события или сделать на него ссылку в ленте новостей. У нас уже была возможность убедиться в следующем: когда кто-то прерывает нас во время этих действий, мы воспринимаем это не как помеху, а как сигнал, что мы остаемся на связи. Следовательно, мы ищем такие сигналы, а если они не поступают, мы сами их создаем. Когда нас прерывают, это помогает нам уклониться от непростых чувств и неловких моментов. Следовательно, такое вмешательство становится для нас удобным. С течением времени мы приучаем мозг к этому стремиться, что, конечно же, мешает нам обеспечивать спокойную обстановку для беседы.

Когда мы разговариваем с Джоном, он утверждает, что в начале автобусной экскурсии планировал провести день с дочерью, но на пути у него встал телефон. Он признает, что телефон мешает ему разговаривать с Симоной и в домашних условиях. Джон говорит: “Если я хочу с кем-то пообщаться или еще что-то, я ставлю Симоне мультфильм. Обычно я в этом не признаюсь, но вот сейчас решился… Понимаете, нельзя сказать, что я плохо обращаюсь с дочерью, но и образцовым отцом меня не назовешь”.

По словам Джона, когда он усаживает Симону перед телевизором, то, как и в автобусе, девочка какое-то время это терпит, а потом начинает протестовать (описывая возражения Симоны, Джон использует второе и третье лицо – о дочери он говорит “она”, а о себе “ты”). “Она говорит, чтобы ты отложил телефон в сторону и все такое… и тогда тебе становится грустно. Ты сразу думаешь: «О господи! Я столько времени провожу с телефоном». Понимаете, о чем я?.. Мне кажется, дети очень страдают”.

Действительно, многие родители не могут заставить себя отложить телефоны, даже зная, что из-за этого их дети чувствуют себя несчастными. Это бегство от ответственности. С ним можно справиться.

Во-первых, родителям нужно отчетливее понимать, что поставлено на карту, когда речь идет о разговорах с детьми: здесь и укрепление доверия и самооценки, а также развитие склонности к эмпатии, дружбе и близким отношениям.

Во-вторых, родителям не стоит рассуждать о своей привязанности к телефонам, используя простые метафоры зависимости или, как это чаще бывает, полушутливое упоминание “частичной зависимости” – как, например, во фразе “Я отчасти зависима от своего телефона и ничего не могу с этим поделать”. Все дело в том, что все мы уязвимы перед соблазном эмоционального удовлетворения, предлагаемого нам телефонами, – мы ведь и вправду получаем нейрохимическую стимуляцию, постоянно взаимодействуя с цифровыми устройствами.

Когда мы осознаем возможности (аффордансы) высоких технологий – то есть вещи, которые становятся простыми или привлекательными благодаря технологиям, – то сможем взглянуть на нашу уязвимость трезвым взглядом. Если человек испытывает “зависимость от телефонов”, это не его личная слабость, а всего лишь предсказуемая реакция на отлично продуманный дизайн. Глядя на вещи сквозь такую призму, мы сразу же пройдем половину пути в направлении новых решений и назревших изменений.

В своей семье мы можем брать на себя ответственность за использование техники в той же степени, в какой несем ответственность за пищу, которую едим: несмотря на рекламу и пропаганду биохимической мощи сахара, мы понимаем, что именно здоровая пища в разумных количествах наиболее полезна для наших семей. И со временем нам удалось добиться от представителей пищевой индустрии, чтобы они изменили свой ассортимент. В настоящее время приложения на наших телефонах устроены таким образом, чтобы покрепче привязать нас к телефонам. Разработчики приложений зарабатывают на нашем внимании, а вовсе не на том, насколько хорошо технологии помогают нам в жизни, которую мы избрали.

Перенос конфликта

В семье Колина все трое детей избрали себе занятия, не на шутку удивившие родителей. Их определили в частные подготовительные школы в Новой Англии в надежде, что в будущем они отдадут предпочтение традиционным профессиям, однако третьекурсник Колин хочет стать музыкантом, а его старший брат работает инструктором на горнолыжном курорте Вейл. Родители хотели бы время от времени устраивать совместные поездки с младшими членами семьи, но только дочь (программист одной из нью-йоркских технологических компаний) в состоянии подгонять свое расписание под семейные сборы. По словам Колина, когда в его семье случаются конфликты (как правило, вызванные тем, что дети не оправдывают родительских ожиданий), “мы спорим друг с другом в Google Chat”. Молодого человека это устраивает, поскольку “помогает сгладить острые углы”. Его радует, что этот “сглаживающий” фактор дает ему время собраться с мыслями. Сделав паузу, чтобы поинтересоваться, не утрачено ли что-то в процессе (этот вопрос он адресует себе в той же степени, что и мне), Колин сам себе отвечает метафорой из деловой сферы: “А в чем ценностное предложение споров лицом к лицу?”

Колин не может найти ответ. В его семье стремятся урегулировать конфликт, предварительно охладив его в сети. Молодой человек полагает, что как семья они теперь более “продуктивны”. Но что представляет собой “продукт” семьи? Должна ли успешная семья производить детей, чувствующих себя комфортно наедине с “горячими” эмоциями?

Марго, мать двоих детей (ей за сорок), использует СМС-переписку и мессенджеры для сложных семейных бесед. Подобно семейству Колина, Марго считает этот способ коммуникации предпочтительнее всех остальных. Она начала практиковать такое общение после незадавшейся личной беседы с сыном – старшеклассником Тоби. Расстроенный сын сообщил родителям, что хочет с ними поговорить, но при одном условии: ему необходимо высказаться так, чтобы его не прерывали. Он хотел донести свой месседж до родителей и быть “услышанным” – в личной беседе. Мысль мальчика заключалась в следующем: для него важно, чтобы родители понимали, что он изо всех сил старается хорошо учиться в школе, хоть ему и не всегда удается соответствовать ожиданиям родителей.

Этот разговор происходил на кухне. Отец Тоби нарушил правила, установленные сыном. Вместо того чтобы молча выслушать Тоби, отец позволил себе прокомментировать его речь, и в результате сын пулей вылетел из кухни и заперся у себя в комнате. Оттуда он вступил в яростную переписку с обоими родителями, бомбардируя их гневными посланиями. Отец Тоби не захотел отвечать сыну, а Марго решила откликнуться. В ответ Тоби послал еще несколько сообщений, утверждая, что не будет читать послания матери, но Марго проявила настойчивость. “Я неоднократно копировала и дублировала одни и те же послания, пока сын не начал их читать”.

В прошлом такая ситуация могла бы потребовать большего времени, чтобы ее участники остыли, а потом пришлось бы устроить, что называется, “семейный сбор”. Члены семьи собрались бы вместе, пообещав выслушать друг друга. Кроме того, они могли бы обсудить проблемы за трапезой. Даже если атмосфера сильно накалялась, сама практика регулярных семейных обедов предполагала, что завтра состоится очередной обед, а значит, возникал очередной шанс во всем разобраться. Но в этом случае Марго сознательно пошла на то, чтобы дискуссия не оказалась в поле личного общения. Вместо этого конфликт был специально перенесен в сферу онлайн-коммуникации. Это и есть “Семейный сбор 2.0”. Марго понравилось, как это работает, и они с семьей решили продолжить эту практику.

Марго называет “беседами” электронную переписку, в ходе которой семейство решает различные проблемы. По мнению женщины, подобный обмен сообщениями снижает риск того, что члены семьи скажут друг другу нечто такое, о чем в дальнейшем пожалеют. По словам Марго, в результате этой практики семейные отношения наладились. Во время первого опыта переписки Тоби сумел донести до родителей, что считает свои старания в школе недооцененными, поскольку они не всегда приносят плоды. А Марго обрадовалась возможности высказать свою точку зрения, ведь у нее возникло ощущение, что Тоби не пользуется всей той помощью, которую ему предлагает семья.

С точки зрения Марго, ключ к успешным семейным беседам – подготовка и редактура. По словам женщины, ее общение с Тоби наладилось, поскольку теперь она тщательно формулирует свои мысли, прежде чем отправить их сыну. Марго уверена: если бы у нее не было “временной отсрочки”, которую дает электронная переписка, она бы не сумела подобрать верные слова, чтобы достучаться до сына. На ее взгляд, верные слова крайне важны. Кроме того, важен эмоциональный тон – заботливый, но спокойный, – а, по мнению Марго, ей бы не удалось постоянно поддерживать такой тон в личной беседе.

Безусловно, женщина могла бы взять паузу и хорошенько обдумать, что она хочет сказать Тоби, а потом побеседовать с ним лицом к лицу. Однако Марго отвергает такой вариант. Как она утверждает, если бы у нее состоялся личный разговор с сыном после того спора, эмоции могли бы взять верх. Ей бы не хватило самодисциплины, чтобы повторять одно и то же. “Это могло бы показаться странным”. А вот копировать и дублировать одни и те же сообщения странным не казалось. Марго уверена – именно этого требовала ситуация.

Теперь мать семейства искренне привержена такому способу общения. По ее мнению, эмоциональное смятение не должно мешать разрешению важных семейных противоречий. В сущности, после конфликта с сыном они с мужем начали использовать онлайн-общение и для преодоления собственных разногласий. Неспособность Тоби добиться стабильных показателей в учебе не осталась без последствий: мальчик пойдет учиться не в престижный университет, а в тот, куда прошел по баллам. Марго рассердилась на мужа, поскольку, по ее мнению, он не был удовлетворен результатами сына в период вступительных экзаменов. Женщине показалось, что муж пренебрег предоставленным их семье шансом принять друг друга полностью.

Это разногласие было вызвано отнюдь не пустяком. Оно возникло в связи с планами сына поступить в университет, а в результате оказалось, что на кону – преданность членов семьи друг другу. И вот Марго и ее муж решили подискутировать об этом в онлайн-переписке. По словам женщины, это позволило супругам обойтись без многих “хаотичных и иррациональных” элементов спора. Описывая свой онлайн-марафон с сыном, Марго подчеркивает, что подобная коммуникация дает время собраться с мыслями. С точки зрения матери семейства, в контролируемом мире цифровых дебатов мы меньше рискуем причинить “продолжительный вред”.

По мнению Марго, технологии позволяют семейным спорам стать такими, какими им всегда следовало быть: свободными от помех, более спокойными и размеренными. Терапевты годами уговаривали семейных людей успокоиться и выбрать более медленный темп. Смысл такого совета в том, чтобы люди прислушивались друг к другу в личной беседе. С точки зрения Марго, “споры посредством переписки” – из той же серии. Хотя в этой ситуации члены семьи не общаются лицом к лицу, у них есть возможность услышать друг друга, а также время, чтобы обдумать точку зрения собеседника.

Безусловно, этот инструмент открывает новые каналы семейного общения. Однако если вы скажете ребенку, партнеру или супругу: “Я решил, что нам не стоит вести беседу, когда мы находимся рядом”, это может навредить вашим отношениям. Собеседники могут предположить, что в реальном времени вам слишком трудно поставить себя на их место и выслушать (более или менее невозмутимо), о чем они думают и что чувствуют. Умение в достаточной степени контролировать свои чувства, чтобы выслушать другого человека, абсолютно необходимо для эмпатии. Если родитель не в состоянии продемонстрировать такое умение в личной беседе, а сразу же обращается к электронной переписке, ребенок вряд ли этому научится – или сумеет увидеть в этом ценность.

Когда вы говорите членам семьи, что снова выйдете с ними на контакт после того, как соберетесь с мыслями, это освещенный веками способ урегулировать сложную ситуацию в отношениях. Отличие “споров посредством переписки” в том, что момент становится методом. Ваш собеседник может сделать вывод, что вы настолько реактивны, что даже не делаете попыток разобраться со своими чувствами в реальном времени. А может, вы считаете, что это ваш собеседник на такое не способен. И даже если вы имели в виду совсем другое, ваш визави, возможно, поймет это именно так.

И еще один момент: поскольку “споры посредством переписки” акцентируют потребность донести “правильный” месседж, напрашивается предположение, что и ответ вы хотели бы получить “правильный”. Это подразумевает, что вы уверены в следующем: существует такой способ общения, при котором каждый участник говорит нечто “правильное”. Отношения в семьях бывают довольно запутанными и не слишком причесанными. Когда мы приводим их в порядок с помощью технологий, это не всегда идет им на пользу.

Колин и Марго довольны своими беседами, модератором которых выступают технологии. Другие люди полагают, что, когда речь идет об эмоциональных вещах, только общение лицом к лицу имеет смысл. Таким образом, когда Хейли приезжает домой во время студенческих каникул, она должна соблюдать “правила дома”. К примеру, если девушка не планирует ночевать дома, ей следует предупредить родителей звонком или сообщением. По словам Хейли, иногда она забывает это сделать, что влечет за собой предсказуемые последствия: встревоженные сообщения матери. Вот как Хейли описывает их: “В некоторых СМС мама пишет, что собирается вызвать полицию, что она всю ночь не спала, что мое поведение недопустимо… А потом я думаю: «Вот черт»”. Девушка утверждает, что просто отмахивается от сообщений матери – она к ним привыкла.

Однако всего неделю назад Хейли целую ночь провела вне дома, не выходя на связь. С ее телефоном возникла техническая проблема (“Я написала родителям, но сообщение не ушло”). В этот раз мать не посылала ей СМС, но на следующее утро вышла к завтраку, чтобы поговорить с дочерью лицом к лицу. Хейли заметила, что мать не сомкнула глаз и всю ночь прорыдала. Девушка призналась: “Впервые за все время мама рассердилась на меня в личной беседе”.

Прежде многолетний поток встревоженных сообщений матери представал чем-то вроде сезонных ритуалов, неотъемлемого элемента поездки домой. Только когда мать и дочь начали спорить лицом к лицу, этот спор приобрел для Хейли реальные очертания. Девушка говорит об этом так:

Было намного проще… удобнее решать проблемы посредством сообщений… [но] это не наводило меня на мысли, возникшие, когда мама рассердилась на меня в личном общении.

Я увидела мамино лицо. Она чуть не плакала. Это невозможно передать в переписке. Мама почти рыдала… Если бы она послала мне сообщение, я бы не догадалась о ее настроении. Получается, когда нужно заставить человека по-настоящему задуматься, какие-то принципиальные вещи передаются именно посредством эмоций и выражений лица… То, что я почувствовала, не было вызвано словами.

Помните вопрос Колина: а в чем “ценностное предложение” конфликта, который семья предпочитает разрешать лицом к лицу? Случай Хейли предлагает нам ответ на этот вопрос. Обмен сообщениями по поводу конфликта охладил все до такой степени, что девушка потеряла контакт с матерью.

С начала 1990-х годов, когда я стала изучать, как люди эмоционально вкладываются в свою сетевую жизнь, я предлагала психотерапевтам следующее: чтобы инициировать беседы во время встреч с пациентами, им стоит обсуждать жизнь пациентов такой, какой она предстает на экране компьютера. Все эти профили, аватары, веб-сайты – все те места, где пользователь, представляя себя другим людям, получает возможность по-новому взглянуть на свою личность. Использование психотерапии, чтобы обсудить жизнь человека в сети, может привести к новым дискуссиям о его личности[137]. Я высказывала эту мысль много лет, сталкиваясь с ощутимым противостоянием. А теперь это противостояние заметно ослабло. Сегодня психотерапевты с большей вероятностью готовы оценить, до какой степени сетевая жизнь является ускользающим объектом, инструментом, позволяющим размышлять о своем “я”. Это пространства мечты в век цифровых технологий.

В самом деле, в наши дни психотерапевтам зачастую даже не нужно просить пациентов показать, что они делают в сети. Пациенты берут инициативу в свои руки. Один семейный психотерапевт рассказал мне следующее:

Когда пациенты хотят поделиться со мной событиями жизни, они зачитывают информацию со своих телефонов. Например, кто-то читает мне сообщения от своих детей, жены, начальника. Это стало обычной практикой. Они хотят, чтобы я анализировал, что эти тексты означают в действительности.

Таким образом, в наши дни психотерапевты не только побуждают своих пациентов делиться с ними своей сетевой жизнью, но и зачастую считают необходимым просить их убрать телефоны подальше, чтобы полноценно присутствовать на сеансе терапии.

Однако нам известно, почему пациенты хотят, чтобы психотерапевты смотрели на экраны их устройств: именно там фиксируются перемены, в результате которых мы испытываем сильную тревогу, ликование или растерянность.

Мои собственные проблемы с пунктуацией

В моей семье тоже бывают неурядицы: к примеру, моя дочь (на тот момент ей исполнилось шестнадцать) стала время от времени спрашивать, не сержусь ли я на нее.

Выяснилось, что в моих СМС-сообщениях либо не хватает дополнительной пунктуации, присущей СМС-переписке, либо она вовсе отсутствует. В отсутствие восклицательных знаков, дополнительных вопросительных знаков и смайликов, сообщения, которые я считаю проявлением заботы и любви, выглядят грубоватыми.

В переписке пунктуация чрезвычайно важна. В сообщении имеет значение каждая точка, каждая запятая, каждый восклицательный знак. Таковы правила профильного сообщества[138]. Это не сильно отличается от необходимости изучать новый для вас язык тела, когда вы попадаете в другую культуру. Не зная правил, вы рискуете сделать неверные предположения, что помешает поддерживать плодотворные контакты. Когда речь идет об СМС, незнание правил может воздвигнуть стену непонимания между разными поколениями и членами семьи.

Почему моя дочь считает, что я сержусь, когда пишу ей СМС? Вот как она это объясняет: “Мама, твои сообщения всегда выглядят примерно так: «Отлично». Но я же знаю, что в реальности все далеко не отлично. В чем же дело? Что ты действительно хочешь сказать?” И мне никак не переубедить дочь. Написав ей: “Отлично”, я именно это имела в виду. Если бы дочь находилась со мной рядом, я бы ей так и сказала. Но в сообщении одинокое “Отлично” выглядит каким-то холодным. На худой конец его следовало бы приправить множеством восклицательных знаков.

И вот я делаю первую – как выясняется, неуклюжую – попытку придать сообщению ласковый тон. Никакого толку. По словам дочери, когда она получила от меня сообщение: “Могу ли я поговорить с тобой сегодня вечером, милая?”, то решила, что это значит: “Наша семья понесла тяжелую утрату”. Проведя небольшое исследование, я выяснила, что лучше было написать: “Созвонимся??? Ты когда можешь????”. Я загружаю в iPhone эмодзи – крошечные изображения кошек, сердечек, зданий, молний, сотен маленьких вещей, – и чувствую себя очень глупо, пользуясь ими. Но я все равно ими пользуюсь. Когда я спрашиваю дочь, идет ли это на пользу нашей переписке, она дает понять, что ценит мои усилия.

На самом деле, если в нашей переписке и наблюдается прогресс, то вовсе не потому, что мои СМС становятся лучше, а потому, что дочь понимает – я не знаю, как писать эти сообщения. Таким образом, она куда реже разрешает себе “слышать”, какой смысл приобрели бы мои СМС, если бы она применила к ним то, что считает “стандартными правилами СМС-переписки”. Иными словами, теперь я куда реже вызываю у дочери панику.

Однажды моя неспособность проанализировать правила СМС-переписки, которые в ходу у дочери, привела меня в отчаяние. В тот период мне пришлось сдать большое количество медицинских анализов, некоторые из них дали неоднозначные результаты, поэтому мне назначили серьезный диагностический тест. Я раздумывала, сказать ли дочери об этом тесте заранее. Вдруг исход будет благоприятным, и получится, что я понапрасну встревожила дочь? Но, поговорив с друзьями, я пришла к следующему выводу: если результаты теста окажутся не очень хорошими, дочь может расстроиться, когда узнает, что у меня возникла серьезная проблема, а я это от нее скрыла. Она ведь уже не ребенок – тогда ей исполнился двадцать один год. Мне кажется, дочь была бы огорчена, узнав, что я уклонилась от разговора с ней.

Единственный надежный способ связаться с дочерью – послать ей СМС, и вот я написала: “Дорогая, позвони мне, когда сможешь”. Через несколько секунд она откликнулась: “Что-то случилось?” Я ответила: “Ничего не случилось. Я просто хочу договориться о встрече”. Дочь настаивала: “Но в чем дело?” Я написала: “Я предпочла бы обсудить это при личной встрече”. Тогда она снова спросила: “Но в чем дело? Что случилось?” Теперь мы уже разговаривали по телефону. “Бекка, почему ты так встревожена? Я просто хочу выпить с тобой кофе”. На тот момент дочь училась в университете в Кембридже, штат Массачусетс. Я живу в Бостоне. Мы часто встречались попить кофе.

Бекка знала о причинах своей тревоги. “Это из-за твоего сообщения. Там опять не хватало пунктуации. Ты вообще очень странно пишешь СМС. Мне сразу кажется – что-то случилось”. Теперь уже нельзя было идти на попятный. То, о чем я хотела поговорить в личной беседе, пришлось обсуждать по телефону. Я сообщила дочери о диагностическом тесте. Я объяснила ей, почему сочла нужным поставить ее в известность. Она буквально вытащила из меня все подробности. Со временем я поняла, какое СМС-сообщение следовало написать, чтобы все-таки добиться от Бекки встречи за кофе. Нужно было избрать беззаботный тон и включить в сообщение еще какую-то информацию или пунктуационные знаки, чтобы дать дочери понять – ничего страшного не происходит. Мне следовало написать что-то вроде: “Привет… завтра тусуюсь в районе площади:) потом у меня деловая встреча!!!!! …найдешь время для раннего завтрака??? Henrietta’s Table[139]? Не общажная еда???”

Реальность такова: чтобы добиться личной встречи с дочерью, нужно было добавить “правильной” пунктуации и чуточку притворства. Однако мое неумение следовать правилам СМС-переписки сразу же вывело нас к правде. В результате все обернулось неплохо. И все же я не хотела вести эту беседу по телефону. Как бы то ни было, разным поколениям есть чему поучиться друг у друга.

Найди моих друзей

Когда Марго, сторонница “споров посредством переписки”, приходит в отчаяние из-за того, что ее сын Тоби, старшеклассник, отказывается сообщать ей, куда они идут с друзьями (порой она чувствует себя вправе спросить об этом), она решает не настаивать. Не сумев напрямую подвести разговор к теме ответственности Тоби перед родителями, женщина предпочла действовать в обход.

Марго попросила сына установить на iPhone приложение Find My Friends[140]. Если приложение активно, у женщины появляется возможность отслеживать передвижения сына на карте в своем телефоне.

Приложение “Найди моих друзей” возникло в жизни Марго как средство взаимодействия с сыном, неохотно идущим на контакт, но сейчас этим приложением пользуется все семейство. Теперь в этой семье принят новый пакт: если ваш телефон включен, другие члены семьи знают, где вы находитесь. Вам даже не нужно “чекиниться”.

Это новый пакт помогает обходить стороной некоторые разговоры. Например, можно избежать той беседы, которой так добивалась мать Хейли (речь о ситуации, когда женщина в слезах обратилась к удивленной дочери и поставила ее перед фактом, что та больше не сможет отсутствовать всю ночь, не сообщая родителям, все ли с ней в порядке). С приложением “Найди моих друзей” Марго может проверять местонахождение любого из членов семьи. Однако можно ли считать прогрессом возможность уйти от беседы родителя с ребенком – в данном случае, от беседы, которая могла бы состояться с Тоби? Вероятная тема такой беседы – способность трезво рассуждать, отдавая себе отчет в том, что любящие люди тревожатся за тебя. Кроме того, в рамках этой беседы можно было бы поговорить о долге близких людей друг перед другом.

Даже неловкие, неприятные беседы способны приносить немалую пользу. Если бы родители лицом к лицу обсудили с Тоби его местонахождение, это могло бы научить мальчика устанавливать границы и отстаивать свою позицию, не обесценивая при этом чувств собеседника. Кроме того, Тоби следовало бы узнать о юридическом аспекте этой ситуации: мать несет ответственность за несовершеннолетнего сына. Можно было бы обсудить и тему границ, ведь Тоби считает себя вправе иметь секреты от родителей. Вполне возможно, в этом нет ничего дурного. Даже если мальчик не может получить всего, чего хочет, родителям полезно осознавать, что сыну нужно расширять свое личное пространство. Возможно, они найдут какой-то другой способ позволить ему это сделать.

Марго добивается своих целей, избегая личных разговоров, – но при этом она многое теряет. В ее семье точки, обозначающие местоположение домочадцев на карте в iPhone, становятся умиротворяющим фактором. У Марго нет необходимости – и явной возможности – вести сложные разговоры об ответственности и доверии. Вместо того чтобы побеседовать с родными, человек соглашается за ними наблюдать.

Беседа в будущем

Нет оснований идеализировать семейные беседы прошлого. Иногда они бывали чопорными. Иногда в них доминировали родители, насаждая свое мнение или требуя от послушных детей приукрашенных отчетов о том, как они провели свой день.

Но не обязательно идеализировать прошлое, чтобы трезво вглядеться в настоящее. Цифровая культура предлагает нам новые возможности для беседы и новые возможности для молчания.

Наша уязвимость перед новыми технологиями проявляется так, как мы даже не предполагали.

Мы чувствуем, что новые социальные нормы позволяют нам почти постоянно заглядывать в свои телефоны, но мы также чувствуем, что на каком-то общечеловеческом уровне с этими нормами не все в порядке. Одна женщина рассказала мне о своей госпитализации. Муж может проводить с ней почти все время, поскольку Wi-Fi в больнице дает ему возможность работать сидя у постели больной. Однако женщина признается, что за долгие недели госпитализации они с мужем почти не разговаривали, поскольку он практически не отрывался от ноутбука и смартфона.

Другая женщина рассказала мне о своем трауре после смерти матери – в иудейской традиции это называется “сидеть шиву”. В течение семи дней шивы ближайшие родственники покойного находятся дома и принимают гостей. По традиции гости приносят еду. Женщина отключила Wi-Fi на время траура, но мобильный интернет в телефонах гостей по-прежнему работал. Во время шивы гости беседовали с хозяйкой, но то и дело удалялись в тихие уголки дома, чтобы отправлять СМС и электронные письма. Хозяйка призналась, что была крайне огорчена таким поведением гостей, хотя понимает, что именно возможность “заглянуть в почту” позволила им подолгу находиться у нее дома.

Обе женщины – и та, что попала в больницу, и та, что описывает свой опыт траура, – спрашивают меня, какое поведение я сочла бы “правильным” в их ситуации. Обе женщины нуждаются во внимании, и для них стало потрясением, что пришлось за него бороться. Они обижены и даже озлоблены. В то же время они не уверены в своих чувствах.

Каждая женщина жаждет беседы, но в ответ внезапно получает молчание. Однако у обеих женщин есть сомнения, могут ли они настаивать на своем, поскольку теперь стало нормой повсюду ходить с телефоном. В сущности, мы почти забываем, что у нас с собой телефоны, ведь они уже стали частью нас самих. Каждая женщина преподносит свой случай так, словно он становится поводом задать вопросы из области этикета. Каждая вслух рассуждает: “А как правильно относиться к этой ситуации?” В действительности истории этих женщин затрагивают куда более широкий круг проблем, а не только вопросы этикета. Они касаются той опасности, которую представляют для тесных семейных уз высокие технологии, когда мы впускаем их в свой ближний круг. В каждом случае женщины, спрашивая о “правильном поведении”, ищут не только ответа на вопрос, что делать. На самом деле они хотели бы знать, что чувствовать.

Мы уязвимы: у нас возникает ощущение, что проще (а может, и лучше) прибегнуть к помощи технологий, чем поговорить друг с другом. Если мы будем хотя бы держать это в голове, это поможет нам сделать более осознанный выбор в ситуациях, касающихся наших семей.

Если семья решит создать свободную от цифровых устройств “охранную зону” у себя дома или предпочтет соблюдать ежедневный обычай семейной беседы – с устройствами или без, – дети смогут оценить значимость такого общения. Это станет для них доказательством преданности родителей семье и им самим. На мой взгляд, это подчеркнет разницу между теми детьми, кто с усилием выражает себя, и теми, кто делает это с легкостью, между теми детьми, кто способен пойти на контакт и заводить знакомства, и теми, кому довольно трудно “найти своих друзей”.

Дружба

Качество эмпатии (ухудшилось)

Мы с друзьями или не разговариваем вообще, или обсуждаем происходящее в наших телефонах.

Пятнадцатилетний мальчик

Чтобы написать сообщение, требуется так мало усилий, а при этом ты сразу же получаешь вознаграждение. Я могу с легкостью связаться хоть с пятнадцатью корреспондентами, ведь так приятно “закинуть удочку” и получить позитивный отклик. Во многих случаях я бы скорее предпочла такую переписку, нежели общение вживую.

Девушка двадцати одного года

Двадцатишестилетний Тревор – специалист по “фаббингу”: он поднаторел в искусстве общаться с другими людьми и одновременно с этим смотреть в смартфон[141]. Тревор никогда не расстается с телефоном надолго. Когда я говорю ему, что работаю над книгой о беседе, молодой человек едва не фыркает: “Беседа? Она умерла в 2009-м”.

В тот год он был студентом-старшекурсником, изучавшим историю.

“Именно тогда мы начали постить на Facebook вместо того, чтобы разговаривать друг с другом. Мы стали вкладывать жизненную энергию в наши профили в соцсетях. Мы обсуждали свои публикации в интернете. Теперь дружба вращалась вокруг того, что мы находили в сети и как делились этим с друзьями. Сегодня для этого можно использовать Instagram или Snaphat. Люди уже не так увлечены своими профилями, но основная мысль остается прежней: не разговаривай. Публикуй. Делись с друзьями”.

По словам Тревора, когда он учился в университете, социальные медиа изменили для него “мир личного общения”. Вот как он вспоминает прощальную вечеринку выпускников:

Люди почти не разговаривали. Они заказывали выпивку и еду. Сидели со своими спутниками. Глядели в телефоны. Они даже не пытались общаться. Все знали, что, вернувшись домой, они увидят фотографии с вечеринки. Таким образом, комментарии можно было приберечь до этого момента. В сущности, мы даже не прощались. Мы просто говорили “до свиданья”, ведь вскоре мы бы все равно увидели друг друга, вернувшись в свои комнаты и открыв Facebook.

“И”, – добавляет Тревор, – “даже наш стиль общения в аудитории был другим”. Студенты намного реже обменивались мнениями во время занятия. Избранный ими стиль общения не очень-то подходил для устной беседы, а скорее напоминал хорошо продуманные “посты”, размещаемые в Facebook.

[В аудитории] каждый пытался произнести что-нибудь блистательное… что-нибудь заранее подготовленное… а потом садился и ждал реакции. Не нужно было по-настоящему включаться в разговор. Ни у кого и мысли не возникало сказать нечто такое, что прямо сейчас пришло тебе в голову и начать с этого беседу… И это новшество распространялось не только на общение во время занятий, но и просто на разговоры с друзьями. Теперь мы говорили то, что [запланировали] сказать. А потом нам так же отвечали собеседники.

Использование подобного стиля общения казалось бальзамом на раны, нанесенные тревогой, которую вызывает учеба. По словам Тревора, его друзья использовали этот стиль, чтобы уменьшить и социальную тревогу. “Если вы заранее продумываете свои высказывания, то социальная тревога, нередко сопровождающая дружеские отношения, тоже может уйти”. Комментарий Тревора напомнил мне о первокурснице из Стэнфорда, высказавшей мнение, что “благодаря технологиям эмоции становятся проще”.

Поколения людей, идущих в ногу с поколениями технологий, 2008–2014

Рассказ Тревора, если перефразировать Марка Твена, сильно преувеличивает слухи о смерти беседы. Но вот что, действительно, справедливо: в наше время подростки пользуются СМС-перепиской и мессенджерами куда чаще, чем любыми другими формами коммуникации, включая общение лицом к лицу[142]. А стили сетевой беседы могут меняться по мере того, как очередное приложение оказывается в центре коллективного воображения.

С тех пор, как Тревор повстречался с Facebook, юное поколение проделало следующий путь: если поначалу молодые люди предпочитали тратить свою энергию на поддержание профиля в Facebook, теперь их больше привлекает эфемерный десятисекундный обмен информацией в Snapchat. Видимо, девушкам и юношам хотелось бы, чтобы их определяло не столько то, что они рассказывают о себе сами, сколько то, какими они предстают ежедневно, как себя ведут и какую информацию публикуют. Snapchat, Instagram и коротенькие видео на Vine – это и есть основные приложения на данный момент.

Скорость изменений можно проследить по двум беседам, состоявшимся в начале 2014 года. В первой из них я общалась со старшекурсницей – она рассказала мне о технологии FaceTime, которую, кстати, подвергла критике: “Мы этим не занимаемся. Нужно взять его [телефон] рукой и держать перед собой; ничего другого делать нельзя”. Но всего неделю спустя группа старшеклассников расхваливала мне достоинства FaceTime – они использовали этот сервис, чтобы общаться с друзьями после школы, и при этом пользовались другими приложениями на планшетах или телефонах. Этим старшеклассникам FaceTime нравился, поскольку позволял находиться в режиме многозадачности во время бесед. О том, что руки устают держать телефон, они не упоминали.

Ребята, едва начавшие учебу в старших классах, используют видео в Snapchat, чтобы вести диалог, – нечто вроде асинхронного FaceTime. Недавно Snapchat предоставил пользователям новую возможность. Если прежде пользователи могли только отправлять изображения, автоматически исчезавшие после того, как получатель просмотрел их в течение определенного времени, теперь можно посылать самоуничтожающиеся сообщения. Таким образом, восстанавливается эфемерность беседы: появилась возможность отредактировать сообщение, прежде чем вы его отправите.

Ясно одно: сегодня для представителей разных поколений становится почти обременительным поддерживать профиль, некогда считавшийся определяющей концепцией соцсетей. К примеру, Тревор считает поддержание профиля слишком “трудоемким” процессом. Однако, размышляя о том, насколько “легче” запостить фотографию в Instagram, молодой человек отмечает следующее: “объединяющим фактором” для всех приложений – старых и новых – является то, “что сходить с друзьями в кафе или бар все чаще представляется делом слишком хлопотным”. Тревор добавляет: “Все-таки вы очень рискуете, сидя напротив другого человека в ожидании того, что произойдет”. Тринадцатилетние поклонники FaceTime рассказали мне, что пользуются приложением для общения с друзьями, живущими по соседству. Почему же не пойти к ним в гости? Подростки объясняют это так: онлайн-коммуникация подразумевает, что “всегда можно уйти” и “общаясь, можно заниматься другими делами в соцсетях”. А все потому, что в 2009-м году мы узнали: дружба вовсе не требует от нас непрерывного внимания.

Когда в тот год (и в течение нескольких лет до того) я опрашивала старшеклассников на северо-востоке США, то узнала о растущей популярности идеи, что дружба непременно предоставляет возможность выбора. Если вам есть что сказать, вы всегда можете подождать с этим, пока не окажетесь рядом с другом – то есть в сети. Молодые люди подступались к этой идее сначала медленно, потом быстрее – по мере того, как технологии расширяли круг их возможностей. Телефоны-раскладушки, телефоны Sidekick, службы мгновенных сообщений. А потом правила игры изменились: возникли MySpace, Facebook и смартфоны, благодаря чему обмен сообщениями обрел подвижность и превратился уже в некое подобие волшебства.

Я поддерживаю связь с группой студентов, окончивших школу в 2008–2010 гг. По мере того как ребята взрослеют, некоторые вещи остаются неизменными. Друзья хотят быть вместе, но, оказавшись вместе, они ценят не столько разговоры, сколько возможность побыть рядом физически. А когда они рядом физически, то нередко устраивают беседу таким образом, чтобы она частично проходила онлайн (причем участники беседы могут находиться в одной комнате).

В 2014 году Бри – студентка старшего курса университета. Вот как девушка описывает свои встречи с друзьями: “Я то и дело захожу в интернет хотя бы ненадолго, чтобы донести свою мысль до собеседника, находящегося рядом со мной… Я так и не научилась толком разговаривать с людьми лицом к лицу”. Джеймс, однокашник Бри, поступает так же: “Даже когда мы вместе с друзьями, я захожу в интернет, чтобы выразить свою мысль… Там я чувствую себя более расслабленно. Именно жизнь в сети позволяет вести беседу на должном уровне… Что и говорить, наличие мессенджера под рукой облегчает общение”.

Если сообщения пунктиром проходят по живой беседе, значит ли это, что они сделали беседу более открытой или же, напротив, нарушили ее ход? Джеймс полагает, что беседа становится более “расслабленной”. Бри объясняет свою потребность в дополнительном канале коммуникации тем, что ей не хватает навыков “общения лицом к лицу”.

Я вспоминаю о Бри, обращаясь к первым годам смартфона и к тому, как его стали воспринимать в качестве альтернативы беседе. Я вспоминаю вечеринку в 2008 году, где отмечалось пятнадцатилетие одной девочки: присутствующие совсем мало общались между собой, собирались в небольшие группы, причем порой они вместе смотрели на экраны телефонов. Некоторые гости стояли в одиночестве, углубившись в электронную переписку. Кто-то фотографировал себя и своих друзей. Люди группировались вокруг стола с угощением и делали снимки еды. Пятнадцать лет – трудный возраст для живого общения с противоположным полом. В этой ситуации телефоны выступали в качестве желанной альтернативы беседе.

До появления смартфонов вечеринка в честь дня рождения зачастую состояла из долгих пауз, неловкого блуждания вокруг да около и ряда коротких разговоров с представителями противоположного пола. Эти разговоры могли быть довольно неуклюжими. Но когда они все-таки случались, то становились весьма важным этапом развития личности. Благодаря этим живым разговорам, пятнадцатилетние могли обрести уверенность в себе, свойственную шестнадцатилетним. Глаза, опущенные на экран, лишают подростков подготовки, необходимой для коммуникации.

Социальные предпочтения Эми (в 2008 году она училась в выпускном классе школы) помогают объяснить паузы, возникающие на праздничной вечеринке, где гости-тинейджеры не в силах оторваться от Facebook. Эми почти не разговаривает с юношами в школе или на вечеринке, но мчится домой, чтобы пообщаться с ними в сети. Там, по словам Эми, можно “перевести дыхание”, отдохнуть и хорошенько обдумать свое послание, прежде чем его отправить. Разговор лицом к лицу может выйти из-под контроля, иссякнуть или зайти в тупик. А в сети у Эми возникает шанс вести беседу в озорном ключе.

Если возникают отношения с человеком, если считаешь его симпатичным и все такое, разговор в сети позволит гораздо больше, чем беседа лицом к лицу, ведь живое присутствие собеседника может смутить. Дело в том, что человек тебе нравится, но ты не знаешь, взаимна ли эта симпатия. В интернете можно сказать ему: “Привет”, он ответит тебе: “Привет”, и уже тогда начнется полноценный разговор. А когда общаешься вживую, может возникнуть тысяча причин, по которым не захочется говорить с этим человеком. Например, начинаешь задумываться: “А вдруг я кажусь ему уродливой?”

Учитывая возможность появления такого беспокойства, во время общения с юношей лицом к лицу девушка старается побыстрее с ним поговорить и убедить его как можно скорее перейти в онлайн.

Когда мы общаемся с парнем в сети, то обсуждаем множество вещей, а когда я говорю с ним по телефону или лично, становится просто жуть как неловко… Скажем, мы находимся вместе, лицом к лицу. Если у меня не возникнет какого-то вопроса или чего-то в этом роде – например, если я не спрошу: “Как дела в школе?” – то говорить не о чем. И даже если я задала вопрос, возможен ответ “Все хорошо” или “Все нормально”… И вот нам опять не о чем говорить.

К тому моменту, когда Эми перешла в выпускной класс школы, в культуре произошли изменения, благодаря которым стало проще справляться с упомянутыми тревогами. По сути дела, общественные нравы в отношении мобильных телефонов подтолкнули к сетевой коммуникации многих людей, находящихся в дружеских отношениях, а не только в ситуации, готовой перерасти в роман. “Зафренживание” и групповые чаты в Facebook – первые шаги к созданию группы в сети, воспринимаемой как ваша личная компания, как семья, состоящая из друзей, всегда готовых откликнуться.

Друзья как семья

В 2008 году я общаюсь с Роной, ученицей выпускного класса школы. Едва начав пользоваться Facebook, девушка рассказала мне о значении соцсети в ее жизни: “Друзья все больше напоминают семью, и хочется беседовать с ними в расслабленном состоянии”. Выясняется, что под “расслабленным состоянием” Рона подразумевает нечто конкретное – возможность незамедлительно связаться с друзьями и столь же быстро получить ответ. Появляются новые обычаи: теперь дети чувствуют, что должны всегда быть на связи с друзьями. В 2008-м выполнение домашнего задания, по словам Роны, выглядит так: “Ноутбук открыт, под рукой телефон Sidekick, и каждые пять минут я проверяю, не написал ли мне кто-нибудь”. Девушка знает правила: “Если кто-то посылает мне сообщение на Facebook, я должна… Я чувствую, что обязана его открыть и ответить отправителю, если он все еще в сети”.

А вот на телефонные звонки, в отличие от сообщений, откликаться вовсе не обязательно. По словам Роны, когда она звонит лучшей подруге, та отвечает сообщением. Девушка относится к этому с пониманием. Звонки “ставят в затруднительное положение”. Обмен сообщениями дает больше возможностей говорить правильные вещи и поступать правильно. Если “вы сделаете что-то не так, то сможете тут же исправить положение”. Я прошу Рону еще раз объяснить эту ситуацию, чтобы убедиться, что я правильно поняла. Разве телефон не лучший способ прямо сейчас поговорить с человеком, чтобы устранить недопонимание?

“Вообще-то нет”, – утверждает девушка. Телефонный звонок проходит в режиме реального времени, а, с точки зрения Роны, реальное время – территория неловкости. Опять-таки, расслабленного состояния можно достичь, когда есть возможность отвечать быстро, но при этом редактировать свои сообщения. Телефон – недостаточно безопасное место, чтобы “откровенничать с кем-то о своих чувствах”.

Для этого есть Facebook и мессенджеры. Именно здесь можно делиться своими мыслями и чувствами в процессе. Но лучше всего это удается, когда есть возможность редактировать свои послания, поскольку многие предпочитают делиться с друзьями тем, что находят приемлемым. Кроме того, молодые люди рассчитывают, что их друзья находятся в доступе, чтобы быстро отреагировать на сообщения. Молодые люди и вправду полагаются на это, поскольку именно общение в интернете позволяет им ощущать, что они существуют.

Вот только теперь Рона, привыкшая к общению в сети, испытывает страх, когда ей предстоит выйти к людям живьем “с открытым забралом”, без предварительной саморедактуры. По словам девушки, в личном общении “можно сделать нечто такое, что не понравится вашему собеседнику… а еще вы боитесь выглядеть глупо – по той или иной причине”.

Если принять во внимание вышесказанное, то комментарий Тревора о смерти беседы в тот год, когда он учился на последнем курсе университета, уже не покажется таким легкомысленным. Из моих разговоров со старшеклассниками и студентами в 2008–2010 гг. становится ясно: по мнению респондентов, перетягивание каната, присущее беседе “в реальном времени”, делает нас уязвимыми “без необходимости”. К тому же это сопряжено с техническими трудностями. Общаясь с друзьями лицом к лицу, люди также стремятся поглядывать в телефон, отправляя сообщения этим же самым друзьям и другим людям. Такой параллельный набор обязательств почти не оставляет возможности беседовать “в реальном времени”.

Если довести ситуацию до крайности, кончится тем, что в условиях живого общения вы попросите друзей помолчать, чтобы дать вам, наконец, заняться серьезным делом – то есть отправить им сообщения. Конечно, мы говорим о ситуации, доведенной до предела, но, вероятно, она стала достаточно распространенной, поскольку уже появились целые сборники комиксов, где изображено, как друзья и влюбленные сидят друг напротив друга, обмениваясь сообщениями и пытаясь договориться о встречах или свиданиях.

Наши телефоны, наши “я”: естественная история сообщений

Весна 2008 года. Восемь старшеклассников в школе для мальчиков в Коннектикуте обсуждают свои телефоны. Всего несколько месяцев назад большинство учеников получили смартфоны в подарок на день рождения, и теперь обмен сообщениями переживает бум.

Оливер начинает разговор с заявления, что теперь “это официально”: интернет-переписка является “исходным условием” дружеского общения с ним. В сущности, его друзья могли бы поинтересоваться, все ли у него в порядке, если бы он перестал отвечать в сети. По словам Оливера, многие его беседы с друзьями начинаются с сообщения и продолжаются в личной беседе. Он подыскивает метафору: “Сообщение – «набросок» того, что вы собираетесь обсудить с добрым другом”. Впрочем, потом Оливер сам себя поправляет: это не так. В большинстве случаев разговор вживую отменяется, поэтому вы просто “ограничиваетесь сообщением”. В итоге “набросок” и становится самой беседой, к чему, по словам Оливера, он уже привык; это его не беспокоит.

Друг Оливера Джаспер полагает, что все они шагают в будущее, откуда пути назад нет, и все-таки хочет, чтобы друзья знали: он видит и отрицательные черты этой ситуации. Ведь даже оказавшись рядом с одной группой друзей, он продолжает переписываться с теми, кто находится далеко.

Почему? Потому что Джаспер может делать это молча, “едва только вспомнив о них [о друзьях, в настоящее время отсутствующих]”. И потому что, “когда вы находитесь вместе с одними друзьями, другие посылают вам сообщения… И эти «другие друзья» способны внушить вам вот какую мысль: их проблемы требуют более срочной реакции, чем вопросы, которые вы обсуждаете с друзьями, находящимися рядом с вами”.

Джаспер пытается соблюдать такт, ведь он рассказывает своим лучшим друзьям, что, едва к нему в руки попадает телефон, лучшие друзья оказываются в экосистеме, объединяющей “всех его друзей”. А когда этот старшеклассник имеет дело со “всеми своими друзьями”, те из них, кто находится с ним рядом, в определенном смысле теряют приоритет. Чтобы друзья не принимали это на свой счет, Джаспер привязывает свое высказывание к более масштабному вопросу: когда ваш телефон находится у вас, вполне возможно, что не только люди, находящиеся рядом с вами, утрачивают приоритет. Может быть, и окружающий мир перестает быть для вас приоритетом? Возможно, то место, где вы находитесь, утрачивает приоритет? Телефон все время напоминает вам, что вы могли бы оказаться в самых разных местах. Джаспер признается:

Столько всего можно было бы сделать… такая уйма контактов буквально на кончиках ваших пальцев. Если просмотреть список телефонов, там наверняка сотня, а то и две сотни человек, которым можно позвонить, отправить сообщения – словом, выйти на связь. Уже не нужно рассчитывать на других людей, если вы ищете компанию или что-то в этом роде. Какая разница, придете ли вы к своим друзьям или они к вам? Вы можете найти компанию путем переписки… Чтобы найти компанию, нужно нажать буквально на пять кнопок.

По словам Джаспера, весь этот арсенал позволяет ему чувствовать себя независимым, но когда он описывает поиски компании с помощью “пяти кнопок”, это отсылает нас к переживаниям третьекурсницы по имени Кати. В 2014-м, всего через шесть лет после нашего разговора с Джаспером, эта девушка обеспокоена чрезмерным количеством возможностей.

Весной 2014-го, Кати интересуется политикой, итальянским Ренессансом, а также готовится к Бостонскому марафону. Посещая вечеринки, девушка отмечает, что многие их участники обмениваются сообщениями. Вот что рассказывает Кати: на каждой вечеринке ее друзья пишут своим знакомым на других вечеринках, чтобы выяснить, “в правильном ли месте они оказались”. Девушка говорит: “Возможно, нам удастся найти более удачное место сбора. Вдруг буквально в квартале отсюда собрались люди поинтереснее?” По мнению Кати, смартфоны и социальные сети пропитывают дружбу “синдромом упущенной выгоды” – и теперь это ощущение настолько распространено, что большинство людей говорят о нем, используя акроним СУВ[143]. В узком смысле этот акроним обозначает напряжение, вызванное потоком информации о жизни других, хлынувшим на нас из социальных сетей. Вы начинаете сомневаться в самих себе, поскольку ваши друзья проводят время так хорошо, что это вызывает зависть. По мере того как термин СУВ вошел в широкий обиход, им стали обозначать распространенную тревогу, вызванную вопросами, что делать и куда идти, когда перед людьми открывается столько вариантов.

Социолог Дэвид Ризман называет это “ориентированностью на других”: вы оцениваете собственную значимость, опираясь на мнение о вас друзей и соседей, а еще вас гложет вопрос – есть ли у вас то, что есть у них? Ризман противопоставляет “ориентированность на других” “ориентированности на себя”, когда человек оценивает свой выбор с точки зрения собственных стандартов. Сегодня соцсети держат нас в курсе того, где живут и работают наши друзья, как они разводятся, где отдыхают, какие у них возлюбленные, дети и супруги. Возникает соблазн ежедневно сравнивать нашу жизнь с жизнью других. Эту “ориентированность на других” можно обнаружить уже и в учениках средней школы.

В этой же ситуации находится Кати со своими друзьями. Где бы ребята ни оказались, они всегда строят планы насчет того, где могли бы сейчас быть. По словам Кати, когда вариантов так много, становится трудно выбрать, поскольку “боишься сделать неправильный выбор”, – а правильный выбор сделать невозможно. Никакие реальные шаги Кати и ее друзей не кажутся им достойными того, что они хотели бы совершить в своем воображении. С таким настроем пребывание на любой вечеринке превращается в исследовательский проект, цель которого понять, правильная ли это вечеринка.

Вместо того, чтобы общаться с теми, кто рядом, мы постоянно смотрим в телефоны, отслеживая другие вечеринки, пытаясь выяснить, что там происходит, и прикидывая, не лучше ли нам переместиться туда. В результате человек отказывается от живого общения в пользу телефона, поскольку телефон информирует нас, где проходит вечеринка, и куда, возможно, стоило бы пойти.

Я спрашиваю Кати, удается ли ей и ее друзьям сохранить теплое отношение друг к другу во время этих неистовых поисков в интернете.

Да, конечно. Мы чувствуем, что находимся рядом. Мы вместе пришли на вечеринку. Правда, в итоге нас интересует только один вопрос – где нам было бы интереснее оказаться сейчас. В результате получается, что мы не общаемся между собой. Мы не можем оторваться от телефонов, ведь именно они дают нам информацию о возможных вариантах времяпрепровождения. Едва ли происходящее можно назвать беседой.

Пять кнопок, тогда и сейчас

Пока обмен сообщениями и нажатие на пять кнопок были в новинку, Джаспер чувствовал себя независимым и сам отвечал за свой выбор. А вот когда мы шесть лет спустя разговариваем с Кати, становится ясно, что все это крайне утомительно. К 2014 году “синдром упущенной выгоды”[144] перерос в боязнь упустить буквально что угодно.

В 2008-м Джаспер еще до этого не дошел. Он пребывает в отличном расположении духа, полагая, что благодаря интернету обретает новые возможности, но все же и он предупреждает друзей о негативной стороне бесконечного выбора, ведь теперь они обращают все меньше внимания на тех, с кем находятся сейчас. “Люди об этом забывают, но, может быть, здесь и сейчас – это лучшее, что может с вами случиться. Да, вполне возможно, что лучше этого с вами уже ничего не произойдет”.

Комментарий Джаспера сопровождается долгой паузой остальных участников группы. Наконец, Оливер прерывает молчание: “А что если ты всегда ищешь что-то получше, а потом умираешь? Получается, ты провел в поисках всю жизнь, до самой смерти. И ведь ты так и не сказал себе: «Может быть, я это уже нашел»”. Группа снова погружается в молчание.

Все участники этой группы рассказывают о трудностях с концентрацией, возникших из-за постоянного контакта с телефонами. Неудивительно, что им становится все сложнее уделять внимание друг другу. Они решают следовать вот какому правилу: “Находясь рядом, хороший друг должен отвлекать вас от телефона”.

Но едва мальчики начинают обсуждать, что происходит, когда они куда-то отправляются вместе, становится ясно: даже в 2008 году это “программное заявление для друзей” уже стало чем-то зыбким. Это то, как должны поступать друзья, а не то, как они поступают в действительности. Отвлечься от телефона так трудно, что один из ребят, Эйдан, решил взять на себя роль “наблюдателя”. Участники группы просят Эйдана следить за тем, как они выполняют обет, и ставить им на вид, если они его нарушают. Если ребята достают телефоны, наблюдатель должен их пристыдить. Они говорят о том, что не хотят быть “тем парнем”, который появляется в обществе, идет на пляж с друзьями, а при этом не отрывается от телефона. Быть “тем парнем” совсем не круто.

Однако мальчики чувствуют, что они ближе к этому парню, чем им хотелось бы. Один за другим они признаются: им нужен наблюдатель в лице Эйдана, поскольку, находясь вместе, они почти всегда хотят уткнуться в телефоны.

Джаспер напоминает группе об одном моменте, о котором ее участники, кажется, забыли: когда у него впервые появился телефон, он попытался противостоять силе, заставлявшей его превратить телефон в центр своей жизни. Полгода спустя Джаспер заметил, что переписывается целыми днями, до самой ночи, и тогда он убрал телефон в шкаф и ушел с Facebook. Это продолжалось семь недель. По словам Джаспера, друзья “заставили его вернуться в соцсети”: “Их сильно раздражало, что нельзя поддерживать со мной связь. Их это просто бесило. Им требовался постоянный контакт со мной”.

Пока Джаспер рассказывал свою историю, остальные участники группы притихли и не спорили с ним. Они знают, что заставили его вернуться в Facebook. Поначалу Джаспер на них сердился, но теперь просто констатирует факт, говоря о новой реальности, где царят телефоны и соцсети: “Тут уж ничего не поделаешь: если ты привык к такой жизни, не дай бог, кто-нибудь отнимет ее у тебя”.

Мои беседы со старшеклассниками в более ранние годы (2008–2010) чаще всего начинались с их оптимистических утверждений, что мессенджеры и соцсети у них под контролем. Но в определенный момент они подробно описывали какой-то случай, благодаря которому становилось ясно, что не все так просто. Нередко ребята признавались, что каждый из них, находясь в обществе одних друзей, норовил выйти на связь по телефону с другими друзьями.

Сегодня участники той же самой группы (теперь они уже выпускники университета) отдают себе отчет в том, что их дружба была в значительной степени сформирована телефонами[145]. Молодые люди усвоили: если хочешь, чтобы у тебя хорошо складывались дружеские отношения, нужно правильно обращаться со своим телефоном. Правда, тут, скорее всего, речь не идет о разговоре по телефону.

Телефонофобия

В 2008–2009 гг. я впервые столкнулась с тем, как упорно новое поколение уклоняется от разговоров по телефону. Джаспер с друзьями даже составляют изощренные планы, чтобы любой ценой избежать телефонной беседы. Например, им звонят университетские спортивные тренеры, желающие пригласить их на собеседование. Это важные звонки. Однако молодые люди предпочитают, чтобы по телефону отвечали их родители, а сами они, подающие надежды абитуриенты, посылают электронные письма по следам этих звонков. Как только ребята обнаружили реальную альтернативу телефонному звонку, они стали избегать его, как правило, используя электронную переписку. Теперь эта проблема со звонком стала уже знакомой: вспомним хотя бы Рону, признавшуюся, что телефонные звонки “ставят ее в затруднительное положение”. Всему виной тот факт, что голосовое общение происходит “в реальном времени”, а меня пытаются убедить, что “в этом больше нет необходимости”. И все же именно в таком ритме проходит жизнь.

С 2008 года отношение молодежи к телефонным звонкам почти не изменилось. Вот как подытоживает свои ощущения по этому поводу старшеклассник в 2014-м: “Отправить электронное письмо настолько проще, ведь у тебя есть возможность все продумать, записать… А вот в телефонном разговоре, как и в ситуации живого общения, слишком много разных вариантов”. Избегая телефона, юноша получает куда больше, чем просто возможность саморедактуры. Тот факт, что он может отвечать на электронные письма или сообщения, когда ему это удобно, дает молодому человеку ощущение, что мир в его власти и что он может им распоряжаться. А телефонный звонок не позволяет заниматься несколькими вещами одновременно. Юноша нацелен на поступление в университет “Лиги плюща” и обеспокоен требованиями, возлагаемыми на него “значительным объемом общения в реальном времени”.

Я наблюдала, как это поколение впадает в панику из-за голосового общения (и в университетские годы, и в начале профессиональной карьеры). В 2014 году несколько студенток третьего и четвертого курсов рассказывают, каким суровым испытанием стал для них телефонный звонок. Вот как описывает свой опыт одна студентка: “[Это] худшее, что может быть… Я то и дело чувствую себя такой неловкой. Когда я говорю по телефону, мне необходимо держать под рукой письменные заготовки”. Ей вторит другая женщина: звонок вызывает стресс, поскольку для него нужна “причина… поэтому я должна спланировать, что собираюсь сказать, чтобы не показаться неловкой”. Третьей студентке тоже необходимо подготовить черновики разговора: “По телефону все происходит так быстро. Я не вижу лица собеседника. Мне трудно за ним угнаться. Беседа требует, чтобы я слушала и отвечала в реальном времени… Нужно прислушиваться к эмоциям в голосе другого человека”. Словом, телефонный разговор отнимает силы, следовательно, его нужно по мере возможности избегать.

Двадцатишестилетняя девушка устраивается на работу в издание, связанное с вопросами торговли, и ее просят подыскать кандидатуры медиаконсультантов. Руководительница девушки дает понять, что решение по кандидатам будет принято в зависимости от их личных качеств. И вот новая сотрудница выполняет свою задачу, руководствуясь исключительно информацией, найденной в интернете. Когда я общаюсь с руководительницей, выясняется, что в результате она потребовала от девушки выполнить задание заново, на этот раз пообщавшись с потенциальными кандидатами по телефону. По словам руководительницы, “телефонный разговор представлялся девушке настолько тяжелой задачей, что она вообще не хотела рассматривать этот вариант связи”.

А в одной крупной некоммерческой организации, консультирующей медицинскую отрасль, от сотрудников требуют, чтобы они проверяли, общаются ли их новые коллеги с клиентами “устно”. Говорят ли они с клиентами по телефону? Выпускники бакалавриата или магистратуры склонны использовать глагол “говорить” применительно к электронной переписке. Мало кто из них пользуется телефоном, если только им специально не порекомендуют это сделать.

Никогда не бывает скучно: друзья обсуждают содержимое своих телефонов

Старательно уклоняясь от разговоров по телефону, нынешние молодые люди наперебой рассказывают о содержимом своих устройств. Например, пятнадцатилетний Девон так описывает свои разговоры за обедом: “Собравшись с друзьями, мы или не разговариваем вообще, или обсуждаем содержимое наших смартфонов”. А поскольку это содержимое с каждым днем увеличивается, роль телефона как краеугольного камня беседы усиливается для всех поколений.

Тридцатидвухлетняя Морин недавно получила степень магистра по социальной работе. По ее словам, когда они раз в месяц собираются с друзьями на поздний завтрак, то не расстаются с телефоном. Во время этой совместной трапезы Морин пишет сообщения отсутствующим друзьям, но, по ее собственному признанию, даже если бы не требовалось им писать, ей было бы крайне сложно общаться без телефона под рукой. “По моим ощущениям, все, о чем я сейчас говорю, исходит от моего смартфона. Мне кажется, если телефон не сориентирует меня в происходящем, я почувствую себя человеком, которому нечего сказать”.

Рэндалл, двадцатичетырехлетний агент по недвижимости, тоже рассказал мне, как они с друзьями проводят свободное время: он подчеркивает, что им важно собираться вместе, в одном пространстве, но когда они вместе, в баре или в ресторане, “кто-то всегда достает телефон, чтобы чем-то поделиться с другими”. Я спрашиваю Рэндалла – а что если в разговоре наступило затишье? Он смотрит на меня с непонимающим видом, а впоследствии объясняет, что, с его точки зрения, он уже дал мне понять: в разговоре не бывает затишья. Любая пауза сразу же заполняется, поскольку люди показывают собеседникам что-то на экранах своих телефонов или просто сами с ними возятся. Но я этого пока что не уяснила, поэтому делаю еще одну попытку. Я спрашиваю Рэндалла: “И все-таки, а что бы случилось, если бы ваша беседа иссякла?” Молодой человек отвечает: “Ну, если бы разговор не показался мне достаточно информативным, я бы стал проверять какие-то записи в YouTube, которые давно хотел посмотреть… или сфотографировал бы нас и запостил в интернете”.

Морин и Рэндалл убеждены, что видеться с друзьями необходимо. Тем не менее они тоже проговариваются, что им не удается полностью уделить друзьям внимание при встрече. По признанию обоих, во время дружеских встреч они с трудом выносят то, что Морин называет “скучными моментами”. Кроме того, беседы с друзьями нередко ограничиваются обменом информацией.

Однако беседа не сводится к одной лишь информации, ведь речь идет о создании пространства, которое можно исследовать. Возможно, вам интересно узнать, как собеседник смотрит на те или иные вещи, какие у него или у нее возникают суждения или ассоциации. Во время беседы такого рода – я называю ее “беседой, которой человек посвящает себя целиком”, – если на какое-то время все замолкает, вы стараетесь проявить больше внимания к собеседнику вместо того, чтобы отвернуться или отправить сообщение кому-то еще. Вы стараетесь заново приглядеться к их поведению. Возможно, вы глядите им в лицо или присматриваетесь к языку их тела. А может, в течение какого-то времени храните молчание. Возможно, так часто жалуясь на “скуку” бесед, мы подразумеваем, что некомфортно чувствуем себя в тишине. Кроме того, нам, по-видимому, трудно “считывать” выражение лица и тон голоса, изменения в языке тела и интонациях.

Действительно, Рэндалл признается, что ему “трудно сосредоточиться”, когда в разговоре с другом наступает пауза. В такие минуты он склонен фотографировать и постить снимки в соцсетях. Поступая таким образом, он переключает внимание с друга на иные объекты. В то же время, когда Рэндалл фотографирует себя и собеседника, он пытается выйти на связь. Он делает то, что хорошо умеет. Беседа остановилась, но фотография свидетельствует: “Мы вместе”. Фотография вступает в игру, когда Рэндалл не находит слов или сомневается в том, что его друг пытается сообщить. Это попытка Рэндалла пробраться сквозь паузы, возникающие в беседе. Перемещая образ собеседника на экран, он сигнализирует о готовности к Facebook и разговору, который он может поддержать.

Когда мы постим в соцсетях, нам нужно выбрать из нескольких похожих фотографий, обрезать их или подобрать любимый фильтр: например, фильтр, дающий эффект сепии или превращающей фото в снимок, сделанный фотоаппаратом Kodak Brownie в 1950-е. По мере того как человек играет с этими опциями, у него возникает возможность по-другому взглянуть на друга, заметить перемену в его выражении лица, изменения в осанке, почувствовать что-то новое. Может быть, это общение на управляемом расстоянии?

В 1979 году Сьюзен Зонтаг писала: “Сегодня все существует для того, чтобы попасть на фотографию”[146]. А что если сегодня все существует для того, чтобы попасть в онлайн? Ясно одно: в компании друзей люди чувствуют себя более комфортно, если можно сфотографироваться, а потом поделиться этими снимками.

Как ни странно, наши представления о комфорте меняются. Для Рэндалла эти представления расширяются, включая в себя не только то, что может предложить друг, но и то, что предлагает телефон: в том числе это “комфортные” места, где можно найти друзей.

В настоящее время это Facebook, мессенджеры, Instagram, Snapchat и Vine. В процессе разработки все: от очков, способных передавать сообщения прямо в визуальное поле человека, с которым вы хотите выйти на связь[147], до браслета, по которому вы постукиваете, чтобы послать закодированное сообщение обладателю браслета, парного вашему. Что общего между всеми этими способами связи? Это “технологии дружеского контакта”, позволяющие человеку чувствовать себя менее уязвимым в случае, если он когда-нибудь испытает чувство одиночества.

Гарантии безопасности

Джоэлль, студентка старшего курса в большом государственном университете, называет свой телефон “гарантией безопасности”. Легко почувствовать себя в изоляции, когда ты не в компании самых близких людей; бывает, что посторонние уклоняются от разговора с вами. “Вы не можете ожидать от своих ровесников слишком многого. Рассчитывать на беседу точно не приходится”. А телефон всегда позволяет человеку выглядеть занятым.

Таким образом, никто не бывает по-настоящему одинок. Вы приходите на вечеринку и пишете другу, что вы на вечеринке, где никого не знаете. Вы спрашиваете друга, где он находится. Однако вовсе не обязательно чувствовать себя на вечеринке уязвимым, ведь можно устраниться от общей беседы и сосредоточиться на своем телефоне. И тогда дело уже не в том, что никто не хочет с вами разговаривать, а в том, что вы предпочитаете ни с кем не разговаривать, поскольку заняты телефоном.

Ванесса, студентка третьего курса, делится похожей историей в качестве подтверждения, что телефон почти всегда позволяет ей чувствовать себя менее уязвимой. Оказавшись в экзаменационном помещении на несколько минут раньше или на вечеринке, где она никого не знает, Ванесса предпочтет обратиться к своему телефону, а не к человеку, оказавшемуся рядом с ней. На вопрос, застенчива ли она, Ванесса отвечает отрицательно. Скорее всего, дело в том, что в ее компании заводить разговор с незнакомцами не принято. Кроме того, это требует значительных усилий. А благодаря смартфону у Ванессы появился легкий способ оставаться на связи со своим личным сообществом.

Все это свидетельствует о новых паузах в общении. Занятия, где вы не разговариваете с одноклассниками, притворяясь, что заняты важными делами в своем телефоне. Беседы, прерываемые, чтобы “обновить данные” в смартфоне, написать сообщение далекому другу или сделать снимок. Вечеринки, где вы сидите в углу и строчите сообщения друзьям, находящимся вдалеке от вас.

Почему такие паузы стали приемлемыми? Или привлекательными? Мы уже встречались с третьекурсницей Хейли, которую крайне огорчало, что ее родители пользуются телефонами во время семейного обеда. Девушка убеждена: ей по крайней мере отчасти известен ответ на вопрос, почему мы готовы мириться с телефонами, хотя они вторгаются в наши беседы. Хейли называет это “правилом семи минут”.

Студентка считает, что, исходя из практического опыта, нужно подождать семь минут, чтобы понять, будет ли в разговоре что-то интересное. Именно столько времени должно пройти, прежде чем вы сдадитесь и достанете телефон. Если хотите участвовать в беседах в реальном времени, нужно быть готовыми выждать эти семь минут. Хейли признается – эти мгновения порой бывают неинтересными. За эти семь минут “вы можете и заскучать”.

Знаете правило семи минут? Это то самое временное затишье. Та действительно неудобная, дерьмовая ситуация, когда вы говорите себе что-то типа: “О нет, может, мне уйти? Или остаться? Может, уже хватит?” И вы не знаете, как это завершить. И подобно работе, в которую вы должны вкладываться, здесь вам тоже приходится пережить множество неприятных ощущений, прежде чем вы получите результат. Это разговор в реальном времени, вы сидите рядом с собеседниками. В конце концов, беседа может оказаться очень даже неплохой. Но вы в любом случае… говорите себе что-то типа: “Ладно… А что теперь?” В общем, это целое искусство.

Описывая собственный опыт, Хейли дает понять, что сама она далеко не всегда выжидает семь минут. Она уклоняется от разговора, предпочитая отправить сообщение. Почему же? “Сообщение кажется мне чем-то завершенным и самодостаточным. А вот разговор бывает сумбурным, и это меня пугает”. Многие согласились бы с Хейли. Из-за того, что мы не готовы подождать семь минут, беседа оказывается под угрозой. Мы пользуемся телефонами, чтобы взять то, что нам доступно. И нередко мы этим доступным и довольствуемся.

Друг рядом с вами и друг, с которым вы держите связь по телефону

В 2008 году вам еще приходилось как-то оправдывать свое невнимание к друзьям, с которыми вы находились рядом. Оливер, Джаспер и их команда даже просили кого-то из друзей выступать в роли “наблюдателя” на случай, если сами не могли устоять перед дурными привычками. Но в 2014-м никаких “наблюдателей” нет и в помине. Для теперешней дружбы уже в порядке вещей, что вы можете быть “рядом” с другом (то есть находиться с ним в одном помещении), а при этом ваш друг уткнулся в телефон, обмениваясь сообщениями с другими людьми.

Среди студентов находятся бунтовщики (их немного), старающиеся избегать телефонов, когда находятся в компании друзей. Некоторые ребята, по их собственному признанию, вовсе не горят желанием разрываться между телефоном и друзьями, но готовы смириться с тем, что “такая теперь жизнь”. Другие говорят о “естественной эволюции” – мол, со временем мы научимся управляться с многозадачной беседой. Мы научимся спасать положение, если беседа начала угасать. А кто-то полагает, что социальные ожидания эволюционируют. Мы начнем воспринимать людей, находящихся рядом с нами, и “людей в телефоне” как в равной степени присутствующих в нашей жизни. Главное – не обесценивать себя, когда находящийся рядом друг обращается к “людям в телефоне”. Сейчас это дается тяжело, но, возможно, лет через десять нам будет проще.

Двадцатитрехлетний Карл, магистрант, специализирующийся в области информатики, считает, что физическое присутствие и электронная коммуникация равноценны с социальной точки зрения. Если вы разделяете мнение Карла, вы уже не будете столь критичны в адрес друга, отвернувшегося от вас, чтобы пообщаться с кем-то в смартфоне. Обращаться к человеку в телефоне – то же самое, что разговаривать с другом, находящимся рядом с вами.

Позиция Карла кажется прагматичной, но я не считаю ее обоснованной с эмоциональной точки зрения. Я помню, как в первый раз (в 1990-е годы) один магистрант дал мне понять, что его очень задевало, когда в его присутствии друзья отвечали на телефонные звонки других людей. По словам молодого человека, он ощущал себя магнитофоном, который кто-то поставил “на паузу”. Например, когда один друг отвернулся от него, чтобы уделить внимание “другу в телефоне”, этот молодой человек почувствовал себя чем-то неодушевленным. Сегодня мы зачастую с нетерпением ждем, когда что-то вторгнется в нашу жизнь, – нас привлекает радость новизны, – однако в эмоциональном плане мало что изменилось. Попытавшись утешить загрустившую подругу, которая начала строчить сообщения прямо во время их разговора, Хейли, по ее собственному признанию, почувствовала себя невидимкой, чем-то вроде рассеявшегося дыма.

Вот как Хейли описывает этот случай: она как раз ужинала со своей лучшей подругой Натали, когда та получила нерадостное сообщение от бывшего бойфренда. Хейли попыталась утешить Натали, но подругу куда больше интересовали мнения других друзей, откликнувшихся на ее сообщения. Ниже мы приводим рассказ Хейли о том, как Натали обратилась к “людям в телефоне”:

У меня не слишком хорошо получается кого-то утешать, но я обнимала подругу и очень старалась. Я решила, что надо воспользоваться шансом ее утешить. Обычно это она меня поддерживала, поэтому получалось неравное соотношение сил, и вот на этот раз я решила хорошенько постараться. Я испробовала самые разные методы. Однако после пяти минут моих утешений Натали отправила друзьям пять сообщений с описанием ситуации, а потом стала читать их отклики, хотя я все это время продолжала с ней говорить. Мы шли по улице, и она прямо на ходу отправляла сообщения своему “кругу утешителей”. Тогда я решила поменять тактику и начала расспрашивать Натали о том, что пишут ей друзья в ответ на ее сообщения. Таким образом, я пыталась возобновить контакт с подругой посредством этой странной и неясной точки доступа. Однако меня очень удивляло, что я не стала для нее предпочтительной собеседницей, хотя и оказалась единственным человеком рядом с ней.

Вообще это было ужасно. Моя подруга писала сообщения людям, находившимся в сотнях миль от нее, вместо того чтобы побеседовать со мной.

Как же получается, что мы отворачиваемся от живых людей рядом с нами и готовы променять их на контакты в наших телефонах? Хейли предложила вариант ответа на этот вопрос. Когда мы общаемся вживую, нам нужно выждать семь минут, чтобы разобраться, в каком направлении движется беседа. Но если допустимо отвечать на сообщение во время разговора с другом, то у нас есть все основания отказаться от этого семиминутного ожидания. А потом, когда мы общаемся с людьми по телефону, мы можем получить бо́льший объем того, к чему уже привыкли: сообщения служат выражением поддержки и одобрения, да и само их количество может нас приободрить.

Хейли упоминала “круг утешителей” Натали, а также сообщения, призванные ее поддержать. Подумайте об этих проявлениях сочувствия, приходящих из интернета, как о первых минутах разговора, о самых первых словах, которые вы сказали бы расстроенному другу. Вы оказываете ему поддержку. Вы сожалеете о постигшем друга несчастье и выражаете ему свою искреннюю привязанность. Когда вы позволяете другу утешать себя лично, в этом есть определенная степень риска: кто знает, возможно, разговор затронет более щекотливые темы. Если, как в случае с Натали, речь идет о завершившемся романе, не исключено, что вы поделитесь с собеседником подробностями: каким образом каждый участник отношений способствовал разрыву. Вы начнете обсуждать, как другой человек может чувствовать себя в этой ситуации.

Если же вы полагаетесь на сочувственные сообщения, вам, конечно же, не придется так рисковать. В этом случае на вас буквально обрушится поток утешения и заботы. Если же вам не понравится какой-то из диалогов в сети, то вам не составит большого труда его завершить. Однако, ограничиваясь сочувственными сообщениями, вы лишаете себя того, что могут дать дружеские беседы: не только утешения, но и более глубокого понимания самих себя. И ваших друзей.

Безусловно, когда одни беседы заканчиваются, на смену им приходят другие. Из-за того, что вы отвлеклись на телефон, ваш друг может почувствовать себя невидимкой, но ведь в ваших силах сделать так, чтобы он, наоборот, ощутил свою значимость: для этого нужно не смотреть в телефон. Таким образом, появление мобильных телефонов способствовало возникновению нового рода беседы, поставленной во главу угла. Речь идет о беседе с друзьями, поднятой на новую высоту, когда оба участника знают, что им приходят сообщения, и оба игнорируют свои телефоны. Вспомнив об удручающей ситуации с Натали, Хейли описывает совершенно иной, опьяняющий опыт: “Вам обоим известно, что вы получаете сообщения, но вы их игнорируете, таким образом повышая важность вашей беседы. Вы доказываете друг другу, что очень увлечены разговором, когда полностью пренебрегаете сообщениями… А если я пренебрегаю сообщениями, то это многое для меня значит”.

Старшекурсник Арджун предложил мне другой вариант ответа на вопрос, почему люди отворачиваются от собеседников и смотрят в телефон. С его точки зрения, мобильное устройство служит не только для того, чтобы друзья могли поддержать друг друга на расстоянии; по его мнению, телефон представляет собой новый тип друга. Он сам по себе источник утешения.

Умом я понимаю, что именно люди, с которыми я общаюсь по телефону, составляют мне компанию. Поэтому, просматривая сообщения, я, строго говоря, проверяю, какие люди мне написали. Но представим себе, что новых сообщений нет. Тогда я просто начинаю посещать разные сайты – Twitter, Instagram, Facebook, знакомые мне места. Таким образом, уже сам телефон создает для меня комфортную обстановку. Телефон становится моим другом.

Прерывание связи

Мы позволяем телефонам прерывать наши дружеские беседы несколькими способами: когда мы достаем свои мобильные устройства, это значит, что живой разговор проходит в облегченном варианте и контакт между участниками беседы ослабевает[148]. Надо сказать, мы крайне редко говорим с друзьями об ощущениях, которые испытываем, когда они отворачиваются от нас ради смартфонов. Такое поведение уже становится новой нормой, но даже если провозгласить его “нормой”, оно все равно может ранить[149].

Сорокавосьмилетний Ричард рассказывает, чего ему не хватает во время визитов к Бобу, его соседу по комнате в студенческие годы. Такие визиты случаются раз в год – каждый раз, когда Ричард приезжает в Вашингтон по работе.

Я то и дело вспоминаю, как мы жили до изобретения [мобильных] телефонов. Мы разговаривали. Даже не знаю… Одно влекло за собой другое. Порой мы вели весьма серьезные разговоры о прочитанных книгах, о знакомых, о наших браках. Теперь, когда у друга есть смартфон, он лениво поглядывает туда время от времени. Но я уверен – скажи я Бобу: “Мне нужно обсудить с тобой очень важную тему”, он отложил бы телефон в сторону.

Но Ричард этого не говорит. Он не хочет ставить друга в трудное положение. “Для него это настолько существенно – держать телефон под рукой”, – считает Ричард. В общем, он смирился с тем, что их дружеские встречи проходят по-новому.

Тем не менее далеко не все готовы мириться с такими обстоятельствами. К примеру, я общалась с группой близких друзей – всем им было хорошо за двадцать, и многие из них все еще работали на своей первой работе. Когда я сказала им, что пишу книгу о беседах и собеседниках, они сразу же вспомнили о своих несостоявшихся разговорах. За этим последовало то, что я слышу крайне редко: мои собеседники принялись упрекать своих друзей – мол, те слишком много времени проводят с телефонами. Думаю, этот непривычный разговор оказался возможным благодаря определенной степени близости, достигнутой друзьями. Например, Мария обвиняет свою лучшую подругу Роуз в том, что та “прячется за смартфоном”. Мария уверяет: Роуз и ее парень “самые большие фанаты мобильных телефонов, какие только попадались на моем пути”. По словам девушки, когда она оказывается с Роуз и ее парнем, ей очень трудно поддерживать разговор.

Вы с парнем все время строчите сообщения, то и дело заглядываете в свои телефоны, словно они требуют постоянного внимания. Иногда я просто на стенку лезу, так меня выбешивает, что твой парень все время пялится в смартфон. Иногда я чувствую то же самое, оказавшись рядом с тобой – ты ведь вся из себя только и делаешь, что строчишь, строчишь, строчишь. А я такая: “Ты меня слушаешь? Я вообще-то пытаюсь с тобой говорить!”

Тон острого разочарования, сквозящий в этой беседе, помогает мне понять, почему люди так редко просят друзей отложить телефоны. Поднимая этот вопрос, мы ступаем на минное поле.

На связи

Телефоны стали частью и без того напряженной ситуации, возникшей вокруг чувства долга в дружбе. Для тех же самых молодых людей, что жалуются на невнимание друзей “в личной встрече”, быть другом значит находиться “на связи”, то есть быть привязанным к телефону, готовым не просто проявить внимание, но фактически “дежурить” в сети. Уже в средней школе дети относятся к этому как к обязанности. Есть много причин, по которым они кладут телефон в постель, и одна из них, по их собственному определению, в том, чтобы друзья всегда могли до них достучаться в случае “непредвиденных обстоятельств”.

Это чувство крайней необходимости распространяется как на плохие новости, так и на хорошие. Вам постоянно хочется быть в курсе того, кто выходит с вами на связь, и телефон дает вам такую возможность. Получив срочное сообщение от друга, вы бросите все свои дела, чтобы прислушаться к его просьбе.

Пятнадцатилетняя девушка объясняет, почему ее беспокоит, не забыла ли она телефон. Она считает своих друзей членами семьи.

Если в течение учебного года я где-то забываю свой телефон – а это случается, когда я куда-то иду, – я реально оказываюсь на грани срыва. Понимаете, многие мои друзья рассчитывают, что я им помогу, если у них что-то стряслось. Вот я и начинаю волноваться, выходя из дома: вдруг человек по-настоящему расстроен и ему нужно поговорить, а я не могу ответить, потому что не захватила мобильный?

Еще одна пятнадцатилетняя барышня признается, что спит с телефоном, ведь только его постоянное присутствие позволяет ей выполнять обязательства в отношении друзей. Но, опять-таки, именно из-за смартфона такие обязательства стали возможны. Девушка открытым текстом говорит, что должна быть “на связи” со своей подругой. И она действительно описывает свои обязательства так, словно заведует небольшим медпунктом.

Я должна быть “на связи” с подругой в течение учебного года. Как-то раз она пошла куда-то, где употребляла подозрительные вещества. Я отправила ей сообщение: “Привет, ты как?”, и по ее ответу стало ясно, что она в раздрае, причем в полном. Я поговорила с ней и убедила ее пойти лечь в постель. Я уже знала, что на следующее утро надо принести в школу аспирин, соленые крекеры и бутылку воды. И все же я всегда боюсь пропустить подобную ситуацию. Кто-то ведь может из-за этого пострадать.

Моя четырнадцатилетняя собеседница признается, что ей “вообще не удается полностью расслабиться”, даже когда она спит с телефоном под боком. Любые плохие новости первым делом появляются на экране ее устройства.

У меня такое чувство, словно меня что-то постоянно гложет. Всегда есть какие-то проблемы или еще что-то тревожное, – словом, я всегда волнуюсь. Мое беспокойство в основном вызвано телефонами; мы ведь считаем, что, случись нечто важное, нужно вроде как сразу сообщить самым близким друзьям. Потому что в наших силах это сделать.

Даже ночью моя собеседница боится не уследить за событиями в жизни своих близких друзей. Если она что-то пропустит, “это может стать серьезной проблемой”. В значительной степени девушка поставила собственную состоятельность в зависимость от того, насколько хорошо она осведомлена о происходящем с ее друзьями. И от того, насколько оперативно она реагирует на их зов о помощи. В их кругу принято отвечать на сообщение в течение нескольких минут после его получения.

А теперь рассмотрим случай третьекурсницы Кристен, которая готовится получить степень по экономике, следует “правилу трех” за совместной трапезой, а потом, после еды, предпочитает вести облегченный вариант беседы, если находится с людьми, у которых при себе телефоны. Хотя мы встречаемся с ней во время сессии, нельзя сказать, что Кристен испытывает стресс. Она преимущественно посещает семинары по экономике для магистрантов. У нее сложились хорошие отношения с преподавателями. После нашего разговора она должна будет присутствовать в качестве наблюдателя на экзамене по математике у первокурсников. Мы обсуждаем с Кристен онлайн-переписку в классах. Она пожимает плечами: “Это проблема”. Переписка – ответственность. Посылая сообщение друзьям, вы обещаете им, что будете в доступе. Если вы получили сообщение от близкого друга, то, по мнению Кристен, ответить на него нужно в течение “примерно пяти минут”.

И вот Кристен то и дело проверяет свой телефон во время занятий. Вот как поступает девушка, получив сообщение от подруги, в той или иной степени требующее срочной реакции: “Я выхожу из класса и иду в туалет, чтобы ответить на сообщение”. Я спрашиваю Кристен, что бы она сочла проблемой, требующей срочного решения. Оказывается, в ее мире требования к таким проблемам весьма невысоки. “Я нужна моим подругам. Они считают, что именно на меня можно положиться. Они пишут мне сообщения о своих парнях – например, когда у них кризис в отношениях. Я должна им ответить”. Таким образом, по нескольку раз в неделю эта молодая экономистка ставит на паузу свое участие в семинарах повышенной сложности, чтобы выйти в туалет, устроиться в кабинке и посылать сообщения друзьям.

“Друзья для того и существуют, чтобы помогать друг другу в кризисной ситуации”, – считает Кристен. Вот поэтому она так часто оказывается в туалете, пропуская занятия.

Оказавшись вместе, друзья зачастую невнимательны друг к другу: для каждого из них оказывается намного удобнее спрятаться в собственном мире. Но когда они порознь, то превращаются в “отряд быстрого реагирования”. Удивительно, как часто это отражает поведение их родителей (согласно их собственному описанию): когда дети вне дома, родители превращаются в “вертолеты”, низко кружащие над местностью; а когда дети при них, родители позволяют себе уткнуться в телефоны. В этом наш парадокс. Когда мы порознь: гипервнимание. Когда мы вместе: невнимание.

Вероятно, причины популярности дружеской поддержки в интернете и постоянной готовности к “непредвиденным обстоятельствам” заложены еще в детстве. Таким образом, дети общаются с родителями, которые оказываются в доступе куда реже, чем этого хотят дети, да и самим родителям наверняка хотелось бы чаще общаться с детьми вживую.

Средняя школа: чувство эмпатии

Вспомним Холбрук – среднюю школу на севере штата Нью-Йорк, куда меня пригласили, чтобы проконсультировать преподавателей, обеспокоенных нехваткой эмпатии у детей.

Во время встречи я по кругу опрашиваю всех сидящих за столом, и более двадцати учителей по очереди говорят о своих тревогах: похоже, ученики склонны заводить только поверхностные знакомства. В последние годы общение учителей с учениками становится все более напряженным. Складывается впечатление, что ребята не особенно заинтересованы и друг в друге. Прислушиваясь к беседам учеников, педагоги узнают: “Между собой ребята обсуждают то, что у них в телефонах”. Преподаватели встревожены: смогут ли ученики усвоить основы беседы – умение слушать и говорить по очереди?

Во время первого кофе-брейка учителя проговариваются о том, чего не готовы были признать во время нашей официальной беседы:

Учащиеся не смотрят в глаза.

Они не реагируют на язык тела.

Они с большим трудом слушают. Мне приходится неоднократно перефразировать вопрос, чтобы ребенок смог ответить на него в классе.

Я не уверена, что ребята заинтересованы друг в друге. Такое впечатление, что у всех учеников есть те или иные признаки синдрома Аспергера. Но ведь такого не может быть. И эта проблема распространяется на всю школу.

Школа Холбрук не является заведением для детей с эмоциональными или когнитивными трудностями. Это частная школа; чтобы поступить туда, нужно сдать непростые экзамены. И вот руководство школы обнаруживает, что студенты, подающие надежды в плане учебы, развиваются не так, как этого от них ожидали. Ава Рид, завуч школы, говорит об этом со всей прямолинейностью: “Даже в девятом классе ученики неспособны взглянуть на проблему с точки зрения другого человека”. Многим учащимся, видимо, не хватает терпения, чтобы дать своим товарищам высказаться. Трое педагогов поддерживают завуча: студенты испытывают трудности с эмпатией, которая требуется для беседы – а в то же время беседой воспитывается.

Они общаются друг с другом посредством малозначительных комментариев (в сущности, говорят о мелочах жизни), обмениваются короткими, обрывочными фразами, словно это текстовые сообщения. Они сообщают о своих социальных нуждах, не терпящих отлагательств. Они друг друга не слышат.

Самое тяжелое – видеть, что они не замечают, как задевают чувства друг друга. Они обижают друг друга, но когда вы пытаетесь обратить на это их внимание, они попросту не могут представить себя на месте другого.

Мои ученики умеют создавать веб-сайты, но не способны разговаривать с учителями. Кроме того, учащиеся не хотят говорить друг с другом. Беседа стала для них обузой.

Поскольку Холбрук – маленькая частная школа, педагоги располагают достаточным временем, чтобы стать для учеников наставниками как в эмоциональном, так и в интеллектуальном смысле. Именно поэтому им нравится преподавать в школе Холбрук. Однако, по их собственному признанию, теперь им все сложнее выполнять свою работу так, как раньше. Они впервые почувствовали, что должны прямо и открыто обучать эмпатии и даже тому, как говорить по очереди. Один из педагогов убежден: “Эмоциональный интеллект должен стать отчетливо сформулированной частью нашей учебной программы”.

Преподаватели высказывают различные суждения о том, почему в последнее время происходят столь явные изменения. Возможно, когда их ученики росли, они предпочитали компьютерные игры книгам, вследствие чего их воображение не развивалось. Вероятно, компьютерные игры отвлекали их от детской площадки, где они могли бы совершенствовать свои навыки общения. Может быть, ребята перегружены учебой. Наверное, они недостаточно практикуются в общении, когда приходят домой. Видимо, их родители слишком заняты своими делами – в телефонах и компьютерах. Разговор с педагогами постоянно вращается вокруг технологий. Учитель истории подытоживает свои соображения о влиянии технологических факторов: “Мои ученики настолько зациклены на своих телефонах, что совершенно разучились уделять внимание уроку, или самим себе, или другому человеку, а также смотреть друг другу в глаза и видеть, что происходит”.

По мнению еще одной преподавательницы школы Холбрук, дружеские отношения учеников больше не носят эмоциональный характер, а превращаются в средство достижения целей. Похоже, в своих дружеских привязанностях ребята руководствуются тем, что другой человек может для них сделать. Педагог называет такие отношения “Кто меня прикроет?” По словам преподавательницы, в этих отношениях происходит следующее: “Вы пользуетесь [дружбой], а потом двигаетесь дальше”. Дружеские отношения по принципу “Кто меня прикроет?” являются лишь тенью дружбы – так же, как время, проведенное наедине с телефоном, является лишь тенью уединения. В обоих случаях вы получаете суррогат, внушающий вам мысль, что вы обрели то, чего на самом деле у вас нет. Возможно, такие суррогаты заставляют вас забыть о том, что вы потеряли.

Завуч Ава Рид приносит на встречу группы результаты небольшого упражнения (по сути дела, маленького эксперимента). Одна из должностных обязанностей завуча – руководить консультативными группами, примерно по двадцать учеников каждая. Рид попросила участников этих групп перечислить три качества, которые они хотели бы видеть в своем друге. Из более чем шестидесяти респондентов только трое упомянули преданность, заботу, доброту или сочувствие. Большинство учащихся хотели бы дружить с теми, кто может их рассмешить, сделать счастливыми. Вот что пишет один из учеников: “Когда я рядом с кем-то, я счастлив”. По словам Рид, она вынуждена сделать вывод, что эти учащиеся не понимают или не способны оценить всего того, чем может быть “лучший друг”. Ведь лучшие друзья – это не просто развлечение или гарантия, что человек не останется один. Лучшие друзья – те, кто для вас что-то значит. Это те, кому вы готовы открыться. Больше узнавая о них, вы узнаете о себе. Однако Рид отмечает, что эти уроки сложно усвоить в интернете.

Завуч подводит итоги упражнения “Какие качества вы хотели бы видеть в своем друге?”:

По-моему, этим ребятам кажется, что дружеские отношения работают в одну сторону. Они считают это пространством, где могут вещать сами, но вовсе не собираются слушать других. В этих отношениях нет эмоционального компонента. Ребятам просто нужно, чтобы с ними кто-то был. Они не готовы эмоционально вкладываться в другого человека. Такое впечатление, что они научились выключать дружеские отношения.

Рид этого не сказала, однако было бы логичным так продолжить ее мысль: “выключать дружеские отношения подобно тому, как прерывают диалог в интернете”. После этого упражнения у завуча возникло подозрение, что дети обращаются с другими людьми как с “приложениями”, как со средством достижения той или иной цели. Рид замечает, что ученики то и дело спрашивают друг друга: “Можешь сделать это для меня?”, а потом, по словам завуча, “они просто «переключаются» на кого-то другого вне зависимости от того, выполнена их просьба или нет”[150].

Рид встревожена тем обстоятельством, что обычаи, сформировавшиеся в ходе “зафренживания” начинают распространяться и на обычаи дружбы в реальности, в повседневной жизни. Она говорит:

Причинив друг другу боль, они этого не понимают и не выказывают сожаления. Когда пытаешься им помочь, нужно снова и снова повторять с ними эту ситуацию, разыгрывая ее по ролям, чтобы объяснить им, как они могли обидеть другого человека. Но даже в этом случае они не испытывают раскаяния. Бывает, что они исключают других ребят из общественной жизни – не приглашают их на вечеринки, на школьные мероприятия, и при этом удивляются, что кто-то на них обижается. Как-то раз одна девочка пропустила концерт, поскольку у нее не оказалось денег на билет, и тогда ее товарищи стали обсуждать концерт прямо в ее присутствии, причем это обсуждение продолжалось очень долго. В глазах у девочки стояли слезы.

Получается, что ребята не учатся видеть и слышать друг друга.

Педагоги школы Холбрук надеются, что ко времени учебы в средней школе дети будут удовлетворены возможностью спокойно работать над своими проектами в области искусства, науки или литературы. По словам учителей, они пришли в профессию, чтобы в радостном волнении наблюдать, как дети обнаруживают у себя тот или иной дар и умение на нем сконцентрироваться – как в часы занятий, так и в свободное время. Однако на нашей встрече преподаватели с сожалением отмечают, что теперь лишены этого удовольствия. Ученики не могут сосредоточиться, у них не бывает времени простоя, а если и бывает, то это их очень раздражает. Уже в шестом классе дети приходят в школу со смартфонами и планшетами, буквально увязая в постоянном потоке сообщений, которые, по их мнению, требуют немедленного ответа. Преподавателям известно, какие порядки существуют у учеников в этом отношении. В школе Холбрук учащийся должен ответить на сообщение друга в течение нескольких минут.

Конечно же, дети обмениваются информацией в знак принадлежности к некоей общности – в ход идут забавные видео, шутки, фотографии, еще какие-то штуки, рассылаемые по интернету в этот день. “Все это для обозначения принадлежности”, – говорит один педагог. Другой отмечает: “Такое впечатление, что ребята проводят целый день, собравшись в круг и обмениваясь подвесками для своих браслетов. Однако в этом кругу у них никогда не бывает передышки”.

Педагогам известно, что ученики переписываются под партой и специально выходят в туалет, чтобы отвечать на сообщения в телефонах, а теперь цифровые устройства проникают уже и на спортивные поля. Преподаватели хотели бы, чтобы школа стала местом, где ученики могли бы отвлечься от постоянного напряжения, связанного с перепиской. Но все больше и больше учебного материала подается в электронном виде, поэтому ребята так и не могут отдохнуть от устройства, которое их отвлекает.

На встрече с очередной группой учителей средней школы я слышу похожие мнения: ученики ведут долгие откровенные беседы в интернете, но, встретившись в школе на следующий день, могут фактически игнорировать того, с кем накануне откровенничали онлайн. Видимо, учащимся важнее поддержка, исходящая от большого количества “лайков” в сети, нежели разговоры с глазу на глаз. Вот учителя и беспокоятся, что в отсутствие личных бесед у ребят не развивается способность к эмпатии или умение слушать собеседника.

Преподаватель средней школы отмечает: “Одна девочка сказала мне: «У меня в телефоне всегда тринадцать сообщений, оставленных без ответа. Тринадцать человек пытаются до меня достучаться»”. Такой пример коммуникации тревожит педагога. Выходит, мобильное устройство понадобилось ученице не для общения, а для повышения самооценки. Учитель спросил девочку, как, с ее точки зрения, могут чувствовать себя люди, чьи сообщения она оставила без ответа. Видимо, этот вопрос сбил ученицу с толку. Она призналась, что, в сущности, никогда не задумывалась об их чувствах.

Проблемы, о которых мне рассказали в Холбрук, кажутся столь же актуальными и через два года после посещения этой школы. Зимой 2015-го я побывала у Грега Адамса, директора средней школы Рэдуэй в Нью-Йорке. Директор рассказал мне о шестикласснике Луисе: его отец совершил самоубийство годом раньше. Из-за семейной трагедии Луис стал ранимым и очень зависимым от сестры по имени Хуанита – она на год старше.

Как-то раз Анна, одноклассница Луиса, рассердилась из-за того, что он перебил ее в школьном буфете, когда она пыталась поговорить с Хуанитой. На следующий день в школе Рэдуэй случился переполох. Оказывается, Анна запостила на Facebook фразу: “Надеюсь, Луис кончит так же, как его отец”. Адамс вызвал ученицу к себе в кабинет. Директор рассказывает о своем состоянии: “[Я] был разгневан, с трудом держал себя в руках. Я просто кипел от ярости”. На вопрос директора: “Зачем? Зачем ты это сделала?” Анна ответила: “Это всего лишь Facebook”. Адамс понял – ученица вообще не воспринимает случившееся как нечто реальное.

Директор самым решительным образом вознамерился “сделать так, чтобы Анна почувствовала себя на месте Луиса”. У себя в кабинете он сказал девочке: “Мы никуда не уйдем, пока я не заставлю тебя плакать. Мы просто не выйдем из этого кабинета, пока ты не расплачешься”. По словам Адамса, для этого ему понадобилось около пятнадцати минут. “А потом, – сказал директор, – мне, конечно же, пришлось позвонить маме Анны, чтобы объяснить ей, почему я довел ее дочь до слез”. Однако слезы девочки не убедили Адамса. Facebook каким-то образом навел ее на мысль, что можно считать других людей объектами, которым нельзя причинить боль, – и что жестокость в соцсети вроде как и жестокостью не считается.

Мы узнали, что люди, никогда бы не позволившие себе издеваться над кем-то в реальности, как ни в чем не бывало проявляют агрессию и грубость в сети. Когда мы видим лицо и слышим голос, это служит напоминанием, что мы разговариваем с живым человеком. В этом случае обычно действуют общепринятые правила приличия. Однако, общаясь через экран, мы испытываем своего рода дезингибирование. Согласно исследованиям, соцсети снижают чувство самоконтроля, а при этом временно – и довольно сильно – повышают самооценку[151]. Следовательно, в сети у нас появляется соблазн вести себя таким образом, что это может причинить вред другим людям (и в глубине души мы это осознаем), но перестаем об этом тревожиться.

Это сродни ситуации, когда сигнал оказывается заглушен. По мнению Адамса, ребята не воспринимают модель общения, в которой мы отождествляем себя с другими людьми. Без этого ученики Адамса не могут испытывать эмпатию или формировать надежные привязанности. Такая среда способствует буллингу и обыденной жестокости. Директора школы уже не удивляют результаты недавнего исследования, согласно которому процент студентов, чувствующих, что они защищены и могут положиться на своих друзей, уменьшился, а процент тех, кто ощущает себя неуверенно в дружеских отношениях, вырос[152].

Скопидомы

Когда мы в последний раз видели Хейли, она пыталась утешить Натали, подругу, находившуюся рядом с ней в момент утраты, но отдавшую предпочтение “людям в телефоне”, а не живому человеку. Это крайне огорчило Хейли, хотя она и понимает, что заставило Натали обратиться к телефону. На тот момент собственная социальная жизнь Хейли сосредоточилась вокруг обмена СМС и сообщениями в мессенджере. Не то чтобы девушку это радовало, но так уж складывается ее жизнь. Именно оставаясь на связи, она чувствует себя частью чего-то большего.

Нужно так мало усилий, чтобы отправить сообщение, зато вознаграждение приходит мгновенно. Можно с легкостью выйти на связь хоть с пятнадцатью людьми, и вам сразу же становится приятно уже по той причине, что вы вытянули свои “усики” и получили позитивную реакцию. В большинстве случаев я предпочла бы это беседе в реальном времени.

Хейли довольно сдержанно говорит о своих контактах. Эти “пятнадцать человек”, а, в сущности, и многие сотни пользователей Facebook, – не столько друзья, сколько “люди, которые ответят мне, если я пошлю им сообщение”. Такие отношения близки к договорным. И все же девушка признается: “Мне и вправду трудно не принять кого-то в друзья в социальной сети. Мне трудно отказаться от идеи максимально увеличить свой список контактов”. Однако Хейли осознает: далеко не всех этих “друзей из списка контактов” можно считать настоящими друзьями. “Каким-то странным образом мы обращаемся со своими контактами как с инструментами рынка капитала. Вы оставляете в друзьях разных «прилипал» в надежде обрести новых друзей… Да, я склонна запасаться друзьями впрок”. Хейли использует “прилипал”, чтобы число ее контактов оставалось большим. По ее словам, это способствует развитию “странного синдрома накопительства”.

Приводит ли такого рода запасливость к изобилию или только к ощущению изобилия? Благодаря тому, как Хейли описывает свои интернет-радости, мы можем больше узнать о жизни в серой зоне, где накопление друзей, на самом деле таковыми не являющихся, позволяет испытывать удовлетворение и отчуждение одновременно.

Хейли утверждает, что ей нравится ощущение изобилия, возникающее благодаря дружбе в интернете. Однако она также упоминает о своих частично сформулированных намерениях вернуться к истокам. По словам девушки, в следующем году, когда ей предстоит в течение семестра учиться за границей, она, возможно, удалит свою страницу в Facebook. Она беспокоится, что ей будет непросто побороть соблазн “рассказывать людям о своей жизни” и что она “будет скучать по Facebook”. Но Хейли испытывает все большую неловкость, рассматривая друзей как “инструменты рынка капитала” и чувствуя “этот странный инстинкт накопительства”.

К концу выпускного курса Хейли все-таки приняла меры: отказалась от смартфона. Она решила, что смартфон (он был у нее в течение пяти лет) вредит дружеским отношениям. Вот как Хейли описывает ситуацию: проблемой стало даже не само мобильное устройство, “а история в телефоне… Отправляя кому-то сообщение, я постоянно думала об истории, сохраненной в телефоне. Все мои отношения были задокументированы, и я постоянно таскала с собой эту документацию – СМС и электронные письма”.

Хейли показывает мне свой нынешний телефон – это раскладушка, “ретро” телефон. По этому телефону можно звонить. С него можно отправлять сообщения, но ему не хватает памяти, чтобы хранить больше сотни. И, конечно же, здесь нет приложений – то есть с этого телефона нельзя выйти в Facebook. Хейли признается, что чувствует облегчение. “Мои отношения, – говорит девушка, – не обременены грузом прошлого. Теперь мне стало легче прощать”.

Машины эмпатии

Мы оказались на перепутье. Некоторые предвкушают освобождение, поскольку есть возможность отказаться от своих личных архивов (например, для Хейли даже история ее переписки стала бременем), а других, наоборот, греет перспектива создания еще более сложного архива, где задокументирован каждый аспект их жизни[153]. Это как раз случай тех людей, что участвовали в эксперименте с технологией под названием Google Glass. Речь идет об очках виртуальной реальности, позволяющих брать с собой интернет, а также все цифровые приложения, куда бы вы ни шли.

Двадцатисемилетняя Энди – графический дизайнер; она подала заявку на участие в первой группе “испытателей”, получивших очки Google Glass, когда технология уже была готова к испытанию на практике. Энди присоединилась к тестировщикам, поскольку хотела испробовать способ, позволяющий обитать в более рефлексивной реальности. Очки могут фотографировать или снимать видео с точки зрения их обладателя. Энди запрограммировала свои очки, чтобы они фотографировали и снимали видео каждые десять минут. Каждый вечер она старается посматривать и аннотировать эти снимки. Пока что она находит утешение в этом проекте: “Я еще не знаю, что для меня важно в жизни. Это выяснится позже. Мне уже не придется рассчитывать на свою память, чтобы вернуться к важным беседам. Технологии помогут мне их сохранить, даже если в тот момент, когда я их вела, они мне вовсе не казались важными”. Тем не менее дома Энди, как правило, снимает очки, потому что муж возражает против этого проекта. По его мнению, разговоры становятся другими, когда Энди их записывает. Вот что не нравится мужу: если он скажет что-то неприятное, будет уже недостаточно просто заметить реакцию Энди и попросить извинения. У жены навсегда сохранится запись этого разговора. Возможно, она не сможет его простить, потому что так и не забудет об этом.

Сомнения мужа провоцируют Энди на резкий ответ:

Мне кажется, речь здесь о неравенстве. По-моему, он относился бы к этому иначе, будь у него самого очки Google Glass. На мой взгляд, несправедливо, когда только один человек может осуществлять запись. Необходимо, чтобы записывали оба супруга. Надеюсь, когда очки виртуальной реальности получат широкое распространение, муж ими тоже обзаведется.

У Хейли и Энди совершенно разные ощущения насчет того, что является важным в аспекте памяти. Хейли готова побиться об заклад, что люди захотят уменьшить свое присутствие в интернете. “Мне бы хотелось, чтобы люди присутствовали здесь и сейчас, когда речь идет о дружбе. Не надо привносить сюда свою историю или ожидания. Нужно просто начать отношения в той точке, где вы находитесь в данный момент”. Энди придерживается другого мнения. Она полагает, что фиксация прошлого поможет ей жить полной жизнью в настоящем.

Я пообщалась с другими пользователями Google Glass, которые пошли еще дальше Энди. Они надеются, что очки виртуальной реальности (или что-то в этом роде), записывающие нашу жизнь, постепенно превратятся в нечто вроде “машины эмпатии”. Фиксируя жизнь со своей точки зрения, вы впоследствии можете показать ее другим в надежде, что они станут вас лучше понимать. А если они тоже фиксируют свою жизнь, у вас появится шанс посмотреть на мир их глазами. В этом случае беседа может способствовать пониманию. Однако, по мнению многих, зачастую беседа и не потребуется, что само по себе хорошо, потому что далеко не все способны беседовать. Очки виртуальной реальности придают уверенности. Если вы боитесь, что у вас не получается адекватно выразить свою точку зрения, Google Glass поможет вам сделать это более эффективно. Опасаясь, что вам не хватает эмпатии, вы с нетерпением ждете шанса увидеть мир с точки зрения другого человека[154].

Двадцатишестилетний Рональд – программист, использовавший Google Glass в течение полугода. Молодой человек работает на стартап, связанный с источниками возобновляемой энергии. Вот как он комментирует свой опыт:

Если вы, как и я, неважные собеседники, очки виртуальной реальности – серьезное подспорье для вас. Вам уже не понадобится описывать, что с вами происходит, как вы себя чувствуете. У близкого вам человека есть возможность [посмотреть видео, снятое при помощи Google Glass и] разделить ваш опыт.

Мы видели, как в некоторых семьях стараются перенести конфликт в сеть, предпочитая спорить путем СМС-переписки и электронной почты. И вот еще одна идея, предполагающая перенос: на этот раз вы можете целиком и полностью разделить свой опыт с другим человеком. За технологическими фантазиями так часто скрывается глубокая грусть – мол, люди совершают столько ошибок, что только технологии помогут их исправить.

Признаться, я без оптимизма рассматриваю использование машины эмпатии в качестве короткого пути или, как это назвал один энтузиаст, как “страховочные колеса для эмпатии”. Возможно, для кого-то это и может послужить подспорьем, однако, как нередко случается с технологиями, у нас есть тенденция брать то, что поначалу служило подспорьем, и превращать это в часть жизненного уклада[155]. Например, изначально СМС и сообщения в мессенджере не должны были прерывать разговоры за обеденным столом, но со временем это подспорье для беседы стало замещать саму беседу.

И эта замена не может нам дать необходимого. Джордж Элиот утверждала, что мать смотрит на ребенка “приветственным взглядом любви”. То, о чем литература и философия говорили нам в течение долгого времени, подтверждается многочисленными исследованиями. Для развития эмпатии требуется беседа лицом к лицу, а также зрительный контакт[156].

Согласно исследованиям Дэниела Сигела, зрительный контакт необходим детям, поскольку способствует развитию участков мозга, отвечающих за привязанность. Без визуального контакта ребенок может постоянно чувствовать отрешенность, а также испытывать проблемы с эмпатией. Вот что дает, с точки зрения Сигела, мгновение зрительного контакта: “Повторяясь десятки тысяч раз в жизни ребенка, эти краткие минуты взаимопонимания [помогают] передать главное достояние человечества – нашу способность к любви – от одного поколения другому”[157]. Ацуси Сендзи, специалист по когнитивной нейробиологии, изучает этот механизм у взрослых людей; он показывает, что участки мозга, позволяющие осмыслять чувства и намерения другого человека, активируются визуальным контактом. По результатам исследований Сендзи, эмодзи в СМС и электронной почте не имеют такого эффекта. Он утверждает:

Коммуникация становится богаче сразу же после зрительного контакта между людьми. Он усиливает способность считывать различные сигналы, поэтому вы сможете лучше понять, что у другого человека на уме.

Учитывая все это, как нам отнестись к тому факту, что мы опускаем глаза, когда мобильные телефоны у нас под рукой? (А во время использования Google Glass наши глаза зачастую устремлены на экран и считывают с него информацию.) Как мы уже могли убедиться, все новые и новые исследования показывают: жизнь в режиме постоянной подключенности к технологиям разрушает нашу способность к эмпатии. Больше всего меня впечатлило исследование, согласно которому за последние двадцать лет у студентов наблюдается снижение эмпатии на сорок процентов[158]. Эти данные получены в результате стандартных психологических тестов. Авторы исследования предполагают, что эмпатия снизилась, поскольку студенты все меньше общаются лицом к лицу. Вот какую цену мы платим за удаленное общение.

Существует мнение, что дети справляются с трудностями, связанными с нынешними технологиями, в той же степени, в какой молодежь справлялась с новыми технологиями в предшествующий период. Подростки меняют стиль общения и со временем обретут собственный баланс. Мы, взрослые, беспокоимся, потому что не можем оценить всю находчивость молодых[159]. Действительно, молодежь весьма находчива, но дело обстоит так: телефоны, планшеты и прочие портативные электронные устройства нашего будущего – все эти технологии, предполагающие частичное внимание и опущенные глаза, – касаются наиболее интимных мгновений человеческого развития. Нынешняя установка такова, что они сопровождают детей по мере того, как те стремятся развивать у себя способность к привязанности, уединению и эмпатии. На первый взгляд, дети пытаются с этим справиться, однако в процессе им может быть нанесен серьезный урон.

Я уже писала: для сохранения того, что мы ценим в беседе, необходимо, чтобы технологии учитывали нашу уязвимость. Здесь есть по крайней мере два аспекта. Первый – технический. Если мы не хотим попасть в плен к телефону, можно, например, создавать смартфоны, которые будут осознанно “отпускать” нас после каждого эпизода коммуникации. Кроме того, мы можем создавать социальное окружение, поддерживающее наши намерения. Стремясь похудеть, мы ведь не считаем, что уже само желание сесть на диету даст результаты. Нам будет легче достичь цели, если мы начнем худеть вместе с другом. Кроме того, полезно заполнять кухню правильными продуктами и соблюдать режим питания. Мы сможем дальше продвинуться в наших поисках идеального собеседника, если сформируем окружение, способствующее беседе.

Еще с тех времен, когда Сократ оплакивал переход от устной речи к письменной, наблюдатели предостерегали от очередного нового способа коммуникации, так как он мог оказаться разрушительным для излюбленного способа мышления[160]. Однако я вижу, что у мобильных телефонов есть отличительная черта, благодаря которой они действительно стоят особняком в этом долгом историческом дискурсе. Когда мы пишем вместо того, чтобы говорить, мы делаем осознанный выбор между устной и письменной речью. А вот когда у нас под рукой мобильные телефоны, мы, наоборот, не осознаем, что уже сам факт их наличия может помешать нам вести беседу лицом к лицу. Напротив, мы пытаемся доказать, что можно посылать любящие сообщения и узнавать, как дела у друзей, а параллельно вести беседы с окружающими нас людьми. Нам трудно отказаться от мысли, что смартфон всего лишь аксессуар, безобидное и даже полезное подспорье. А ведь технологии не только изменили то, что мы делаем; они изменили и то, кем мы являемся. Причем особенно глубинные изменения произошли в том, что касается нашей способности к эмпатии.

В серии лекций 2014 года[161] Роуэн Уильямс, бывший архиепископ Кентерберийский, извлек эмпатию из ее привычного контекста в дискуссии, посвященной коммуникации с другими людьми. Уильямс сосредоточился на том, какую роль играет эмпатия в развитии личности.

Для Уильямса эмпатическое отношение начинается вовсе не с утверждения “Я знаю, как вы себя чувствуете”. Оно начинается, когда вы осознаете, что не знаете, как себя чувствует другой. Пребывая в неведении, вы начинаете разговор с предложения беседы: “Расскажите мне, как вы себя чувствуете”. Эмпатия, по мнению Уильямса, – готовность составить компанию, обеспечить поддержку. Предлагая это собеседнику, вы в процессе меняетесь сами. С растущим пониманием того, как мало вы знаете о другом человеке, вы начинаете осознавать, как мало знаете о самих себе. По словам Уильямса, вы осваиваете “куда более требовательный вид внимания. Вы учитесь терпению, а также новому навыку и привычке видеть перспективу”.

Когда вы ставите кому-то “лайк” одобрения или отвечаете на вопрос, заданный в Instagram, это может стать первыми шагами на пути к эмпатии. Во время онлайн-коммуникации вы, возможно, говорите кому-то: “Я хочу тебя услышать. Я с тобой”. Так же, как и утешительные послания, полученные Натали, это лишь начало. Все зависит от того, что будет дальше.

Ощущение эмпатии

Очень многие из нас дружат с людьми, с которыми мы могли бы встречаться вживую (если бы запланировали такую встречу), но вместо этого предпочитаем “видеться” с ними в сети. Мы привыкаем рассматривать это “удобство” как нормальный способ проводить время вместе.

Представители самых разных поколений учатся перенаправлять диалоги – от поздравлений с днем рождения до выражения соболезнований – на наши экраны. Мы уже не ждем, что друзья появятся на пороге, да и не сильно этого хотим. У нас возникает ощущение, что это требует слишком большой эмоциональной работы.

А у отношений в сети так много позитивных аспектов. Кто-то вроде Алли, изолированной от общества, отдалившейся от родителей, может воспользоваться интернетом, чтобы выйти с кем-то на связь, попытаться найти того, кто напрямую говорит о ее проблеме, – но едва ли напрямую обращается к ней. Эмпатия – это ведь не только предоставление информации или помощь с поиском группы поддержки. Нужно убедить другого человека, что вы останетесь с ним надолго. Эмпатия означает: вы присутствуете в чьей-то жизни достаточно долго и вас действительно интересует, как этот человек себя чувствует, хотя вам совсем не обязательно говорить ему, что бы вы сделали на его месте. Эмпатия требует времени и эмоциональной дисциплины.

Эссеист Уильям Дерезевиц утверждает, что наши сообщества вымирают: вместо того, чтобы по-настоящему существовать в том или ином сообществе, мы прилагаем усилия, создавая иллюзию, что мы там живем. Таким образом, говоря сегодня о сообществах, мы уже ушли “от отношений к чувствам”[162]. Вместо того чтобы быть в сообществе, мы теперь обзавелись ощущением сообщества. Может статься, мы уже и эмпатию заменили ощущением эмпатии? А дружбу – ощущением дружбы? В этой ситуации нужно быть очень внимательными. Нам предлагают искусственный интеллект в качестве общительного компаньона, говоря о нем как о друге нового типа. Если мы соглашаемся на “ощущение дружбы” в наших отношениях с людьми, то идея электронного компаньона не кажется такой уж провальной. Но на карту поставлено дорогое, самое дорогое из того, что могут предложить друг другу люди.

Следующие поколения

Пока я пишу эту главу, в моем компьютере возникает внезапный сбой, и я отправляюсь в магазин Apple. Проблема с компьютером столь незначительна, что даже не нужно обращаться в секцию технической поддержки Genius Bar: продавец-консультант Apple Store сам в состоянии мне помочь. И вот я сажусь рядом с двадцатишестилетним магистрантом, специалистом в области дизайна, чтобы он объяснил мне, как наладить мой компьютер. Он спрашивает, чем я занимаюсь, и, услышав, что я пишу книгу о беседе, говорит о клиентах магазина:

Я беспокоюсь об этих юных ребятах. По-моему, среди них есть совершенно бесчувственные. Такое впечатление, что они в жизни ни с кем не общались без телефонов под рукой. Но некоторые… некоторые из них… дают мне надежду. Они вроде как уже преодолели эту склонность.

Я знаю, что он имеет в виду. Кроме того, я вижу кое-какие свидетельства того, что представители следующего поколения могут сдать назад, если их слишком сильно занесло под влиянием момента. Несколько четырнадцатилетних девочек делятся со мной своими соображениями насчет сообщений и дружеских связей. К примеру, Лиз говорит: “когда вы получаете сообщение, само по себе это не становится памятным моментом. Все дело в историях, которые вы рассказываете”. Джинджер нравится, “если, обмениваясь СМС и сообщениями в мессенджере, вы не устраиваете путаницу”. Правда, добавляет девочка, важные мгновения, проведенные с друзьями, “забавные моменты” возникают именно когда, когда вы устраиваете путаницу и делаете ошибки. “Лучше всего, – считает Джинджер, – когда друзья делают ошибки вместе… Разговаривая, вы можете устроить путаницу, и тогда из разговора получится что-то очень забавное. Вроде как вы должны делать ошибки… в общем, когда вы с друзьями, хорошо видеть их лица”. Для Сабрины, одноклассницы Джинджер, “идеальный” обмен сообщениями это вовсе не “беседа, за которой стоит что-то настоящее”.

Психолог Михай Чиксентмихайи изучает “настоящие” дружеские беседы. По его наблюдениям, порой дружеские отношения строятся вокруг бесед, служащих источником одобрения. Он называет это “поддерживающей дружбой”: такие отношения дают то, “что всем нравится… взаимное внимание к идеям и особенностям друг друга”[163]. Возможно, речь как раз о “накопленных” друзьях Хейли, которые готовы ей ответить, если она им напишет первой. Вероятно, это ее друзья на Facebook: если вы “лайкнете” записи на их стене, они “лайкнут” ваши. Чиксентмихайи утверждает, что дружеские отношения такого рода лучше всего поддерживают тех, кто вынужден использовать других в качестве зеркала для своего “я”, поскольку сами они еще не обрели себя.

Однако Торо говорил о большем (“Друг – это тот… кто принимает меня таким, какой я есть”)[164], и Чиксентмихайи тоже пишет о бо́льших возможностях дружбы. Есть друзья, которые подвергают сомнению мечты и желания друг друга, а также убеждают друг друга попробовать что-то новое.

Настоящий друг – тот, с кем можно время от времени безумствовать, тот, кто не ждет, что мы будем постоянно соблюдать формальности. Этот человек разделяет наше стремление к самореализации, а значит, готов разделить и вероятные риски в случае, если путь к выбранной цели окажется извилистым.

Что характерно, Чиксентмихайи говорит о “настоящем друге”, описывая дружбу в действии – в частности, в беседе. Он описывает близкие, доверительные отношения.

Опять-таки, я вспоминаю о “юных ребятах”, давших надежду моему консультанту в Apple. По-моему, они воспринимают цифровые устройства как данность, а следовательно, уже не так очарованы ими, как их родители и многие старшие товарищи.

Один пятнадцатилетний мальчик рассуждает о том, как ему трудно говорить с ребятами в школе. Прямо сейчас он находится в летнем лагере. Ему предстоит прожить шесть недель без мобильного телефона. Его это устраивает.

Когда я дома или в машине с другом, или в автобусе, и я пытаюсь общаться [с другими ребятами]… бывает, что они уткнулись в телефоны. Из-за этого я могу с ними говорить только урывками. Они то подключаются к нашему разговору, то отключаются. Они не могут сосредоточиться на беседе, и она как-то затухает. Но когда вы рядом с человеком, то можете сфокусироваться друг на друге… а не только на электронике. Поэтому, как мне кажется, все-таки можно сосредоточиться на том, что люди говорят, и внести свой вклад в беседу. У вас ведь столько всего, чем вы можете поделиться с другими, – куда больше, чем во время тех поверхностных бесед, когда у вас телефон под рукой.

Товарищи мальчика, ночующие на двухъярусных кроватях в том же самом лагере, готовы его поддержать. Они вспоминают недавнюю вылазку на природу, трехдневный трек, который они предприняли в компании друг друга, причем никаких телефонов у них не было. Один из ребят говорит, что дома они с друзьями постоянно обсуждают содержимое своих телефонов. В походе сложилась совсем иная картина: “Я заметил, что мы сосредоточились только друг на друге и на том, что было прямо перед нами в конкретный момент”. Другой мальчик поделился наблюдением, что во время похода его товарищам не приходилось сражаться за его внимание с теми людьми, с которыми он мог бы выйти на связь, будь у него при себе смартфон. “Когда я дома, у меня почти и не бывает такого, чтобы я сел с кем-то рядом… и просто с ним разговаривал. Всегда происходит что-то еще, у всех в руках телефоны, чтобы общаться с другими людьми”. Очевидно, для этого молодого человека уже сама беседа стала откровением – большим, новым пространством. По его словам, “это был поток, причем бесперебойный. Его течение нельзя было прервать”.

Романтические отношения

Где ты? Кто ты? Погоди, что это сейчас произошло?

Единственное, о чем я спрашиваю: “Как у вас обстоят дела с беседой?”

Оперный певец Лучано Паваротти в ответ на вопрос о воспитании детей – у него в семье только дочери

Настоящая любовь – нежелание смотреть в смартфон в присутствии другого человека.

Ален де Боттон

Для взрослых, как и для подростков, все сводится к следующему: вы всегда предполагаете, что у других людей при себе телефоны. Вы ожидаете, что, несмотря на всю свою занятость, они увидят посланное вами сообщение. Значит, если они вами дорожат, вы можете рассчитывать на ответ. Если, конечно, они вами дорожат. Но, когда речь идет о любовной переписке, отвечать молчанием на сообщение – обычное дело. Это игра в МОЛЧАНКУ. Возникла она давно. Едва обмен сообщениями вошел в арсенал флирта, люди начали обсуждать, как использовать стратегию молчания, – причем уже в старших классах.

Игра в МОЛЧАНКУ

В 2008 году восемнадцатилетняя Ханна рассказывает мне о “самом трудном” во время флирта в сети: оказывается, человек, которому отправляешь сообщение, может попросту не ответить, то есть ответить МОЛЧАНИЕМ, что, в общем-то, невозможно в беседе с глазу на глаз. Вот как девушка оценивает эффект от подобного ответа: “Таким образом можно довести человека до белого каления… Словно ты не существуешь”.

По словам Ханны, после такого отсутствия ответа она испытывает сильный соблазн еще больше ухудшить свое положение, отслеживая онлайн-активность проигнорировавшего ее юноши: на Facebook есть возможность увидеть, что он находился где-то на ужине или на вечеринке. В прошлом можно было утешиться, предположив, что игнорирующий вас человек занят, допустим, серьезным семейным делом. Можно было рассказывать самому себе разного рода невероятные истории. Теперь же, по словам подруги Ханны, “приходится смотреть в глаза реальности: интересующий тебя человек занят чем угодно, только не тобой”. По этой причине, как считает Ханна, быть отвергнутым в социальных медиа “в пять раз хуже, чем в обычной жизни”.

Игра в МОЛЧАНКУ – вовсе не тот случай, когда беседа завершилась или пошла на убыль. Ханна убеждена, что это совсем другая ситуация, чем та, когда “кто-то несколько раз повторяет вам, что занят, и вы, наконец, можете представить себе картину происходящего”. Скорее, это разговор с человеком, который попросту смотрит в другую сторону, словно не понимая, что людям нужно отвечать, если они к тебе обращаются. А вот в сети мы считаем подобное поведение допустимым.

Когда же это происходит с вами, единственный способ реагировать достойно – сделать вид, что ничего не случилось. Вот как Ханна описывает правила: если люди не отвечают вам в сети, ваша задача – притвориться, что вы этого не заметили. “Я не стану раздраженно упрекать людей: «Почему вы мне не отвечаете, бла-бла-бла»… Это не круто. Я не стану говорить что-то типа: «Привет, ты еще здесь? Не хочешь общаться, так и скажи»”.

Мы с Ханной общаемся в группе из семи старшеклассников – юношей и девушек. Когда моя собеседница произносит: “Почему вы мне не отвечаете, бла-бла-бла”, все присутствующие заходятся от хохота. Ханна отлично спародировала жалкого лузера. Кто захочет так выглядеть со стороны? Когда вас игнорируют, нужно отвечать молчанием на молчание. Ханна говорит об этом без обиняков: “Если люди хотят исчезнуть, я скажу, мол, «Ладно, проехали»”. По сути дела, в кругу Ханны социально приемлемый ответ на игру в МОЛЧАНКУ – продемонстрировать агрессивную занятость в социальных медиа, чтобы игнорирующий вас человек заметил, как вы заняты.

Когда обмен сообщениями был еще сравнительно новым изобретением – в 2008–2010-е, – я расспросила более чем три сотни подростков и молодых людей об их жизни в интернете. Я увидела, как целое поколение привыкает к новому способу реагировать на молчание других людей – а именно, отрицать, что вы испытываете боль, когда к вам так относятся, и задвигать подальше мысль, что другим людям больно, когда вы так относитесь к ним. Мы привыкаем терпеть, когда к нам не проявляют эмпатию. А потом с такой же толерантностью относимся к тому, что сами не проявляем ее в отношении других.

Этот стиль отношений является частью более масштабной схемы. Вы учитесь снисходительно относиться к родителям, когда они обращаются к своим телефонам вместо того, чтобы вам ответить. Вы учитесь снисходительно относиться к друзьям, когда они то возобновляют, то прерывают разговор, чтобы пообщаться со знакомыми по телефону. А во время флирта вы учитесь относиться к игре в МОЛЧАНКУ как к чему-то, что не должно занимать ваши мысли.

Вы могли бы сказать, что в романтических отношениях игнорирование является основным элементом, поэтому ситуация с сообщениями – всего лишь старое вино в новых мехах. Однако в прошлом испытание молчанием было всего лишь мгновением. Оно могло стать началом поиска партнера, а могло привести к тому, что воздыхатель (или воздыхательница) оставляли всякую надежду. Но это было лишь мгновение. Теперь, как мы уже могли убедиться, мгновение превратилось в метод.

Лишенный трения

Даже цифровые приложения, которые мы используем, чтобы встретить любовь, помогают не замечать тот факт, что нас игнорируют. Например, в мобильном приложении для знакомств Tinder, когда человека отвергают, уже не считается, что его отвергли: теперь это называется “свайп влево”, причем, если это произойдет с вами, вы об этом даже не узнаете. Tinder спрашивает: “Кто находится в доступе – прямо сейчас, рядом с вами, – чтобы выпить кофе или что-нибудь покрепче, а может, стать вашим возлюбленным?” У желающих есть возможность “подать заявку”, их фотография и краткая биография появятся в системе.

Открыв приложение, вы можете свайпнуть право, если вам кто-то понравился. Если человек вас не заинтересовал, свайпните влево. Если я сделаю свайп вправо на вас, а вы на меня, нас уведомят, что мы “совпадаем”, а значит, можно начать общение. Если же я выберу вас при помощи свайпа вправо, а вы этого не сделаете, вы попросту больше не появитесь в моем поле зрения.

Именно такой процесс люди называют “лишенным трения” – за этим модным выражением скрывается жизнь, полная приложений. Без приложений было бы невозможно отвергнуть сотни, даже тысячи потенциальных возлюбленных, не попав при этом в неловкую ситуацию. По сути дела, никогда еще не было так легко рассматривать потенциальных романтических партнеров как товар, наличествующий в изобилии.

Согласно исследованиям, в этом социальном окружении заметно снижается способность формировать надежную привязанность: речь идет о тех отношениях, когда вы можете довериться другому человеку и разделить с ним свою жизнь[165]. Ирония в том, что новые эффективные поиски романтических отношений завязаны на поведении, плохо сочетающемся с эмпатией и близостью. Прелиминарии традиционного ухаживания – к примеру, приглашения на ужин, подчеркивающие терпеливое и почтительное отношение, – не обязательно приводили к близости, но помогали совершенствоваться в том, чего близость требует. А вот новые прелиминарии – представление кандидатов, словно речь идет об игре, – уже не дают такой возможности.

Эта глава в основном посвящена любовным беседам во время поисков партнера. Тут предполагается владение новыми навыками. Вам понадобится ловко управляться с приложениями, ставшими частью романтической игры: это приложения для встреч, сервисы для обмена СМС и сообщениями в мессенджере, приложения для видеочатов. Все это придает процессу влюбленности четкость, свойственную бизнесу. Эти сервисы вносят эффективность в сферу интимных отношений. В мире, где люди живут далеко от родителей и не поддерживают отношения с соседями, приложения позволяют надеяться, что и сегодня для обретения партнера не нужны титанические усилия, хотя у нас больше нет общинных связей, помогавших старшим поколениям. Таким образом, говоря о технологиях и романтических отношениях, молодые люди поначалу упоминают, что телефоны придают происходящему бо́льшую эффективность. Однако начало – это еще не все.

По сути дела, технологии значительно усложняют коммуникацию между современными влюбленными. Складывается впечатление, что мы можем попросту прервать общение. Технологии словно внушают нам: когда речь идет о возможных кандидатурах, у нас неограниченный выбор, причем на поверку эта перспектива в той же степени вызывает ощущение стресса, в какой может помочь в поиске партнера. Нам предлагают диалог, зачастую диалогом вовсе не являющийся, поскольку нет ничего необычного в том, чтобы присоединиться к онлайн-беседе вместе с командой авторов. А команда вам нужна, ведь вы ощущаете, что работаете в окружении, не склонном проявлять снисхождение. И время, и пунктуация имеют здесь большое значение!

Наконец, хотя технологии вносят большой вклад в поиск партнера, предлагая новые способы познакомиться, новые способы проявить интерес и страсть, они также заманивают ложными обещаниями. Легко думать, что, почувствовав близость к кому-то благодаря его или ее тексту на экране, вы сможете понять человека, стоящего за этим текстом. На самом деле вас могут завалить информацией, но при этом вам будет не хватать мудрости, обретаемой благодаря встречам лицом к лицу.

Эти новые способы коммуникации влияют на каждую стадию романтических отношений, от поиска любви до представления себя, когда мы надеемся обрести любовь, – и до новых сложностей, которые мы испытываем, прилагая усилия, чтобы отношения заработали. В этих условиях мы движемся от вопроса “Где ты?” (когда встреча проходит при участии технологий) к вопросу “Кто ты?”, а потом к вопросу “Погоди, что это сейчас произошло? Неужели ты исчез по моей вине?”

Где ты? Факторы, изменяющие правила игры

Лиам, двадцатичетырехлетний магистрант из Нью-Йорка, пытается “свайпить вправо” в поисках любви на Tinder. Он говорит: “Я использую Tinder, когда устал”. Лиам хорошо выглядит, стильно одевается. Вот как он со скромной улыбкой характеризует Tinder: “Это фактор, изменяющий правила игры”. Больше всего Лиаму нравится, что теперь не нужно задумываться об остроумных фразах, помогающих завязать знакомство, ведь в случае с Tinder каждая встреча изначально помещена в потенциально романтический контекст. “Для меня, – признается молодой человек, – неловкий аспект ситуации… в попытке перевести беседу из дружеского регистра в более романтический. Эту работу и выполняет за меня приложение”. Он считает это почти волшебством.

С помощью экспериментов в Tinder Лиам открывает для себя то, как технологии повышают шансы романтического знакомства. В основе всего лежит обмен сообщениями. Лиам признается, что в пятницу вечером на Манхэттене совершенно не нужны четкие планы. Он может послать сообщения нескольким друзьям, чтобы узнать, где проходят вечеринки.

А потом у вас появляется возможность принять участие сразу в нескольких играх. Вы знаете несколько мест, куда можно пойти, несколько баров, куда можно заглянуть, где встретиться… и, оказавшись на вечеринке, вы сумеете избежать неловкости, если пошлете заинтересовавшей вас девушке игривое сообщение.

В общем, я закидываю удочку, чтобы узнать, интересуется ли девушка мной, и тогда уже решаю, продолжать флиртовать с ней – или нет. Главное, помнить… где бы ты ни был, всегда есть Tinder, а значит, можно выйти на связь с другими людьми, находящимися в доступе… Поэтому всегда знаешь – есть возможность выбора.

Технологии помогают Лиаму рассматривать свои романтические отношения как размещение скрытой рекламы. Молодой человек представляет собой одновременно рекламируемый продукт и прямой маркетинг. Вы прогоняете свою фотографию через Photoshop, а затем другие люди делают то же самое. Однако, несмотря на легкость первого контакта, Лиам пока что не обзавелся девушкой и не слишком оптимистично оценивает свои перспективы.

Прежде всего, сложности возникают уже тогда, когда Лиам первым делом упоминает ощущение неограниченного выбора в качестве позитивного аспекта приложений для знакомств.

Психолог Барри Шварц популяризировал тезис о “парадоксе выбора”. Хотя мы сами полагаем, что были бы счастливее, если бы нам предлагалось больше вариантов, ограничение выбора позволяет достичь более полного удовлетворения в жизни. В 1950 году лауреат Нобелевской премии, экономист и психолог Герберт А. Саймон провел границу между теми, кто стремится к максимуму (“maximize”), и теми, кто готов довольствоваться меньшим (второе понятие он обозначил специально придуманным словом – “satisfice”). Максималист – своего рода перфекционист, тот, кого нужно заверить, что каждое его приобретение или индивидуальное решение (включая выбор избранника) является лучшим из всех возможных. А единственный для максималиста способ в этом убедиться, – рассмотреть все варианты, какие он только может себе представить. Таким образом, перед максималистом возникает обескураживающая с психологической точки зрения задача, становящаяся все более обескураживающей по мере того, как возрастает число вариантов.

Альтернатива этому – быть минималистом. Вы по-прежнему сохраняете определенные стандарты, но вас не преследует целое скопление потенциальных вариантов. Вы рады взять то, что перед вами, и извлечь из этого максимум. Минималисты в большинстве случаев счастливее, потому что их жизненные задачи проще. Если вы минималист, то не озабочены поиском лучшего дома, а будете довольствоваться удобным и доступным жилищем, которое со временем превратите в свой дом. Вы не думаете о лучшем партнере. Если вас кто-то привлекает, вы позволяете себе им увлечься.

И тут приходят социальные медиа. Появляется Facebook. Возникает Tinder. В игру вступает целый мир, где каждый может фантазировать о неограниченных и познаваемых возможностях. Нас всех побуждают культивировать у себя психологию максималистов. В сфере знакомств такого рода стремление к максимуму может сделать человека по-настоящему несчастным. Конечно же, теоретически у людей всегда могло возникнуть подобное психологическое состояние. Однако интернет внушает мысль о логичности такого образа мышления. По словам одного старшекурсника, “когда люди оказываются всего лишь в одном клике от вас, возникает соблазн не останавливаться на одном человеке”.

Психологи Дэвид Майерс и Роберт Лейн независимо друг от друга пришли к выводу, что сегодня в американском обществе огромное богатство выбора (а это применимо к выбору товаров, карьеры или людей) зачастую приводит к депрессии и ощущению одиночества. Лейн подчеркивает, что раньше американцы нередко делали выбор в рамках сообществ, где они были окружены “данностью”, исходящей от семьи, соседей и рабочего места. Теперь, если отдельным людям удается почувствовать себя частью сообщества, это происходит по той причине, что они активно культивировали и поддерживали такие связи в течение всей жизни. Это нечто, чему они были преданны[166].

В классическом исследовании, посвященном влиянию выбора на нашу жизнь, участникам предлагали маленький или большой набор шоколадных конфет, а потом просили оценить, насколько их удовлетворил выбор. Те, кто выбирал из маленького набора, оказались больше удовлетворены вкусом конфет[167]. Таким образом, проблема неограниченного выбора может заключаться в следующем: мы чувствуем себя несчастными, поскольку не решаемся на чем-либо остановиться, ведь никакой выбор не кажется нам окончательным.

Двадцатитрехлетний Дэнни живет в Чикаго. Богатый и привлекательный, он инвестирует в недвижимость. Дэнни уверен, что из-за технологий бывает сложнее остановиться на одном человеке. Вот как он описывает свою проблему выбора, хотя, конечно же, речь идет о женщинах, а не о шоколаде.

Я расстался с девушкой – назовем ее “девушкой с Лейкшор-драйв”, поскольку мы с ней подолгу гуляли по берегу. Я расстался с ней только по одной причине: я рассчитывал найти в интернете кого-то получше, а разные женщины то и дело посылали мне сообщения… Девушка с Лейкшор-драйв сама вышла со мной на связь, а потом бросила меня. И я теперь не знаю, все эти встречи с другими девушками, все эти соблазны в телефоне… короче, я не уверен, что поступил правильно.

Дэнни признается, что уже готов был остановить свой выбор на “девушке с Лейкшор-драйв”. У него не слишком-то счастливый вид, когда он произносит, опустив глаза на экран телефона: “Я думал, что в интернете можно найти кого-то получше”. Он с некоторым оттенком ностальгии говорит о браке по расчету, заключенном его дедушкой и бабушкой.

С большой неохотой должен признать – видимо, в этом что-то было. Их семьи знали, что они близки по происхождению, у них похожие вкусы. Для семей было важно, чтобы у детей все сложилось наилучшим образом. Дедушка и бабушка хотели, чтобы у них все получилось, поэтому старались получше узнать друг друга… Бывало, что все это их изматывало, но они получали поддержку своих семей. Все готовы были прийти им на помощь, если у них возникали сложности. Теперь вы предоставлены самим себе. А если кто-то найдет у вас недостаток, вас вычеркнут из списка. Все, следующий.

Где ты? В машинной зоне

Когда Дэнни говорит “следующий”, он проводит в воздухе пальцем; это выглядит так, словно он свайпнул на смартфоне. Это движение знакомо нам по Tinder. В первый раз я увидела этот жест на Chatroulette – сайте, предоставляющем возможность участвовать в видеосессиях с людьми по всему миру и переходить от одной видеосессии к другой. Дэнни не имел в виду Chatroulette, когда рассказал мне о своей апатии, вызванной неудачами на личном фронте (кстати, Chatroulette и не задумывался как сайт знакомств), однако эстетика движения с помощью свайпа или клика стала частью разговора о романтических отношениях. “Некстинг”[168] уже включен в нашу эмоциональную экосистему.

Как признается Дэнни, комбинация неограниченного выбора и анонимности на сайтах знакомств “токсична”. Для него уже стало ежедневным ритуалом часами сидеть за компьютером: он заходит в соцсети и проверяет статус отношений своих друзей. Есть ли у него друзья, которые могли бы стать его возлюбленными? Затем он переходит к проверке статусов друзей друзей. Потом его ждет Tinder. Дэнни говорит самому себе, что ищет “настоящих отношений” – то есть речь идет о супружестве, – но признает, что этот ежедневный ритуал кажется ему чем-то “ненастоящим”. Он говорит: “Даже когда я общаюсь с кем-то из знакомых, меня не оставляет чувство, что это игра”. Дэнни вторит двадцатипятилетняя девушка, которая никогда “не выходит из игры”. Она отмечает: “Даже если у вас при себе телефон, а он всегда у вас при себе, вы находитесь в постоянном поиске партнера… во всяком случае, у вас есть такая возможность”.

Терри, двадцатишестилетний магистрант, изучающий математику, так описывает использование приложений для встреч с людьми: “Мне кажется, я анализирую людей… И если я вступаю с ними в переписку… это собеседования. Что-то вроде собеседования при приеме на работу. Бывает, что вечером я смотрю – просто смотрю – на двадцать девушек, а переписываюсь с пятью… Это игра, которую хочется выиграть. Ты стремишься убедить людей с тобой общаться. Ты оттачиваешь эти навыки”.

Терри признается, что эта стадия знакомства, напоминающая ему “собеседование при приеме на работу”, редко приводит к более близким контактам. Но, по его словам, порой ему уже становится все равно. Иногда Терри просто пытается побить свой предыдущий результат: сколько еще девушек вступят с ним в переписку? Когда эта игра в ухаживания начинает занимать более важное место, чем его предполагаемая цель, молодой человек попадает в замкнутый круг, вызывающий в памяти навязчивое желание, которое вызвано “машинной зоной”. Когда вы оказываетесь в зоне Facebook, вам не хочется оттуда уходить, но вы не знаете, по какой причине хотите остаться. Пользуясь приложением для знакомств, вы не можете от него оторваться, даже если не уверены, что хотите с кем-то познакомиться. Для молодого математика Терри это игра, цель которой – добиться от женщин ответа. Он получает кайф, когда ему кажется, что все возможно.

В прошлый раз мы видели Лиама в баре в Вест-Виллидж. Молодой человек вооружился технологиями, которые, как ему кажется, предлагают бесконечные возможности: мерцающие аватарки женщин в радиусе десяти кварталов. Однако Лиам винит технологии в том, что для такого “обычного парня”, как он, стало почти невозможным привлечь внимание женщины. Например, девушка по имени Рэйчел, за которой Лиам пытается ухаживать, привлекательна, поэтому каждую вечеринку проводит, уставившись в телефон в поисках “лучших предложений”.

Ей пишут многие парни, пытаются выйти с ней на связь. Требуются большие усилия, чтобы вытащить ее с этой вечеринки. Чтобы отвлечь ее от телефона. В таких случаях девушки часто думают, что парень к ним пристает, но это не так. Я всего лишь пытаюсь найти способ отвлечь их от смартфонов.

Общаясь с женщинами, я понимаю, что Лиам не так уж далек от истины. Женщины рассказывают, как во время встреч с мужчинами специально отлучаются в уборную, чтобы заглянуть в телефон и проверить, нет ли сообщений от других мужчин. По их словам, поначалу они испытывают вину, но со временем у них входит в привычку заглядывать в телефон во время свидания и проверять, какие еще есть варианты. Вот, к примеру, тридцатидвухлетняя Мэделин, финансовый аналитик из Нью-Йорка. Она пьет коктейли в дружеской компании, причем одному из друзей-мужчин она нравится. Однако, поскольку телефон включен, у нее не возникает и тени сомнения, что “коктейли не должны отнимать целый вечер”. Сам факт получения сообщений – свидетельство того, что “события могут развиваться самым неожиданным образом”. Мэделин описывает ситуацию так:

Если я получу сообщение от понравившегося мне молодого человека и захочу оставить свою компанию, я так и поступлю. Обычно я иду в туалет, чтобы договориться о свидании, ведь мне не хочется сидеть за столом, где люди могут заглянуть мне через плечо, пока я в деталях обсуждаю только что возникший план.

В подобных обстоятельствах разговоры, способные привлечь нежелательное внимание, должны проходить быстро.

Где ты сейчас? Вопрос правильно выбранного времени

Уже стало клише утверждать, что любовь – это правильно выбранное время. В прошлом это выражение, как правило, относилось к моменту первой встречи влюбленных. Были ли они готовы к серьезным отношениям? Может, они еще пребывали в мыслях о прежних отношениях? Теперь, когда разговор идет о правильно выбранном времени, люди, скорее всего, говорят о микроменеджменте в связи с сообщениями. Небольшая группа юношей из старших классов объясняет правила “выбора времени”.

По мнению Даррена, если девушка пытается выйти на связь, написав у юноши на стене в Facebook, то, “согласно этикету, ставшему уже почти общепринятым, нужно выждать день, прежде чем ответить”. Почему? “Ты же не хочешь, чтобы она решила, что ты все время заглядываешь в Facebook в ожидании сообщений”. А вот если парень ответит слишком быстро, девушка может подумать, что он на низком старте.

К примеру, девушка написала на твоей стене в понедельник, в половине десятого вечера. Стоит повременить с ответом хотя бы день, а то и два, потому что иначе… она может решить, что имеет дело с неприятным типом. Нельзя же, чтобы она подумала… что ты всегда в Facebook. В общем, если девушка пишет: “Привет, давно тебя не видела. Как поживаешь?”, надо, чтобы она подождала, возможно, начала беспокоиться… Может, если девушка тебе нравится, ты хочешь, чтобы она о тебе думала. Что-то в этом роде. Чтобы она еще сильнее ждала ответа.

Потом Даррен говорит о правилах переписки в мессенджере – здесь тоже нужно источать беззаботность. “Когда получаешь сообщение, мяч на твоей половине поля, поэтому можно заставить понервничать того, кто тебе написал… хотя бы полчаса”. Друзья соглашаются. Люк добавляет: “Нельзя слишком быстро отвечать на сообщение. Надо дать понять, что ты живешь полной жизнью”. Когда парень выжидает, прежде чем ответить на сообщение, это необходимо, чтобы достойно выглядеть и перед девушкой, и перед самим собой. Джонас добавляет:

Ты же не хочешь ощущать себя лузером, который торчит дома. Не хочешь чувствовать себя “всегда на связи”. Конечно, тяжело держать себя в руках, когда девушка заставляет тебя ждать… Если написал девушке днем, а она не отвечает, ты уже впадаешь в панику.

Так или иначе, этим молодым людям возможность переписки очень нравится, иначе им пришлось бы разговаривать с девушками вживую, чтобы приглашать их на свидания. А разговор налагает обязательства. Обмениваться сообщениями не столь рискованно. Джонас объясняет: если в ходе переписки тебе не нравится ее результат, можно притвориться, что ее вообще не было.

Допустим, ты собираешься поговорить с девушкой и потусоваться с ней. Когда ты просто пишешь ей: “Привет, что делаешь сегодня вечером?”, это совсем не то же самое, что позвонить ей и сказать типа: “Привет, что делаешь сегодня вечером?” Она ведь может ответить типа: “Ой, я не знаю”. “Э, может, потусуемся позже”. А когда переписываешься, все намного легче… Ты типа просто оставляешь ей выбор, и если она типа: “Нет, не хочу с тобой тусоваться”, то тебя там словно и не было, чтобы испытать всю тяжесть отказа.

И в этом – парадокс такого рода коммуникации: онлайн-переписка существует вечно, но люди предпочитают думать о неудачных попытках общения как о том, чего не было вовсе.

Выслушав молодых людей, считающих, что переписка их защищает, я поговорила с девушкой того же возраста. Она подтвердила, что знакомые ребята предпочитают довольно долго общаться онлайн, прежде чем, наконец, предложат встретиться вживую. Девушка объясняет: “Это такая подушка безопасности. Даже если они не смогут добиться встречи, им не придется чувствовать себя отвергнутыми. Как будто их там не было, чтобы ощутить всю неловкость этого положения”.

Формулировка девушки “как будто их там не было, чтобы ощутить всю неловкость этого положения” довольно близка словам Джонаса “тебя там словно и не было, чтобы испытать всю тяжесть отказа”. Таким образом, благодаря онлайн-переписке возможны романтические отношения, не предполагающие отказа, а если он случается, значит, разговора не было.

И все же молодые люди не скрывают: у флирта в интернете есть свои побочные эффекты. В отличие от “обычного разговора”, если вы допустите ошибку в переписке, “это останется навсегда”. Сообщения сохраняются, и все, что вы говорили, можно впоследствии перечитать. Таким образом, онлайн-переписка держит вас в напряжении: между чувством, что ваши слова не имеют последствий (разговора не было), и чувством, что любое слово – всего одно – может нанести непоправимый ущерб.

И, похоже, что практика далеко не всегда помогает улучшить ситуацию. Восемь третьекурсников – все они обменивались сообщениями с тринадцати лет, – признаются, что все еще учатся правильно выбирать время. Молодые люди начинают с рассказа о том, как старательно отслеживают, чтобы между получением сообщения от девушки и ответом на него проходило нужное количество времени. Для Кэмерона заветный временной промежуток – двадцать минут, но Райан отмечает, что этот промежуток рассчитать сложно, поскольку, если девушка отвечает ему сразу, он воспринимает это как добрый знак, но иногда думает: “Да она реально маньячка”.

Признаваясь, что может счесть девушку “маньячкой” из-за слишком быстрого ответа, Райан говорит об этом шутливо. Однако девушки в группе отлично знают – в каждой шутке есть доля правды. У них уже бывали случаи, когда молодые люди переставали общаться с девушками, если те слишком быстро отвечали им в интернете. А еще мужчины шарахаются, когда женщина отвечает на сообщение звонком. К примеру, Элейн говорит: “Если женщина позвонила, для них это значит, что она «не в себе»”. И никто не возражает Элейн. Вторжение телефонного звонка – по крайней мере, на ранних этапах знакомства, – расценивается так, словно человек переступил черту.

Женщина постарше, тридцатилетняя Кэндис, соглашается с этой точкой зрения, признаваясь, что состояние влюбленности заставляет ее молчать. Когда ей нравится какой-то мужчина, она может только переписываться с ним. “Я встречаюсь с мужчиной. Он мне очень нравится. Кажется, я могла бы в него влюбиться, но я не хочу, чтобы он догадался, как сильно он мне нравится. Если мы поговорим по телефону, я все испорчу”. Поэтому Кэндис старается, чтобы телефонных звонков было как можно меньше. По ее словам, было проще управляться со всем этим, когда она училась в университете и жила с соседками. Они все вместе работали над ее перепиской – помогали ей отправлять “правильные сообщения”.

Кто ты? Целая армия Сирано

В наши дни мужчины и женщины считают вполне естественным сочинять романтические послания коллективно, в особенности на раннем этапе отношений. Двадцатилетний Дориан так описывает этот процесс: “Сначала я такой минут десять пишу сообщение. Потом спрашиваю друга: «Чувак, что ты об этом думаешь? Это круто?» …А он такой: «Да, чувак, хорошо, но лучше скажи об этом вот так»”. И для мужчин, и для женщин стало приемлемым сотрудничать в написании любовных сообщений, потому что ставки слишком высоки. Тридцатилетний Грегори говорит об этом так: “Одна оплошность – и ты в пролете”.

Беседуя лицом к лицу, мы видим выражения лица и язык тела, мы слышим тон голоса. В переписке у нас нет таких содержательных подсказок, поэтому мельчайшие подробности пунктуации способствуют – или не способствуют – пониманию. А в отсутствие контекста эти подробности могут с легкостью привести к поспешным суждениям.

Ванесса, студентка третьего курса в одном из колледжей Нью-Гэмпшира, рассказывает о переписке, в которой она, возможно, неправильно поняла одну маленькую деталь. Девушка переписывалась с испанцем, приехавшим в США по студенческому обмену. В одном из первых сообщений, адресованных Ванессе, испанец “подмигнул” ей, используя эмотикон (речь идет о различных сочетаниях знаков препинания, имитирующих лицо – улыбающееся, грустное и даже подмигивающее). По этому эмотикону Ванесса решила, что парень с ней заигрывает. Она признается, что в принципе не против флирта в интернете, но именно подмигивание с помощью эмотикона показалось ей странным и каким-то неподобающе сексуальным. В ее кругу так делать не принято. В результате Ванесса не ответила испанцу. Когда девушка заканчивает свой рассказ, Кэмерон смеется. У него тоже есть история с эмотиконом.

В общих чертах история та же самая, что у Ванессы. Когда итальянка, приехавшая в США по обмену, “подмигнула” ему в первом же сообщении, Кэмерон решил, что она с ним заигрывает, и прекратил общение. И Ванесса, и Кэмерон применили правило “одна оплошность – и ты в пролете”. Но что если иностранцы вкладывают другой смысл в эти подмигивания? Друзья смущенно посмеиваются.

По словам Ванессы, из этой истории стало ясно: хотя у нее “вся жизнь – переписка”, все же возникают проблемы, поскольку сообщения “не являются хорошим инструментом для флирта… ведь здесь целая развернутая форма игры «Что это значит? Ой, он поставил восклицательный знак! И что же, интересно, это значило?»”

Отправляя послания, Ванесса щедро пользуется эмотиконами, поскольку сообщения могут быть восприняты как сердитые, если их не сдабривать эмотиконами и пунктуацией, причем большим количеством знаков. “Мне всегда кажется, что в письменном виде мое обращение может показаться раза в два более сердитым, чем в устном”. И вот студентка пытается исправить ситуацию: “К примеру, я ставлю два восклицательных знака и добавляю улыбающееся лицо просто для того, чтобы стало ясно: «Я не злюсь»”. Кэмерон разделяет ее точку зрения: “Ты права. Вот и я, получив сообщение, первым делом думаю, не злится ли этот человек”. Элейн согласна с друзьями, поскольку именно этот аспект переписки сильнее всего заставляет ее нервничать: “Самое тяжелое для меня в переписке – опасение, что люди на меня сердятся. Например, какое-то сообщение заканчивается точкой, и вот я такая: «Ой, ты на меня злишься»”. Райан смеется. Он считает недобрым знаком, когда девушка ставит многоточие. “Или много многоточий. Проклятые многоточия”.

В этом мире очень легко наломать дров, поэтому люди так часто нуждаются в советах. И, видимо, многим так и не удается перерасти ощущение, что они ходят по канату. Все-таки именно тридцатилетний Грегори сказал: “Одна оплошность – и ты в пролете”.

Кто ты? Технические сложности

Романтическая беседа нового типа зависит от технологий, но технологии создавались без оглядки на романтику. К примеру, на протяжении последнего года Ванесса находится в отношениях с Джулианом, студентом одного из лондонских университетов. Молодые люди пользуются сервисом WhatsApp, поскольку он удобнее в международной переписке. Ванесса признается, что иногда специально заглядывает в приложение, чтобы проверить, нет ли писем от молодого человека (даже когда у нее нет времени на ответ). Уже само сообщение от Джулиана приводит девушку в хорошее расположение духа, и она не хочет отказывать себе в этой приятной мелочи. Однако сервис WhatsApp показывает, был ли пользователь в сети или нет. Таким образом, если Ванесса выходит в сеть, чтобы прочитать послание Джулиана, но не сразу ему отвечает, молодой человек может заметить, что его сообщение по какой-то причине оставлено без ответа, и обидеться, что его проигнорировали. “Из-за этого возникает масса проблем, – говорит Ванесса. – Больших проблем”.

Сообщения, которые девушка отправляла другим друзьям, носили организационный характер: где встретиться, где лучше поесть – у китайцев или у итальянцев. Однако Джулиан об этом не знает. Он видит только одно: Ванесса в сети, но не отвечает ему. Возможно, в ее поведении нет ничего плохого, но отношения молодых людей могут пострадать.

Кэмерон приуменьшает проблему Ванессы – по его мнению, сервис WhatsApp все-таки “располагает к честности”. Зато Райан согласен с Ванессой: приложение прозрачно как раз настолько, чтобы нанести урон. Его бы тоже задело, если бы его девушка переписывалась с кем-то из друзей, не ответив ему. Кроме того, WhatsApp не позволяет подгадать со временем отправки сообщений так, чтобы это максимально способствовало соблазнению. Райан хочет выждать двадцать минут, прежде чем ответить девушке, чтобы у нее было время пофантазировать, чем он там занимается. Однако она вряд ли начнет ревновать, увидев, что он в сети, а значит, просто с кем-то переписывается. Прозрачность сервиса WhatsApp, по словам Райана, “подрывает саму идею переписки, поскольку диктует пользователю, когда нужно отвечать”.

Райан считает преимуществом переписки в романтическом контексте тот факт, что можно прятаться от корреспондента, создавая интригу. Но когда он теперь рассматривает WhatsApp, у него возникает впечатление, что создатели этой технологии не осознавали, какова ее функция с человеческой точки зрения. И вот разговор друзей принимает технический оборот: это плохая фича[169]. У каких телефонов и приложений она есть? У каких ее нет? Можно ли ее отключить? Можно ли действовать в обход этой фичи?

Выясняется, что у этих молодых людей масса знаний, которыми они могут поделиться друг с другом, когда их умные двадцатидвухлетние головы сосредоточены на проблеме. В конце концов друзья принимают следующее решение: чтобы спасти романтическую переписку от гибели, при использовании технологий лучше всего сделать выбор в пользу “ретро”. Нужны какие-то варианты, позволяющие сообщить корреспонденту: “Я не получил твоего письма” или “Меня не было, когда ты звонил”. Такого рода ложь всегда была отличительной чертой романтического общения. И молодые люди хотят, чтобы новые технологии позволяли сохранить эту черту[170]. По мнению Элейн, ей удается решить самые серьезные проблемы, отключив фичу iPhone “уведомление о получении”. Таким образом, девушке хотя бы удается сделать вид, что она не видела сообщения. “Если мне требуется больше времени на ответ, я все-таки могу сказать: «Ой, я отложила телефон на секунду – прошу прощения»”.

Кто ты? Будут ли наши отношения эффективными?

Райан беспокоится, что избыток информации лишает переписку романтики. Я ужинаю в Сан-Франциско с девятью молодыми профессионалами. Всем им уже под тридцать, и у них свои требования к онлайн-переписке: сможет ли она сделать романтические отношения более эффективными?

Мы обедаем, а потом беседуем в конференц-зале в центре города, чтобы другие участники смогли присоединиться к нам по окончании своего рабочего дня. Во время нашей встречи многие не расстаются со смартфонами, а некоторые кладут их на стол. У одной молодой женщины телефон лежит в сумочке в начале обеда, но стоит мобильному устройству завибрировать, как женщина достает его и объявляет о намерении положить его на стол, поскольку ей спокойнее, когда она может его видеть.

Наш разговор снова посвящен телефонам. Во время встречи мужчины жалуются, что их девушки не расстаются со смартфонами. Девушек, в свою очередь, не устраивает, что кавалеры не отрывают глаз от экрана. И это не единичные мнения. Согласно последним соцопросам, почти половина молодых людей, находящихся в серьезных отношениях, утверждают: их партнеры отвлекаются на мобильные телефоны даже во время свиданий[171]. Двадцатишестилетняя Кэлли, сотрудница отдела продаж большой страховой компании, встречается с молодым человеком, работающим в финансовой сфере. Девушка признается, что даже в моменты близости электронные устройства всегда у него под рукой.

Мой парень приводит меня в бешенство… У него четыре компьютерных экрана. Он привык постоянно следить за теми или иными событиями… Он наловчился одновременно слушать меня и переписываться с другими людьми. Но поскольку сама я так не умею, мне кажется, что он меня не слушает, и тогда я начинаю злиться и кричать: “Ты вообще не слышишь, что я тебе говорю!”

Я спрашиваю Кэлли о том, как все эти постоянно присутствующие экраны влияют на ее отношения. Девушка говорит, что ей всегда нужно быть начеку, когда предстоит общение с ее молодым человеком. “Я, конечно же, не говорю с ним о ерунде, поскольку хочу эффективнее распорядиться временем, которое мы проводим с ним вместе. Ведь если он действительно тратит свое время на то, чтобы меня выслушать, я должна удостовериться, что говорю о вещах, на которые и вправду не жалко времени”.

Какова же роль светской болтовни в романтических отношениях? Болтовни ни о чем? Кэлли дает понять, что в ее отношениях таким разговорам, в сущности, нет места. Когда они с другом наедине, у них “нет времени на ерунду”.

Тут Кэлли вспоминает: иногда у них с молодым человеком все-таки находится время для “ерунды” в Gchat. Как правило, ее друг открывает Gchat в одном из окон на экране, а в других окнах у него деловая переписка. Однако порой, по признанию Кэлли, она просто закрывает экран друга рукой и ласково говорит: “Хватит”. Когда она демонстрирует свой жест собеседникам, у нее звонит телефон. Все смеются.

Двадцативосьмилетний Рэй тоже говорит о той ситуации, когда вынужден соревноваться с экранами: “Судя по направлению, в котором мы движемся, у многих не возникает ощущения настоящего контакта, даже если собеседник находится рядом. Мы просто получаем информацию”.

Ким – третьекурсница одного из университетов Нью-Джерси. Подобно Кэлли, она в отчаянии, поскольку ее парень постоянно смотрит в телефон. Она разделяет тревогу Рэя, ведь ей тоже кажется, что роль беседы в ее отношениях сводится в основном к обмену информацией. Девушке трудно привнести в разговор что-то большее, ведь в него, как правило, вклинивается входящее сообщение. У Ким нередко заканчивается терпение. Вот как она описывает свои беседы с молодым человеком: “Если во время нашей ссоры мой парень отвлекается хотя бы на пару секунд, чтобы послать сообщение кому-то еще, я говорю: «Что ты творишь? Я уже недостаточно хороша для тебя?» В общем, я срываюсь”.

Недавно у парня Ким сломался телефон.

И в эти последние пару недель, поскольку у него не было телефона, наше общение – неважно, было ли это свидание, или мы просто лежали в постели, валяя дурака, – так или иначе, наше общение улучшилось. Мне уже не приходится соревноваться с телефоном. Теперь все намного проще. Мне хотя бы удалось расслабиться. Можно не напрягаться.

А вот как Ким вспоминает о беседах с молодым человеком до того, как у него сломался телефон: “У него собственный бизнес… это значит, он всегда на телефоне. Поэтому наши беседы бывали очень короткими. Мы не говорили ни о чем серьезном. Во время обеда я спрашивала: «Кому ты пишешь?» или «Как там твой iPhone»?” Девушка настолько привыкла к такому регламенту беседы, что теперь для нее “расширенный” формат беседы с парнем может означать такие простые вещи, как, например, разговор о прошедшем дне.

Кто ты? Наводим порядок

Почти тридцатилетним профессионалам из Сан-Франциско всегда не хватает времени. Они слишком много работают в течение недели, поэтому крайне редко видятся со своими девушками или молодыми людьми. Вполне естественно, что при обсуждении романтической переписки они уделяют особое внимание эффективности. По их мнению, СМС, сообщения в мессенджере и электронная переписка способны сделать отношения менее хаотичными и более упорядоченными.

В романе 2013 года “Тайбэй”[172], который сочли провозвестником сенсибильности в эпоху пост-интернета, главные герои – влюбленные – пользуются технологиями, чтобы избежать рисков ссоры в реальном времени. Они решили, что в моменты размолвок им лучше переписываться.

Эрин сидела в ногах кровати, а Пол лежал на спине, прижимая MacBook к бедрам. В течение примерно пятидесяти минут молодые люди переписывались по электронной почте (они договорились, что лучше переписываться, а не разговаривать, когда кто-то из них, в данный момент – Пол, не в состоянии общаться дружелюбно)[173].

Жизнь отслеживает происходящее в искусстве. Некоторые пары признаются, что спорят в сети (как правило, в Gchat или мессенджере), чтобы сохранить запись разговора. Одна из желанных целей – сделать споры более “справедливыми”. Кто-то использует приложения для “отслеживания споров”[174]. Есть идея, что сбор большего количества информации о сценариях споров поможет парам улучшить взаимоотношения.

Талия – ей тридцать с небольшим – рассказывает, как они с партнером разрешали противоречия в онлайн-чатах. “Мне нравится спорить в чате, потому что там я могу полностью высказаться, не сомневаясь, что меня услышат. Если мы спорим в личной беседе, я могу от огорчения забыть, что сказала… Когда мы спорили таким образом, это разрушало наши отношения”. А вот в онлайн-беседе у Талии появилась возможность собраться с мыслями и сохранить запись сказанного. Но через какое-то время они с партнером стали иначе относиться к спорам в интернете. Избранная стратегия показалась им неуклюжей, и они захотели вернуться к тому, что Талия определила как более “непосредственный” стиль спора. Однако теперь эта пара уже не может вернуться к прежнему способу разрешения конфликтов, поскольку им не хватает “отчетности”, которую дает онлайн-чат, позволяющий сохранять информацию. И тогда они нашли компромисс: почувствовав, что разговор накаляется, они начинают записывать его на видео. Таким образом, теперь у них есть целый архив “ссор”.

И мы пообещали друг другу: почувствовав, что обстановка накаляется, мы останавливаемся, берем паузу и записываем наш разговор на видео. Мы берем то, что было ценным в наших ссорах в мессенджере и чате, – то есть возможность зафиксировать разговор, – и используем это в споре лицом к лицу.

Когда Талии и ее партнеру удается сделать запись спора, они чувствуют себя увереннее. Это гарантия, что их слова будут правильно восприняты. Они стараются использовать технологии, чтобы навести порядок в своих отношениях, в которых, как и в большинстве отношений, преобладает хаос. Подобно многим другим парам, эти молодые люди стараются, чтобы их романтическое общение стало более эффективным и лучше контролируемым.

Но эффективность далеко не всегда помогает ближе познакомиться с людьми и оценить их личные качества. Дело в том, что люди не раскрываются полностью во время такого эффективного общения. Чтобы хорошенько узнать человека, требуется время. Иногда нужно к чему-то возвращаться, повторять какие-то вещи. Когда вы возвращаетесь к чему-то несколько раз, вы приходите к более глубокому пониманию этого предмета.

Куда ты ушел?

В своем стендапе, посвященном современным любовным отношениям, Азиз Ансари просит зрителей поднять руки, если они когда-нибудь попросту бросили переписываться с парнем или девушкой по той причине, что этот человек им не очень нравился. Вырастает целый лес рук. Затем комик просит поднять руки тех, кто не будет в претензии, если их парни или девушки таким же образом продемонстрируют угасший интерес к ним самим. Ни одной поднятой руки в ответ. Выходит, мы нередко воспринимаем как новую норму то, что вовсе не нравится нам самим.

У третьекурсницы по имени Слоун было всего четыре свидания с Эваном, но каждое из них длилось больше пяти часов. Девушке показалось, что между ними была та самая “химия”, которая возникает так редко. На четвертом свидании Эван начал серьезную беседу: предложил обсудить, чего они оба ждут от этих отношений. Слоун вспоминает: “Я сказала, что буду рада встречаться с ним, пока это общение доставляет удовольствие нам обоим. Кажется, мой ответ принес Эвану облегчение и удовлетворение… но он также дал мне понять, что не хочет использовать «ярлыки», и из его уст это прозвучало каким-то непривычным для него штампом”.

По завершении беседы о “запрете на ярлыки” Слоун была заинтригована. Она решила, что они с Эваном находятся в начале важного пути. Но тут молодой человек пропал на несколько дней. Обычно он посылал ей одно или несколько сообщений, чтобы узнать, как дела. Наконец, вернувшись с пробежки субботним утром, девушка заглянула в телефон, чтобы узнать время, и увидела зеленое облачко с фрагментом текста сообщения, которое она пропустила. Пробежав глазами сообщение, Слоун отметила фразы “потрясающая женщина”, “желаю тебе всего наилучшего” и “сейчас неподходящее время”.

Я отбросила телефон, словно нечто ужасное, пошла на кухню и села на пол, прислонившись спиной к холодильнику. Сердце по-прежнему учащенно билось, но уже не от пробежки. Сообщение очень расстроило меня по нескольким причинам: во-первых, это была плохая новость, во-вторых, Эван предпочел уведомить меня о ней сообщением, а в-третьих, эта новость опровергла сложившееся у меня впечатление, что мы с Эваном хорошо понимаем друг друга.

Слоун ответила Эвану простым сообщением, в котором приняла его решение к сведению (“спасибо, что дал мне знать”, “всего доброго” и пр.). Но девушке хотелось бы поставить точку в отношениях, а эта короткая переписка не позволяла ей этого сделать.

Что сейчас произошло? Слоун не удается выкинуть из головы вопрос, почему Эван не счел необходимым объясниться с ней в личной беседе. Она чувствует, что ее обесценили: “Если я и вправду что-то значила для Эвана, почему он не постарался найти возможность поговорить со мной, чтобы мы обсудили возникшее непонимание?” Отсюда у девушки возникают следующие поводы для волнения. Ее мысли вращаются вокруг одной темы: “Раз он не хотел вести со мной такую беседу, наверное, он все-таки решил, что я для него ничего не значу”.

Помимо обиды из-за того, что молодой человек ее отверг, Слоун не может выкинуть из головы следующую мысль: Эван не понял ее точку зрения в “забавном разговоре”, завершившемся обсуждением “ярлыков”. А вдруг, как подозревает Слоун, у Эвана сложилось впечатление, что отношения с ней уже сейчас предполагают серьезные обязательства? На самом деле девушка была бы рада, если бы ситуация развивалась медленно. “Если бы Эван объявил мне о своем решении расстаться в личной беседе, у меня было бы куда меньше подобных вопросов, а может, их вообще бы не было”. Несмотря на все это, Слоун чувствует, что прощальное сообщение заткнуло ей рот. Ей хотелось бы знать наверняка, правильно ли Эван ее понял. Однако она приходит к выводу: на прощальное сообщение не отвечают звонком со словами “Нам нужно поговорить”.

Что сейчас произошло?

Я приехала в Сиэтл, чтобы выступить на трехдневной конференции по социальным медиа. Один из выступающих – тридцатишестилетний архитектор по имени Адам – хотел бы рассказать мне, как онлайн-коммуникация способствовала его роману. Особенно Адам хочет показать мне электронный архив его отношений с Тессой (теперь уже завершившихся), которая в то время изучала искусство в университете и с которой он провел три счастливых, хотя и беспокойных, года.

По словам Адама, именно с Тессой он стал лучшей версией себя самого. Теперь, хотя уже прошло три года с момента окончания их отношений, он все еще пытается разобраться с вопросом: “И кто же я вне этих отношений?” После каждого романа, завершившегося неудачей, бывшие влюбленные стараются держаться за свое “лучшее я”, за то, кем они себя чувствовали в присутствии своих возлюбленных. Вот и Адам задается этим очень старым вопросом.

Однако по той причине, что по бо́льшей части отношения Адама и Тессы разворачивались в интернете, у этой старой проблемы обнаружился новый аспект. В онлайн-переписке у Адама была возможность “редактировать” самого себя. Теперь у него возникает вопрос: а что если эта редактура давала ему необходимую отсрочку, чтобы он мог предъявить свое “лучшее я”? И как тот факт, что у него сохранился архив отношений с Тессой (они поддерживали связь по электронной почте от тридцати до пятидесяти раз в день), влияет на то, как он смотрит в прошлое и движется в будущее?

Когда мы впервые встретились с Адамом, он начал беседу цитатой актера-комика Криса Рока, сказавшего, что, прежде чем жениться на женщине, мужчине нужно задать себе два вопроса: “Хочешь ли ты с ней переспать? Хочешь ли ты с ней поужинать?” По словам Адама, Тесса более чем отвечала требованиям Криса Рока: когда он с ней общался (в особенности в мессенджере и по электронной почте), ему казалось, что они занимаются любовью.

Беседуя с Тессой, я буквально плакал от радости, ведь я чувствовал, что она меня прекрасно понимает, поддерживает и в то же время бросает мне вызов, причем делает это любя. И я чувствовал исходящую от нее эмпатию, и она знала, как подшутить надо мной в том же духе, в каком я сам подшучиваю, и я точно так же подшучивал над ней.

Но Крис Рок также сказал, что на первые свидания мы не приходим сами, а посылаем своих “представителей” – мы посылаем свое “лучшее я”. Со временем наши представители перестают выполнять свою работу, и уже тогда появляемся “мы”. И вот тут уже отношения или складываются, или нет. В ситуации цифрового общения опасность в том, что мы постоянно присылаем своих представителей. В этом случае становится труднее понять, складываются ли отношения, а если да, то что нам конкретно удается.

Адам говорит: “Наиболее важным для Тессы было почувствовать эмпатию, ощутить, что я с ней, что я разделяю ее позицию”. У каждой пары есть контракт (как правило, имплицитный), насчет того, что именно заставляет их отношения работать. В этих отношениях Адам должен был проявлять эмпатию, а Тесса – оценивать его усилия, при этом опекая его.

В конце концов Тесса обвинила Адама в недостатке эмпатии и порвала с ним. Три года спустя Адам понял, что расставание было неизбежным. В отношениях с Тессой ему приходилось соответствовать стандартам, далеким от реальности: “Если от каждой беседы ждать, что она будет удовлетворять таким серьезным требованиям, время от времени будут случаться беседы, которые им попросту не удовлетворяют”. Таким образом, каждая беседа с Тессой становилась испытанием.

Как признается Адам, ему хотелось стать более “открытым” человеком, чем это было нужно Тессе. В свое утешение он говорит, что очень старался, поскольку электронная переписка с девушкой давала ему возможность “брать паузу и все делать правильно”. “Если бы мы с Тессой [стали парой] во времена, когда электронной переписки еще не существовало, вряд ли бы у нас получилось быть вместе”.

Старые телефоны

У нас с Адамом состоялось несколько встреч. Во время первой встречи он показал мне телефон, которым пользовался, когда познакомился с Тессой. У него уже давным-давно новый телефон, но начало переписки с Тессой “томится” в старом устройстве. После разрыва с подругой мужчина не знал, как подсоединить этот телефон к своему компьютеру, в связи с чем развернул бурную деятельность: “Сперва я бросился как безумный переносить наши сообщения на бумагу… Я старательно помечал, где мои слова, а где слова Тессы, из-за чего мне приходилось перепрыгивать с папки «Отправленные» в папку «Входящие» на этом паршивом телефоне, а потом я создал компьютерный файл на основании своих записей”.

Адаму еще предстоит перенести из телефона более тысячи сообщений, поэтому во время наших разговоров мы с ним заглядываем то в его старый телефон, то в компьютерные файлы, а потом снова смотрим в телефон.

Адам рассуждает о своей общей стратегии в переписке: “Я пытаюсь достичь эффекта Twitter… Хочу, чтобы мои сообщения были короткими и взрывными. Что-то вроде бонбошек… Как подарки”. По словам Адама, еще до встречи с Тессой он достигал настоящего мастерства в переписке. Однако теперь его увлекло нечто большее, чем мастерство. Он пытался быть тем, в ком нуждалась Тесса: “Лучшей версией себя самого, человеком, более способным к эмпатии, к тому, чтобы поделиться своими чувствами”. Адам говорит, что Тесса использовала СМС-переписку, чтобы помочь ему стать таким человеком.

Я прошу его привести примеры. На этом этапе моего исследования меня уже не удивляет, что в первом же примере упоминается пунктуация. Мы уже могли убедиться, что в переписке пунктуация становится одним из главных способов передать всю информацию, которая в живой беседе выражается при помощи голоса и жестов. Кроме того, мы могли убедиться в следующем: раз трактовке пунктуации придается такое значение, это значит, что большое внимание уделяется, казалось бы, незначительным вещам – например, использованию точки вместо многоточия, что является элементом кода, понятного обоим партнерам. Так, чтобы показать мне, как Тесса помогла ему стать “лучшей версией себя”, Адам просматривает вереницу посланий в поисках конкретного сообщения, где чрезвычайно уместно употреблен восклицательный знак. Мужчина ликует: “Вот! Даже такая маленькая деталь как слово «Конечно!» с восклицательным знаком… Это она отдает дань моей потребности быть признанным”.

В другом сообщении Тесса пишет: “Только что припарковалась, позвоню!” Адам объясняет, почему пунктуация в этом послании безупречна с его точки зрения: “Тут такая, как бы это сказать… такая радость из-за того, что мы скоро увидимся”. Адам признается, что кодовые обозначения могут меняться, поэтому очень важно быть в курсе этих изменений: “Я хочу сказать – кто знает? Может, лет через пять это сообщение выглядело бы так: «Только что припарковалась, позвоню». Может, восклицательный знак исчез бы из этого сообщения”.

Мужчина вспоминает день, когда получил сообщение со словами “только что припарковалась”. Это был один из самых счастливых периодов в его жизни. Он переживал влюбленность. У них с Тессой все шло отлично. И вот он объясняет, как сильно, с его точки зрения, удачная коммуникация зависела от редактуры.

Лучшая – отредактированная – версия самого себя

По словам Адама, в начале их романа Тесса иногда делилась с ним какой-то проблемой, и тогда ему первым делом хотелось предложить ей решение. К примеру, если она рассказывала о недопонимании, возникшем между ней и ее научным руководителем, Адам был готов ей что-то посоветовать. Однако, по словам молодого человека, решение что-либо советовать Тессе всегда оказывалось ошибкой. У женщины возникало ощущение, что партнер не слушает ее, а старается сам решить ее проблему: “Верное решение, как правило, такое: сказать, что, хотя мне трудно представить, насколько ей тяжело, она может рассчитывать на мою поддержку”. Но, признается Адам, если Тесса упоминала о некоей проблеме в живом разговоре, он нередко забывался и все-таки давал ей совет. С его точки зрения, он с бо́льшим успехом следовал избранной стратегии в онлайн-общении, когда располагал временем обдумать и отредактировать свой ответ.

Адам старается привести другие примеры, показывающие, как редактирование сообщений помогло ему стать лучшей версией самого себя. Он извлекает сообщение, отправленное Тессе после ссоры. По словам Адама, после этой ссоры он был крайне напуган и опасался того, что может произойти дальше. Тем не менее в сообщении он сумел снизить напряженность, отправив возлюбленной фотографию собственных ног вот с какой подписью: “Попробуй-ка обуздать свою страсть, увидев меня в кроксах с носками”. Адам полагает, что, если бы после ссоры они пообщались с Тессой вживую, он бы наверняка стал давить на молодую женщину, чтобы она его простила. Его паника только ухудшила бы ситуацию. А вот в сетевом общении он использовал юмор, доказывая, что не сомневается в прочности их отношений. Таким образом, в этом послании выразился не “настоящий” Адам, а тот, кем молодой человек хотел бы стать.

Адама тревожит этот зазор между его подлинным “я” и тем его образом, что возникает в электронной переписке. Но ведь Адам, которого я вижу перед собой, – вдумчивый, заботливый человек. Во время онлайн-общения мы не становимся другими людьми. Наше “я”, существующее в интернете, воплощает в себе те грани нашего характера, которые нам, как правило, труднее выразить в физической реальности. Именно поэтому онлайн-реальность может стать местом личностного роста[175]. Люди стараются выработать у себя те или иные качества в виртуальном мире и постепенно внедряют их в свою жизнь “офлайн”. И вот сейчас Адам постепенно осознает, что в реальности он куда ближе к своему виртуальному “я”, чем ему иногда кажется.

Оглядываясь в прошлое, Адам понимает: интенсивность и частота виртуального общения подпитывали иллюзии Тессы на тот счет, что целью их отношений могла стать “тотальная эмпатия”. Конечно же, это и привело к разрыву. Но, как признается Адам, пока они с Тессой были в отношениях, он не пытался развеять ее иллюзии. Напротив, он пытался их воплощать[176], а онлайн-реальность помогала ему в этом: “Взять хоть диалоги в GChat – прелесть что такое!”

Всегда существует тонкая грань, отделяющая романтическую любовь от таких отношений, где границы между партнерами размываются. В романтическом смысле влюбленные “растворяются” друг в друге. Разве не к этому состоянию стремятся люди? Но когда они его достигают, происходит блокировка коммуникации, ведь каждый из партнеров способен слышать только то, что позволяет подпитывать его (или ее) иллюзию. Непрерывная онлайн-переписка помогает завязать такие отношения, хотя и не способствует их дальнейшему развитию. Адам говорит, что Тесса была “у него в телефоне”, “у него в кармане”.

И вот Адам приходит к окончательному выводу: их отношения с Тессой стали возможными благодаря онлайн-переписке, но она же и привела к разрыву. Переписка подпитывала в молодых людях иллюзию “тотального эмпатического понимания”. И хотя Адам неустанно стремился представить себя таким, каким хотел быть, он так долго и подробно переписывался с Тессой, что его истинное “я” всплыло наружу – и Тессе оно не понравилось.

Люди чувствуют, что цифровые медиа помещают их в зону комфорта, где они открываются своим корреспондентам ровно в той степени, в какой хотят открыться. Это эффект Златовласки. Посылая сообщения в мессенджерах и по электронной почте, люди ощущают, что ситуация у них под контролем, но когда они подробно обсуждают свою онлайн-коммуникацию, речь то и дело заходит о недопонимании и путанице. И ощущение контроля – это всего лишь ощущение.

В теории цифровые медиа могут поддерживать между корреспондентами ровно ту дистанцию, которая требуется, но на практике – по крайней мере, в романтических отношениях – они крайне редко выполняют эту функцию. Когда двое находятся в постоянном контакте на протяжении длительного времени, возможность поддерживать эту дистанцию сводится к нулю. Таким образом, эффект Златовласки превращается в “ошибочную концепцию Златовласки”. Когда Адам совершает то, что, с его точки зрения, является “ошибкой”, это фиксируется. По словам молодого человека, поскольку в интернете “все черно-белое, каждую ошибку можно разглядеть и проанализировать, к тому же это не забывается”.

Что нам действительно нужно знать?

Кроме “ошибочной концепции Златовласки” относительно эмоциональной дистанции, существует и другое понимание того, что нам может предложить коммуникация в интернете. Речь идет об ошибочной концепции информации. Это ощущение, что онлайн-переписка дает нам столько информации, что мы узнаем о наших партнерах все, что необходимо знать, – во всяком случае, достаточно, чтобы делать все “как надо”. Адам чувствовал себя уверенно, поскольку многое знал о Тессе, однако слишком часто ему были доступны только слова молодой женщины, но никак не язык ее тела, выражение лица или модуляции голоса. Выходит, он нередко упускал то, что ему действительно нужно было знать, ведь эту информацию он мог получить только в живом общении.

Одна из таких оплошностей приключилась во время общения в GChat, ближе к концу отношений Тессы и Адама. Молодой человек считает ту беседу “хорошей”, хотя она и расстроила его партнершу. Из его описания становится ясно: он не понимал, что, чем больше он писал Тессе, тем хуже становилась ситуация. Как же так получилось? Хотя во время беседы в GChat они с партнершей стремились к противоположным целям, объем и оживленность их словесной перепалки придавали Адаму уверенности. Ведь там столько всего происходило! Отсутствие близости камуфлировалось бурными сеансами связи.

Приведу контекст: Адам живет в квартире Тессы, пока она в деловой поездке. Поссорившись накануне, они хотят помириться с помощью GChat. Показывая мне расшифровку их беседы, Адам отмечает, что для него большим утешением было, когда Тесса подхватывала его реплику.

Больше всего его подбадривало, когда молодая женщина явно стремилась притянуть его к себе:

Тесса: Ты, наверное, странно себя чувствуешь, находясь в моей квартире без меня и разгуливая в моих майках.

Адам: Я не видел на них твоего имени. Я купил тебе подарок в магазине одежды на Копп-стрит. Очень модный.

Тесса: Футболки с именами владельцев вышли из моды еще тогда, когда у меня образовалась “хоть какая-то” грудь, способная сексуально просвечивать сквозь мое прозвище. Подарок! Какой магазин? “Гардеробная Коппа”?..

Адам: Ты, наверное, хотела выделить жирным шрифтом фразу “хоть какая-то”?

Тесса: Да.

Адам: Я хочу тебя поцеловать.

Тесса: И я тебя.

Адам: Целую.

Тесса: А я тебя.

Адам: Секси… Да, странно быть у тебя дома без тебя. Но мне это нравится. Тут все отражает твой дух, вкус. Я в восторге от твоих книг, твоего ума. Я просто одержим ими.

Адам объясняет, что в последней фразе попытался поставить знак равенства между книгами Тессы и ее умом, поскольку молодую женщину тревожит, что она “не так умна, как авторы книг в ее домашней библиотеке”. Однако после этих слов Адама Тесса встает в оборонительную позицию: “К сожалению, между умом и книгами нет знака равенства”. Молодой человек подбадривает ее: “Ну, это не доказано. Я хочу напечатать/написать – вечная любовь”. В ответ на эту попытку Адама поддержать ее Тесса решает вообще завершить разговор и пишет: “Отпускаю тебя”.

Во время этого диалога, когда Тесса испытывает неуверенность, поскольку Адам переборщил с похвалой, молодая женщина стремится закончить разговор, но под конец добавляет еще одну фразу, чтобы подбодрить себя. Прервав Адама на полуслове, чтобы попрощаться, Тесса говорит, что собирается “посидеть на улице и почитать. Было бы так здорово выделять на чтение пару часов или… ну, или читать хотя бы по полчаса несколько раз в день”. Выходит, Адам заставил Тессу встревожиться из-за ее чтения. В связи с этим молодая женщина считает необходимым сообщить, что собирается читать, но в целях самозащиты говорит об этом более подробно. В последнее время ей все реже удается выделять время для чтения. Из-за работы это становится все труднее и приходится читать урывками.

По мнению Адама, в этом диалоге они с партнершей проявляют себя “лучше всего”. Он говорит, что они “делятся друг с другом”, “оказывают взаимную поддержку” и “осознают требования друг друга”. Но молодой человек не упоминает, что эта беседа свидетельствует еще об одном: Тесса уклоняется от разговора, если он затрагивает предмет, представляющий для нее угрозу. А когда это случается, Адам не отступает, а, наоборот, усиливает наступление и говорит нечто такое, чему Тесса, видимо, не верит: например, что он ставит знак равенства между ее умом и великолепием ее книг. Если бы Тесса находилась перед Адамом в реальности, увидел бы он, как она отступает, отводя взгляд?

Завершение и архив

Отношениям приходит конец даже в тот момент, когда “улучшенная версия Адама” – с его искусной перепиской по электронной почте и в мессенджерах – не может проявить эмпатию в достаточном количестве, чтобы отвечать требованиям Тессы. В ходе заключительного телефонного звонка Тесса признается Адаму, что ей нужно больше.

После звонка Адам испытывает опустошенность, а потом гнев. Он пишет Тессе электронное письмо, где объясняет: то, чего добивается Тесса, способно разрушить любые отношения. “Я сказал ей, что она становится вздорной и ребячливой, когда не получает желаемого. И это, черт подери, правда… Но я не позвонил ей, чтобы сказать: «Привет, я хотел бы с тобой об этом поговорить». Почему я не предъявил ей свое обвинение в живом общении?”

Адам начинает отвечать на собственный вопрос. По его словам, составляя гневное послание, он представлял, что Тесса сразу же получит его, но у него будет какая-то защита от ее реакции. В ответном послании молодая женщина написала, что Адам неправ и атаковала его. Он попросту не мог смотреть на это сообщение. Молодой человек сказал мне только одно: “Она написала мне в ответ очень жестокую вещь”. Адам еще как-то смог пережить появление этих ранящих слов у него на экране, но ему совсем не улыбалось услышать от нее эти слова в живом общении.

Молодой человек продолжает рассуждать, почему он послал Тессе то заключительное электронное письмо. Когда молодая женщина с ним порвала, он начал всерьез сомневаться в себе. А что если Тесса права? Что если ему не хватает эмпатии? “Получается, когда я хотел выразить ей свои чувства и мне казалось, что в личной беседе я не смогу сделать это адекватно, я просто пошел на опережение и выбрал способ, при котором меня точно не могло постичь поражение: послал ей электронное письмо”. Увы, письмо обернулось явным поражением: оно только спровоцировало появление еще большего количества слов с целью ранить другого.

Как повлияли медиа на общение влюбленных? Они сделали эту коммуникацию более глубокой и непосредственной. Но когда мы выходим в интернет и под рукой у нас архив сообщений, мы чувствуем, что знаем о партнерах больше, чем это есть на самом деле. В режиме онлайн мы с большей готовностью говорим жестокие вещи. В электронной переписке мы словно “срываемся с цепи”, а ведь в любви гораздо лучше действовать тактично. По мнению Адама, онлайн-переписка “позволяет людям проявлять бо́льшую теплоту, чем в реальной жизни”. А потом он добавляет, что она также позволяет быть “чуть более жестоким”.

Влюбленные вызывали друг у друга чувство неуверенности с тех самых пор, как любовь возникла. Наблюдая, как Адам возится со своими фотографиями и ноутбуком, я не могу сдержать удивления: стараясь понять, кто он и кем может быть, он заглядывает в свой архив, в основу которого легли экзальтированные ранние сообщения, “томящиеся” в старом телефоне. В сущности, Адам полагает, что идея записывать сообщения стала частью его отношений с Тессой с самого начала.

Даже непосредственно в момент переписки мы осознавали, что ведем запись. Документируем наши беседы. Мне кажется, это сильная вещь. Я постоянно перечитываю наши диалоги… Здесь есть некое постоянство. Нам нравилось общаться по телефону, но иногда… А что если причиной, по которой мы порой выбирали именно переписку как способ общения было то… что она давала нам возможность помнить… Я ценю постоянство… Когда она пишет: “Ты замечательный”, это значит: “У меня есть требования, и ты им отвечаешь”. Иными словами, для меня очень важно до конца жизни хранить эти письменные свидетельства в моей почте Gmail… или распечатывать их, когда мне заблагорассудится.

Архив придает Адаму сил – в нем молодой человек видит себя таким, каким ему хочется быть, – но, конечно же, он осознает, что в сохранении архива есть не только преимущества, но и недостатки. Вот как молодой человек рассказывает об этом: “Когда в переписке женщина говорит: «Ты мне не подходишь», читать это ужасно тяжело… Это не обвинение, брошенное в пылу спора. Она ведь подумала, прежде чем это написать, и до определенной степени просчитала, каким будет эффект от ее слов”.

С точки зрения Адама, электронная коммуникация помогла ему в этих отношениях, поскольку давала время, чтобы изощряться в мастерстве переписки. Однако это означает, что Тесса тоже тщательно работала над своими сообщениями. Возможно, такое утверждение покажется довольно прямолинейным, но Адам признается, что едва ли всерьез об этом задумывался. Ему всегда нравилось думать, что сообщения Тессы исходят “прямо из сердца”, а значит, отличаются куда большей непосредственностью, чем его собственные. Но теперь молодой человек говорит: “О, черт… Может, мне не надо было придавать [электронной переписке] такое большое значение? Возможно, в ней есть нечто более просчитанное и неискреннее, чем я готов признать”. Мой собеседник задумывается, не стал ли он узником своего архива, и задается вопросом: “Что же сделать, чтобы по-настоящему узнать человека?”

Третий стул

Образование

Расстройство внимания

Я должна видеть, кто во мне нуждается. Нам трудно противостоять зову технологий.

Третьекурсница МТИ (Массачусетского технологического института) объясняет мне, с какой целью проверяет сообщения во время занятия

Насколько я знаю, по-настоящему хорошие актеры и преподавать могут отлично.

Анант Агарвал, генеральный директор edX, консорциума Гарварда и МТИ по онлайн-обучению, – о возможности заменить преподавателей онлайн-курсов актерами

В МТИ я веду семинар по науке, технике и памяти. Студентов на курсе – не более двадцати. Атмосфера интимная. Мы читаем мемуары ученых, инженеров и дизайнеров (одному студенту особенно полюбилась книга Оливера Сакса “Дядя Тангстен”), а затем учащиеся делятся со мной собственными историями.

Студенты приходят в МТИ из самых разных слоев общества. Некоторым приходилось вести нищенское существование. Во время недавнего осеннего семестра их воспоминания прозвучали особенно актуально. Семья одного студента бежала из Советского Союза. Другому пришлось бороться с лютой нищетой; в его жизни было множество ночей, когда не оставалось другого выбора кроме как ночевать в машине. И все же, превозмогая все эти трудности, студенты сумели пробиться к научной стезе, инженерному делу или дизайну. Иногда их вдохновляли учителя, родители или друзья. Порой их мог увлечь какой-то предмет: сломанная машина, старый компьютер, дедушкины часы. На мой взгляд, учащиеся понимали друг друга, действовали слаженно. Мне казалось, работа в классе шла хорошо.

И вдруг, примерно посередине семестра, группа студентов просит меня о встрече. Они признаются, что вели онлайн-переписку во время занятий, и теперь им неловко, поскольку обсуждалась информация в высшей степени личного характера. По их словам, они переписываются на всех занятиях, но на моем занятии, как им показалось, что-то пошло не так. Мы решаем, что классу нужно провести коллективное обсуждение этого вопроса.

В ходе нашей дискуссии большинство студентов признаются, что тоже переписываются в течение занятий. Кого-то из ребят эта информация огорчает, ведь они рассказывали о самых тяжелых периодах своего детства, о пренебрежении и абьюзе. Но даже эти учащиеся еще со старших классов считают нормой проверку сообщений во время занятий. Но почему же именно на нашем занятии? Ведь это небольшой семинар. Здесь рассказывают о своей жизни.

Во время дальнейшего разговора студенты признаются, что им необходимо постоянно быть на связи. С точки зрения этих ребят, они не могут присутствовать, если до некоторой степени не отсутствуют. Кому-то не удается отвлечься от телефона даже на три минуты. Кто-то должен проверять сообщения каждые две минуты. Те, кто приносит на занятия планшеты, отмечают, что “проверка связи” для них так же проста, как прикосновение к значку Facebook на экране. Они хотят видеть, кто находится с ними в контакте, ведь уже сам этот факт действует на них успокаивающе.

Мы решаем попробовать провести занятие, во время которого электронные устройства запрещены, но предполагается небольшой перерыв, когда можно заглянуть в телефоны. На мой взгляд, процесс меняется. Общение становится более расслабленным, но в то же время более связным. Студенты спокойно заканчивают мысль, поскольку перестали торопиться. Они признаются, что чувствуют облегчение: им больше не нужно бороться с соблазном телефона, а значит, они лучше контролируют свое внимание. Здесь трудно не заметить иронию: мы ведь на определенном уровне воспринимаем телефоны как инструменты, дающие нам больше, а не меньше контроля.

Моих студентов огорчало следующее: в нашем классе они ощущали себя не в своей тарелке, когда их внимание было рассеяно (приходилось то заглядывать в телефоны, то слушать однокурсников). Эта ситуация обесценивала жизненные истории однокурсников (и их самих), вызывая у них ощущение, что они переступают какую-то нравственную черту. Они уже могли допустить, что наступит такой день, когда они потянутся к телефонам, полностью игнорируя окружающих, даже если те сильно расстроены.

Когда речь идет о внимании, ставки высоки. Фокус нашего внимания не только свидетельствует о нашем решении насчет того, что мы собираемся узнать; посредством фокуса внимания мы еще и показываем, что по-настоящему ценим.

Миф о многозадачности

В наше время многим остро недостает внимания, а в университетских аудиториях его нехватка создает особые проблемы: как-никак, столько денег, времени и усилий потрачено, чтобы соединить в одной точке именно этих студентов, этого профессора, эти образовательные ресурсы. И все-таки здесь, как и в других сферах деятельности, если в руках у нас оказывается мобильное устройство, нас манит многозадачность.

В этой ситуации мы идем на поводу у иллюзии. Когда мы считаем, что занимаемся многозадачностью, в реальности наш мозг быстро перескакивает с одного на другое, и качество его работы снижается с каждой новой задачей, которую мы добавляем к уже имеющимся[177]. Многозадачность дает нам нейрохимический “кайф”: нам кажется, что мы действуем все лучше и лучше, хотя на самом деле – все хуже и хуже. Мы уже имели возможность убедиться, что люди, совершающие несколько действий одновременно, не только испытывают трудности с организацией своего времени[178], но и постепенно “забывают”, как считывать эмоции других людей. Учащиеся – к примеру, мои студенты – полагают, что обмен сообщениями во время занятия не мешает им вникать в дискуссию на занятии, но они заблуждаются. Миф о многозадачности – всего лишь миф.

И все же многозадачность уже стала нормой для учебного процесса. К 2012 году девять из десяти студентов признавались, что обмениваются сообщениями в аудитории[179].

Широкое распространение онлайн-переписки стало вехой в развитии многозадачного существования. В Коннектикуте нам довелось встретиться с группой старшеклассников. Когда в 2008 году этим ребятам подарили смартфоны по случаю весенних каникул, у них началась совершенно другая жизнь. Находясь в школе – неважно, на уроке или на перемене, – старшеклассники постоянно обменивались сообщениями. Объем переписки во время занятий настолько увеличился, что администрация школы ввела запрет на переписку в классе; однако молодые люди игнорируют это правило, причем некоторые утверждают, что вообще о нем не слыхивали. По словам Эндрю, “большинство ребят могут переписываться не глядя, так что… главное – смотреть на учителя, а под столом можно вовсю выстукивать сообщения”.

Оливер, один из наиболее прилежных мальчиков в группе всерьез настаивает: учителя не должны обижаться на него, когда он ведет переписку в классе. Педагоги публикуют конспекты занятий в интернете, поэтому Оливер “в курсе” всего происходящего на уроке. Мальчик говорит об этом так: “Мне всегда скучно, хочется быть где-то в другом месте, поэтому я то и дело строчу сообщения”. Парень признается, что переписка почти лишает его возможности сконцентрироваться. “Не удается сосредоточиться на работе, когда посылаешь сообщение… или ждешь ответа… и вообще, столько всего интересного может происходить в телефоне”.

Несмотря на недавно возникшую проблему с концентрацией, даже в 2008-м Оливер полагает, что ситуация всегда будет такой, как сейчас. Как ему представляется, начиная с нынешнего дня, если он почувствует скуку, он сможет тотчас же добавить еще один пласт коммуникации. Таким образом, для Оливера “скука осталась в прошлом”. На его взгляд, у каждого поколения есть собственный способ реагировать на скуку, в особенности во время занятий. У других поколений было принято обмениваться записками, делать почеркушки или погружаться в себя. Ровесники Оливера могут посылать сообщения и наведываться в Facebook. Парень называет свое поколение “везучим”: “У нас есть классная новая суперсила, чтобы избавиться от скуки”.

Эйдан, друг Оливера, не разделяет его точку зрения. По его мнению, эта “классная новая суперсила” означает, что все они потеряли способность к концентрации. Может, Оливер и не скучает, но разве он не заметил, что никому из них не удается сосредоточиться на уроке?

Продолжив обучение в университете, представители поколения первых смартфонов не стали терпимее к ощущениям, которые с такой поспешностью определяют как скуку. У нас уже была возможность встретиться с Джуди – я беседовала с ней, когда она училась на третьем курсе. Едва ход занятия слегка замедляется, девушка немедленно бросается к телефону, чтобы прокрутить целую “вереницу” своих социальных приложений, просто проверяя, что там происходит. По словам Джуди, ей нравится молниеносно переключаться с одного приложения на другое и она считает, что никакое занятие не смогло бы с этим сравниться, каким бы увлекательным оно ни было. Почему? Урок – “всего лишь один из возможных стимулов”.

Таким образом, учащийся может выпасть из дискуссии, идущей в классе, потому что ему стало скучно, или ему написал друг, или потому что, как определяет это один из студентов моего семинара, посвященного памяти: “Просто хочется узнать, кому ты сейчас нужен”. А когда вы оказываетесь во власти этой “вереницы приложений”, вас так и тянет там остаться.

В учебных аудиториях те, кто отвлекаются, сами становятся отвлекающим фактором. Как показывают исследования, когда студенты на занятии переключаются с одной задачи на другую[180], используя ноутбуки, у окружающих тоже снижается эффективность обучения. Вот как описывает ситуацию один старшекурсник:

К примеру, я на замечательной лекции, и вдруг вижу, что кто-то с помощью ноутбука пытается купить обувь. У меня возникает мысль: “Вы что, издеваетесь?” Я сержусь на этого человека, но потом сержусь и на собственное самодовольство. Но после того как я прошел через этот цикл от возмущения к ненависти, обращенной на самого себя, я осознаю, что пропустил целую минуту лекции. И вот тут я реально свирепею.

Нетрудно проследить за тем, как в этом плавильном тигле эмоций нарушается концентрация. Но даже если вы реагируете менее эмоционально, то, когда вы видите, как ваш одноклассник сидит в Facebook или проверяет электронную почту, вам в голову приходят две мысли: возможно, этот урок скучный, а значит, и мне стоило бы заняться какими-то своими делами в интернете. И все же, вопреки исследованиям, свидетельствующим о негативном влиянии многозадачности на обучение, на сегодняшний день главенствует миф: многозадачность – отличная штука. В целой серии рекламных роликов AT&T[181] мы видим молодого человека, болтающего с группой школьников о том, что должны знать дети, – а может, о вещах, одобряемых взрослыми (и дети это знают). Вот, к примеру, один из пунктов, по которому взрослые и дети достигли взаимопонимания: чем быстрее что-то делаешь, тем лучше. Второй пункт: лучше выполнять больше одной задачи за один раз. Этот миф очень живуч.

И мы не готовы похоронить этот миф, поскольку многозадачность дает приятные ощущения. Стало уже общим местом утверждать, что существует зависимость от многозадачности. Мне не нравится обсуждать многозадачность в этом контексте, потому что разговор об удерживающей способности высоких технологий в таких терминах вызывает у людей чувство беспомощности. У них возникает ощущение, что они сталкиваются с какой-то силой, противостоять которой почти бесполезно. Это ошибочное суждение. В данном случае противостояние не бесполезно, а напротив, весьма продуктивно. Писатели, художники, ученые и филологи признаются, что отключают Wi-Fi на своих компьютерах, чтобы выполнять творческую работу. В своей последней книге писательница Зэди Смит благодарит, в числе прочих, Freedom и SelfControl – программы, отключающие интернет на ее компьютере MacBook[182].

Аналогия между цифровыми устройствами и наркотиками не выдерживает критики по следующей причине. Если вы принимаете героин, единственное, что вам нужно сделать, – немедленно прекратить его принимать, ведь на кону ваша жизнь. Однако мы не можем избавиться от ноутбуков и смартфонов. Это наша повседневная реальность и часть творческой жизни. Смысл в том, чтобы использовать их по назначению.

Вместо того чтобы думать о зависимости, стоит посмотреть этой реальности в лицо: мы сталкиваемся с технологиями, перед которыми на редкость уязвимы, но мы не всегда относимся к этому с должным пониманием. Мы сможем двигаться вперед, когда лучше изучим свои слабые места. Это позволит нам создавать технологии и формировать среду, в которой мы их используем, с учетом этих важных факторов. Например, если нам известно, что многозадачность таит в себе соблазны, но не способствует обучению, мы могли бы продвигать “однозадачность”.

Поводом для оптимизма может стать следующее: зачастую именно дети осознают свои слабые места перед лицом технологий и предлагают способы решения этой проблемы, даже если взрослые увлекают их в противоположном направлении. По моему опыту, критика многозадачности – хороший пример того, как именно дети берут на себя главную роль. Например, четырнадцатилетней Рейне в школе выдали iPad. На этом устройстве – не только вся программа за восьмой класс, но также электронная почта и любимые игры девочки, включая Candy Crush. Чтобы сделать работу, Рейна распечатывает домашние задания и откладывает iPad в сторону. Она научилась этому у сестры – у той также возникли трудности с концентрацией, поскольку ее школьная программа тоже в планшете. Вот как Рейна описывает эту проблему:

Людям действительно понравился [iPad], потому что… они могли быстро найти там нужную информацию, находясь на уроке, но, кроме того… он их сильно отвлекал. Например, у моей сестры был iPad, и она сказала, что их переписка с подругой оказалась заблокирована, но у них еще оставалась возможность переписки по школьной электронной почте. И вот они сидели в классе, притворяясь, что работают, а на самом деле отправляли друг другу электронные письма, потому что им было скучно, – или делали скриншоты пробных тестов и посылали своим друзьям, которым еще предстояло решить это задание.

И вот что еще рассказала моя сестра: даже если они с друзьями пытались готовиться к тесту, “они распечатывали абсолютно все, что у них было на iPad”, потому что готовиться становилось намного труднее из-за всяких отвлекающих факторов на iPad, из-за всех приложений, которые они могли загрузить.

Школьница понимает: трудно сосредоточиться на теме урока, если у тебя под рукой устройство, которое ассоциируется с играми и сообщениями, – устройство, буквально созданное, чтобы подталкивать человека к многозадачности. К моменту встречи с iPad у Рейны уже было немало преимуществ: она знала, что такое школа без iPad. Девочка помнила, что прежде меньше отвлекалась. Ей было с чем сравнивать, к тому же сестра выступала в качестве ее наставника. Однако постепенно такие школьники, как Рейна, становятся исключением. Те, кто пользуется iPad уже с первых дней школы, не знают, что можно “погрузить” себя в состояние большей концентрации при помощи устройств, позволяющих выполнять только одну задачу одномоментно. Следовательно, более опытное поколение должно их этому научить.

Тот факт, что учащимся приходится распечатывать свои задания, чтобы поменьше смотреть на экраны цифровых устройств, должен дать педагогам пищу для размышлений – а то ведь они из лучших побуждений уже готовы закрыть библиотеки и объявить, что книги себя изжили.

Противоположность однозадачности: гипервнимание

Многие преподаватели начинают с того, что идут навстречу пожеланиям учащихся: заметив, что во время занятий их подопечные занимаются онлайн-перепиской и поиском в интернете, они говорят “ладно, так и быть”. В конце концов, раньше студенты находили другие способы отвлечься на уроке, а в XXI веке такую возможность им дает интернет. Впрочем, некоторые педагоги не просто мирятся с тем, что учащиеся отвлекаются на цифровые медиа. Эти педагоги распознают в рассеянном внимании новую сенсибильность, которую хотят использовать как возможность по-новому преподавать.

По мнению литературоведа Кэтрин Хейлс, рассеянное внимание – сенсибильность XXI века, и попытки вернуть в аудитории “глубокое внимание” – следствие бесполезной ностальгии[183] (уже здесь во мне просыпается скептицизм, ведь я вспоминаю о Рейне и ее сестре, которым приходилось распечатывать домашние задания, чтобы не отвлекаться на iPad). Кэтрин Хейлс полагает, что в наши дни у студентов другая манера мышления – так называемое “гипервнимание”. С учетом реалий школьного класса или университетской аудитории у преподавателей есть выбор: “Повлиять на учащихся, чтобы они соответствовали образовательной среде, или подогнать образовательную среду под учащихся”[184].

Иными словами, для Хейлс здесь нет настоящего выбора. Образование должно впустить в себя культуру гипервнимания. В качестве конструктивного способа сделать это Хейлс приводит в пример эксперименты, проходившие в Университете Южной Калифорнии в кабинете, оснащенном экранами.

Один из способов взаимодействия – “Google-жокейство”: пока спикер делает презентацию, слушатели ищут в сети контент, соответствующий теме выступления, и проецируют его на экраны. Это могут быть сайты с примерами, определениями, изображениями или противоположными взглядами. Другой способ взаимодействия – “каналы обратной связи”: пока спикер говорит, слушатели печатают свои комментарии к презентации, осуществляя обратную связь в режиме реального времени[185].

Нет никаких сомнений, что Google-жокейство соответствует нынешнему моменту. Учащиеся признаются, что им хочется отвлечься, когда во время занятия наступает затишье. Google-жокейство как бы говорит: хорошо, давайте избавимся от моментов затишья. Даже опытные педагоги (хотя они и не всегда признаются в этом) начинают ускорять темп своих презентаций PowerPoint так, чтобы составить конкуренцию цифровым устройствам студентов. Или же мы призываем студентов, как предлагает Хейлс, во время занятия искать в интернете противоположные взгляды, изображения или комментарии. Или же комментировать самим.

Однако есть другой способ ответить учащимся, когда они жалуются, что нуждаются в большей стимуляции, чем та, которую они могут получить во время дискуссии на занятии. Можно сказать им, что мгновение скуки дает возможность углубиться в свое воображение, попробовать мыслить по-новому.

Если в аудитории возникает скучный момент, вместо того чтобы сражаться за внимание студента с еще более пышными технологическими фейерверками (“Google-жокейство”!), мы должны убеждать студентов, что это совершенно нормально – побыть в тишине или отвлечься. Можно попробовать внушить им, что такие мгновения – когда человек остается наедине со своими мыслями, – обязательно “окупятся”. Мы можем говорить об аудиториях как о местах, где, переживая мгновение скуки, стоит принять его вызов. Вот как это описывает профессор физики:

Я хочу, чтобы на моих занятиях студенты предавались мечтам. Пропустив какой-то важный факт, они смогут вернуться к тексту. Но если они отвлеклись на свои размышления… возможно, у них возникла какая-то их личная ассоциация, которая поможет им лучше вникнуть в содержание курса.

Когда те, кто хорошо владеет как глубоким вниманием, так и гипервниманием – и, конечно же, Хейлс тоже входит в эту группу, – рассматривают вопрос гипервнимания, у них возникает соблазн увидеть здесь нечто увлекательное, ведь это явление достаточно новое. И все же у них есть выбор. Они могут переключаться между различными способами знания. Однако у детей, выросших в среде, пронизанной многозадачностью, может и не быть такого выбора.

Жизнь, полная многозадачности, ограничивает ваши возможности, поэтому нельзя просто переключиться на глубокое внимание. Лучше всего, когда вы обладаете способностью и к глубокому вниманию, и к гипервниманию. Плюрализм в сфере внимания – вот что должно стать нашей образовательной целью. Вы можете выбрать многозадачность. Вы можете также сфокусироваться на одной задаче в одну единицу времени. И вы сами знаете, когда и что предпочесть.

Однако плюрализма в сфере внимания добиться не так-то просто. Гипервнимание дарит вам хорошие ощущения. В отсутствие практики утрачивается способность к глубокому вниманию.

Эрик Шмидт из Google выразил свое беспокойство, обращаясь к студенческой аудитории. Он рассказал студентам, что раньше читал книги в самолетах – они были единственной территорией, свободной от Wi-Fi. Теперь, когда и там появился Wi-Fi, ситуация изменилась: “Сейчас я провожу все свое время в сети, занимаюсь перепиской, общаюсь и все такое, а книг не читаю. Мне кажется, над этим надо работать”[186]. Шмидт дал этот комментарий, рекламируя свою книгу, прославляющую то, как технологии “преображают” людей (это видно даже из подзаголовка)[187]. Шмидта не радует, что он променял книги на электронные письма и сообщения, но он уверен: технологии помогают нам идти вперед.

Эта мысль вызывает сомнения у Элизабет, магистрантки в сфере экономики. По ее мнению, именно “естественная многозадачность”, присущая ее рабочей деятельности, привела к снижению когнитивных способностей.

До магистратуры Элизабет работала консультантом. Именно на этой работе многозадачность стала стилем ее жизни: “Например, я могла получать электронную почту от клиентов, проверять отраслевую информацию, чтобы вставить ее в презентацию PowerPoint для срочного совещания, искать ресторан, куда этим вечером можно отвести лучшую подругу, а при этом писать требования к программному обеспечению, которыми я и должна была сегодня заниматься. Из-за постоянной многозадачности я привыкла к поверхностному чтению”. Только теперь, вернувшись в университет, Элизабет смогла полностью осознать, как повлияли на нее годы многозадачности – годы, проведенные в режиме гипервнимания. Став магистранткой, она получает задание – прочитать отрывок из “Республики” Платона в рамках курса по этике.

По своему обыкновению я быстро пробежала глазами главу, а затем, осознав, что почти ничего не запомнила, перечитала текст и даже сделала кое-какие пометки. К сожалению, в день семинара я не захватила с собой записную книжку, и, хоть я и запомнила общий смысл главы (умеренность – хорошо; тяга к богатству – плохо), мне было трудно вспомнить более конкретные идеи, выраженные в книге. Не имея доступа к смартфону, где можно было бы найти ссылку на статью или прочитать о Платоне в “Википедии”, я не смогла участвовать в работе семинара. Всегда удобно иметь доступ к информации на устройстве, но если у меня в голове эти данные не сохранились вообще, едва ли я смогу отталкиваться от этих идей или выстраивать между ними связи, которые могли бы лечь в основу новых идей.

Из разговора с Элизабет становится ясно: поводом для беспокойства стало не только ее недовольство своей работой на семинаре. Если молодой женщине не удается “отталкиваться от этих идей или выстраивать между ними связи, которые могли бы лечь в основу новых идей”, значит, она не сможет вести разговоры определенного рода, а для нее именно эти разговоры особенно важны.

Дело в том, что внимание не является навыком, который мы осваиваем только для одной сферы деятельности. Если ваш мозг настроен на многозадачность в качестве основного подхода – то есть вы активно используете гипервнимание, – вы не сумеете сосредоточиться, даже если очень этого захотите. К примеру, вам будет трудно внимательно выслушать своих детей, когда они рвутся рассказать вам, как прошел их день в школе. Вам непросто сосредоточиться во время рабочего совещания, где выступают ваши коллеги: у вас возникнет впечатление, что они ужасно медленно говорят. Подобно тому, как у школьников не формируется навык беседы из-за отсутствия практики, студенты утрачивают способность сидеть на лекции или семинаре и следить за ходом сложных суждений. Согласно исследованиям, когда студенты смотрят образовательные видеоматериалы в сети, их внимания хватает только на шесть минут, независимо от продолжительности видео. Вот поэтому продолжительность большинства видеоматериалов для онлайн-курсов не более шести минут[188]. Однако если вы привыкли получать информацию шестиминутными “кусками”, во время более длительных презентаций вы испытываете нетерпение. Вот как одна старшекурсница характеризует вкус своих друзей к короткому и сжатому формату: “Будь у них выбор, их беседы начинались и заканчивались бы твитом”.

Марианна Вулф, когнитивный нейробиолог из Университета Тафтса, долгое время наблюдала, как ослабевает концентрация внимания у студентов, но не считала, что сама может столкнуться с этой проблемой, пока однажды не решила взяться за “Игру в бисер” своего любимого Германа Гессе. Вулф обнаружила, что не в состоянии сосредоточиться на книге. В панике она задала себе вопрос: неужели она утратила эту способность из-за долгого пребывания в сети? Признавая наличие трудностей с продолжительным чтением, Эрик Шмидт говорил: “Над этим нужно работать”. Вулф взялась за работу. Она стала исследовать, как поверхностное, беглое чтение и пролистывание влияют на нашу способность читать с глубоким вниманием – то, что она называет “глубоким чтением”[189]. Исследовательница выдвинула следующий тезис: чем больше времени вы проводите в сети, тем труднее вам достичь глубокого внимания. Виной тому – пластичность человеческого мозга: постоянно меняясь в течение жизни, он “перенастраивается” в зависимости от того, куда направлено внимание[190].

И Вулф, и Хейлс, и Шмидт отмечают существование проблемы с глубоким вниманием, но решение этой проблемы они ищут в разных направлениях. Хейлс полагает, что к этой новой сенсибильности можно найти осознанный педагогический подход. Шмидт пожимает плечами, считая, что в конце концов технологии укажут нам верное направление. Сосредоточившись на пластичности мозга, Вулф предлагает взглянуть на проблему под другим углом зрения. Ведь если мозг пластичен, это значит, что его в любом возрасте можно настроить на режим глубокого внимания. Иными словами, решив, что глубокое внимание ценно, мы можем его развивать. В сущности, именно это открыла для себя Вулф. Хотя у нее возникли трудности с чтением Гессе, она не оставила своих усилий. По словам исследовательницы, после двухнедельной тренировки она снова смогла достичь концентрации, необходимой для погружения в глубокое чтение. Опыт Вулф подсказывает нам, что можно прибегнуть к педагогической методе, поддерживающей глубокое чтение и однозадачность. Однако если мы ценим эти навыки, нам нужно их активно использовать.

Жизнь на подножном корме

Не только Хейлс относится к гипервниманию с энтузиазмом. В книге “Дети цифровой эры” Джон Пэлфри и Урс Гассер используют самые лестные эпитеты для описания ученика нового типа[191]: он получает сведения то здесь, то там, по кусочкам извлекает информацию из статьи в “Википедии”, из клипа на Comedy Central, из ленты Twitter и, конечно же, из поисковой системы Google. В общем, эти новые ученики читают заголовки и глазеют на изображения; бросают поверхностный взгляд и поспешно выстраивают ассоциации. Они живут на подножном корме. Когда им нужно во что-то углубиться, они делают паузу и ныряют. По убеждению Пэлфри и Гассера, нет причины отдавать предпочтение методике обучения, которая была в ходу у старшего поколения, привыкшего добывать информацию путем углубленного и сосредоточенного изучения нескольких надежных источников. Это просто другой подход.

Однако в действительности жизнь на подножном корме приводит к трудностям с внятным изложением фактов, а оно необходимо, к примеру, когда речь идет об исторических или текущих событиях. Иногда проблема может начаться с очень простого момента: допустим, человек не знает фамилий актеров, занятых в постановке. Вот как рассказывает об этом учительница одиннадцатого класса: “У моих учеников большие сложности. Они не знают дат, не разбираются в географии, не умеют определять, что важно, а что нет”.

Проблема не в постоянных блужданиях в сети, а в том, что молодые люди извлекают информацию урывками, хотя было бы куда лучше, если бы они учились выстраивать связное повествование, а освоению этого навыка способствует чтение книг и больших статей. По словам учительницы, ее ученики не обращаются к материалам, которые помогли бы им увидеть картину в целом, поэтому им так сложно формулировать свою точку зрения. Тем не менее они продолжают упускать из виду то, что педагог называет “основным содержанием”, полагая, что в один прекрасный день интернет поможет им восполнить этот пробел. Интернет служит для них “информационным протезом”, причем, как им кажется, совершенно бесплатно[192].

Мы уже встречались с тридцатидвухлетней Морин, полагающей, что без телефона ей “нечего сказать”. Молодая женщина вспоминает, как ее мать учила стихи наизусть. Сама Морин не учит стихов; более того, ей даже в школе не приходилось ничего запоминать – “ни дат, ни мест, где происходили важные исторические события”. Если ей требовался какой-то факт, она искала его в интернете. Когда у Морин нет при себе телефона, у нее возникает ощущение пустоты, а когда телефон при ней, факты оказываются у нее под рукой, но при этом отсутствуют хронология или нить повествования, чтобы эти факты нанизать. Для этой молодой женщины очередной факт из истории США 1863 года попросту парит в какой-то своей вселенной, где-то высоко в облаках; этот факт ничего не прибавляет к тому, что Морин уже знает о войне Севера и Юга.

Общаясь сегодня со старшеклассниками и студентами, я вижу, как многие из них идут по пути Морин: они уверены, что у них всегда будут телефоны под рукой, если им потребуется что-то узнать, но однажды они, возможно, пожалеют о нехватке “контекста”. Пока что учителя средних и старших классов вынуждены объяснять ученикам, почему необходимо запоминать людей, места, хронологию – одним словом, историю событий. И почему им стоит слегка притормозить.

“Им нужен правильный ответ. Немедленно!”

Я веду фокус-группу, посвященную роли технологий в образовании, для двадцати педагогов и руководителей независимых школ северо-запада. Их тревожит, что ученики слишком спешат. Вот некоторые соображения, прозвучавшие на встречах фокус-группы: “Ученики не понимают, что для тех или иных вещей требуется время”. “Они не очень-то заинтересованы в том, чтобы слушать друг друга. Если у них возникает вопрос, им нужен правильный ответ. Немедленно!” Причем молодые люди хотят сразу же получить готовый ответ, они “не понимают, что такое процесс”. С их точки зрения, идеи должны возникать так же быстро, как результаты поиска: “Они [ученики] не осознают, что мысль развивается и что порой на этом пути случаются ответвления”.

По мнению педагогов, то, что они называют “культом PowerPoint”, едва ли сослужило младшему поколению хорошую службу. Уже в начальной школе многим ученикам разрешают предоставлять презентации PowerPoint вместо письменных работ – например тех, что посвящены анализу литературных произведений. Конечно, структура презентации помогает собраться с мыслями, однако вместе с этим приходит особый тип мышления, в рамках которого особо ценятся скорость и простота[193].

К концу заседания фокус-группы возникает определенный консенсус в отношении следующих шагов: педагоги полагают, что на занятиях стоит давать учащимся больше времени для того, чтобы они могли выражать свои мнения, слушать возражения других людей и четче формулировать мысли. Им необходима практика, чтобы высказывать и отстаивать свои суждения. Иными словами, ученикам требуется больше времени для общения лицом к лицу.

И даже если каждый из учеников всегда может рассчитывать на помощь интернета, педагоги из фокус-группы настаивают: возможность получить информацию по первому требованию нельзя приравнивать к образованию. Человек должен обзавестись хорошим запасом фактов и концепций прежде, чем они ему потребуются. Мы думаем при помощи информации, которой располагаем; мы используем то, что нам известно, чтобы задавать новые вопросы. Услышав все это от педагогов из фокус-группы, я вспоминаю Морин. Ей требуется больше фактов для “контекста”. Ей нужно больше “вещей, при помощи которых она будет думать”. Такими вещами для нее являются, например, стихи, которые заучивала ее мама. Благодаря этим стихам, мама Морин располагала бо́льшим количеством идей.

Подобное беспокойство насчет использования интернета, чтобы в срочном порядке предоставить информацию, наблюдается и среди врачей, рассуждающих о будущем медицинского образования. Все чаще – в особенности во время постановки первого диагноза – врачи полагаются на базы данных у себя под рукой (один философ называет их “электронной памятью”[194]). Врачи набирают в своих телефонах симптомы, а устройства подсказывают им возможный диагноз и рекомендуют курс лечения. В поисках ответов на вопросы о состоянии здоровья пациентов восемьдесят девять процентов медиков первым делом обращаются к одному из таких приложений электронной памяти – UpToDate[195]. Несмотря на то, что эта информация, полученная “в нужный момент”, может оказаться “в самый раз”, научит ли она молодых врачей приводить в порядок собственные идеи и делать собственные выводы?

Быстрые и точные суждения зависят от умения освоить обширное хранилище фактов[196]. Привыкнув полагаться на электронную память, вы едва ли уделяете достаточно времени заботам о таком хранилище. Более того, вы наверняка сомневаетесь в необходимости таких забот.

Как отмечает Джером Кассирер, профессор медицины в Университете Тафтса, раньше врачи создавали собственные внутренние базы данных[197], читая и структурируя содержание медицинских журналов. Для Кассирера непрямой характер такого обучения был фичей – преимуществом, а не багом – проблемой. Кассирер подчеркивает следующее: в медицине “мы не всегда знаем то, что должны знать, поэтому ограничение наших поисков информацией, необходимой в данный конкретный момент, может и не дать нам сведений, которые, возможно, станут необходимыми впоследствии”[198]. Поиски в интернете отвечают ровно на заданные нами вопросы – поисковые системы для того и созданы. Оказавшись в зависимости от электронной памяти, мы утрачиваем обширный, неотфильтрованный спектр информации, создающий условия, необходимые для творчества, для интуиции. Расширяя круг вопросов об информации и поиске, писатель Николас Карр говорит: “Чтобы не утрачивать своего ключевого значения, культура должна обновляться в сознании представителей всех поколений. Отдайте память на аутсорсинг, и культура начнет увядать”[199].

Соблазны стенографирования: откладываем устройства в сторону

Кэрол Стейкер, профессор Гарвардской школы права, выражает приверженность определенной форме однозадачности – той, что возникает естественным путем, когда студенты ведут конспект занятия вручную. Гарвард, как и многие другие юридические школы, очень гордился тем, что в течение последних десяти лет во всех аудиториях был доступ к интернету, и все эти годы Стейкер разрешала студентам вести конспекты при помощи ноутбука.

У меня состоялся разговор с Кэрол Стейкер и ее коллегами. В определенный момент все они разрешили студентам вести конспекты на компьютере. Это казалось естественным. Многие студенты, уже получившие первую академическую степень, привыкли к такому порядку вещей. Профессорам Гарвардской школы права не хотелось выступать в роли “полиции мыслей”, проверяя, не заглядывают ли студенты в Facebook во время лекций. В итоге все пришли к консолидированному мнению: если на занятии студент испытывал трудности с вниманием, это вскоре становилось проблемой студента. Такой студент был обречен на отставание.

Позиция Стейкер радикально изменилась, когда профессор увидела, что у студентов, ведущих конспекты с помощью ноутбука, возникают проблемы куда более серьезные, чем невнимательность. Выяснилось, что многие вообще утрачивали навык ведения конспекта. Стейкер описывает это так: “Те, кто ведет конспекты на компьютере, имеют склонность набирать текст лекции целиком. Они пытаются создать полную стенограмму всего сказанного в аудитории”[200]. Если уж совсем упростить, то студенты берут на себя функцию “судебных стенографистов”. Для профессора Стейкер это само по себе стало проблемой, ведь ей хотелось, чтобы записи помогали молодым людям лучше усвоить тему занятия. С ее точки зрения, ведение записей помогает учащемуся найти индивидуальный подход к осмыслению предмета. С помощью конспектов студент учится слушать и думать, а эти навыки чрезвычайно важны для будущего юриста.

По словам Стейкер, у тяги к “стенографированию” обнаружился любопытный побочный эффект: студенты испытывали недовольство, когда их прерывали во время занятия. Стейкер рассказывает: “Порой казалось, что их раздражает, когда к ним обращаются, ведь это мешало им вести записи. Если ваш конспект призван отражать темы, затронутые во время занятия, вы зафиксируете в нем свое участие и сделаете его частью истории. Если же вы пытаетесь создать «стенограмму» занятия, участие в коллективной работе только отвлечет вас от этой задачи”.

Вот как профессор Стейкер описывает переломный момент, после которого ей стало окончательно ясно, что ведение записей на компьютере мешает студентам достичь поставленных ею задач:

Одна студентка серьезно заболела в первый же год обучения, и ей пришлось пропускать занятия в течение нескольких недель. Однокурсники объединялись в команды, чтобы вести за нее конспекты на всех занятиях. После одной лекции ко мне подошла молодая женщина, ответственная за ведение записей именно в тот день. Явно расстроенная, она спросила, нельзя ли ей взять мои собственные конспекты, чтобы отправить их приболевшей однокурснице. У девушки разрядился ноутбук, а зарядника с собой не было, поэтому она и не смогла вести конспект занятия. Я задала очевидный вопрос: почему она не делала записи при помощи ручки и бумаги? Студентка посмотрела на меня непонимающим взглядом. Ей такое даже в голову не пришло. Она попросту утратила к этому способность.

Ирония здесь, по меньшей мере, в двух вещах. Во-первых, мы стали конспектировать лекции на компьютере, поскольку воображали, что возможность быстрее вести конспекты позволит нам улучшить качество этих записей. Вместо этого мы вовсе не записываем, а ведем себя, как стенографические машины. Во-вторых, в тот день, когда машины действительно смогут вести записи вместо нас, это не поможет нам достичь своих целей, поскольку ведение конспектов является частью процесса, в ходе которого мы учимся думать.

Вот поэтому Стейкер запрещает пользоваться цифровыми устройствами на занятиях. Она со смехом объясняет, что пришла к этому решению постепенно. Сперва она сказала студентам, что во время занятия нельзя пользоваться ноутбуками. Тогда молодые люди отложили ноутбуки, но продолжали заглядывать в телефоны. “Меня это крайне удивило”, – говорит профессор Стейкер. По сути дела, студенты рассуждали как адвокаты, следуя букве, но не духу указаний преподавателя. “И тогда мне пришлось прямым текстом объявить им, что речь идет о любых устройствах. На сей раз удивились молодые люди. Привыкнув смотреть в свои телефоны, они уже не осознают, что в этот момент пользуются цифровыми технологиями”. Многие отмечают следующую особенность нашего поведения: цифровые устройства стали настолько привычными и удобными в обращении, что мы перестали их замечать. Обычно об этом говорят как о преимуществе. Однако, если мы не “видим” своих устройств, мы, скорее всего, не заметим и того, как они влияют на нас. И тогда способ мышления, которым мы пользуемся, когда под рукой у нас цифровые устройства, уже кажется нам “естественным”.

Теперь, когда аудитория освобождена от устройств, Стейкер говорит: “Студентов больше не раздражает, когда к ним обращаешься”. Преподавательница настроена оптимистично, поскольку убеждена, что, ведя конспекты от руки, молодые люди учатся лучше слушать. “Они не могут писать достаточно быстро, чтобы создать полный конспект лекции, поэтому им приходится выбирать, что для них важнее всего”. Когда Стейкер рассказывает эту историю, я вспоминаю, как десять лет назад ученица одиннадцатого класса объяснила мне, зачем приносить ноутбук в класс: “Мне нравится, когда у меня под рукой компьютер, ведь я могу все записать”. В тот момент я не обратила особого внимания на комментарий девочки. Порой требуется время, чтобы важность некоторых вещей стала очевидной.

Как МООКи помогают нам думать

Поиски образовательных технологий, идеально соответствующих реалиям гипервнимания, вероятно, приводили вас к идее МООКов – массовых открытых онлайн-курсов[201][202]. Как правило, если вас интересует МООК в том виде, в каком он был задуман изначально, вы (возможно, вместе с сотней тысяч однокурсников) смотрите короткие онлайн-видео и проходите тесты на основе их содержания. После таких тестов вы переходите к следующей части курса. Обычно вам предлагается список литературы, дискуссионная доска, где можно обменяться идеями, и дополнительные упражнения. Если вы отвернетесь от экрана, чтобы заглянуть в переписку, или отправите сообщение, это никого не оскорбит. При необходимости вы еще раз посмотрите видео. Если у вас на компьютере будут открыты сразу несколько окон, ни один профессор или студент не почувствует себя уязвленным (а именно эта проблема возникла на моем курсе, посвященном памяти). Кто-то из педагогов большого гарвардского МООКа уже имел возможность оценить онлайн-курсы такого рода: “В любой момент можно отойти. Можно делать десятиминутные, пятнадцатиминутные перерывы каждую минуту, каждые десять минут, каждые полчаса. На мой взгляд, сегодня онлайн-обучение обладает громадными преимуществами”.

Действительно, 2012-й – год, когда мои студенты признавались, что не могут обойтись без переписки хотя бы в течение одного занятия, – стал годом МООКов по версии New York Times. Эти онлайн-курсы востребованы в нашу эпоху не только в силу их соответствия новому стилю внимания. Испытывая финансовое давление, администрации колледжей и университетов видят в онлайн-обучении способ сократить расходы. Если в качестве мерила взять успех в сфере МООКов, у вас появится новый способ определять продуктивность педагогического состава. К тому же МООКи вдохновляют преподавателей, ведь благодаря этим программам можно экспериментировать с новыми идеями. И, конечно же, они позволяют обращаться к куда более широкой аудитории. Поскольку есть возможность фиксировать каждое действие, совершаемое студентом во время использования МООКа – каждое нажатие клавиши, время, необходимое, чтобы сделать упражнение, – можно запросто опробовать результаты любых изменений в педагогике[203]. Кроме того, использование онлайн-обучения открывает впечатляющие перспективы: появляется возможность позаботиться о неохваченных группах населения, например, о жителях отдаленных деревень, бедных районов или домов престарелых.

Некоторые МООКи созданы для дистанционного обучения. Если МООК предлагается студентам, живущим в кампусе, молодые люди выполняют упражнения онлайн, а потом приходят в аудиторию, чтобы обсудить идеи, поработать над проектами и просмотреть домашние задания. В подобной ситуации учебный класс перестает быть местом, заключающим в себе “контент”, как это задумывалось изначально. Теперь класс считается “перевернутым”. Его еще называют “смешанным”, подразумевая комбинацию онлайн- и офлайн-элементов. Мы надеемся, что студенческая аудитория станет местом обучения, в основе которого лежат проекты и беседа нового типа – более динамичные, чем те, что были у студентов раньше[204]. Многие из моих коллег по университету рассчитывают, что “смешанные” классы положат конец “пассивной” технологии традиционной лекции.

И вот, пока я работала над этим проектом, погрузившись в размышления о беседе в наши дни, мой профессиональный мир буквально гудел по поводу революции (или, как кто-то полагал, цунами)[205] – одним словом, это явление должно было полностью изменить природу беседы в сфере образования. Сеймур Пейперт, выдающийся математик, программист и педагог, сказал однажды: “Невозможно думать о мыслительном процессе, при этом не думая о том, чтобы о чем-то думать”[206]. Обобщая это глубокое суждение, можно сказать, что оно становится ключом к пониманию идеи объектов, вызывающих воспоминания, – объектов, мысли о которых провоцируют размышления о других вещах. Когда я размышляла о беседе в образовании, меня нередко посещала мысль о МООКах.

К примеру, было интересно порассуждать о том, как студенты МООКов, находящиеся в самых разных, подчас очень далеких друг от друга местах, создают новые сообщества учащихся и начинают новые беседы, каких раньше и представить себе не могли.

В рамках курса Грегори Надя “Древнегреческий герой” (это флагманский проект из числа МООКов, предложенных Гарвардом) участники декламируют Гомера на разных языках, записывают свои выступления и размещают их на виртуальной дискуссионной доске. Одна студентка с греческого полуострова Мани (а в этом регионе еще сохранилась традиционная культура деревенской жизни) публикует на доске видео своей бабушки, оплакивающей недавно скончавшегося члена семьи. Студентка хочет продемонстрировать связь между плачем бабушки и героической формой. Одним словом, студенты реагируют на видеозаписи, тексты и комментарии, размещенные в интернете педагогами. Так возникает беседа нового рода. Для преподавателей, участвующих в курсе “Древнегреческий герой”, за буквой “к” в слове МООК стоят контент, коммуникация и комьюнити.

Для сотрудницы, чья основная обязанность – модерация диалога на дискуссионных досках, МООК – это способ (пусть и несовершенный) вернуться к сообществу, которое она, как ей кажется, утратила. Это представляется ей маловероятным, однако некоторые из ее друзей детства записались на этот курс, и теперь у женщины есть возможность поделиться тем, что она больше всего ценит в классической литературе, с людьми, которые, с ее точки зрения, едва ли могли этим заинтересоваться. Сотрудница надеется, что у студентов со всего мира, которым раньше не с кем было разделить свою любовь к Гомеру, теперь тоже появилась такая возможность, и они неожиданно для себя обретают новых товарищей. Она говорит: “Возможно, всем нам не хватает именно такого сообщества”. Действительно, выпускники МООКа, посвященного древнегреческому герою (теперь этот курс называется “Древнегреческий герой за 24 часа”), могут продолжить общение в сообществе, известном как “25-й час”. В этом сообществе проводятся регулярные виртуальные встречи и дискуссии, выступают приглашенные спикеры, есть блог.

Таким образом, МООК становится объектом, с помощью которого мы можем подумать о перспективах, таящихся в образовательных технологиях. Кроме того, МООК помогает нам по достоинству оценить то, чем мы располагаем. Одним словом, в рамках МООКа можно многое сделать. Тем не менее всего через несколько лет после внедрения этих онлайн-курсов в образовательную практику даже самые горячие их приверженцы стали вносить в структуру МООКа элементы беседы лицом к лицу (по крайней мере, в тех ситуациях, когда речь идет о курсах в кампусе). Дело в том, что вскоре стало ясно: онлайн-обучение проходит с бо́льшим успехом, если вы также увеличиваете продолжительность личного общения студентов и преподавателей.

И тут возникает ирония. Исследования, посвященные МООКу – педагогической форме, превозносимой за то, что она позволяет столь многое измерить и оценить, – показывают, что лучше всего подобные курсы работают в сочетании с наименее измеряемым элементом традиционного учебного занятия: присутствием. Даже когда речь идет о технических предметах (например, о введении в математику), студенты лучше работают во время онлайн-занятий, если учебный план также предусматривает встречи лицом к лицу[207]. Вот как подытоживает свои наблюдения руководитель исследовательского проекта Колумбийского университета, проводивший сравнительный анализ онлайн-образования и обучения вживую: “Наиболее важный фактор, помогающий студентам успешно пройти онлайн-курс, – межличностная коммуникация и поддержка”[208].

Эндрю Ын, один из основателей Coursera, стартапа в области онлайн-обучения, организованного в Стэнфордском университете, готов признать, что университетская аудитория способна предложить то, чего нет в МООКе: “некогнитивные навыки”. В режиме онлайн вы едва ли научитесь “командной работе, этике, умению управлять тревогой”. По словам Ына, этому как раз и учат в университетской аудитории[209]. Создатели Udacity, еще одного стэнфордского стартапа в сфере образования, пришли к выводу, что во время “живых” занятий студенты усваивают больше, чем в ходе онлайн-курсов, и решили сосредоточиться на профессиональной подготовке.

Если студенты испытывают сложности с беседой в наши дни, значит, нужно вовлекать их в беседу. Чем больше думаешь об образовательных технологиях со всеми их наворотами, тем сильнее тянет к простым преимуществам беседы. Когда Лоуренса Саммерса, бывшего президента Гарварда, спросили о величайших вызовах, с которыми сталкивается высшее образование, он ответил: “Просто удивительно, как много общего между опытом нынешних студентов и опытом предыдущего поколения”[210]. По мнению Саммерса, именно это стало причиной изменений в сфере, которая так медленно меняется сама по себе. Возможно, это также означает, что у нас есть и хорошие новости о том, как обстоят дела у американских студентов.

Когда вокруг – никого, можно услышать каждого

Многие из тех, кто стоял за первыми инициативами в сфере МООКов, воспринимали традиционную студенческую аудиторию как проблему, которую можно решить с помощью технологий. Дафна Коллер, стоявшая у основ стэнфордского стартапа Coursera, рассматривала традиционные “живые” классы как места, где студентов заставляют молчать. Почему? Дело в том, что, по мнению Коллер, любое “живое” окружающее пространство является системой, несовершенной с точки зрения тех, кто хочет быть услышанным. “Когда вопрос задан во время «живого» занятия, – говорит Коллер, – кто-то из студентов сидит в интернете, покупает обувь на Amazon, кто-то вообще игнорирует лекцию, какой-то умник в первом ряду отвечает на вопрос еще до того, как у однокурсников появился шанс узнать, какой вопрос задан”[211]. Зато в условиях онлайн-курса у каждого есть шанс спросить и получить ответ. А если вопрос задан вам, то никто не сможет опередить вас с ответом. С точки зрения Коллер, вне “живого” присутствия появляется шанс на новое равенство. Когда вокруг – никого, можно “услышать” каждого. В первом ряду нет тех, кто мог бы вас обскакать.

По мнению Коллер, идея “перевернутого” учебного класса должна подразумевать, что учащиеся проводят больше времени с педагогами в условиях реального взаимодействия. Предполагается, что студенты ознакомились с основным содержанием курса в режиме онлайн еще до того, как встретиться в классе. Теперь, все вместе, они свободны и готовы к более глубокому взаимодействию. К сожалению, так получается далеко не всегда. “Дискуссионные секции” занятия в “смешанных” классах нередко проводятся при участии ассистентов кафедры, как это происходило и раньше. Одна студентка МТИ, у которой в программе есть предмет со значительным онлайн-компонентом, сообщает, что во время дискуссионных секций весь ее курс занимается выполнением домашнего задания. За секции отвечают ассистенты кафедры, а профессор переходит от одной группы к другой. Студентка слышит речь профессора только в онлайн-видео, а ей бы хотелось послушать его живьем. Он фигура международного масштаба, с репутацией харизматика. По ощущениям студентки, она что-то упускает.

Реакция молодой женщины неудивительна. Если спросить людей, которые учатся на протяжении всей жизни, откуда у них берется любовь к учебе, они, как правило, упоминают вдохновившего их педагога. Лучше всего мы учимся в отношениях. Какие же отношения могут возникнуть с профессором, читающим лекцию в маленьком квадратике на экране (а ведь это и есть система подачи МООКа)? Захочется ли вам подражать этому педагогу?

Руководители университетов наблюдают за сокращением числа студентов, посещающих лекции живьем, и делают резонный вывод: студенты охотнее откликнулись бы на курс, предложенный в онлайн-версии. Судя по отзывам учащихся, ситуация более сложная: даже пропуская занятия, они не всегда готовы отказаться от учебных классов.

Так, к примеру, студент Калифорнийского университета в городе Санта-Круз выбрасывает флаг с надписью “диалог”, возражая против решения университета заменить МООКами “живые курсы”, проходящие в кампусе. Для этого студента главное в преподавании – не “информация”. В аудиториях и классах “мы учимся друг у друга. Именно это теряется в онлайн-лекциях, ограниченных компьютерным экраном и цифровым откликом”[212].

Возражения некоторых студентов носят более индивидуальный характер. Они зависят от того, что учащиеся знают о собственной человеческой природе, о природе, которая, на мой взгляд, не должна трактоваться как человеческая слабость. По словам студентов, им нужно общество. Они боятся, что и так проводят слишком много времени в одиночестве и в режиме онлайн. Они признают необходимость структуры. Студент выпускного класса признается: “Я и так собираюсь послушать лекцию, ведь я обязан. Но я не хочу делать это в полном одиночестве и, возможно, в грустном настроении. Лучше бы я пошел туда с друзьями. Я же в университете!” А вот что говорит третьекурсник из Нью-Джерси: “Убедить себя сидеть в одиночестве, да еще и перед компьютером? Неважно, насколько сильна моя мотивация, мне было бы трудно выделить целый час на лекцию. Мне нравится, что приходится самому ходить на лекции, ведь я посещаю нечто «живое»”.

Когда этот третьекурсник рассказывает, как важно “посетить нечто «живое»”, он вовсе не отрицает значимости того, что можно узнать или оценить онлайн, но лишь напоминает, что есть обучение другого типа, результаты которого не так легко оценить. Отправляясь на занятие в класс, вы всегда можете встретиться с чем-то неожиданным[213].

Почему же мы не помним о таких простых вещах? Опять-таки, по вине технологий мы забываем то, что знали о жизни. Технологии увлекают нас своими посулами, ведь у нас столько сложностей, которые хочется решить с их помощью. Поскольку МООКи были объявлены благотворной революцией, способной решить множество проблем – от нехватки внимания студентов до наших трудностей с измерением “продуктивности образования”, – требования этих технологий полагалось трактовать в позитивном свете. Например, требование учиться с помощью онлайн-видео нужно было оценивать положительно. Иногда оно и вправду заслуживает такой оценки – с точки зрения некоторых студентов. Но не всегда. Не для всех студентов. Не для всех курсов.

Желая, чтобы высокие технологии предоставили нам простое решение проблем высшего образования, мы непременно идеализируем онлайн-опыт. К примеру, участие в сетевом форуме преподносится как дискуссия, которая всегда доступна. Однако в реальности через эти группы проходят тысячи людей. Иногда на ваш комментарий обращают внимание, но в большинстве случаев он остается незамеченным – во всяком случае, его вряд ли заметят многие. Профессор МТИ Луи Букьярелли поделился опытом участия в МООКе “Послания святого апостола Павла”, созданном Гарвардской школой богословия. По словам Букьярелли, он проявил себя как усидчивый студент и старательно писал на дискуссионной доске МООКа под ником “Бутч”, но, по его ощущениям, никто, кроме него самого, не читал его комментариев[214].

Даже в случае с “Героем”, флагманским МООКом Гарварда, за которым стояла большая самоотверженная команда – Грегори Надю удалось привлечь к работе пятнадцать бывших ассистентов кафедры и более девяноста бывших студентов, чтобы те помогали модерировать онлайн-дискуссии, – оказалось не так-то просто добиться успешной коммуникации. Дискуссионная доска в рамках курса “Герой” бывает весьма увлекательной, но зачастую ее содержимое слишком хаотично, поэтому за дискуссией трудно уследить. Порой выбранная тема побуждает участников публиковать материалы не просто личного, а чересчур личного характера. Даже ассистенты кафедр отмечают, что некоторые материалы, присланные участниками, оказывались до такой степени личными, что во время совместной работы “приходилось отворачиваться”.

Преподаватели привыкли справляться со сложными темами, когда речь идет о встречах вживую. Например, они способны деликатно прервать студента, заговорившего на слишком щекотливую тему. Они знают, как помочь студентам справиться с эмоционально нагруженным материалом, который, возможно, слишком тяжело воспринимается, но все-таки непосредственно связан с ключевыми темами занятия. В ситуации онлайн-дискуссии сделать это гораздо сложнее.

По мнению одних, улучшенное программное обеспечение для дискуссионных досок позволит усовершенствовать этот процесс. По мнению других, со временем мы освоимся в обстоятельствах онлайн-дискуссий. Мы внедрим новые обычаи, новый этикет, новые границы. Кто-то ждет, когда модератором дискуссий выступит искусственный интеллект, а еще кто-то полагает, что нужно привлекать больше людей: хочется поболтать.

Когда у Udacity возникли трудности в их партнерстве с Университетом штата Калифорния в Сан-Хосе (“текучка” студентов составляла до 90 %), сотрудники этого проекта попытались улучшить ситуацию, обеспечивая студентов собеседниками: реальными людьми, которые устанавливали связь с учащимися и общались с ними в чатах. Проректор Университета в Сан-Хосе называл таких людей “кураторами”, но при этом подчеркивал, что от них не требовалось обладать знаниями в той сфере, где они осуществляли кураторство. В их обязанности входила только поддержка студентов. По словам проректора, эти кураторы были чем-то вроде “мам”. Идея заключалась в том, чтобы не столько говорить на определенную тему, сколько использовать беседу как тактику, позволяющую удержать людей в игре.

Когда игроки начинают проигрывать игровому автомату слишком большие суммы, казино иногда направляет к ним “посла доброй воли”, возможно, с угощением. Вот и создатели МООКов решили придать остроты содержанию этих курсов, добавив туда бесед с “реальными людьми”. Необходимость подобных бесед возрастает в те мгновения, когда студенты онлайн-курсов более всего склонны отвлекаться; определить такие моменты помогают программы искусственного интеллекта, измеряющие уровень внимания. Как и в случае с Udacity, где студентов обеспечили “мамами”, суть в том, чтобы использовать “беседу с живыми людьми” в качестве стимула, побуждающего людей оставаться у экранов компьютеров. Когда со временем онлайн-образование начнет меняться с учетом необходимости беседы, нам понадобится нечто большее, чем “мамы-кураторы” или компьютерные программы для мониторинга бесед. Студентам нужно говорить с теми, кто понимает, о чем идет речь.

“Посетить нечто «живое»”

Слушая рассказ третьекурсника о важности лекций в аудитории (для него это возможность “посетить нечто «живое»”), я вспомнила, как в прошлом изучала технологии в связи с инновациями в образовании. Более четверти века назад МТИ запустил проект “Афина”, образовательную инициативу, в рамках которой компьютерные программы использовались для замещения традиционного преподавания в аудитории. Внимание реформаторов в сфере образования, работавших над тем проектом, было также сосредоточено на лекции. Однако в 1980-е реформаторы замахивались еще не на онлайн-курсы, а на компьютерные симуляции, призванные заменить собой демонстрационный компонент лекций. Мир естественных наук, а также социальных и гуманитарных, как утверждалось, оживет, если студенты почувствуют, что обладают контролем над этими симуляциями. Педагогов МТИ призывали собственноручно создавать такие программы. То, что у них получалось в результате, по большей части давало студентам возможность манипулировать информацией более прямым способом, чем это им удавалось прежде.

Однако уже тогда возникали возражения против таких программ, причем в большинстве своем эти возражения исходили от педагогов, убежденных, что лекция и живая демонстрация являются священным пространством. Преподаватели утверждали: важно дискутировать со студентами, отвечать на вопросы и на собственном примере показывать, как отстаивать свою точку зрения и уважать мнения других. Они говорили о неприкосновенности живых демонстраций, о том, как важно преподавать научные дисциплины в реальном времени. Педагоги хотели, чтобы студенты воспринимали живые, далекие от совершенства лекции и демонстрации и чувствовали себя частью сообщества личностей. Аудитория становилась для них местом, где студенты учились любить мир, каков он есть, явленный нам природой, в той же степени, в какой любят воображаемый мир виртуальной реальности[215]. Преподаватели отстаивали свои живые лекции и демонстрации. Теперь уже новое поколение, привыкшее к симуляции, готово переводить лекции и демонстрации в формат МООКа.

И уже не только годы отделяют нас от защитников живой лекции и несовершенной реальности. За эти десятилетия большинство наших мечтаний было сфокусировано на том, что нам может дать интернет. Неудивительно, что к моменту появления МООКов мы с готовностью представляли себе революцию в образовании, опиравшуюся на совершенство виртуальных возможностей.

Преподаватели, возражавшие против вторжения проекта “Афина” в аудиторию, также отстаивали то, что Торо называл “беседой первого стула”. С их точки зрения, мысли вслух и открытые высказывания являются важной частью педагогического процесса. Они хотели читать лекции, поскольку, по их мнению, студенты должны были узнавать не только об информации, которую им необходимо усвоить, но и о существовании разных способов, которыми эту информацию можно получить и распространять. А вопросы, задаваемые после лекции, превращали аудиторию в территорию дружбы, сотрудничества и общности. Таким образом, для противников “Афины” учебный класс становился местом, объединяющим беседы первого, второго и третьего стульев.

Лекция – форма обучения лицом к лицу, более всего подверженная критике. Это старейший способ преподавания. Именно здесь мы, скорее всего, можем столкнуться с пассивным студентом и активным педагогом. Именно эту форму преподавания чаще всего преподносят в карикатурном виде: например, изображают пассивным и учителя, возможно, зачитывающего записи, созданные много лет назад. Дафна Коллер знала о недостатках лекции и полагала, что технологии смогут исправить ситуацию. Но, вспоминая историю с проектом “Афина”, я все-таки думаю, что, при всех ее недостатках, у лекции есть и серьезные достоинства.

Аудитория – место, где студенты объединяются в хорошие или плохие дни, формируя относительно небольшое сообщество. Как и в ситуации любого живого выступления или представления, может случиться все, что угодно. Здесь есть зрители и слушатели; присутствующие вовлечены в происходящее. Лекция подпитывает вдохновение определенного рода. Вы видите преподавателя несколько раз в неделю. Вот что самое впечатляющее в университетском образовании: вы учитесь думать, как другой человек, ценить интеллектуальную личность и размышлять, каково это – самому стать интеллектуальной личностью. Слушая, как кто-то выступает, мы ассоциируем с ними какие-то вещи, от которых, возможно, и сами бы не отказались.

Студенты слушают, как профессор размышляет вслух, наблюдают, как мысль рождается у них на глазах, и, если все складывается наилучшим образом, студент может сказать: “Когда-нибудь и мне удастся это сделать. Когда-нибудь и я смогу стать таким”. Следовательно, когда молодой человек говорил о своем желании “посетить нечто «живое»”, он вероятнее всего имел в виду посещение кого-то живого – педагога, размышляющего перед студентом здесь и сейчас.

Некоторые лекции просто невозможно забыть. Весной 1971-го я слышала, как известный психолог и психиатр Бруно Беттельгейм задал простой вопрос во время своего большого курса лекций в Чикагском университете: “Как лучше всего объяснить важность грудного вскармливания?” Тогда женское движение находилось еще в начале пути. Беттельгейм слушал ответы аудитории, сформулированные с учетом тогдашних представлений о политкорректности: “Грудное вскармливание естественно”. “Ребенка полезнее кормить молоком”. “Благодаря грудному вскармливанию, корпорации не могут внедриться в святая святых семьи”.

Сидя на стуле перед студентами, Беттельгейм казался почти безучастным. Он почти не двигался и только слегка покачивал головой, не соглашаясь с услышанным. А ответы продолжали поступать с разных рядов – примерно те же, что уже звучали раньше, но в разных вариациях. Наконец, Беттельгейм тихо сказал: “Это источник хороших ощущений”. А потом громко, с чувством: “Это источник хороших ощущений”. Он уточнил: когда мать дает ребенку грудь, это что-то приятное, приносящее удовлетворение. У ребенка возникает телесное ощущение, что он дает матери удовлетворение, приносит ей удовольствие и сам его получает, потому что ребенку приятна материнская грудь. По мнению Беттельгейма, все успешные отношения создаются по этому же лекалу. Вы приносите удовольствие другому человеку посредством того, что приносит удовольствие вам.

Когда Бруно Беттельгейм предложил эту трактовку, в аудитории буквально заполыхала дискуссия. Мнение профессора приняли не все, но каждый согласился с тем, что мы не позволяли себе не только высказывать подобную точку зрения, но даже и думать об этом. Ответ оказался простым, но он имел отношение к телу. Остановило ли это нас? По окончании занятия обсуждение продолжилось в неформальной обстановке за пределами аудитории. Беттельгейм создал пространство для такого разговора, какого прежде у нас не могло возникнуть.

В тот момент кто-то сказал, что на другие занятия мы приносили только частицу себя. Мы могли поделиться только тем, что прочитали в книгах. Мы не пытались включить то, что нам было известно из повседневного опыта, а этот опыт мы воспринимали как нечто, не имеющее отношения к нашей научной деятельности. Бруно Беттельгейм – противоречивая фигура, его обвиняли в подделке научных степеней и плагиате[216]. Но в тот день, в ходе того курса лекций, Беттельгейм сделал нечто значимое. Он дал нам разрешение задействовать в научной работе все доступные нам ресурсы. Нельзя обесценивать здравый смысл, нельзя сбрасывать со счетов простодушие. Нужно, чтобы наши ответы были напрямую связаны с нашим человеческим опытом. И чтобы мы всегда помнили об этом опыте.

Жизненный опыт

Даже когда студенты говорят о вводных лекциях для больших групп, они упоминают, как важно присутствовать в аудитории. Вот что рассказывает один третьекурсник: “Я посещал вводную лекцию по психологии; нас было много, и я понимал, что такая лекция вполне могла проходить в форме МООКа, но все-таки для меня было важно находиться там, со всеми этими людьми. Ты становишься частью группы. Ты обретаешь всех этих друзей. Ты рассказываешь о своей группе”. И, конечно же, ты там вместе с преподавателем.

У лекции есть и другие достоинства. Она дисциплинирует педагога, ведь помимо контента, лекция должна включать в себя еще и критический разбор этого контента. Благодаря лекции студенты узнают, что никакую информацию не следует отделять от возможности обсудить ее и подвергнуть сомнению “живьем”. Если хорошим педагогам приходится читать одни и те же лекции несколько раз в неделю, они каждый раз импровизируют, добавляя в лекцию что-то новое. Преподаватели пишут новые фрагменты за неделю, за ночь или за месяц до лекции. В своих лекциях они стараются учитывать информацию, которую сообщают в новостях. А когда вам приходится писать сценарий для онлайн-занятия, снимать его на видео, монтировать, а потом размещать в интернете, подобные изменения тоже можно внести, но их сложнее предусмотреть. Вполне естественным может быть ощущение, что ваше “лучшее выступление” записано на видео.

Когда генеральный директор консорциума МТИ в сфере онлайн-обучения высказал предположение, что в роли преподавателей онлайн-курсов могут выступать актеры, эта идея вовсе не была сразу же отвергнута, а наделала немало шума. Студенты жалуются на скуку. Отчего же не доверить презентации профессиональным исполнителям? Например, Мэтту Дэймону? Если вы хотите, чтобы контент был преподнесен убедительно, это можно поручить актерам. Конечно, исполнителям не всегда удается самостоятельно вести беседу на избранную тему, но онлайн-обучение дает возможность переносить разговор в другое время и пространство. Актера можно снять в качестве “говорящей головы”, чтобы подавать тот или иной контент прежде, чем опробовать его на студентах. Если онлайн-аудитория не место для беседы, почему бы и впрямь не задействовать актера?[217]

Недавно участница университетской комиссии по вопросам онлайн-инструментов, только что создавшая новый МООК, призналась, что почувствовала соблазн “заморозить” свои элегантные онлайн-презентации и использовать их вместо того, чтобы преподавать “живьем”. По словам этой женщины, в сложившейся ситуации “страх” заставляет ее перелистывать материалы накануне каждого живого занятия. “Дети спрашивают меня: «Мамочка, разве ты это еще не прочитала?»” Так или иначе, участница комиссии честно призналась: из-за этого беспокойства она не позволяет материалам занятия залеживаться.

Студенты также испытывают тревогу, когда им предстоит выступление в аудитории. Некоторые сторонники онлайн-обучения считают одним из его достоинств тот факт, что оно дает “голос” студентам, которые слишком застенчивы и не принимают участия в дискуссиях на занятиях в аудитории. По мнению этих людей, робкие студенты с радостью участвуют в онлайн-форумах, в особенности если можно сохранять анонимность. Даже во время “живых” занятий педагоги используют цифровые инструменты, чтобы добиться отклика робких студентов. К примеру, можно использовать пульты-кликеры, привязанные к программам, которые дают студентам возможность анонимно высказывать свою точку зрения. Мнения студентов проецируются на экран в виде “опроса”. Подобным же образом использование программ “для комментирования” позволяет студентам скрывать свою идентичность, что, опять-таки, очень важно для стеснительных людей.

Достоинства анонимных опросов в аудитории были представлены в МТИ в 2013-м году, на Дне Маквикара – это ежегодное собрание, специально организованное для обсуждения методик преподавания[218]. В 2013 году День Маквикара был посвящен роли технологий в образовательной сфере. Выступал Дэниел Джексон, профессор электротехники и информационных технологий в МТИ. Джексон заявил, что ношение маски – а именно с этим действием он сравнил проведение анонимных опросов – позволяет расширить возможности самовыражения, зато встречи лицом к лицу развивают корректность и чувство ответственности. Если людям известно, кто вы, вам придется отвечать за свои слова. По мнению Джексона, аудитория – место, где обретают навык участия в беседах, благодаря чему и работает демократия. Анонимные опросы и комментарии не научат вас отстаивать свои убеждения. Не помогут вам в этом и анонимные посты на дискуссионной онлайн-доске МООКа.

Во время выступления Джексона я думала о старых традициях: об “Уголке ораторов” Гайд-парка, где любой может бесстрашно высказать свое мнение; о газетной статье с указанием автора, защищенной законом о свободе слова. Откуда студенты узнают, что у них есть право высказывать свои суждения, если мнения их однокурсников фиксируются посредством анонимных нажатий клавиш?

Джексон признал, что использование пультов-кликеров для осуществления анонимных откликов в аудитории дает возможность получить “полезную информацию”. Можно узнать, что думает группа, но это не обойдется без последствий:

Видимо, эта практика способствует именно тем привычкам, с которыми я борюсь в классе. Я стараюсь максимально вовлекать своих студентов в происходящее на занятии: нужно, чтобы они превозмогали желание выступать анонимно. Следовательно, если я позволяю им чаще прибегать к анонимности, чтобы они могли откликаться быстрее (а за счет этого уменьшается объем их внимания)… одним словом, все это в конечном итоге плохо влияет на образовательную культуру.

В ходе этой дискуссии преподаватели беспокоятся, что студенты чересчур скованны, чтобы выступать открыто. Но ведь оказавшись перед аудиторией, молодые люди не должны настолько бояться неловкости. Нужно, чтобы студенты чувствовали себя достаточно уверенно и могли высказывать не до конца продуманные или не слишком популярные суждения[219]. Со временем молодые люди преодолеют чувство неловкости. Возможно, легче высказать мнение анонимно, но для всех будет лучше, если мы научимся нести ответственность за то, во что верим.

На той дискуссии в МТИ никто не хотел обсуждать высказанную Джексоном критику в адрес онлайн-материалов – по мнению Джексона, работа с такими материалами уменьшает и без того незначительный объем внимания студентов. Никого не заинтересовали и соображения о том, что анонимные опросы, возможно, потворствуют плохим привычкам, обретенным в интернете. Все это действительно сложные вопросы. Обсуждая их, мы вовсе не отрицаем, что технологии способны решить определенные проблемы в сфере образования. Тем не менее эти вопросы помогают четче сформулировать основной посыл нашего разговора, а заключается он в следующем: технологии не решают всех проблем в обучении и, возможно, сами становятся причиной возникновения новых проблем.

Реальное время

Во время панельной дискуссии, посвященной этике преподавания, литературовед, профессор английской литературы Ли Эдельман признался: самым сложным в его преподавательской практике было “не обучить студентов рациональному мышлению, а дать им возможность вдумчиво отвечать друг другу в аудитории”. Подобно многим другим, он полагает, что студенты с трудом осваивают механизмы взаимодействия, необходимые для беседы лицом к лицу.

Представители кадровых служб рассказывают, что новым сотрудникам плохо дается общение во время деловых встреч. Выпускники университетов говорят о себе то же самое. Например, один магистрант, изучающий европейскую историю, признается, что ему тяжело общаться в “реальном времени”. Он только что вернулся со своей первой научной конференции и пребывает не в лучшем расположении духа. Хотя молодой человек удовлетворен прочитанным докладом (а его кафедра была настолько довольна этим докладом, что даже оплатила транспортные расходы), он не может скрыть сожаления: “Я говорил сбивчиво и не сумел собраться с мыслями во время Q&A сессии. Пишу-то я хорошо, а вот говорю неубедительно”.

Зачем же нам в своей системе образования делать ставку на методики, неспособные научить студента поднимать руку и вступать в беседу? Если такие действия заставляют учащихся нервничать, задача преподавателей – помочь им это преодолеть.

В лучшем случае университетская аудитория – пространство, где студенты могут вставать с места и отстаивать свое мнение в реальном времени. Они учатся, когда выступают сами и когда слушают друг друга. “Я учился на чужих ошибках, слушая, как люди задают вопросы на лекциях, – рассказывает третьекурсник. – Некоторые ребята попросту перескакивают с одной мысли на другую, а так делать не следует. Нужно смотреть на окружающих. Не следует говорить, что прочитал все книги”. Такие уроки невозможно усвоить, если слушаешь лекцию в одиночестве у себя в комнате.

Присутствие на живой лекции в университете примерно так же ценно, как студенческая практика где-то на природе. Бывает, что во время практики случается засуха, но зато есть возможность видеть и слышать людей в реальном времени. Вы делите путешествие с теми, кто вас окружает, благодаря чему можете понять, как думает группа людей. К тому же у вас есть шанс убедиться в том, что терпение вознаграждается: вы следили за рассуждениями по мере того, как люди их высказывали. Если вам повезет, вы увидите, что пристальное, сосредоточенное внимание приносит плоды[220].

Пульты-кликеры против беседы

На лекциях политического философа Майкла Сэндела студентам нужно быть предельно внимательными. Профессор Сэндел предлагает сотням студентов короткую презентацию и интерактивный формат беседы. Студенты говорят с места – здесь нет никакой анонимности. Сэндел вызывает только тех, кто поднял руку; если они что-то прокомментировали, педагог вовлекает их в беседу. В ходе одного из своих недавних курсов “Этика, биотехнология и будущее человеческой природы” профессор задает вопрос: “Если вы веган, согласитесь ли вы съесть гамбургер, изготовленный из говяжьей мышцы при помощи биоинженерии, с учетом того, что в процессе сама корова не пострадала, а продукт создан без использования какого-либо углеводородного сырья?”

Студентка-веганка отвечает: “Нет, ведь в этом продукте использованы ткани коровы, а значит, он все-таки животного происхождения”. Сэндел кивает. “А что если мы обладаем технологией, позволяющей вырастить гамбургер из фрагмента кожи, которую удалось отшелушить с коровы?.. Мы помогаем восполнить мировые запасы продовольствия и боремся с глобальным потеплением, а при этом продукт изготовлен при помощи тканей всего лишь одной коровы. Такой вариант вас устроит?” Теперь веганка кажется уже менее уверенной, но продолжает стоять на своем: “Нет. Нет. Все равно это продукт животного происхождения”. Студентка смущена, но все равно упорствует. В процессе ей приходится пересмотреть свое мнение.

Когда Сэндел привел пример с коровой, только у вегетарианцев возник повод задуматься о своей позиции. Теперь профессор усложняет задачу, бросая вызов более широкому кругу студентов. Согласились бы вы употреблять в пищу человеческое мясо, полученное при помощи биоинженерии: мясо, изготовленное из фрагмента человеческой кожи? Стоит ли оно того? Один студент весьма впечатлен таким предложением. Действительно, а что если бы мы смогли решить мировые продовольственные проблемы, используя обрезки ногтей? Аудитория оживилась, началась дискуссия.

Представьте, насколько иным был бы этот разговор, если бы Сэндел представил темы для обсуждения (пищевые продукты из тканей коровы; пищевые продукты из обрезков ногтей) и попросил студентов вооружиться пультами-кликерами, чтобы рассказать о своих предпочтениях анонимно. Вы смогли бы узнать, о чем думают все присутствующие в аудитории, а это, конечно же, интересно. Однако в таком случае студенты вряд ли смогли бы узнать, каково это – набраться храбрости, чтобы высказывать и отстаивать свои мнения. Один гарвардский старшекурсник говорит о курсе Сэндела: “Конечно, вы испытываете смущение, но вам удается его преодолеть, и тогда вы привыкаете слышать самих себя. Вы задаетесь вопросом: «Неужели это я сказал?» Не могу поверить, что это мои мысли, но, видимо, это так. Я действительно думал об этом, но мне просто не верилось, что я смогу себя заставить это произнести”.

Это и есть обучение при помощи беседы: очень тонкая вещь – движение по направлению к скуке и смущению (Сэндел допускает моменты неловкости у себя в аудитории. Некоторым студентам так и не удается до конца сформулировать свои мысли, хотя профессор призывает молодых людей хорошенько собраться). Сегодня беседа считается ключевым моментом в преподавании (в конце концов, сторонники “перевернутого” класса утверждают, что переводят контент занятия в онлайн-формат именно для того, чтобы беседа в аудитории стала более динамичной). В то же время педагогов подталкивают к более активному использованию технологий в аудитории, из-за чего живая беседа становится практически невозможной. Интересный факт: мы часто слышим, что такие технологии способствуют “вовлеченности” студентов.

Коллега из МТИ только что вернулась с презентации высокотехнологичных инструментов для занятий в классе. Слайды с лекцией транслировались на экран, расположенный на переднем плане. Комментарии студентов в Twitter транслировались на экран на заднем плане – за это отвечал модератор. Профессор задавал вопросы, а студенты отвечали при помощи электронного опроса. В отличие от лекции Сэндела, где примеры позволяли услышать мнения все большего количества студентов, на этой презентации, по словам коллеги, во главу угла была поставлена лапидарность. Как известно, допустимое количество символов сообщения в Twitter – 140[221], поэтому, по словам коллеги, их попросили “отправлять короткие комментарии, ограничиваясь двумя предложениями”.

Однако первоначальный замысел педагога, согласно которому контент лекции и комментарии студентов демонстрировались одновременно на двух разных экранах, вызвал у студентов отторжение. По мнению учащихся, из-за двух экранов им было трудно сконцентрироваться.

В этих обстоятельствах студенческие комментарии разочаровали мою коллегу. Дело даже не в том, что они были короткими. С ее точки зрения, анонимность приводила дискуссию к оскудению. Так моя коллега отреагировала на просьбу разделить танцора и танец. “У реальных людей, – сказала она, – есть реальные интересы и заботы… Но когда вопросы превращаются в мелкий поток вопросов и комментариев без лиц… это в конечном итоге перестает вас интересовать. Вопрос интересен вам, если вы знаете, чей это вопрос. Если вопрос не исходит от конкретного человека, это всего лишь полвопроса”.

По техническим причинам заключительный опрос не был проведен, но никто не предложил опросить аудиторию традиционным способом: попросить их поднять руки. Пожав плечами, моя коллега говорит, что ее это не удивило:

По правде говоря, после шквала приложений и демонстраций никому уже не приходило в голову, что можно опросить аудиторию, поговорив с окружающими людьми или попросив желающих поднять руки. Такого рода низкотехнологичный способ утратил свою популярность. В этой атмосфере он казался почти эфемерным, уже не оправдывающим себя.

Похоже, в высокотехнологичном классе студентам было уже не до Facebook, но когда им потребовался перерыв, они все-таки обратились к онлайн-переписке, чтобы отвлечься от технологического пиршества, предложенного им педагогом.

А вот в аудитории профессора Сэндела студенты редко прибегают к цифровым устройствам. Старшекурсник оценивает обстановку следующим образом: за три с половиной года обучения в Гарварде он наблюдал онлайн-переписку в каждой аудитории, даже на маленьких семинарах, где студенты стараются улучить минуту, когда преподаватель отвернулся к доске. Но старшекурсник не уверен, что такое можно сказать о курсе Сэндела. Возможно, кто-то и переписывается, но студент не может этого утверждать: “На мой взгляд, [у Сэндела] студенты переписываются меньше, чем у других преподавателей, поскольку этот курс во многом строится на беседе”.

Нам бы хотелось, чтобы технологии служили образовательным задачам. Это может произойти только в том случае, если мы четко сформулируем эти задачи. Если мы не сможем этого сделать, мы будем вынуждены мириться с технологиями, которые мешают педагогам и студентам сосредоточиться друг на друге.

Любовное письмо, адресованное сотрудничеству

В ходе недавнего курса я дала студентам задание совместно работать над проектом в середине семестра. Я представляла, как молодые люди беседуют, как они сотрудничают, сидя за длинными столами в столовой. Я представляла поздние вечера и остывший кофе в стаканах из вспененного полистирола. Однако в реальности не было ни поздних вечеров, ни длинных столов. Все сотрудничество проходило в Gchat и Google Docs – программе, позволяющей нескольким людям работать над одним документом одновременно. Когда студенты сдали мне свои проекты, оказалось, что работа выполнена хорошо.

Но ведь когда я давала им это задание, меня интересовал не только результат. Я знаю, что алхимия, возникающая, когда студенты все вместе сидят за столом, может стать импульсом к беседам, порождающим новые идеи. А мои студенты предпочли обратиться к приложению, отменяющему всякую необходимость присутствия. Им дали задание – они его успешно выполнили. Эта ситуация стала для меня конкретным примером того, почему измерение продуктивности в высшем образовании – штука ненадежная. Можно сказать, что с позиции классических мер повышения “продуктивности” Gchat и Google Docs выполнили свою работу. Но ведь ценность того, что вы производите, что “создаете” во время учебы в университете, не сводится к курсовой работе; очень важен сам процесс создания этой работы.

Студенты не жалеют, что работали над проектом дистанционно. Второкурсник Джейсон рассказывает:

Значительная часть моей учебы в прошлом году сводилась к тому, что кто-то создавал документ Google с терминами, которым требовались определения, я вносил туда известные мне данные, а потом мы все вместе работали над документом. Для сотрудничества удобно использовать чат-сессии.

Это безрадостное описание заставило меня по-другому взглянуть на собственные фантазии о длинных столах, остывшем кофе и долгих вечерах. С точки зрения Джейсона, картины, возникшие в моем воображении, требуют того, в чем нет необходимости. Однако реальность, в которой живет этот молодой человек, оставляет слишком мало места разговорам о новой идее.

Иногда студенты, взаимодействующие при помощи онлайн-чата и документов Google, работают в одном и том же здании. Им просто не хочется сидеть в одном помещении, за общим столом. Их куда больше устраивают сессии в онлайн-чате, чем живое общение. Почему? Уже хотя бы потому, что, по словам студентов, в этих условиях можно четко распределить роли, и всем ясно, когда кто-то отстает. А еще важнее следующее: когда вы сотрудничаете в сети, никто не отклоняется от темы. Люди могут отвлечься на переписку или онлайн-шопинг, но, находясь в чате, они сосредоточены на выбранной теме.

Общаясь с людьми лицом к лицу, вы можете увидеть, что их внимание переключается на телефон. А при общении в Gchat вы просто не заметите, когда коллеги отвлекаются. Если предположить, что во время работы люди переключаются на переписку и онлайн-шопинг, это поможет разработать способ связи, скрывающий то, что Джейсон называет “настоящим отсутствием”. Благодаря Gchat, люди довольствуются симуляцией сосредоточенного внимания. Каждый раз, когда мы видим коллег, нам кажется, что они работают над какой-то проблемой, требующей немедленного решения. Таким образом, по словам Джейсона, “мы выбираем технологический путь всякий раз, когда есть такая возможность”.

Использование Gchat позволяет группе Джейсона не отклоняться от избранной темы, даже если они отвлеклись. Однако в этой ситуации не остается места для задач, которые ставлю я, когда призываю студентов заниматься совместной работой. Назову это интеллектуальной интуицией. Возможно, она пробуждается, когда кто-то рассказал анекдот. Или когда один из собеседников погрузился в мечты, а потом вернулся к общему разговору, причем с идеей, дающей беседе новое направление. Нет никакой гарантии, что все это повысит продуктивность работы. Но ведь столь многие из наших идей рождаются именно таким образом – в беседах, где обозначился новый поворот. Вот я и хочу, чтобы у моих студентов был такой опыт.

Однако, получив возможность сотрудничества, мои студенты склоняются к виртуальной форме. По мнению некоторых, любые другие способы коммуникации, невзирая на их достоинства, оказываются совершенно непрактичными в нынешней университетской среде. Все слишком “загружены”. А я не могу не думать о том, что студентам следовало бы загрузить себя живым общением.

Судя по интервью со студентами, большинство из них настаивают на том, что знают, когда придет время для встречи лицом к лицу. Они знают, когда возникнет какой-либо вопрос, который нельзя решить посредством Gchat. Но если опираться на мой опыт, то в действительности нам не известно, когда настанет момент для важной беседы. Придется побывать на многих встречах, кажущихся неэффективными или скучными, чтобы, наконец, оказаться на встрече, способной нас переубедить.

Когда один из основоположников поведенческой экономики Даниэль Канеман получил Нобелевскую премию, его, как и других лауреатов, попросили составить официальную автобиографическую справку. Один раздел его автобиографии стал посвящением покойному коллеге Амосу Тверски. Канеман писал, что идеи, которые принесли ему Нобелевскую премию, зародились в то время, когда он работал вместе с Тверски. В конечном счете, его нобелевскую автобиографию можно рассматривать как любовное письмо, адресованное беседе[222].

Каждый день мы попросту разговаривали – часами. Узнав, что папа опять на работе, старший сын Амоса Орен (ему тогда исполнилось пятнадцать месяцев) пролепетал: “Папа болтать Дэнни”. Конечно же, мы не только работали – мы обсуждали все на свете и начинали понимать образ мыслей друг друга так же хорошо, как и свой собственный. Мы научились (и часто это делали) заканчивать предложения и шутки друг друга, но при этом продолжали друг друга удивлять.

Здесь мы видим разговор не только в качестве интеллектуального двигателя, но и как способ, позволивший коллегам преодолеть границы, которые, как правило, можно стереть только при помощи любви. Беседа привела к интеллектуальному единению. Когда я рассказываю о моем нынешнем проекте, люди часто говорят: “Это так важно, что вы взялись за исследование беседы. В контексте общения беседа обладает наиболее широким диапазоном частот – это лучший способ обмениваться информацией”. Опираясь на опыт Канемана и Тверски, можно предположить, что это и вправду лучший способ обмена информацией, но ведь этим дело не ограничивается. Беседа – своего рода близость. Вы не просто получаете больше информации. Вы получаете другую информацию. А вот аргумент насчет диапазона частот не учитывает этот важный аспект.

Еще больше в нобелевской автобиографии Канемана поражает описание ритма его работы с Тверски. В 1974-м Канеман и Тверски написали статью для журнала Science, ставшую одним из основополагающих документов поведенческой экономики[223]. На создание статьи ушел год работы – по четыре-шесть часов в день. Канеман пишет: “В удачные дни мы добивались прогресса в виде одного или двух предложений”. Таким образом, приверженцы беседы, полагающие, что она ускоряет ход вещей (“Не пиши мне электронное письмо, просто подойди к моему столу и спроси – так получится быстрее!”), видят только маленькую часть того, благодаря чему живое общение обладает подобной силой. Канеман и Тверски пользовались беседой не для того, чтобы двигаться быстрее, а чтобы продвигаться вглубь.

Важно, чтобы преподаватели находили возможность объяснить студентам: неограниченная по времени беседа обладает ценностью в долгосрочной перспективе, однако в нынешних условиях крайне сложно говорить о ценности беседы для обучения, поскольку к ней трудно применить мерку продуктивности, в особенности в краткосрочной перспективе.

Адам Фальк, президент Уильямс-колледжа, решил способствовать продвижению беседы. Он объявил, что в рамках университетского образования по-настоящему важно учиться “писать эффективно, спорить убедительно, подходить к проблемам творчески”, а также “усваивать информацию и учиться самостоятельно”. Он и его коллеги разузнали, при каких условиях эти навыки развиваются лучше всего. Выяснилось, что степень их развития коррелирует с количеством времени, которое студенты проводят с педагогами: речь не о виртуальном, а о живом контакте[224].

Офисные часы

Через год после Дня Маквикара, посвященного технологиям в образовательной сфере, было решено посвятить этот день наставничеству. Если в предыдущем году зал был полон, на этот раз он заполнился лишь наполовину. Обсуждение взаимоотношений студентов и педагогов не производит на публику того эффекта, какой дает представление новых инструментов. В ходе дискуссии о наставничестве преподаватели рассказывали, что студенты не приходят к ним в офисные часы[225], а также не являются на мероприятия, устроенные, чтобы объединить преподавателей и студентов. Годом раньше собравшиеся с большим увлечением рассуждали о приложениях, помогающих решить любые вопросы. Однако намного сложнее разбираться с проблемами, не имеющими явного решения. Наставничество как раз относится к таким проблемам. Студенты избегают преподавателей главным образом потому, что их тревожит перспектива взаимодействия с педагогами лицом к лицу.

Цви, третьекурсник из Нью-Йорка, объясняет, почему предпочитает электронную переписку живому общению с преподавателями. Беседа вызывает у него чувство неловкости, а посему он не воспринимает офисные часы как возможность попрактиковаться. Цви стратегически избегает людей, которые как раз и могли бы его многому научить:

Мне куда лучше удается писать педагогам электронные письма, чем [встречаться с ними] лицом к лицу. По-моему, я не умею как следует себя преподносить… Я пока что не чувствую себя естественно, когда нужно вести серьезный разговор [лицом к лицу]. Я предпочел бы электронную переписку.

По словам Цви, в письме он может редактировать свой текст и эта редактура остается невидимой для других.

Я спрашиваю, когда Цви планирует научиться вести серьезные разговоры лицом к лицу, и он соглашается, что это хороший вопрос. По его ощущениям, ему понадобится развить этот навык довольно скоро – не только чтобы разговаривать с педагогами, “но также и ради людей, с которыми хотелось бы поработать”. Цви считает, что, возможно, попробует беседовать с преподавателями в последний год обучения в университете. Но когда он представляет себе, что реально сидит и беседует с профессором, его сразу же охватывает отчаяние: “Уже слишком поздно. Я не знаю – а в какой момент люди становятся взрослыми? Это вопрос”.

Когда студенты сообщают, что предпочли бы послать мне электронное письмо, а не разговаривать живьем, они, как правило, обосновывают свои предпочтения тем, что именно в переписке им лучше всего удается разъяснить свои идеи. Следовательно, подытоживают они, электронное письмо, которое они получат от меня, наилучшим образом позволит мне усовершенствовать их идеи. Они говорят о нашей встрече, как о трансакции, и приходят к выводу, что онлайн-трансакция выше качеством, чем живое общение. Цви тоже использует терминологию трансакции, описывая, что он может получить в офисные часы. У него есть идеи, а у педагогов – информация, помогающая их усовершенствовать. Но ведь от встречи с преподавателем можно получить куда больше, чем усовершенствованные идеи, хотя к этому тоже стоит стремиться. Вы оказываетесь в обществе того, кто пытается вас понять. Так формируется интеллектуальная дружба. У вас есть шанс почувствовать поддержку взрослого и вашей институции.

Опасаясь вести беседу, студенты предпочитают думать, что офисные часы нужны для передачи информации, которую можно передать и электронным письмом. Если у студентов мало опыта живого общения с педагогами (или его почти нет), они не обладают свидетельствами, способными убедить их в том, что беседа предлагает куда больше, чем информацию.

Цви признается, что держится подальше от педагогов, поскольку не чувствует себя достаточно взрослым, чтобы с ними беседовать. Возможно, преподаватели сумеют ему помочь, но вовсе не тем, что дадут ему информацию. Исследования наставничества показывают: что-то изменить, серьезно повлиять на жизнь студента может присутствие сильной личности, проявляющей интерес, – личности, которая, по словам Цви, способна его понять. В этом и заключается суть беседы[226].

Работа

Это что, совещание?

Мои младшие коллеги, молодые юристы – пилоты в своих кабинах. Они призывают на помощь весь свой технологический арсенал – ноутбук, два смартфона, IPad. Потом они надевают наушники. Большие. Как у пилотов. Молодые люди превращают рабочие столы в кабины пилотов. Они самоизолируются. Вы ведь не рискнете отвлекать пилота, когда он в кабине. То же самое и с таким вот юристом, затаившемся в своем пузыре. Раньше все было иначе… В былые времена юристов можно было отвлекать… конечно, в хорошем смысле. Вы могли с ними говорить. У вас была возможность хорошенько загружать их работой, втягивать в общий процесс и наставлять. Теперь складывается впечатление, что вы сможете добиться от них максимальной работоспособности только в том случае, если оставите их в кабинах одних.

Старший партнер юридической фирмы в Бостоне

Одри Листер, партнер в фирме “Алан Джонсон Миллер и партнеры”[227] проработала в этой большой чикагской юридической фирме больше двадцати лет. Она пришла туда сразу же после юридического факультета. Листер вспоминает о первых днях в “АДМ”, когда они с коллегой Сэмом Бергером только начинали совместную деятельность. Два молодых юриста постоянно заглядывали друг к другу в офис. По мнению Листер, такого рода близкие отношения создавали ощущение, что “работа – это семья”. Однако они встречались с Бергером не просто для того, чтобы пообщаться: “На этих встречах решались деловые вопросы, вырисовывались отличные идеи, предложения для наших клиентов”. Как утверждает Листер, вместе они “открывали для себя нюансы права”.

В наши дни неформальные встречи уже не так часты. По словам Листер, “молодые юристы чувствуют, что могут достичь большего, сидя перед экранами своих компьютеров”. Люди видятся на совещаниях, о которых заранее договариваются посредством сообщений и электронных писем. Но, с точки зрения Листер, эти спланированные встречи едва ли могут выполнить функцию, которую выполняли ее импровизированные беседы с Бергером. Как считает моя собеседница, когда вы связаны повесткой, вам будет сложнее экспериментировать с разными идеями. Для этого, по мнению Листер, “нужна беседа, действительно не ограниченная по времени”.

Один день из жизни

По воспоминаниям Одри Листер, самое начало ее деятельности в “АДМ” было ознаменовано множеством бесед без определенной повестки. Конечно, она много времени проводила с Бергером, но, кроме того, были еще долгие ланчи и поздние вечера в кафетерии. Молодые юристы заказывали еду во время работы над делами. Листер припоминает, что разговоры велись на самые разные темы. А теперь, по ее наблюдениям, младшие юристы стараются работать в своих офисах в одиночестве, даже когда засиживаются допоздна. Каждый уставился в свой экран. Одри даже не уверена, что они работают: “Возможно, они просто используют это время, чтобы подчищать какие-то хвосты. Может, им нужно затишье, чтобы спокойно разобрать электронную корреспонденцию”. В наши дни, когда речь заходит о периодах затишья и о снижении стресса, мы думаем не столько об отдыхе с коллегами, столько о том, как бы совладать с толпой, хлынувшей на нас из интернета.

Одри Листер отмечает, что новые офисные практики (меньше неформальных встреч, меньше времени в кафетерии, больше времени в одиночестве у экранов) оказывают воздействие на чувство общности в ее фирме. Вспоминая о юристах, с которыми она начинала работу, моя собеседница говорит: “Мы помогали друг другу. Конечно, мы соревновались, но со временем стали преданны фирме. Больше такого не происходит. Раньше невозможно было вообразить, чтобы кто-то переманивал партнеров из нашей фирмы. Теперь это случается”.

Интуиция не изменяет Листер, когда она говорит, что время, проведенное за беседой, оказывает влияние на работу. Согласно исследованиям, существует явная связь между коммуникабельностью сотрудников и их продуктивностью[228]. Однако сегодня в “АДМ” экраны компьютеров преграждают путь коммуникабельности – и даже любезности. Для юристов даже самого высшего звена стало обычным делом держать телефоны и планшеты под рукой во время совещаний. Когда недавно Одри попросили подготовить презентацию о коммуникации внутри фирмы, ей пришлось выступать “перед людьми, то и дело строчившими сообщения и электронные письма”. Очевидна ирония этой ситуации: Одри Листер попросили рассказать об улучшении коммуникации, но мало кто ее слушал. “И тут я задумалась, – признается моя собеседница, – а зачем вообще понадобилось мое выступление?”

Одри изо всех сил подталкивает молодых юристов своей фирмы к живому общению. К примеру, она приглашает их к себе в офис, когда ей предстоят важные телефонные беседы с клиентами. Она хочет, чтобы молодые коллеги слышали, как она ведет переговоры, и перенимали ее опыт. По словам Листер, она часто переводит звонок клиента в немой режим, чтобы разъяснить свою стратегию молодым юристам. Для молодых коллег присутствие у нее в офисе во время таких звонков становится мастер-классом, а также возможностью выстроить более близкие отношения с ней и друг с другом. Тем не менее младшие юристы все чаще признаются, что предпочли бы слушать телефонные переговоры Листер в своих офисах. Одри знает, почему: если молодой коллега находится в кабинете один, он может слушать переговоры, продолжая работать на своем компьютере. Он упустит возможность живого общения, зато сможет выполнять несколько задач одновременно.

Больше не удивляясь, что молодые коллеги отказываются присутствовать на ее переговорах, Листер отмечает: они уверены, что многозадачность во время пользования компьютером прибавляет им ценности. А значит, они уделяют все меньше времени беседам.

В “АДМ” тенденция избегать встреч лицом к лицу распространяется не только на молодежь, но и на старшее поколение. Многие партнеры больше не развлекают клиентов, приглашая их в ресторан или на спортивные мероприятия. В период зимних праздников, вместо того чтобы за обедом отпраздновать с клиентом окончание удачного года, юристы пренебрегают шансом пообщаться вживую и в последний момент спешат приобрести для клиента какой-нибудь дорогой подарок. Молодые коллеги (у них, конечно же, меньше финансовых возможностей) тоже не рвутся развлекать клиентов. Справедливости ради, отмечает Листер, и сами клиенты не стремятся к личному общению. Моя собеседница говорит: “Все – включая клиентов – предпочитают электронные письма разговорам по телефону или походам в ресторан”.

Некоторое время партнеры в “АДМ” не могли прийти к единому мнению, станет ли вся эта онлайн-деятельность будущим юридической практики или это попросту плохая практика. В конце концов фирма заинтересовалась тем, как личные встречи влияют на финансовую сторону. Оказывается, юристы, проводившие больше времени лицом к лицу с клиентами, приносили фирме больше дохода. И теперь способность сотрудника к общению стала критерием, помогающим оценить эффективность его работы. Сейчас, по словам Листер, “люди дважды подумают, прежде чем отложить ланч с клиентами ради того, чтобы поработать на компьютере”.

Фирма Листер не единственная, где осознают важность живой беседы. Бен Уэбер, выпускник лаборатории Media Lab МТИ, разрабатывает технологии для изучения сотрудничества. Вместе с профессором Media Lab МТИ Алексом Пентлендом они создали инструмент, который Уэбер называет “социометрическим бейджем”. Этот бейдж позволяет исследователям отслеживать передвижения сотрудников по офису, а также собирать разнообразную информацию об их разговорах: с кем они беседуют, как долго, на какую тему, какова скорость их речи, каким тоном они говорят и как часто перебивают друг друга. Бейджи могут анализировать личные особенности беседы, такие как язык тела, заинтересованность и волнение, а также воздействие, оказываемое собеседниками друг на друга.

Уэбер сумел подсчитать то, что прежде считалось не поддающимся количественному выражению, и результаты оказались поистине впечатляющими. Подытоживая большое количество исследований, проведенных Уэбером, можно утверждать: беседа лицом к лицу повышает продуктивность, а также связана с пониженным стрессом. Колл-центры работают более продуктивно, если сотрудники общаются в перерыве; команды по разработке программного обеспечения производят программы с меньшим количеством багов, если у них налажено общение. Кроме того, у Бена Уэбера плохие новости для желающих приравнять электронную переписку к разговору: “эффект беседы”[229] не распространяется на онлайн-коммуникацию. Важно, чтобы люди общались лицом к лицу.

Бен Уэбер подчеркивает: многим действительно трудно поверить, что беседа крайне важна для продуктивной работы – или по крайней мере что она имеет значение: “Наши представления о продуктивности сводятся к тому… чтобы сидеть перед компьютером и строчить электронные письма, планировать мероприятия. Мол, это и делает нас продуктивными. Но это не так”. Продуктивность возрастает благодаря “взаимодействию с другими людьми – понимаете, вы даете им новые идеи, вы получаете новые идеи от них; и… если благодаря этому хотя бы у пяти человек повысится ежедневная продуктивность, эти беседы стоят потраченного времени”[230].

Я посетила Уэбера, узнав о его проекте, и он объяснил мне, что результаты его исследований далеко не всех приводят в восторг. Они усложняют жизнь тех компаний, что пытаются снизить расходы, сокращая офлайн-деятельность и переводя своих сотрудников главным образом на дистанционную работу. Кроме того, они усложняют жизнь тех, кто ощущает себя наиболее продуктивно, сидя в одиночестве перед экраном, или тех, кто считает, что это лучший способ держать под контролем свое время и информационную перегрузку. Находясь под впечатлением, что именно в этих условиях они “по-настоящему работают”, сотрудники многих фирм тем самым оправдывают собственное стремление избежать разговоров лицом к лицу. А поскольку они от этого уклоняются, то перестают понимать, чего можно добиться при помощи этих разговоров. Правильное руководство способно разорвать этот порочный круг. К счастью, на стороне тех, кто мог бы возродить культуру беседы в условиях офиса, – серьезные исследования.

В пользу беседы свидетельствуют показатели эффективности бизнеса. Тем не менее на пути к возрождению беседы есть и значительные преграды. Начать с того, что всем нам трудно устоять перед соблазном встреч, которые не назовешь встречами в полном смысле слова, поскольку там мы одновременно общаемся с людьми и смотрим в телефон. Принимая этот вызов, организации, стоящие на высоком уровне развития, создают физические и социальные условия, поддерживающие беседу лицом к лицу. Однако даже самому продуманному плану в этом направлении не суждено осуществиться, если культура труда в организации по сути своей чужда пониманию того, насколько уникальна ценность беседы.

Совещания, которые не назовешь совещаниями в полном смысле слова: опыт Гензеля и Гретель

В большой международной консалтинговой компании ReadyLearn встречи лицом к лицу проходят все реже. За последние десять лет, стремясь рационализировать производство, компания ReadyLearn максимально уменьшила площадь своих офисов и призвала сотрудников при любой возможности работать из дома[231].

Кэролайн Теннант, вице-президент ReadyLearn, приезжает на работу три раза в неделю. В оставшиеся два дня она проводит совещания по Skype из дома. Независимо от того, дома она или в офисе, Кэролайн участвует в восьми – десяти встречах ежедневно. Иногда в те дни, когда она находится “дома”, Теннант встает в четыре утра, чтобы выйти на связь по Skype с коллегами, находящимися за рубежом. Вице-президент сухо отмечает, что в обстоятельствах столь ранних совещаний по Skype у мужчин есть преимущество перед женщинами: им, в отличие от женщин, не нужно краситься, прежде чем занять свое место перед экраном. Благодаря технологиям, Теннант может проводить международные совещания по Skype в течение всего дня. Однако такой ритм не оставляет ей времени на размышления. Вот что она об этом говорит: “Технологии позволяют мне работать более продуктивно, но я знаю, что при этом страдает качество мышления”. Эта формулировка весьма красноречива. Теннант имеет в виду следующее: технологии позволяют ей чувствовать, что она работает более продуктивно, несмотря на снижение качества мышления.

От восьми до десяти совещаний заполняют весь рабочий день Кэролайн. Чтобы выполнять все свои должностные обязанности, ей приходится ежедневно выбирать две или три встречи, во время которых она делает другую работу. Вопрос только в том, какие это встречи. Явными претендентами становятся конференц-звонки. Во время таких звонков, поясняет Теннант, она периодически пытается что-то сказать, но ее мысли сосредоточены на электронной переписке. Так поступает не только она: в компании ReadyLearn предполагается, что во время конференц-звонка вы доступны для электронной переписки и сообщений. Все чаще установка на рассеянное внимание делается и во время встреч лицом к лицу – в особенности во время планерок, где люди обсуждают текущие проекты. На таких планерках, по словам Теннант, участники команды собираются, приветствуют друг друга и вскоре обращаются к своей электронной переписке. В компании ReadyLearn много таких совещаний, которые не назовешь совещаниями в полном смысле слова.

Теннант описывает свое поведение на планерке. Это офисная вариация на тему “правила трех”, когда друзья не дают беседе угаснуть, удостоверившись, что хотя бы небольшое количество собравшихся постоянно участвует в своего рода круглом столе. Кэролайн говорит: “Ведущая планерки осознает, что обращается к аудитории, где многие заняты перепиской… Что касается меня, то я выполняю свою задачу… смотрю по сторонам, чтобы убедиться, что хотя бы кто-то слушает ведущую”. Иными словами, прежде чем самой опустить голову, Теннант должна удостовериться, что вокруг достаточно поднятых голов.

Ситуация в ReadyLearn не такая уж необычная. Крупнейший в мире провайдер конференц-связи, услугами которого пользуются 85 % фирм, входящих в сотню самых больших компаний, решил выяснить, чем занимаются люди во время таких совещаний: 65 % выполняют другую работу, 63 % переписываются, 55 % едят или готовят еду, 47 % находятся в ванной, а 6 % отвечают на другой звонок[232].

Дариус Лерер, тридцатишестилетний менеджер в ReadyLearn описывает этикет подобных совещаний следующим образом:

Вы приходите, наливаете себе кофе, работаете на ноутбуке, ждете, пока вас вызовут, выступаете, а потом возвращаетесь к своему компьютеру. Хороший ведущий планерки подаст вам сигнал “на старт” минут за пять до вашего выступления, чтобы вы успели закрыть переписку и приготовиться говорить.

В “АДМ” Одри Листер спрашивала себя: зачем вообще выступать перед коллегами, которые все равно заняты перепиской? Дариус Лерер из ReadyLearn пришел к тому же самому вопросу: “Система деморализует ведущего планерки. А если вам предстоит выступать, ваша мотивация слишком слаба, чтобы сделать это хорошо. Вы говорите себе: «В чем вообще смысл что-то делать? Никто не слушает». Люди говорят для «протокола»”. Когда участники совещания выступают для протокола, они, как правило, не слушают тех, кто говорит до или после них. Такого рода встречи – это, скорее, постановки, лишь в общих чертах напоминающие о том, какими встречи были раньше.

Нельсон Рабинов, сорокачетырехлетний менеджер из ReadyLearn, рассказывает, как справляется с “упадком” внимания, характерным для большей части совещаний:

На совещании я знаю, что другие люди то подключаются к теме, то отвлекаются на свои дела – собственно, я и сам так поступаю, поэтому, когда приходит моя очередь, я стараюсь суммировать то немногое, что услышал, и советую остальным поступать так же.

Иными словами, Рабинов по сути дела предлагает группе людей, не сумевших полностью сосредоточиться на теме совещания, сотрудничать в работе над проектом в области коллективного разума. Если каждый человек на совещании подготовит небольшую выдержку из того, что он усвоил, есть надежда, что некоторые “маркеры совещания” всплывут на поверхность и станут общей памятью этой группы. Подобно Гензелю и Гретель вы бросаете хлебные крошки в надежде, что кто-то их обнаружит.

По словам Рабинова, маркеры совещания могут быть “подытоживающими лозунгами”. Или же люди создают такие маркеры, передавая друг другу фотографии или другие изображения, означающие те или иные идеи. Цепочка изображений – тропинка мемов – расскажет о важнейших моментах совещания, во время которых присутствующие могли отвлечься. Иногда тропинка мемов может послужить чем-то большим, нежели простые хлебные крошки. Порой именно с помощью этих мемов люди надеются внести свой вклад в беседу.

В HeartTech, большой компании по производству программного обеспечения в Кремниевой долине, сотрудники, с которыми я познакомилась в фокус-группах, жалуются на перегруженность повестки. Действительно, на совещаниях поднимается столько разнообразных тем, что им с трудом удается вставить слово. Я обсудила этот вопрос с группой менеджеров HeartTech и они указали мне на следующее: наряду с тем, что произносится вслух на любом совещании, почти всегда есть тропинка мемов, та самая параллельная визуальная беседа в онлайн-формате. Тропинка мемов позволяет людям, не имеющим возможности участвовать в беседе, следить за ситуацией и обозначать свое присутствие. Она позволяет им выражать критическое отношение к происходящему и коллегам – даже к вышестоящим. Эти люди могут использовать юмор, воплощенный в забавных фотографиях и рисунках.

Тропинка мемов возникает в качестве компенсации за то, что человек не участвует в беседе, но некоторые на этом совещании говорят, что эта тропинка так же важна для них, как и сама беседа. Или еще важнее: “Возможно, она даже более выразительна, чем разговор”; “Хороший вариант для тех, кто чувствует смущение, когда приходится выступать”; “Она невероятно уместна и провокационна… Если посмотреть на мемы и традиционную беседу, мне бы не хотелось выбирать что-то одно, отказываясь от другого”.

Эта беседа о мемах – в HeartTech, как и в других компаниях, – следует по знакомой траектории. Технологическая возможность – например, использование мемов для коммуникации, отклоняющейся от основной темы, – поначалу предлагалась как некий суррогат, как нечто лучшее, чем ничто. В данном случае это вариант решения проблемы: время совещания ограничено, не у каждого участника есть возможность выступить. Но потом это приспособление получает новый статус. На сей раз я слышу, что у сотрудников, испытывающих трудности с взаимодействием, которое предполагает беседа, теперь есть возможность участвовать. И тут люди начинают прибегать к пословицам. По их мнению, изображения обладают большей силой, чем слова. Тропинка мемов оказывается весьма уместной. “Возможно, она даже выразительнее, чем разговор”. Пожалуй, это не лучше, чем ничто, а попросту лучше.

Я вспоминаю, с каким энтузиазмом относились к мемам студенты фокус-группы в Бостоне, поделившиеся со мной своим каналом в WhatsApp, чтобы я могла “увидеть”, о чем они думают. Подобно менеджерам HeartTech эти студенты утверждали: изображения, которые они выкладывают в своем канале, столь же важны, как и слова, которые они произносят. Однако это утверждение прозвучало в группе молодых людей, признавшихся, что чувствуют себя не в своей тарелке, когда им предстоят беседы по телефону или разговоры лицом к лицу. Выполняют ли мемы свою работу – или же они выполняют работу, которая не по плечу нам?

В любой организации есть определенные идеи, которые можно передать только словами. Есть и конфликты, которые можно проанализировать и разрешить только с помощью слов. Нам нужно озаботиться подготовкой студентов и сотрудников к участию в таких беседах. Какой бы разнообразной и даже провокационной ни была тропинка мемов, по ней вы далеко не уйдете.

Посещаемость: кто здесь находится?

Президент одного из нью-йоркских фондов культуры рассказала, что на недавнем заседании правления фонда кто-то из членов правления буквально нырнул в поток изображений на своем IPad. Другой член правления, сидевший с ним рядом, был заворожен, наблюдая, как коллега ищет себе по интернету новый автомобиль.

Все мы бываем на совещаниях, в ходе которых выполняем несколько задач, а наши мысли блуждают где-то далеко, из-за чего возникает стресс. Многозадачность погружает нас в состояние повышенной бдительности: мы постоянно настороже. В таком состоянии можно следить за ходом только очень примитивной дискуссии[233]. Таким образом, многозадачность приводит к быстротечности и упрощенности – даже тогда, когда от нас ожидают большего. Кроме того, вредное влияние многозадачности заразительно. Мы уже видели, как человек, выполняющий несколько задач на своем ноутбуке, не только отвлекается сам, но и отвлекает всех вокруг[234].

И, несмотря ни на что, мы по-прежнему называем это совещаниями. Я встречаюсь с директором и постановочной частью Seahorse[235], маленькой театральной труппы на северо-востоке США. Как только встреча начинается (а за столом нас семеро), Клер Мессинг, директор, замечает, что ее телефон вибрирует. Вспыхнув от неловкости, она говорит: “Вряд ли я смогу продолжать, пока не отвечу”. Мы собрались, чтобы обсудить влияние технологий на работу театральной труппы. В течение нескольких месяцев мы утрясали расписание. И вот теперь, когда мы наконец собрались, все взгляды устремлены на телефон Мессинг.

В “Морском коньке” стандартной практикой стало приносить телефоны и ноутбуки на рабочие совещания. Мессинг поддерживает эту инициативу в надежде, что технологии позволят сотрудникам “замедлить течение времени, которое они проводят вместе”. И вот в ходе рабочего совещания один сотрудник смотрит на экран, проверяя цифры бюджета, а другой в это время просматривает заявления о приеме на работу от художников по свету. План Мессинг таков: если в сети появится какая-то важная информация, группа сможет обсудить ее “живьем”, пока все сотрудники собрались в одном кабинете.

Однако эта стратегия не работает. Когда ноутбуки открыты, у людей возникает соблазн заглянуть в электронную почту и ответить на срочные сообщения. Руководительница образовательного отдела признается, что на совещаниях, где разрешены цифровые устройства, она почти не может “не жульничать”: то есть она читает свою переписку, пока остальные общаются. “Получается, я не до конца здесь нахожусь, потому что я всегда немного жульничаю”. Такие совещания создают иллюзию сотрудничества со всеми недостатками, возникающими из-за того, что человек отвлекается.

Мессинг описывает иронию этой ситуации: “Хотя наша деятельность посвящена созданию живого спектакля, мы не используем время, проведенное вместе, чтобы побеседовать друг с другом”. Руководителю хотелось верить, что технологически оснащенные встречи помогут увеличить продуктивность, но в этой ситуации все разбегаются в разных направлениях.

У Мессинг возникла другая идея, как использовать технологии для увеличения продуктивности: сотрудники должны готовиться к совещаниям, читая материалы в Dropbox, приложении для обмена файлами. Мессинг оставляет им сценарии, биографии потенциальных участников спектаклей и финансовые отчеты. Поначалу эта идея понравилась сотрудникам, но вскоре все они стали оставлять материалы в Dropbox. Все разделяют мнение, что приложение Dropbox способствует магическому мышлению: если что-то находится в Dropbox, значит, оно прочитано. “Dropbox, – говорит руководитель пресс-службы, – формирует у сотрудников ложное впечатление, что часть работы уже выполнена”. На самом деле это не так. Руководитель пресс-службы признается, что и сама приходит на совещания, совершенно измученная неудачными попытками изучить содержимое Dropbox. Доходит уже до того, что у нее вызывают отвращение призывы к мозговому штурму на этих собраниях: “Я не в силах заниматься мозговым штурмом… Я слишком измучена, чтобы заниматься мозговым штурмом”.

Еще одно совещание, которое не назовешь совещанием в полном смысле слова

Элис Рэттан, менеджер в ReadyLearn, проповедует ценность однозадачности с деловой точки зрения. Ее уже не удивляет, что молодые консультанты стремятся выполнять по нескольку задач во время совещаний. Они на этом выросли; теперь им нужно узнать о более совершенных способах. Однако ее всегда удивляет, что клиенты прибегают к многозадачности, когда обсуждаются их дела. И они хотят, чтобы Рэттан тоже выполняла по нескольку задач. По ее словам, клиенты ждут от нее быстрого решения вопросов, на самом деле требующих времени на осмысление. Она должна объяснить им, что собирается работать с ними, уделяя их проблемам максимум внимания[236].

Рэттан видит некоторую нестыковку. Недавно принятые на работу молодые консультанты приходят из лучших университетов и бизнес-школ. На их счету заметные свершения как в научной сфере, так и за ее пределами. Тем не менее молодые люди испытывают трудности, когда речь заходит о самых, казалось бы, простых офисных условностях и беседах. Элис Рэттан удивляется: “Они уже создают собственные приложения, но их коммуникативные навыки никуда не годятся”. Им крайне сложно проявлять эмпатию на работе. Похоже, они не в состоянии понять точку зрения коллег или клиентов. Таким образом, сегодня обучение молодых сотрудников должно начинаться с беседы. Но обычно беседе не позволяют занять ее законного места в качестве приоритетного аспекта деятельности, потому что мы склонны предполагать, что сотрудники уже умеют слушать и отвечать.

Когда девушка-консультант младшего уровня зашла в Facebook во время встречи с клиентом, Рэттан было не так-то просто объяснить молодой коллеге, в чем ее проступок. С точки зрения молодой женщины, она уже внесла свою лепту в презентацию для клиента. Она объяснила руководительнице, что на занятиях в университете “всегда” заглядывала в интернет после того, как выступала по теме лекции. Элис Рэттан трудно скрыть свое раздражение: “Я сказала ей: «Хорошо, но в профессиональных обстоятельствах это недопустимо»”. В этом случае Рэттан показалось, что недостаточно убедить младшую коллегу вести себя по-другому. С точки зрения Рэттан, нужно было поработать над ее ожиданиями, над ее подходом к тому, каково это – вести беседу. Вот как это видится молодой коллеге: собираясь вместе, люди просто выполняют свою “часть” работы, а потом могут заняться посторонними делами. По мнению Рэттан, под влиянием многозадачности у этой женщины развились рабочие привычки, из-за которых совместная работа становится невозможной.

После того, как в течение нескольких лет Рэттан проводила беседы с младшими коллегами поодиночке, она поняла, что подобные условия ее больше не устраивают. Она начала разрабатывать новые правила для каждого. Первое правило – строгий запрет на использование телефонов во время любых собраний. Теперь, по словам Рэттан, “есть специальная «парковка» у входа, где нужно оставлять телефоны”. В течение каждого часа совещания она дает консультантам два десятиминутных перерыва. “Тогда люди могут заглянуть в свои телефоны”, – поясняет Рэттан, с удовольствием вспоминая первое совещание в новом режиме: “Оно оказалось самым продуктивным. Мы столько всего сделали. С тех пор это стало правилом. Если вы не в состоянии его соблюдать, вход на совещание для вас закрыт”.

Когда одна из коллег Элис Рэттан слушает рассказ о молодой женщине-консультанте и ее проблемах с вниманием на встречах, она мысленно возвращается к временам своего первого BlackBerry и вспоминает, как на нем вспыхивал красный огонек, сигнализируя о получении сообщения. Где бы ни была женщина и чем бы она ни занималась, она никак не могла себя заставить игнорировать мигающий красный сигнал. По ее словам, ей даже пришлось “заклеить огонек стикером”, чтобы сосредоточиться на работе.

Рэттан сочувствует своим молодым консультантам. Она понимает, что одновременно с выполнением рабочих задач коллеги решают еще какие-то вопросы в интернете. Именно к этому они привыкли в университете и аспирантуре. Они не знают, как иначе. Однако для Элис Рэттан очевидно влияние такого стиля работы: в частности, он приводит к непоследовательности. Рэттан утверждает, что последствия многозадачности особенно заметны, когда молодые коллеги сдают ей выполненные задания:

Сперва вы видите замечательные рассуждения, потом какую-то чушь, а потом опять замечательные рассуждения… Все начинается хорошо, поскольку поначалу [молодые люди] сосредоточены. Потом их что-то сбивает с пути – электронное письмо, звонок, сообщение. За этим следуют только нелогичные высказывания. Одним словом, по конечному продукту я могу судить о вмешательстве в их рабочий процесс. Тогда я возвращаюсь к началу работы и говорю ее автору: “Слушайте, мне понравилось направление ваших мыслей, но к финалу работа стала хуже”. И тут автор признается: “Что поделаешь, я отвлекся”.

Рэттан пытается отучить свою команду хвататься за несколько задач одновременно. Во время конференц-звонка с одним или несколькими из молодых коллег она внушает им, что все ее внимание сосредоточено на них. Она не занимается электронной перепиской, она не общается по телефону. У Рэттан все очень наглядно. “Во время конференц-звонка я говорю: «Теперь я отвернулась от компьютера». Я объясняю им, что убрала громкость на телефоне или на компьютере, чтобы не слышать сигналы входящих сообщений… Я выхожу с сервера нашей фирмы”. Сперва молодые консультанты в шоке, но постепенно осознают, для чего это нужно.

У Элис Рэттан тоже были проблемы с концентрацией. Несколько лет назад, когда ей исполнилось сорок, она обнаружила, что постоянно отвлекается из-за того, что все время находится на связи. Разочарованная собственной непродуктивностью, женщина решила принять кое-какие меры. Приходя на работу, Элис отключала Wi-Fi и работала в пустом кабинете. Она разбивала рабочий день на сегменты, чередуя онлайн и офлайн периоды. Это помогало ей сосредоточиться на одной задаче, поскольку в течение длительных промежутков времени электронная почта и интернет больше не могли ее соблазнить.

Рэттан предлагает остальным воспользоваться ее стратегией: сперва признаться в своей уязвимости перед интернетом, а потом начать вырабатывать новые варианты поведения, позволяющие эту уязвимость обойти.

Реалистичный взгляд на уязвимость становится “передовой практикой” для деловой сферы. Технологии обладают аффордансами: к примеру, компьютер, подключенный к сети, может обеспечить вас бесперебойным стимулирующим потоком информации. Если вы стараетесь обойти свою уязвимость перед интернетом, стоит избегать того, что мешает вам сконцентрироваться. Возможно, имеет смысл завести “парковку”, куда можно складывать смартфоны и планшеты перед совещанием; может быть, если нужно написать что-то серьезное, имеет смысл прибегнуть к правилу “только одна задача”. Придумывая, как обойти уязвимость, не забывайте о сочувствии к себе и другим. Дело в том, что вам, возможно, придется сказать своим молодым коллегам очевидные вещи: нельзя заходить в Facebook во время встреч с клиентами. Быть может, они этого не знают.

Идея однозадачности начала приобретать популярность, когда журнал The Atlantic выпустил видео о проблемах, связанных с многозадачностью, и предложил одно средство исцеления: “четверг без вкладок”[237]. Это значит, что раз в неделю вы можете работать только над одной задачей вместо того, чтобы держать несколько вкладок открытыми. Конечно же, это уловка, и все же основная идея набирает обороты.

“Важно дышать одним воздухом”

Директор технологической службы большой компании по предоставлению финансовых услуг Виктор Трипп созывает на совещание всю свою нью-йоркскую команду – около пятнадцати человек. Приходят всего трое. Кроме того, его подчиненные неохотно встречаются с клиентами лицом к лицу. Подобно юристам в “АДМ” и сотрудникам театра “Морской конек”, коллеги Триппа стараются при любом удобном случае пользоваться электронной почтой. По мнению Виктора, “если слишком многое передоверять электронной почте, как правило, могут возникнуть сложности”. Один из участников его команды жалуется на клиента: “И тогда я могу сказать: «Побеседуй с ним, пообщайся с ним живьем, восстанови эти отношения». Сотрудники вряд ли додумаются до этого сами”. Вот что происходит, когда Триппу приходится предлагать встречу лицом к лицу:

Обычно я имею дело с любителями посылать по двадцать девять электронных писем, чтобы решить одну проблему. Я вынужден им растолковывать, что в таких случаях лучше поговорить лично.

По словам Триппа, его младшие коллеги выросли с ощущением, что электронная коммуникация является универсальным языком. Поэтому, когда речь идет о выборе инструмента коммуникации, они обращаются к таким вещам, как сообщения в мессенджере, СМС, Skype, электронная почта, видеоконференции и мемы. Как мы видим, выбор большой и с каждым из этих инструментов связана своя “атмосфера”. А вот о личной встрече молодые коллеги даже не помышляют. Подобного варианта в их меню нет. Такая идея должна прийти “извне”. Это элемент наставничества. Именно в этом Трипп видит свою роль.

С точки зрения директора технологической службы ничто не сравнится с опытом живого общения. Это лучший способ узнать, о чем думают ваши коллеги и клиенты. По мнению Триппа, “когда людям комфортно общаться друг с другом, маленькие размолвки не вырастают в большие проблемы”.

Режиссер Лиана Харит, проработавшая в театре более тридцати лет, обладает схожим опытом, хотя и участвует во встречах совсем другого рода. Для Харит все живое общение, результатом которого становится постановка пьесы, имеет такое же значение, как и живой театр: “Вы получаете нечто неожиданное – химию”. Лиана Харит рассказывает: “Обожаю совещания по оформлению спектакля… когда все мы собираемся вместе и задаемся вопросом – как, черт возьми, нам оживить статую Гермионы в финале «Зимней сказки»? Давайте же вместе это обсудим. Вот мое предложение. Устроим-ка мозговой штурм”.

И все-таки, объясняет Харит, в региональных театрах живые совещания по оформлению спектакля случаются все реже и реже. Электронная коммуникация позволяет художественно-постановочной части (тем, кто создает костюмы, декорации и свет) работать над несколькими постановками одновременно. Стандартной практикой для режиссера стали индивидуальные встречи с художником-постановщиком и обсуждение вариантов по электронной почте. Лиана Харит оплакивает утрату. Даже самую серьезную электронную переписку нельзя сравнивать с живым общением.

Когда я посылаю вам идею, а вы отправляете мне свой комментарий, этот процесс сильно отличается от совместного обсуждения идеи во время живой беседы. В первом случае нам не удается получить улучшенный вариант идеи, возникающий из живого взаимодействия… Мы недооцениваем, сколько всего можно узнать, прочитать и впитать, когда слышишь дыхание собеседника, наблюдаешь за языком его тела, ощущаешь его присутствие в пространстве… Технологии отфильтровывают эти вещи… Важно дышать одним воздухом.

По словам Харит, даже когда ей удается собрать артистов, чтобы они дышали одним воздухом, приходится работать над тем, чтобы они ощущали присутствие друг друга. Как она объясняет, всего несколько лет назад актеры приходили на репетиции, собираясь слушать других актеров, пока те занимаются своими сценами. Это помогало труппе разработать общий язык для работы над пьесой. Теперь Лиане приходится следить, чтобы актеры не забывали, насколько важна общность.

Вы смотрите по сторонам и видите: у актеров проблемы с концентрацией на репетиции. Перед выходом на сцену они сидят, проверяя сообщения и электронную почту… Если происходящее им не интересно, они ссылаются на “скуку” и опять смотрят в телефоны… Они не делают над собой усилий, чтобы придавать значение тому, что не имеет к ним прямого отношения. Но ведь спектакль – органичное целое.

Удивительно, что схожие комментарии поступают от группы судей апелляционного суда. Они рассказывают, как обстояли дела раньше: когда нужно было рассматривать дела в апелляции, трое судей собирались вместе, слушали доказательства по делу и выносили вердикт. Этот процесс предусматривал множество встреч и телефонных звонков. Теперь, по словам судей, они в основном опираются на электронную почту, прежде чем состоится апелляционное слушание. Судьи ностальгически вспоминают ритмы ушедшей судейской практики, когда время, проведенное в обществе коллег, порождало новые идеи. Кроме того, судей тревожит, что поколения молодых адвокатов не вполне осознают ценность личного присутствия. У адвокатов, которые предстают перед ними, навыки живого выступления все время ухудшаются. Как это видится судьям, молодые адвокаты весьма красноречивы в электронной переписке, но им недостает практики устных высказываний. Это значит, что они хуже справляются, когда нужно дать отпор во время живых прений.

Судьи, директор технологической службы и театральные режиссеры возвращаются к одним и тем же моментам. Новые идеи возникают во время встреч лицом к лицу. Диалоги по электронной почте, какими бы эффективными они ни были, по своему типу тяготеют к трансакциям. Переписка позволяет задавать вопросы и получать ответы – по большей части электронные письма сводятся к обмену информацией. В актерском мастерстве, юриспруденции, бизнесе уход от живых встреч означает потерю сложности и глубины. Вероятно, младшее поколение уже привыкает к тому, что общение становится более плоским. Но Лиана Харит уверена: те, у кого есть опыт полноценной коммуникации, скучают по возможности почувствовать себя частью “органического целого. Им не хватает того, что могут передать голос и тело”[238].

Если вы наставляете молодых коллег в искусстве беседы, вам нужно ответить на два вопроса. Например, вас сразу же спросят: “Зачем сосредотачиваться только на одной теме – а именно это приходится делать в живом общении, – если можно «выиграть» намного больше, уделяя свое внимание нескольким темам?” Ответ: многозадачность не поможет вам что-либо выиграть. Вы будете чувствовать, что добиваетесь все большего и большего, тогда как в действительности будете добиваться все меньшего. А еще вас сразу же спросят: “Зачем испытывать стресс, временно прерывая контакты со всеми своими знакомыми, только ради того, чтобы уделить все свое внимание небольшой группе, с которой вы находитесь?” Ответ: чем больше вы общаетесь с коллегами, тем выше у вас продуктивность.

Однако за этими вопросами, за этими возражениями есть задача, которую не так легко решить с помощью результатов исследований. Пункты рабочего расписания возникают на экранах наших компьютеров, и связанные с ними требования могут быть очень высокими. Компьютеры помогают структурировать такие требования, выполнять их в более удобном для нас ритме. Постоянно глядя на экран, вы можете почувствовать, что в какой-то степени контролируете ситуацию. Сопротивляясь предложению отвернуться от экранов и обратиться к живой беседе, люди, возможно, боятся потерять ощущение контроля.

Вид из кабины пилота: в поисках меры контроля

Тридцатипятилетняя Рэйвен Хассун работает в финансовом секторе. Она избегает бесед со своими коллегами, по возможности сводя всю свою коммуникацию к СМС и сообщениям в мессенджере, а также к электронной переписке. Для нее это вопрос “сохранения душевного здоровья”. По словам Рэйвен, ее работа – место постоянного стресса. Когда она постоянно смотрит на экран компьютера, это помогает ей чувствовать, что ситуация под контролем:

Столько людей выдвигают требования к моей жизни. Столько людей хотят, чтобы я для них что-то сделала. Читая электронную почту, я тоже слышу все эти требования, но хотя бы на расстоянии. Я чувствую, что лучше контролирую свою жизнь. Сидя за компьютером, я могу встать, отвернуться или включить музыку.

Хассун также может выйти на связь с друзьями в некоем безопасном формате, поскольку время этого контакта ограничено. Это то, что я называю эффектом Златовласки – мы хотим, чтобы наши знакомые находились не слишком близко к нам и не слишком далеко, а ровно на нужном расстоянии. Если Хассун зайдет в Facebook и отправит несколько сообщений и электронных писем, она сможет выйти на связь со знакомыми, но при этом не отвлечется от работы надолго. То, что она называет своим быстрым “выходом на связь”, не мешает ей выполнять должностные обязанности. А тот факт, что она перевела общение в онлайн, позволяет ей не отставать и в этой сфере жизни.

Возможность контролировать ситуацию привлекает Хассун больше, чем коммуникабельность. Она скорее отправит письмо с извинениями, нежели попросит прощения лицом к лицу. Когда Хассун предстоит тяжелый разговор – на работе или в личной жизни, – она прилагает все усилия, чтобы перевести диалог в формат электронной переписки. По ее словам, тяжелые, пусть даже необходимые, разговоры требуют времени, а она им не располагает. К тому же они требуют эмоционального раскрытия, а Хассун воспринимает это как стресс, который не хочет на себя навлекать.

Стандарты самозащиты, которых придерживается Рэйвен Хассун, оставляют ее с массой рабочих проблем, которые нельзя решить с помощью электронной переписки. Кроме того, ей одиноко. Настолько одиноко, что, как признается женщина, когда ее руководитель заглядывает к ней, чтобы поболтать, она иногда представляет себе, что он ее дружески обнимает. А иногда Рэйвен воображает, что руководитель ободрительно похлопывает ее по плечу. Женщина понимает, что не позволяет себе вести беседу, поэтому в мыслях у нее возникает объятие. Однако Хассун вовсе не считает эти фантазии сигналом, что ей нужно проводить больше времени с коллегами. Ее окончательный вердикт звучит так: “У меня нет на это времени”.

“Договоритесь о встрече. Побеседуйте”

Стэн Хэммонд руководит консалтинговой фирмой, оказывающей поддержку в организации сложных финансовых сделок. По словам Стэна, ему понятны такие люди, как Рэйвен Хассун, и их потребность организовать в своей жизни некое “пустое пространство”. Я все чаще слышу термин “пустое пространство”, когда люди говорят о необходимости “тайм-аута”, чтобы собраться с мыслями. Однако Хэммонд также уверен, что люди, не уделяющие времени беседе, так и не научатся эти беседы вести. А это в итоге плохо для бизнеса. Стэн признается: ему все труднее выполнять свою работу, ведь слишком многим людям комфортно перед экранами компьютеров – в пространстве, которое бостонский юрист назвал “кабиной пилота”. Хэммонд рассказывает:

Электронная почта – да эти люди постоянно переписываются! В конце концов я иду к ним в кабинет и буквально принуждаю их к общению лицом к лицу. Но они этого вовсе не хотят.

Он подразумевает людей вроде Рэйвен Хассун – они пытаются спрятаться за электронной перепиской, но в какой-то момент это просто перестает работать. Или вопрос оказывается слишком серьезным, или что-то идет не так. Иногда лишь беседа помогает решить проблему.

Хэммонд четко дает понять: электронная почта является необходимым деловым инструментом, если у вас четкая вспомогательная цель. Проблемы, по словам Стэна, возникают, когда вы пользуетесь электронной почтой при любом удобном случае, просто потому что она у вас под рукой. Исходя из опыта Хэммонда, когда дело касается переговоров, электронная переписка может повлечь за собой цепь недоразумений.

Он рассказывает мне о недавнем заседании совета директоров, где обсуждался важный вопрос. Клиент Хэммонда, один из ключевых игроков, послал ему гневное письмо во время заседания. Сразу же после заседания Стэн позвонил этому клиенту, чтобы договориться о встрече для обсуждения противоречий. Когда Хэммонд звонил клиенту, оба они по-прежнему находились в одном здании. Однако под видом ответа Хэммонд просто получил еще одно письмо – с рекомендацией перечитать первое письмо. За этим последовала череда недоразумений.

По мнению Хэммонда, такие инциденты типичны. Люди предпочитают пользоваться электронной почтой, чтобы избежать беседы. В недавнем споре с коллегой Хэммонд несколько раз просил ее о встрече, но она продолжала его осыпать электронными письмами. Хэммонд рассказывает: “В конце концов мне все же удалось добиться встречи, только чтобы сказать – извини, давай разрядим атмосферу. Всего пять минут, идем дальше. Никакого стресса. Пять минут, это всего лишь затруднительная ситуация. Все, проблема решена”. Но Стэну пришлось порядком попотеть, чтобы добиться этой встречи. Это было нелегко. Своим поведением коллега наносила вред их общим деловым интересам.

Хэммонд считает, что многое здесь зависит от поколения: “Те, кому больше сорока пяти или пятидесяти ощущают себя более комфортно в общении лицом к лицу”. А те, кто еще не достиг этого возраста, “склонны использовать электронную почту, чтобы избегать живого контакта”. Они также используют переписку, чтобы приносить извинения. С точки зрения Хэммонда, способность извиняться лицом к лицу является базовым деловым качеством. Он считает, что те, кто лишен этого качества, словно “ведут машину, но не знают, как сдавать задним ходом. Наверное, так это выглядит для тех, кто не может произнести нужные слова. Все это последствия злоупотребления электронной почтой, ведь в письме вы так и не научитесь просить прощения”.

Стэна вовсе не удивляет, что многим людям беседа дается с трудом. У него два маленьких сына, которых за обедом нужно отвлекать от цифровых устройств, чтобы они “сидели за столом молча и не разговаривали друг с другом”. Хэммонда это не удовлетворяет: “Чем больше люди прячутся в своих устройствах, тем меньше они отрабатывают навыки, необходимые в деловом мире. Конечно, гаджеты позволяют им быстрее ориентироваться в каких-то вещах, но молодые люди не узнают самого важного”. А самое важное, по мнению Хэммонда, – беседа.

Хэммонду вторит руководитель крупной фирмы по производству одежды: как выясняется, его подчиненные спорят по электронной почте, а потом приходят к нему, поскольку разногласия между ними только усиливаются.

По крайней мере раз в день кто-то в моем кабинете жалуется на электронную переписку с коллегой. А иногда и тот, на кого жалуются, тоже приходит, чтобы поплакаться. Мой месседж всегда один и тот же: “Договоритесь о встрече. Побеседуйте”.

Но иногда это не так просто, как может показаться на первый взгляд. Когда Кэролайн Теннант рассказывала нам о своем рабочем дне, заполненном совещаниями по Skype, мы могли убедиться, что следует брать в расчет и другие обстоятельства. Например, тот факт, что в большинстве компаний сотрудники разбросаны по всему свету.

Сотрудники, разбросанные по свету

Сотрудники компании ReadyLearn работают в международных командах, находящихся вдали друг от друга. А поскольку сделана установка на сокращение расходов, денег на путешествия и тренинг выделяют все меньше. И вот я сталкиваюсь с руководителями, у которых вообще не было возможности лицом к лицу встретиться с людьми, находящимися у них под началом. Я встречаю консультантов, признающихся, что они общались со своими руководителями только по телефону и во время телеконференций. В такой ситуации люди импровизируют.

В одной международной команде Новый год отмечают так: каждому участнику присылают шляпу, бутылку шампанского и погремушку. Экипированная таким образом команда проводит телеконференцию, чтобы вместе поднять бокалы. Подарки и онлайн-вечеринка могут выглядеть чудесно и неожиданно, пока это не становится рядовым явлением. Но когда оно таким становится, не очень понятно, как это воспринимать.

Новогоднюю онлайн-вечеринку мне преподнесли как забавную историю, как пример творческого братства. Примерно посередине истории рассказчик осознал, что считает свой рассказ вовсе не забавным, а, наоборот, грустным и не знает, как его поскорее завершить. Услышав мой вопрос: “Была ли вечеринка успешной?”, рассказчик задумался. Такие мероприятия успешны настолько, насколько возможно. Каждый старается изо всех сил.

Когда компании принимают решение о децентрализации такого рода, сотрудников просят поверить в нарратив, согласно которому все это – “прогресс” и, безусловно, именно то, что необходимо для успеха фирмы. Однако, имея дело с этим новым опытом работы ежедневно, сотрудники вполне могут утратить веру.

Раньше техническая команда Виктора Триппа находилась вместе с ним в Нью-Йорке, но в долгосрочной перспективе его компания планирует использовать меньше офисных площадей на Манхэттене и экономить на зарплатах, отказавшись от найма сотрудников-американцев. Таким образом, теперь команда Триппа разбросана по всему свету. Виктор ностальгирует по старым нью-йоркским денькам. Вот как он описывает времена, когда у него была возможность работать на одном этаже со своей командой: “Мы постоянно разговаривали. Встав с места, я мог увидеть любого из моей группы. Позвать кого-то из них”. Теперь, когда команда стала международной, нужно заранее договариваться о звонках и телеконференциях.

Недавно команде Триппа пришлось разбираться со сбоем в работе международной системы. Глобальную сеть пришлось отключить, а потом запустить заново. Трипп уверен: будь с ним рядом “его ребята в Нью-Йорке”, он сумел бы оперативно разобраться со сбоем в работе. Но поскольку “все разбросаны по всему миру, решение проблемы потребовало куда больше времени”. По мнению Триппа, новая “разбросанная” команда работает куда менее плодотворно, чем прежняя централизованная нью-йоркская. Он убежден, что это самое важное экономическое обоснование возврата к старой системе. Он добавляет: “Даже если бы я просто объяснил необходимость этого возврата, началось бы светопреставление. Никто не хочет проводить исследования, чтобы доказать, что это [разбрасывание местных команд по миру] – плохая идея. Когда было принято решение разбить местные команды, все говорили: «Это нелепо. Зачем мы это делаем?» Но потом это все-таки было сделано”[239].

Если заглянуть лет на десять вперед, то, по мнению Триппа, он будет окружен еще меньшим числом сотрудников, а те несколько человек, что входят в его команду, “даже не будут сидеть в офисе, а останутся у себя дома”. А “если они все же захотят прийти в «офис»”, то, по словам Виктора, “им выделят место для работы… подобно тому, как выделяют номер в отеле”. Представление о членах команды как о людях, которые сидят рядом и общаются вживую, уйдет в прошлое.

Вот как обстоят дела в одной фирме: вы поднимаетесь на лифте. Вводите код на IPad. Устройство отвечает: “Ок, это ваша территория, здесь обычно сидит ваша группа. А вот там – три свободных стола. Садитесь туда”. И вы идете.

Вы входите, садитесь, работаете. Некоторые люди жалуются – мол, понимаете: “Я просто чувствую себя товаром потребления. Я никак не связан с делами этой фирмы”. Такое ощущение, что я захожу в библиотеку, потому что здесь нет фотографии моей семьи. У меня нет… понимаете, здесь больше нет ничего моего.

Пока мы с Триппом обсуждаем недостатки регулярной работы из дома с ограниченными по времени посещениями “отеля”, в новостях обсуждают историю Мариссы Майер, президента Yahoo[240], которая призвала сотрудников обратно на рабочие места, радикально уменьшив объем удаленной работы. Майер считает, что работа в общем пространстве способствует повышению продуктивности и раскрытию творческого потенциала[241]. Трипп говорит: “По-моему, замечательная история. Она мне нравится”. Однако Виктор не считает, что это можно применить к нему. Да, Yahoo призывает сотрудников “домой – на работу”, но Триппу видится будущее без рабочего стола.

Возвращение сотрудников “домой – на работу”

В 2004 году новый президент компании “Рэднор и партнеры”, большой консалтинговой фирмы в сфере высоких технологий, также разочаровался в удаленной работе, ставшей частью корпоративной культуры “Рэднор” еще в 1990-е. Как и во многих других фирмах, удаленная работа позволяла сократить расходы и многими рассматривалась как способ обеспечить сотрудникам более комфортное существование. Но сегодня этот президент решил собрать своих разбросанных по разным адресам сотрудников вместе.

Когда фирма “Рэднор” приняла такое решение, экономика переживала спад, и компании, как правило, не делали новых вложений в физическую инфраструктуру. Однако президент “Рэднор” пошел против общепринятого в то время мнения. Он начал вкладываться в новые, более гостеприимные офисные площади, приглашая людей возвращаться на рабочие места.

Сперва многие ворчали – и менеджмент, и сотрудники фирмы “Рэднор и партнеры” уже успели привыкнуть к гибкому расписанию работы. Кроме того, руководителей высшего звена серьезно обеспокоило, что эта новая политика компании может усложнить поиск свежих кадров и подтолкнуть талантливых людей уйти из “Рэднор”. И вот еще какой момент: бизнес компании “Рэднор и партнеры” шел в гору. Получается, что президент фирмы решил изменить ее корпоративную культуру в то время, когда фирма переживала успех в своей нише рынка.

Но президент оставался непреклонным. Он рассказал о своем видении управленческой команде, не уверенной в его правоте. Вот как описывает услышанное Шелли Браунинг, вице-президент по кадровым вопросам. Он сказал:

Мы – растущая компания. Изменения происходят только в тех случаях, когда люди сотрудничают. Сидя дома, вы не можете сотрудничать столь же успешно, как это бывает, когда вы сталкиваетесь с кем-то в кафетерии. Вы не можете предоставить им исчерпывающую информацию по такому-то вопросу, забываете рассказать им еще о девяти вещах. Такие обстоятельства замедляют скорость роста… Все наши руководители будут в офисах. И настолько, насколько это возможно, мы собираемся брать на работу людей с прицелом на то, чтобы они работали в офисах… Ваша работа – в офисе, поскольку именно здесь мы сотрудничаем.

Люди неохотно возвращаются на свои рабочие места. Весьма неохотно. Браунинг характеризует этот процесс как бурный:

Мы грозили ему пальцем. Говорили, что мир изменился. Объясняли, что его взгляды архаичны – что, с позиций менеджмента, людям необходимо работать из дома. Однако за восемь лет он изменил точку зрения каждого из нас… Мы все ему поверили. Мы растем. Работаем как команда.

Как показывают исследования Бена Вейбера, люди, работающие в самых разных областях, более продуктивны, когда они больше разговаривают[242]. Неудивительно, что положительный эффект от того, что люди соприкасаются друг с другом, действует на каждом уровне организации. Именно это случилось в “Рэднор”. Когда сотрудники оказались рядом физически, между ними стали вспыхивать новые беседы. По словам Браунинг, те, кто был настроен скептически, смогли убедиться: “встречи лицом к лицу – это и есть эффективное сотрудничество”. Кроме того, решение президента окупилось финансово: когда аналитики, специалисты по продажам и консультанты начали работать в одном пространстве, прибыль компании “Рэднор и партнеры” выросла в пять раз.

Президент фирмы “Рэднор и партнеры” не только вернул сотрудников в местные офисы, но и помог наладить коммуникацию между руководителями различных частей компании. Группу руководителей, имеющих принципиальное значение для будущего компании, пригласили на трехдневный воркшоп. Их собрали не для того, чтобы они освоили новые навыки, а для того, чтобы они увлеклись новой идеей: отныне компания “Рэднор” берет на вооружение культуру лидерства, в рамках которой руководители будут встречаться лицом к лицу. Задача группы – донести эту мысль до сотрудников различных подразделений компании.

В обязанности Браунинг входила разработка программы воркшопа. Задача оказалась не из легких. Руководителей, приглашенных на встречу, вполне устраивала старая система. У них была возможность работать из дома и выстраивать гибкое расписание. Браунинг описывает мрачную атмосферу, возникшую, когда все только началось: “Они вошли, скрестив руки и держа свои BlackBerry наготове”. Тем не менее воркшоп заставил их усомниться в убеждениях, с которыми они пришли. “Никто не пользовался ноутбуком. Никто не смотрел в свой BlackBerry – даже ночью”.

Ключевой момент воркшопа наступил, когда руководителей спросили, хорошо ли они знают своих подчиненных. В особенности известно ли им, как сотрудники могли бы ответить на вопрос: “Как вы понимаете свою цель в жизни?” Выяснилось, что даже более чем за десять лет совместной работы руководители так и не смогли добиться от своих подчиненных ответа на вопрос столь конфиденциального характера. А ведь беседа помогает узнать о таких вещах. Именно этого и не хватало в работе компании – и именно это хотел изменить президент.

В 2011 г. компания “Рэднор и партнеры” сделала “беседы о цели в жизни” краеугольным камнем любых оценок эффективности работы. Руководителей спрашивали напрямую: “Вы проводили с сотрудниками беседу о цели в жизни?” В этом пункте нужно обязательно поставить галочку. Информация о коллегах, находящаяся в прямой зависимости от разговоров лицом к лицу, стала частью ДНК фирмы “Рэднор и партнеры”.

Что касается воркшопа по развитию лидерства и укреплению личных контактов с подчиненными, то он стал постоянным элементом системы “Рэднор”. Внимательно оценив этот воркшоп, руководство пришло к выводу, что он превзошел ожидания. Он способствовал развитию новых связей между сотрудниками различных подразделений фирмы. Действительно, участники той первой группы, поначалу весьма неразговорчивые, продолжают встречаться в ходе ежемесячных конференц-звонков. Их опыт общения лицом к лицу окупился в масштабах всей организации.

Планирование бесед

История с компанией “Рэднор и партнеры” иллюстрирует два простых вывода: если сотрудники собираются для беседы лицом к лицу, это благотворно влияет на финансовые показатели деятельности компании, и дальновидные руководители в состоянии внедрить такую политику.

В 2008 году президент международной дизайнерской фирмы “Стоддард” попытался назначить совещание с группой вице-президентов и обнаружил, что ему потребуется больше двух недель, чтобы внести это мероприятие в свой календарь. У руководителей высшего звена более 90 % времени оказалось занято, причем их планы были составлены очень давно. Президент понял, что в условиях, когда люди буквально переходят от одной встречи к другой, слишком трудно найти время для неформальной беседы. Не так уж много времени оставалось и для встреч, которые было необходимо провести по той причине, что та или иная проблема принимала угрожающий характер. А может потому, что у кого-то появилась хорошая идея, и он хотел поделиться ею с коллегами. И вот президент запустил новую программу: завтраки.

Раз в неделю в штаб-квартире компании группа руководителей высшего звена начинает свой день на сорок пять минут раньше обычного. Все они приглашены на завтрак без какой-либо повестки. Люди просто находятся там и могут общаться друг с другом. За несколько месяцев количество запланированных совещаний сократилось на 20 %. Это значит, что у высшего руководства теперь на 20 % больше времени для спонтанных бесед или для того, чтобы назначать совещания в последний момент. Все, кто приходит на завтрак, относятся к программе с единодушным энтузиазмом. За завтраком проблемы решаются мгновенно. Кроме того, есть возможность рассказать о новых идеях.

Неформальные беседы имеют большое значение. Режиссер Лиана Харит вспоминает, что раньше такие беседы случались в театре естественным путем, благодаря технологиям “классического” репетиционного зала. По правилам актерского профсоюза требовалось проводить или десятиминутный перерыв каждые восемьдесят минут, или пятиминутный перерыв каждый час. Актеры, пришедшие на репетиции в тот или иной день, решали, как часто объявлять перерыв, поскольку перерыв должен проходить у всей группы одновременно.

Во время перерыва выстраивалась длинная очередь к одному или двум телефонам-автоматам, расположенным за дверью репетиционного помещения. Каждый должен был звонить своему агенту и/или оставлять сообщение на автоответчике.

Вы ведь не знали заранее, когда возникнет работа, да и о прослушивании зачастую становилось известно в последний момент. Вот поэтому и выстраивалась такая длинная очередь к телефону. Стоя в очереди, актеры беседовали. Получалось, что вы общались с коллегами постоянно – и во время перерыва тоже. Было много непринужденной болтовни. Теперь же стоит только сказать актерам: “Десятиминутный перерыв”, как все попросту хватают телефоны и разбегаются по своим углам. Потом они возвращаются на репетицию, но энергетика у них совсем другая, чем во времена, когда актеры возвращались, постояв в очереди к телефону.

Очередь к телефону-автомату объединяла людей. Теперь экраны смартфонов и ноутбуков разделяют нас или, в лучшем случае, мы “одиноки вместе”: находимся в одном и том же пространстве физически, но изолированы друг от друга, поскольку наше сознание устремлено к цифровым устройствам. Если только мы не действуем осознанно. Завтраки в фирме “Стоддард” в очередной раз показывают, что, если вы хотите вдохновить людей на общение, вам не обойтись без активного участия руководителей высшего звена. И для этого нужно создавать условия.

Создание условий для беседы: значение корпоративной культуры

Иногда создать условия для беседы так же легко, как спланировать завтрак перед началом рабочего дня, а порой для этого требуется сложная экологическая инженерия. Лидером в области такого рода инженерии стал Google. Компания попросила Бена Вейбера определить, каково оптимальное количество времени, которое сотрудники должны провести в очереди в кафетерий, чтобы между ними завязалась беседа. Вейбер сумел рассчитать, что на это понадобится от трех до четырех минут: в течение такого временного промежутка люди не успеют почувствовать, что зря тратят время, но этого достаточно, чтобы пообщаться с новыми людьми. Подобным же образом Вейбер рассчитал оптимальный размер стола в кафетерии, чтобы незнакомцы не робели, присоединяясь к уже начатой кем-то беседе. Стол должен быть большим – на десять-двенадцать человек.

В любом случае создание таких условий во многом зависит от корпоративной культуры.

Стэн Хэммонд, финансовый консультант, весьма серьезно отнесся к тому, чтобы его офисное пространство было оборудовано для беседы, и внес личный вклад в то, чтобы созданные им условия работали. В этих условиях сотрудники “вынуждены” общаться друг с другом – подобно тому, как некогда работники театров и актеры были заперты в помещении возле репетиционного зала, где им приходилось ждать в очереди к телефону. Все сотрудники фирмы Хэммонда начинают рабочий день в одном и том же помещении, где их уже ждут кофе и сладости.

Офисные помещения Хэммонда расположены на четырнадцатом, пятнадцатом и шестнадцатом этажах большого здания на Манхэттене. По настоянию Хэммонда сотрудники выходят из лифта на пятнадцатом этаже, даже если работают на четырнадцатом или шестнадцатом. На пятнадцатом этаже всегда есть еда, напитки и удобные стулья. Стэн хочет, чтобы его подчиненные случайно встречались с людьми, которых знают плохо или не знают совсем. Он стремится постоянно создавать новые возможности для беседы. Заметив, что подчиненные выходят на четырнадцатом или шестнадцатом этаже, он настойчиво отправляет их обратно к лифту.

Винсент Кастелл, возглавляющий фирму венчурного капитала в Сан-Франциско, так же, как и Хэммонд, стремится создавать условия для беседы. По его мнению, всего несколько лет назад атмосфера в его компании “Кастелл консалтинг” оказалась “на грани кризиса”. Совещания, по словам Винсента, были “мертвыми”. Все, включая самого Кастелла, занимались перепиской.

Для Кастелла мертвые совещания стали симптомом. Выходит, он позволил технологиям сформировать корпоративную культуру, внушившую сотрудникам, что беседа не имеет значения. “Люди отправляли мне электронные письма, даже находясь в соседнем офисе. Сотрудники не испытывали ни вдохновения, ни чувства общности”. Кастелл ощущал, что фирма ускользает от него: “В этой тишине, когда ты пишешь электронные письма людям, с которыми работаешь, ты теряешь нюансы беседы и утрачиваешь способность видеть спонтанную реакцию коллег”.

Кастелл решил, что должен восстановить беседу в правах. Он начал с незначительных шагов, провозгласив правило “выключенных телефонов” во время совещаний, но потом решил перейти к радикальным мерам. Он купил новые офисные помещения. Он встретился с представителями нескольких фирм, специализирующихся на инновационном дизайне мебели, а также с учеными, изучающими взаимодействие в офисе. Он штудировал исследования Бена Вейбера, посвященные сотрудничеству. В его обновленном офисе есть уголки, где сотрудник может побыть в полном уединении, а есть просто тихие места, где люди встречаются в течение рабочего дня. Двадцать процентов офисного пространства отведено под зону питания, причем высокие барные табуреты специально расставлены здесь, чтобы люди общались.

Теперь каждый день начинается с короткой встречи, свободной от цифровых устройств, во время которой можно узнать новости о жизни фирмы. Здесь каждый может выступить, каждый может задать вопрос любому сотруднику фирмы.

“Стоячие” собрания были ответом Кастелла на те “сидячие” совещания, когда сам он поддавался соблазну писать СМС и электронные письма. Новый тип собраний стал неотъемлемой частью современной корпоративной культуры, потому что такие собрания заставляют людей сосредоточиться, пусть и ненадолго. Конечно, они не являются панацеей. Поскольку их продолжительность невелика, здесь едва ли можно решать сложные проблемы. Однако, по словам Кастелла, они оказали тонизирующий эффект на его организацию: “Произошли значительные изменения в объеме и типах беседы. Теперь мы наблюдаем множество тридцатисекундных бесед и импровизированных разговоров, которых мы не видели раньше. По-моему, теперь люди с большей охотой идут на работу”.

По мнению Кастелла, его действия для улучшения условий работы в фирме “соответствуют фундаментальной истине: люди ведут бизнес с теми, кому симпатизируют и доверяют”. Поводом прийти в офис становится стремление подстегнуть беседы, приводящие к подобному чувству общности. Устройство офиса становится важным элементом уравнения. С точки зрения Кастелла, оно должно “пробуждать чувства, развивать интеллектуальное любопытство”.

Как утверждает Кастелл, теперь клиенты отдают предпочтение его фирме, потому что им нравится рабочая обстановка: “Именно с такой фирмой они хотят сотрудничать; именно такой тип компаний вызывает у них воодушевление”. Само собой, это способствует росту прибыли.

С позиции конкретного человека, беседа помогает встать на путь, ведущий назад – к эмпатии. На работе способность к эмпатии помогает встать на путь, ведущий вперед – к увеличению продуктивности. Кастелл и Хэммонд видят, что в их компаниях это работает с таким же успехом, с каким работало в фирмах “Рэднор и партнеры” и “Стоддард”.

HeartTech: постройте это, но не факт, что они придут

Когда сотрудничество становится ключом к продуктивности, у компаний появляется шанс преуспеть, если они создают условия для беседы. В HeartTech, большой компании по разработке программного обеспечения, организованы круглосуточные кафетерии, микрокухни и совместные выходы сотрудников в свет. Кроме того, раз в неделю проводятся встречи для всех сотрудников фирмы: каждый может туда прийти и выступить. Официально в компании HeartTech коммуникация и прозрачность считаются основополагающими ценностями.

Однако именно в HeartTech я узнаю об ограничениях, которые влечет за собой установка “постройте это, и они придут”. Несмотря на правильное устройство и общее видение компании, в HeartTech никто не успевает вести беседы, не ограниченные по времени, – а может, люди сомневаются, что им позволено уделить этому время. Я прихожу на микрокухню – здесь многое вызывает восхищение: полезная еда находится на уровне глаз, а более вредную еще нужно поискать. Здесь я здороваюсь с молодым человеком, а он смеется в ответ: “Наверное, вы тут новенькая”. По словам моего собеседника, на этой микрокухне сотрудники в основном выбирают еду, а потом относят ее к себе на стол. Не то чтобы люди недружелюбны, просто слишком заняты, чтобы общаться.

HeartTech считает себя лучшей в мире компанией, а своих сотрудников – супергероями. Это значит, что сотрудники прилагают все усилия, чтобы доказать: им под силу справиться с любым вызовом. Самый простой способ продемонстрировать, что вы хозяин вселенной, – показать, что, в отличие от простых смертных, вы делаете все без отрыва от производства.

Раннюю историю программного обеспечения писали группы хакеров, чья культура предполагала работу по ночам: они пользовались компьютерами в режиме разделения времени, а по ночам эти машины работали быстрее. Хотя технический императив, предполагающий работу по ночам, давно себя исчерпал, культурный императив сохранился. Крутые программисты (и постепенно, очень постепенно, – крутые программистки) проявляли свою любовь к компьютерам и коду через преданность. Круглосуточную преданность. В HeartTech этот старый этос нашел отражение в общем для всех понимании, что лучшие сотрудники всегда готовы работать. Они всегда “на связи” поэтому в мессенджере компании рядом с их фамилиями сияют зеленые сердечки.

На занятиях с фокус-группами сотрудников HeartTech я слышу вариации одной и той же истории. Руководители стремятся сделать как лучше. Они не хотят, чтобы сотрудники испытывали стресс. Тем не менее каждый в этой фирме старается доказать, что достоин ее. И поскольку требование компании, чтобы преданность демонстрировалась через присутствие, распространяется на всю вертикаль власти, ваш босс тоже, как правило, “на связи”, о чем свидетельствует сияющее зеленое сердечко.

И теперь сотрудники жалуются, что начальство присылает электронные письма в десять часов вечера. При этом подчиненные в замешательстве: руководители ждут ответа на свое письмо тем же вечером? А может, они прислали его в десять часов только потому, что у них маленькие дети, и они были заняты, пока не уложили детей спать в девять? Поскольку четкого сигнала нет, сотрудники, напрямую подчиняющиеся этим руководителям, боятся предположить, что присланное вечером письмо может и не требовать срочного ответа. Вот как описывает ситуацию один программист: “Моя начальница говорит правильные вещи – о необходимости «сосредоточиваться», «брать паузы» и «находить время для себя». Но она похожа на Twitter: быстро реагирует, всегда на связи, ее мозг так же активен, как веб-канал. Трудно понять, надо ли следовать за тем, что она говорит, или за тем, что она делает”. Такого рода недоумение ставит сотрудников в положение белки в колесе. Приходится сокращать беседы лицом к лицу, потому что люди или находятся на запланированных совещаниях, или сидят за компьютером, стараясь не выбиться из расписания. Кроме того, они стараются, чтобы их присутствие фиксировалось в мессенджере компании.

По словам одной программистки, она особенно дорожит временем в офисе после шести. В течение дня нужно быть на совещаниях, идущих одно за другим, а вот вечером у нее есть возможность немного расслабиться. Она запасается едой, находит свободную переговорную комнату, где можно спокойно работать, время от времени переговариваясь с коллегами. По мнению этой программистки, “настоящие беседы начинаются где-то после шести”. Но даже в ее расписании по окончании официальных часов работы сохраняется конфликт, с которым приходится иметь дело в течение всего дня. Программистка считает, что по вечерам было бы неправильно, если бы рядом с ее фамилией в мессенджере компании значилось “не на связи”. Но стоит только обозначиться в системе, как “сразу же приходят сообщения”.

В HeartTech существует конфликт между тем, что вам говорят, и тем, во что вы верите. Когда я сажусь за стол в кафетерии во время обеденного перерыва, молодой инженер заводит со мной разговор. Потом он извиняется за то, что побеспокоил, и объясняет, что он здесь недавно. Несмотря на кухни, питание и прямые рекомендации сотрудникам вести беседы, этот инженер знает, что для HeartTech самое важное – чтобы сотрудники всегда оставались в доступе: “Мой руководитель хочет видеть это зеленое сердечко”. Конечно же, как только сотрудник вошел в систему связи, ему будет непросто отвлечься для разговоров лицом к лицу. А уединение постоянно прерывается входящими сообщениями.

Мы можем извлечь урок из напряженной ситуации, возникшей в корпоративной культуре HeartTech. Если вы считаете, что беседа важна для вашей организации, недостаточно просто объявить об этом или обустроить приятные глазу кухни и кафетерии, чтобы создать обстановку. Необходимо также позаботиться о времени и пространстве для этих бесед. Самое главное, чтобы высший менеджмент формировал ситуацию общения, ежедневно показывая пример подчиненным. Если этого не происходит, красивый антураж остается просто красивым антуражем. И новые сотрудники, заговаривая с кем-то, задаются вопросом, не следует ли им извиниться за беспокойство.

Тридцатипятилетняя программистка Кристина Робертс вспоминает, каково было “расти” в условиях корпоративной культуры HeartTech, ключевые ценности которой, по мнению Кристины, – ответственность, стремление быть лучшим и преданность. Робертс пришла в HeartTech с намерением преуспеть по всем этим пунктам:

Я изначально не хотела, чтобы меня считали безответственной. В связи с этим, когда я быстро отвечала на электронные письма, мне казалось, что я проявляю ответственность.

Я сосредоточилась на том, чтобы в мессенджере фирмы маленькое сердечко рядом с моей фамилией всегда светилось зеленым. Инженеры тоже старались, чтобы их сердечки светились зеленым, даже если сами они находились “на горнолыжном подъемнике”. В создавшихся условиях у меня все время повышался уровень стресса и депрессии. Гора становилась все выше. Желание и потребность постоянно подниматься на эту гору были так сильны, что если бы мы с вами обедали, а вы бы отлучились в туалет, я бы немедленно бросилась проверять электронную почту. И вот я уже постоянно находилась на связи в мессенджере.

По мнению Робертс, компания считала “сильными игроками” тех, кто всегда в доступе. Но когда же сотруднику собраться с мыслями, если каждые пять минут приходится отвечать на электронное письмо? Со временем представления Кристины о собственной ценности в качестве сотрудницы (преданность, которую она демонстрировала, постоянно находясь в доступе) вошло в противоречие с тем, что требовалось лично ей для безупречного выполнения работы. Чтобы это явственно осознать, потребовалось много, много лет. Все эти годы первоочередной задачей Кристины было оставаться на связи. Фирма вознаграждала ее за это, да и для нее самой это стало необходимым. Робертс стала воспринимать свой телефон и мессенджер фирмы HeartTech как своего рода наркотики.

С точки зрения Кристины, корпоративная культура HeartTech подрывала инфраструктуру, созданную специально для беседы (кафетерии, микрокухни). Уровень стресса – в особенности из-за негласного требования постоянно находиться в системе – мешал сотрудничеству. Со временем он перекинулся и на остальную жизнь Кристины.

Поскольку Робертс приходилось быть “всегда на связи” с HeartTech, это означало, что она доступна и для всех остальных. Телефон стал для нее всем – именно с его помощью она устанавливала контакт со всеми, кто был частью ее жизни: с друзьями, семьей, романтическими партнерами. Попытки Кристины продемонстрировать преданность HeartTech поместили ее в машинную зону: коммуникация шла бесконечным потоком; женщина чувствовала, что активно на все реагирует, ее внимание рассеяно, и она зависима. Вот как она описывает свой опыт: “Вам нужно всегда держать при себе телефон… Едва вы вообразите, что будет, если вы опуститесь ниже базового уровня стимуляции, какая-то часть вас немедленно скажет: «Где мой телефон? Мне нужен мой телефон!»”.

HeartTech – большая многопрофильная компания, и я наблюдала там прекрасные инициативы: к примеру, на местах руководители прилагают специальные усилия, чтобы изменить точку зрения сотрудников, считающих, что от них требуется постоянно быть на связи. Я узнала о руководительнице, которая посылает электронные письма в течение ночи. Она недвусмысленно дает сотрудникам понять, что вынуждена так поступать, поскольку у нее маленькие дети, и ночные часы становятся для нее самым плодотворным временем. Таким образом, если она посылает электронные сообщения в час ночи, это вовсе не значит, что она ждет немедленного ответа. Все подчиненные этой женщины благодарны ей за четкое разъяснение ситуации. Другая руководительница HeartTech пошла еще дальше: она тоже пишет электронные письма по ночам, но не отправляет их. Вот как она это объясняет: “Напишите письмо, сделайте работу в те часы, когда это вам удобно, но оставьте письма в папке «Черновики». А в семь утра, когда, на ваш взгляд, люди уже проснулись и занимаются утренней перепиской, вы можете нажать кнопку «Отправить»”.

И действительно, наибольшей популярностью в HeartTech пользуются те руководители, что отправляют электронные письма сразу по нескольку штук, причем не в течение дня, а именно в то время, когда их подчиненным удобнее всего отвечать. Они выстраивают отношения с сотрудниками так, чтобы у тех оставалось и время, и пространство.

Руководству HeartTech известно, что сотрудники испытывают стресс. Чтобы им помочь, компания организует программы по медитации – в том числе секулярной, – призванные помочь сотрудникам достичь состояния спокойной осознанности. Каждый рабочий день во всех отделах компании устанавливается “пауза”, когда сотрудникам предлагают отдохнуть и подышать. Сотрудники HeartTech ценят такие программы, а многие вообще придают им большое значение. Однако люди не питают иллюзий. Многим из них представляется, что месседж программ по секулярной медитации вступает в противоречие с их самоощущением на работе. Во время фокус-групп с сотрудниками HeartTech я слышу, что им все-таки платят не за спокойствие. По словам одного сотрудника, “нам платят вовсе не за беседы”.

И все-таки нельзя не отметить, что в HeartTech отдают должное осознанности и прилагают усилия для создания пространства, где удобно беседовать. Чем скорее мир бизнеса оценит положительное влияние, которое собранность, концентрация и личная коммуникация оказывают на финансовую сторону, тем скорее деловые люди начнут дистанцироваться от технологий, препятствующих всем этим вещам. Со временем (заметим, что в этой индустрии время летит быстро) это будет способствовать совпадению интересов бизнеса и потребителей, желающих снова обрести собранность, внимание и возобновить общение лицом к лицу. Один разработчик программ выступил со следующим предложением: его индустрия должна по-новому сформулировать, что такое успешное приложение. Успех приложения нужно определять не тем, сколько времени потребитель провел, используя его, а тем, хорошо ли он провел это время[243]. В долгосрочной перспективе потребители и индустрия могли бы совместными усилиями пересмотреть принципы разработки, которыми стоит руководствоваться в мире устройств и приложений.

Диалог в медицине

Я уделила особое внимание беседам в офисах, потому что многие из нас работают именно там. Но отношения с беседой в других рабочих пространствах дают не меньше поводов для беспокойства. Возможно, самая драматичная ситуация – в медицине.

Медицинский осмотр – один из наиболее эмоционально насыщенных контекстов общения. Казалось бы, именно там, почти по определению, врач уделяет пациенту все свое внимание. Тем не менее врачи-наставники обеспокоены вот каким фактом: молодые специалисты приходят в медицину, полагая, что ответы на вопросы нужно искать не столько в смотровом кабинете, сколько “где-то еще” – а именно в результатах диагностических исследований, которые доктор увидит позже. Поскольку молодые врачи полагаются на данные о состоянии здоровья пациента, они уже не так сосредоточены на самом пациенте. Уверенность в точности данных, которые поступят позднее, как бы оправдывает поверхностную беседу с пациентом во время приема. Вот что рассказывает шестидесятилетний преподаватель одной из университетских клиник о практикантах, находящихся у него под началом: “Они стремятся использовать диагностические исследования, чтобы обосновать нежелание беседовать с пациентами, поскольку такой разговор бывает тяжелым и, как правило, требует определенных навыков, а молодые врачи ими не владеют”.

По мнению этого доктора, в новой культуре, где принято “полагаться на результат исследования”, молодые врачи рассматривают стандартный медицинский осмотр как нечто странным образом интимное. Вы прикасаетесь к телу; вы спрашиваете о прошлом; вы задаете странные вопросы. Кое-что из этих прикосновений и разговоров может показаться лишним, если вы убеждены, что результаты исследований расскажут вам все, что необходимо знать. Вам как доктору становится более комфортно, когда прикосновений и разговоров меньше. Ваши навыки медицинского осмотра атрофируются, а необходимость в диагностических исследованиях возрастает. Врач-наставник с грустью рассказывает, насколько дискомфортно его студентам:

Они не хотят брать на себя ответственность за те моменты, что могут возникнуть во время беседы, и те моменты, когда доктор знакомится с полной историей болезни. Они не хотят слушать, что пациенты встревожены, в депрессии или напуганы. Раньше врачи с готовностью вникали в такие подробности. И понимали, что болен “человек в целом”, а значит, и в лечении нужен целостный подход. Сегодня молодые врачи стараются избегать подобных бесед. Мои студенты с воодушевлением относятся к тому, что новая система медицинского учета практически вынуждает их отворачиваться от пациента и сводить все общение к разговору о конкретных деталях. Они не хотят браться за более сложную роль.

Врач и писатель Абрахам Вергезе рассказывает, какой путь проделала медицина от лечения пациента к лечению “iПациента”[244] – то есть суммы данных, собранных о человеке. По мнению Вергезе, в процессе врачи утрачивают не только эмпатическую связь со своим пациентом. Они утрачивают и способность исцелять.

И все же медицина – область, где есть место надежде, если речь идет о том, как нам снова обрести идеального собеседника в профессиональной культуре. Прежде всего, люди в этой сфере готовы обсуждать бегство от беседы. Опасность, что врачи смотрят на экраны компьютеров, а не на пациентов, и слишком полагаются на результаты диагностических исследований, а также необходимость вернуться к традиционному продолжительному разговору об истории болезни – все эти вопросы обсуждаются[245]. И меры тоже принимаются. Я пообщалась еще с одним врачом-наставником: этой женщине сложно справиться с тем обстоятельством, что и в ее больнице внедряется система электронных медицинских карт. По словам этого врача, если она будет использовать программу так, как задумано, она даже не успеет посмотреть пациенту в глаза во время осмотра. Дело в том, что ей придется все свое время потратить на ввод сведений в программу. Адаптируясь к системе, доктор решила делать записи во время осмотра пациента, а вводить сведения в систему поздним вечером, когда дети лягут спать. Конечно, это требует от нее определенного напряжения, но она убеждает медиков, находящихся у нее под началом, тоже слегка изменять утвержденные правила, чтобы у них оставалось время для беседы с пациентом.

Врач, с которой я беседовала, принадлежит к поколению врачей-наставников, которые всеми силами старались научить студентов вести полноценные, содержательные беседы с пациентами. Кроме того, я пообщалась с одним онкологом – ему под шестьдесят, и он часто наставляет первокурсников и второкурсников медицинских вузов в том, как проводить физический осмотр и беседовать с пациентом во время приема. Онколог рассказал мне о нагрузках, которые ложатся на врачей, из-за чего те вынуждены отказаться от беседы: от них требуют принимать все больше пациентов в течение одного дня, их искушают возможностью проводить высокотехнологичную диагностику, они буквально завалены документацией. И все же этот врач гордится, что хотя бы в его медицинском вузе именно беседе придается огромное значение. Здесь студенты учатся формировать доверительные отношения, сообщать плохие новости, а также использовать хорошие новости для формирования более крепких связей. Онколога беспокоит вопрос, сумеют ли студенты “сохранить эти навыки спустя десять лет”. Тем не менее на занятиях в медицинском вузе им рассказывают о ключевой роли коммуникации в медицинской практике.

Надо сказать, медицина весьма творчески реагирует на нагрузку, способную повлечь за собой отказ от беседы. Появилась даже новая профессия – медицинские секретари: их задача в том, чтобы заслонить врача от множества экранов, требующих его внимания. Медицинские секретари – помощники, прошедшие специальную подготовку, в их обязанности входит сопровождать врачей, заполнять отчеты, необходимые страховым компаниям, и вносить информацию в электронные медицинские карты. Когда эти обязанности больше не лежат тяжелым грузом на плечах врачей, у тех снова появляется время для общения с пациентами[246]. Внедрение секретарей в медицинскую практику доказывает, что профессионалам под силу изобретать приспособления, позволяющие сохранить важные беседы.

Мы уже встречались с подобными проявлениями духа изобретательства, когда Элис Рэттан предложила использовать “парковку” для мобильных телефонов на совещаниях; когда Стэн Хэммонд настаивал, чтобы сотрудники выходили из лифта на пятнадцатом этаже; когда в фирме “Стоддард” устраивали завтраки без определенной повестки. Как и в случае с медицинскими секретарями, все эти изобретения и способы вмешательства потребовались, чтобы снова обрести идеального собеседника. Мы способны на новые изобретения. Все это вдохновляет нас на дальнейшие шаги, особенно важные в связи с нашими потенциальными достижениями как в образовательной сфере, так и в семейной жизни.

Дальнейшие шаги: изобретения и способы вмешательства

Дальнейшие шаги предполагают изучение особой роли лидеров бизнеса в обретении идеального собеседника. Корпоративная культура вовсе не ограничивается повседневной жизнью фирмы. Именно от этой культуры зависит, можем ли мы отложить в сторону телефоны во время семейного ужина или обязаны оставаться на связи всю ночь. В мире, где все “знают”, что многозадачность приносит вред, но ничего в связи с этим не предпринимают, многое может измениться, если работодатель предоставит вам время и место, а также гарантирует неприкосновенность личного пространства, чтобы вы могли последовательно выполнять важные задачи[247].

Вся наша жизнь – результат так и не состоявшихся бесед у нас дома, отложенных бесед с членами семьи, друзьями и близкими людьми. Когда молодые люди выходят на работу, появляется новая возможность проявить к ним сочувствие, с пониманием отнестись к истории их жизни. Если молодой соискатель вакансии во время собеседования напоминает оленя, напуганного светом фар, для потенциального работодателя это шанс помочь соискателю расширить свои представления о беседе.

Таким образом, в рабочей ситуации нас призывают более осознанно относиться к таким вещам, как использование технологии и ценность беседы[248]. Нас призывают с большей прямотой высказываться о том, где мы находимся, о том, как беседа может нам помочь, а также о возможных препятствиях на нашем пути.

Нужно пропагандировать беседу в повседневной жизни. Сегодня нам требуются наставники, способные со смирением признать: если родители собственным примером подсказывают детям поведение, которое сами же потом подвергают критике (переписка в телефоне во время обеда), то и руководители нередко подсказывают подчиненным поведение, которое сами же потом порицают. На совещаниях руководители отвлекаются, чтобы заняться перепиской или поиграть в компьютерные игры. Они заглядывают в телефоны во время обеденных перерывов или кофе-брейков, когда, казалось бы, им следует общаться с подчиненными. Я вспоминаю и о моем собственном профессиональном окружении: если преподаватели ведут электронную переписку во время заседаний кафедры (а мы и вправду так поступаем), то вряд ли нас должно шокировать, что и студенты переписываются во время лекций; все мы часть одной и той же культуры.

Руководителям следует сделать беседу нормой повседневной жизни. Когда подчиненный приходит к наставнику для личного инструктажа, это нужно рассматривать не как проявление мужества, а как обычную деловую встречу.

Во время беседы у людей формируется доверие друг к другу, они получают информацию и выстраивают связи, которые служат им подспорьем в работе. Мы все это знаем “назубок”, а поэтому слишком часто принимаем как должное и вообще об этом не думаем. Чтобы снова обрести идеального собеседника, нужно прямым текстом заявлять о ценности беседы на каждом уровне организации, причем речь идет об организациях любого размера.

Когда у Starbucks возникли финансовые трудности, компания осуществила ребрендинг с помощью, казалось бы, маленьких изменений, часть которых подчеркнула важность бесед между посетителями и бариста. Каждый сотрудник надел бейдж с именем, а прилавки сделали ниже, чтобы стало проще начать беседу.

В маленькой фирме на юге США, оказывающей техническую поддержку, руководители пришли к выводу: если контакт с потенциальным клиентом устанавливается по телефону, а не по электронной почте, шансы, что контакт перерастет в долговременное сотрудничество, возрастают. Эту информацию сразу же сделали элементом делового протокола: если вы получаете вопрос по электронной почте, лучше ответить звонком, даже если в письме вас просят ответить письменно. Вот как рассказывает об этом руководитель организации:

Когда инженер оплачивает услуги технической поддержки, цена, безусловно, имеет для него значение. Однако по сути дела он оплачивает чувство уверенности в том, что в экстренном случае, днем или ночью, если что-то пойдет не так – а в технологиях это случается часто, – ему будет на кого положиться. Электронное письмо не даст вам этого чувства уверенности, а вот беседа вполне может его дать.

Порой согласие с ценностью беседы означает следующее: мы признаем, что наши ключевые интересы входят в конфликт с желанием уткнуться в смартфон. Когда Винсент Кастелл уже не мог контролировать собственное желание переписываться на деловых совещаниях, он объявил запрет на использование электронных устройств и сам начал следовать этому правилу.

Способствуя возникновению беседы, вы получаете разрешение на уединение. Позвольте себе и другим думать – иногда в одиночестве – и позаботьтесь о времени и месте для этого. Один мой тридцатидвухлетний собеседник рассказывает о первой работе, полученной им сразу по окончании финансового факультета, – он стал сотрудником компании финансовых услуг, где до того в течение нескольких лет проходил летнюю стажировку:

Наконец, после нескольких месяцев работы, настал момент, когда от меня требовалось подготовить проект для моего босса. По сути дела, это был сложный анализ одной покупки… Я собирался хорошенько подумать, но мне не удавалось сосредоточиться. Дело в том, что я ни на минуту не мог отвлечься от телефона. Он требовал постоянного внимания. Все время приходили сообщения. Электронные письма. Тогда я всем сказал, что заболел. Что у меня грипп и я заразен. Я просидел дома четыре дня. Я занимался только работой. В итоге получился отличный анализ. Но я ни за что не справился бы с такой задачей на рабочем месте.

В ситуации, описанной этим молодым человеком, нет ничего необычного. Вот что рассказывает инженер из HeartTech: “Если вы просто пойдете в переговорную комнату, то едва ли сможете там уединиться из-за стеклянных стен: возможно, люди будут стучать и заходить”. Другие сотрудники соглашаются – действительно, место для спокойных размышлений найти непросто. Большинство сотрудников HeartTech работают в офисах открытого типа, поэтому с частным пространством там напряженка[249]. По словам сотрудников, чтобы “по-настоящему” поработать, им нужно остаться дома, взять больничный, посидеть на работе допоздна или вообще “затаиться”. “Затаиться” в HeartTech означает найти в головном офисе компании места, где, по мнению сотрудников, их не смогут разыскать. Один инженер признается: когда ему нужно хорошенько подумать, он вообще работает под столом.

Я обсуждаю “убежище под столом” с сотрудником HeartTech, занимающимся архитектурными решениями: он в курсе этой проблемы и работает над созданием подобных убежищ в рамках генерального плана офисных площадей. Пока что сотрудникам нужно применять смекалку. “В моей группе, – рассказывает один тридцатидвухлетний инженер, – мы пользуемся наушниками не только для того, чтобы не слышать шума, но и чтобы подавать сигналы, когда мы готовы к разговору”. Во время нашей встречи с командой инженера его коллеги описали различные способы ношения наушников, чтобы показать, насколько важно для них уединение в тот или иной момент. Наушники закрывают уши целиком: не беспокоить. Наушник на одном ухе: можно побеспокоить, но только по рабочим вопросам. Наушники закрывают уши частично: можно побеспокоить, потому что человек занят текучкой. Тем не менее, признаются сотрудники, даже когда наушники полностью закрывают уши, нельзя гарантировать, что вас никто не потревожит. Все убеждены: если вам действительно нужно сосредоточиться, лучше остаться дома. Но есть и альтернатива: можно создавать условия, в которых никто не помешает людям работать, – это своего рода “тихий вагон”, где никто не встанет на пути у вашей продуктивности[250].

Не стоит забывать о тревоге, вызванной разобщением. Мы с бо́льшим успехом работаем совместно с кем-то, если научились работать в уединении. А работать в уединении сподручнее, когда нас не отвлекают. Однако, согласно исследованиям, офисного работника отвлекают (по телефону или по интернету) каждые три минуты, и требуется в среднем двадцать три минуты, чтобы работник смог вернуться к своему делу[251]. Сложно нарушить этот цикл, ведь по мере того как мы привыкаем к вторжению в нашу жизнь, мы начинаем сами себя прерывать[252]. Так мы чувствуем себя наиболее комфортно. Неслучайно вице-президент одной из 500 крупнейших корпораций занервничал, сидя за столом в тишине. Нам стало куда привычнее находиться в возбужденном состоянии, когда мы отвлекаемся и утрачиваем продуктивность.

Я уже говорила: если мы не научим детей находиться в уединении, они будут просто одиноки. Если мы не научим подчиненных находиться в уединении, они будут просто в изоляции. И в отчаянии. Наиболее успешным руководителям известно, как формировать подход к бизнесу, предусматривающий возможность временно отключаться. Если сотрудник говорит: “Моя руководительница… похожа на Twitter: быстро реагирует, всегда на связи, ее мозг так же активен, как веб-канал”, это значит, что, судя по действиям руководительницы, она едва ли осознает важность уединения для развития творческого потенциала и продуктивности. Возможно, она просто сама не в состоянии усидеть спокойно.

Нужно способствовать формированию у сотрудников навыков уединения, не вызывающего ощущения изоляции.

В крупной международной фирме The Boston Consulting Group (BCG) решили провести эксперимент с временным отключением. Началось с малого. Первой команде, занятой в эксперименте, предложили так называемый “предсказуемый перерыв” (ПП)[253][254]: “в дневные и вечерние часы они полностью отключались от работы и беспроводных устройств, выбирали время, когда не пользовались электронной перепиской, или периоды, когда работали, совершенно не отвлекаясь, чтобы максимально сосредоточиться на выполняемой задаче”. Такие перерывы сочетались с еженедельными встречами лицом к лицу. На этих встречах участники команды обсуждали, насколько они продвинулись на пути к своим бизнес-целям, а также рассказывали о влиянии перерывов на личную и профессиональную жизнь. У них появилось место, где они в обстановке, располагающей к общению, смогли побеседовать о тревоге отключения. Дружеская атмосфера способствует продуктивности и раскрытию творческого потенциала. Такой же эффект оказывает на нас обретение личного пространства, когда это нам необходимо.

Участники эксперимента с ПП рассказали, что удовольствие от работы усилилось, их стал больше устраивать баланс между работой и жизнью, и теперь они шли в офис по утрам с бо́льшим воодушевлением, чем их коллеги. Фирма BCG превратила эксперимент в глобальную инициативу: через четыре года в ней участвовало уже более девятисот команд из тридцати стран.

Поддерживайте первые шаги по направлению к уединению. Помните, что “пилот в кабине” уходил от общения с коллегами-юристами не для того, чтобы остаться одному. Он делал это, чтобы углубиться в работу. Руководители способны дать понять, что считают уединение партнером творчества и сотрудничества, пространством, где начинается новое мышление. Но если в период формирования личности вы всегда были “на связи”, развитие у вас навыков уединения требует поддержки. Если вы росли в мире под лозунгом “Я пощу в интернете, следовательно, я существую”, возможно, вы будете сомневаться в своих мыслях, если не запостите их в соцсетях.

В XXI веке хорошие руководители должны осознать: сотрудникам надо помочь, ведь они вынуждены мириться с тревогой, которую вызывает необходимость находиться в одиночестве столько, сколько требуется, чтобы обдумать собственные мысли. Если сотрудникам постоянно требуется одобрение других людей, у них не вырабатывается уверенность в себе, столь важная для творческого развития. В частности, по этой причине мы наблюдаем возросшую популярность медитации в деловой среде. Медитация помогает людям оставаться наедине с самими собой. Это путь – но путь не единственный – к тому, чтобы чувствовать себя комфортно наедине с самим собой в мире, где царит гиперподключенность.

Пропустить по стаканчику и пожать руку

Занимаясь исследованиями для этой книги, я разговаривала с сотнями деловых людей и всегда задавала им вопрос: “Когда у вас в процессе делового общения возникает потребность в разговоре лицом к лицу? Когда диалог в электронном формате не дает результата?”

Мои собеседники отвечают на эти вопросы охотно, почти без колебаний: разговор лицом к лицу нужен, чтобы установить доверительные отношения, что-то продать и заключить сделку. По словам одного руководителя высшего звена, такой разговор нужен, чтобы добраться до “глубинных причин той или иной проблемы”. Бывает необходимо поговорить с глазу на глаз, когда человек вас обманул. Иногда в ответ на мои вопросы собеседники рассказывают, как воспользовались электронной почтой в одной из таких ситуаций, но проблему решить так и не удалось.

Этот вопрос особенно интересует тех, кто работает в секторе услуг. Успех адвокатов, бухгалтеров, консультантов и банкиров во многом зависит от способности сказать, что они умеют что-то делать иначе, чем все остальные работники их области. Такие профессионалы не хотят, чтобы их услуги рассматривались в качестве товаров потребления. Лучший способ этого избежать – предложить отношения. А для этого требуется беседа.

Сорокалетняя Джанин Хилмар, менеджер в ReadyLearn, встревожена возможным превращением своих услуг в товар потребления. В разговоре об этом она использует аналогию с диснеевским мультфильмом:

В “Суперсемейке” злодей хочет избавиться от всех супергероев, поскольку, раз уж они наделены такими невероятными способностями, пусть лучше их не будет вовсе. Для меня в этом вся суть… Если мы не можем доказать, что отличаемся от других, все эти технологии позволяют нам двигаться быстрее, но при этом как будто наделяют нас анонимностью; все мы словно на одно лицо.

Перспектива превращения в товар потребления пугает и Одри Листер, когда она размышляет о будущем своей юридической фирмы. Она беспокоится вот по какому поводу: если ее младшие коллеги не научатся устанавливать отношения, предлагаемые ими услуги не будут отличаться от того, что предлагают юристы из фирмы, расположенной через дорогу. “К слову сказать, юристы в той фирме очень, очень хорошие, – признается Листер. – Клиенты остаются с нами, если возникло доверие, а установить его можно только во время многолетних встреч лицом к лицу. Электронной переписки здесь явно недостаточно”.

Именно на этом мировоззрении основан бизнес Джона Борнинга, генерального директора крупной охранной фирмы в Лос-Анджелесе. Когда бизнес-консультанты посоветовали ему открыть представительства фирмы по всей стране, он решил, что именно возможность встречаться с клиентами и лично вникать в их пожелания и давала ему преимущества в условиях жесткой конкуренции. Но именно Борнинг напоминает мне о следующем: иногда, вне зависимости от ваших собственных действий, можно почувствовать себя товаром потребления, поскольку внезапно кто-то обращается с вами как с товаром – например, отказывается от беседы с вами. Во время нашей встречи Джон Борнинг говорит, что ему нужно отлучиться на несколько минут, чтобы позвонить. По возвращении (возможно, минут через десять) он просит прощения. По его словам, он только что заключил сделку и беседовал по телефону со своим партнером. Тем не менее вид у Борнинга скорее опечаленный, нежели торжествующий.

Он пытается объяснить, чем вызвано его беспокойство: как выясняется, новый партнер работает всего в нескольких кварталах от него. Борнинг предложил ему пропустить по стаканчику или поужинать вместе после работы – вечером того же дня или в конце недели. Он хочет произнести тост за их успех и спланировать первые шаги. Но его коллега отказался от встречи и даже не предложил провести ее в другой раз. Борнинг передает слова партнера: “Он сказал мне – давайте просто спишемся”.

Борнинг говорит о сложности бизнес-проекта, который они с партнером собираются запустить. Он недоволен и с тоской думает о бесконечной электронной переписке с партнером, отказавшимся начать их сотрудничество со стаканчика и рукопожатия.

Дальнейшие действия

Публичное пространство

О чем мы забываем, когда беседуем с помощью машин?

Вы зашли на сайт, отправили деньги и таким образом удовлетворили свою потребность в беседе.

Участница онлайн-движения #StopKony

Жизнь в новом цифровом ландшафте бросает нам вызов. Хотя интернет предоставляет нам ни с чем не сравнимые инструменты, дающие информацию и постегивающие к действию, в случае, когда мы сталкиваемся со сложной социальной проблемой, у нас возникает соблазн отступить на территорию, которую я бы назвала онлайн-реальностью. Там у нас есть возможность общаться только с теми, чье мнение мы разделяем. Кроме того, мы можем делиться только теми мыслями, которые, насколько нам известно, хотят услышать наши подписчики[255].

Там все куда проще. Или можно сделать так, чтобы это выглядело проще. В том мире, который мы охарактеризовали как лишенный трения, мы привыкли чувствовать, что успешно выполняем задачи: уже выросли поколения, привыкшие побеждать в игре – или преодолевать очередной ее уровень – и видеть на экране новую картинку. Такая история “легкой отправки” – всего лишь один из способов, с помощью которых цифровая жизнь формирует новый публичный образ. Онлайн-реальность приучает нас видеть мир как целое скопление кризисов, требующих от нас непосредственного действия. В этом контексте мы с легкостью обходимся без важных бесед. Что же спровоцировало эту проблему? Кто здесь заинтересованные лица? А какова ситуация на местах? Дело в том, что на местах не бывает простых решений – ведь там трения, сложность и история.

Когда мир компьютеров был еще совсем новым, я использовала метафору “второго я”, чтобы описать происходящее у нас на экранах, поскольку наблюдала, как люди определяют себя в зеркале машины. Они смотрели на рабочие столы своих компьютеров, испытывая чувство собственности. Рабочий стол уже сам по себе был новым способом подтвердить свою идентичность с помощью выбранных владельцами приложений и контента, который они создавали и курировали. Этот процесс, безусловно, продолжается. Однако параллельно возникло и менее прозрачное движение. Теперь мы знаем, что наша жизнь в сети создает цифрового двойника, потому что мы предприняли некие действия (мы не знаем, какие), запустившие определенные алгоритмы (мы не знаем, каким образом это произошло). Из самой нашей жизни “добывают” ключи к нашим желаниям. Но когда экраны устройств подсказывают нам, чего мы хотим, они нередко выглядят, как разбитые зеркала.

Чрезвычайная ситуация

Элизабет, магистрантка-экономистка, испытывающая трудности с многозадачностью, делится со мной историей о том, как однажды оказалась вовлечена в онлайн-политику. В 2012 году онлайн-активисты – участники группы под названием Invisible Children, Inc.[256] – рассказали о зверствах Джозефа Кони, предводителя военной группировки, действовавшей в Уганде, Южном Судане, Демократической Республике Конго и Центральноафриканской Республике. “Невидимые дети” выпустили тридцатиминутный видеоролик, где особо акцентировалось, что Кони использовал детей в качестве солдат. Создатели видео предлагали желающим посылать деньги в обмен на таблички с изображением Кони. 20 апреля 2012 года в рамках программы Cover the Night[257][258] таблички нужно было разместить на лужайках перед частными домами и на общественных зданиях. Организаторы проекта рассчитывали, что такие действия принесут Кони “известность”, а это, в свою очередь, окажет моральное давление, необходимое, чтобы положить конец террору.

Видеоролик вышел 5 марта 2012 года, а к июлю 2012-го он набрал уже 91 миллион просмотров на YouTube и более 18 миллионов просмотров на Vimeo. Всего через несколько дней после выхода ролика 58 % населения от восемнадцати до двадцати девяти лет говорили, что слышали о нем. Когда ролик вышел, Элизабет жила в США. Женщина откликнулась на трагические события, связанные с Кони, и решила принять участие в онлайн-движении.

Мать Элизабет – адвокат из Найроби; отец, американец, познакомился с будущей женой, когда работал в “Корпусе мира”. Элизабет всегда чувствовала связь с Африкой, но в то же время ощущала и некоторую дистанцию: ей бы и хотелось делать больше, но она не видела для этого возможностей. Борьба с Кони представилась ей подходящим шансом. Элизабет была оптимистично настроена в отношении будущего этой кампании. Неудивительно, что она с раздражением и непониманием относилась к скептицизму африканских друзей, усомнившихся, что кому-то есть дело до событий в Африке. А друзья как раз могли отличить любопытство – любопытство, которого хватало, чтобы посмотреть ролик, – от серьезной озабоченности. И действительно, в оговоренный день слишком мало людей вышли в реальный мир, чтобы расставить таблички. Элизабет подытоживает свой опыт: “Мы заходим на сайт, отправляем деньги и таким образом удовлетворяем свою потребность в беседе. Мы выходим в сеть, чтобы продемонстрировать солидарность с движением, но на этом все”.

Видеоролик, посвященный Кони, сам по себе позволяет нам понять, что такое окончательное бездействие. Закадровый голос начинает повествование с предпосылки, что социальные сети – политическая идея, которая изменит мир:

В эту минуту в одном только Facebook больше людей, чем было на всей планете двести лет назад. Величайшее желание человечества – принадлежать какому-то сообществу и быть на связи с кем-то. И теперь мы слышим друг друга, видим друг друга… делимся вещами, которые любим, и это напоминает нам о том, что у нас есть общего… И эта связь меняется вместе со всем миром. Правительства стремятся быть на плаву… теперь мы можем ощутить вкус свободы.

Свободы для чего? Рассказчик продолжает: “Наша цель – изменить беседу в нашей культуре”. Видеоролик о Кони подталкивал людей к мысли, что они осуществляют именно такие изменения, когда выкладывают видео в сеть, ставят “лайк” этой инициативе или приобретают табличку. Или просматривают ленту Twitter – и вот оно, #StopKony.

Нет ничего плохого в том, чтобы заниматься такими вещами. Они помогают распространить информацию о той или иной инициативе. Но разница между поддержкой в сети и тем, чтобы поставить табличку у себя на лужайке, заключается в следующем: если бы вы поставили табличку на лужайке, вам, возможно, пришлось бы отвечать на вопросы кого-то из соседей – “А что еще нужно предпринять по поводу Кони? На что вы готовы? Каков дальнейший план?” (На сегодняшний день Кони продолжает свою деятельность, а вот группа, организовавшая веб-сайт, распалась.)

Политика дружбы: вещи, которые можно купить, и то, на что можно “кликнуть”

Видеоролик 2012 года, посвященный Кони, описывает “модель дружбы” с прицелом на политические действия: “Люди всего мира видят друг друга и способны друг друга защитить… Арест Джозефа Кони поможет доказать, что в мире, где мы живем, действуют новые правила, что технологии, объединившие планету, позволяют реагировать на проблемы наших друзей”. Таким образом, это новый идеальный сценарий: в мире Facebook мы заводим дружбу, делимся информацией, и те, кто стоит у руля, в конце концов нам подчинятся.

Почему же власти должны подчиниться? По мнению художника, интервью с которым вошло в видеоролик о Кони, власть можно встряхнуть при помощи простых инструментов дружбы. Говоря об информационных материалах и о публикации этого видео, художник подытоживает: “Перед вами – самые простые инструменты. Вооружайтесь и жгите на всю катушку”[259].

Со временем у Элизабет наступило отрезвление. Теперь она понимает: участники кампании просто разделяли общий энтузиазм, а им казалось, что они занимаются политикой. Этот опыт навел ее на мысль, что никакие “простые инструменты” – ни вещи, которые можно купить, ни ссылки, на которые можно “кликнуть” – ничто из этого не решит такую сложную проблему, как ситуация с Кони. Инициатива #StopKony заставила людей говорить, но не смогла обратить их виртуальные “лайки” в последующие шаги. Когда вы чем-то заинтересованы в физическом мире – к примеру, жертвуете несколько долларов на дело, ради которого организовано благотворительное мероприятие по соседству, – ваш интерес может угаснуть, если человек, собирающий деньги, больше не стучит к вам в дверь. По мнению Элизабет, разница в том, что масштабы онлайн-заявлений (о, у нас уже миллионы “лайков”!) вводили в заблуждение. Казалось, происходит нечто важное.

Для Элизабет наиболее важным итогом ее опыта с проектом Кони стало следующее: у отношений, возникающих у вас с малознакомыми людьми, есть серьезные ограничения. Такие отношения могут разговорить людей, но едва ли сподвигнут их на дальнейшие действия. На Элизабет опьяняюще действовало ощущение, что она – часть растущего, динамично развивающегося движения. Тем не менее организаторы кампании не смогли убедить людей поставить реальные таблички на реальных лужайках. Они не смогли убедить людей объявить о своих взглядах реальным соседям.

Хотя Элизабет и не сформулировала это таким образом, история с Кони стала для нее примером того, что социологи называют сильными и слабыми связями. Слабые связи – друзья друзей или случайные знакомые. Сильные связи – люди, которых вы знаете хорошо и которым доверяете. С этими людьми у вас, скорее всего, может быть большой опыт бесед лицом к лицу. Таким образом, контакты в Facebook, беседы, которые мы ведем в сети, и то, что мы в широком смысле называем “дружбой” в интернете, – все это опирается на силу слабых связей.

Некоторые полагают, что общение в сети становится прямым источником политических изменений[260]. Марк Пфайфл, бывший советник по национальной безопасности США, написал после волнений 2009 года в Иране: “Без Twitter иранский народ не испытал бы воодушевления и уверенности в себе, чтобы бороться за свободу и демократию” и призвал номинировать Twitter на Нобелевскую премию мира. Когда в Тегеране начались демонстрации, Госдепартамент США попросил Twitter отложить запланированные технические работы, чтобы не лишать протестующих столь мощного политического инструмента. Само собой, у этого нового эффективного активизма весьма впечатляющий потенциал.

Но о чем мы забываем, когда беседуем с помощью машин? У нас возникает соблазн забыть, насколько важны для политических действий личные беседы, организация и дисциплина. У нас возникает соблазн забыть, что политические изменения – это, как правило, два шага вперед и один шаг назад. И, как правило, на них уходит много времени.

Рассматривая сильные и слабые стороны социальных сетей применительно к политике, Малкольм Гладуэлл противопоставляет онлайн-активизм действиям в эпоху движения за гражданские права в США и приходит к следующей формулировке: если вы беседуете с теми, кого плохо знаете (а это большинство ваших контактов в интернете), основное правило – просить немногого. В случае с проектом Кони-2012 онлайн-активизм работает, когда людей просят посмотреть видео, поставить одобрительный “лайк” или приобрести плакат. Из более свежих примеров можно вспомнить, как забавный жест – опрокинуть себе на голову ведерко со льдом и попросить друга сделать то же самое (а при этом по возможности пожертвовать денег в пользу ALS Foundation[261]) – помог собрать более ста миллионов на это благое дело. Сила слабых связей поистине впечатляет и буквально повергает в трепет[262].

Но если вы хотите выступить в роли политического авторитета и взять на себя сопряженные с этим риски, то, по словам Гладуэлла, вам нужны связи, предполагающие более глубокое доверие, более глубокую историю. Здесь уже не ограничишься жестами и пожертвованиями: придется достигать консенсуса, устанавливать цели, мыслить стратегически и задавать направление мысли. От вашей осмотрительности будут зависеть жизни людей – возможно, включая вашу собственную. Вам понадобится множество долгих бесед.

В подтверждение своей мысли Гладуэлл рассказывает о сидячей демонстрации в универмаге “Вулворт” в 1960 году[263], благодаря которой началась новая глава движения за гражданские права. Группа друзей готовилась к этой акции почти целый месяц. Молодого афроамериканца, заказавшего чашку кофе в сегрегированной закусочной, “поддержали сосед по квартире и два близких школьных друга”. Конечно, между молодыми людьми были крепчайшие связи, необходимые, чтобы бороться в случае жестокого сопротивления, при необходимости сменить тактику и продержаться до конца.

Дебаты о том, каких политических целей можно достичь с помощью интернета, вызывают у меня в памяти бесконечную, как тогда казалось, политическую дискуссию времен моего студенчества в конце 1960-х. Один мой приятель, стремясь блеснуть остроумием, процитировал Джорджа Оруэлла (его сразу же поправил студент, изучавший английскую литературу, – на самом деле цитата принадлежала Оскару Уайльду): “С социализмом одна беда – он отнимает слишком много вечеров”. Социальные сети вызывают у нас новую иллюзию: якобы в сети даже к социализму можно найти короткий путь. Но это всего лишь иллюзия.

Для политической деятельности по-прежнему требуются встречи живьем. Нужны беседы, предполагающие, что люди слушают друг друга, беседы, во время которых вы готовы узнать, что ситуация сложнее, чем вы думали. Вы ведь можете и передумать, но именно этого современный политический ландшафт и не хочет допустить. Сейчас во многих разговорах – как онлайн, так и офлайн – оппоненты транслируют предварительно заготовленные эффектные фразы. Мы наблюдаем большое количество заранее срежиссированных бесед. У нас есть возможность уклоняться от разговоров и в сети, и в реальной жизни – но в сети это сделать проще.

Теперь для Элизабет очевидно: то, чем она и ее друзья занимались в разгар кампании #StopKony, вероятно, удовлетворило потребность многих в политических акциях. И все же, по ее мнению, в реальности ничего не было сделано. На примере этой истории мы видим, что значит деятельность в безумном ритме: это реакция на кризис, повлекшая за собой разочарование.

Культура катастрофы

С самых первых дней мобильной культуры стало очевидно (в данном случае речь не идет о ситуации флирта): если вам звонят или присылают сообщение, нужно ответить. Возможно, возникла какая-то чрезвычайная ситуация. Этот этикет не делает скидок на то, что некогда считалось “вежливостью”. Дело в том, что новые правила могут заставить человека прервать обед, сон, деловую встречу и даже разговор личного характера. Мы наблюдаем, как студенты выходят из аудитории и ищут тишины в туалетных кабинках, чтобы ответить на сообщения друзей. Мы также видим, что нынешние молодые люди почти приравняли необходимость срочно отвечать друзьям к чрезвычайной ситуации.

Дети с готовностью используют термин “чрезвычайная ситуация” для всего, от чего им хотелось бы защититься с помощью мобильных телефонов. Многие молодые люди из тех, с кем я общалась, – словно в ожидании чрезвычайной ситуации. Возможно, это ситуация личного плана. А может, еще один ураган “Катрина”, еще одно 11 сентября. Может, авария в энергосистеме. Рассматривая жизнь как цепь чрезвычайных ситуаций люди, в особенности молодые, обретают все более взвинченное “я”.

Если жизнь видится вам потоком чрезвычайных ситуаций, это определяет весь ваш жизненный нарратив. Например, сам Twitter разделял энтузиазм одного из своих основателей, который с самого начала выступал в поддержку полицейского радиообмена. Вы узнаете, что, преподнося те или иные ситуации как чрезвычайные, вы можете привлечь больше внимания, в том числе внимания друзей. В мире, где даже ученики средней школы жалуются, что не могут справиться с зашкаливающим количеством сообщений, если вы скажете другу “у меня чрезвычайная ситуация”, то окажетесь на самом верху списка приоритетов.

Мобильные телефоны стали вплотную ассоциироваться с чрезвычайными ситуациями после 11 сентября 2001 года. В тот день школьников поместили в подвальные убежища, где не было общественных телефонов-автоматов, и тогда родители поклялись, что “больше никогда” не позволят детям быть настолько оторванными от них. У детей должны быть мобильные телефоны. Когда я беседую с группой, состоящей из четырнадцати студентов одного из университетов Новой Англии (в 2001-м они учились в начальной школе), выясняется, что для них мир изменился 11 сентября и в каком-то смысле больше не был прежним. Эти студенты рассказывают о жизни в “культуре катастрофы”. Одна старшекурсница, которая, по ее собственному признанию, “всегда спит с телефоном”, замечает: “В новостях на всех каналах ежедневно преобладают катастрофы”.

Студенты из группы четырнадцати подробно описывают свои впечатления: если судить по картинке в СМИ, мир – это цепь чрезвычайных ситуаций, каждую из которых мы можем преодолеть одну за другой. События с давней общественно-политической историей представляются как особенные, необычные, “из ряда вон выходящие”: крупные разливы нефти, массовая стрельба, жертвами которой становятся ученики младших классов и их учителя, экстремальная погода – все эти события по большей части преподносятся как катастрофические. Вы уже знаете, что разговор идет на языке катастрофы, когда ваше внимание привлекают на короткое время. В культуре катастрофы каждый чувствует себя частью чрезвычайной ситуации, но наше волнение направляют в определенное русло, предлагая сделать пожертвование или подписаться на веб-сайт.

В чрезвычайной ситуации проблемы нужно решать в порядке поступления. Даже такие проблемы, как глобальные изменения климата или халатность в отношении жизненно важных объектов, освещаются СМИ как стихийные бедствия, с которыми и бороться нужно как со стихийными бедствиями. Событие с политической подоплекой и определенным направлением развития превращают в нечто, требующее мгновенной реакции, но вовсе не обязательно – анализа. Кажется, что катастрофа не нуждается в законодательной базе. Ей нужны только облегчение страданий и молитвы.

Для четырнадцати студентов из Новой Англии жизнь в культуре катастрофы предполагает, что они справляются с трудностями посредством связи. Сталкиваясь с ситуацией, воспринятой как чрезвычайная, человек стремится использовать социальные сети, чтобы объединиться со своими друзьями.

Двадцатитрехлетний студент, учившийся в средней школе во времена 11 сентября, признается: “Мы не можем ничего сделать с большинством чрезвычайных ситуаций, освещаемых СМИ. Мы не знаем, что и как предпринять, чтобы улучшить создавшееся положение”. Признание студента позволяет нам лучше представить, как взвинченное “я” пытается сориентироваться в медиапотоке плохих новостей: узнав о чем-либо, человек начинает нервничать и спешит выйти в сеть.

В катастрофах присутствует отзвук стихийных бедствий. Мы не можем предвидеть, что они с нами произойдут. Когда терроризм преподносят как некую напасть (а такое происходит нередко), получается, что его отделяют от породившей его истории, и тогда он превращается в природный катаклизм, злую силу, а не то, с чем можно справиться политическим способом или путем пересмотра исторических корней этого явления. Если воспринимать террор как природный катаклизм, нам только и остается, что убивать террористов.

Если вы называете что-то катастрофой, к этому особо нечего добавить. Если же вы сталкиваетесь с ситуацией, которая видится вам результатом действий человека, то сказать по этому поводу можно очень и очень многое. В таком случае вы можете требовать отчета. Вам нужно разобраться в причинах. Вы обдумываете возможные действия. Тут нужна беседа – и далеко не одна.

Гораздо проще оказаться лицом к лицу с чрезвычайной ситуацией, нежели вести такие сложные беседы. Оказавшись в режиме кризиса, мы позволяем себе откладывать на потом беседы, необходимые для политических действий. И в настоящий момент наша политика буквально вопиет о беседах, которые мы слишком долго откладывали на потом: это беседы о том, что значит быть собой и гражданином в мире больших данных.

Пространство для размышлений в мире больших данных

В нашем новом информационном ландшафте беседы, традиционно считавшиеся частными – разговор по телефону, отправка электронных писем и СМС, – оказываются в руках корпораций, а те в свою очередь заявляют свое право на нашу информацию, поскольку именно они обеспечили нас инструментами коммуникации. Стоит нам только взглянуть на что-то в сети, как мы сразу же оставляем след, который мгновенно становится информацией для кого-то. По мере того как мы занимаемся переоценкой ценностей, находясь в сети, и позволяем своему разуму блуждать, а сами при этом думаем, что бы такое почитать, что купить, какие идеи нас интересуют, – эти, казалось бы, интроспективные действия тоже принадлежат компании, позволяющей нам осуществлять поиски. Эта компания извлекает из наших действий информацию, которая может пригодиться ей сейчас, и сохраняет данные о наших действиях на случай, если они понадобятся ей впоследствии. Дело в том, что вся эта информация существует независимо от нас и находится в таком состоянии, что ее можно по кусочкам продавать третьим лицам. А если выйти за пределы мира коммерческих транзакций, то, как мы теперь знаем, наше правительство тоже считает, что имеет право подслушивать наши разговоры.

Со временем жизнь с электронной тенью начинает казаться настолько естественной, что мы ее уже не замечаем. Марк Цукерберг, основатель и генеральный директор Facebook, заявил: “Неприкосновенность личного пространства больше не является актуальной социальной нормой”. Что ж, возможно, концепция личного пространства не пришлась ко двору в социальной сети, но какая может быть интимность без личного пространства? А что такое демократия без личного пространства? А возможна ли свобода мысли без личного пространства?[264]

Мир без личного пространства

Мои бабушка и дедушка знали, как это объяснить, причем весьма подробно. Когда мне исполнилось десять, бабушка решила, что я уже достаточно взрослая и смышленая, и отвела меня в главную публичную библиотеку Бруклина – большое величественное здание, расположенное на Гранд-Арми-плаза. У меня уже была библиотечная карточка – я пользовалась ею в нашей местной библиотеке, всего в нескольких минутах от дома. Но теперь мы направлялись в большую библиотеку.

Бабушка приготовила угощение для пикника – сэндвичи с курицей на ржаном хлебе и лимонад, – и мы устроили ланч на скамейке из дерева и бетона на парадной площадке Проспект-Парка. Разговор затронул тему библиотечных правил. Бабушка объясняла мне, что я могу заказать любую книгу, причем информацию о заказанных мной книгах библиотека обязуется хранить в секрете. Никто не имеет права знать, какие книги я прочитала. Это то же самое, что неприкосновенность нашего почтового ящика. И в том и в другом случае речь шла о защите пространства мысли. Эта тема была для бабушки ключевой, когда речь заходила о том, почему она так рада, что ее дети растут в Америке.

Бабушка объяснила, что в Европе – в те времена, когда там жили ее родители, – правительство использовало почту, чтобы шпионить за людьми. Здесь, в США, это пространство защищено (бабушка мало что знала о злоупотреблениях Дж. Эдгара Гувера, хотя падение сенатора Джозефа Маккарти стало для нее утешением). Я помню разговоры о неприкосновенности почтовых ящиков с самого детства; я действительно хорошо запомнила, как утренний ритуал – поход за почтой – почти каждый день давал бабушке возможность порадоваться надежности нашего почтового ящика.

А вот о конфиденциальности моего списка книг мы заговорили позже. Очевидно, бабушка считала это более тонким аспектом гражданского права: как объяснить ребенку, что никто и никогда не должен обращать против него прочитанное им. Действительно, никто не имел права знать, что я читаю.

Почтительное отношение бабушки к американскому почтовому ящику и библиотеке было ее глубочайшим выражением патриотизма. И пространство мысли занимало в этом патриотизме ведущее положение. Для дедушки и бабушки, американцев во втором поколении и представителей бруклинского рабочего класса, возможность думать и общаться частным образом означала, что можно не соглашаться с работодателем и лично принимать решение относительно вступления в профсоюз. Когда работник обдумывал такое решение, мудрым поступком было чтение профсоюзной литературы за закрытыми дверями. Иначе работнику стали бы угрожать и могли бы уволить, прежде чем он принял решение о вступлении в профсоюз. Нужно было время, чтобы идеи устоялись. Человеку требовалось личное пространство, чтобы он мог изменить свое мнение о значимых для него вещах.

Во время телетрансляции слушаний по утверждению Кларенса Томаса на пост судьи Верховного суда США возник вопрос: получит ли поддержку свидетельство Аниты Хилл против судьи Томаса, если доказать, что судья регулярно смотрел порнографические фильмы? Регулярно ли он брал порнографию в местном салоне видеопроката? Адвокаты Хилл хотели приобщить эти видеозаписи к показаниям. Я верила Аните Хилл; я хотела, чтобы кассеты с порнофильмами стали подтверждением ее показаний о том, что Томас говорил ей пошлости и домогался ее. Однако защитники Томаса заявили, что информация о кассетах, которые берут в салоне видеопроката, так же конфиденциальна, как и список книг, заказанных человеком в публичной библиотеке. Кларенс Томас имел право на свое пространство мысли. Он выиграл этот раунд, и я подумала, что моей бабушке хотелось бы, чтобы он его выиграл.

Мы создаем технологии, а они в свою очередь создают и формируют нас. Я училась быть американской гражданкой возле почтовых ящиков в вестибюле многоквартирного дома в Бруклине. Мое понимание пространства мысли, необходимого для демократии, формировалось под влиянием того, как устроена публичная библиотека. Но я не знала, куда отвести мою дочь, на тот момент двадцатичетырехлетнюю, ведь она выросла в эпоху интернета.

Она должна была узнать, что ее электронная почта не защищена. Хотя информация о книгах, которые она заказывает в библиотеке, по-прежнему конфиденциальна, это не распространяется на то, что она читает в интернете. Дочь показывает мне, как пытается защищать свое личное пространство: например, в приложениях социальных сетей она никогда не указывает свое настоящее имя, вместо этого используя несколько псевдонимов. Этот защитный механизм выработан поколением, отказавшимся от использования настоящих имен, чтобы избежать преследователей в Facebook. Тем не менее она отдает себе отчет в том, что любой сообразительный и целеустремленный человек сможет ее найти. А когда дело касается мобильного телефона, дочь вообще готова пожертвовать личным пространством ради удобства. Ей нужны карты, поэтому у нее на телефоне включен GPS навигатор. Это значит, что телефон оставляет след из хлебных крошек, позволяющий в подробностях узнать о местонахождении дочери. Системе также известно, кто ее друзья, что она ищет, что читает.

Когда дочери было восемнадцать, он показала мне программу Loopt. Подобно приложению “Найди моих друзей”, программа использует функцию GPS на iPhone для определения местонахождения друзей. По словам дочери, в приложении Loopt было нечто пугающее, но она решила, что ей будет сложно не устанавливать его, поскольку все ее друзья им пользуются: “Они могли бы подумать, что мне есть что скрывать”.

И вот совсем недавно, поскольку я только недавно об этом узнала, мне пришлось объяснить дочери следующее: если она попытается защитить свое личное пространство, используя настройку анонимности в браузере, это может с таким же успехом активировать более тщательную слежку за ее поведением в сети. В наши дни стремление защитить личное пространство считается подозрительным и может привести к ограничению функций, отвечающих за анонимность. Это меня крайне огорчает, в особенности когда я вспоминаю об уроках, усвоенных в публичной библиотеке. Разве защита информации о книгах из библиотеки не объяснялась прежде всего потребностью в личном пространстве мысли?

Молодое поколение полагает, что личное пространство не защищено, и предпринимает слабые попытки с этим бороться. Всего несколько лет назад шестнадцатилетняя девушка пыталась меня убедить, что почему-то не придает значения конфиденциальности своей электронной переписки: “Кому какое дело до моей незначительной жизни?” Это вовсе не было мантрой, придающей сил. И, как выяснилось, девушка сильно заблуждалась. Многим людям было дело до ее “незначительной жизни”.

Слежение порождает цифрового двойника

Когда интернет еще только появился, мы считали его передним краем. Историк технологических инноваций Евгений Морозов обращает наше внимание на фразу, в свое время выбранную компанией Microsoft в качестве рекламного слогана браузера Internet Explorer: “Куда вы хотите отправиться сегодня?”[265] А вот в настоящий момент наша деятельность в сети приводит нас в мир, где насущным стал вопрос “Что вам придется отдать сегодня?” Мы существуем бок о бок с нашими представлениями о себе – цифровыми двойниками, – они могут быть полезны разным лицам в разное время или некоторому количеству лиц в определенное время. Цифровое “я” хранится вечно.

Мы узнали обо всем этом постепенно. В пост-сноуденовскую[266] эпоху выяснилось еще больше: звонки, местонахождение и онлайн-поиск рядовых американцев – все это отслеживается[267]. Однако почти все связанное с этим процессом остается максимально засекреченным, ведь это спрятано под покровом национальной безопасности или защиты интересов собственника. И что конкретно у нас отбирают? В какой форме? Как долго это хранят? Для чего используют? В любом случае большинство людей уже поняли – мы это больше не контролируем.

Что происходит с беседой в таких условиях? Я уже отмечала, что люди склонны забывать о своих обстоятельствах. Это один из великих парадоксов цифровой беседы: вам кажется, что это частный разговор, а на самом деле вы находитесь на сцене. Если вы пользуетесь Gmail, в вашей электронной почте постоянно ищут подсказки, чтобы узнать, как получше вам что-то продать, но человек все равно относится к своей электронной переписке как к чему-то сугубо личному. Вы сидите перед светящимся экраном и чувствуете себя одиноким. Ощущения от цифровой коммуникации не согласуются с ее реальностью[268]. В сети за вами в той или иной степени установлена слежка.

“Я” как часть слежки за самим собой

Раньше, думая о слежке, мы размышляли о том, как на нас влияет постоянное наблюдение за нами. Английский философ Иеремия Бентам посвятил этому проект, который описал в труде под названием “Паноптикум”. Речь идет о принципе строительства здания: стражник помещается в центр конструкции – цилиндрического строения с внутренними перегородками. Те, кто находится в помещениях, разделенных перегородками, не знают, когда именно стражник за ними наблюдает, и ведут себя так, словно он следит постоянно, потому что этого нельзя исключать. Они стараются хорошо себя вести, подчиняясь правилам, которые считают нормой.

Этот принцип работает в тюрьмах, а также в лечебницах для душевнобольных. Французский философ и социолог Мишель Фуко воспользовался принципом постоянного наблюдения, предложенным Бентамом, поскольку счел его весьма актуальным в связи с размышлениями о том, что значит быть гражданином современного государства. С точки зрения Фуко задача современного государства – сократить потребность в наблюдении, создав гражданское население, способное постоянно наблюдать за самим собой[269]. Когда почти на каждом углу установлены камеры, вы не станете нарушать порядок, даже если не уверены, что камера именно здесь. Возможно, она здесь. Это и есть “я” как часть слежки за самим собой. И это “я” действует в нашем цифровом ландшафте. Сознавая, что ваши СМС и электронные письма не защищены от посторонних глаз, вы начинаете внимательнее следить за тем, что пишете. Вы вводите внутреннюю цензуру.

В эпоху, когда интернет собирает данные о нашей жизни, “слежка за самим собой” приобретает новый оттенок. Мы более чем активно предоставляем информацию о себе, когда сообщаем о своих предпочтениях, проходим тесты или заполняем разного рода формы. Сегодня важнейшей информацией для тех, кто за нами наблюдает, становится информационный след, который мы оставляем, занимаясь своими повседневными делами. Мы “кормим” базы данных, когда что-то покупаем в интернете, болтаем, смотрим фильмы и планируем путешествия. Мы используем фитнес-трекер, поддерживаем отношения с друзьями в соцсетях, пользуемся смартфоном – все эти действия ставят знак равенства между слежкой и социализацией. Каждый новый сервис на нашем смартфоне, каждое новое приложение теоретически способны примерить новую “разновидность” информации на наше сетевое “я”. Цель тех, кто создает приложения, – увязать наблюдение с ощущением, что о нас проявляют заботу[270]. Если приложения “заботятся” о нас, мы уже не так внимательны к тому, что они у нас забирают.

В мире, ставшем предметом анализа Мишеля Фуко, вы устанавливаете камеры на углах улиц, чтобы люди обращали на это внимание и у них формировалось “я”, воспринимающее слежку как данность. Помня о наличии камер, вы уже сами по себе захотите “хорошо себя вести”. Однако в нашем новом информационном режиме целью каждого становится не осознавать или, по крайней мере, время от времени забывать, что наблюдение ведется. Такой режим работает лучше всего, когда люди ощущают свободу “быть собой”. В этой ситуации они могут предоставить системе “естественные данные”[271].

Сегодня, даже если у меня сохранилось только общее представление о том, где я совершала покупки в течение целого дня, мой iPhone обладает полной информацией на этот счет, а это значит, что и Apple, и Google в курсе моих передвижений. Такого у меня и в мыслях не было, когда я с воодушевлением узнала, что с GPS навигатором мой телефон способен также выполнять функцию интерактивной карты, и я больше никогда не заблужусь.

Сформированные системой: жизнь внутри пузыря

Система в итоге формирует каждого из тех, кто ее “кормит”, но происходит это совершенно иным способом, чем в ситуации с человеком, оказавшимся в тисках паноптикума. Мы подчиняемся системе не столько из боязни быть застигнутыми за антисоциальным поведением; скорее, мы подчиняемся, поскольку то, что нам показывают в интернете, сформировано нашими прошлыми интересами. Система предлагает нам вещи, которые, с ее точки зрения, мы купим, прочитаем или которым отдадим свой голос. Она помещает нас в особый мир, ограничивающий наши представления о том, что находится за его пределами и что вообще возможно[272]. В связи с каждым вопросом механизмы поиска выбирают результаты, основываясь на доступной информации о нас, включая местоположение и модель компьютера. К примеру, если вы ищете информацию об Украине, но поиск не выдает ничего об оппозиционных движениях, следовательно, алгоритм пришел к выводу, что вы ими не интересуетесь. Значит, вы не узнаете (по крайней мере, в этот раз) об их существовании. Или, если следовать логике алгоритма, система, вероятно, предложит вам рекламу только определенного политического содержания. Возможно, вы так и не узнаете, что кандидат, предстающий “умеренным” в рекламных роликах федерального вещания, рассылает рекламу с призывом отменить контроль над огнестрельным оружием, ведь адресована эта реклама не вам, а совсем другим людям[273].

Глобальная сеть обещает сделать наш мир больше. Но, судя по ее работе в настоящее время, она также ограничивает нам доступ к идеям. В конце концов мы можем оказаться внутри пузыря, где слышим только те идеи, которые нам и так известны. Или те, к которым мы и так хорошо относимся. Философ Алан Блум предположил, во что нам это обходится:

Свобода мысли требует не только, и даже не столько, отсутствия юридических ограничений, сколько присутствия альтернативного мышления. Самая успешная тирания не та, что использует силу, чтобы обеспечить единообразие, а та, что лишает людей информации о других возможностях[274].

Едва вы увидите малейший проблеск – а вам хватит и этого проблеска – того, как это работает, вы убедитесь: глобальная сеть показывает вам то, что является отражением показанного ей вами. Таким образом, если в вашей ленте в соцсети появляются видео, направленные против абортов, вы вполне можете задать себе вопрос, что вы сделали, чтобы они там появились. Что вы такое искали, писали или читали в сети? Мало-помалу, по мере того как новая информация появляется на экране вашего компьютера, вы становитесь пассивным наблюдателем, зато сеть активно создает собственную версию вашего “я”[275].

Карл Маркс описывал, как простой деревянный стол, превратившись в товар, начинал танцевать под собственную призрачную мелодию. Находясь за пределами нашего понимания, стол Маркса “не только стоит ногами на земле… он становится на голову, и эта его деревянная башка порождает причуды, в которых гораздо более удивительного, чем если бы стол пустился по собственному почину танцевать”[276]. Сегодня мы можем сказать, что это наш цифровой двойник живет своей собственной жизнью и танцует.

Рекламные агенты используют нашего двойника для разработки таргетированных рекламных кампаний. Страховые агентства используют его для формирования медицинских страховых планов. Время от времени мы с удивлением узнаем, за кого нас принимают алгоритмы, работающие с нашими данными. Сара Уотсон, автор, пишущий о технологиях, описывает такой момент. Как-то раз она получила таргетированную рекламу – приглашение участвовать в изучении анорексии в одной из больниц в районе Бостона. Уотсон замечает: “Рекламные объявления кажутся банальными. Но, задавая вопрос, хорошо ли я питаюсь, их создатели переступают черту”.

По мнению Уотсон, больше всего ее сбивает с толку тот факт, что она не понимает, как алгоритм пришел к подобному выводу на ее счет. И как ей теперь бросить вызов черному ящику?[277] Дело в том, что алгоритмы, формирующие вашего цифрового двойника, создаются на основе целого ряда платформ. Не существует одного-единственного места, где вы могли бы “починить” своего двойника. Нет такого места, где можно было бы привести двойника в большее соответствие с тем, как бы вы хотели быть представленными. В конце концов, Уотсон остается в замешательстве: “Трудно сказать, действительно ли алгоритм совсем нас не знает или на самом деле он знает нас лучше, чем мы знаем себя”. Действительно ли черному ящику известно то, о чем сама Уотсон не подозревает?

В беседах с другими людьми в течение жизни у вас есть возможность увидеть себя так, как вас видят другие. Вы можете по-новому “встретиться с самим собой”. У вас есть возможность сразу же возразить, если кто-то вас не понимает. Теперь нам предлагается новый опыт: нас просят рассматривать себя как скопление вещей, к обладанию которыми, как нам объясняют, мы должны стремиться или которыми должны интересоваться. Может, это более “причесанная” версия нашей идентичности?

Выстраивание нарративов о самих себе требует времени, и вы никогда не знаете, завершены ли эти нарративы, соответствуют ли они действительности. Гораздо проще увидеть самого себя в зеркале машины. У вас есть электронная почта.

Думать прилюдно

Торо отправился в Уолден, чтобы попробовать обдумать свои собственные мысли, чтобы уйти оттуда, где он жил “в самой сутолоке” – так он характеризовал постоянную болтовню, неизбежную в обществе. Сегодня мы живем в такой “сутолоке”, какую Торо вряд ли мог вообразить, ведь нас буквально бомбардируют мнения, предпочтения и “лайки” других людей. В условиях новой сенсибильности под лозунгом “Я пощу, следовательно, я существую” многих привлекает та предпосылка, что совместное мышление способствует улучшению качества мыслительного процесса.

Создатель Facebook Марк Цукерберг полагает, что мышление – область, где совместная деятельность непременно даст плоды. Если вы поделитесь с другими тем, о чем думаете, что читаете или смотрите, это обогатит и вас. По словам Цукерберга, он всегда предпочитает “ходить в кино с друзьями”[278], ведь это возможность обменяться впечатлениями и мнениями. А если друзья не могут присутствовать на сеансе, можно все-таки разделить с ними этот опыт в сети. Нил Ричардс, адвокат, внимательно изучил эту мысль. Если вы всегда разделяете какой-то опыт с друзьями, не стоит забывать, что и за него придется платить:

Значит, нам придется всегда выбирать фильм, который выбрали бы наши друзья, и, даже если нам хочется посмотреть какой-то конкретный фильм, мы его не выберем, зная, что друзья высмеяли бы его… Постоянно проводя время с друзьями, мы больше не остаемся наедине с собой, а значит, лишаем себя возможности самостоятельно обдумать какие-то идеи. Конечно же, речь идет не только о фильмах – тут и чтение, и поиски в интернете, и даже размышления[279].

И даже размышления. В особенности размышления. Одной молодой женщине, привыкшей регулярно вести блог в рамках магистерской программы[280], пришлось изменить своим привычкам, когда она перешла в другой университет и начала писать диссертацию на соискание ученой степени PhD. Дело в том, что в ее новой учебной программе ведение блога не поощрялось. Оглядываясь назад, аспирантка отмечает: необходимость регулярно публиковаться привела ее к тому, что она стала рассматривать себя как бренд. Аспирантке хотелось, чтобы все, что она пишет, соответствовало ее подтвержденной идентичности. Блогерство вдохновляло девушку – она могла выбирать темы, в которых разбиралась лучше всего. Это занятие способствовало осторожности – лучше было не рисковать. Теперь же, когда аспирантка больше не публикует написанное в сети, она становится более пытливой. Согласно исследованиям, люди, пользующиеся соцсетями, менее склонны делиться своими мнениями в интернете, если им кажется, что подписчики и друзья могут с ними не согласиться[281]. Людям нужна защита личного пространства, чтобы развивать свои идеи.

Поколения американцев считали самоочевидной мысль о необходимости личного пространства для жизни в условиях демократии. Моя бабушка всегда была готова преподать мне урок основ гражданства и права, говоря о конфиденциальности моего списка библиотечных книг. Чтобы стать открытой широчайшему кругу идей, мне нужно было чувствовать себя защищенной, когда я выбирала книги. Когда же вы занимаетесь “краудсорсингом” применительно к своим читательским предпочтениям, то, по словам Ричардса, “общественное давление” может привести “к конформизму и готовности подчиниться мнению большинства”.

Объекты-с-помощью-которых-лучше-не-думать

Когнитивистика рассказывает о ряде свойств, помогающих уклониться от мыслей о том, о чем, возможно, вы и сами не хотите думать[282]. Вам не известно, когда это может “произойти”. Вы не знаете точно, каково будет значение этого “происшествия”. Не существует непосредственной причинно-следственной связи между действиями, которые вы можете предпринять, и последствиями, связанными с этой проблемой.

К примеру, если вы не хотите думать об изменениях климата, вы можете воспользоваться размышлениями о психологической дистанции между семейным путешествием на внедорожнике и опасностью для планеты. Такого же рода ощущение дистанции поможет вам уклониться от мыслей об опасности “чтения на людях”, о рисках жизни с цифровым двойником, а также об угрозах личному пространству в цифровом ландшафте.

Лана, недавняя выпускница университета, рассуждает вслух о том, как ей удается не думать о конфиденциальности личного пространства в сети:

Cookies? По-моему, компании не сообщают нам, чем эти файлы занимаются на самом деле. Даже тот факт, что их назвали cookies, представляется мне весьма примечательным. Благодаря этому названию, кажется, что эти файлы – нечто милое, незначительное. Что-то полезное вам. Славное. Благодаря этим файлам, вы сможете видеть более удачную рекламу или получить более качественные услуги в соответствии с вашими потребностями. Но как все это будет происходить и что они собираются делать со всем тем, что узнали о вас? Я не знаю, и мне не нравится, в каком направлении все это движется. Тем не менее я не собираюсь об этом думать, пока не случится что-то конкретное – и очень плохое.

Лану тревожит, что о ней собирают данные, но она решила, что в настоящее время не станет об этом беспокоиться. По ее словам, когда она была моложе, ее “пугало”, что Facebook располагает таким объемом сведений о ней; она и теперь относится к Facebook с недоверием, но справляется с этой проблемой, стараясь публично высказываться на более легкие темы – например, о вечеринках и социальной логистике. Лана не хочет, чтобы опубликованное ею в соцсети “возвращалось и преследовало [ее]”.

Кроме того, Лана признается: “[я] рада, что у меня на уме нет никаких противоречивых тем, потому что я не могу вообразить какого-либо места в сети, где было бы безопасно вести беседы на противоречивые темы”. А молодой женщине хотелось бы разговаривать в сети о чем угодно, ведь именно там она в контакте со всеми друзьями. Лана описывает круг, способствующий молчанию: если бы у нее возникли противоречивые мнения, она бы высказала их в сети, поэтому хорошо, что у нее таких нет, ведь в этой среде нельзя гарантировать конфиденциальность. В сущности, круг Ланы обладает еще одним свойством, укрепляющим ее позицию: женщина рада, что у нее нет никаких противоречивых мыслей, поскольку иначе она высказала бы это в сети, а все сказанное в сети сохраняется навечно. И Лане это совсем не нравится.

Я беседую с Ланой вскоре после того, как она окончила университет, – в июне 2014-го. В новостях рассказывают о разрушительных изменениях климата, о нарастании военных конфликтов и терроризме, о недостаточности мер, принятых международным сообществом для борьбы с эпидемией лихорадки Эбола, а также о значительном насилии, спровоцированном напряженностью в расовых отношениях. Одним словом, говорить о нехватке “противоречивых” тем не приходится. И все же Лана, в высшей степени блестящая молодая женщина, начинающая карьеру в финансовой сфере, с облегчением признается, что у нее нет твердого мнения ни по одному из вышеперечисленных вопросов, ведь иначе ей пришлось бы высказывать свои суждения в сети, а это невозможно делать “в безопасном режиме”.

Однако Лана не говорит, что видит здесь какую-либо проблему. Само использование слова “проблема” доставило бы ей неудобства. Если вы так называете что-то, значит, вам следует подумать, как это решить, а Лана вовсе не уверена, что хочет направить свое чувство недовольства именно в эту сторону – по крайней мере, сейчас. В настоящий момент ее вердикт, как и у многих других, таков: “Мы все готовы обменять защиту личного пространства на комфорт”.

Лана относится к этому обмену с позиций арифметики – словно эти расчеты можно произвести раз и навсегда, чтобы уже не возвращаться к этому вопросу.

Смутное понимание

Общаясь с молодыми людьми, я узнаю, что они неплохо подкованы в том, чтобы охранять свое личное пространство “в местном масштабе”: они защищают его друг от друга, когда им хочется, чтобы какие-то вещи остались достоянием их маленькой группы; они также защищают его от родителей или учителей, которые, возможно, следят за их страницами в сети (тут они используют кодовые слова и целый вихрь акронимов)[283]. Но когда разговор заходит о личном пространстве мысли в интернете, выясняется, что большинство молодых людей не думали об этом, да и, по-видимому, не хотят думать. Как и общество в более широком смысле, они главным образом стараются задвинуть размышления об этом подальше. Тут нам всем помогает нежелание прояснять детали.

А те несколько деталей, что нам известны, кажутся нелогичными или полуправдой. Прослушивать телефон незаконно, а вот сохранять данные о поиске почему-то законно. Сперва нам говорят, что наши поиски “анонимизированы”, а потом, по словам экспертов, выясняется, что это не так[284]. Использование наших данных крупными корпорациями представляется нам незаконным, да и правительство тоже хочет воспользоваться этой информацией – к примеру, данными поиска, а также сведениями о том, кому и что мы пишем, кому звоним, что покупаем.

Даже усвоить эти правила нелегко. Я член правления фонда Electronic Freedom Foundation[285], в задачи которого входит охрана права на защиту личного пространства в цифровой культуре. И вот только весной 2014 года члены правления получили по электронной почте статью, где описывалось, как просто спровоцировать правительство поместить ваше имя в список тех, чьи электронные письма и поиск “полностью отслеживаются”. К примеру, вы попадете в этот список, если решите использовать за пределами США TOR – технологию, позволяющую осуществлять анонимный поиск в сети. В той же самой статье объяснялось, что, находясь на территории США, вы также активируете “полное слежение”[286], если попытаетесь использовать альтернативы стандартным операционным системам: к примеру, если зайдете на домашнюю страницу Linux. Вполне возможно, форум Linux будет объявлен “экстремистским” сайтом.

Одна из моих научных ассистенток заходила на этот форум, потому что ей понадобилось использовать программу для аннотаций, работающую только на Linux. Коммюнике насчет Linux и полного слежения застает ассистентку врасплох, но она комментирует это следующим образом: “Теоретически я возмущена, но эмоционально это меня не затронуло”. Согласно прочитанному нами обеими источнику, который не был оспорен NSA[287], содержание ее электронной корреспонденции и поисков в интернете находится под наблюдением. И все же у ассистентки возникают вопросы: “Кто знает, что это значит. Речь о человеке? Об алгоритме? Следят ли за мной по моему имени или по IP адресу?”

Сбитая с толку этими деталями, ассистентка не пытается выяснить дальнейшие подробности. Смутное понимание предмета укрепляет ее во мнении, что более подробно она может поинтересоваться этим позднее. К тому же ее не оставляет мысль, что ее могут заблокировать или специально отметить для более тщательного слежения, если она попробует досконально изучить ситуацию.

Один старшекурсник с некоторым удовлетворением сообщает мне, что придумал, как хотя бы отчасти разобраться со своими тревогами по поводу безопасности личного пространства в сети. Стратегия этого студента – использовать настройку “инкогнито” в своем браузере. Я решила последовать его примеру. Поменяв настройки на компьютере, я иду спать, уверенная, что сделала шаг в нужном направлении. Но какой шаг я сделала? Выясняется, что, благодаря настройке “инкогнито”, можно сделать так, что мой компьютер не будет сохранять историю поиска (и тогда, к примеру, члены семьи не смогут ее проверить), но ведь при этом я не притормозила Google или тех, кто хотел бы получить к нему доступ. А еще ирония в том, что статьи, посвященные защите конфиденциальности в сети, нередко рекомендуют использовать TOR, а вот АНБ считает пользователей TOR подозрительными и нуждающимися в дополнительном наблюдении.

На мой взгляд, эта апатия отчасти объясняется следующим: пользователи считают, что за ними наблюдают алгоритмы, чьи действия будут проверяться людьми, способными правильно реагировать, если система обнаружила нечто такое, из-за чего у пользователей могут быть неприятности. Да вот только, похоже, теперь неприятности у всех нас. Неужели интерес человека к Linux может спровоцировать слежку за ним? Кажется, мы уже перестаем воспринимать всерьез самих себя.

Моя научная ассистентка уверяет, что не тревожится из-за своего информационного следа, поскольку верит в благие намерения правительства: его интересуют террористы, а не она. Но я проявляю настойчивость. Поскольку теперь ассистентка знает, что стала объектом слежки из-за собственных действий на форуме Linux, будет ли она с большей осторожностью высказываться в сети? Ответ ассистентки – нет, она по-прежнему будет говорить что думает, сопротивляясь любым попыткам обратить ее мысли против нее самой, “если дело до этого дойдет”. Исторически сложилось так, что моменты, когда “дело до этого доходило”, одновременно оказывались моментами, когда было слишком сложно – или слишком поздно – что-то предпринять.

Я вспоминаю, как Лана подытожила свои соображения насчет защиты личного пространства в сети: она сказала, что начнет волноваться, только “если случится что-то плохое”. Но мы ведь можем развернуть ситуацию и сказать, что плохое уже случилось. Нас вынуждают провести линию, порой очень тонкую, между “персонализацией”, которая кажется нам банальной (вы покупаете туфли – вам показывают рекламу туфель), и кураторством, порождающим более важные вопросы.

Во время президентских выборов 2012 года Facebook методом случайного выбора находил избирательные округа и призывал людей идти голосовать, заверяя их, что их друзья уже проголосовали. Это вмешательство вполне политического характера было преподнесено как исследование на тему: могут ли соцсети повысить явку? Да, могут. Эксперт по интернету и праву Джонатан Зиттрен назвал манипулирование голосами в соцсетях “цифровой фальсификацией”[288]. Эта угроза никак не отрегулирована. Facebook провел еще одно исследование, посвященное перепадам настроения: в рамках этого эксперимента одним пользователям показали публикации радостных, а другим – грустных друзей, чтобы посмотреть, как это повлияет на их настроение[289]. Действительно, это на них подействовало. Соцсети способны влиять на наши политические действия и эмоциональную жизнь. Мы привыкли к манипуляциям медиа – реклама всегда пыталась выполнять эту функцию. Однако если кто-то обладает беспрецедентной информацией о нас – от лекарств, которые нам нужно принимать, до времени, когда мы ложимся спать, – у этих людей появляется возможность вторгаться в нашу жизнь самым навязчивым образом. На кону чувство собственного “я” и навык самоконтроля. И граждане, способные сами за себя думать.

Сноуден меняет правила игры

Десятилетиями я обсуждала со старшеклассниками и студентами конфиденциальность личного пространства. Долгие годы, когда молодые люди видели “результаты” сбора данных в сети (главным образом это можно было определить по рекламным объявлениям, появлявшимся на экране их компьютеров), они не могли понять, в чем проблема. Тот факт, что изображения желанных кроссовок или идеального платья выскакивали на экране, не казался им причиной для тревоги. Но после откровений Эдварда Сноудена о том, как правительство отслеживает нашу информацию, у молодых людей появилось больше возможностей обсуждать проблемы добычи данных, отчасти по той причине, что эта тема стала ассоциироваться (по крайней мере, в представлении этих молодых людей) с тем, что им проще осмыслить, – со шпионажем. То, о чем рассказывал Сноуден, имело определенное сходство со старомодной слежкой, ведь оно прокладывало людям путь к разговору о более ускользающем мотиве: о вторжении ежедневного наблюдения в нашу жизнь.

Таким образом, после откровений Сноудена, старшеклассники начинают разговор об этом человеке, а потом резко переходят к утверждению, что “Facebook слишком много знает”. А что знает Facebook? Какую информацию он сохранил? Действительно ли они дали Facebook разрешение использовать свои данные?

Или же они говорят о том, как пытались держаться от Facebook подальше, ведь теперь он стал символом чрезмерного сбора информации в сети, а потом резко переключаются на Сноудена? Вроде бы совсем другой комплекс проблем, однако Сноуден помог молодым людям понять, чем вызвано их беспокойство в целом. Это беспокойство можно, в сущности, охарактеризовать так: сколько всего знает Internet и что он собирается с этим делать? После Сноудена у ценных рекламных объявлений на экранах компьютеров появилась некая предыстория. Кому-то (причем, возможно, многим людям) известно об этих старшеклассниках куда больше, чем то, какие кроссовки они предпочитают[290].

И все-таки этому разговору довольно просто от нас ускользнуть. Стоит нам только его начать, как мы увлекаемся очередным приложением, призывающим нас побольше о себе рассказать: например, мы могли бы рассказать о своем настроении, что позволило бы определить, нет ли у нас проблем со здоровьем. Мы могли бы измерить свой пульс в состоянии покоя или проследить, как долго мы занимаемся спортом каждую неделю. Таким образом мы предоставляем свои данные, чтобы улучшить свое состояние, но при этом откладываем разговор о дальнейшей судьбе этой информации. Если однажды тот факт, что мы не заботимся о своем рационе, хотя нам уже за сорок, будет направлен против нас – например, когда нам будет уже за пятьдесят и речь зайдет о стоимости медицинской страховки, – получится, что мы добровольно предоставили все нужные для этого данные.

Вместо того чтобы поддержать политический разговор, мы регистрируемся в очередном приложении.

Технологические компании могут сказать – и непременно скажут: если вы не хотите делиться своими данными, вам не следует пользоваться услугами этих компаний. Если вы не хотите, чтобы Google был в курсе ваших поисков, не пользуйтесь Google. Когда председателю совета директоров Google задали вопрос, о чем знает его сервис, он, по сути дела, сказал: “главное – хорошо себя вести”[291].

Как мать и гражданка я уже давно чувствовала: в условиях демократии нам всем надо отталкиваться от предположения, что каждому есть что “скрывать”. Речь о некоей зоне частных действий и размышлений, о зоне, нуждающейся в защите, несмотря на весь наш техно-энтузиазм. Нам нужно место для настоящего инакомыслия. Место в ментальном и техническом смысле (эти почтовые ящики!). Это личное пространство, где людям вовсе не обязательно “хорошо себя вести”. На мой взгляд, еще совсем не поздно начать такую беседу о технологиях, о личном пространстве и демократии, и она вовсе не делает нас луддитами, разрушителями машин.

Как раз вовремя

В итоге нас будет характеризовать не только то, что мы создаем, но и то, что отказываемся разрушать.

Джон Сохилл, специалист по охране природы

Торо признавался: когда беседа в его хижине становилась слишком громкой и всепоглощающей, он расставлял стулья по противоположным углам дома[292]. Следовательно, когда возникает вопрос, что мы можем узнать о себе с помощью алгоритмов, напрашивается ответ: нужно приветствовать беседы, способные вернуть нас самим себе, нашим друзьям и нашим сообществам. Следуя за Торо, мы объединяем три стула, и комната увеличивается.

Стулья Торо обозначают благотворный круг. Мы находим свой голос в уединении, а потом возвращаемся к людям, принимая участие в частных беседах, развивающих у нас навыки саморефлексии. В настоящее время этот круг разорван; нам все сложнее находиться в одиночестве и вместе с кем-то. Однако мы избегаем бесед лицом к лицу, хотя они обогащают нашу фантазию, помогая воображаемому стать реальным. Нам все сложнее понимать других и быть услышанными.

Тем не менее мы демонстрируем потрясающую приспособляемость. Меня совсем не удивляют результаты исследования, в рамках которого дети проводили время в летнем лагере без цифровых устройств: выяснилось, что у них начинали восстанавливаться навыки эмпатии[293]. Исходя из моего собственного опыта наблюдений за детьми в таком лагере, я увидела, как легко им было почувствовать – словно впервые – ценность беседы с самими собой и другими людьми.

Мои собеседники в этом лагере говорили об уединении и эмпатии. Ребята признались, что им гораздо интереснее со своими летними друзьями, чем с одноклассниками. Вот как они определили различия в общении: в домашних условиях они обсуждают с друзьями то, что видят на экранах своих телефонов; в летнем лагере они обсуждают друг с другом то, что приходит им в голову.

Участвуя в ежевечерних беседах в домике, я слышала, как ребята говорят об укреплении отношений с вожатыми. Дело в том, что те смогли предложить подопечным нечто почти экзотическое: безраздельное внимание. Находясь при исполнении своих обязанностей, вожатые тоже делали перерыв в использовании телефонов.

Многие дети каждое лето приезжают в этот лагерь, где запрещены электронные устройства. Некоторые из тех, кто вернулся, делятся наблюдением: каждый год они замечают, что больше нравятся себе в конце лета. По их словам, они становятся лучше как друзья и члены команды. Кроме того, у них налаживаются отношения с родителями.

Ребята откровенно признаются, что им совсем не просто сохранить свои “летние «я»”, когда они возвращаются домой. Там родные и друзья целиком захвачены технологиями, поэтому трудно не последовать их примеру.

В лагере я тоже усваиваю множество уроков. Например, мы не обязаны сдавать телефоны, но должны пользоваться ими более осознанно. Иногда, так же осознанно, мы должны делать перерыв. Вспоминается, как Клиффорд Нэсс сравнивал отделы мозга, отвечающие за эмоции, с мышцами: они атрофируются, если их не тренировать, но их можно укрепить посредством беседы лицом к лицу[294]. Время, проведенное без телефонов, оказывает восстановительное действие. Оно дает нам время попрактиковаться.

Большинству из нас придется упражняться в беседе вовсе не в летних лагерях, свободных от устройств. Мы станем идеальными собеседниками, если создадим охранные зоны – места, свободные от технологий, – в своей повседневной жизни. Чем больше времени мы будем проводить вдали от устройств, тем лучше научимся определять, когда нам действительно необходимо уединение, а когда мы можем уделить друг другу безраздельное внимание.

По мере того как мы привыкнем к необходимости бесед “без цифровых устройств”, мы научимся сами о них просить. Кроме того, мы будем серьезнее воспринимать просьбы других людей: когда ребенку нужно, чтобы родитель его выслушал; когда учитель хочет достучаться до учеников, которые отвлекаются; когда участники деловой встречи стараются устранить серьезное непонимание; когда друг обращается к другу со словами: “Я хочу поговорить”.

Ориентиры

Люди часто спрашивают меня: “Что же дальше?”

Каждая технология требует, чтобы мы вспомнили о наших общечеловеческих ценностях. И это хорошо, поскольку побуждает нас вновь подтвердить свою приверженность этим ценностям. С таких позиций нам проще увидеть, каким должен быть следующий шаг. Мы не ищем простых решений. Мы обдумываем, с чего начать.

Помните о силе вашего телефона. Он не аксессуар. Это устройство, обладающее психологической силой и способное изменить не только то, что вы делаете, но и то, кем вы являетесь. Не стоит автоматически входить в любую ситуацию с цифровым устройством в руках: когда у нас есть возможность в любой момент обратиться к своему телефону, становится все труднее обращаться друг к другу, даже когда этого требуют соображения эффективности или вежливости. Уже само присутствие телефона – знак, что ваше внимание рассеяно, даже если вы этого не планировали. Это влечет за собой множество ограничений вашей беседы: то, как вы слушаете, что вы собираетесь обсудить, какова степень связи между вами и собеседником. Насыщенным беседам сложно соревноваться даже с безмолвным телефоном. Чтобы расчистить путь для беседы, отложите в сторону ноутбуки и планшеты. Отложите свой телефон.

Сбавьте темп. Некоторые из наиважнейших бесед в вашей жизни вы будете вести сами с собой. Чтобы такие беседы состоялись, вам придется учиться слушать собственный голос. Первый шаг к этому – значительно сбавить темп, чтобы это стало возможным[295].

Жизнь в сети нарастила объемы того, что мы видим каждый день, и увеличила скорость, с которой все это проносится мимо нас. Нередко мы так поглощены коммуникацией, что не находим времени для размышлений, творчества или сотрудничества. Мы приходим в сетевую жизнь, ожидая, что сможем задать вопрос и почти сразу же получить на него ответ. Чтобы наши ожидания оправдались, мы начинаем задавать вопросы попроще. В результате снижаются стандарты коммуникации, а из-за этого становится сложнее решать непростые проблемы.

Оберегайте свой творческий потенциал. Уделяйте ему достаточно времени, причем проводите это время в покое. Найдите собственную повестку и не сбивайтесь со своего ритма. Поскольку технологии выступают в роли наших наставников, общаясь, мы начинаем реагировать более активно – как в режиме трансакции, – ведь технологии способствуют именно такому стилю общения. Каждый из нас испытывает с этим проблемы. Однако многие из моих успешных собеседников признаются, что причина их успеха кроется в том, что они даже не пытаются разобраться со всем содержимым своего почтового ящика. То есть они находят время, чтобы ответить на самые важные электронные письма, но никогда не позволяют папке “Входящие” диктовать им расписание.

Следовательно, если как родитель, учитель или работодатель вы получите какой-то запрос по электронной почте, ответьте, что вам нужно время, чтобы обдумать ответ. На первый взгляд, это пустяк, но люди редко так поступают. Тридцатилетняя консультантка признается, что в ее мире такой ответ выглядел бы “несоответствующим возрасту”. Ее признание навело меня вот на какую мысль: пора пересмотреть установки насчет того, что соответствует стандартам, а что нет в различных областях деятельности. Отвечая на электронное сообщение фразой “Мне надо подумать”, вы показываете, что цените размышления и не даете другим торопить вас по той лишь причине, что у технологий есть такая возможность. Электронные послания и СМС позволяют отвечать быстро, но это вовсе не значит, что ответы окажутся мудрыми.

Снова и снова я видела, как люди устремляются к своим экранам, ведь только там они чувствуют, что им удается “не отставать” от темпа машинной жизни. Я вспоминаю, как в 1945 году Вэнивар Буш мечтал, что его механический Memex поспособствует тому, чтобы у нас появилось пространство для неспешного творческого мышления, на которое способны только люди. Вместо этого мы слишком часто пытаемся ускориться, чтобы не отставать от темпа, заданного машинами. Настало время вернуться к идее Буша в ее первозданном значении[296].

Мы помогаем детям сбавлять темп, предоставляя им возможность возиться с такими материалами, как земля и глина для лепки. Сопротивление материала будоражит их воображение, в то же время помогая им заземлиться. Такого рода творческую деятельность можно поощрять и за пределами игровых комнат, школьных кабинетов и парков. И продолжаться это должно в течение всей жизни. В компании Google собираются в специально отведенных для этого местах под названием “гаражи”, чтобы вместе что-то создавать из различных материалов. Идея проста: взрослые нуждаются в игре не меньше, чем дети. Используйте пространство и материалы, чтобы поощрять мышление, разговоры и новые идеи[297]. Этот принцип можно перенести из корпоративных помещений в семейную жизнь.

Создавайте охранные зоны для беседы. В повседневной жизни семьи стараются выкроить для этого время и место, вводя запрет на использование цифровых устройств за обедом, на кухне или в машине. Познакомьте детей с этой концепцией, пока они еще маленькие, чтобы они не считали ее наказанием, а понимали, что на этом основывается семейная культура. Вполне обычной для матери четырехлетнего ребенка может стать такая установка: “Нашей семье следует периодически обходиться без всякой электроники, чтобы мы могли побыть одни, в тишине. И нам требуется время, чтобы поговорить друг с другом. Когда я за рулем, я не посылаю сообщений. Значит, поездка на машине становится для нас идеальным временем, когда можно побеседовать или просто посмотреть в окно”.

Помните: можно обучить навыкам уединения, сидя в тишине рядом с детьми и сосредоточив на них все свое внимание. Создайте такие условия, чтобы иметь возможность защититься от необязательного вмешательства в вашу жизнь. Прогуляйтесь в окрестностях своего города – в одиночестве, с семьей или друзьями – без цифровых устройств. Поэкспериментируйте, регулярно проводя один вечер или целый уикенд без интернета. Будьте реалистами, когда собираетесь показать, что теперь относитесь к своим детям по-новому и уделяете им пристальное внимание. Что детям по-настоящему нужно, так это понять, какие у вас намерения и ценности. Если вы не можете провести с детьми два часа в парке без телефона, значит, ваш план нуждается в корректировке. Отведите детей в парк на час, но при этом посвятите себя им полностью.

Охранные зоны требуются не только семьям, но и школам, университетам и офисам. В университетах будет расти спрос на помещения для учебы и отдыха, где нет WiFi. Когда мы провели интернет в университеты – причем буквально в каждый их уголок, – мы не подумали, что из-за этого студентам будет сложнее сосредоточиться не только на общении с товарищами, но и на собственных мыслях. Тем не менее у наших действий именно такие нежелательные последствия. В офисах у нас есть возможность выделить место и время для бесед без цифровой связи; мы можем заменить неформальные пятницы четвергами для бесед. Если мы это специально оговорим, это станет сигналом для сотрудников: в нашей фирме принято внимательно относиться друг к другу. У людей есть возможность сделать передышку.

Думайте об однозадачности как о следующем важном деле. Во всех областях жизни это поможет увеличить производительность и снизить стресс.

Конечно, следовать этому совету нелегко, ведь это будет означать, что мы ставим на первое место соображения личного характера, а не тот факт, что технологии, казалось бы, упрощают нам жизнь и повышают нашу продуктивность в краткосрочной перспективе. В многозадачности есть свой кайф. Наш мозг жаждет быстрого и непредсказуемого, хочет молниеносного вброса новизны. Мы знаем, что человек уязвим перед такими соблазнами. Если мы не организуем свою жизнь и технологии так, чтобы обойти эту уязвимость, нам придется довольствоваться сниженным уровнем деятельности.

Общаясь с менеджерами, родителями и педагогами, я понимаю, что они все больше узнают об исследованиях, показывающих, как многозадачность ухудшает работоспособность. Но на практике я наблюдаю многозадачность повсюду. А ведь однозадачность – ключ к продуктивности и раскрытию творческого потенциала. Беседа – один из наиболее доступных нам способов практиковаться в однозадачности.

Разговаривайте с людьми, с чьим мнением вы не согласны. Беседе в такой же степени мешают наши предрассудки, в какой и наша манера отвлекаться. В недавнем исследовании беседы на политические темы в соцсетях охарактеризованы как “спираль молчания”: люди стараются не публиковать свои мнения в соцсетях из опасений, что подписчики с ними не согласятся[298]. Даже если технологии упрощают задачу общения с целым миром, это вовсе не значит, что все действительно будут общаться. Люди используют интернет, чтобы ограничить взаимодействие с теми, с кем не согласны. И пользователи соцсетей с куда меньшей готовностью говорят о своих суждениях в офлайн-режиме, чем те, кто не пользуется соцсетями.

Наше нежелание говорить с теми, чьи мнения противоположны нашим, распространяется и на мир общения лицом к лицу. Согласно недавнему исследованию, студенты по всей территории США, объявившие себя убежденными республиканцами или демократами, отказываются обсуждать политические вопросы в кампусе со своими оппонентами[299]. Значит, они склонны избегать политических дискуссий с теми, кто живет с ними на одном этаже, кто пользуется той же ванной комнатой. Мы превращаем реальный мир в эхо-камеру того, что с такой легкостью создали в сети. Это уютная жизнь, но есть риск, что мы не узнаем ничего нового.

А ведь мы способны на большее. Мы можем научить детей общаться с людьми, чьи мнения они не разделяют, задавая им стандарт подобных бесед. Мы можем показать им, что такие беседы лучше начинать с обсуждения ваших представлений о причинах и ценностях. Если у собеседников есть хоть какие-то точки соприкосновения, из этого уже может возникнуть беседа[300].

Следуйте правилу семи минут. Это правило, предложенное мне одной третьекурсницей, основано на следующем наблюдении: нужно хотя бы семь минут, чтобы понять, в каком направлении развивается беседа. Согласно этой установке, вы должны позволить беседе развиваться, а не отвлекаться на свой телефон, пока не прошло нужное время. Если в беседе возникло затишье, так тому и быть. Правило семи минут предполагает ряд стратегий, которые помогут обогатить вашу жизнь уединением, саморефлексией и присутствием. Учитесь воспринимать скуку как возможность находить что-то интересное в себе самих. Позвольте себе заглянуть туда, найти какую-то ассоциацию, а потом вернуться к основному ходу своих мыслей или к беседе. Наш разум работает, причем порой лучше всего, когда мы предаемся мечтаниям. Возможно, в своих мечтах вы почерпнете нечто весьма актуальное, что пригодится вам в реальной жизни.

В беседе, как и в жизни, могут быть паузы и скучные моменты. Давайте повторим: нередко именно в те мгновения, когда мы запинаемся, колеблемся или вовсе замолкаем, мы по-настоящему открываемся друг другу. Цифровая коммуникация может повлечь за собой отредактированную версию жизни. Не будем забывать, что неотредактированная версия тоже достойна того, чтобы ее прожить.

Подвергайте сомнению картину мира как суммы приложений. “Поколение приложений” – именно так психологи Говард Гарднер и Кэти Дэвис окрестили поколение, выросшее с телефонами в руках и приложениями наготове. Это характеризует людей, привносящих сенсибильность инженерии в повседневную жизнь и, конечно же, в свой образовательный опыт. Мышление на основе приложений начинается с того, что мы уподобляем действия в жизни цифровым алгоритмам: то есть определенные поступки должны привести к предсказуемым результатам. Следуя этой логике, если вы учитесь в определенной школе, получаете там нужные оценки, занимаетесь на летних курсах усовершенствования, то приложение сработает: вы поступите в университет Лиги плюща.

А вот в дружбе мышление на основе приложений может выглядеть как отсутствие эмпатии. Дружеские отношения превращаются в нечто, чем нужно управлять; у вас их много, и вы подходите к ним с набором инструментов. В школе и на работе мышление на основе приложений может выглядеть как отсутствие творческого подхода и новаторства. Все варианты выложены перед вами, и вы можете выбирать, как в меню. Мы видели, как педагоги средней школы сталкивались с учениками, воспринимавшими дружбу как инструмент для достижения целей, а также видели родителей, рассматривавших школу как приложение, позволяющее устроить детей в университет. С точки зрения педагогов, у студентов не оставалось времени мечтать. Не было возможности структурировать собственное время. Они не могли узнать, что не все ситуации заканчиваются предсказуемым образом.

Столкнувшись с непредсказуемой ситуацией в учебе, молодые люди из поколения приложений становятся нетерпеливыми, беспокойными и дезориентированными. Их проблемы продолжаются и на работе. Один новый менеджер в HeartTech, большой компании по производству программного обеспечения в Кремниевой долине, перебрался туда, чтобы освоить инженерное дело и попробовать свои силы в менеджменте. “Я ушел с предыдущей работы, поскольку она была слишком предсказуемой. Я хотел работать с непредсказуемыми системами [здесь он имеет в виду людей]”. Однако этот менеджер принес с собой на новую работу старые привычки: “Все-таки я не привык работать с непредсказуемыми системами. У меня не слишком хорошо получается принимать решения на ходу”. Он уточняет: “Я не привык быстро соображать, когда люди находятся прямо передо мной… ну, понимаете, все это взаимодействие, предполагаемое беседой”.

Это очень распространенная проблема. От инженеров, решивших попробовать себя в менеджменте, требуют выполнения совсем других задач, чем те, к которым их готовили на предыдущей работе. Их готовили к сегодняшнему научному подходу в сфере менеджмента: он поощряет исследовательскую работу и способствует формированию инструментального и бескомпромиссного взгляда на мир. Однако в повседневной практике каждого менеджера ждут нелегкие телефонные разговоры, неоднозначные ситуации и трудные беседы. Если говорить конкретно, то это оценка эффективности работы, негативные отзывы, увольнение сотрудников.

Директор по управлению персоналом в высокотехнологичной фирме говорит: “У моих коллег популярен афоризм: «инженеры не ведут трудных бесед»”. В мире высоких технологий, когда я поднимаю тему беседы, я нередко слышу именно эту фразу.

Трудные беседы требуют навыков эмпатии и, конечно же, способности “принимать решения на ходу”. Чтобы инженеры смогли вести такие беседы, им требуется значительная подготовка. И все-таки сегодня, как отметили Гарднер и Дэвис, стиль мышления, представители которого выбирают предсказуемость, распространяется не только среди инженеров.

Подготовка нужна не только инженерам. По мере того как мы осваиваем инструментальный взгляд на жизнь, мы все испытываем проблемы с трудными беседами. В этом смысле все мы теперь инженеры. Перед нами стоит задача инициировать эти трудные беседы – и те, в которых участвуют другие люди, и те, что мы ведем сами с собой.

Выбирайте правильный инструмент для работы. Иногда нам удается найти такое замечательное устройство (к примеру, смартфон, несомненно, замечателен), что нам трудно устоять и не провозгласить его универсальным инструментом. Таким, какой по причине своей замечательности должен заменить все инструменты, которые мы использовали раньше. Но когда вы заменяете беседу электронным письмом только потому, что у вас есть такая возможность, вполне вероятно, что вы выбрали неправильный инструмент. Нет, электронное письмо, конечно, прекрасный инструмент для некоторых видов деятельности, но не для всех.

Нет ничего дурного в СМС, электронной корреспонденции или видеоконференциях. И абсолютно нормально, что мы стараемся улучшить их технически, сделать их интуитивнее, проще в использовании. Но какими бы хорошими они ни были, у них есть имманентное ограничение: людям требуется визуальный контакт с собеседниками для эмоциональной стабильности и легкости в общении[301]. Отсутствие визуального контакта ассоциируется с депрессией, изоляцией и развитием антиобщественных черт, таких как черствость. И чем сильнее усугубляются эти психологические проблемы, тем больше мы уклоняемся от визуального контакта. Нам нужно взять на вооружение лозунг: если инструмент мешает нам смотреть в глаза друг другу, следует использовать его только при необходимости. Он не должен быть первым, к чему мы постоянно обращаемся.

Одно нужно знать наверняка: инструмент, оказавшийся под рукой, не всегда правильный. Например, электронное письмо нередко представляется самым простым решением проблемы с бизнесом, даже если на самом деле может ее ухудшить. СМС-переписка стала подручным средством, чтобы завершить отношения, хотя это расстраивает и принижает всех участников. Пока я это пишу, на рынок выпущен новый робот, призванный служить компаньоном для вашего ребенка. Выходит, ребенок будет искать понимания у объекта, совершенно не способного это понимание дать.

Пусть моменты трений послужат вам уроком. Мы встречали профессионалов, испытывающих конфликтные эмоции в связи с ролью технологий в их жизни. Горячий сторонник удаленной работы в конце концов записывает тишину у себя в офисе и отсылает аудиофайл жене домой. Архитекторы проектируют открытые рабочие пространства даже тогда, когда им известно, что те, для кого они устраивают эти пространства, как раз нуждаются в большем уединении. Молодые юристы не присоединятся к коллегам в буфете, хотя им отлично известно: найди они время для такой совместной трапезы, это помогло бы им укрепить деловые отношения на всю жизнь.

Если вы обнаружите, что оказались в подобной конфликтной ситуации, сделайте паузу и подумайте: ваше отношение к технологии помогает или мешает вам? Можете ли вы рассматривать такие моменты как возможность для нового озарения?

Помните, что вам известно о жизни. Мы уже убедились, что можно освоить навык уединения, когда мы “одиноки вместе” с другими людьми. Я также обнаружила, что, пока мы отвлекаем себя технологиями во время таких ключевых моментов, даже самые горячие сторонники постоянной подключенности начинают сомневаться. Так, когда родители пишут электронные письма во время купания ребенка или строчат СМС во время прогулки по берегу, они, возможно, упорствуют в своем поведении, но признаются, что радости от этого мало. Они чувствуют, что перешли какую-то границу. Один отец рассказывает, что берет с собой телефон, когда они с десятилетним сыном идут играть в мяч. Отец признается: “Я и сам вижу, что это не так хорошо, как в те времена, когда мы играли в мяч с моим отцом”. В самом начале моих исследований я встретила мать, у которой вошло в привычку переписываться в телефоне во время кормления грудью. “Возможно, я хотела бы избавиться от этой привычки”, – сказала она просто. Это глубоко человеческий импульс – пытаться избежать тех моментов, что ставят под угрозу разделенное с кем-то одиночество.

Такое одиночество заземляет нас. Оно способно возвратить нас самим себе и другим[302]. Для Торо прогулки были чем-то вроде разделенного уединения[303], способа “стряхнуть с себя деревню” и вновь обрести себя, причем иногда в компании других. Когда Арианна Хаффингтон пишет о попытках людей раскрыть свой потенциал, она отмечает, как по-особому резонирует фраза Торо, ведь в наши дни нам приходится стряхивать с себя деревню другого рода. Скорее всего, речь пойдет о цифровой деревне с ее требованиями к производительности, скорости и раскрепощенному общению.

Хаффингтон напоминает нам: если мы обнаружим, что отвлеклись, не стоит судить себя слишком сурово. Даже Торо временами отвлекался. Его огорчало, когда он порой обнаруживал, что во время прогулки в лесу размышляет над рабочей проблемой. Торо признавался:

Иногда бывает так, что я не могу с легкостью сбросить с себя деревню. Мысль о какой-то работе вертится у меня в голове, и сам я уже не там, где находится мое тело, – я не могу прийти в чувства… Так что же я делаю в лесах, если думаю о том, что находится далеко за их пределами?

Нам известен ответ на этот вопрос. Даже если в своих мыслях Торо временами возвращался к работе или в деревню, он все же многого добивался за время этих прогулок. Как в любой медитативной практике, разум может блуждать, но потом он возвращается к настоящему, к дыханию, к моменту. Даже если Торо отвлекался, он и этому находил место в своей жизни. В наше время мы можем очень долго гулять, вообще не глядя по сторонам – ни на природу, ни на наших спутников. Мы полностью погружены в свои телефоны. Но, подобно Торо, мы можем вернуться к тому, что для нас важно. Мы можем использовать свои технологии, все свои технологии, более целенаправленно. У нас есть возможность попрактиковаться в том, чтобы приблизиться к самим себе и к другим людям. Не факт, что практика приведет нас к совершенству. Однако в этой сфере совершенство не требуется. Практика всегда позволяет нам подтвердить наши ценности, наши приоритеты.

Не избегайте трудных бесед. Мы уже убедились, что нам сложно общаться друг с другом не только в личной и профессиональной жизни, но и в публичном пространстве. Мы испытываем особые трудности с новыми вопросами о личном пространстве и самопринадлежности.

Я уже говорила, что это как раз примеры вещей-с-помощью-которых-лучше-не-думать. Они характеризуются отсутствием простых причинно-следственных связей. Опасность есть, но трудно определить, какой конкретно ущерб уже нанесен. Эти вопросы нас раздражают, из-за чего нам хочется обратить свое внимание на что-то другое. Вспомните, как радовалась Лана, что у нее на уме нет никаких противоречивых тем, а значит, ей не придется столкнуться с тем, что сетевая жизнь не предоставляет ей места, чтобы обсудить такие темы. Лана хотела уклониться от беседы.

Чтобы эти беседы все-таки состоялись, лучше уходить от обобщений. Мы утверждаем, что нас не волнует защита личного пространства, пока нас не спросят о ее специфике: о проверке наших телефонов, о которой мы даже не подозреваем, или о сборе данных, который проводит АНБ. И тут сразу выясняется, что на самом деле нас это очень даже волнует[304].

Одной из причин избегать разговоров о защите личного пространства в сети становится то, что мы чувствуем под собой неустойчивую нравственную основу. Если вы пожалуетесь, что Google хранит ваши данные вечно, а это вас не устраивает, вам скажут, что, когда вы завели аккаунт Google, вы приняли условия пользовательского соглашения, тем самым предоставив Google право собирать вашу информацию. И читать содержимое вашего электронного ящика. И создавать цифрового двойника. И продавать его контент. Поскольку на самом деле вы не читали условия пользовательского соглашения, вы начинаете беседу со слабых позиций. Кажется, что, соглашаясь быть пользователями, вы отказываетесь от прав, которые, возможно, хотели бы себе вернуть как граждане.

Но потом, если мы чувствуем, что наши цифровые двойники неправильно представляют нас или блокируют нам доступ к нужной информации, мы не знаем, как возразить[305]. Может, нам следует поговорить с компаниями, которые за нами следят и превращают нас в товар? Следует ли нам вести беседу с правительством, вероятно, обладающим возможностью регулировать какую-то часть этой деятельности? И ведь правительство тоже заявляет свои права на наши данные. Мы вынуждены молчать, ведь нам не известно, кто в этой ситуации подходящее контактное лицо, а также поскольку не знаем точно, что у правительства “на нас есть” или как определить наши права.

Но даже если такие беседы трудны, вовсе не значит, что они невозможны. Они необходимы, и они уже начались. Тема одной из таких бесед – как нам сформировать реалистичное представление о личном пространстве сегодня. Понятно, что оно уже не может быть таким, как прежде. Тем не менее это не значит, что граждане могут жить в мире без права на личное пространство – в мире, где беседы тут же заканчиваются, потому что люди с озабоченным видом заявляют: “Это слишком тяжело, чтобы об этом думать”.

Одно предложение от юридического сообщества могло бы перевести дискуссию с языка, на котором обсуждается право на личное пространство, на язык контроля над собственными данными. При таком подходе компании, собирающие нашу информацию, должны были бы нести ответственность за ее защиту подобно тому, как доктора и юристы обязаны защищать информацию, которой мы с ними делимся[306]. В обоих случаях человек, предоставляющий данные, сохраняет контроль над тем, как они используются.

И еще одна беседа, возникающая в связи с прозрачностью: насколько подробно мы имеем право расспрашивать об алгоритмах, отражающих предоставленные нами данные? Использование смартфона свидетельствует о нашей принадлежности к новому политическому классу, которому еще предстоит научиться заявлять о своих правах.

Идея развивается медленно. У тех, кто собирает наши данные, свои интересы. У нас – тех, кто эти данные предоставляет, – совсем другие. Нас убедили, что предоставление персональных данных является взаимовыгодной сделкой, в ходе которой мы получаем бесплатные услуги и полезные советы; это спорное представление о взаимовыгодной сделке замедляет нашу способность к критическому мышлению.

Придется все же политизировать эту беседу, чтобы она, наконец, развернулась. Если в беседе не используется политический язык, язык интересов и конфликтов, она затормозится, а потом уже будет идти на языке анализа экономической целесообразности. Согласитесь ли вы обменять свое личное пространство на удобство бесплатной электронной почты и текстовых процессоров? Все-таки Конституция не позволяет нам обменивать некоторые свободы на что-либо. Не от нас зависит, хотим ли мы отдать свободу слова.

Беседа также стопорится, если слишком быстро перевести разговор к обсуждению технических деталей. К примеру, я разговариваю с программным инженером за шестьдесят, особо интересующимся общественным порядком. Мы обсуждаем, какие последствия имеет для нас тот факт, что мы теперь знаем о наблюдении за нами. Я задаю инженеру вопрос: “Препятствует ли слежка желанию людей откровенно высказывать свои мысли в сети?” Мой собеседник снисходительно отвечает: “Разве им [публике] не известно, что алгоритмы глупы? Они ведь так плохи… они ничего не значат”. Ответ инженера должен был меня утешить, но легче мне не стало. С точки зрения моего собеседника, можно пока что повременить с дискуссией о правах людей на их персональные данные, поскольку алгоритмы, регулярно вторгающиеся в наше личное пространство, “недостаточно хороши”. “Недостаточно хороши” для чего?

Старайтесь избегать мышления по принципу “все или ничего”. Цифровой мир основан на бинарном выборе. Наши представления о нем не могут исходить из такого же принципа. Это справедливо во всех тех случаях, когда мы говорим о компьютерах в классах, о дистанционном обучении или об использовании телеконференций в крупных организациях. Однако, когда внедряются вычислительные возможности на всех этих площадках, происходит формирование лагерей, не оставляющее места для золотой середины.

Сложность наших обстоятельств предполагает гибкий подход, а внедрить его непросто. Когда мы снова поднимаем вопрос о защите личного пространства в интернете, общей для нас реакцией на то, насколько уязвимыми мы себя чувствуем, становится возвращение на позиции, где любое сопротивление бесполезно. Если интернет-компании сохраняют то, что вы говорите, ищете или публикуете, значит, вы предоставляете им столько информации, что возражать по поводу какого-то конкретного посягательства на ваши права кажется слишком мелочным. Это все равно что жить в городе, заполненном камерами наблюдения, и возражать против какой-то одной камеры на конкретном углу улицы. Таким образом, вместо того чтобы обсуждать то, что должно быть нашими правами, мы свыкаемся с правилами, которые на самом деле вызывают у нас протест[307].

Или, вместо того чтобы обсуждать, что должно быть нашими правами, мы реагируем весьма негибко. Когда ни у кого не возникает мысли, как обеспечить полную защиту личного пространства в сети, люди начинают говорить, что никакие перемены не возможны, если не будет обеспечена полная открытость. Исследователь технологий Евгений Морозов убедительно описывает достоинства менее бинарного взгляда, рассматривая историю другого побочного продукта технологического прогресса: шума. Участники движения против шума в начале XX века настаивали, что шум был не просто индивидуальной проблемой, но и политической. А потом активисты кампании, направленной против шума, пошли на компромисс, чтобы достичь реалистичных целей, благодаря которым удалось что-то изменить. Морозов поясняет:

Не все из их реформ оказались успешными, однако политизация шума вдохновила новое поколение градостроителей и архитекторов на то, чтобы строить иначе, располагать школы и больницы в более тихих зонах, а также использовать сады и парки в качестве буферов между жилыми домами и потоком машин[308].

Если индустриализация “хотела” шума, то информационное общество “хочет” неконтролируемого доступа к данным[309]. Но одно дело – хотеть, а другое дело – все это получить.

Активисты кампании против шума не стремились повернуть индустриализацию вспять. Они добивались не безмолвных городов, а городов, где учитываются потребности людей в отдыхе, беседе и покое. По аналогии, в наших нынешних обстоятельствах мы не хотим избавиться от социальных медиа в целом, но, возможно, захотим переписать наш социальный договор с ними. Действуй они более прозрачно, возможно, мы бы не чувствовали себя такими потерянными в диалоге с ними и о них. Один способ начать этот диалог – политизировать нашу потребность в уединении, личном пространстве и пространстве мысли.

Места

Вот такие ориентиры и способы начать действовать. Однако отвлекающие факторы слишком часто сводят беседы на нет. Мы не раз видели, как во время семейных обедов дети буквально умоляют, чтобы любящие родители уделили им внимание. Мы видели аудитории, где педагог стремится к контакту со студентами, а они уткнулись в телефоны. И мы создали политическую культуру, взяв за образец скорее распри, а не беседу. Мы мало заинтересованы в том, чтобы прислушаться к хорошим идеям, исходящим от политических оппонентов. В самом деле, мы наблюдаем, как политики неуклюже отрекаются от собственных достойных идей, если теперь эти идеи взяты на вооружение их оппонентами.

В таких обстоятельствах стоит вспомнить о том, что дает нам надежду: можно найти места для беседы, к тому же мы по-прежнему знаем, где найти друг друга. Родители найдут своих детей за обеденным столом; педагоги отыщут студентов в аудитории и во время офисных часов. Коллеги на работе могут обрести друг друга в коридорах, мини-кухнях и на совещаниях. В политике у нас есть институции для дебатов и действий. Глядя на все эти места и ситуации, мы постоянно сталкиваемся с дестабилизацией: совещания перестали быть совещаниями, а учебные занятия того и гляди целиком перейдут в цифровой формат. И, конечно же, вспомним, с чего началась эта книга: с семейных обедов и ужинов, где царит молчание, поскольку каждый член семьи увлечен своим цифровым устройством.

И все-таки очень важно вновь обрести места, где может происходить беседа, а не просто говорить: “Отложите телефон в сторону”. Дело в том, что такие места уже сами по себе предполагают продолжительные беседы, неделю за неделей, год за годом. Законодательные системы демократических стран выстраивались веками. Когда они переживают нелегкие времена, мы рассчитываем, что наступят другие дни и возникнут другие возможности, ведь в демократической системе некоторые беседы являются обязательными для граждан. Семейный обед у вас дома создается и выстраивается в течение продолжительного времени. По мере того как вы его создаете, вы учите детей, что проблемы не должны восприниматься как катастрофы: их можно проговаривать сегодня, а потом еще и завтра. Это место, где можно развивать чувство баланса. Может показаться безобидным, что родители слишком увлечены своими делами, чтобы обсуждать с детьми небольшие “взлеты” и “падения”, связанные с детством. Но у этого есть своя цена. Внимание родителей помогает детям узнать, какие вопросы требуют безотлагательного рассмотрения, а какие нет, и с чем дети в состоянии справиться самостоятельно. А невнимание родителя может стать для ребенка свидетельством того, что всякая ситуация – чрезвычайная.

Если ребенок оставлен наедине с проблемой, он ощущает себя в чрезвычайной ситуации. Если же у него есть возможность беседовать со взрослым, то его проблема – всего лишь житейская задача, с которой он учится управляться.

Когда мы вновь становимся идеальными собеседниками и обретаем место для беседы, возникает потребность пересмотреть значение долгосрочного мышления. Жизнь – это не проблема, требующая быстрого решения. Жизнь – это беседа, а для беседы необходимо место. Виртуальный мир предоставляет нам все новые места для этих бесед, и это нас тоже обогащает. Но живой контакт ценен тем, что поддерживает последовательность другим путем; он просто так не приходит и не уходит, а выступает связующим звеном между людьми. Его нельзя с легкостью прекратить, как бывает, когда мы, например, завершаем сеанс на каком-то сайте. Благодаря живому контакту, вы учитесь проживать те или иные вещи.

Студенты, которые не хотят приходить к педагогам в офисные часы, пылко рассказывают о том, что, когда они наконец-то приходят, то обнаруживают наставников, долго добивавшихся, чтобы они их навестили для разговора. В моей памяти отпечаталось, как один студент процитировал своего педагога, то и дело повторявшего: “Вы же придете завтра, верно?”

Я уже говорила, что кризисная ситуация, в которой оказалась беседа, может быть также охарактеризована как кризис наставничества. Многие стремятся уклониться от наставничества и используют технологии в качестве оправдания. Работодатели отправляют по электронной почте оценку деятельности сотрудников, а ведь работодателю следовало бы встретиться с сотрудником лицом к лицу и выступить в роли наставника. Педагогов призывают найти эквивалент тому, что они могут предложить учащимся на занятии, составив цикл из шестиминутных видео. Родители не просят детей отложить смартфоны за обедом, как будто это поколение вправе пользоваться телефонами бесперебойно; многие родители, кажется, готовы принять роботов в роли нянь, если будет доказана их безопасность. Во всех этих случаях я вижу, как мы отворачиваемся от того, что нам известно о любви и работе.

Публичные беседы

А отворачиваемся мы, поскольку чувствуем свою беспомощность. Очень многие люди жалуются на одиночество: им со столькими вещами приходится иметь дело самим, начиная от настроек приватности в Facebook до чувства, что их данные используют, а они так и не понимают, как и почему. Но мы можем вместе продумать все эти моменты.

Публичные беседы позволяют нам возродить частные разговоры, придавая им определенную форму. Например, благодаря публичным беседам, мы можем научиться терпимости и искренней заинтересованности в том, что говорят другие люди. Можно также освоить постепенное течение беседы: ведь это не декларации и не основные тезисы, а умение говорить по очереди, договариваться и разными другими способами поддерживать ритм уважения.

Люди уже давно почувствовали, что такого рода публичная беседа принципиально важна для демократии. Как мы знаем из истории, существовали рынки, городские площади и собрания горожан. Кроме того, были клубы, кофейни и салоны. Философ и социолог Юрген Хабермас связывает английскую кофейню XVII века с подъемом “публичной сферы”[310]. В этом заведении представители всех классов могли беседовать о политике, не опасаясь ареста. “Как это поучительно, – отмечал в 1728 году аббат Прево, – наблюдать как один или два лорда, баронет, сапожник, портной, виноторговец и еще несколько человек того же сословия внимательно изучают одни и те же газеты. Поистине кофейни… места английской свободы”[311].

Конечно же, идеальной публичной сферы не существовало. Для посещения кофейни требовалось свободное время и определенная сумма денег. Женщины туда не допускались. При всем при этом в кофейнях можно было говорить о политике и учиться о ней говорить. Джозеф Аддисон, публицист, драматург, поэт и политик, один из основателей и ведущий автор журнала The Spectator, писал в 1714 году, что ему нравятся дебаты в кофейнях, поскольку там можно учиться: “С тех пор кофейни стали для меня главными местами отдыха, где я добился наибольших улучшений; для этого я прилагаю особые усилия, чтобы никогда не быть одного мнения с моим собеседником”[312].

Посещая кофейни, Аддисон хотел говорить только с теми, чьих мнений не разделял. Его позиция очень далека от позиции нынешних политически подкованных студентов, которые избегают разговоров о политике с теми, кто с ними не согласен, даже если эти люди живут с ними на одном этаже. Однако, как бы ни были далеки эти позиции друг от друга, образ Аддисона вдохновляет: он использует публичную беседу, чтобы всегда иметь возможность поменять свою точку зрения.

Публичная беседа помогает формировать свободу слова. Она может также способствовать развитию храбрости и компромисса.

Размышляя о нашей ответственности за то, чтобы жить в настоящем, Торо рассказывал, как старался лучше понять фразу “как раз вовремя”. Чтобы больше проникнуться этим понятием, Торо берет минуту на раздумья и даже делает зарубку на своей трости:

В любую погоду, в любой час дня или ночи я изо всех сил стремился улучшить свое “как раз вовремя” и сделать об этом зарубку на своей трости; встать на том месте, где встречаются две вечности, прошлое и будущее, ведь это как раз и есть настоящий момент; четко следовать этой линии.

Формула “как раз вовремя” актуализирует вопрос наследия. Мы представляем прошлое, которое нужно видеть четко, даже тогда, когда создаем новый мир. Какой бы ни была погода, Торо решает улучшить это мгновение. Он призывает нас вернуться к самим себе.

Четвертый стул?

Конец забывания

О чем мы забываем, когда беседуем с машинами?

Некоторые люди пытались завязать дружбу… но их попытки оказались настолько неудачными, что они отказались от своей затеи. И вот, услышав об идее создания робота-компаньона, они думают – что ж, он ведь не будет таким, как человек, у него нет собственного разума, чтобы уйти, или вообще оставить нас, или сделать что-то подобное.

Шестнадцатилетняя девушка, обдумывающая идею более сложно устроенной умной помощницы Siri

Торо говорит о трех стульях, а я думаю о четвертом. Поэт рассказывает, что для наиболее расширенных, самых глубокомысленных бесед он выводил гостей на природу: он называет это своей парадной гостиной, своей “лучшей комнатой”[313]. На мой взгляд, четвертый стул обозначает философское пространство. У Торо была возможность выйти на природу, но теперь мы берем в расчет и собственно природу, и вторую природу, созданную нами самими, – мир искусственного и виртуального. Там мы встречаемся с машинами, заявляющими о своей готовности к беседе. Четвертый стул ставит вопрос: кем мы становимся, когда разговариваем с машинами?

У некоторых говорящих машин скромные амбиции – например, они помогают вам продемонстрировать свои способности во время собеседования при приеме на работу. Другие машины куда более амбициозны. Большинство начали входить в нашу жизнь совсем недавно: “роботы-няни”, призванные позаботиться о наших детях и стариках, если у нас самих не будет на это времени, терпения или ресурсов; автоматизированные психотерапевтические программы, призванные заменить живых специалистов[314]. Имея дело с такими машинами, мы сталкиваемся с чем-то совершенно новым.

Возможно, мы не ощущаем это как что-то новое. Каждый день в течение 24 часов мы пользуемся хитроумными приложениями, вводим свои данные в диалоговые окна программ и получаем информацию от персональных цифровых ассистентов. Мы чувствуем себя вполне комфортно, обращаясь к машинам и разговаривая посредством машин. А теперь нам предлагают вступить в беседу нового рода – такую, которая обещает нам “эмпатические” связи.

Машины не могут нам этого предложить, и все же мы проявляем настойчивость в своем желании найти в неодушевленных объектах компаньонов и даже обрести с ними некую общность. Достаточно ли эмпатии в симуляции эмпатии? Достаточно ли общности в симуляции общности?

Четвертый стул обозначает место, которого Торо не мог видеть. Это наше “как раз вовремя”.

О чем мы забываем, когда беседуем с машинами, – и что мы можем вспомнить?

“Компьютер, настолько прекрасный, чтобы в нем захотела жить душа”

В начале 1980-х я беседовала с одним из студентов Марвина Минского. По мнению этого молодого человека, его герой Минский, один из патриархов искусственного интеллекта (ИИ), “работал над созданием компьютера, настолько прекрасного, чтобы в нем захотела жить душа”.

Этот образ не покидает меня вот уже более тридцати лет.

В мире ИИ вещи проделали путь от мифических до прозаических. Сегодня дети растут с роботами-питомцами и цифровыми куклами. Они считают естественным болтать со своими телефонами. Я бы определила точку, в которой мы находимся, как “роботизированный момент”[315], и дело тут не в достоинствах наших машин, а в нашей готовности к тому, чтобы они составили нам компанию. Еще до того, как мы создаем роботов, мы пересоздаем самих себя, готовясь стать компаньонами для автоматических устройств.

Долгое время надежды людей на роботов были выражением неисчерпаемого технологического оптимизма, веры в то, что наука движется в правильном направлении, даже если все остальное – нет. В сложном мире то, что нам могут обещать роботы, всегда казалось чем-то вроде помощи в трудной ситуации. Роботы спасают людей в зонах военных действий; они могут функционировать в космосе и в море – в сущности, везде, где людям может грозить опасность. Роботы проводят медицинские процедуры, с которыми люди не могут справиться; они внесли поистине революционные изменения в дизайн и производство.

И все же они дают нам надежду на большее: не только на помощь в трудной ситуации, но и на простое избавление. Что значит простое избавление? Это надежда, что роботы будут нашими компаньонами. Что забота о нас станет их работой. Что их общество и беседа с ними принесут нам утешение. Это остановка в нашем “путешествии забывания”.

О чем мы забываем, беседуя с машинами? Мы забываем, что такого особенного в том, чтобы быть людьми. Мы забываем, что значит вести подлинную беседу. Машины запрограммированы на то, чтобы поддерживать беседу так, “как будто” они понимают, о чем идет речь. Следовательно, когда мы говорим с ними, мы и сами оказываемся низведены до этого “как будто”.

Простое избавление

Десятилетиями я слышала, как крепнут надежды на то, что роботы станут нашими компаньонами, хотя у большинства людей даже нет опыта общения с полноценным роботом-компаньоном: в основном люди общаются с кем-то вроде Siri, цифровой помощницы Apple, беседа с которой, как правило, сводится к фразам “найти ресторан” или “найти друга”.

Тем не менее, всего лишь попросив Siri “найти друга”, люди вскоре начинают мечтать о том, чтобы найти друга в Siri. Я часто слышу, что люди с нетерпением ждут того времени (а оно должно наступить достаточно скоро), когда Siri или кто-то из ее ближайших кузенов или кузин станет для них кем-то вроде лучшего друга, а в чем-то даже и лучше: с ним всегда можно поговорить, он никогда не сердится, его невозможно разочаровать.

И действительно, в первой телевизионной рекламной кампании Apple, где появилась Siri, “ее” представляли не как функцию, не как удобный способ получить информацию, а как компаньона. В рекламе снялась группа кинозвезд – Зоуи Дешанель, Сэмюэл Л. Джексон, Джон Малкович, – относившихся к Siri как к своей задушевной подруге. К примеру, Дешанель в роли легкомысленной инженю говорит о погоде и о том, как ей не хочется надевать туфли или прибираться в доме в дождливый день. Она просто хочет танцевать и лакомиться томатным супом. В свою очередь Siri исполняет роль лучшей подруги, способной понять героиню Дешанель. Джексон ведет с Siri беседу, пронизанную пикантными намеками на страстное свидание: в ожидании своей дамы он колдует на кухне над гаспачо и ризотто. Ему нравится шутить со своей закадычной подругой Siri насчет плана соблазнения. Малкович, восседающий в глубоком кожаном кресле в комнате с тяжелыми портьерами и лепниной на стенах – возможно, где-то в Париже или Барселоне, – всерьез обсуждает с Siri смысл жизни. Ему нравится, что у Siri есть чувство юмора.

Во всех этих ситуациях нас приучают вести беседы с машинами, которые способны приблизительно пошутить, но совершенно не понимают, о чем именно мы говорим; во всех этих беседах вся работа ложится на наши плечи, но мы нисколько не возражаем против этого.

Я была приглашена на радиопередачу, посвященную Siri, где присутствовала группа специалистов – инженеров и социологов. Вскоре участники передачи стали обсуждать, почему людям нравится беседовать с Siri; отчасти этот общий феномен объясняется тем, что люди не испытывают скованности, обращаясь к машине. Им нравится ощущать, что их никто не судит. Один из гостей передачи – социолог – предположил, что весьма скоро тюнингованная и отчасти приглаженная версия Siri смогла бы выступать в качестве психиатра.

Кажется, этого социолога не смутило, что в роли психиатра Siri принялась бы консультировать людей по поводу их жизни, хотя собственной жизни у нее нет. По словам социолога, если Siri может вести себя, как психиатр, значит, она может быть психиатром. Если никого не смущает, что “как будто” и реальность – не одно и то же, значит, пусть машина займет место человека. В этом и есть прагматизм роботизированного момента.

Однако с концепциями робота-друга или терапевта (о, это простое избавление, даруемое нам роботизированным моментом!) все обстоит далеко не так просто.

Хотя машины запрограммированы, чтобы подражать множеству действий, и общаются с нами так, как будто им есть до нас дело, на самом деле они понятия не имеют о том, что такое дуга человеческой жизни. Когда мы говорим с ними о таких человеческих проблемах, как любовь и утрата, или об удовольствии есть томатный суп и танцевать босиком в дождливый день, они могут только имитировать эмпатию и контакт.

Вот что может знать искусственный интеллект: ваше расписание, буквальное содержание ваших электронных сообщений, ваши кино-, теле- и кулинарные предпочтения. Если вы наденете те или иные датчики, ИИ узнает, что способно на вас эмоционально воздействовать, ведь он сделает эти выводы на основе психологических маркеров. Однако ИИ не сможет понять, что все эти вещи значат для вас.

Но мы же хотим, чтобы машины понимали именно значение вещей. И мы готовы тешиться иллюзиями, что они это действительно понимают.

Игры с уязвимостью

Мы уже очень долго играем с искусственным интеллектом в игры с уязвимостью – еще с тех пор, когда программы были несравнимо проще нынешних. В 1960-х компьютерная программа ELIZA[316], созданная Джозефом Вейценбаумом из МТИ, смогла освоить “отражающий” стиль психотерапевта, практикующего роджерианский (клиент-центрированный) подход. Таким образом, если бы вы напечатали фразу: “Почему я ненавижу свою мать?”, ELIZA могла бы ответить: “Я слышу, вы говорите, что ненавидите свою мать”. Эта программа успешно создавала иллюзию умного слушателя – по крайней мере в течение короткого периода времени. И вот еще какой момент: мы хотим говорить с машинами, даже если нам известно, что они не заслуживают нашего доверия. Я называю это “эффектом ELIZA”.

Вейценбаум был потрясен следующим фактом: люди (к примеру, его секретарша и магистранты), знавшие, что ELIZA обладает весьма ограниченной способностью понимать, все же хотели оставаться с программой наедине для доверительного общения. ELIZA показала, что люди (за очень редкими исключениями) проецируют человеческие свойства на программы, претендующие на человекоподобие. Этот эффект усиливается, когда люди оказываются в обществе роботов, именуемых “коммуникабельными” машинами: такие машины способны проследить за вашими движениями, установить визуальный контакт и запомнить ваше имя[317]. Тогда люди чувствуют, что рядом находится кто-то знающий, кто-то, кому есть до них дело. Двадцатишестилетний мужчина беседует с роботом по имени Kismet, способным устанавливать визуальный контакт, опознавать выражения лица и издавать звуки, напоминающие модуляции человеческой речи. Этот молодой человек настолько дорожит поддержкой робота Kismet, что готов обсуждать с ним позитивные и негативные моменты своего дня[318].

Машины, наделенные голосами[319], обладают особой силой внушать нам, что они нас понимают. Впервые дети знакомятся с матерями, привыкая узнавать их голоса, причем происходит это еще в утробе. Во время нашей эволюции единственной речью, которую мы слышали, была речь других людей. Теперь, по мере развития сложной искусственной речи, мы оказались первыми людьми, чьей задачей стало отличать речь людей от речи машин[320]. С точки зрения неврологии, мы не обладаем качествами, необходимыми для такого рода деятельности. Поскольку прежде – скажем, в течение 200 000 лет – люди слышали только человеческие голоса, требуются серьезные умственные усилия, чтобы отличить речь человека от речи, генерируемой машинами. Для нашего мозга речь – это то, что делают люди.

Особой силой обладают также машины с человекоподобной внешностью.

У людей форма улыбки или гримасы высвобождает химические вещества, воздействующие на психологическое состояние. Наши зеркальные нейроны возбуждаются как при выполнении действий, так и при наблюдении за действиями других. Мы сами чувствуем эмоции, которые видим на лице другого человека. Выразительное лицо робота тоже может оказать на нас влияние. По мнению философа Эмманюэля Левинаса, присутствие лица влечет за собой действие этического договора между людьми. Лицо сообщает: “Не убивай меня”. Появление лица связывает нас обязательствами еще до того, как мы узнаем, что за ним стоит, – еще до того, как мы, возможно, узнаем, что это лицо машины, которую нельзя убивать. И, с точки зрения Левинаса, лицо робота, безусловно, говорит: “Не покидай меня”. Опять-таки, это этический и эмоциональный договор, связывающий нас обязательствами, но не имеющий смысла, если наши чувства обращены к машине[321].

Экспрессивное лицо машины – будь то лицо робота или программа на экране компьютера – помещает нас в ландшафт, где мы ищем признания и чувствуем, что можем его получить. По сути дела, нас побуждают искать эмпатию у объекта, неспособного ее дать.

Я работала в Лаборатории искусственного интеллекта в МТИ[322], когда люди впервые встретились с коммуникабельным, эмоциональным роботом Kismet. Не имело значения, что Kismet говорит на самом деле, но издаваемый им звук ассоциировался с теплом, любопытством или озабоченностью.

Иногда тем, кто навещал робота Kismet, казалось, что он их узнал и “услышал” их рассказ. Когда что-то срабатывало идеально с технической точки зрения, люди испытывали, как им представлялось, эмпатическую связь. Эта убедительная имитация понимания впечатляет и способна доставить немало удовольствия, если думать об этих встречах как о театре. Однако я видела, как дети по-настоящему пытались найти в Kismet друга. Я наблюдала, как дети надеются, что робот их узнает, и иногда чувствовали себя опустошенными, если им не предлагалось ничего, что могло бы дать им эмоциональную подпитку.

Двенадцатилетняя Эстель приходит к роботу Kismet в поисках беседы. Девочка одинока, ее родители разведены. Проводя время с роботом, она чувствует себя особенной: вот робот, готовый слушать только ее. На Эстель произвело большое впечатление, что у Kismet меняются выражения лица, но, к сожалению, в день ее посещения речевые способности робота не на высоте. В результате эта сессия крайне разочаровала Эстель. Вместе с нашей небольшой командой сопровождающих исследователей девочка возвращается в помещение, где мы беседуем с детьми до и после встречи с роботами. Эстель пьет сок, ест крекеры и печенье, принесенные нами специально, чтобы люди могли перекусить. Девочка ест и ест, не в силах остановиться, пока мы не просим ее оставить хоть немного еды для других детей. Она перестает поглощать еду, но ненадолго. Вскоре она уже снова торопливо ест, пока мы ждем машину, которая должна отвезти ее обратно на внеклассные занятия.

Эстель объясняет нам, почему она так расстроена: ей кажется, что она не понравилась роботу Kismet. Робот сначала заговорил с ней, а потом отвернулся. Мы объясняем, что дело вовсе не в ней. Тут проблема технического характера. Наши объяснения не убеждают Эстель. С ее точки зрения, она потерпела поражение в свой самый важный день. Уходя, Эстель берет четыре коробки печенья из подсобки и кладет их к себе в рюкзак. Мы ей не мешаем. Утомленные участники моей команды вновь собираются вместе в ближайшей кофейне, чтобы задать себе трудный вопрос: может ли сломанный робот причинить боль ребенку?

Мы бы так не беспокоились об этике, если бы речь шла о ребенке, играющем с дефектной версией Microsoft Word или с порванной куклой Тряпичная Энни. У текстового процессора вполне инструментальные задачи. Если в какой-то день он работает хуже, чем обычно, это может раздражать пользователя, но не более того. Но если программа побуждает вас к контакту, это уже совсем другая история.

Чем сломанный Kismet отличается от сломанной игрушки? Игрушка побуждает детей проецировать их собственные истории и собственную повестку на пассивный объект. Но дети воспринимают коммуникабельных роботов как “живых настолько”, чтобы обладать собственной повесткой. Дети привязываются к ним не посредством психологической проекции, а посредством психологии реляционной вовлеченности – то есть примерно так же, как они привязываются к людям.

Если маленькая девочка чувствует вину из-за того, что разбила мамин хрусталь, она может наказать за это целую вереницу кукол Барби – к примеру, поместить этих Барби под арест и таким образом разобраться со своими чувствами. Куклы становятся материалом, помогающим запустить механизм психологической проекции, чтобы ребенок мог проработать свои эмоции. Но коммуникабельный робот преподносит себя как нечто обладающее собственным разумом. Если такой робот отвернулся от ребенка, у последнего возникает впечатление, что робот отвернулся по собственной воле. Поэтому дети считают, что совершают достижение, завоевав сердце коммуникабельного робота, ведь так приятно понравиться тому, кто нравится вам. Опять-таки, дети взаимодействуют с коммуникабельными роботами не посредством психологической проекции, а посредством вовлеченности. Они реагируют так, словно перед ними другой человек, а значит, как и в случае с людьми, им могут причинить боль.

Эстель отреагировала на эту эмоционально напряженную ситуацию депрессией и поиском “комфортной пищи”. Другие дети, тоже разочарованные общением с Kismet, отреагировали агрессией. Шестилетний Эдвард не смог понять, что ему говорит Kismet, а потому начал совать предметы роботу в рот – металлическую булавку, карандаш, модель экскаватора – словом, все, что мальчик смог найти в лаборатории робототехники. Тем не менее на протяжении всего сеанса Эдвард был вовлечен в общение с Kismet. Он не хотел терять шанс завоевать симпатию робота.

Особое внимание стоит обратить вовсе не на риски, сопряженные со сломанными роботами. Нам следовало бы подумать вот над какими вопросами: какую позитивную эмоцию мы могли бы дать этим детям, если бы роботы были в своей самой лучшей форме? Почему мы вообще предлагаем детям общество роботов? Для одинокого ребенка коммуникабельный робот – гарантия, что его не отвергнут; ребенок может довериться роботу. Но вообще-то дети вовсе не нуждаются в гарантии того, что неодушевленный объект будет симулировать свое расположение к ним. На самом деле детям нужны отношения, благодаря которым они научатся настоящей взаимности, заботе и эмпатии.

Таким образом, сложности начинаются не в тот момент, когда ломается машина. Даже когда роботы функционируют идеально, это не приносит детям большой пользы. В случае с роботом-няней у вас уже возникает проблема, когда приходится объяснять ребенку, почему на эту должность не нашлось человека.

Обращаться с машинами, как с людьми; обращаться с людьми, как с машинами

Во всем этом нельзя не почувствовать иронии: даже когда мы обращаемся с машинами почти как с людьми, у нас формируются привычки, подталкивающие нас обращаться с людьми почти как с машинами. Возьмем простой пример: мы постоянно ставим людей “на паузу” посередине разговора, чтобы заглянуть в телефон. А когда мы общаемся с игнорирующими нас людьми, это что-то вроде подготовки к разговору с машинами, неспособными нас понять. Когда от людей мы получаем все меньше, общение с машинами не кажется таким уж снижением уровня.

В ходе панельной дискуссии, посвященной “киберэтикету”, я была на сцене вместе с журналистом, пишущим о технологиях, и двумя колумнистами, дающими полезные советы по этикету. Участники дискуссии достигли консенсуса по большинству вопросов: никакой электронной переписки за семейным обедом. Никакой переписки в ресторанах. Не приносите ноутбук на спортивные мероприятия с участием ваших детей, каким бы сильным ни было искушение.

И тут поступил вопрос из зрительного зала: женщина сказала, что ей как работающей матери не хватает времени, чтобы общаться с друзьями, рассылать электронные письма, СМС и вообще поддерживать отношения.

По большому счету, – призналась женщина, – единственное свободное время у меня вечером, после окончания работы и перед приходом домой, когда я иду за покупками для своей семьи в супермаркет Trader Joe’s. И вот кассир, парень на кассовом терминале, жаждет общения. А я просто хочу провести время со своим телефоном, просматривая сообщения и ленту Facebook. Имею ли я право просто его игнорировать?

Два эксперта по этикету заговорили первыми. В принципе, оба сказали одно и то же, хотя и немного по-разному это сформулировали: мужчина на кассовом терминале должен выполнять свои рабочие обязанности. Женщина, задавшая вопрос, имеет право на личное пространство и на свою переписку, пока сотрудник магазина оказывает ей услуги.

Пока я слушала ответы колумнистов, мне стало немного не по себе. Я вспоминала свое детство, походы за покупками с бабушкой и все те отношения, которые бабушка поддерживала с продавцами в каждом магазине: с пекарем, с торговцем рыбой, с продавцом фруктов, с бакалейщиком (так мы тогда называли этих людей). Сегодня всем нам известно, что работу человека на кассовом терминале может выполнять и машина. По сути дела, на той же улице, но в другом супермаркете эту работу действительно выполняет машина, автоматически сканирующая ваши продукты. И тогда я решила поделиться своей мыслью: пока машина не заменила этого кассира, он вправе рассчитывать на признание и уважение, которые мы обычно выказываем людям. А значит, если вы обменяетесь с этим кассиром хотя бы парой слов, он почувствует, что, хотя он и выполняет работу, которую могла бы выполнять машина, его все-таки воспринимают как человека[323].

Однако слушатели и мои коллеги по дискуссии ждали вовсе не такого ответа. Пока я критически оценивала их прохладную реакцию на свои слова, я заметила новую симметрию: от технологий мы хотим большего, а друг от друга – меньшего. То, что некогда могло восприниматься как “гостеприимное обслуживание” на местном рынке, теперь стало неудобством, отвлекающим нас от смартфона.

Раньше мы считали, что мобильные телефоны нужны, чтобы мы могли разговаривать друг с другом. Теперь мы хотим, чтобы мобильные телефоны разговаривали с нами. В этом мы можем убедиться, посмотрев, к примеру, рекламные ролики Siri: фантазии о новых беседах и своего рода руководство насчет того, как они могут звучать. Мы переживаем момент искушения, ведь мы готовы прибегнуть к обществу машин, даже когда нам по какой-то причине тяжело или неудобно общаться друг с другом в такой простой ситуации, как, например, посещение продуктового магазина. Мы хотим, чтобы присутствие технологий в нашей жизни возрастало, а людей, напротив, просим отступить.

Люди одиноки, боятся близости, а роботы, как нам кажется, находятся буквально у нас под рукой. Мы же, в свою очередь, готовы к их обществу, если забываем, что такое близость. А когда нашим детям не о чем забывать, они учатся новым правилам по поводу того, когда уместно разговаривать с машинами.

Стефани сорок, она агент по недвижимости в штате Род-Айленд. Ее десятилетняя дочь Тара – перфекционистка, всегда и во всем “хорошая девочка”, болезненно воспринимающая даже намек на критику. Недавно Тара начала разговаривать с Siri. Неудивительно, что детям нравится общаться с цифровой помощницей. Степень находчивости в ответах Siri как раз достаточна, чтобы дети чувствовали, что кто-то, возможно, их слушает. И если дети боятся осуждения, то общение с умной помощницей кажется им вполне безопасным. И вот Тара позволяет себе в адрес Siri тот гнев, который не решается выказать родителям или друзьям, ведь с ними она играет роль “идеального ребенка”. Услышав, как дочь орет на Siri, Стефани поясняет: “Она выпускает пар, общаясь с Siri. Она начинает говорить, но потом впадает в ярость”.

Стефани колеблется – “может, это не так уж плохо, и, уж конечно, это более честная беседа”, чем те, которые Тара ведет с реальными людьми. Возможно, стоит хорошенько вникнуть в эту мысль. Безусловно, когда в беседе с телефоном Тара обнаруживает чувства, которые старается утаить от окружающих, это позитивно влияет на девочку. В то же время общение с Siri делает Тару уязвимой. У нее может возникнуть мысль, что ее чувства – нечто такое, что люди не в силах воспринять. В результате она может упорствовать в своем нынешнем убеждении, что притворное совершенство – это все, чего другие люди хотят от нее и что они готовы от нее принять. Вместо того чтобы осознать, что люди способны оценить то, как она на самом деле себя чувствует, Тара приходит к выводу, что лучше вообще не иметь дела с людьми.

Если Тара может “быть собой” только в общении с роботом, возможно, она будет взрослеть в уверенности, что только предмет способен воспринять ее правду. То, чем занимается Тара, – вовсе не “тренировка”, чтобы научиться устанавливать связь с людьми. Для этого Таре нужно запомнить: вы можете завязать отношения с людьми, если доверяете им, совершаете какие-то ошибки и не боитесь откровенных разговоров. Разговоры девочки с неодушевленными объектами уводят ее в другом направлении: в мир, лишенный не только риска, но и заботы друг о друге.

Автоматизированная психотерапия

Мы создаем машины, которые кажутся достаточно человекоподобными, чтобы втянуть нас в беседу, а потом обращаемся с ними, как будто они способны на те же поступки, что и люди. Это подробно разработанная стратегия исследовательской группы в МТИ, цель которой – создать автоматизированного психотерапевта путем “краудсорсинга” коллективного эмоционального интеллекта. Как это работает? Представьте себе, что молодой человек вводит в компьютерную программу короткое (от одного до трех предложений) описание стрессовой ситуации или болезненной эмоции. В ответ программа делит терапевтические задачи между “краудворкерами”. Единственное требование к этим краудворкерам – базовое знание английского языка.

По словам создателей программы, они разработали ее, потому что беседы с психотерапевтами – вещь прекрасная, но слишком уж дорогая, чтобы быть доступной всем нуждающимся. Но в каком смысле эта система предоставляет возможность беседы? Один краудворкер посылает быстрый “эмпатический” ответ. Другой сотрудник проверяет, не искажает ли молодой человек реальность в своем описании проблемы, а потом может попросить того переформулировать свой вопрос. Или заново оценить ситуацию. Эти ответы тоже короткие – не больше четырех предложений. То есть в системе есть люди, но разговаривать с ними вы не можете. Каждому сотруднику попросту дается отдельная деталь головоломки, которой он должен заняться. И действительно, создатели программы надеются, что когда-нибудь весь процесс – уже отлично налаженная машина – будет полностью автоматизирован, и к помощи людей можно будет не прибегать даже по отдельным вопросам.

Автоматизированный психотерапевт, разговоры Тары с Siri, а также психиатр, ожидающий, когда “более разумная” версия Siri придет ему на смену, – эти эпизоды многое говорят о нынешней ситуации в нашей культуре. Во всех этих случаях отсутствует понимание того, что в психотерапии беседа лечит, благодаря отношениям с терапевтом. У терапевта и пациента есть общее – то, что оба они люди. Все мы когда-то были детьми, маленькими и зависимыми. Все мы вырастаем, и нам приходится принимать решения насчет близости, генеративности, работы и смысла жизни. Мы переживаем утраты. Мы думаем о том, что смертны. Мы задаемся вопросом, какое наследие хотим оставить следующему поколению. Когда у нас возникают проблемы с этими вещами – а такого рода проблемы являются естественной частью жизни любого человека, – мы знаем, как обсудить их друг с другом. Но по мере того как усиливается наше стремление говорить об этом с машинами, мы готовимся к тому, что появятся искусственные психотерапевты, а дети будут делиться своими бедами с iPhone[324].

Когда я говорю о своих опасениях в связи с ростом популярности подобных бесед, в ответ я нередко слышу: “Если люди утверждают, что будут с радостью говорить с роботом; если им нужен друг, которого они никогда не разочаруют; если они не хотят чувствовать неловкость или уязвимость из-за того, что рассказывают свою историю человеку, – почему это вас беспокоит?” Но почему бы не поставить этот вопрос иначе: “А почему это не беспокоит всех нас?” Почему всех нас не беспокоит, что, когда мы стремимся к таким беседам, мы, в сущности, гонимся за фантазией? Почему нам не приходит в голову, что мы заслуживаем большего? И, действительно, разве мы не думаем, что заслуживаем большего?

Дело отчасти в том, что мы убеждаем себя: нам не нужно больше, мы довольны тем, что нам могут дать машины. А потом жизнь, где мы никогда не боимся осуждения, или неловкости, или уязвимости, уже кажется нам не такой уж плохой. Возможно, беседа с машиной дает нам определенный прогресс, и со временем мы освоим лучший способ существовать в этом мире? Может быть, эти “беседы” с машинами не просто лучше, чем что-то, а лучше, чем вообще все?

На эту работу не найти людей

В передовице одного из номеров журнала Wired, озаглавленной “Лучше, чем люди”, с воодушевлением писали и о неизбежности, и о преимуществах того, что роботы со временем заменят людей во всех сферах жизни. Статья начиналась со следующего утверждения: каждый раз, когда роботы берут на себя какую-либо человеческую функцию, следующий вид деятельности, к которому приступают люди, оказывается в большей степени человеческим. Статью написал самопровозглашенный техно-утопист Кевин Келли, но его мысль перекликается с тем, что я десятилетиями слышала от других людей, обсуждавших эту тему. Это утверждение делится на две части. Во-первых, роботы делают нас человечнее, расширяя наши возможности в плане отношений, ведь теперь для нас возможны отношения с ними как с новым “видом” существ.

Во-вторых, о какой бы человеческой деятельности ни шла речь, если ее может выполнять робот, значит, это действие уже по определению не является специфически человеческим. Со временем в этот список вошли такие занятия как беседа, товарищество и уход[325]. Теперь мы заново определяем, какую деятельность можно считать человеческой, пользуясь следующим критерием: эту работу нельзя выполнить посредством технологий. Но, следуя формулировке Алана Тьюринга, беседа с компьютером – это “игра в имитацию”. Мы провозглашаем компьютеры умными, если они могут обмануть нас, убедив в том, что они люди. Но ведь это не значит, что они и вправду люди.

Я работаю в одной из крупнейших научных и инженерных организаций в мире. В течение длительного периода некоторые из моих наиболее блистательных коллег и студентов работали над проблемой роботов-собеседников и роботов-компаньонов[326]. Один из моих учеников использовал голос своей двухлетней дочери в качестве голоса My Real Baby, роботизированной куклы с настолько развитой способностью откликаться, что, как говорилось в рекламе, она может научить ребенка навыкам общения. Недавно другой студент разработал модель искусственного партнера по диалогу, с которым можно практиковаться в собеседованиях при приеме на работу.

В МТИ исследователи представляют себе улучшенные варианты коммуникабельных роботов как педагогов, помощников по дому, незаменимых друзей для одиноких людей – как молодых, так и пожилых. В особенности для пожилых[327]: в этом случае потребность в роботах воспринимается как самоочевидная. Как объясняют инженеры-робототехники, из-за демографической ситуации “на эту работу не найти людей”.

Тренд понятен: людей старшего поколения слишком много, а людей младшего поколения, способных за ними ухаживать, не хватает. Поэтому, по словам инженеров-робототехников, им нужно создавать “машины-сиделки”[328] или, как их порой называют, “заботливые машины”.

Откровенно говоря, не только инженеры-робототехники говорят об этом. За последние двадцать лет, пока я изучала разработку коммуникабельных роботов, я слышала отзвук фразы “На эту работу не найти людей” во время бесед с людьми, которые вообще не связаны с производством роботов, – с плотниками, юристами, врачами, сантехниками, школьными учителями и офисными работниками. В их высказываниях на эту тему слышится предположение, что те, кто готов выполнять “эту работу”, для нее не годятся. Они могут украсть. Они могут быть некомпетентными и даже проявлять насилие. Использовать машины было бы менее рискованным. Люди говорят что-то вроде: “Пусть лучше о моей матери заботится робот, чем тот, кто даже не смог окончить среднюю школу. Уж я-то знаю, кто работает в этих домах престарелых”. Или: “Пусть лучше о моем ребенке заботится робот, чем юная девица в каком-то центре по уходу за детьми, которая даже толком не знает, что делать”.

Так что же мы на самом деле подразумеваем, говоря о беседах с машинами? Мы имеем в виду, что боимся друг друга, что можем разочароваться в нашем ближнем. Что нам не хватает общности. Не хватает времени. Начиная разговор с беспокойства насчет того, что сиделка даже не окончила среднюю школу, люди быстро переходят к мечте о создании робота, который мог бы заботиться о них, когда им это понадобится. Опять-таки, мы переживаем роботизированный момент, не потому что роботы уже готовы к встрече с нами, а потому что мы на них рассчитываем.

Одна шестнадцатилетняя девушка, поразмыслив о возможности завести робота в качестве друга, решила, что это не для нее, но сочла, что хотя бы отчасти понимает, почему эта идея привлекает других:

Бывает, что люди пытались завести друзей и все такое прочее, но из-за серьезных неудач решили оставить такие попытки. Поэтому, когда я слышу предложения сделать роботов компаньонами людей… ну, понятное дело, это будет не то же самое, что человек, обладающий умом, способный уйти, или вообще оставить вас, или что-то в этом роде.

Что касается отношений, вы ведь не будете опасаться, что робот вас обманет, поскольку это робот. Он запрограммирован на то, чтобы остаться с вами навсегда. Поэтому если кто-то услышал о такой идее, а при этом у него раньше были отношения, в которых он потерпел неудачу (его обманывали и оставили), этот человек может ухватиться за идею с роботом, ведь он знает: в такой ситуации ничего плохого не случится.

Идея перешла к новому поколению: роботы предлагают отношения без риска: “ничего плохого не случится”, если у вас будет робот в качестве друга или, как представляет себе эта девушка, в качестве романтического партнера. Но давайте внимательно рассмотрим то простое избавление, на которое мы рассчитываем в компании робота. Мы, конечно же, столкнемся с первой проблемой: время, проведенное с роботами, мы уже не сможем провести друг с другом. Или с детьми. Или с самими собой.

И вторая проблема: хотя болтовня с постоянно доступным роботом – это способ никогда не испытывать чувство одиночества, мы все-таки будем одиноки, участвуя в “как будто” разговорах[329]. А что, если практика даст отличные результаты и мы вообще забудем, что такое настоящая беседа и почему она имеет значение? Поэтому я очень обеспокоена ситуацией с “краудсорсинговым” терапевтом. Такую ситуацию преподносят как путь в направлении еще более автоматизированного заместителя, но при этом не боятся использовать слова “терапевт” или “беседа” для описания того, что нам предлагается.

Умные игрушки: уязвимость перед ситуацией “как будто”

В конце 1970-х, когда я только приступала к изучению взаимоотношений компьютеров и людей, я обратилась к детям. Первое поколение электронных игрушек и игр (с их напористой демонстрацией умений) еще только выходило на массовый рынок. В глазах детей новые игрушки, как и люди, обладали интеллектом, но, как это виделось детям, у людей, в отличие от компьютеров, есть эмоции. Чувства – вот что делает людей особенными[330].

Мальчик двенадцати лет рассказывает: “Когда появятся компьютеры, такие же умные, как люди, компьютеры будут выполнять самые разные задачи, но все-таки и для людей найдется работа. Люди будут управлять ресторанами, пробовать еду, и именно они будут любить друг друга и обзаводиться семьями. Думаю, только они будут по-прежнему ходить в церковь”. И, в сущности, в середине 1980-х – начале 1990-х люди любого возраста находили возможность сказать: хотя симуляция мышления может быть мышлением, симуляция чувства – это все-таки не чувство, а симуляция любви – не любовь.

А потом, в конце 1990-х, произошли глубинные преобразования. Теперь цифровые объекты преподносились как нечто обладающее чувствами. Виртуальные любимцы, такие как Tamagotchi, Furby и AIBO, были предложены в качестве товарищей по играм; они просили, чтобы о них заботились, да еще и вели себя так, словно это имело значение. И стало ясно: это действительно имело значение для детей, которые о них заботились. Мы устроены так, чтобы пестовать тех, кого мы любим, но также и чтобы любить тех, кого пестуем.

Когда мы кого-то пестуем, это оказывается “убойным приложением”. Едва мы начинаем заботиться о цифровом создании, учить или развлекать его, у нас возникает привязанность к нему, а потом мы ведем себя так, “как будто” это создание в ответ заботится о нас.

Если у детей сформировалось убеждение, что у коммуникабельных роботов есть чувства, дети уже не готовы рассматривать людей как нечто особенное из-за того, что у них есть эмоциональная жизнь. Я опрашивала многих взрослых, склонных говорить о детских привязанностях к отношениям в стиле “как будто” примерно следующее: “Что ж, это мило, они это перерастут”. Но с такой же, если не с большей, вероятностью эти дети не перерастут свои привычки привязываться к неодушевленным предметам, а, напротив, срастутся с ними.

Чему учатся дети, когда обращаются к машинам как к своим задушевным друзьям? Пятнадцатилетний мальчик отмечает: каждый человек ограничен своим жизненным опытом, но “роботов можно запрограммировать на бесконечное число историй”. Таким образом, по мнению этого мальчика, в качестве задушевных друзей роботы выигрывают по части опыта. И что характерно, они также выигрывают по части надежности. Родители мальчика разведены. Дома он часто видел ссоры. “С людьми, – говорит мальчик, – приходится рисковать. Роботы надежны”. Роботы не подведут в эмоциональном плане, ведь у них вообще нет эмоций.

Искусственный наставник

Если вспомнить о словах студента Марвина Минского, сегодня мы пытаемся создавать не машины, внутри которых хотели бы жить души, а машины, вместе с которыми хотели бы жить мы сами.

Семнадцатилетний Томас утверждает, что с самого раннего детства использовал компьютерные игры как пространство эмоционального комфорта, “пространство, куда можно уйти”. Томас приехал в США из Марокко в восьмилетнем возрасте. Его отцу пришлось остаться на родине, и теперь Томас живет с матерью и сестрой в городке, расположенном более чем в часе езды от его частной школы в пригороде. Семья юноши рассеяна по всему миру, и он поддерживает с ними связь по электронной почте и мессенджерам. Его отношения с матерью достаточно формальны: она вынуждена работать на нескольких работах, и Томас говорит, что не хочет ее расстраивать своими проблемами. По словам юноши, когда он сталкивается с трудностями, персонажи его компьютерных игр предлагают ему конкретные советы.

Томас приводит пример того, как это работает. Один из друзей в школе дал ему украденную коллекционную карточку довольно большой стоимости. Перед Томасом был соблазн оставить ее себе, но он вспомнил, что персонажу одной из его любимых игр также давали краденое. По словам Томаса, в игре персонаж вернул похищенное, поэтому юноша последовал его примеру. “Персонаж совершил правильный поступок и вернул краденое. И в результате все сложилось благополучно. И тогда я сказал: да, это хорошо. Наверное, и мне следует вернуть похищенное”.

Вдохновленный действиями персонажа, юноша вернул украденную карточку законному владельцу. Игра помогла Томасу принять верное решение, но не дала ему возможности обсудить случившееся. Она не дала ему шанса поговорить о том, как дальше общаться с одноклассниками, которые воруют явно без каких-либо последствий, а теперь у них есть основания считать, что и он тоже ворует. Томас признается, что в школе чувствует себя “в окружении предателей”. Это ужасное ощущение, и здесь бы ему помог разговор с другим человеком. Но Томас сомневается, что такой разговор может состояться вскоре. Напротив, ему кажется, что в будущем он все чаще будет обращаться к машинам за компанией и советом. Когда я слышу это признание, мне кажется, что у меня екнуло сердце. Каким образом мой собеседник перевел разговор на тему искусственной дружбы? Томас объясняет: в сети он играет в игры, где иногда не может отличить людей от программ.

У Томаса есть любимая компьютерная игра с большим количеством “неигровых персонажей”. Неигровые персонажи – те, которые не находятся под контролем игрока; их поведение определяется программно. Такие персонажи могут быть очень важны: иногда они спасают вам жизнь, а иногда, чтобы двигаться дальше, вы должны спасти жизнь им. Но время от времени те, кто создали компьютерную игру, в которую играет Томас, переворачивают ее мир вверх тормашками: авторы берут на себя роли неигровых персонажей, ими созданных. “Таким образом, в первый день вы встречаете каких-то персонажей, и это просто программы. Во второй день они уже оказываются людьми… Выходит, вы далеко не всегда можете отличить роботов от людей”.

Когда мы встречаемся, Томас как раз недавно получил опыт, когда он перепутал неигрового персонажа с человеком. Это произвело на него большое впечатление. Томасу интересно, как бы он себя почувствовал, если бы “настоящий бот” – то есть персонаж, чье поведение определяется компьютерной программой, – захотел стать его другом. Молодой человек не может сформулировать какое-либо возражение. “Если бы настоящий бот действительно о чем-то меня спросил и вел бы себя, как живой человек, – признается Томас, – я бы и воспринял его в качестве друга”.

В “игре в имитацию” Тьюринга, компьютер, чтобы считаться умным, должен был общаться с человеком (посредством клавиатуры и телетайпа) и сделать так, чтобы человек не понял, кто скрывается за этим текстом: человек или машина. Тест Тьюринга целиком посвящен поведению, способности сыграть человека. Томас живет в бихевиористском мире. Существует “тест Томаса” на дружбу. Чтобы стать другом, нужно вести себя как друг, как “живой человек”.

Томас поясняет: если кто-то изображает дружеское отношение к нему, он готов это принять за настоящую дружбу. По словам молодого человека, если бы бот спросил его: “Как дела? Как ты себя чувствуешь? Что ты думаешь?”, он бы ответил. Это служит основанием для сложносочиненной фантазии Томаса насчет того, какие черты личности могли бы ему импонировать в его друзьях-машинах. В отличие от ребят, с которыми отношения в школе не складываются, друзья-машины будут с ним честны. Они предложат ему свою компанию без напряжения и трудного морального выбора. Такая перспектива, по словам Томаса, кажется ему “успокаивающей”.

Это роботизированный момент, “успокаивающий” семнадцатилетнего парня, к которому в друзья пока что набиваются юные гопники. Возможно, Томас и согласится считать программы задушевными друзьями, ведь он уже настолько снизил свои требования к беседе, что готов принять даже предложение игрового бота: изображение честности и товарищеского интереса.

И потом еще есть вопрос, насколько мы ценим “информацию”. К первому десятилетию 2000-х было просто найти старшеклассников, полагавших, что лучше обсуждать проблему свиданий в старшей школе с компьютерными программами, чем откровенничать об этом с родителями. Программы, как объясняли эти студенты, могут прибегнуть к таким обширным базам данных, о каких родителям не приходится даже мечтать. Если кто-то дает совет по поводу свиданий, он должен поставить себя на место другого человека, проникнуться его чувствами. Следовательно, когда вы беседуете с отцом о девушках, это может также стать поводом поговорить об эмпатии и этичном поведении. Даже если отцовский совет вам не помог, будем надеяться, что вы все же узнали из этого разговора нечто такое, что поможет вам улучшить ситуацию хотя бы со следующей девушкой.

Если вы предпочитаете, чтобы о беседе насчет свиданий “позаботилась” машина, это значит, что более масштабный разговор на эту тему не состоится. Он попросту не может произойти. И чем больше мы говорим о беседах как о том, что можно поручить машинам, тем больше мы, в конечном счете, обесцениваем беседы с людьми – потому что они не могут нам предложить того, что дают машины.

Я слышу, как взрослые и подростки говорят о непогрешимых “машинах, дающих советы”, способных работать с огромным количеством данных и проверенными алгоритмами. Когда мы считаем, что человеческая жизнь опирается на алгоритм, и когда совет машины становится золотым стандартом, мы перестаем чувствовать себя в безопасности, если имеем дело с людьми, не лишенными недостатков.

Услышав, как молодые люди говорят о преимуществах того, чтобы обратиться к роботам вместо родителей, я понимаю, что эти дети разочарованы в своих родителях. Если родитель ведет себя отстраненно, его детям будет непросто понять чувства других людей. Устремляясь к своим телефонам, отцы и матери, видимо, чувствуют себя свободными от тревог, возникающих из-за того, что они игнорируют детей. И если в этом новом мире вы добавляете ко всему происходящему робота-няню, это уже не кажется странной затеей. В сущности, это может восприниматься как решение. Рассеянным родителям нравятся роботы, потому что сами они отстранены. Нравятся роботы и одиноким детям, ведь роботы всегда будут рядом.

Наиважнейшая задача детства и подросткового возраста – научиться привязанности и доверию к другим людям. Этой цели можно достичь с помощью человеческого внимания, присутствия и беседы. Когда мы раздумываем, не позволить ли роботам заботиться о детях, мы забываем о том, о чем детям действительно нужно помнить: взрослые будут рядом с ними постоянно.

На пути от того, что лучше, чем ничего, к тому, что лучше, чем все

С точки зрения ребенка[331], узы привязанности и выражение дружбы – одно и то же. Общаясь с людьми, дети учатся со временем распознавать, как голосовые модуляции, выражения лица и движения тела становятся единым целым. Естественно. Плавно. А потом они узнают, как раскрываются слои человеческих эмоций, тоже естественно и плавно.

Детям нужно узнать, как выглядят сложные человеческие чувства и человеческая двойственность. Им также нужно, чтобы другие люди откликались на их собственные выражения этой сложности. Это наиболее ценные вещи, которые люди могут дать детям, когда беседуют с ними в период их становления. Никакой робот не в состоянии преподать такой урок.

Но мы забываем о таких вещах, когда размышляем о том, что дети проводят значительное время, беседуя с машинами, глядя в лица роботов, вверяя себя их заботам. Стоит ли играть с огнем, когда речь идет о таких деликатных вопросах?

Но мы все же играем. Это часть общей тенденции, которую я назвала “на пути от того, что лучше, чем ничего, к тому, что лучше, чем все”. Мы начинаем со смиренного признания, что общество машин все же лучше, чем ничего – например, говорим: “на эту работу не найти людей”. Потом мы превозносим возможности того, что нам может предложить симуляция, до тех пор, пока со временем не начинаем утверждать следующее: то, что мы получаем с помощью искусственных средств, может и в самом деле быть лучше, чем то, что когда-либо предложит нам живой человек. Работники по уходу за детьми могут плохо обращаться с детьми. Няни или даже матери с лучшими намерениями могут совершать ошибки. Дети говорят, что роботизированный пес вроде питомца AIBO никогда не заболеет, к тому же его можно выключить, если вы хотите обратить свое внимание на что-то другое. А главное, такой питомец никогда не умрет. Взрослые испытывают похожие чувства. Собака-робот, поясняет пожилая женщина, “не умрет внезапно, не покинет вас и не заставит грустить”.

В нашей новой культуре связи мы одиноки, но боимся близости. Фантазии о “беседе” с искусственными существами позволяют решить дилемму. Они предлагают иллюзию товарищества без требований, выдвигаемых дружбой. Они дают нам возможность представить себе версию дружбы, лишенную трений. Требования такой дружбы находятся у нас под контролем, причем, возможно, в буквальном смысле.

Я уже говорила, что технологии связи столь соблазнительны отчасти по той причине, что они откликаются на наши фантазии, наши желания всегда быть услышанными, всегда иметь возможность обратить внимание на все, чего мы захотим, и никогда не быть в одиночестве. И, конечно же, они откликаются на подразумеваемую здесь четвертую фантазию: желание никогда не скучать.

Рассказывая об этих фантазиях, люди также описывают, нередко сами того не понимая, отношения с роботом. Робот всегда внимателен к вам и всегда терпеливо относится к тому, что ваше внимание может куда-то вас увести. Он, безусловно, не будет возражать, если вы прервете беседу с ним, чтобы ответить на сообщение или звонок. И он никогда не оставит вас, хотя тут возникает вопрос: а действительно ли он был с вами? Что касается скуки, то, само собой, робот приложит все усилия, чтобы скука навсегда ушла для вас в прошлое.

Если, подобно Таре, мы решаем разделить наши огорчения с друзьями-роботами потому, что не хотим расстраивать друзей-людей, с которыми мы находимся рядом по-настоящему и с которыми и вправду что-то чувствуем, то значение человеческой дружбы изменится. Она может стать пространством, куда вы направляетесь, чтобы поболтать о пустяках, ведь вы будете опасаться, что разговор о серьезных вещах может утомить. А это значит, что разговоров о серьезных вещах не будет вовсе, ведь роботы неспособны их понять.

И все же очень многие люди делятся со мной своей надеждой: когда-нибудь (возможно, не в самом отдаленном будущем) более совершенная версия Siri станет для них подобием лучшего друга. Того, кто слушает, когда другие не слушают. Не сомневаюсь, что это желание отражает болезненную правду, которую я узнала за долгие годы моих исследований: чувство, что “никто меня не слушает”, играет большую роль в наших отношениях с технологиями. Именно поэтому многих привлекает страница в Facebook или лента Twitter: там как раз много людей, которые слушают автоматически. И чувство, что “никто меня не слушает”, заставляет нас проводить время с машинами, для которых, как нам кажется, мы что-то значим. Мы готовы принять то, как они изображают заботу и беседу, за чистую монету.

Когда инженеры-робототехники показывают видеозаписи, где люди радостно общаются с коммуникабельными роботами, тенденция состоит в том, чтобы с гордостью показывать их в моменты увлеченной игры. Такое впечатление, что нам демонстрируют небольшой триумф: смотрите, мы это сделали! У нас человек радостно общается с машиной! Но ведь в этом эксперименте именно люди оказываются “перепроектированными” экспериментальными объектами. Мы учимся принимать “как будто” беседы с машинами всерьез. “Перформативные” беседы начинают менять наше отношение к тому, что вообще считать беседой.

Мы практикуем что-то новое. Однако меняемся в этой ситуации мы сами. Нравится ли нам то, во что мы превращаемся? Хотим ли мы больше преуспеть в этом?

Превращаясь в зрителей

В ходе моего исследования произошел один роботизированный момент, который я не могу забыть, поскольку он заставил меня изменить свое мнение.

Я посещала обитателей домов престарелых и одиноких стариков и приносила им роботов, специально разработанных, чтобы служить компаньонами. Я хотела изучить их возможности. Как-то раз я увидела, как пожилая женщина, потерявшая ребенка, разговаривает с роботом, которому придали облик детеныша тюленя. Казалось, он смотрит женщине в глаза. Казалось, он следует за ходом ее мыслей. Он утешает ее. Многие участники моей исследовательской группы, сотрудники и обслуживающий персонал дома престарелых были приятно удивлены.

Эта пожилая женщина пыталась проработать боль утраты, общаясь с машиной, которая хорошо притворялась. И тут мы уязвимы: люди готовы принять за чистую монету даже притворную симпатию. Но роботы не в состоянии проявлять эмпатию. Они не сталкиваются со смертью и не знают жизни. И поэтому меня вовсе не обрадовало, что пожилая женщина находит утешение в роботе-компаньоне. Напротив, я почувствовала, что мы бросили эту женщину на произвол судьбы. То, что я была частью этого эксперимента, оказалось одним из самых тяжелых переживаний за все пятнадцать лет моих исследований в области коммуникабельной робототехники.

Для меня это стало поворотным моментом: я чувствовала энтузиазм своей команды, а также сотрудников дома престарелых. Там было столько людей, готовых помочь, но все мы стояли сложа руки, превратившись в толпу зрителей, и все ради того, чтобы посмотреть, как старый человек устанавливает дружеский контакт с машиной. Казалось, все мы кровно заинтересованы в аутсорсинге того, что лучше всего удается нам самим: речь идет о понимании друг друга, о заботе друг о друге.

В тот день в доме престарелых меня крайне встревожило, что все мы позволили себе быть вытесненными на обочину, быть превращенными в зрителей роботом, который ничего не понимал. Та ситуация бросила тень не на робота, а на нас и на то, как мы смотрим на стариков, когда они пытаются рассказать нам историю своей жизни. В последние десятилетия, когда возникла идея роботов-компаньонов для пожилых людей, упор был сделан на то, захочет ли старик разговаривать с роботом. Сумеет ли робот поддержать эту беседу? Достаточно ли он для этого убедителен?

Но если поразмыслить о жизненной ситуации, которую мы здесь рассматриваем, дело ведь не только в том, что пожилым людям нужно говорить. Хорошо бы, чтобы молодые люди их слушали. Таков договор между поколениями. Однажды мне сказали, что в некоторых древних культурах есть поговорка: если молодой человек плохо себя ведет, значит, “у него не было никого, кто рассказал бы ему старые истории”. Когда мы с энтузиазмом относимся к роботам-слушателям, которые на самом деле не умеют слушать, это свидетельствует об одном: нас слишком мало интересует то, о чем готовы рассказать наши старики. Мы создаем машины, гарантирующие, что человеческие истории будут доверены “глухим ушам”.

Есть столько замечательных вещей, посредством которых роботы могут улучшить жизнь пожилых людей, оказав им помощь в трудной ситуации. Роботы могут помочь старикам (или больным, привязанным к дому людям) почувствовать бо́льшую независимость, доставая для них банки супа или предметы одежды с верхних полок; роботы способны помочь человеку с трясущимися руками приготовить пищу. Роботы помогут неуверенно стоящему на ногах человеку лечь в постель. Они найдут очки, оказавшиеся не в том месте. Одним словом, они способны принести массу пользы. Кто-то скажет, что робот, болтающий с пожилым человеком, – тоже, безусловно, хорошая вещь. Однако в этом случае нам, по-моему, стоит внимательно подумать о сугубо человеческих свойствах беседы и эмоциональной заботы.

Коммуникабельные роботы действуют как объекты, вызывающие воспоминания: объекты, способствующие нашим размышлениям о себе и о своих наиболее значимых ценностях. Мы находимся на территории того четвертого стула, где в центре нашего внимания оказывается природа – наша собственная, а также вторая природа, которую мы создаем. В этом контексте разговор с машинами подталкивает к вопросу: какова ценность взаимодействия, которое не содержит общего жизненного опыта и не вносит никакого вклада в общее хранилище человеческого смысла, а, по сути дела, может его обесценить? На этот вопрос нет готового ответа, но его стоит задать и к нему стоит вернуться.

Непросто заводить разговор такого рода, когда мы относимся к идее роботов-компаньонов всерьез. Едва мы начинаем воспринимать ее как новую норму, это может привести к исчезновению беседы.

Прямо сейчас мы берем за основу следующую установку: если мы пользуемся роботом для выполнения какой-то работы, это уже лучше, чем ничего. Эта установка небезупречна. Если у вас проблемы с заботой и общением, и вы пытаетесь их решить с помощью робота, значит, вы не делаете попыток решить их с помощью друзей, семьи и вашего сообщества.

Если робот “как будто” действует, то и взаимодействующий с ним человек тоже начинает “как будто” действовать, а это ничем не поможет детям в период их взросления. Взрослым это тоже ничем не поможет, если они стремятся к подлинности.

А если мы говорим, что роботов можно использовать только для того, чтобы помочь пожилым людям в период, когда они пытаются разобраться со своей жизнью, то мы таким образом принижаем этих людей. Уж кому-кому, а старикам нужно давать возможность говорить об их настоящей жизни, наполненной потерями и любовью, – причем говорить именно с теми, кто понимает, что это такое.

Обретение самих себя

Мы способны на такие беседы, но иногда я боюсь, что они могут не состояться вовсе.

Заканчивая работу над этой книгой, я побывала на большой международной встрече, где одна из сессий называлась “Отключиться, чтобы подключиться”. Там психологи, ученые, технические специалисты и представители делового сообщества рассуждали о нашей эмоциональной жизни в цифровой век. Многие согласились с тем, что у молодых людей, выросших в атмосфере эмоционального “отключения”, наблюдается разрыв эмпатии, хотя они постоянно “подключены” к телефонам, играм и соцсетям. Участники встречи были полны энтузиазма по поводу того, какую помощь могут оказать технологии. Теперь для людей, не проявляющих особой эмпатии, будут созданы “эмпатические приложения”, призванные научить их сочувствию и вниманию к другим людям[332]. Предполагаются компьютерные игры, где награждаться будет сотрудничество, а не насилие.

Идея состоит в том, что мы сами виноваты в своих проблемах с технологиями, а значит, именно технологии помогут нам эти проблемы решить. Это та самая помощь в трудной ситуации. Если мы когда-то мечтали о роботах, которые позаботятся о нашей физической уязвимости, то теперь приложения помогут разобраться с нашими эмоциональными оплошностями. Если мы стали холодны друг к другу, приложения нас “обогреют”. Если мы забыли, как слушать друг друга, приложения научат нас быть внимательнее. Но тот факт, что мы обращаемся к технологиям за помощью в ликвидации эмпатического разрыва, кажется ироничной реакцией на проблему, которой, возможно, у нас вообще могло не быть.

Я уже говорила, что создавать приложения может быть куда легче, чем вести беседы. Когда я думаю о родителях, которые буквально не вылезают из своей электронной почты вместо того, чтобы поговорить за обедом с детьми, я не уверена, что можно с помощью технологий устранить возникающую из этого эмоциональную дистанцию. Да, при разработке приложений необходимо учитывать нашу уязвимость – телефоны должны отпускать нас, а не стараться удержать, – но я стараюсь думать о том, чем сами люди могут заполнить эмпатический разрыв. Я думаю о родителях, экспериментирующих с охранными зонами и технологическими тайм-аутами, чтобы снова стать идеальными собеседниками для своих детей и друг для друга. Я думаю о студентах и руководителях организаций, которые на время убирают телефоны, чтобы сосредоточить все свое внимание на друзьях и коллегах. Я думаю о новом энтузиазме в отношении медитации как способе присутствовать здесь и сейчас и открывать мир, который мы держим в себе. Когда люди находят время для саморефлексии, они начинают больше ценить то, что могут предложить другим.

Сейчас подходящий момент. У нас был роман с технологиями, казавшийся волшебным. Но, как и вся великая магия, этот роман требовал нашего внимания и заставлял нас смотреть только на то, что предлагал нам волшебник. Теперь мы готовы вернуть себе свое внимание – для уединения, для дружбы, для общества.

Заботливые машины бросают вызов нашим основополагающим представлениям о том, что значит быть преданными друг другу. Эмпатические приложения заявляют, что помогут нам вновь обрести полную человечность. Эти предложения могут положить конец нашему забыванию: теперь мы должны спрашивать, станем ли мы человечнее, если отдадим свою самую человечную работу машинам. Именно сейчас нам надо пересмотреть свой подход к делегированию таких полномочий. И речь не о том, чтобы отвергнуть технологии, а о том, чтобы обрести самих себя.

Это наш момент “как раз вовремя”, момент, когда мы должны четко следовать избранной линии: признать нежелательные последствия технологий, перед которыми мы оказались уязвимыми, и отдать должное приспособляемости, которую мы всегда демонстрировали. У нас есть время, чтобы исправить ситуацию. Чтобы вспомнить, кто мы такие. Вспомнить, что мы сформированы историей, глубокой психологией, сложными отношениями. И, конечно, беседами – безыскусными, рискованными, лицом к лицу.

Благодарности

В этой книге я изучаю феномен, на мой взгляд, близкий к исчезновению – особого рода беседу лицом к лицу. Незапланированную. Пространную. Требующую времени. Чтобы понять, чего нам не хватает, нужно изучить то, что у нас есть. Поэтому, чтобы исследовать несостоявшиеся беседы, я спрашивала людей, о чем они говорят, с кем они говорят и как вообще все это происходит. Отвечая на этот вопрос, многие люди обращались к своим ноутбукам и телефонам, чтобы показать мне свою последнюю переписку. Но потом, когда я говорила, что тоже хочу с ними побеседовать, они любезно откликались. Мои рассуждения о беседе основаны на разговорах лицом к лицу, причем многие мои собеседники признавались, что обычно им трудно так разговаривать. Тем сердечнее моя благодарность этим людям.

Чтобы осуществить это исследование, мне в течение нескольких лет требовалась помощь коллег. Когда я интервьюировала студентов и молодежь, мне помогала Эмили Карлин. Когда нужно было поговорить с представителями делового сообщества, я сотрудничала с Эрикой Кесвин. Во многих случаях логика моих рассуждений вырастала из бесед с Эмили и Эрикой, и дальнейшие беседы вносили неоценимый вклад в интерпретацию того, что мы с ними находили.

Кроме того, Карлин была моей научной ассистенткой на протяжении всего проекта; она расширила диапазон материалов, с которыми я знакомилась, а также показала себя замечательным собеседником. В эту группу коллег также вошла Келли Грей: ее вкус и прекрасные идеи помогали мне обдумывать и осознавать многое с тех пор, как я запустила инициативу “Технологии и «я»” в МТИ в 2001 году. Грей сыграла ключевую роль в этом проекте, а также в создании всех книг, появившихся в результате этой инициативы. Книга, которую вы держите в руках, – шестая.

Я хотела бы поблагодарить Катинку Мэтсон, Сьюзен Поллак, Нэнси Розенблюм, Мерилин Саломон, Наташу Шулл, Сьюзен Силби, Дэниела Стерна и Сьюзен Стерн за то, что они помогли мне сформулировать задачи этого проекта. Я также выражаю признательность Мелу Блейку, Роджерсу Брубейкеру, Джексону Давидоу, Амире Элтони, Эмили Грандджин, Элис Кертц, Хербу Лину, Нелли Менса, Крису Майеру, Стэну Рогоу, Бенджамину Шерману, Элизабет Тис, Роданти Вардули и Теодоре Вардули за конструктивные комментарии в процессе работы над книгой. Беседы с Ричардом Джильо и Дайан Хессан послужили для меня вдохновением; Джин Родс была щедрым другом этого проекта – она оказала мне практическую помощь и поделилась новыми идеями. Беседа с Полом Райтером оказалась превосходным вариантом научного взаимодействия: после этой встречи у меня возникли новые вопросы и новые идеи! Я благодарна Азизу Ансари за наши с ним беседы о романтике в цифровую эпоху. Спасибо Луи Си Кею за разрешение процитировать его поэзию об одиночестве, эмпатии и мобильных телефонах. Джудит Спитцер и Рэндин Миллер обеспечили мне компетентное и умиротворяющее административное сопровождение, о котором мечтает любой автор. Кроме того, педантичная мисс Спитцер сумела разыскать самые надоедливые цитаты, записанные мной на маленьких желтых бумажках (мне не удавалось определить их местонахождение в критические моменты). Мой редактор в Penguin Press Вирджиния Смит прислала в ответ на первый вариант книги письмо, за которое я всегда буду ей признательна: оно содержало четкие инструкции насчет дальнейших действий. Отзыв на рукопись, присланный мне Вероникой Виндхолц из Penguin Press, стал для меня дорогим подарком. Моя глубочайшая благодарность доктору Эндрю Чену и доктору Лесли Фэнгу: они упорно трудились над моими мигренями, чтобы я смогла с таким же упорством работать над этой книгой.

Моя дочь Ребекка просмотрела черновой вариант книги своим строгим и конструктивным редакторским взглядом. Потом она прочитала окончательный вариант и похвалила меня за проделанную работу. Я не могу нарадоваться, что вырастила любящую дочь и по совместительству бесстрастного редактора.

МТИ и мой дом – программа “Наука, технологии и общество” – стали прекрасной обстановкой для работы над этим проектом. Студенты моего семинара по технологиям и беседе выступали в роли референтной группы, пока эта книга обретала форму. Я благодарна студентам этого семинара (и всем моим студентам в 2010–2015 годы, которые мирились с профессором, одержимым беседой!) и надеюсь, что они понимают, насколько серьезно я отнеслась к их идеям.

В ходе работы над этим проектом я ежедневно думала об иронии происходящего: мне, человеку, пишущему о бегстве от беседы, эта книга подарила одни из самых запоминающихся бесед в моей жизни.

Шерри Теркл

Бостон, май 2015 года

Примечания

1

Перевод З. Е. Александровой.

2

Холбрук – вымышленное название. В этой книге имена людей, на которых я ссылаюсь, и названия учреждений, где я побывала (школ, университетов, фирм и т. д.), изменены. Настоящие имена приводятся в тех случаях, когда я обращаюсь к документам публичного характера или цитирую сказанное на открытых форумах. Подробнее о моем методе на страницах 369–370. – Здесь и далее, за исключением особо указанных случаев, прим. авт.

3

Согласно исследованию, проведенному Исследовательским центром Пью в 2015 году, более молодые пользователи мобильных телефонов “выделяются тем, что особенно склонны использовать телефон в двух ситуациях: чтобы избежать скуки и чтобы избежать окружающих людей”. Smith A. U. S. Smartphone Use in 2015 // Pew Research Center for Internet, Science, and Technology. 2015. April 1. http://www.pewinternet.org/2015/04/01/us-smartphone-use-in-2015.

4

Phubbing образовано от слов phone – “телефон” и snubbing – “пренебрежительное отношение”. – Прим. пер.

5

Macmillan Dictionary, Buzz-Word section. http://www.macmillanthedictionary.com/us/buzzword/entries/phubbing.html.

6

Carson R. Silent Spring. Boston, 1962.

7

Пример такого осознания – короткометражный фильм режиссера Майлза Кроуфорда “Я забыла свой телефон” (I Forgot My Phone); автор сценария и исполнительница главной роли – Шарлин де Гузман. Размещенный в сети в августе 2013 года, этот фильм служит предостережением всем тем, кто старается уклониться от разговора вживую. В один прекрасный день жизнь молодой женщины идет своим чередом, если не считать одного исключения: она забыла свой телефон. Она просыпается в объятиях любовника – он лениво поглаживает ее по руке, проверяя свой е-мейл. У кого-то на дне рождения гости наперебой стараются сфотографировать именинный торт. Когда приходит время для тоста, все бросаются фотографировать шампанское. Ланч с друзьями проходит в гробовой тишине – все заняты своими электронными устройствами. Когда героиня приходит в боулинг и выбивает страйк, никто из друзей не говорит ей “дай пять”, потому что все строчат в телефонах. Она даже не может посмеяться со своим парнем, когда они идут на комедийное шоу: вместо того, чтобы посмеяться на самом деле, парень пишет пост “о смехе” и делится им с друзьями в социальной сети. Спустя полгода после выхода фильм собрал почти сорок миллионов просмотров. На мой взгляд, его популярность дает основания для сдержанного оптимизма. Узнав себя в этом нерадостном сценарии, люди, возможно, захотят пересмотреть свои отношения с устройствами. См.: I Forgot My Phone. https://www.youtube.com/watch?v=OINa46HeWg8.

8

Przybyliski A., Weinstein N. Can You Connect with Me Now? How the Presence of Mobile Communication Technology Influences Face-to-Face Conversation Quality // Journal of Social and Personal Relationships. 2012. P. 1–10; Misra S., Cheng L., Genevie J. et al. The iPhone Effect: The Quality of In-Person Social Interactions in the Presence of Mobile Devices // Environment and Behavior. 2014.

9

Эта фраза – часть стенной росписи, посвященной профилактике рака в Кембридже, штат Массачусетс; именно так те, кто внесли свой вклад в эту роспись, синтезировали принцип предосторожности. Howe G. Cambridge Mural Cries Out Against the Cancer Epidemic // Peacework Magazine. 1999. March. http://www.peacework magazine.org/pwork/0399/039904.htm.

10

По теме моих ранних исследований, посвященных детям и цифровой культуре, см.: Turkle S. The Second Self: Computers and the Human Spirit. Cambridge, 2005 [1984]; Turkle S. Life on the Screen: Identity and the Age of the Internet. New York, 1995.

11

Thoreau H. D. Walden. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2004 [1854] P. 140.

12

Wilson T. D., Reinhard D. A, Westgate E. C. et al. Just Think: The Challenges of the Disengaged Mind // Science. 2014. № 6192. P. 75–77.

13

Например, согласно одному исследованию, дети, которые провели пять дней без устройств, смогли распознать эмоции по выражению лица и правильно определить чувства актеров в сценах, записанных на видео, причем это удавалось им значительно лучше, чем контрольной группе. Авторы пишут: “Результаты показывают, что цифровое экранное время, даже если оно используется для социального взаимодействия, может сократить время, затрачиваемое на развитие навыков чтения невербальных сигналов человеческих эмоций”. Uhls Y. T., Michikyan M., Morris J. et al. Five Days at Outdoor Education Camp Without Screens Improves Preteen Skills with Non-verbal Emotional Cues // Computers in Human Behavior. 2014. № 39 P. 387–92.

14

Например, исследование 2006 года показало, что число американцев, убежденных, что им не с кем обсуждать важные вопросы, с 1985 года по 2004 год выросло втрое. McPherson M. Smith-Lovin L., Brashears M. E. Social Isolation in America: Changes in Core Discussion Networks over Two Decades // American Sociological Review. 2006. № 71. P. 353–75. В книге Роберта Патнэма “Боулинг в одиночку” (New York: Simon and Schuster, 2001) описано ухудшение общинной жизни в США. Дискуссию о “парадоксе интернета” вызвала статья Стивена Марчи, опубликованная в мае 2012 года в The Atlantic, в которой рассматривались социальные сети и социальная изоляция. Активное использование соцсетей может усиливать у нас чувство одиночества. Marche S. Is Facebook Making Us Lonely? // http://www.theatlantic.com/magazine/archive/2012/05/is-facebook-making-us-lonely/308930.

15

См.: Konrath S., O’Brien E. H., Hsing C. Changes in Dispositional Empathy in American College Students over Time: A Meta-Analysis // Personality and Social Psychology Review. 2011. Vol. 15. № 2. P. 180–98.

16

Sana F., Weston T., Cepeda N. J. Laptop Multitasking Hinders Classroom Learning for Both Users and Nearby Peers // Computers and Education. 2013. Vol. 62. P. 24–31.

17

В Библии слово “беседа” (“conversation”) означало отношение человека как гражданина к общине. В середине XIV века это слово по-прежнему считалось производным от слов, означающих “жить вместе, общаться с другими людьми”, а также связанных со “способом поведения человека в мире”. Dictionary.com, Online Etymolog. http://dictionary.reference.com/ browse/conversation.

18

Десятки сотен бесед о беседе послужили первоисточником для этой книги. Я начинаю с бесед “первого стула”, посвященных уединению и саморефлексии, а затем перехожу к беседам “второго стула”, связанных с дружбой и близостью (беседы с семьей, друзьями и возлюбленными). Затем я перехожу к миру “третьего стула”, имеющему отношение к нашим социальным связям: беседы об образовании, работе и политике. Кроме специально оговоренных случаев, все интервью, на которые я ссылаюсь, состоялись в период с 2010 по 2015 годы. Если речь не идет об открытой информации или публичном заседании, то я не раскрываю подлинные имена опрошенных людей и названия учреждений (школ, университетов, корпораций), которые я посетила.

Чтобы обсудить беседы “первого и второго стульев”, я разговаривала с более чем 150 молодыми людьми, от подросткового возраста до тридцати с небольшим лет; с одними мы беседовали в группах, с другими – по отдельности, а с третьими – в семейной обстановке. Большую часть групповых бесед я провела в офисе или переговорной комнате. Некоторые из них были “беседами в домиках” с детьми в летнем лагере: каждый раз это было примерно по десять ребят, уже занявших свои места в двухъярусных кроватях незадолго до того, когда выключат свет. Кроме того, 27 взрослых поделились со мной своими самыми запоминающимися разговорами. Я также поговорила с 64 сотрудниками средней и старшей школы: с учителями, воспитателями, психологами и администрацией. В некоторых местах, чтобы отразить события последнего времени, я обращаюсь к голосам молодых людей, с которыми беседовала в 2008–2010 годы. Таким образом, я изучила более 300 интервью, где зафиксированы не столь отдаленные времена, когда СМС и социальные сети еще были в новинку.

Мои главы о “беседах трех стульев” посвящены высшему образованию и работе. Работая над главой об образовании, я поговорила с профессорами колледжей и университетов, с администрацией и студентами. В этом случае трудно подсчитать количество людей, с которыми я беседовала, потому что я опиралась на разговоры, состоявшиеся в течение десятилетий, проведенных в университете.

Занимаясь главой о работе, я общалась с рядом специалистов, в том числе с юристами, врачами, архитекторами, консультантами и представителями сообщества финансовых услуг. В компании по разработке программного обесепечения, которую в этой книге я называю HeartTech, в дизайнерской фирме, которую я называю “Стоддард”, и в консалтинговой компании, которую я называю Ready-Learn, я смогла организовать фокус-группы, а также провести индивидуальные беседы с широким кругом сотрудников, от инженеров и программистов до финансовых руководителей, архитекторов и помощников по административным вопросам. Собирая материал для главы о работе, я побеседовала с 202 профессионалами.

Говоря о беседах в публичном пространстве, я обращаю внимание на растущую политическую сенсибильность тех, кто вырос со смартфонами, поэтому главным образом возвращаюсь к своим данным о подростках и молодых людях.

19

Я изучала наши беседы с умными машинами более трех десятилетий. Сотни испытуемых, детей и взрослых, были вовлечены в эту работу. Обзор предыдущих исследований вы найдете в моей книге Alone Together: Why We Expect More from Technology and Less from Each Other. New York, 2011.

20

The Fletcher School, “Eric Schmidt and Jared Cohen on ‘The New Digital Age’”. Видео на YouTube, 28 февраля 2014 года. https://www.youtube.com/watch? v=NYGzB7uveh0.

21

The Colbert Report, January 17, 2011.

22

Przybyliski A., Weinstein N. Can You Connect with Me Now? How the Presence of Mobile Communication Technology Influences Face-to-Face Conversation Quality // Journal of Social and Personal Relationships. 2012. P. 1–10.

23

Misra Sh., Cheng L., Genevie J., Yuan M. The iPhone Effect: The Quality of In-Person Social Interactions in the Presence of Mobile Devices // Environment and Behavior. 2014. Авторы этого исследования берут тему лабораторного эксперимента “Можете ли вы связаться со мной сейчас?” и изучают ее в естественной обстановке с похожими результатами.

24

Психолог Сара Конрат сопоставила свидетельства, приведенные в семидесяти двух исследованиях, согласно которым уровни эмпатии среди студентов американских колледжей снизились на 40 % по сравнению с результатом двадцатилетней давности. Конрат отмечает, что за последние десять лет произошло особенно резкое падение. Она и ее команда предполагают, что это может быть связано с расширением опосредованного общения – “учитывая такое большое количество времени, потраченное на общение с другими людьми в интернете, а не в реальности, параметры динамики межличностных отношений (например, эмпатии), несомненно, могут измениться”. См.: Konrath S., O’Brien E. H., Hsing C. Changes in Dispositional Empathy in American College Students over Time: A Meta-Analysis // Personality and Social Psychology Review. 2011. Vol. 15. № 2. May. P. 180–98.

25

Christakis D. A., Gilkerson J., Richards J. A. et al. Audible Television and Decreased Adult Words, Infant Vocalizations, and Conversational Turns: A Population-Based Study // Archives of Pediatrics and Adolescent Medicine. 2009. Vol. 163. № 6. June. P. 554–58.

26

В этом исследовании, что неудивительно, видеочат оказался вторым, а аудиочат третьим, когда речь шла о том, что может наиболее эффективно вызывать ощущение эмоциональной близости. Sherman L. E., Michikyan M., Greenfield P. The Effects of Text, Audio, Video, and In-Person Communication on Bonding Between Friends // Cyberpsychology: Journal of Psychosocial Research on Cyberspace. 2013. Vol. 7. № 2. Article 1.

27

Эта идея рассматривается в работе психоаналитика Дональда Винникотта; см., в частности: Winnicott D. W. The Capacity to Be Alone // International Journal of Psychoanalysis. 1958. Vol. 39. № 5. September – October. Р. 416–20.

28

Выступление Брене Браун, посвященное силе уязвимости, стало одним из самых просматриваемых выступлений на канале TED. Выступление состоялось в июне 2010 года, а к февралю 2015 года его просмотрели более 20 миллионов раз: http://www.ted.com/talks/brene_brown_on_vulnerability? language=en.

29

Becker M. W., Alzahabi R., Hopwood Ch. J. Media Multitasking Is Associated with Symptoms of Depression and Social Anxiety // Cyberpsychology, Behavior, and Social Networking. 2012. Vol. 16. № 2. November 5. P. 132–35.

30

Медиа-психолог Клиффорд Нэсс из Стэнфордского университета работал над темой социальных сетей и эмпатии до самой смерти в 2013 году. См. репортаж Элизабет Коэн об исследованиях Клиффорда Нэсса: Does Life Online Give You “Popcorn Brain”? // CNN. 2011. June 23. http://www.cnn.com/2011/HEALTH/06/23/tech.popcorn.brain.ep/index.html. Когда людям, практикующим многозадачность, показывают изображения лиц, им трудно понять, что чувствуют те, кто изображен на картинках. Когда вы читаете таким людям какие-то истории, им трудно распознать эмоции людей в этих историях и сказать, что бы они сделали, чтобы героям историй стало лучше. См.: Nass C. Is Facebook Stunting Your Child’s Growth? // Pacific Standard. 2012. April 23. http://www.psmag.com/culture/is-facebook-stunting-your-childs-growth-40577. См. также: Ophir E., Nass C., Wagner A. Cognitive Control in Media Multitaskers // PNAS (Early Edition). 2009. Vol. 106. № 37. September 15. P. 1–5.

31

Pea R., Nass C., Meheula L. et al. Media Use, Face-to-Face Communication, Media Multitasking, and Social Well-Being Among 8- to 12-Year-Old Girls // Developmental Psychology. 2012. Vol. 48. № 2. P. 327–36.

32

Исследование, в котором даже выключенный телефон на столе способен “сменить тему”: Przybyiski A., Weinstein N. Can You Connect with Me Now? How the Presence of Mobile Communication Technology Influences Face-to-Face Conversation Quality // Journal of Social and Personal Relationships. 2012. P. 1–10. Как уже отмечалось, во втором исследовании взяли тему лабораторного эксперимента “Можете ли вы связаться со мной сейчас?” и изучили его в естественной обстановке с аналогичными результатами. Именно во втором исследовании присутствие телефона привело к снижению ощущения эмпатической связи между собеседниками (Misra S., Cheng L., Genevie J. et al. The iPhone Effect: The Quality of In-Person Social Interactions in the Presence of Mobile Devices).

33

Мы знаем, что у детей из разных социально-экономических слоев языковые способности развиваются по-разному. Те, кто растет в менее благоприятных условиях, знают меньше слов и медленнее обрабатывают лингвистическую информацию. Они отстают от ровесников в умении себя выразить. Если родители из всех слоев общества не будут признавать важность беседы, все дети будут начинать свою жизнь с языкового дефицита и дефицита навыков межличностного общения, которые мы приобретаем с помощью языка. См.: Fernald A., Marchman V. A., Weisleder A. SES Differences in Language Processing Skill and Vocabulary Are Evident at Eighteen Months // Developmental Science. 2013. Vol. 16. № 2. P. 234–48.

34

Этот термин был введен в обиход технологическим экспертом Линдой Стоун. См.: “Continuous Partial Attention” http://lindastone.net/qa/continuous-partial-attention.

35

По сути дела, в качестве примера того, как разговор приводит нас к нашим лучшим идеям, Клейст использует Декларацию прав человека и гражданина, сочиненную Мирабо в начале Великой французской революции. Мирабо стремится быть красноречивым, поскольку у него есть собеседник. Вы чувствуете, что он способен взволновать свою аудиторию и себя самого.

36

Николас Карр указывал на то, что у нашего стремления прерваться есть когнитивные и эмоциональные стороны. Он сказал: “Мы хотим, чтобы нас прерывали, потому что каждое прерывание приносит нам ценную информацию. Отключив эти оповещения, мы рискуем почувствовать себя вне связи или даже в социальной изоляции”. Карр, следуя за Кори Доктороу, назвал пребывание у компьютера состоянием, когда вы “подключены к экосистеме технологий прерывания”. См.: Carr N. The Shallows: What the Internet Is Doing to Our Brains. New York: W. W. Norton, 2010. P. 133–34, 91.

37

Kantrowitz A. John McCain Unapologetic After Playing iPhone Poker During Syria Hearing // Forbes. 2013. September 3. http://www.forbes.com/sites/alexkantrowitz/2013/09/03/john-mccain-unapologetic-after-playing-iphone-poker-during-syria-hearing/.

38

Sana F., Weston T., Cepeda N. J. Laptop Multitasking Hinders Classroom Learning for Both Users and Nearby Peers // Computers & Education. 2013. Vol. 62. March. P. 24–31.

39

Mann S., Cadman R. Does Being Bored Make Us More Creative? // Creativity Research Journal. 2014. 26. № 2. P. 165–73. Обзор этой темы представлен здесь: Adams S. The Heady Thrill of Having Nothing to Do // Wall Street Journal. 2011. August 6. http://online.wsj.com/article/SB10001424053111903454504576486412642177904.html.

40

Более подробный разговор о нейронных системах вознаграждения, связанных с поведением, цель которого – поиск информации, представлен здесь: Berridge K. C., Robinson T. E. What Is the Role of Dopamine in Reward: Hedonic Impact, Reward Learning, or Incentive Salience? // Brain Research Reviews. 1998. 28. P. 306–69. Публичная беседа о том, как сам мозг изменяется в результате сетевой жизни, сформировалась под влиянием книги Николаса Карра “Пустышка” (The Shallows). Автор утверждает: чем дольше человек пребывает в сети, тем меньше он склонен к тихой задумчивости (а в более широком смысле – к глубокому чтению и сосредоточенному общению).

41

Нэсс изучал сетевую жизнь девочек в возрасте от восьми до двенадцати лет – этот период играет ключевую роль в формировании личности и стабильного самоощущения. Одним из результатов работы стала эта статья, написанная в соавторстве: Pea R., Nass C., Meheula L. et al. Media Use, Face-to-Face Communication, Media Multitasking, and Social Well-Being Among 8- to 12-Year-Old Girls.

42

Саймон Барон-Коэн, исследователь эмпатии, сделал следующее наблюдение: “Эмпатия часто идет рука об руку с самосознанием. Люди с хорошими навыками эмпатии умеют не только улавливать чувства других людей, но и размышлять о своем собственном поведении”. См.: Baron-Cohen S. Does Empathy Explain Cruelty? // Science Friday. 2011. September 30. http://www.sciencefriday.com/guests/simon – baron-cohen.html#page/full-width – list/1. Тезис Барона-Коэна об упадке эмпатии как о причине личной и социальной жестокости опубликован здесь: Baron-Cohen S. The Science of Evil: On Empathy and the Origins of Cruelty. New York: Basic Books, 2012.

43

Обзор тенденции людей помнить негативные события отчетливее, чем позитивные, представлен здесь: Baumeister R. F., Bratslavsky E., Finkenauer C. Bad Is Stronger than Good // Review of General Psychology. 2001. 5. № 4. P. 323–70. Работа Антонио Дамасио и его коллег предполагает, что определенные эмоции – например, восхищение и сострадание – на самом деле требуют больше времени для обработки на нервном уровне, чем реакции на физическую боль. См.: Immordino-Yang M. H., McColl A., Damasio H. et al. Neural Correlates of Admiration and Compassion // PNAS. 2009. Vol. 10. № 19. P. 8021–26. В среде опосредованного общения это важно, потому что взаимодействия происходят слишком быстро, чтобы вызывать эмпатические реакции. Ведущий исследователь этого проекта Иммордино-Янг, бывший учитель средней школы, подытожил этот вывод в интервью: “Если что-то происходит слишком быстро, вы, возможно, никогда не испытаете всей полноты эмоций в отношении психологических состояний других людей, и это будет иметь последствия для вашей нравственности”. Команда под руководством Антонио Дамасио также обнаружила связь между состраданием и сетью пассивного режима работы мозга – тем же самым участком, который активируется, когда люди остаются наедине со своими мыслями. Восхищение добродетелью, а также сочувствие к социальной или психологической боли обрабатываются в пассивном режиме. Обе эти реакции мозг обрабатывает медленнее, а мы стараемся побыстрее с ними разделаться в жизни, полной хороших новостей. См.: Nauert R. Twitter Tweets, Texting May Lack Compassion // Psych Central. 2009. April 14. http://psychcentral.com /news/2009/04/14/ twitter-tweets-texting-may-lack – compassion/5317.html.

44

Эта статистика взята из широко распространенного исследования использования мобильных телефонов, предложенного Nokia в 2013 году. См., в частности: Mobile Users Can’t Leave Their Phone Alone for Six Minutes and Check It up to 150 Times a Day // Mail Online. http://www.dailymail.co.uk/news/article-2276752/Mobile-users-leave-phone-minutes-check-150-times-day.html.

45

Такое кресло называется iPad Apptivity Seat, производит его Fisher-Price. Вот его описание на Amazon: “Это кресло для малышей, которое способствует их развитию, успокаивает, развлекает и не лишено технологического изыска”. Следует отметить, что кресло вызвало немало протестов. http://www.commercialfreechildhood.org/action/tell-fisher-price-no-ipad-bouncy-seats-infants.

46

Маркетологи полагаются на этот факт – эти цифры взяты из отчета, выпущенного совместно Ipsos MediaCT и Wikia (веб-хостинг и Wiki-ферма): Generation Z: The Limitless Generation Study of 1,200 Teen Wikia Users by Wikia and Ipsos MediaCT // PR NewsWire. 2013. March 19. http://www.wikia.com/Generation_Z: _A_Look_at_the_Technology_and_Media_Habits_of_Today’s_Teens.

47

Lenhardt A. Teens, Smartphones, and Texting // Pew Research Center’s Internet & American Life Project. 2012. March 19. http://www.pewinternet.org/2012/03/19/teens-smartphones-texting.

48

Generation Z: The Limitless Generation Study of 1200 Teen Wikia Users by Wikia and Ipsos MediaCT // PR NewsWire.

49

Этот вывод взят из исследований, проведенных компанией LEGO. Я обратила на него внимание благодаря презентации Саши Стросса на конференции в институте Милкена в мае 2014 года. Capturing the ‘Cool Factor’ in Consumer Tech // Currency of Ideas. 2014. May. http://currency-of-ideas.tumblr.com/post/84355392003/capturing-the-cool-factor-in-consumer-tech.

50

25 % лучших студентов Стэнфорда пользуются сразу четырьмя социальными медиа. Nass C. The Myth of Multitasking, narrated by Ira Flatow // Talk of the Nation. National Public Radio. 2013. May 10. http://www.npr.org/2013/05/10/182861382/the-myth-of-multitasking.

51

Ophir E., Nass C., Wagner A. Cognitive Control in Media Multitaskers. Новые исследования показывают, что лишь небольшой процент населения – от 1 до 2 % – способен работать в многозадачном режиме. Для остальных 98–99 % жителей Земли каждая новая задача снижает производительность, в связи с чем возникает ирония: чем больше задач вы выполняете, тем хуже у вас с многозадачностью. Konnikova M. Multitask Masters // The New Yorker. 2014. May 7. http://www.newyorker.com/online/blogs/mariakonnikova/2014/05/multitask-masters.html?utm_source=tny&utm_medium=email&utm_campaign=dailye mail&mbid=nl_Daily%20 (173).

52

Wang Z., Tchernev J. M. The ‘Myth’ of Media Multitasking: Reciprocal Dynamics of Media Multitasking, Personal Needs, and Gratifications // Journal of Communication. 2012. Vol. 62. № 3. P. 493–513.

53

Pea R., Nass C., Meheula L. et al. Media Use, Face-to-Face Communication, Media Multitasking, and Social Well-Being Among 8- to 12-Year-Old Girls.

54

Этот термин изобрел Яак Панскепп, нейробиолог из Университета штата Вашингтон. Panskepp J. Affective Neuroscience: The Foundations of Human and Animal Emotions. Oxford: Oxford University Press, 1998. P. 151. Обеспокоенность специалиста широкого профиля по поводу использования технологий в контексте нейронауки высказана в следующей статье: Yoffe E. Seeking How the Brain Hardwires Us to Love Google, Twitter, and Texting. And Why That’s Dangerous // Slate. 2009. August 12. http://www.slate.com/articles/health_and_science/science/2009/08/seeking.html.

55

Этой экспрессивной фразой я обязана беседе с Эмили Карлин.

56

Phillips G. M. Are Mobile Users More Vigilant? // Proceedings of the 2014 ACM Conference on Web Science. 2014. P. 289–90.

57

Судя по ряду признаков, новое поколение дизайнеров технологической отрасли приходит к согласию в этом вопросе. Например, Джастин Розенстайн, изобретатель кнопки “лайк” в Facebook, и Тристан Харрис, в настоящее время работающий в Google, выступают за дизайн, который не захватывает наше внимание, а помогает нам жить полноценной жизнью. Этот дизайн, по словам Харриса, будет измерять успех приложения не временем, потраченным на него, а “хорошо проведенным временем”. См. Розенстайн в мае 2014 года: http://techcrunch.com/video/do-great-things-keynote-by-justin-rosenstein-of-asana/518220046/ и Харрис в декабре 2014 года, https://www.youtube.com/watch?v=jT5rRh9AZf4. Харрис надеется, что “хорошо проведенное время” могло бы стать новым стандартом бренда, подобно тому, как этикетка “органический продукт” стала желанной для потребителя (личное общение с автором 6 апреля 2015 года).

58

Oxford Dictionary (Oxford University Press, 2015, http://www.oed.com). http://www.oed.com/view/Entry/40748? rskey=URvqon&result=1&isAdvanced=false#eid.

59

Обзор того, как университеты пытаются включить беседу в учебную программу, представлен здесь: The University: The Social Emotional Well-Being of College Students // Aspen Ideas Festival. 2014. July 1. http://www.aspenideas.org/session/social-emotional-well-being-college-students.

60

Задолго до того, как постоянная подключенность вошла в наш обиход, психоаналитик Хайнц Кохут описал хрупких людей – он назвал их личностями с нарциссическим расстройством, – которые характеризуются не любовью к себе, а травмированным собственным “я” (“самостью”). В попытках обрести равновесие они превращают других людей в то, что Кохут называет “самообъектами”. В роли самообъекта другой человек воспринимается такой личностью как часть ее самой и поэтому оказывается в идеальной гармонии с хрупким внутренним состоянием этой личности. Новые коммуникационные технологии позволяют преподносить людей как осколки самости, благодаря чему создается следующее впечатление: чтобы получить то, что вам нужно от других, у вас есть множество неисчерпаемых возможностей. О психологии, которая нуждается в этих “осколках”, см.: The Search for Self: Selected Writings of Heinz Kohut (1950–1978) / ed. by P. Orenstein. New York: International Universities Press, 1978. Vol. 2.

61

Семейные обеды защищают от правонарушений и наркомании. Они предвещают успехи в образовании. Обзор этого исследования представлен здесь: Fiese B. H., Schwartz M. Reclaiming the Family Table: Mealtimes and Child Health and Well-Being // Society for Research in Child Development / Social Policy Report. 2008. Vol. 22. № 4. P. 3–18. http://srcd.org/ sites/default/files/documents/22-4_fiese.pdf.

62

Реклама Facebook с ее ироничной атакой на беседу многое говорит о нынешней ситуации в нашей культуре. Столь же показательным свидетельством стала в целом серьезная полемическая статья в New York Times под заголовком “Не слишком ли переоценен семейный обед?” В начале статьи авторы известным образом восхваляют позитивные последствия такого обеда. Потом они указывают на очевидное: дело совершенно не в обеде, а в том, “используют ли” родители “это время, чтобы пообщаться с детьми и узнать об их повседневной жизни”. Авторы подытоживают: “Если вам не удается устраивать семейный обед регулярно, не терзайте себя: просто найдите другой способ пообщаться с детьми”. Meier A., Musick K. Is the Family Dinner Overrated? // New YorkTimes. 2012. June 29. https://www.nytimes.com/2012/07/01/opinion/sunday/is-the-family-dinner-overrated.html Цель этой статьи – напомнить родителям, что общение с детьми необходимо. Если у вас не получается разговаривать за обедом, найдите для этого другую возможность. Между строк этой статьи содержится такой месседж: поскольку все мы знаем о важности семейного обеда, но у нас не получается по-настоящему обедать вместе, возможно, нам стоит попробовать общаться где-то еще. Это справедливо. Но если вы отменяете совместный обед, то должны найти другое место для общения. Если социолог говорит, что за обедом важна беседа, а не еда, это не значит, что сам по себе обед не важен. Обед играет огромную роль, ведь в нашей культуре обеденное время традиционно уделяется семейным беседам. Возможно, проще мечтать о том, что у вас “будет другое время” для общения с детьми, чем работать над превращением кухни и столовой в “охранную зону” для беседы. Это первый совет, который я даю родителям, когда они меня спрашивают, как вырастить социально адаптированного ребенка в цифровом мире.

63

Waber B. N. People Analytics: How Social Sensing Technology Will Transform Business and What It Tells Us About the Future. Upper Saddle River, NJ: FT Press, 2015; Waber B. N., Olguin D. O., Kim T. et al. Productivity Through Coffee Breaks: Changing Social Networks by Changing Break Structure // Proceedings of the Thirtieth International Sunbelt Social Network Conference. Trento, Italy, 2010. http://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=1586375.

64

Летом 2011 года я посетила выездной семинар для руководителей, работающих в сфере высшего образования, темой которого стала “продуктивность” в высшем образовании. Мне стало ясно, что для группы эта проблема сводится к тому, как они будут отвечать на требования “доказать”, что их система оправдывает затраты. Они обсуждали, как онлайн-курсы помогут им оценить вовлеченность студентов в их обучение в соответствии со стандартными показателями.

65

В Китае компания Microsoft выпустила XiaoIce, сложный образец искусственного интеллекта, созданный для общения с пользователями по телефону. Текст в блоге, опубликованный 5 сентября 2014 года, дает представление об амбициях этого проекта: “Просто добавив ее в чат, люди могут вести с ней продолжительные беседы. Однако XiaoIce куда лучше развита, чем чат-боты, о которых вы, возможно, вспоминаете. XiaoIce – изощренный собеседник с ярко выраженной индивидуальностью. Она может внезапно вступить в разговор, упоминая обусловленные контекстом факты из жизни знаменитостей, из мира спорта или финансовой сферы, но при этом она наделена эмпатией и чувством юмора. Используя анализ тональности, она может адаптировать свои формулировки и ответы в зависимости от положительных или отрицательных подсказок собеседников-людей. XiaoIce шутит, читает стихи, делится историями о привидениях, сочиняет тексты песен, объявляет номера, выигравшие в лотерее, и многое другое. Подобно другу, она может вести продолжительные беседы, результатом которых становятся сотни эпизодов общения… С момента запуска XiaoIce провела полмиллиарда бесед. На людей произвели большое впечатление… ее личность и чувство юмора. XiaoIce была выбрана топ-инфлюенсером Weibo, и на сегодняшний день у этого сервиса более 850 000 подписчиков” (из текста в блоге Стефана Вайца, руководителя Bing, “Meet XiaoIce, Cortana’s Little Sister,” 5 сентября 2014 года. http://blogs.bing.com/search/2014/09/05/meet-xiaoice-cortanas-little-sister)

66

См., например, основополагающую работу в этой области: Picard R. W. Affective Computing. Cambridge, MA: The MIT Press, 2000.

67

Подробнее об этом см.: Turkle Sh. Alone Together: Why We Expect More from Technology and Less from Each Other. P. 106.

68

Этой теме посвящена книга исследователя технологий Евгения Морозова: Morozov E. To Save Everything, Click Here: The Folly of Technological Solutionism. New York: Public Affairs, 2013, где он называет эту ошибку “солюционизмом”.

69

В качестве примера того, как одна компания настаивала на том, чтобы ее консультанты брали “предсказуемый перерыв” в использовании своих телефонов во время рабочей недели, см. ситуацию в The Boston Consulting Group (BCG), крупной международной консалтинговой компании. В частности, важно, чтобы в программу также входило время, проведенное с группой ваших коллег, с вашей командой, чтобы спланировать работу и поддержать группу. См.: Perlow L. A. Sleeping with Your Smartphone: How to Break the 24–7 Habit and Change the Way you Work. Cambridge, MA: Harvard Business Review Press, 2012

70

См., например, digitaldetox.org. У них есть такие правила: “Никаких цифровых технологий. Никаких телефонов, интернета или экранов. Никакого СУВ (синдрома упущенной выгоды)”.

71

Steve Jobs didn’t let his children use iPhones and here’s why // Inquisitr. 2014. September 11. http://www.inquisitr.com/1468612. Главный дизайнер Apple Джонатан Айв также ограничивает время, которое его дети проводят у экранов. См.: The Shape of Things to Come // The New Yorker. 2015. February 23. http://www.newyorker.com/magazine/2015/02/23/shape-things-come.

72

Konrath S. Harnessing Mobile Media for Good // Psychology Today. 2013. December 18. http://www.psychologytoday.com/blog/the-empathy-gap/201312/ harnessing-mobile-media-good.

73

Это простое утверждение – пример того, что люди не всегда хотят признать, хотя знают “наизусть”. В доказательство этого опять-таки оцените популярность выступления Брене Браун на канале TED, посвященного силе уязвимости и просмотренного 20 миллионов раз: http://www.ted.com/talks/brene_brown_on_vulnerability?language=ru

74

Cain S. Quiet: The Power of Introverts in a World That Can’t Stop Talking. New York: Crown, 2012.

75

Обзор исследований, посвященных сети пассивного режима работы мозга, представлен в следующих работах: Buckner R. L., Andrews-Hanna J. R., Schacter D. L. The Brain’s Default Network: Anatomy, Function, and Relevance to Disease // Annals of the New York Academy of Sciences. 2008. Vol. 1124. P. 1–38. Авторы пишут, что “сеть пассивного режима работы мозга активна, когда люди заняты задачами внутренней направленности, такими как обращение к автобиографической памяти, представления о будущем и понимание точки зрения другого человека”. Они также обсуждают потенциальные связи между сбоями в сети пассивного режима работы мозга и расстройствами аутистического спектра: в этом случае сбой в сети пассивного режима работы мозга “может привести к тому, что разум человека сосредоточится на окружающей среде, но у него не будет представления о мыслях других людей”.

76

Согласно исследованию 2012 года, в среднем число сообщений (речь идет о среднем по выборке), отправленных в типичный день подростками 12–17 лет, выросло с 50 в 2009 году до 60 в 2011 году. Для девочек 14–18 лет это число равно 100. Lenhardt A. Teens, Smartphones & Texting // Pew Research Center for Internet, Science, and Technology. 2012. March 19. http://www.pewinternet.org/2012/03/19/teens-smartphones-texting.

77

Winnicott D. W. The Capacity to Be Alone: The Maturational Processes and the Facilitating Environment: Studies in the Theory of Emotional Development. London: The Hogarth Press and the Institute of Psycho-Analysis, 1965. P. 32.

78

Thoreau H. D. Walden. P. 136.

79

См., например.: Christoff K., Gordon A. M., Smallwood J. et al. Experience Sampling During fMRI Reveals Default Network and Executive System Contributions to Mind Wandering // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2009. Vol. 106. №. 21. P. 8719–24; см. также обзор исследований о “блуждании разума”: Tierney J. Discovering the Virtues of Mind Wandering // New York Times. 2010. June 28. http://www.nytimes.com/2010/06/29/science/29tier.html?pagewanted=all&_r=0; Glausiusz J. Devoted to Distraction // Psychology Today. 2009. March 1. http://www.psychologytoday.com/articles/200903/devoted-distraction.

80

В своей книге “Интроверты. Как использовать особенности своего характера” Сьюзен Кейн рассказывает эту захватывающую историю: оригинальная работа, превозносившая мозговой штурм и объединение усилий для генерации идей, была сделана Алексом Осборном в 1940-х годах и описана в книге Osborn A. Your Creative Power: How to Use Imagination. New York: Charles Scribner’s Sons, 1948. В книге Sawyer K. Group Genius: The Creative Power of Collaboration. New York: Basic Books, 2007 Кит Сойер рассматривает исследования Осборна: они показывают, что, хотя мозговой штурм приводит к большему количеству идей, он также увеличивает количество плохих идей. И люди готовы примкнуть к плохим идеям, чтобы почувствовать себя частью группового процесса.

81

Согласно статистике Центров по контролю и профилактике заболеваний США, число несчастных случаев без смертельного исхода среди детей в возрасте до пяти лет выросло на 12 % с 2007 года по 2010 год. Таким образом, тенденция снижения количества несчастных случаев, наблюдавшаяся в предыдущее десятилетие, обращена вспять. См.: Worthen B. The Perils of Texting While Parenting // Wall Street Journal. 2012. September 29. http://on line.wsj.com/news/articles/SB10000872396390444772404577589683644202996.

82

Erikson E. H. Identity and the Life Cycle. New York: W. W. Norton, 1980 [1952]; Erikson E. H. Childhood and Society. New York: W. W. Norton, 1950.

83

См., например, работу в “конструкционистской” традиции, в рамках которой дети могли попробовать себя в программировании. Традиция возникла в МТИ в непосредственной связи с группой Сеймура Пейперта “Обучение и эпистемология”. Классическая формулировка этой концепции представлена в книге Papert S. A. Mindstorms: Children, Computers, and Powerful Ideas. New York: Basic Books, 1980. Традиция конструкционизма продолжается в МТИ в “Группе пожизненного детского сада”, а также в разработке языка программирования Scratch Митчелом Резником в МТИ. http://scratch.mit.edu/info/research.

84

То есть мысль требует уединения. Это беседа, которую человек ведет сам с собой. Arendt H. The Origins of Totalitarianism. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1974. P. 174.

85

Tillich P. The Eternal Now. New York: Scribner, 1963. P. 17–18.

86

“Лишите нас внимания любящего, надежного родителя, и, если ничего не случится, чтобы восполнить этот пробел, мы будем всю оставшуюся жизнь стремиться к одиночеству. Не только это, но и наше одиночество, вероятно, сделает нас капризными, неуверенными в себе, сердитыми, пессимистичными, застенчивыми и сверхчувствительными к критике”. Shulevitz J. The Science of Loneliness: How Isolation Can Kill You // New Republic. 2013. May 13. http://www.newrepublic.com/article/113176/science-loneliness-how-isolation-can-kill-you.

87

Rilke R. M. Letters to a Young Poet / trans. by S. Mitchell. New York: Vintage Books, 1984 [1929]. P. 54.

88

Larson R. The Emergence of Solitude as a Constructive Domain of Experience in Early Adolescence // Child Development. 1997. Vol. 68. № 1. P. 80–93.

89

Здесь я вижу основания для некоторого оптимизма. Растущий интерес к медитации и методикам “осознанности” – причем как в личной практике, так и, все чаще, в бизнес-среде, – сам по себе является выражением стремления людей и организаций развивать способность к уединению. Об энтузиазме в отношении осознанности в бизнесе см.: Gelles D. Mindful Work. New York: Houghton Mifflin, 2015, а также Hochman D. Mindfulness – Getting Its Share of Attention // New York Times. 2013. November 1. http://www.nytimes.com/2013/11/03/fashion/ mindfulness-and-meditation-are-capturing-attention.html? page wanted=all.

90

См.: http://zenhabits.net/creative-habit.

91

Кейн продолжает: “62 % лучших исполнителей заявили, что их рабочее пространство было защищено на приемлемом уровне в сравнении с лишь 19 % худших работников; 76 % худших программистов, но только 38 % лучших исполнителей сказали, что люди часто прерывают их без необходимости”. Cain S. Quiet: The Power of Introverts in a World That Can’t Stop Talking. P. 84.

92

Kidd D. C., Castano E. Reading Literary Fiction Improves Theory of Mind // Science. 2013. Vol. 342. Iss. 6156. P. 377–80; Bal M., Veltkamp M. How Does Fiction Reading Influence Empathy? An Experimental Investigation on the Role of Emotional Transportation // PLOS ONE. 2013. January 30. doi:10.1371/journal.pone.0055341.

93

Психолог из Пенсильванского университета Анджела Дакуорт исследовала и популяризировала идею “железной хватки” (“true grit”) как провозвестия успеха. Duckworth A. L., Eskreis-Winkler L. True Grit // Association for Psychological Science Observer. 2013. Vol. 26. № 4. http://www.psychologicalscience.org/index.php/publications/observer/2013/april-13/true-grit.html.

94

Винникотт известен своим пристальным интересом к “способности ребенка быть в одиночестве”. См.: Phillips A. On Kissing, Tickling, and Being Bored: Psychoanalytic Essays on the Unexamined Life. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1998. P. 69.

95

SchÜll N. D. Addiction by Design. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2012. P. 173.

96

Madrigal A. The Machine Zone: This Is Where You Go When You Can’t Stop Looking at Pictures on Facebook // The Atlantic. 2013. July 31. http://www.theatlantic.com/technology/ archive/2013/07/the-machine-zone-this-is-where-you-go-when-you-just-cant-stop-looking-at-pictures-on-facebook/278185.

97

Csikszentmihalyi M. Flow: The Psychology of Optimal Experience. New York: Harper, 2008 [1990].

98

The Fletcher School, “Eric Schmidt and Jared Cohen on ‘The New Digital Age’”. Видео на YouTube, 28 февраля 2014 года. https://www.youtube.com/watch?v=NYGzB7uveh0.

99

PoincarÉ H. Mathematical Creation // The Monist. 1910. Vol. 20. № 3. P. 321–35.

100

Дэвид Леви, специалист по информатике и философ из Информационной школы Вашингтонского университета, попытался систематизировать озарение Пуанкаре. Он исследовал связь между медленными и обдуманными усилиями и творческими “внезапными вспышками”, опираясь на мнения ученых, художников и философов. Леви отмечает, что философы уже давно проводят различие между быстрым, рутинным мышлением и медленными, более глубокими умственными усилиями. Дэвид Леви прослеживает эту разницу между быстрым и медленным мышлением от средневековой схоластики, различавшей “рассудок” (“ratio”) и “разум”» (“intellectus”), к водоразделу, которое Вэнивар Буш проводил между логическими процессами (теми, что идут “по общепринятому пути”) и зрелыми и творческими процессами. См.: Levy D. No Time to Think: Reflections on Information Technology and Contemplative Scholarship // Ethics and Information Technology. 2007. Vol. 9. № 4. P. 237–49.

101

Цит. по: Glausiusz J. Devoted to Distraction // Psychology Today. 2009. March 1. http://www.psychologytoday.com/articles/ 200903/devoted-distraction.

102

Мэгги Джексон в своей книге Jackson M. Distracted: The Erosion of Attention and the Coming Dark Age. New York: Prometheus Books, 2008 рассматривает психологические и социальные причины того, почему мы постоянно отвлекаемся. См. также: Yoffe E. Seeking How the Brain Hardwires Us to Love Google, Twitter, and Texting. And Why That’s Dangerous // http://www.slate.com/articles/health_and_science/science/2009/08/seeking.html.

103

Jonathan Schooler. Цит. по: Glausiusz J. Devoted to Distraction.

104

Erikson E. H. Identity and the Life Cycle; Erikson E. H. Childhood and Society.

105

Deresiewicz W. Solitude and Leadership: If You Want Others to Follow, Learn to Be Alone with Your Thoughts // American Scholar. 2010. March 1. http://Theamericanscholar.Org/Solitude-And-Leadership/#.Vdf1b-Erhx4.

106

Посмотрите, к примеру, как философ Чарльз Тейлор формулирует то, что психоанализ назвал бы интернализованными объектами: “Мы определяем свою идентичность всегда в диалоге, а иногда в борьбе с вещами, которые хотели бы в нас видеть важные для нас люди. Даже после того, как мы перерастаем некоторых из этих людей – например, наших родителей, – или они исчезают из нашей жизни, мы продолжаем внутреннюю беседу с ними, пока мы живы”. Taylor Ch. Multiculturalism: Examining the Politics of Recognition. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994 [1992]. P. 37.

107

Эта фраза была впервые использована антропологом Наташей Доу Шулл, которая работает над этнографией самооцифровки. Dow ShÜll N. Keeping Track: Personal Informatics, Self-Regulation, and the Data-Driven Life. New York: Farrar, Straus and Giroux, forthcoming 2016.

108

Turkle Sh. Life on the Screen: Identity in the Age of the Internet. New York: Simon and Schuster, 1995. См. также: Bruckman A. Identity Workshops: Emergent Social and Psychological Phenomena in Text-Based Virtual Reality, неопубликованное эссе (Media Lab, Massachusetts Institute of Technology, 1992), ftp://ftp.cc.gatech.edu/pub/people/asb/papers/identity-workshop.ps.

109

Уже сама по себе мысль, что за нами наблюдают, способна понизить самооценку, вызвать депрессию и тревогу. Поэтому неудивительно, что чем хуже защищено личное пространство людей, тем более несчастными они себя чувствуют. Murphy K. We Want Privacy but Can’t Stop Sharing // New York Times. 2014. October 4. http://www.nytimes.com/2014/10/05/sunday-review/we-want-privacy-but-cant-stop-sharing.html. Теория социального проникновения в общих чертах обрисовывает модели двустороннего поведения, связанные с раскрытием информации, которые в мире общения лицом к лицу защищали личное пространство и приводили к близким отношениям. В сети такие модели больше не работают. Приходят новые нравы. См.: Altman I., Taylor D. A. Social Penetration: The Development of Interpersonal Relationships. New York: Holt, 1973. Но, несмотря на ограничения личного пространства, люди все-таки остаются в соцсетях, опасаясь оказаться вне игры. И, едва начав пользоваться соцсетями, мы сбиваемся с естественного для себя ритма раскрытия личных данных. Люди беспокоятся, что предоставляют “слишком много” информации о себе в интернете, но вынуждены идти на это из-за новых норм. После истории со Сноуденом американцы стали менять свое поведение в сети: теперь некоторые из них ведут себя более скрытно. См.: Rainie R., Madden M. Americans’ Privacy Strategies Post-Snowden // Pew Research Center for Internet, Technology, and Society. 2015. March 16. http://www.pewinternet.org/2015/03/16/americans-privacy-strategies-post-snowden.

110

Bartlett J. Brand You: Why Facebook and Twitter Are Deliberately Turning Us into Narcissists // The Telegraph. 2013. December 27. http://blogs.telegraph.co.uk/technology/jamiebartlett/100011912/ why-facebook-google-and-twitter-are-deliberately-turning-us-into-narcissists. Facebook был в этом не одинок: Google и Twitter предлагают аналогичные компиляции – также с фоновой музыкой.

111

Реакции на приложение “обзор вашего года” появились в новостях в конце 2014 года. Шестилетняя дочь Эрика Майера, консультанта по веб-дизайну и писателя, ушла из жизни в июне. Получив свой коллаж на Facebook, Майер очень расстроился. Его дочь, занимавшая важное место в этом коллаже, была показана в окружении веселых воздушных шаров и танцующих персонажей мультфильмов. Майер написал у себя в блоге: “Эта непреднамеренная алгоритмическая жестокость является результатом кода, который работает, в подавляющем большинстве случаев напоминая людям о том, какой чудесный год они прожили. Им показывают их селфи на вечеринке, или китов, выпускающих фонтаны, или парусные суда, или пристань рядом с их летним домом. Но тем из нас, кто потерял близких, или долгое время находился в больнице, или пережил развод, потерю работы или еще какую-то из сотни кризисных ситуаций, едва ли захочется заново пережить прошедший год”. Майер предлагает простые способы исправить ситуацию. Facebook может повременить с созданием коллажа, пока не убедится, что пользователю это нужно. И не надо “навязывать” людям это приложение: “Может быть, стоит спросить, хотели ли бы они попробовать предварительный просмотр – просто да или нет… Возможно, не удастся заранее выяснить наверняка, хочет ли человек увидеть обзор своего года, но совсем нетрудно вежливо – с эмпатией – спросить, нужно ли ему это”. Facebook принес извинения. Майер заканчивает свой блог призывом к индустрии больше думать о людях, чью жизнь они затрагивают. Такой аргумент в общем и целом касается более масштабных тем этой книги. Майер говорит: “Если бы я мог исправить одну вещь в нашей индустрии, только одну, это было бы вот что: я бы сделал так, чтобы мы лучше знали и учитывали типы отказа, пограничные случаи и наихудшие сценарии развития событий”. http://meyerweb.com/eric//thoughts/2014/12/24/inadvertent-algorithmic-cruelty.

112

Facebook осуществил этот проект курирования контента к своему десятилетнему юбилею. Есть также приложения, для которых такой вид курирования стал единственной целью. Одно из них, Timehop, отправляет пользователям снимок того, что они делали год назад. Это приложение называет себя “ваша капсула времени”. Timehop помещает информацию в контекст сенсибильности “Я пощу, поэтому я существую”, полагая, что вы “отпразднуете лучшие моменты прошлого со своими друзьями!” Подробнее см.: www.timehop.com.

113

Конечно, некоторые люди более привержены идее количественно измеряемого “я”, чем другие. Как и в любом движении, существуют разные уровни участия. Одни просто следуют своему курсу упражнений в мобильном приложении и считают его полезным для участия в программе снижения веса. Другие приносят информацию со своих устройств на встречи, чтобы им помогли ее проанализировать; третьи работают над созданием более совершенных устройств отслеживания и способов выяснить, что все это значит для размышлений о самих себе.

114

750 слов (англ.) – Прим. пер.

115

Исследователь технологий Евгений Морозов описывает проблему непрозрачности в этой модели “я”: если вам непонятен алгоритм, благодаря которому вы получили свой результат, “едва ли он приведет к холистическому пониманию того “я”, о чьем поведении идет речь”. Евгений Морозов, интервью с Наташей Доу Шулл // Public Books, 2013, http://www.publicbooks.org/interviews/the-folly-of-technological – solutionism-an-inter view-with-evgeny-morozov. См. также: Lewis-Kraus G. Numerical Madness // Harper’s. 2013. September. http://harpers.org/archive/2013/09/numerical-madness.

116

750words.com использует систему анализа текста “Словарь регрессивных образов” (Regressive Imagery Dictionary), чтобы сообщать об эмоциональном состоянии пользователя. См.: http://www.kovcomp.co.uk/wordstat/RID.html.

117

Morozov E. To Save Everything, Click Here: The Folly of Technological Solutionism. New York: Public Affairs, 2013.

118

Движение количественно измеряемого “я” (англ.) – Прим. пер.

119

Наташа Доу Шулл, интервью с Евгением Морозовым для Public Books.

120

Примеры исследований Моррис и ее команды – Morris M., Kathawala Q., Leen T. K. et al. Mobile Therapy and Mood Sampling: Case Study Evaluations of a Cell Phone Application for Emotional Self-Awareness // Journal of Medical Internet Research. 2010. Vol. 12. №. 2; Morris M., Guilak F. Mobile Heart Health: Project Highlight // IEEE Pervasive Computing. 2009. Vol. 8. № 2.

121

Карта настроения (англ.) – Прим. пер.

122

Маргарет Моррис, личная переписка с автором, 3 июля 2014 года.

123

Kraft T. L., Pressman S. D. Grin and Bear It: The Influence of Manipulated Facial Expression on the Stress Response // Psychological Science. 2012. Vol. 23. № 11. P. 1372–78.

124

Трекер счастья (англ.) – Прим. пер.

125

В конце Викторианской эпохи стремление уйти от самоцензуры было одной из причин, по которой психоаналитическая беседа изначально избегала очного общения. Идея заключалась в следующем: если аналитик сидит за спиной у анализанта, последнему удобнее говорить все, что приходит в голову и аналитик тоже может позволить своему разуму выйти за пределы буквального толкования. Во время сеанса аналитик следует за цепочкой ассоциаций пациента, при этом внимание аналитика свободно. Идея состоит в том, чтобы помочь обоим – анализанту и аналитику – задействовать бессознательное.

126

Phillips A. On Kissing, Tickling, and Being Bored: Psychoanalytic Essays on the Unexamined Life. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1998. Второй стул

127

Личная переписка, электронное письмо автору 2 июля 2014 года.

128

Шестнадцать из пятидесяти пяти взрослых, участвовавших в исследовании, не пользовались телефоном, а четверо что-то показывали своим детям в телефоне. Radesky J., Kistin C. J., Zuckerman B. et al. Patterns of Mobile Device Use by Caregivers and Children During Meals in Fast Food Restaurants // Pediatrics. 2014. Vol. 133. № 4. P. 843–9. Некоторые рестораны быстрого питания встраивают планшеты с сенсорными экранами прямо в столы. Идея заключается в том, чтобы клиенты делали заказы с этих экранов, а затем дети использовали их для игр. С этим нововведением рестораны могут стать местами почти безмолвными. Клиентам не нужно разговаривать с официантом, чтобы получить еду, и, как показывает это исследование, родители и няни уже и так мало беседуют с детьми.

129

Tronick E., Als H., Adamson L. B. et al. The Infant’s Response to Entrapment Between Contradictory Messages in Face-to-Face Interaction // Journal of the American Academy of Child Psychiatry. 1978. Vol. 17. № 1. P. 1–113. См. также: Adamson L. B., Frick J. E. The Still Face: A History of a Shared Experimental Paradigm // Infancy. 2003. Vol. 4. № 4. P. 451–73.

130

Swain J., Konrath S., Dayton C. J. et al. Toward a Neuroscience of Interactive Parent-Infant Dyad Empathy // Behavioral and Brain Sciences. 2013. Vol. 36. № 4. P. 438–9.

131

Carr N. The Shallows: What the Internet Is Doing to Our Brains. P. 33.

132

Размышления Марианны Вулф о чтении и пластичности мозга представлены в книге Wolf M. Proust and the Squid: The Story and Science of the Reading Brain. New York: Harper, 2007. Исследования Вулф вдохновили Николаса Карра, когда он рассуждал о более общей концепции под названием “ваш разум в Google”. Более подробную информацию о последних работах Вулф можно найти в этой статье: Rosenwald M. S. Serious Reading Takes a Hit from Online Skimming, Researchers Say // Washington Post. 2014. April 6. http://www.washingtonpost.com/local/serious-reading-takes-a-hit-from-online-scanning-and-skimming-researchers-say/2014/04/06/088028d 2-b5d2-11e3-b899-20667de76985_story.html.

133

Помогая создать атмосферу “семейного очага”, компьютеры также могут объединять семьи. Популярность Wii – игровой приставки, превращающей экран телевизора в виртуальный теннисный корт, боулинг или поле для гольфа, – отчасти объяснялась тем, что члены семьи и друзья могли играть в нее вместе. Этот способ использования цифрового устройства разительно отличается от способа, описанного Лесли и охарактеризованного как “цепная реакция”, когда каждый углубляется в свою жизнь у себя в телефоне.

134

Erikson E. H. Childhood and Society. New York: W. W. Norton, 1950.

135

Мое посещение летнего лагеря состоялось летом 2013 года. Всем подросткам, с которыми я там общалась, было четырнадцать – пятнадцать лет. Я побеседовала с шестью группами по десять человек в каждой. Конечно, эти “беседы возле двухъярусных кроватей” проходили в особой обстановке, когда отдыхающие проверяют свои телефоны в начале месячной смены. Таким образом, обитатели лагеря – подростки, готовые обходиться без телефонов по крайней мере в течение месяца, – сами вызвались поговорить со мной.

136

“Американская девочка” – популярная сеть магазинов игрушек. – Прим. пер.

137

См., например: Turkle Sh. Alone Together: Why We Expect More from Technology and Less from Each Other; Hamilton J. The World Wide Web, Leary K. Cyberplaces, Levy-Warren M. Computer Games в The Inner History of Devices / ed. by Sh. Turkle. Cambridge, MA: The MIT Press, 2008.

138

Lave J., Wegner E. Situated Learning: Legitimate Peripheral Participation. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1991.

139

“Стол Генриетты” – известный ресторан в Кембридже, штат Массачусетс. – Прим. пер.

140

Найди моих друзей (англ.) – Прим. пер.

141

Macmillan Dictionary, BuzzWord section, “Phubbing,” http://www.macmillandictionary.com/us/buzzword/entries/phubbing.html.

142

К 2012 году Исследовательский центр Пью опубликовал доклад, содержащий следующую информацию: “63 % всех подростков признаются, что ежедневно обмениваются СМС или сообщениями в мессенджерах с родными и друзьями. Это намного превосходит частоту использования ими других форм коммуникации, включая звонки по мобильному телефону (39 % делают это ежедневно), общение лицом к лицу вне школы (35 %), переписка в сайтах соцсетей (29 %), обмен мгновенными сообщениями (22 %), общение по стационарному телефону (19 %) и переписка по электронной почте (6 %)”. Lenhart A. Teens, Smartphones & Texting // Pew Research Center’s Internet & American Life Project. 2012. March 19. http://www.pewinternet.org/2012/03/19/teens-smartphones-texting. К 2015 году у 88 % подростков был доступ к мобильным или смартфонам, а 90 % этих подростков ежедневно обменивались СМС или сообщениями в мессенджерах: Lenhart A. Teens, Social Media & Technology Overview 2015 // Pew Research Center’s Internet, Science, and Technology Project. 2015. April 9. http://pewinternet.org/2015/04/09/teens-social-media-technology-2015.

143

В оригинале используется акроним FOMO – the Fear of Missing Out. Дословный перевод: боязнь упустить что-то важное. – Прим. пер.

144

Исследования показали: когда пользователи пассивно следят за фотографиями и постами других людей и при этом не занимаются активным созданием собственных постов и загрузкой собственных фотографий, у них, как правило, усиливаются чувства зависти и одиночества. См., например: Tandoc E. C., Ferrucci P., Duffy M. Facebook Use, Envy, and Depression Among College Students: Is Facebooking Depressing? // Computers in Human Behaviour. 2015. Vol. 43. P. 139–46. Общий обзор взаимоотношений Facebook и одиночества представлен здесь: Konnikova М. Why Facebook Makes Us Unhappy // The New Yorker. 2013. September 10. http://www.new yorker.com/tech/elements/how-face book-makes-us-unhappy.

145

В 2012 году Исследовательский центр Пью сообщил, что почти у каждого четвертого американского подростка есть смартфон (а не просто мобильный телефон), а к 2013 году смартфоны были уже у половины всех американских подростков. В 2015 году Исследовательский центр Пью обнаружил, что 88 % американских подростков имеют доступ к сотовым телефонам, а у 73 % есть смартфоны. Подробнее о цифрах 2012 года см.: Lenhart A. Cell Phone Ownership // Pew Research Center’s Internet & American Life Project. 2012. March 19. http://www.pewinternet.org/2012/03/19/cell-phone-ownership. Подробнее о цифрах 2013 года см.: Madden M., Lenhart A., Duggan M. et al. Teens and Technology 2014 // Pew Research Center’s Internet & American Life Project. 2013. March 13. Цифры за 2015 год см.: Lenhart A. Teens, Social Media & Technology Overview 2015.

146

Зонтаг пишет, что перефразировала утверждение поэта XIX века Стефана Малларме: “Все в мире существует, чтобы в итоге стать книгой” (Sontag S. On Photography. New York: Picador, 2001 [1973]).

147

Google Glass – один из примеров носимых технологий, способных передавать сообщения непосредственно в поле зрения пользователя. Для получения дополнительной информации об одном из сенсорных браслетов см.: http://www.usemagnet.com.

148

Przybyliski A., Weinstein N. Can You Connect with Me Now? How the Presence of Mobile Communication Technology Influences Face-to-Face Conversation Quality. См. также: Misra S., Cheng L., Genevie J. et al. The iPhone Effect: The Quality of In-Person Social Interactions in the Presence of Mobile Devices.

149

Согласно недавнему исследованию, использование мобильного телефона не оказывает негативного влияния на то, как два человека воспринимают отношения друг с другом, если они оба придерживаются одного и того же мнения о нормах, регулирующих это использование. Не имеет значения, думают ли люди, что в отношении мобильных телефонов соблюдаются общественные правила в более широком смысле. Важно, что они одинаково понимают правила, которым будут следовать вместе. Hall J. A., Baym N. K., Miltner K. M. Put Down That Phone and Talk to Me: Understanding the Roles of Mobile Phone Norm Adherence and Similarity in Relationships // Mobile Media & Communication. 2014. Vol. 2. № 2. P. 134–53. Тем не менее исследование оставляет без ответа один вопрос. Даже если вы даете другу “разрешение” на использование телефона и прекращаете разговор, даже если вы говорите, что это вас не расстраивает, ваши отношения изменятся, хотя социологический опрос может и не зафиксировать эти изменения. Например, статьи “Can You Connect with Me Now?” и “The iPhone Effect” сообщают об исследованиях, где показано, что простое присутствие телефона в социальной среде влияет на то, о чем говорят люди. Согласно этим исследованиям, даже если вы не сердитесь на друга, прервавшего разговор, чтобы позвонить, это не значит, что характер вашего разговора не изменился.

150

В рамках этого способа мышления дружба воспринимается как “приложение”. Эту сенсибильность обсуждают Говард Гарднер, профессор психологии развития и образования Гарвардского университета, и Кэти Дэвис, профессор Информационной школы Вашингтонского университета, в книге Davis K. The App Generation: How Today’s Youth Navigate Identity, Intimacy, and Imagination in a Digital World. New Haven, CT: Yale University Press, 2013. Гарднер и Дэвис проводят различие между “теми, кто зависит от приложения” и “теми, кто ставит его себе на службу”. Мы зависимы от приложения, когда оно сужает наши рамки возможного и когда мы стараемся решать только те проблемы, которые можно решить с помощью приложения. Мы ставим приложение себе на службу, когда используем его для экономии времени, благодаря чему можем сосредоточиться на том, что для нас важно, или когда оно служит нам отправной точкой для новых направлений. Гарднер и Дэвис обеспокоены тем, что молодые люди, возможно, склоняются в сторону зависимости от приложений.

151

Wilcox K., Stephen A. T. Are Close Friends the Enemy? Online Social Networks, Self-Esteem, and Self-Control // Journal of Consumer Research. 2012. Vol. 40. Iss. 1. P. 90–103.

152

Konrath S. H., Chopik W. J., Hsing C. K. et al. Changes in Adult Attachment Styles in American College Students Over Time: A Meta-Analysis // Personal Social Psychology Review. 2014. P. 1–23.

153

В области оцифровки жизни проводились обширные эксперименты. Начиная с середины 1980-х, Стив Манн из Медиалаборатории МТИ использовал носимые устройства, чтобы фиксировать повседневную жизнь. Манн решил высказаться по теме наблюдения – осуществляя наблюдение в своей собственной среде, – и в то же время поэкспериментировать с вычислениями и памятью. Подробнее об этом опыте см.: Mann S., Niedzviecki H. Cyborg: Digital Destiny and Human Possibility in the Age of the Wearable Computer. New York: Random House, 2001. Тад Старнер, также из группы киборгов в Медиалаборатории, работал над программой Remembrance Agent – инструментом, который располагается на рабочем столе вашего компьютера (а теперь, возможно, и вашего мобильного устройства) и не только записывает, что вы делаете сейчас, но и вносит предложения насчет того, что вас может заинтересовать в дальнейшем. См.: Rhodes B. J. Starner T. Remembrance Agent: A Continuously Running Personal Information Retrieval System // Proceedings of the First International Conference on the Practical Application of Intelligent Agents and Multi-Agent Technology (PAAM ’96). London, 1996. P. 487–95. www.bradley-rhodes.com/Papers/remembrance.html). Эти идеи подхватил Гордон Белл, вместе с Джимом Джеммеллом разработавший систему MyLifeBits, целью которой было – предоставив пользователю мобильную камеру и микрофоны, – документировать жизнь по мере того как она протекает. См.: Bell G., Gemmell J. A Digital Life // Scientific American. 2007. Vol. 296. № 3. P. 58–65. http://www.scientific american.com/article/a-digital-life. На материале дискуссии этого проекта Белл и Джеммелл опубликовали книгу Bell G., Gemmell J. Total Recall: How the E-Memory Revolution Will Change Everything. New York: Dutton, 2009. Google Glass – одно из новейших воплощений этой давней технологической мечты.

154

На данный момент Google отменил проект Glass, но пока он распространял этот продукт среди участников бета-тестирования, известных как “исследователи” Glass, я слышала множество вариаций на тему идеи, что технология Glass будет служить эмпатическим протезом – или эмпатическим дополнением, или тренером эмпатии. Один исследователь Glass, двадцатишестилетний мужчина, полагает, что следует предоставить эту технологию тем, кто совершал насильственные действия против меньшинств, чтобы они могли увидеть, как выглядит расовое насилие с позиции жертв. Он знает, что существуют программы, такие как “Посмотреть в лицо истории и самим себе” (“Facing History and Ourselves”), которые убеждают людей говорить о насилии, геноциде, жертвах и палачах, а также о том, каково это – оказаться на месте другого. Однако молодой человек считает, что технологии работают эффективнее, чем “такого рода вещи”. Почему? “Когда вы смотрите, это производит более сильное впечатление, чем когда вы слушаете. В наше время слова быстро надоедают людям. Люди хотят что-то видеть. Им не нужна долгая история”. По мнению этого молодого человека, вместо долгих разговоров в целях развития эмпатии и формирования морального кодекса, которые мы вели в прошлом, теперь мы воспользуемся коротким путем: машиной эмпатии. Быть может, это как раз та возможность увидеть ситуацию глазами жертвы насилия, которой не хватает нашему обществу, разделенному по расовому и экономическому принципу? Или это всего лишь то, чем мы можем себя обеспечить при помощи технологии? Надежды исследователей Glass меня тронули: их технологии чудесны, и они хотят использовать их для решения серьезных проблем человечества. Однако если у вас есть технология, это еще не значит, что она может пригодиться в любом виде человеческой деятельности. В некоторых видах деятельности у нас уже есть готовая подходящая технология: люди, увлеченные беседой.

155

Пользователи Glass с энтузиазмом относятся к идее применения этой технологии для поддержки людей с расстройствами аутистического спектра, и, безусловно, в качестве поддержки людей с синдромом Аспергера. С помощью Glass можно снова и снова воспроизводить взаимодействия и разговоры, которые не были полностью поняты с первого раза.

156

Dadds M. R., Allen J. L., Oliver B. R. et al. Love, Eye Contact, and the Developmental Origins of Empathy Versus Psychopathy // British Journal of Psychiatry. 2012. Vol. 200. № 3. P. 191–96.

157

Цит. по: Matousek M. The Meeting Eyes of Love: How Empathy Is Born in Us. http://www.psychologytoday.com/blog/ethical-wisdom/201104/ the-meeting-eyes-love-how-em pathy-is-born-in-us.

158

Эта информация взята из статьи, в которой психолог Сара Конрат сопоставила данные 72 исследований, показывающих, что теперь уровень эмпатии среди студентов американских колледжей на 40 % ниже, чем двадцать лет назад. Конрат отмечает, что за последние десять лет произошло особенно резкое падение. См.: Konrath S., O’Brien E. H., Hsing C. Changes in Dispositional Empathy in American College Students over Time: A Meta-Analysis // Personality and Social Psychology Review. 2011. Vol. 15. № 2. P. 180–98.

159

Наиболее убедительная формулировка этого аргумента представлена в книге исследовательницы интернета Даны Бойд о социальных сетях и подростках: Boyd D. It’s Complicated: The Social Lives of Networked Teens. New Haven, CT: Yale University Press, 2014.

160

Plato. Phadedrus / trans. by Ch. Rowe. New York: Penguin Classics, 2005.

161

Williams R. The Paradoxes of Empathy // Tanner Lectures on Human Values. Cambridge, MA, April 8–10, 2014.

162

Deresiewicz W. Faux Friendship // Chronicle of Higher Education. 2009, 2014. December 6. http:// chronicle.com/article/Faux-Friend ship/49308.

163

Csikszentmihalyi M. Flow: The Psychology of Optimal Experience. New York: Harper Perennial Modern Classics, 2008 [1990]. P. 186.

164

Thoreau H. D. The Writings of Henry David Thoreau: Journal, Ed. by Bradford Torrey. Journal IV: May 1, 1852 – February 27, 1853. Boston: Houghton Mifflin and Company, 1906. P. 397.

165

Konrath S. H., Chopik W. J., Hsing C. K. et al. Changes in Adult Attachment Styles in American College Students over Time: A Meta-Analysis // Personal Social Psychology Review. 2014. Vol 18. № 14. P. 326–48.

166

Люди все чаще живут в небольших кругах – семейных или общинных. Как отмечается в одном исследовании, где сравнивались данные 1985 и 2004 годов, было установлено, что среднее число людей, с которыми американцы готовы обсуждать существенные для себя вопросы, сократилось почти на треть. Число людей, заявивших, что им не с кем обсуждать подобные вопросы, увеличилось более чем в два раза. Опрос показал, что сократилось число доверенных лиц как в семье, так и вне семьи, причем значительнее всего их число сократилось вне семьи. См.: McPherson M., Smith-Lovin L., Brashears M. E. Social Isolation in America: Changes in Core Discussion Networks over Two Decades // American Sociological Review. 2006. Vol. 71. № 3. P. 353–75.

167

Iyengar S., Lepper M. R. When Choice Is Demotivating: Can One Desire Too Much of a Good Thing? // Journal of Personality and Social Psychology. 2000. Vol. 79. № 6. P. 995–1006.

168

Nexting образовано от слова next – “следующий”. На сленге это означает быстро убрать кого-то из своей жизни или начать игнорировать его, чтобы пообщаться с другим человеком. – Прим. пер.

169

Слово “фича” (англ. “feature”) вошло в жаргон программистов и пользователей компьютеров в значении возможности, заложенной в программе, в противовес “багу” (англ. “bug”) – программной ошибке, приводящей к нежелательным последствиям. – Прим. пер.

170

По мнению социолога Джереми Бирнхольца, в своей онлайн-практике люди иногда полагаются на так называемую ложь дворецкого – стратегию управления доступностью, – чтобы обойти недостатки постоянной коммуникации. Например, если женщина не хочет переписываться с каким-то поклонником, она может ответить на сообщение так: “Не могу сейчас говорить. Я в кино”. См., например: Reynolds L., Smith M. E., Birnholtz J. P. et al. Butler Lies from Both Sides: Actions and Perceptions of Unavailability Management in Texting // Proceedings of the 2013 Conference on Computer Supported Cooperative Work. 2013. P. 769–78.

171

42 % владельцев мобильных телефонов в возрасте от 18 до 29 лет рассказывают, что их партнеры отвлекались на мобильные телефоны, когда они были вместе (25 % всех пар говорят об этом): Lenhart A., Duggan M. Couples, the Internet, and Social Media // Pew Research Center’s Internet & American Life Project. 2014. February 11. http://www.pewinternet.org/2014/02/11/couples-the-internet-and-social-media/./02/11/couples-the-internet-and-social-media/. Как показало британское исследование 2015 года, четверть пользователей сотовых телефонов отвечали на звонки во время секса: http://www.yourtango.com/201165808/shocking-stat-25-percent-people-answer-phone-during-sex. Согласно опросу исследовательской компании Harris Interactive, в США в 2013 году 20 % респондентов в возрасте от восемнадцати до тридцати четырех лет отвечали на телефонные звонки во время секса: http://www.cbsnews.com/news/cell-phone-use-during-sex-believe-it/.

172

Роман американского писателя Тао Линя. – Прим. пер.

173

Lin T. Taipei. New York: Vintage Contemporaries Original, 2013. P. 241.

174

Примеры включают трекер “Отслеживание брачных ссор” для iPhone.

175

В рамках моего предыдущего исследования на тему идентичности и интернета я более десяти лет изучала людей, создающих аватары в сети: Turkle Sh. Life on the Screen: Identity in the Age of the Internet. New York: Simon and Schuster, 1995.

176

О том, как цифровые медиа поощряют зависимости, и о том, как это влияет на отношения, см.: Hall J. K., Baym N. K. Calling and Texting (Too Much): Mobile Maintenance Expectations, (Over)dependence, Entrapment, and Friendship Satisfaction // New Media & Society. 2012. Vol. 14. № 2. P. 316–31. Третий стул

177

Даже если качество работы не снижается, на ее выполнение уходит больше времени. Fried C. B. Laptop Use and Its Effects on Student Learning // Computers and Education. 2008. Vol. 50. № 3. P. 906–14.

178

Ophir E., Nass C., Wagner A. Cognitive Control in Media Multitaskers.

179

Tindell D. R., Bohlander R. W. The Use and Abuse of Cell Phones and Text Messaging in the Classroom: A Survey of College Students // College Teaching. 2012. Vol. 60. № 1. P. 1–9.

180

Sana F., Weston T., Cepeda N. J. Laptop Multitasking Hinders Classroom Learning for Both Users and Nearby Peers.

181

AT&T Commercial – It’s Not Complicated, Dizzy. Видео на YouTube, опубликованное Commercial Cow 4 февраля 2013 года. https://www.youtube.com/watch?v=yYaSl_VgqbE.

182

См. благодарности в: Smith Z. NW: A Novel. New York: Penguin Press, 2013.

183

Hayles K. N. Hyper and Deep Attention: The Generational Divide in Cognitive Modes // Profession. 2007. P. 187–99.

184

Там же. P. 195.

185

Там же. Р. 196.

186

The Fletcher School, “Eric Schmidt and Jared Cohen on ‘The New Digital Age’”. Видео на YouTube, 28 февраля 2014 года. https://www.youtube.com/watch?v=NYGzB7uveh0.

187

Schmidt E., Cohen J. The New Digital Age: How Technology Is Reshaping the Future of People, Nations, and Business. New York: Knopf, 2013.

188

Guo P. J., Kim J., Rubin R. How Video Production Affects Student Engagement: An Empirical Study of MOOC Videos // Proceedings of the First ACM Conference on Learning @ Scale Conference. 2014. P. 41–50. См. также: Guo P. J. Optimal Video Length for Student Engagement // edX (blog). 2013. November 13. https://www.edx.org/blog/optimal-video-length-student-engagement#.U71MsxZFFBW.

189

Rosenwald M. S. Serious Reading Takes a Hit from Online Scanning and Skimming, Researchers Say // Washington Post. 2014. April 6. http://www.washingtonpost.com/local/serious-reading-takes-a-hit-from-online-scanning-and-skimming-researchers-say/2014/04/06/088028d2-b5d2-11e3-b899-20667de76985_story.html.

190

Объясняя, как люди утрачивают способность внимательно читать, Вулф использовала эволюционный аргумент: “Глубинное восприятие текста, позволяющее анализировать, делать выводы и обдумывать новые мысли, формируется в течение долгих лет. Требуется время – как миллисекунды, так и годы, – и усилия, чтобы обучиться глубокому, вдумчивому чтению, и чтобы все эти процессы осуществлялись, как у взрослого опытного читателя. Когда речь идет об образовании нейронных связей, отвечающих за чтение, то у мозга, не обладающего запрограммированной на это настройкой, нет никакой генетической гарантии, что какой-либо читатель-новичок сможет когда-либо образовать нейронные связи, подобные тем, что формируются у большинства опытных читателей. Сама пластичность нейронных связей, отвечающих за чтение, также является их ахиллесовой пятой. Со временем они могут полностью сформироваться и полностью реализоваться, когда мы читаем, а могут быть нарушены либо на раннем этапе их формирования, либо позже, после формирования, при реализации только части их потенциально доступных когнитивных ресурсов. Дело в том, что мы способны – в буквальном и физиологическом смысле – читать множеством способов. Значит, то, как мы читаем – и что мы усваиваем в процессе чтения, – будет зависеть как от содержания прочитанного, так и от устройства, которым мы при этом пользуемся”. (Wolf M. Our ‘Deep Reading’ Brain: Its Digital Evolution Poses Questions // Nieman Reports. Summer 2010. https://nieman.harvard.edu/articles/our-deep-reading-brain-its-digital-evolution-poses-questions/). Особое беспокойство Вулф вызывает ее собственный аргумент по поводу пластичности: “Меня крайне тревожит следующее обстоятельство: сталкиваясь с цифровым переизбытком доступной информации, требующей все меньших интеллектуальных затрат, многие новые (и многие старые) читатели не будут обладать ни временем, ни мотивацией, чтобы обдумывать потенциальные смысловые слои прочитанного. Повсеместность множества отвлекающих факторов – а также естественное влечение мозга к новизне – вызывают у человека склонность к тому виду чтения, при котором информация сводится к самому низкому концептуальному знаменателю. Звуковые куски, текстовые куски и куски мыслей являются отражением культуры, которая забывает или слишком отвлекается на следующий фрагмент новой информации (и слишком увлекается им), чтобы дать себе время на размышления”. См.: Wolf M., Barzillai M. The Importance of Deep Reading // Educational Leadership. 2009. Vol. 66. №. 6. P. 32–37. http://www.ascd.org/publications/educational-leadership/mar09/vol66/num06/The-Importance-of-Deep-Reading.aspx.

191

Palfrey J., Gasser U. Born Digital: Understanding the First Generation of Digital Natives. New York: Basic Books, 2010.

192

По мнению исследовательницы интернета Даны Бойд, на сегодняшний день важнее всего не столько знать какие-то вещи, сколько уметь их найти. Такая позиция подразумевает, что в любое время дня и ночи вы нуждаетесь в телефоне в качестве информационного протеза. См.: Boyd D. Participating in the Always-On Lifestyle // The Social Media Reader / ed. by M. Mandiberg. New York: New York University Press, 2012. Бойд утверждает: если вы найдете в телефоне нужную информацию и сопоставите факты, это поможет вам во всем разобраться. “Творчество, – говорит она, – в большей степени определяется способностью устанавливать новые связи, нежели фокусироваться на одной задаче”. Опрошенные мной педагоги придерживаются другой точки зрения: важно заранее подготовить какой-то материал, который вы сделали “своим”, поскольку он вам интересен. Идея, что от вас требуется только “находить актуальные вещи”, подразумевает, что вам хорошо известна цель ваших поисков, а в творческом процессе это далеко не всегда так. К тому же вам нужно время на осмысление материала, а это лучше делать с теми вещами, которые вы знаете “наизусть”.

193

В этом вопросе я слежу за работой Эдварда Тафти, профессора статистики и информатики Йельского университета: Tufte E. R. The Cognitive Style of PowerPoint: Pitching Out Corrupts Within. Cheshire, CT: Graphics Press, 2006 [2003].

194

Clowes R. W. The Cognitive Integration of E-Memory // Review of Philosophy and Psychology. 2013. Vol. 4. № 1. P. 107–33. См. также Энни Мерфи Пол с ее еженедельным вестником, посвященным науке обучения: Paul A. M. Your Two Kinds of Memory: Electronic and Organic // The Brilliant Report. 2014. August 6. http://anniemurphypaul.com/2014/08/your-two-kinds-of-memory-electronic-and-organic.

195

Edson R. S., Beckman T. J., West C. P. et al. A Multi-Institutional Survey of Internal Medicine Residents’ Learning Habits // Medical Teacher. 2010. Vol. 32. № 9. P. 773–75. Цит. по: Paul A. M. Your Two Kinds of Memory: Electronic and Organic.

196

Дженнифер К. Филлипс и ее коллеги рассказывают, как наличие знаний и опыта влияет на принятие решений: “Эксперты обладают более широкой и глубокой базой знаний, чем подмастерья и новички. Они понимают динамику развития событий в своей области… У экспертов попросту больше фактов, подробностей”. См.: Phillips J. K., Klein G., Siek W. R. Expertise in Judgment and Decision Making: A Case for Training Intuitive Decision Skills // Blackwell Handbook of Judgment and Decision Making / ed. by D. J. Koehler, N. Harvey. Malden, MA: Blackwell Publishing, 2004. P. 297–315. Авторы указывают, что эта категория фактического знания соответствует идее Джона Андерсона о “декларативном знании”. См.: Anderson J. The Architecture of Cognition. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1983.

197

Kassirer J. We Should Encourage Browsing // British Medical Journal. 2011. Vol. 342. См. также: Olson C. A. Focused Search and Retrieval: The Impact of Technology on Our Brains // Journal of Continuing Education in the Health Professions. 2012. Vol. 32. Iss. 1. P. 1–3.

198

Цит. по: Paul A. M. Your Two Kinds of Memory: Electronic and Organic.

199

Carr N. The Shallows: What the Internet Is Doing to Our Brains. P. 197.

200

Исследования использования компьютеров для ведения конспектов подтверждают, что такие вещи действительно происходят. Люди, ведущие записи на компьютере, превращаются в своего рода расшифровщиков. Им трудно оставаться вовлеченными в содержание материала. Это позволяет говорить о преимуществах “неэффективного” метода ведения конспектов от руки – метода, заставляющего вас выбирать, что записывать, а что нет. См.: Mueller P., Oppenheimer D. M. The Pen Is Mightier than the Keyboard: Advantages of Longhand Over Laptop Note Taking // Psychological Science. 2014. Vol. 25. № 6. P. 1159–1168.

201

В оригинале: MOOC – massive open online course. – Прим. пер.

202

В сентябре 2011 года Стэнфордский университет выложил в интернет три курса по информатике. Первым был “Введение в искусственный интеллект” Себастьяна Труна и Питера Норвига. Затем Трун основал Udacity, компанию по организации онлайн-курсов. Еще одним из первых онлайн-курсов Стэнфорда стал курс Эндрю Ына “Машинное обучение”. Когда этот курс предлагают в Стэнфордском университете, он обычно привлекает более 400 студентов; когда его выложили в интернет, на него записались 100 000 студентов. К январю 2012 года Ын вместе с Дафной Коллер, одной из его коллег в области информатики, создали компанию Coursera. Вскоре эта компания сформировала партнерские отношения со Стэнфордом, Пенсильванским университетом, Принстоном и Мичиганским университетом с целью производства программ для онлайн-курсов. Потом МТИ объединился с Гарвардом, чтобы сформировать онлайн-консорциум edX. Затем к ним присоединились другие университеты, в том числе Калифорнийский университет в Беркли, Калифорнийский технологический институт, Чикагский университет и Корнеллский университет. К лету 2014 года участниками edX стали более пятидесяти учреждений; Coursera насчитывала больше восьмидесяти участников.

203

МООКи были названы уникальной средой обучения. Любые изменения в учебном процессе могут быть опробованы сотнями тысяч студентов одновременно. Но, конечно, единственные педагогические изменения, которые можно опробовать, это изменения, предусмотренные форматом МООКа.

204

К движению за онлайн-образование примкнуло множество людей: это те, кто видят в нем способ увеличить количество бесед во время занятий, давая педагогам возможность проводить больше времени не за кафедрой. Кроме того, это те, кто видит в педагогах профессиональных исследователей, чьи “рутинные” преподавательские обязанности могут вполне эффективно выполняться машинами. В день обсуждений МООКов в МТИ в 2012 году один из спикеров, весьма позитивно относившийся к онлайн-образованию, рассказал, что ему приходило в голову заменить преподавателя в ситуации, когда нужно знакомить студентов с контентом занятия. Но он не знал, сможет ли машина отвечать на вопросы студентов. С точки зрения этого спикера, будущее МООКов зависит от развития такого рода искусственного интеллекта. Дело в том, что мы не найдем достаточного количества профессоров, чтобы они могли побеседовать со всеми студентами, интересующимися МООКами.

205

В своей статье в журнале New Yorker, посвященной отношениям между Стэнфордом и Кремниевой долиной, президент Стэнфордского университета Джон Хеннесси охарактеризовал онлайн-образование как цунами: Auletta K. Get Rich U // The New Yorker. 2012. April 30. http://www.newyorker.com/report-ing/2012/04/30/120430fa_fact_auletta?currentPage=all.

206

Papert S. You Can’t Think About Thinking Without Thinking About Thinking About Something // Contemporary Issues in Technology and Teacher Education. 2005. Vol. 5. № 3. P. 366–67.

207

Исследованием руководила Шенна Смит Джаггарс – заместитель директора Центра по изучению муниципальных колледжей в Колумбийском университете. Она сравнивает обучение только в онлайн-режиме и очное обучение на примере деятельности студентов и преподавателей муниципальных колледжей Вирджинии и Вашингтона. В числе ее выводов: в Вирджинии 32 % студентов не справились с обучением или отчислились с онлайн-курсов, где предусматривалось выставление оценок, а в случае с эквивалентными очными курсами таких студентов оказалось 19 %. Shanna Smith Jaggars, цит. по: Fowler G. A. An Early Report Card on Massive Open Online Courses // Wall Street Journal. 2013. October 8. http://www.wsj.com/articles/SB10001424052702303759604579093400834738972.

208

Shanna Smith Jaggars, цит. по: Fowler G. A. An Early Report Card on Massive Open Online Courses.

209

Цит. по: Green E. What MOOCs Can’t Teach // The Atlantic. 2013. December 16. http://www. the atlantic.com/education/archive/2013/12/what-moocs-cant-teach/282402. Эндрю Ын подытоживает опыт МООКов: “Мы не рекомендуем отдавать предпочтение исключительно онлайн-обучению, когда есть возможность смешанного обучения” (цит. по: Fowler G. A. An Early Report Card on Massive Open Online Courses).

210

Summers L. The Future of X: Lawrence Summers on Higher Education // The Atlantic (video). 2012. July 9. http://www.theatlantic.com/video/index/259430/the-future-of-x-lawrence-summers-on-higher-education.

211

Koller D. The Online Revolution—Learning Without Limits. Видео на YouTube, опубликованное CCNMTL 17 апреля 2013 года. https://www.youtube.com/watch?v=Fc8Yl094KOA.

212

Amajoyi N. Can Online Courses Replace Classrooms? // SF Gate. 2013. February 15. http://www.sfgate.com/opinion/article/Can-online-courses-replace-classrooms-4283110.php.

213

Физики прилагают огромные усилия, чтобы создавать во время лекций “эффект реальности”. Вам может показаться, что они импровизируют, но в большинстве случаев это не так. Почему же они стараются создавать этот эффект? Они пытаются воспроизвести модель того, как случаются творческие моменты в науке. Вы делаете ошибку, идете по неверному пути, возвращаетесь и исправляете ошибку, а потом замечаете что-то новое. Преподаватели хотят, чтобы студенты видели, как все это происходит в реальном времени. Артур Зайонц, профессор физики в Амхерст-колледже, старается сформулировать, какие моменты в науке являются творческими, а какие нет: “У людей неверные представления о том, как происходят открытия в науке. Они думают, что вы, так сказать, вычисляете, какой путь может привести к открытию. Но так не бывает. Знаете, можно, конечно, углубиться в вычисления, все подробнейшим образом изучить, у вас могут быть датасеты, которые вы внимательно исследуете, но озарение всегда находит внезапно” (Holding Life Consciously, narrated by Krista Tippett // On Being. National Public Radio. 2011. November 10. http://www.onbeing.org/program/ holding-life-consciously/transcript/293).

214

Букьярелли пишет: “Вероятно, вас интересует ценность этого эксперимента. Чему я научился? Я читаю, смотрю отрывок из видеолекции, отвечаю комментарием, который считаю креативным, но насколько он хорош? Может, он поверхностен, импульсивен, антиисторичен, не содержит вообще ничего нового? Я не знаю. Никакой критики в ответ я не получил. Кроме того, если другой студент похвалит или поругает меня, какую ценность представляет для меня эта реакция? Понятно, что здесь необходимо – отклик педагога… Это и есть ахиллесова пята МООКов. Огромное количество людей, регистрирующихся на МООКи, снижает шансы студентов на настоящее обучение, требующее взаимодействия с педагогами и сотрудниками университета… Знание как информация (неважно, насколько искусно, эффектно и убедительно его преподносят в интернете) не является движущей силой в образовании молодежи. Важно то, что сами студенты приносят на занятие, как они сами взаимодействуют с материалом под руководством опытного педагога. Вот это имеет значение. Форум для дискуссий может сподвигнуть студентов высказываться, «говорящая голова» может их просвещать, но если студенты действительно хотят учиться, нужно, чтобы они размышляли о своем вкладе в процесс. А для этого необходимо участие педагога, ведь именно он побуждает к критическому мышлению, размышлению (и переписыванию)”. (Bucciarelli L. MOOC Thread Commentary I. Неопубликованная рукопись, 2014).

215

Подробнее о проекте “Афина” и его уроках см.: Turkle Sh. Simulation and Its Discontents. Cambridge, MA: The MIT Press, 2009.

216

См., например: Pollak R. The Creation of Dr. B. New York: Simon and Schuster, 1997.

217

В рамках онлайн-занятий уже проводились эксперименты с использованием моделей в качестве студентов. Очевидно, что гораздо приятнее смотреть на красивую группу “учащихся”, даже если на самом деле они вовсе не учащиеся. К услугам моделей прибегли для видеозаписи занятия с Клеем Кристенсеном из Гарвардской школы бизнеса. “Студентам” дали указание выглядеть озадаченными, когда спикер говорил о чем-то сложном, кивать, когда он уточнял, и с увлеченным видом слушать дальнейшие разъяснения. Useem J. Business School. Disrupted // New York Times. 2014. May 31. http://www.nytimes.com/2014/06/01/business/business-school-disrupted.html.

218

MIT, “MacVicar Day 2013,” MIT Video, March 17, 2013, http://video.mit.edu/watch/mac-vicar-day-13993.

219

Хотя здесь и говорится о важности быть замеченным, я должна сказать, что с большим уважением отношусь к анонимности в интернете, ведь она дает возможность людям, которые не чувствуют себя в безопасности в своих сообществах, выражать свои мысли во всей полноте.

220

Далеко не все характеризуют лекцию таким образом. Меня заинтриговало вот какое открытие: если приравнять биометрические показатели возбуждения к педагогическому успеху, эксперименты показывают, что с этой точки зрения опыт лекции оказывается довольно низкого качества. Группа студентов в течение недели носила браслеты, измерявшие электрическую активность кожи как показатель “возбуждения, связанного с эмоцией, образованием и вниманием”. Сенсор фиксировал регулярные, сильные всплески во время периодов обучения, лабораторной работы и выполнения домашних заданий. Показатели активности резко снижались во время двух видов деятельности: когда студенты посещали лекции или смотрели телевизор. См.: Mazur E. et al. Blended Models of Learning: Bringing Online to On-Campus // MIT. 2013. March 21, цит. по: Poh M.-Z., Swenson N. C., Picard R. W. A Wearable Sensor for Unobtrusive, Long-Term Assessment of Electrodermal Activity // IEEE Transactions on Biomedical Engineering. 2010. Vol. 57. № 5. P. 1243–52.

221

В сентябре 2017 года Twitter увеличил количество символов вдвое – до 280. – Прим. пер.

222

Kahneman D., Smith V. L. Daniel Kahneman – Biographical // Les Prix Nobel (The Nobel Prizes), 2002 / ed. by Tore Fraängsmyr. Stockholm: Nobel Foundation, 2003. Полный текст: http://www.nobelprize.org/nobel_prizes/economic-sciences/laureates/2002/kahneman-bio.html.

223

Tversky A., Kahneman D. Judgment Under Uncertainty: Heuristics and Biases // Science. 1974. Vol. 185. Iss. 4157. P. 1124–31.

224

Falk A. F. In Defense of the Living, Breathing Professor // Wall Street Journal. 2012. August 28. http://online.wsj.com/news/articles/SB10000872396390444327204577615592746799900.

225

MIT, “MacVicar Day 2014,” MIT TechTV (video). 2014. March 14. http://techtv.mit.edu/collections/duevideos/videos/28190-macvicar-day-2014.

226

Vivienne L., Rhodes J. Someone Who ‘Gets’ Me: Adolescents’ Perceptions of Relational Engagement with Key Adults (рукопись на рассмотрении, 2014).

227

Как уже отмечалось, все названия компаний и учреждений в этой главе были изменены. И все имена людей тоже.

228

Неформальные беседы, о которых говорит Листер, являются частью “эффекта кулера с водой”, сочетанием социальных связей и обмена информацией, которые зависят от возможности людей физически находиться рядом на рабочем месте. Работа Бена Вейбера с социометрическими бейджами, измеряющими продуктивность и то, где люди находятся в социальном пространстве, показывает силу этого кулера с водой: взаимодействие между сотрудниками увеличивает продуктивность. См., например: Waber B. N., Olguin D. O., Kim T. et al. Productivity Through Coffee Breaks: Changing Social Networks by Changing Break Structure. http://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=1586375. См. также: Waber B. N. People Analytics. New Jersey: FT Press, 2013.

229

Wu L., Waber B. N., Aral S. et al. Mining Face-to-Face Interaction Networks Using Sociometric Badges: Predicting Productivity in an IT Configuration Task // Proceedings of the International Conference on Information Systems. 2008. http://papers.ssrn.com/abstract=1130251.

230

Presence vs. Productivity: How Managers View Telecommuting, narrated by Neil Conan // Talk of the Nation. National Public Radio. 2013. February 27. http://www.npr.org/2013/02/27/173069965/presence-vs-productivity-how-managers-view-telecommuting.

231

ReadyLearn пытается упорядочить деятельность своей организации, заменяя сотрудников, работающих на рынках более высоких зарплат, сотрудниками, работающими на рынках более низких зарплат. Таким образом почти все команды включают в себя сотрудников из разных частей света, поэтому им требуется общение по Skype.

232

Gavett G. What People Are Really Doing When They’re on a Conference Call // Harvard Business Review. 2014. August 19. http://blogs.hbr.org/2014/08/what-people-are-really-doing-when-theyre-on-a-conference-call/?utm_source=Socialflow&utm_medium=Tweet&utm_campaign=Socialflow.

233

Phillips G. M. Mobile Users Are More Vigilant than Situated Users // Human-Computer Interaction, Part III, HCI 2014, LNCS 8512 / ed. by M. Kurousu. Switzerland: Springer International Publishing, 2014. P. 166–77; Ophir E., Nass C., Wagner A. Cognitive Control in Media Multitaskers.

234

Sana F., Weston T., Cepeda N. J. Laptop Multitasking Hinders Classroom Learning for Both Users and Nearby Peers.

235

Морской конек (англ.)

236

“В опыте Рэттан нет ничего необычного. По результатам опроса 1 215 работников по всему миру, 66 % опрошенных утверждают, что не могут сосредоточиться на чем-то одном, а 70 % признаются, что у них не хватает времени на работе, чтобы регулярно посвящать себя творческим или стратегическим размышлениям. Однако те 20 % опрошенных, которым удается сосредоточиться на одной задаче, на 50 % больше вовлечены в свою работу. Авторы объясняют сокращение времени на раздумья подъемом цифровых технологий, потому что, когда поступают запросы и информация, “мы чувствуем необходимость реагировать на [все это] в любое время дня и ночи”. Тони Шварц и Кристина Порат из Energy Project написали о результатах своего исследования в статье: Schwartz T., Porath C. Why You Hate Work // New York Times. 2014. May 30. http://www.nytimes.com/2014/06/01/opinion/sunday/why-you-hate-work.html. Более подробный отчет о проделанной работе в партнерстве с Harvard Business Review представлен здесь: Schwartz T., Porath C. The Power of Meeting Your Employees’ Needs // Harvard Business Review. 2014. June 30. https://hbr.org/2014/06/the-power-of-meeting-your-employees-needs.

237

Hamblin J., Wells K., Rosenfeld P. Single-Tasking Is the New Multitasking // The Atlantic (video). 2014. June 19. http://www.theatlantic.com/video/index/373027/singletasking-is-the-new-multitasking.

238

В одной из традиций изучения коммуникации посредством голоса и тела (в этой традиции исследуют, как люди обсуждают “лайки” и “дислайки”, чувства и отношения), психолог Альберт Мехрабян изобрел правило “7 %, 38 %, 55 %”. Когда мы оказываемся вместе в одном помещении, 7 % наших ощущений передаются словами, 38 % тоном голоса, а 55 % посредством языка тела (Mehrabian А. Silent Messages: Implicit Communication of Emotions and Attitudes. Belmont, CA: Wadsworth, 1981).

239

Теоретик бизнеса Клей Кристенсен пишет о важности подрывной инновации для долгосрочного здоровья фирмы. Для радикальных творческих перемен людям нужна информация, но им также нужно время для размышлений и общения. Они не могут слишком беспокоиться о краткосрочных результатах. Краткосрочное мышление толкает корпорации направлять ресурсы на те проекты, которые уже и так успешны. В нем нет места подрывной инновации. Говоря на языке Кристенсена, Трипп чувствует, что его фирма уменьшает шансы появления подрывной инновации, поскольку разрушает те места, откуда такая инновация может появиться. Речь идет об отношениях между людьми, ежедневно работавшими вместе, ежедневно обсуждавшими проблемы и варианты их решения. Компания Триппа реагировала на краткосрочные финансовые результаты, поэтому там вряд ли могло произойти то, что Кристенсен называет изменениями, “создающими рынок”, а именно такие изменения действительно оказывают влияние. См., например: Christensen С. The Capitalist’s Dilemma // Harvard Business Review. 2014. June. http://hbr.org/2014/06/the-capitalists-dilemma/ar/1.

240

Марисса Майер была президентом и главным исполнительным директором Yahoo в 2012–2017 годы. – Прим. пер.

241

Пока в рамках одной исследовательской традиции принято судить о продуктивности по тому, насколько активно взаимодействуют сотрудники в офисе, в рамках других исследований подсчитывают, сколько раз научная работа была процитирована, и связывают это с тем, насколько близко находятся авторы друг от друга территориально. Есть свидетельства, что размещение сотрудников неподалеку друг от друга усиливает эффект взаимодействия. См., к примеру: Lee K., Brownstein J. S., Mills R. G. et al. Does Collocation Inform the Impact of Collaboration? // PLOS ONE. 2010. Vol. 5. № 12.

242

Waber B. N., Olguin D. O., Kim T. et al. Productivity Through Coffee Breaks: Changing Social Networks by Changing Break Structure.

243

“То, сколько времени проведено, в противовес тому, хорошо ли проведено это время” – эту фразу использовал Тристан Харрис в Google, говоря о своем видении нового альянса потребителя/индустрии с целью создания технологий, которые будут лучше служить человечеству. В своей презентации TED в декабре 2014 года в Брюсселе Харрис сравнил телефон с игровым автоматом, предлагавшим выбирать из двух печальных вариантов: либо вы отвлекаетесь, либо испытываете “синдром упущенной выгоды”. https://www.youtube.com/watch?v=jT5rRh9AZf4.

244

Verghese A. Treat the Patient, Not the CT Scan // New York Times. 2011. February 26. http://www.nytimes.com/2011/02/27/opinion/27verghese.html?pagewanted=all; Verghese A. Culture Shock – Patient as Icon, Icon as Patient // New England Journal of Medicine. 2008. Vol. 359. № 26. P. 2748–51.

245

См., например: Wachter R. The Digital Doctor: Hope, Hype, and Harm at the Dawn of Medicine’s Computer Age. New York: McGraw-Hill, 2015.

246

Об изобретении профессии медицинского секретаря см.: Hafner K. A Busy Doctor’s Right Hand, Ever Ready to Type // New York Times. 2014. January 12. http://www.nytimes.com/2014/01/14/health/a-busy-doctors-right-hand-ever-ready-to-type.html.

247

С аргументами в защиту снижения темпов деятельности можно ознакомиться здесь: Levy D. No Time to Think: Reflections on Information Technology and Contemplative Scholarship.

248

В январе 2015 года кампания “Скучающие и блистательные” (“Bored and Brilliant”), местом проведения которой стал Нью-Йорк, призвала тысячи людей отказаться от различных аспектов повседневного использования смартфонов. Толчком к созданию этого проекта стала идея, что скука способствует интеллектуальному блеску, а также наблюдение, что, имея смартфон под рукой, вы не позволяете себе скучать. Оценив последствия кампании, организаторы пришли к выводу, что самым главным ее результатом стало более осознанное отношение к тому, как телефоны формируют нашу сенсибильность”. Иными словами, результатом кампании стала интенциональность. http://www.wnyc.org/series/bored-and-brilliant.

249

Обзор исследований социальных, психологических и экономических последствий работы в офисах открытого типа представлен в статье: Konnikova M. The Open-Office Trap // The New Yorker. 2014. January 7.

250

Здесь уместно вспомнить поразительный вывод о способности личного пространства увеличивать продуктивность среди программистов. Сьюзен Кейн подытоживает это таким образом: “62 % наиболее эффективных сотрудников сказали, что их рабочее место было достаточно уединенным, в отличие от всего лишь 19 % наименее эффективных работников; 76 % худших программистов – но всего лишь 38 % лучших сотрудников – сочли, что их деятельность часто прерывают без необходимости” (Cain S. Quiet: The Power of Introverts in a World That Can’t Stop Talking. P. 84).

251

Эти результаты исследований специалистки по вниманию Глории Марк и ее исследовательской группы были опубликованы в следующей статье: Silverman R. E. Workplace Distrations: Here’s Why You Won’t Finish This Article // Wall Street Journal. 2012. December 11. http://www.wsj.com/articles/SB10001424127887324339204578173252223022388. Важно отметить, что среди героев исследования Глории Марк – руководители, финансовые аналитики и разработчики компьютерных программ. В своей статье Сильверман также подытоживает усилия компаний, старающихся внедрить в свою деятельность политику вынужденного внимания. В одной компании вообще отменили электронную переписку. Другие фирмы специально уделяют время творческим раздумьям. В одном случае никаких правил относительно электронной почты нет; в другом случае существуют специальные часы, когда электронной почтой пользоваться нельзя, а посвятить себя нужно творческому мышлению. Список работ Глории Марк на тему “науки о рабочем перерыве” представлен здесь: http://mail.free-knowledge.org/references/authors/gloria_mark.html.

252

Dabbish L., Mark G., Gonzalez V. Why Do I Keep Interrupting Myself? Environment, Habit and Self-Interruption // CHI 2011: Proceedings of the SIGCHI Conference on Human Factors in Computing Systems. New York: ACM Press, 2011. P. 3127–30. https://www.ics.uci.edu/~gmark/Home_page/Research_files/CHI %202011 %20Self-interruption.pdf.

253

В оригинале – predictable time off (PTO). – Прим. пер.

254

Perlow L. Predictable Time Off: The Team Solution to Overcoming Constant Work Connection // Fast Company. 2012. May. http://www.fastcompany.com/1837867/predictable-time-team-solution-overcoming-constant-work-connection. См. также: Perlow L. A. Sleeping with Your Smartphone: How to Break the 24–7 Habit and Change the Way you Work.

255

Hampton K., Rainie L., Lu W. et al. Social Media and the ‘Spiral of Silence’ // Pew Research Center for Internet, Technology, and Society. 2014. August 26. http://www.pewinternet.org/2014/08/26/social-media-and-the-spiral-of-silence.

256

Невидимые дети (англ.) – Прим. пер.

257

Закройте ночь (англ.) – Прим. пер.

258

Энтони Уинг Коснер пишет в блоге на Forbes.com о том, что эта модель меняет правила игры: 12 Lessons from KONY 2012 from Social Media Power Users // Forbes (blog). 2012. March 9. http://www.forbes.com/sites/anthonykosner/2012/03/09/12-lessons-from-kony-2012-from-social-media-power-users.

259

“KONY 2012”, “KONY 2012,” видео на YouTube, опубликованное Invisible Children 5 марта 2012 года. https://www.youtube.com/watch?v=Y4MnpzG5Sqc.

260

Малкольм Гладуэлл называет книгу Клэй Ширки “Сюда приходят все” (Shirky C. Here Comes Everybody. New York: Penguin Press, 2008) “библией движения социальных медиа”, хотя Ширки не единственная, кто восхваляет утопические возможности социальных медиа в сфере политического действия. (Gladwell M. Small Change: Why the Revolution Will Not Be Tweeted // New Yorker. 2010. October 4. http://www.newyorker.com/magazine/2010/10/04/small-change-3). Видео, посвященное Кони, также получило немало негативной прессы главным образом из-за его призывов к “диванному активизму”, т. е., из-за того, что оно превратило активизм в ощущение активизма. См., например: Deibert M. The Problem with ‘Invisible Children: Kony 2012’ // Huffington Post. 2012. March 7. http://www.huffingtonpost.com/michael-deibert/joseph-kony-2012-children_b_1327417.html. Часть критических текстов по поводу этого проекта подытожена в книге Goldberg E. Invisible Children, Group Behind ‘Kony 2012,’ Closing Because of Funding Issues // Huffington Post. 2015. December 16. http://www.huffingtonpost.com/2014/12/16/invisible-children-closing_n_6329990.html.

261

Благотворительный фонд помощи больным БАС – боковым амиотрофическим склерозом (англ.) – Прим. пер.

262

Гладуэлл не преуменьшает результатов, которых можно достичь с помощью слабых связей. Помимо прочего, он отмечает: исследования показывают, что именно “наши знакомые – а не наши друзья – являются величайшим источником новых идей и информации” (Gladwell M. Small Change: Why the Revolution Will Not Be Tweeted). Здесь Гладуэлл цитирует исследовательскую работу социолога Стэнфордского университета Марка Грановеттера, посвященную слабым связям. См.: Granovetter M. The Strength of Weak Ties // American Journal of Sociology. 1973. Vol. 78. № 6. P. 1360–80. http://www.jstor.org/stable/2776392. Однако эффективность движения за гражданские права усилилась, когда оно стало кровавым и опасным. Гладуэлл спрашивает: “Как люди становятся способны на такого рода активизм?” Чтобы ответить на этот вопрос, Гладуэлл обращается к исследованию, где сравнивались те, кто остались с движением “Лето свободы”, и те, кто его покинул. У тех, кто остался, скорее всего были близкие друзья, которые ездили в штат Миссисипи. В своем эссе “Небольшие изменения” Гладуэлл приходит к выводу, что активизм повышенного риска – феномен “сильных связей”.

263

1 февраля 1960 года четверо студентов-афроамериканцев сели на места для белых в сегрегированной закусочной. Произошло это в одном из универмагов компании “Вулворт” в городе Гринсборо (штат Северная Каролина). Молодым людям пришлось уйти, но по их стопам пошли сотни темнокожих студентов. – Прим. пер.

264

Четвертая поправка к Конституции Соединенных Штатов запрещает необоснованные обыски и захват имущества граждан. Поправка распространяется на книги и документы. Теперь, когда наши книги и документы существуют в цифровом формате, суждено ли им стать легкой добычей?

265

Morozov E. The Death of the Cyberflâneur // New York Times. 2012. February 4. http://www.nytimes.com/2012/02/05/opinion/sunday/the-death-of-the-cyberflaneur.html?pagewanted=all&_r=0.

266

Сноуден Эдвард Джозеф (род. 1983) – технический специалист, бывший сотрудник ЦРУ и Агентства национальной безопасности (АНБ) США. Обнародовал свидетельства тотальной слежки американских спецслужб за коммуникацией между миллионами граждан по всему миру. – Прим. пер.

267

Анализ кэша перехваченных разговоров, переданного Эдвардом Сноуденом газете Washington Post, позволил сделать вывод, что “девять из десяти владельцев аккаунтов… не были осознано выбраны объектами слежки, но попались в невод, заброшенный агентством для поимки кого-то другого” (Gellman B., Tate J., Soltani A. In NSA-Intercepted Data, Those Not Targeted Far Outnumber the Foreigners Who Are // Washington Post. 2014. July 5. http://www.washingtonpost.com/world/national-security/in-nsa-intercepted-data-those-not-argeted-far-outnumber-the-foreigners-who-are/2014/07/05/8139adf 8–045a-11e4-8572-4b1b969b6322_story.html).

268

Вы находитесь в пространстве нового типа; чтобы охарактеризовать это пространство, используют термин “гиперпубличный”. В июне 2011 года Центр Беркмана по изучению интернета и общества в Гарвардском университете организовал семинар по этой теме: “Hyper-Public: A Symposium on Designing Privacy and Public Space in the Connected World”. На веб-сайте симпозиума представлена информация о нем, а также видеозапись http://www.hyperpublic.org. В мае 2015 года Федеральный апелляционный суд США обнаружил, что некоторые действия Агентства национальной безопасности, в особенности массовый сбор данных, незаконны. Эта сфера законодательства развивается довольно быстро и, как мне кажется, направление ее развития вполне соответствует моему предположению о том, что необходимо пересмотреть свое отношение к этим вопросам. См.: Savage Ch., Weisman J. NSA Collection of Bulk Call Data Is Ruled Illegal // New York Times. 2015. May 7.

269

Foucault M. Discipline and Punish / trans. by A. Sheridan. New York: Pantheon Books, 1977 [1975].

270

Horning R. No Life Stories // New Inquiry. 2014. July 10. http:// thenewinquiry.com/essays/no-life-stories, отзыв на книгу: Andrejevic M. Infoglut: How Too Much Information Is Changing the Way We Think and Know. London: Routledge, 2013.

271

Tufecki Z. Engineering the Public: Big Data, Surveillance, and Computational Politics // First Monday. 2014. Vol. 19. № 7. http://firstmonday.org/ojs/index.php/fm/arti cle/view/4901/4097.

272

Pariser E. The Filter Bubble: How the New Personalized Web Is Changing What We Read and How We Think. New York: Penguin Press, 2013. Также по этой теме см.: Horning R. No Life Stories. Степень, до которой интернет способен поляризовать общество, является важной и исследуемой темой. В то время, когда эта книга отправляется в издательство, в журнале Science было опубликовано новое исследование, выполненное командой Facebook, где утверждается, что поляризирующее воздействие новостной ленты Facebook не так значительно, как предполагалось ранее. Почти 29 % новостей, представляют взгляды, вступающие в конфликт с идеологией самого пользователя: Bakshy E., Messing S., Adamic L. Exposure to Ideologically Diverse News and Opinion on Facebook // Science. 2015. Vol. 348. Iss. 6239. P. 1130–1132. В фокусе исследования – хрупкость этой обнадеживающей находки: алгоритм того, что всплывает в ленте новостей, все-таки определяется Facebook, а значит, социальная сеть может его изменить (совсем недавно Facebook предоставил пользователям возможность больше контролировать то, что появляется у них в хронике – опять-таки, интригующее корпоративное решение в направлении прозрачности, которому тем не менее можно дать обратный ход). Новое исследование о разнообразии того, что мы видим в новостной ленте Facebook, вступает в диалог с другими исследованиями, такими, например, как исследование Центра Пью 2014 года, где выдвинуто следующее предположение: в сети мы читаем то, с чем соглашаемся, и постим то, что, на наш взгляд, захотят услышать наши подписчики. Это напоминает нам об идее “спирали молчания”: Hampton K., Rainie L., Lu W. et al. Social Media and the Spiral of Silence. http://www.pewinternet.org/ 2014/08/26/social-media-and-the-spiral-of-silence.

273

Zittrain J. Facebook Could Decide an Election Without Anyone Ever Finding Out // New Republic. 2014. June 1. http:// www.newrepublic.com/article/117878/information-fiduciary-solution-facebook-digital-gerrymandering.

274

Bloom A. The Closing of the American Mind. New York: Simon and Schuster, 2008 [1987]. P. 249.

275

Watson S. M. Data Doppelgängers and the Uncanny Valley of Personalization // The Atlantic. 2014. June 16. http://www.theatlantic.com/technology/archive/2014/06/data-doppelgangers-and-the-uncanny-valley-of-personalization/372780. Мы стали тем, что философ Жиль Делез называл “дивидуалами”, обозначая этим словом сущности, состоящие из множества частиц данных, которые можно покупать, продавать и обменивать на новых рынках. Дивидуал – совокупность сохраненных предпочтений, историй и вкусов. Если мы дезориентированы и чувствуем себя неуверенно в новой ситуации, Делез сказал бы, что это естественное состояние. Мы ведь еще никогда не были дивидуалами (Deleuze G. Postscript on the Societies of Control // October. 1992. Vol. 59. P. 3–7. http://jstor.org/stable778828.

276

Marx K. Capital, Volume 1: A Critique of Political Economy. New York: Penguin Classics, 1992 [1867].

277

В этом Уотсон схожа с респондентами в исследовании центра Пью 2014 года, посвященном изучению личного пространства и интернета. Они не думали, что их личное пространство достаточно защищено, но не знали, что с этим делать. 80 % тех, кто пользуется соцсетями, такими как Facebook, Twitter и LinkedIn обеспокоены тем, что рекламщики и представители различных сфер бизнеса имеют доступ к информации, которую они, пользователи, публикуют на сайтах. Две трети этих людей полагают, что правительство должно делать больше, чтобы регулировать действия этих рекламщиков (Madden M. Public Perceptions of Privacy and Security in the Post-Snowden Era // Pew Research Center’s Internet & American Life Project. 2014. November 12. http://www.pewinternet.org/2014/11 /12/public-privacy-perceptions/).

278

Цукерберг сказал это во время интервью с Чарли Роузом, что было отмечено Морозовым в его статье “Смерть киберфланера”. Эти слова процитированы в следующем издании: Richards N. M. The Perils of Social Reading // Georgetown Law Journal. 2013. Vol. 101. № 689. P. 691. http:// ssrn.com/abstract=2031307.

279

Там же.

280

Sauter M. Curiosity, Being Yourself, and Being Bad at Things // Odd Letters: The Online Home of Molly Sauter (blog). 2013. December 5. http://oddletters.com/2013/12/05/curiosity-being-yourself-and-being-bad-at-things.

281

Hampton K., Rainie L., Lu W. et al. Social Media and the ‘Spiral of Silence’.

282

На когнитивном уровне люди почти не в состоянии воспринимать в качестве нравственных проблем те, которые четко не определены. Исследователей заинтересовало, насколько это справедливо в отношении изменений климата – проблемы “сложной, масштабной и вызванной непреднамеренно” (Markowitz E. M., Shariff A. F. Climate Change and Moral Judgment // Nature Climate Change. 2012. Vol. 2. P. 243–47). См. также: Nisbet M. C. Communicating Climate Change: Why Frames Matter for Public Engagement // Environment: Science and Policy for Sustainable Development. 2009. Vol. 51. № 2. P. 12–23.

283

О стратегиях подростков по охране их личного пространства от родителей и других людей в их сообществах см.: Boyd D. It’s Complicated: The Social Lives of Networked Teens. New Haven, CT: Yale University Press, 2013.

284

В одном классическом примере 1997 года специалистка по информатике из Университета Карнеги-Меллона Латанья Суини сумела восстановить историю болезни Уильяма Уэлда – тогдашнего губернатора Массачусетса, – используя только информацию о его поле, дате рождения и почтовом коде (Narayanan A., Felten E. W. No Silver Bullet: De-Identification Still Doesn’t Work (Не опубликовано). http://randomwalker.info/publications/no-silver-bullet-de-identification.pdf). Согласно другим, более новым исследованиям, многие личностные особенности – в том числе сексуальная ориентация, этническое происхождение, религиозные убеждения и политические взгляды – могут быть запросто определены по “лайкам” в Facebook: Kosinski M., Stillwell D., Graepel T. Private Traits and Attributes Are Predictable from Digital Records of Human Behavior // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2013. Vol. 110. № 15. P. 5802–5, цит. по: Tufecki Z. Engineering the Public: Big Data, Surveillance, and Computational Politics.

285

Фонд электронной свободы (англ.) – Прим. пер.

286

Tucker P. If You Do This, the NSA Will Spy on You // Defense One. 2014. July 7. http://www.defenseone.com/technology/2014/07/if-you-do-nsa-will-spy-you/88054/?oref= d-topstory. См. также: Gallagher S. The NSA Thinks Linux Journal Is an ‘Extremist Forum’? // ArsTechnica. 2014. July 3. http://arstechnica.com/ security/2014/07/the-nsa-thinks-linux-journal-is-an-extremist-forum/.

287

National Security Agency – Агентство национальной безопасности (АНБ) (англ.) – Прим. пер.

288

Zittrain J. Facebook Could Decide an Election Without Anyone Ever Finding Out.

289

Kramer A. D. I., Guillory J. E., Hancock J. T. Experimental Evidence of Massive-Scale Emotional Contagion Through Social Networks // Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America. 2014. Vol. 111. № 24. P. 8788–90. Эта история подробно освещена здесь: Everything We Know About Facebook’s Secret Mood Manipulation Experiment // The Atlantic. 2014. June 28. http:// www.theatlantic.com/technology/archive/2014/06/everything-we-know-about-facebooks-secret-mood-manipulation-experiment/373648.

290

В ходе интервью с Эдвардом Сноуденом в апреле 2015 года комик и телеведущий Джон Оливер придерживался стратегии под названием “объекты, с помощью которых мы думаем”. Он сказал Сноудену, что американцам трудно непосредственно соотнести себя с мыслью о том, что у правительства есть возможность прослушивать телефонные разговоры граждан. Однако люди серьезно обеспокоены тем фактом, что у правительства есть право смотреть на фотографии их интимных частей тела, которые они выкладывают в сеть или посылают как файлы JPEG в приложении к электронному письму или сообщению. Комик принес на интервью фотографию собственных гениталий, которая теперь оказалась в сети. Тогда Сноудену был задан вопрос, какие программы слежения могли бы дать правительству законное основание смотреть на обнаженного Оливера. John Oliver Interviews Edward Snowden // Last Week Tonight with John Oliver. HBO. 2015. April 6. https://www.youtube.com/watch?v= XEVlyP4_11M.

291

Говоря об использовании сервисов Google, которые наблюдают за вашим домом, Эрик Шмидт придерживается позиции “если вам не нравится, не пользуйтесь”. The Fletcher School, “Eric Schmidt and Jared Cohen on ‘The New Digital Age’”. Видео на YouTube, 28 февраля 2014 года. https://www.youtube.com/watch?v=NYGzB7uveh0. Общаясь с CNBC, Эрик Шмидт впервые высказал мысль, что лучше контролировать свое поведение, нежели беспокоиться о контроле над личным пространством. Видео находится здесь: Tate R. Google CEO: Secrets Are for Filthy People // Gawker. 2009. December 4. http://gawker.com/5419271/google-ceo-secrets-are-for-filthypeople. Более ранний и часто цитируемый вариант этого высказывания был произнесен Скоттом Макнили, на тот момент генеральным директором Sun Microsystems, когда тот выступал на пресс-конференции в связи с запуском его технологии Jini в 1999 году: “У вас в любом случае нет никакого личного пространства. Пора бы свыкнуться с этой мыслью”. Этот эпизод широко освещался в прессе. См., например: Sprenger S. Sun on Privacy: Get Over It // Wired. 1999. January 26. http://archive.wired.com/politics/law/news/1999/01/17538.

292

Thoreau H. D. Walden. P. 141.

293

Uhls Ya. T., Michikyan M., Morris J. et al. Five Days at Outdoor Education Camp Without Screens Improves Preteen Skills with Nonverbal Emotional Cues // Computers in Human Behavior. 2014. Vol. 39. P. 387–92.

294

Nass C. Is Facebook Stunting Your Child’s Growth?

295

Один из примеров разговора на эту тему представлен здесь:. Levy D. No Time to Think: Reflections on Information Technology and Contemplative Scholarship.

296

В этом отношении Арианна Хаффингтон поощряет и поддерживает беседу. См.: Huffington A. Thrive: The Third Metric to Redefining Success and Creating a Life of Well-Being, Wisdom, and Wonder. New York: Harmony, 2014.

297

Go Inside Google Garage, the Collaborative Workspace That Thrives on Crazy, Collaborative Ideas // Fast Company (video). http://www.fastcompany.com/3017509/work-smart/look-inside-google-garage-the-collaborative-work space-that-thrives-on-crazy-creat.

298

Это исследование дало неожиданный результат: пользователи соцсетей с меньшей готовностью обсуждают свои взгляды в реальной жизни, чем те, кто не пользуется соцсетями (Hampton K., Rainie L., Lu W. et al. Social Media and the ‘Spiral of Silence’). Я заметила, что новое исследование, над которым работали научные сотрудники Facebook (оно опубликовано в журнале Science), подвергает сомнению силу этого эффекта: Bakshy E., Messing S., Adamic L. Exposure to Ideologically Diverse News and Opinion on Facebook.

299

Turkle Willard R. E. The Irrelevant Opposition: Reference Groups in the Formation of Political Attitudes Among Partisan College Students (Дипломная работа бакалавра). Harvard College, 2014.

300

Для возникновения беседы хорошо бы избавиться от привычки приносить на встречу готовые датасеты вместо того, чтобы обсуждать суть вопроса. Сегодня как никогда данные могут быть обманчивыми. Теперь у нас так много информации, что мы можем изучать взаимосвязи различных явлений, находя аргументы для любой точки зрения. Согласно одному из последних исследований такого рода, интеллект связан с любовью к картофелю фри в виде спиралек. Однако в этом исследовании отсутствуют логическое обоснование, гипотеза, теория (это вообще то, чем “большие данные” угрожают аргументированной беседе). Это исследование показало только одно: при достаточном количестве информации можно продемонстрировать все, что угодно (Kosinski M., Stillwell D., Graepel T. Private Traits and Attributes Are Predictable from Digital Records of Human Behavior).

301

См., например: Senju A., Johnson M. H. The Eye Contact Effect: Mechanisms and Development // Trends in Cognitive Sciences. 2009. Vol. 13. Iss. 3. P. 127–34; PÖnkÄnen L., Alhoniemi A., LeppÄnen J. M. et al. Does It Make a Difference If I Have Eye Contact with You or with Your Picture? An ERP Study // Social Cognitive and Affective Neuroscience. 2011. Vol. 6. Iss. 4. P. 486–94.

302

Это утверждение было сделано, когда писатель Себастиан Юнгер беседовал с группой ветеранов, вернувшихся домой, о том, как они долгие годы воевали за границей. Он выбрал длительную прогулку вместе с ними, чтобы разделить их уединение во время долгих разговоров по душам. Эта прогулка стала целым путешествием через всю Америку, “беседой на 300, 400 миль о войне, о том, как она влияет на вас и почему столь многие молодые люди тоскуют, когда она заканчивается” (Regato G. A 300 Mile Walk to Talk About War // WNYC News. 2014. October 23. http://www.wnyc.org/story/300-mile-walk-talk-about-war).

303

В своей статье Адам Гопник пишет о прогулке как о форме западной медитации и разделенного уединения: Gopnik A. Heaven’s Gaits: What We Do When We Walk // The New Yorker. 2014. September 10. https://www.newyorker.com/magazine/2014/09/01/heavens-gaits. В этой статье Гопник рецензирует следующую книгу: Gros F. A Philosophy of Walking / trans. by J. Howe. New York: Verso, 2014 [2009]. По мнению Гро, “уединение тоже можно разделить, подобно хлебу и дневному свету”. Комментарии Торо о прогулке как способе “стряхнуть с себя деревню” взяты из его эссе “Прогулка” (“Walking”), созданного 1 июня 1862 года и впервые опубликованного в журнале The Atlantic. Арианна Хаффингтон цитирует Торо в своей книге “Процветание” (“Thrive”), p. 100. Хаффингтон также цитирует Нилофер Мерчант, руководительницу компании в Кремниевой долине, предпочитающую проводить встречи во время прогулки вместо того, чтобы встречаться в рабочем кабинете. Во время таких встреч также не предполагается присутствие телефона. В своем выступлении на канале TED, посвященном прогулке, Мерчант называет это “выгуливанием беседы”. (Merchant N. Got a Meeting? Take a Walk // TED mainstage. February 2013. http://www.ted.com/talks/nilofer_merchant_got_a_meeting_take_a_walk?language=en). В статье в New York Times, посвященной прогулке и процитированной Хаффингтон, Мерчант говорит об этом подробнее: “Что мне в этом нравится, так это то, что вы в буквальном смысле смотрите на вашу проблему или ситуацию вместе, когда идете с кем-то бок о бок… Мне нравится, что люди не могут проверять почту или Twitter во время таких встреч на ходу. Вы восприимчивы к происходящему вокруг, у вас приподнятое настроение, и вы уходите с тем, что офисные встречи нечасто могут вам дать – с чувством радости” (Hochman D. Hollywood’s New Stars: Pedestrians // New York Times. 2013. August 16. http://www.nytimes.com/2013/08/18/fashion/holywoods-new-stars-pedestrians.html?page wanted=1&_r=2).

304

По данным одного опроса, всего 35 % молодых людей в возрасте от восемнадцати до двадцати четырех лет признаются, что обеспокоены вопросами защиты личного пространства в связи с мобильными коммуникациями, а те, кому за сорок, обеспокоены в чуть большей степени. См: Can Data Become a New Currency? // Amdocs Survey. 2013. http://www.amdocs.com/vision/documents/survey-highlights.pdf. Однако когда людей опрашивали по поводу конкретных видов наблюдения – “Полагаете ли вы, что у правительства должна быть возможность мониторить электронную почту и прочую сетевую активность, если, по словам чиновников, это может предотвратить террористические атаки в будущем?” – 52 % респондентов сказали, что возражают против такой практики: Majority Views NSA Phone Tracking as Acceptable Anti-Terror Tactic // Pew Research Center for the People and the Press. 2013. June 10. http://www.people-press.org/files/legacy-pdf/06-10-13 %20PRC%20WP%20Surveillance%20Release.pdf.

305

Watson S. M. Data Doppelgängers and the Uncanny Valley of Personalization.

306

Balkin J. Information Fiduciaries in the Digital Age // Balkinization (blog). Yale Law School. 2014. March 5. http://balkin.blogspot.com/2014/03/information-fiduciaries-in-digital-age.html, цит. по: Zittrain J. Facebook Could Decide an Election Without Anyone Ever Finding Out.

307

В рамках одного исследования группе пользователей Facebook показали, как программа решает, что показывать, а что не показывать в их новостной ленте. В начале исследования более половины участников даже не подозревали, что программа занимается курированием данных для их ленты новостей. Они думали, что все сказанное их друзьями появляется в ленте. Курирование вызвало у них протест. Но последующее наблюдение показало: как только люди осознали, что правила курирования вызывают у них возражения, они решили исправить ситуацию, заставив курирование работать в их пользу. Они попытались перехитрить Facebook. Существует много способов обойти систему: можно использовать названия брендов в ваших публикациях, чтобы их заметили. Можно попытаться увеличить в ленте число публикаций, созданных членами семьи, если всегда ставить “лайки” под семейными публикациями. Подробнее об этом см.: Sandvig Ch., Karahalios K. G., Langbort C. Uncovering Algorithms: Looking Inside the Facebook Newsfeed // Berkman Luncheon Series. Harvard Law School, Cambridge, MA, July 21, 2014. Видео целиком доступно здесь: http://cyber.law.harvard.edu/interactive/events/luncheon/2014/07/sandvigkarahalios. Также см.: Тарлтон Гиллеспи – цитата из личной переписки с Даной Бойд: Gillespie T. The Relevance of Algorithms // Media Technologies: Essays on Communication, Materiality, and Society / ed. by T. Gillespie, P. J. Boczkowski, and K. A. Foot. Cambridge, MA: The MIT Press, 2014.

308

Morozov E. Only Disconnect // The New Yorker. 2013. October 28. http://www.new yorker.com/magazine/2013/10/28/only-disconnect-2.

309

Если говорить о технологиях и желаниях, то в этом вопросе на меня в течение всей моей карьеры повлияли работы Бруно Латура. См., например: Latour B. Science in Action: How to Follow Scientists and Engineers Through Society. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1999 [1987]; Latour B. Aramis, or the Love of Technology / trans. by C. Porter. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2002 [1996].

310

См. Habermas J. The Structural Transformation of the Public Sphere: An Inquiry into a Category of Bourgeois Society. Cambridge, MA: The MIT Press, 1991 [1962]. Цит. по: Miller S. Conversation: A History of a Declining Art. New Haven, CT: Yale University Press, 2007. P. 91.

311

Там же. P. 90.

312

Там же. P. 91. Четвертый стул?

313

Thoreau H. D. Walden. P. 141.

314

О практике собеседований при приеме на работу см.: Hoque M., Corgeon M., Martin J.-C. et al. MACH: My Automated Conversation coach. http://web.media.mit.edu/~mehoque/Publications/13.Hoque-etal-MACH-UbiComp.pdf. Подробнее об автоматизированном психотерапевте, который хотя и пользуется пока что усилиями людей, но надеется избавиться от этого системного ограничения как можно скорее, см.: Morris R., Picard R. Crowdsourcing Collective Emotional Intelligence // Proceedings of CI 2012. http://www.robertrmorris.org/pdfs/Morris_Picard_CI2012.pdf. Бросить первый взгляд на робота, который стремится к тому, чтобы стать общительным и эмоционально компетентным постоянным компаньоном, можно, познакомившись с Jibo, разработанным Синтией Бризель, одной из мировых величин в области коммуникабельных роботов: http://www.myjibo.com.

315

Более подробный разговор о “роботизированном моменте” опубликован здесь: Turkle Sh. Alone Together: Why We Expect More from Technology and Less from Each Other. P. 23–147.

316

Оригинальная статья Джозефа Вейценбаума, посвященная ELIZA, была написана в 1966 году: Weizenbaum J. ELIZA: A Computer Program for the Study of Natural Language Communication Between Man and Machine // Communications of the ACM. 1966. Vol. 9. Iss. 1. P. 36–45. Десять лет спустя Вейценбаум выпустил книгу, в которой раскритиковал AI enterprise: Weizenbaum J. Computer Power and Human Reason: From Judgment to Calculation. San Francisco, W. H. Freeman and Company, 1976. Опыт с программой ELIZA подействовал на него отрезвляюще.

317

Подробнее о коммуникабельных роботах рассказывают два лидера этой отрасли: Brooks R. Flesh and Machines: How Robots Will Change Us. New York: Pantheon, 2002; Breazeal C. Designing Sociable Robots. Cambridge, MA: The MIT Press, 2002.

318

См. вот такой пример взаимодействия с роботом Kismet: MIT CSAI, “Kismet and Rich,” видео MIT AI. http:// www.ai.mit.edu/projects/sociable/ movies/kismet-and-rich.mov.

319

DeCasper A. Of Human Bonding: Newborns Prefer Their Mothers’ Voices // Science. 1980. Vol. 208. № 4448. P. 1174–76.

320

Джудит Шулевиц собрала целый ряд фактов о нашей уязвимости перед разговором с машинами, в том числе и этот. См.: Shulevitz J. Siri, You’re Messing Up a Generation of Children // New Republic. 2014. April 2. http://www.new republic.com/article/117242/siris-psychological-effects-children.

321

Levinas E. Ethics and the Face // Totality and Infinity: An Essay on Exteriority / trans. by A. Lingus. Pittsburgh, PA: Duquesne University Press, 1969.

322

Я сотрудничала с Синтией Бризель и Брайаном Сказеллати, главными дизайнерами Kismet и Cog, чтобы изучить реакцию детей на этих коммуникабельных роботов. Приведенные здесь истории о детях и роботах взяты из моего отчета об этой работе. См.: Turkle Sh. Alone Together: Why We Expect More from Technology and Less from Each Other. P. 84–101.

323

Согласно исследованиям, такого рода непринужденное общение – не просто проявление доброты в отношении других людей; оно действительно приносит людям радость: Epley N., Schroeder J. Mistakenly Seeking Solitude // Journal of Experimental Psychology: General. Advance online publication. 2014.

324

Контекст этих событий таков: все меньше людей обращаются к услугам психотерапевтов и все меньше профессионалов предлагают обратиться за такой помощью. В этом контексте в нашей культуре изменились ожидания того, что может дать терапевт. Раньше мы рассчитывали, что психотерапевт захочет узнать о наших семьях, о том, откуда мы, каковы подробности наших жизненных ситуаций. Теперь мы, вероятнее всего, согласимся утешить себя с помощью лекарств, если они улучшат наше самочувствие, и нередко наши профессиональные консультации проводятся по телефону или Skype. Конечно же, все они играют определенную роль. Порой они полезны, а иногда и необходимы. См.: Harris G. Talk Doesn’t Pay, So Psychiatry Turns Instead to Drug Therapy // New York Times. 2011. March 5. http://www.nytimes.com/2011/03/06/health/policy/06doctors.html?ref=health. Стивен Маркус, исследователь из Пенсильванского университета, фиксирует упадок психотерапии, наблюдаемый в последние годы. См., например: Marcus S. C., Olfson M. National Trends in the Treatment for Depression from 1998 to 2007 // Archives of General Psychology. 2010. Vol. 67. № 12. P. 1265–73. См. также: Olfson M., Marcus S. C. National Trends in Outpatient Psychotherapy // American Journal of Psychiatry. 2010. Vol. 167. № 12. P. 1456–63. Но, учитывая наш энтузиазм в отношении всего нового, удобство входит в привычку. Мы с готовностью забываем о силе живого присутствия. Джиллиан Айзекс Расселл, психоаналитик с британским образованием и карьерой в США, приветствовала психотерапию с помощью компьютерных программ и практиковала дистанционное лечение пациентов из Китая, Великобритании и Центральной Америки. Вот что она пишет о своем опыте: “В течение трех лет я встречалась с небольшой группой коллег, проводивших лечение в Китае. Изначально мы встречались, чтобы сориентироваться на кросс-культурной территории, но со временем обнаружили, что нас беспокоят ограничения самой технологии”. Работа Рассел стала весомым аргументом в пользу присутствия, а также аргументом против тех, кто убежден, что в психоаналитической практике можно поставить знак равенства между тем, чего можно добиться лицом к лицу, и тем, что можно осуществить по интернету (Russell G. I. Screen Relations: The Limits of Computer-Mediated Psychoanalysis. London: Karnac Books, 2015). В числе вещей, которые трудно перевести в онлайн-формат – телесный опыт, являющийся частью терапевтического опыта. Мы “приносим” на сеанс к психотерапевту себя целиком. То же самое делают и психотерапевты. И вот терапевты объясняют: слушая пациента, они как бы пропускают его слова через свое тело. Они могут почувствовать сонливость, испытать головную боль, боль в спине, тошноту. Такой телесный опыт – часть противопереноса, реакция, снова и снова демонстрирующая связь между телом и разумом. В аналитически ориентированной терапии врач видит свою работу в том, чтобы снова обратить эти телесные ощущения в слова: интерпретация, интервенция, как можно надеяться, помогают переосмыслить происходящее так, чтобы это принесло пользу пациенту. Об этом аспекте см.: Miller P. Driving Soma: A Transformational Process in the Analytic Encounter. London: Karnac Books, 2014.

325

Специалист по информатике Дэвид Леви утверждает, что роботам даже нужно дать шанс стать нашими супругами (Levy D. Love and Sex with Robots: The Evolution of Human-Robot Relationships. New York: HarperCollins, 2007). Эта книга мой фаворит, если говорить о подъеме литературы “простого избавления”, ведь она посвящена Энтони, хакеру, чью историю я анализировала в своей книге 1984 года “Второе я: компьютеры и человеческий дух” (The Second Self: Computers and the Human Spirit. Cambridge, MA: The MIT Press, 2005 [1984]). Леви подумал, что Энтони, одинокий и отчасти изолированный, мог бы оценить робота-возлюбленную, поскольку у него были проблемы по части человеческой романтики. Насколько я поняла историю Энтони, он жаждал отношений. Это мир, с которым он испытывал трудности, но хотел туда попасть. На мой взгляд, Леви не разобрался в ситуации, поторопившись решить “проблему” Энтони при помощи робота. Леви предлагал заменить человека машиной вместо того, чтобы повысить потенциал самого человека. С моей точки зрения, “Любовь и секс” Дэвида Леви хорошо сочетается с передовицей Кевина Келли в Wired. В глазах Леви наличие робота-возлюбленной никак не умалило бы достоинств Энтони. Согласно статье Келли, если бы Энтони согласился доверить работу роботу, значит, эту работу по определению могут выполнять не только люди.

326

За то, что так щедро поделились со мной своей работой, роботами и идеями, особая благодарность моим коллегам Лиджин Ариананда, Родни Бруксу, Синтии Бризель, Аарону Эдсингеру, Кори Кидду и Брайану Сказелатти.

327

Идут споры по поводу экономической выгоды замещения людей роботами в сфере обслуживания. См.: Tufecki Z. Failing the Third Machine Age // The Message. Medium, 2014. https:// medium.com/message/failing-the-third-machine-age-1883e647ba74.

328

См., к примеру: Bickmore T. W., Picard R. W. Towards Caring Machines // CHI 04 Extended Abstracts on Human Factors and Computer Systems. New York: ACM Press, 2004. Я изучала Paro, робота в обличье детеныша тюленя, созданного в качестве компаньона для стариков. В рекламных роликах Paro показаны пожилые мужчины и женщины, у которых живет Paro: они завтракают с ним, вместе смотрят телевизор, берут его с собой в супермаркет и в ресторан. В интервью о жизни с Paro люди говорят, что они рады его обществу, что о нем проще заботиться, чем о живом питомце и что их успокаивает мысль, что он не умрет. См. веб-сайт Paro: www.parorobots.com. Подробнее о Paro см.: Turkle Sh., Taggart W., Kidd C. D. et al. Relational Artifacts with Children and Elders: The Complexities of Cyber-companionship // Connection Science. 2006. Vol. 28. № 4. P. 347–61. См. также: Kidd C. D., Taggart W., Turkle Sh. A Sociable Robot to Encourage Social Interaction Among the Elderly // Proceedings of the 2006 IEEE International Conference on Robotics and Automation. 2006. P. 3972–76.

329

В этом контексте я использую термин “как будто” в духе работы Хелен Дойч о личности “как будто”: Deutsch H. Some Forms of Emotional Disturbance and their Relationship to Schizophrenia // Psychoanalytic Quarterly. 1962. № 11. P. 301–321.

330

Подробнее о моих исследованиях в сфере вычислительных объектов, о теме живости и о том, что делает людей “особенными” в этом контексте, см.: Turkle Sh. The Second Self: Computers and the Human Spirit. Моя работа по теме живости продолжилась и на материале вычислительных объектов второго поколения, найдя свое отражение в книге Turkle Sh. Life on the Screen: Identity and the Age of the Internet. Вдохновила меня на эти исследования, где упор сделан скорее на рассуждения детей, нежели на их ответы, следующая книга: Piaget J. The Child’s Conception of the World / trans. by J. Tomlinson and A. Tomlinson. Totowa, NJ: Littlefield, Adams, 1960.

331

С самого раннего возраста дети расцветают, когда им удается получить эмоциональный отклик от тех, кто о них заботится. Изучение младенческих реакций показало: когда малыши видят матерей с “застывшими лицами” и безмолвных матерей, они приходят в волнение, стараются изо всех сил привлечь их внимание, а потом, если им это не удается, становятся замкнутыми и мрачными, визжат и теряют контроль над своей осанкой. Безмолвная мать – патологическое явление, в свою очередь порождающее патологию. См.: Tronick E., Als H., Adamson L. et al. The Infant’s Response to Entrapment Between Contradictory Messages in Face-to-Face Interaction // Journal of the American Academy of Child Psychiatry. 1978. Vol. 17. Iss. 1. P. 1–113. См. также: Adamson L. B., Frick J. E. The Still Face: A History of a Shared Experimental Paradigm // Infancy. 2003. Vol. 4. № 4. P. 451–73.

332

См., к примеру, исследования Ричарда Дэвидсона из Висконсинского университета в Мэдисоне. При поддержке Фонда Билла и Мелинды Гейтс Дэвидсон занимается разработкой портативных игр, которые должны обучать целому ряду навыков, от внимания до эмпатии. Объявление о его работе здесь: Sakai J. Educational Games to Train Middle Schoolers’ Attention, Empathy // University of Wisconsin-Madison News. 2012. May 21. http://www.news.wisc.edu/20704. О работе центра см.: http://www.investigatinghealthyminds.org/cihmProjMeditation.html. Обучение осознанности является важной частью программы.

Content

Шерри Тёркл
Живым голосом. Зачем в цифровую эру говорить и слушать

В защиту идеального собеседника

Дневники эмпатии

Бегство от беседы

Первый стул

Уединение Я пощу в интернете, следовательно, я существую

Саморефлексия Я пощу в Twitter, следовательно, я существую

Второй стул

Семья Папа! Перестань гуглить! Я хочу с тобой разговаривать!

Дружба Качество эмпатии (ухудшилось)

Романтические отношения Где ты? Кто ты? Погоди, что это сейчас произошло?

Третий стул

Образование Расстройство внимания

Работа Это что, совещание?

Дальнейшие действия

Публичное пространство О чем мы забываем, когда беседуем с помощью машин?

Как раз вовремя

Четвертый стул?

Конец забывания О чем мы забываем, когда беседуем с машинами?

Благодарности

Примечания