Брюкнер Паскаль

Недолговечная вечность: философия долголетия

Бояться надо не смерти, а пустой жизни.

Бертольт Брехт

Памяти моего учителя Владимира Янкелевича, чарующего своими речами и своим изяществом

Введение. Пережившие культ молодости

В автобиографической книге «Вчерашний мир» (1942) Стефан Цвейг рассказывает, что в конце XIX века в Вене — в сердце Австро-Венгерской империи, где властвовал 70-летний правитель в окружении дряхлеющих министров, — молодость сама по себе была подозрительна в глазах общественного мнения. Горе тому, кто был молод или сохранял моложавый вид: такой человек не мог найти себе места на службе, а назначение 37-летнего Густава Малера на пост директора Венской императорской оперы стало лишь нашумевшим исключением. Молодость становилась препятствием на пути любой карьеры. Тем, кто стремился к карьерным высотам, надлежало выглядеть старше своих лет, начинать стареть уже с юности: ежедневно бриться, чтобы борода скорее росла, водружать на нос очки в золотой оправе, щеголять накрахмаленными воротничками, носить тесную неудобную одежду, неизменно появляться в длинном черном сюртуке и по возможности выставлять напоказ начинающее расти брюшко — залог основательности. С двадцати лет одеваться стариком было непременным условием успеха. Следовало подвергнуть каре подрастающие поколения, уже и так наказанные унизительной механической системой воспитания: с корнем вырвать желание собственного первого опыта, мысль о мальчишеском непослушании. Это был триумф солидности, когда предполагалось, что только человек в почтенном возрасте может называться приличным.

Какой контраст с нашей эпохой, когда всякий взрослый безнадежно цепляется за внешние признаки молодости: одевается как попало, носит джинсы и отпускает длинные волосы; когда матери одеваются так же, как и дочери, чтобы стереть малейшее от них отличие. Когда-то люди из поколения в поколение жили той же жизнью, что и их предки. В наше время предки хотят жить той же жизнью, что и их потомки. 40-летние подростки — «кидалты» [1], 50- и 60-летние — тинейджеры, 70-летние и старше — крепкие бодрячки: среди них и приверженцы скандинавской ходьбы, с рюкзаками за спиной, лыжными палками в руках и в защитных шлемах на голове отправляющиеся в путь по улицам или городским паркам (так, будто они штурмуют Эверест или пустыню Калахари), и бабульки на самокатах, и дедульки на роликах или гироскутерах. Они опьянены возможностью помолодеть. Отсутствие связи между поколениями и комично, и симптоматично: глядя на юных модников, щеголяющих в элегантных обтягивающих костюмах, и на седовласых юнцов, разгуливающих в шортах, трудно понять, где старшее, а где младшее поколение.

Одновременно с этим происходит и переворачивание ценностей: для Платона уровень знания должен был соответствовать возрастной шкале, и только после 50 лет индивид был способен созерцать Благо. Во главе его идеального Государства должна была стоять своего рода «умеренная геронтократия» (по выражению Мишеля Филибера [2]) — исключительно люди зрелого возраста, способные предотвращать анархию страстей и направлять coграждан к высшей стадии развития человеческого общества. Задачей власти было осуществлять духовное руководство. Именно Платон, задолго до появления «Бенджамина Баттона» Скотта Фицджеральда, воображает в диалоге «Политик», как некогда умершие старики вновь рождались из земли, чтобы прожить свою жизнь наоборот, то есть возвращались в состояние новорожденного младенца. Таким образом, Платон рассматривал детство как конец существования, возвращение к исходной точке после долгого путешествия. Начало было концом, а конец — началом.

У нас сложился другой взгляд на этот предмет: целое столетие со времен Первой мировой войны — массовой бойни, унесшей вследствие приказов безответственных полководцев жизни почти всех тех, кто по возрасту подлежал призыву, — зрелость человека воспринималась как поражение; как если бы «повзрослеть» значило «чуть-чуть умереть» [3]. Война отвратительна тем, что она нарушает очередность событий и заставляет сыновей умирать прежде отцов. Именно так молодое поколение становится — возьмем сюрреализм, унаследовавший идеи Артюра Рембо, и студенческие волнения в мае 1968 года, вызванные теми же идеями, — носителем всех надежд, а то и горнилом человеческого гения. «Никогда не доверяй тому, кто старше тридцати», — скажет в 1960-е годы американский антивоенный активист Джерри Рубин, прежде чем превратиться после сорока в преуспевающего бизнесмена. Из этого нарушения привычного хода вещей возникает новая жизненная установка: культ молодости, свойственный обществу в фазе его старения; идеология взрослого человека, который хочет получить в свое распоряжение все преимущества — и безответственность юности, и самостоятельность зрелости. Культ молодости рушится по мере становления: его адепты с каждым днем понемногу утрачивают право на притязания, потому что в свою очередь стареют. Из некой призрачной привилегии они делают себе пожизненный титул. Низвергатели устоев одной эпохи становятся старомодными в другой. Сегодняшний авангардист является кандидатом в завтрашние ретрограды, юный хулиган превращает свое хулиганство в капитал и живет на его проценты. И даже беби-бумеры, эти фанатичные приверженцы культа молодости, в конце концов становятся 70- и 80- летними стариками. Для общества, где царит культ молодости, характерно то, что ему далеко до триумфа гедонизма: его члены с раннего детства одержимы страхом старения и борются с ним с помощью превентивного и чрезмерного использования медицинских средств. Но время идет, и суррогат вечной молодости выглядит все более и более фальшивым.

До 30 лет человек не имеет возраста — впереди у него вечность. Дни рождения для него — всего лишь забавная формальность, безобидные цифры. Но потом счет идет на десятки, проходит череда юбилеев: 30, 40, 50 лет. Стареть — это прежде всего вот что: твоя жизнь становится частью календаря, ты — современник минувших эпох. С возрастом время принимает человеческие черты, но вместе с тем становится и более трагичным. Грустно осознавать, что ты оказался таким же, как все, что и ты не избежал общей участи. Я достиг такого-то возраста, но я вовсе не обязан ему подчиняться: я наблюдаю явное несоответствие между тем, что значится в документах, и моими внутренними ощущениями. Когда это несоответствие становится массовым, как это происходит сегодня — в 2018 году 69-летний голландец подал в суд на государство с требованием внести исправления в его персональные данные, поскольку в душе он чувствует себя 49-летним и страдает от дискриминации и на работе, и в личной жизни, — это значит, что мы становимся свидетелями изменения общественного сознания. Изменения как к лучшему, так и к худшему. Мы заявляем о своем праве прожить жизнь несколько раз, по своему усмотрению. Мы больше не выглядим сообразно возрасту, поскольку возраст уже не налагает на нас обязательств: это всего лишь одна из переменных величин в ряду прочих. Мы больше не хотим быть связанными по рукам и ногам датой нашего рождения, нашим полом, цветом нашей кожи, социальным статусом: мужчины хотят быть женщинами и наоборот или же ни теми и ни другими, белокожие хотят выглядеть как чернокожие, старики — как юнцы, подростки подделывают документы, чтобы иметь право употреблять алкоголь или пройти на дискотеку, статус человека становится зыбким во всех проявлениях, — мы вступаем в эпоху текучести личностей и поколений. Мы не хотим поддаваться гипнозу больших цифр, мы требуем права самостоятельно передвигать курсор, куда пожелаем. Только-только прижившись в племени 40- или 60-летних, мы принимаемся свергать прежние порядки. Возраст — условность, к которой каждый приноравливается более или менее охотно. Он предписывает индивидам определенную роль, загоняет их в рамки, которые ломаются благодаря развитию науки и увеличению продолжительности жизни. Сегодня многие стремятся вырваться из оков возраста и воспользоваться отсрочкой между зрелостью и старостью, чтобы изобрести новое искусство жизни. Мы можем назвать эту отсрочку «бабьим летом»; поколение беби-бумеров является в этом отношении первопроходцем: именно оно своим примером прокладывает путь для следующих поколений. Беби-бумеры изобрели вечную молодость, и теперь они думают, что изобретут вечную старость. Мы будем сохранять бодрость, пока наш психологический возраст не совпадает с биологическим и социальным возрастом. И пусть мы остаемся во власти природы — мы меньше, чем когда-либо, руководствуемся ее законами. Мы идем вперед наперекор всем ее правилам, ибо разрушая нас, природа в своем царственном безразличии лишь создает нас вновь.

Эта книга — одновременно и манифест, и духовная автобиография — затрагивает только одну тему: долгое время человеческой жизни. В ней рассматривается тот промежуточный период, когда человеку перевалило за 50, он уже не молод, но еще не стар, и его по-прежнему переполняют желания. В этот период перед нами со всей остротой встают главные вопросы человеческого бытия: хотим мы жить долго или насыщенно, начать все сначала или пойти по другому пути? Что, если выбрать другого спутника жизни или другую работу? Как избежать тягот существования, грусти от приближающегося заката, как пережить великие радости и великие печали? Что за сила держит нас на плаву и помогает бороться с горечью и пресыщением? Страницы этой книги посвящены всем тем, кто осенью грезит о новой весне и желает, чтобы в их жизненном цикле зима не наступала как можно дольше.

Часть первая  Бабье лето жизни

Глава 1 . Отказаться отказываться

Стареть — это пока единственный известный способ жить долго.

Сент-Бёв

Какие изменения произошли в нашем обществе после 1945 года? Основополагающий факт: жизнь перестала быть кратким мгновением, столь же мимолетным, как промчавшийся скорый поезд, если воспользоваться метафорой Мопассана. Вернее, она стала одновременно и чересчур короткой и слишком долгой, она то волочится тяжким грузом забот, то пульсирует огнями тревожной сигнализации. Жизнь растягивается на нескончаемые периоды или же пролетает, как сон. Вообще-то, на протяжении целого века жизнь представителей рода человеческого только удлиняется — во всяком случае, в развитых странах, где ее средняя продолжительность выросла на 20, а то и на 30 лет. Это тот дополнительный отпуск, который судьба предоставляет каждому в зависимости от его пола и социальной принадлежности. Медицина, «это оружие против нашей конечности», по выражению Мишеля Фуко, дает нам возможности подновлять организм. Огромный прогресс, ибо жажде жизни в полной мере соответствует смещение возрастного порога, за которым наступает старость, двести лет назад начинавшаяся в возрасте 30 лет [1]. Средняя продолжительность жизни, составлявшая в 1800 году 30–35 лет, к 1900 году выросла до 45–50; с каждым годом она увеличивается на 3 месяца. Каждая вторая рождающаяся сегодня девочка доживет до ста лет.

Вот почему вопрос долголетия затрагивает любого из нас с самого детства: он касается не только тех, кто приближается к порогу старости, но людей всех возрастных категорий. Осознание, что впереди, вероятно, еще целый век, которое наступает в возрасте 18 лет, как это происходит с сегодняшними миллениалами, полностью переворачивает наши представления об образовании, карьере, семье и любовных отношениях. Человеческое существование представляется теперь как долгий извилистый путь, по которому позволено брести неспешно, глазея по сторонам, где допускаются неудачи и на всё дается вторая попытка. Отныне, считаем мы, у нас есть время: нет нужды спешить, вступая в брак и производя потомство до 20 лет, торопиться завершить образование. Мы можем получить несколько образований, попробовать себя в нескольких профессиях, сменить нескольких супругов. Требования, предъявляемые нам обществом, можно не то чтобы игнорировать, но обойти. Тем самым мы приобретаем еще одно достоинство: снисходительность к собственным метаниям. И добавляем к нашим недостаткам еще один: растерянность перед выбором.

Осторожно, двери закрываются

50 лет — это тот возраст, когда человек начинает чувствовать быстротечность жизни. В это время у него возникает ощущение некой подвешенности, пребывания сразу в двух состояниях. Когда-то давно время представляло собой движение к определенной цели, духовному совершенствованию или осуществлению мечты; время было вектором. Ныне между двумя периодами жизни возникает пауза, которой прежде не было. О чем идет речь? Об отсрочке, которая, как заклинившая дверь вагона, позволяет сохранять доступ к радостям жизни. Восхитительный подарок, переворачивающий с ног на голову всё: отношения между поколениями, положение лиц наемного труда, вопросы семьи и брака, финансирование социального страхования, выплаты недееспособным гражданам. Между зрелыми и пожилыми людьми появляется новая возрастная категория, «старшее поколение» или, если воспользоваться латинским термином, поколение «seniors» [2]: они еще находятся в хорошей физической форме, а по уровню обеспеченности часто опережают другие слои населения. В этот период многие, вырастив детей и выполнив свой семейный долг, разводятся или вступают в новый брак. Эти изменения происходят не только на Западе; в Азии, Африке, в странах Латинской Америки падение рождаемости сопровождается старением населения — вне зависимости от материальных условий в том или ином государстве [3]. И повсюду власти мечтают обязать эту часть населения работать до 65 или 70 лет. Старость перестала быть счастливым жребием, выпавшим на долю тех немногих, кто достиг пожилого возраста, отныне это будущее большей части человечества, и единственное исключение составляют белокожие американцы, представители рабочего класса, среди которых наблюдается тревожный рост смертности [4]. В 2050 году число пожилых людей на земле по всем расчетам будет вдвое превышать число детей. Другими словами, человек теперь проживает не один, а несколько периодов старости, а слово это должно обозначать лишь период, непосредственно предшествующий смерти. Нужно задуматься о том, чтобы разработать более точную возрастную шкалу.

Однако быстротечность жизни является также фактором, влияющим на ее интенсивность, и объясняет лихорадочное стремление некоторых людей урвать все возможное от оставшихся дней в попытке нагнать то, что когда-то было упущено, или продлить то, что есть. В этом преимущество «обратного отсчета»: мы с жадностью наслаждаемся каждым моментом. После 50 лет жизнь воспринимается как что-то неотложное, как источник неиссякаемого разнообразия желаний [5]. Тем более что в любой момент нас могут унести болезнь или несчастный случай. «Из факта, что я существую сейчас, не следует, что я должен существовать и потом» [6], — говорил Рене Декарт. Неуверенность в завтрашнем дне, несмотря на развитие медицины, ощущается сегодня не менее трагично, чем в XVII веке, и дни за днями мелькают столь же стремительно. Увеличение продолжительности жизни — это статистический факт, но вовсе не гарантия лично для тебя. Нужно забраться на конек крыши, чтобы панорама открылась с обеих сторон.

Здесь следует провести различие между будущим как грамматической категорией и тем будущим, которое как экзистенциальная категория предполагает не возможное, но мыслимое и желаемое «завтра». Первое нам назначено, второе мы строим сами, первое предполагает пассивное участие, второе — осознанную деятельность. Пусть завтра будет холодно или пойдет дождь, я все равно отправлюсь в путешествие — потому что я так решил. Мы можем оставаться живыми очень долго, но будет ли это существованием в том смысле, в котором Хайдеггер различал «существование» ради самого существования и «существующее» как устремленное вперед [7]. Для человека «самый тяжкий гнет — существовать, но не жить» [8], — говорил то же, но более простыми словами Виктор Гюго. Что делать с этими лишними двадцатью или тридцатью годами, нечаянно свалившимися на нас? Мы находимся в положении солдат, которые подлежали демобилизации, а им вдруг предлагают снова ринуться в бой. Уже отыграны и первый, и второй тайм, и кажется, наступает время подведения итогов, — тем не менее жизнь продолжается. Старость, как это ни парадоксально звучит, является утешительной надеждой для тех, кто боится жить и кто говорит себе, что там, в конце долгого пути, его ждет райское отдохновение, когда можно будет сложить руки, сбросив с себя тяжкий груз забот. Бабье лето жизни, которое продлевает теплые деньки, откладывая приход зимы, — чего раньше не случалось в истории человечества, — рушит их надежды. Эти люди хотели удалиться на покой, а им приходится оставаться в строю.

Получение отсрочки — на первый взгляд лишенной всякого смысла — одновременно и вдохновляет и подавляет. Немало лишних дней, полученных в дар, нужно чем-то наполнить. «Мое развитие — обнаружить, что я перестал развиваться» [9], — напишет Сартр в «Словах» в 1964 году: в том году ему исполнилось 59 лет, и он признается в своей ностальгии по «юношескому упоению альпиниста». Изменились ли мы теперешние, полвека спустя? У нас всё меньше времени и всё меньше возможностей, но мы еще готовы к открытиям, мы способны удивляться и переживать головокружительные истории любви. Время парадоксальным образом становится нашим союзником: оно не убивает нас, но увлекает за собой, становясь вектором радости и печали, «наполовину цветущим садом и наполовину пустыней» (Рене Шар). Жизнь не спешит заканчиваться, как не спешат заканчиваться долгие летние вечера, когда воздух напоен ароматами, а за столом, полным вкусной еды, сидит теплая компания друзей, и каждому хочется, чтобы этот волшебный момент длился и не нужно было бы идти спать.

Долгая жизнь — это не просто дополнительные годы жизни, она в корне меняет наше отношение к существованию. Прежде всего долгожительство позволяет одновременно существовать на земле людям, принадлежащим совершенно разным временным периодам, с разными жизненными ориентирами и разной памятью. Что общего между человеком, который застал начало XX века, видел Первую и Вторую мировые войны, пережил годы послевоенного восстановления, был свидетелем холодной войны и падения Берлинской стены, — и ребенком, который родился в эпоху интернета и супертехнологий? Что общего между мной, тем мной, кем я был когда-то, — и мной, каким я стал сейчас? Единственное, что нас объединяет, — это удостоверение личности. Возникает столкновение различных точек отсчета, никак не связанных между собой, жизненные ориентиры разнонаправлены, и это создает между старшим и младшим поколениями настоящие «трудности перевода»: они больше не говорят на одном языке. Долгая жизнь примиряет в себе то, что раньше было несовместимо: сегодня мы можем быть одновременно и одним и другим — например, отцом, дедушкой и прадедушкой; или стариком и спортсменом; или матерью своих детей и суррогатной матерью, вынашивающей ребенка для своей дочери и зятя. Настоящий Мафусаил внутри и снаружи, но Мафусаил вполне бодрый и деятельный: человек может производить потомство до 75 лет и дать жизнь новому ребенку в тот самый момент, когда его старший сын подарит ему внука [10]. Таким образом, дядя или тетя могут быть на сорок лет моложе своих племянника или племянницы, а младший брат может иметь полувековую разницу со старшим братом. Благодаря достижениям науки связующая нить времен распадается, образуя новые соединения, которые уже не следуют одно за другим, но перепутаны подобно проводам коммутатора; нарушается семейная иерархия, перед нами разверзается пропасть, в которой исчезают наши прежние опоры, прежняя система координат. Если бы завтра столетние старики вдруг оказались в большинстве, они бы, возможно, смотрели на поколение семидесятилетних как на невоспитанных мальчишек и писали бы: ох уж эти юнцы, для них нет ничего святого!

Таково значение отсрочки: финал временно откладывается, и это порождает в нас неуверенность. Существование — уже не стрела, указывающая нам путь от рождения к смерти, но «мелодическая длительность» (Бергсон), слоеный пирог из различных временных пластов, накладывающихся друг на друга. Теперь уже не мы мечтаем, чтобы время замедлило свой бег («О время! удержи бег быстротечный свой!» [11] — взывал Ламартин, а Ален парировал: «И сколько требуется времени?»), это нам преподносят неожиданный подарок. Наслаждаться такой добавкой все равно что справлять поминки по поминкам, подобно тем больным СПИДом, которых вытащили с того света при помощи «тройной терапии». Топор палача, взметнувшись, вдруг замирает в воздухе. Течение человеческой жизни, кажется, в точности повторяет детективный роман наоборот: мы знаем, каким будет финал, знаем виновника, но не имеем ни малейшего желания его разоблачать, более того — мы прикладываем все усилия, чтобы он как можно дольше оставался неузнанным. Как только он высовывает нос, мы умоляем его: спрячься, нам нужно еще много лет, прежде чем мы найдем тебя. Последняя глава какой- нибудь книги может быть столь же захватывающей, что и предыдущие, даже если в ней всего лишь подводятся итоги того, о чем говорилось выше.

Если привилегией юности является пребывание в неопределенности (юность не знает, чту должно произойти), то в период запоздалого бабьего лета мы пытаемся сжульничать напоследок. Это двусмысленный возраст, который может стать как благодатью, так и крушением. После 50 лет мы уже не беспечны, каждый стал более или менее тем, кем ему полагалось стать, и отныне он чувствует себя свободным, чтобы быть самим собой или же открыть себя «другого» [12]. К зрелому возрасту в одном и том же человеке скапливается множество разных, несхожих между собой миров, а постзрелость заново перемешивает их, как ускоритель элементарных частиц. Вновь переживаемая юность, поздний пубертат: как отмечалось многими, на закате наших дней мы думаем не столько о том, чтобы избрать жизненный путь, сколько о том, чтобы продлить нашу жизнь, дополнить ее или обогатить. Как наилучшим образом распорядиться остатком дней? This is the first day of the rest of your life — «Это первый день твоей оставшейся жизни», — говорят англичане. Остаток дней начинает свой отсчет с первого же дня жизни, но вначале он кажется бесконечным, а затем сокращается и сокращается. Время, как любовь у Платона, дитя бедности и изобилия: время — неизбежное созревание, многообещающее ожидание, дающее свои плоды, но время также — изнашивание и истощение. Становиться старше означает учиться считать: все в нашей жизни сочтено, и каждый уходящий день оставляет нам все меньше возможностей, вынуждает нас серьезно задуматься.

Однако эта новая невероятная юность 50-летнего человека не будет отличаться какой-то сверхъестественной рассудочностью. Клод Руа удивительно хорошо подмечает «эту манеру жить, ничего не договаривая до конца». Недосказанность жизни гуманна, она оставляет нам лазейку, приоткрытую форточку. Другим суждено закрыть ее и поставить финальную точку, горячо споря о нашей судьбе. Кьеркегор в одной из своих выдающихся книг различал три этапа жизненного пути: эстетическую стадию, когда человек живет сегодняшним днем; этическую, или стадию моральной требовательности; и религиозную, или стадию осуществления [13]. Мысль очень интересная, но кто из нас мог бы разделить свою жизнь на три части с той же четкостью, как того потребовало бы оглавление диссертации? Существование — это нескончаемое введение к самому себе, и длится оно до самого конца, без всяких делений. Мы можем присутствовать во времени, только если нас постоянно выкидывает из него, если мы все время оказываемся за порогом настоящего. Нам не найти себе приюта в длительности.

Холодный душ

Остается еще одно грандиозное надувательство: наука и новые технологии продлили нам вовсе не жизнь, а старость. По-настоящему чудом было бы, если бы мы могли достигнуть порога смерти в состоянии и с внешностью крепкого 30- или 40-летнего человека, свежего и бодрого; если бы нас могли навсегда законсервировать в том возрасте, который мы сами выберем. Даже если так называемая «технология продления жизни» и развивается в этом направлении, разрабатывая системы лечения, серии хирургических вмешательств, занимаясь исследованиями клеток и митохондрий, мы всё еще далеки от желаемого [14]. Годы обретенного отпуска превращаются в отравленный подарок: мы живем дольше, но больными, тогда как средняя продолжительность жизни в здоровом состоянии остается неизменной [15]. Медицина превратилась в машину по производству старческих недугов и деменции [16]. Нас ожидает еще двадцать лет жизни, притом что мы находимся уже в сильно потрепанном состоянии! Нам бы хотелось сохранить наш лучший облик, который мы сами выбрали бы из тех, что достались нам в удел за время нашего расцвета, или вновь обрести его с помощью скальпеля. Становиться старше терпимо, только если твои тело и ум остаются в приличной форме.

Страх перед старением становится, таким образом, тем сильнее, чем больше растет продолжительность жизни и чем дальше отступает стареющая старость. Этот страх проявляется все раньше, зарождаясь уже в юности. Цветущие двадцатилетние девушки замораживают свои яйцеклетки, делают первые пластические операции — перекраивают носы, увеличивают грудь и губы, — едва вступив на жизненный путь. Пластическая хирургия становится неотъемлемой принадлежностью целого поколения, мечтающего преобразить себя даже с риском войти в сообщество клонов. Тело, данное нам от природы, совсем не то, что мы рисуем себе в мечтах; однако и полученный результат никогда с этим не совпадет. Кожа никогда не будет достаточно гладкой, операция не сделает ее в должной мере упругой или мягкой, грудь никогда не будет подтянута на нужную высоту, скулы не будут подчеркнуты как надо. Панический страх не соответствовать стандартам поселяется в нас, как только заканчивается детство. При малейшем подозрении на дряблость кожи мы начинаем делать подтяжки. Столько недугов было побеждено: остается только удивляться тому, что не удалось победить их все разом. К привычным для нас бедам добавляется то, что мы разучились переживать неудачи. Блестящие успехи медицины соблазняют нас почти гарантированной удачей.

«Со старостью скоро будет покончено», — гласил журнальный заголовок в 1992 году [17]. Это была невероятная новость. Если избавление человечества от старости — всего лишь вопрос времени, если удастся отсрочить ее наступление, повернуть вспять ход биологических часов, то совсем скоро мы повергнем и нашего последнего врага, то есть смерть. Однако для начала нам нужно вылечиться от смертельной болезни под названием жизнь: она смертельна, потому что однажды заканчивается. В нас одновременно присутствуют ужас перед дряхлостью и немощью и безумная надежда на чудо — безрассудная уверенность, питаемая последними достижениями науки, что со старостью и смертью покончено. Мы по-детски надеемся, что нас пронесет, что вопреки всему беда нас не коснется, что будут наконец открыты законы долголетия — например, благодаря эпигенетике или секвенированию ДНК сверхдолгожителей [18].

Именно в таком ключе следует понимать современное неприятие смерти, под знаменем которого выступает прежде всего трансгуманизм. Мы всё меньше проводим различий между обстоятельствами нашей судьбы, которые в силах изменить — замедлить физическое старение, продлить существование, — и обстоятельствами неизбежными — нашей конечностью и смертью. Смерть перестала быть привычным понятием нашей жизни, она превратилась во врачебную неудачу в деле предотвращения любого отказа функционировать. Наступит момент, когда мы станем возмущаться тем, что умираем, будучи уверены, что успехи в исследованиях всего через несколько лет позволили бы нам выжить. Мы — жертвы неудачного стечения обстоятельств, и время, в которое мы живем, обязано нас вылечить. Современность сулит нам возможность получить звание «живого», возможность нашего «повторного сотворения», которое не будет зависеть от игр природы. И нам уже кажутся безумными не сами эти перспективы, но промедление или те препятствия, что мешают их осуществлению. Нам удалось «преодолеть разрыв между идеальным и реальным» (К. Маркс) — эта позиция может подтолкнуть или к переустройству жизни, или к бесплодным обвинениям.

Возводя долголетие в абсолютную норму, человеческая цивилизация объявляет неприемлемыми старость, немощь, зависимость. Нам невыносимо признавать реальное положение дел: мы продолжаем стареть и умирать. Оказывается, неслыханные обещания трансгуманистов, озабоченных тем, как заново смоделировать нашу жизнь с помощью достижений в биологии и искусственного интеллекта — по крайней мере на сегодняшний день, — это лишь спекуляция, красивые слова, новый Фауст в цифровом формате. Нам следует упрекнуть их, но не в том, что они встали на путь Прометея, а в том, что они не слишком далеко ушли по этому пути. Они перехватили у коммунизма роль проводника в светлое будущее, но ведут к нему путем научных открытий. Они тешат себя той же мыслью, той же мечтой о всеведении и всевластии над собой и над миром. По их мнению, именно от тела, этой «анахроничной скорлупы», нужно отказаться, заново смоделировав его для нового технологического бытия [19]. Мы были гниющей плотью, набитой внутренностями, а станем киборгами, начиненными кремниевыми деталями. Поистине мы стоим на перепутье, где сталкиваются два мировоззрения: традиционное, когда каждому возрасту предназначена своя судьба, и новое, протестующее против роковой участи и желающее выйти за прежние пределы существования, внести улучшения в человеческое существо. Современная инженерия, стремящаяся смоделировать нас заново, усовершенствовать нас, вызывает у нас недоверие и в то же время восхищение. Трансгуманизм, биотехнологии пробуждают столько же ненависти, сколько и безумных надежд. Но если они позволяют продвинуться в исследованиях, почему мы должны заведомо осуждать их, вместо того чтобы взглянуть на них более прагматически? [20] Нам обещают, что уже в середине нынешнего века люди будут жить до 150 лет благодаря исследованиям в области старения клеток. Почему нет? Нас уже не будет, чтобы убедиться в этом лично, но пожелаем удачи нашим потомкам.

Нас заверяли, что вечная жизнь будет достигнута в ближайшем году, опечаленные умы уже оплакивали смерть смерти, и мы можем убедиться в том, что заявленные намерения от полученных результатов отделяет пропасть. Неизбежное не отменено, но отодвинуто: сегодня в Германии и Японии продается больше подгузников для стариков, чем для младенцев! Не стоит прибавлять к тяжести старения абсурдность отрицания того, что старение грустно, или обещания это старение отменить. В нашей власти, значительной и вместе с тем ничтожной, отсрочить наступление старости, притормозить процесс разрушения; это дополнительное время и есть время нашей свободы. Если не принимать во внимание, что в этот период нашей жизни черная пропасть депрессии часто подстерегает даже самые закаленные характеры. Улучшение положения старшего поколения зависит не только от развития современных исследований, но и от изменения умонастроений.

Как бы то ни было, наше тело не лжет, тело властвует над нами. Оно говорит нам: будущее еще возможно, но на моих условиях. Если вы не уважаете мои требования, вы дорого за это заплатите. Начиная с 45 лет, как объясняет нам медицина, человек, по сути, живет с дулом у виска. На нем лежит выбор: отсрочить выстрел или нажать на курок. В этот момент необходимо понимать, что тело, полученное при рождении, и тело пожившее отличаются друг от друга, что тело нужно поддерживать, что оно очень уязвимо и без конца нуждается в починке наподобие элегантного ретролимузина, который регулярно ломается, но мы упорно чиним его и ездим до следующей поломки. Наступает время, когда здоровье представляет собой череду болезней, приходящих одна за другой, — на этот счет не стоит питать иллюзий, — когда на лечение требуется больше времени, а выздоровление длится дольше, что позволяет избежать опасного превосходства одной патологии над другой и рассредоточивает угрозу между несколькими болезнями.

Что ты о себе воображаешь

Знай свое место: именно это вдалбливают нам в голову с детства. Не зазнавайся, не корчи из себя что-то особенное. Не стремись «пернуть выше собственной задницы», если воспользоваться этим смачным французским выражением, восходящим к 1640 году. У каждого из нас есть место, определенное для него родителями, средой, из которой он вышел, полученным образованием. Пытаться вскарабкаться на следующую ступень общественной лестницы, стремиться стать успешнее и богаче означало бы забыть, кто мы и откуда вышли. Горе тем, кто нарушит это правило. Бедняки и безродные не должны «высовываться», пускать пыль в глаза, живя не по средствам, становиться рабами социальных химер. С возрастом эти рамки делаются всё теснее. Можно родиться женщиной, или евреем, или чернокожим, но все мы когда-нибудь станем старыми (Паскаль Шанвер). Эта перспектива заранее ставит нас на определенное место — место стариков, время которых прошло, и они должны уступить дорогу молодым.

Вообще, жить — значит никогда не оставаться на своем месте. Нас притягивает то, чего мы лишены и что нам фатальным образом недоступно. В каждой душе таятся огромные возможности, неведомые ей самой. Тот, кто мечтает о спокойной жизни, может вести ее в свое удовольствие, особенно после 60 лет: сидеть на одном месте, душить свои фантазии, заранее упиваться крушением любой мечты. Есть люди, которые перестают жить в разгар собственной жизни. Человечество делится на два лагеря: тех, кто прячется в своей раковине, и тех, кто открыт миру. Со временем число первых резко возрастает. А других желание проявить себя еще хоть раз, исколесить весь мир может привести к разочарованию, но также и к вспышкам вдохновения, восторга.

«Ишь, выпендривается!» — говорим мы о тех, кто претендует на большее, чем им положено. В любом возрасте мы что-то о себе воображаем — без этих маленьких уловок, поднимающих нас на новую высоту, увлекающих в волшебный мир наших фантазий, мы просто-напросто не смогли бы вынести жизнь как она есть, без прикрас. Мы облекаем наши малейшие побуждения в красивый словесный фантик, который поэтизирует и превозносит их. Невозможность усидеть на месте и стремление все романтизировать — вот две подростковые болезни, которые остаются с нами в течение всей жизни. До самого конца мы мечтаем, чтобы наша жизнь напоминала приключенческий роман или фильм. « Стремление к избытку возбуждает дух сильнее, чем добывание необходимого. Человека создает желание, а не потребность» (Гастон Башляр) [21].

Мудрость или смирение?

Когда жить остается не так долго, нам нужно выдумать себе временную мораль. Сегодняшний пятидесятилетний находится в том же положении, что и младенец в эпоху Возрождения: его ожидает еще около тридцати лет активной жизни, что соответствует всей продолжительности жизни европейца тремя веками ранее. Невольно он становится адептом краткосрочности. Понимание, что конец не так уж и далек, усиливает жажду жизни. Возраст мало-помалу перестает быть приговором: это больше не порог, шагнув за который человек приходит в негодность, ведь он еще может менять свою судьбу вплоть до самой последней минуты.

«Стареть — значит постепенно скрываться из виду», —говорил Гете. Замечательно, что в наши дни люди за пятьдесят отнюдь не желают оставаться на скамейке запасных: они по-прежнему стремятся быть на виду, они борются против дискриминации в свой адрес — несмотря на то что составляют около 30 % населения. Эти люди без устали сражаются за право находиться на ярком свету, а не переходить в категорию невидимок.

Становиться старше — как правило, значит вступать в возраст наконец-то найденных и полученных ответов. Предполагается, что мы становимся мудрыми и понимающими. Но ответы не могут исчерпать все изобилие вопросов. Хорошая жизнь — это правильно заданный вопрос, прояснение которого бесконечно откладывается. В существовавших прежде бесписьменных обществах — таких, как в Западной Африке, — любой старик, прошедший обряд посвящения и способный разговаривать с умершими, считался воплощением духовного богатства. «Когда умирает старик, сгорает целая библиотека», — заявил в 1960 году малийский писатель Амаду Ампате Ба. А в Европе мы скорее скажем, что вот наконец умолкла заезженная пластинка. Старость традиционно сопротивляется скорости: она шествует торжественной поступью, ей нужно время, чтобы поразмышлять и взвесить свои решения. Однако чувства преобладают даже в тот момент жизни, когда время пролетает с бешеной скоростью, когда один день стремительно увлекает за собой другой, как рушащийся карточный домик, когда счет идет не на годы, а на месяцы или даже недели. Преклонный возраст являет собой парадокс: это ускорение, замедляющее ход.

«Осень жизни» — понятие, определения которого всегда были противоречивыми: это может быть тихое неспешное угасание в атмосфере всеобщей любви и уважения, но также и тоска по жизни, которая завершает свой полет, тоска от нескончаемо долгого заката в преддверии неизбежной зимы. Наше отношение к старости переменчиво, мы можем то превозносить, то демонизировать ее, то восхищаться, то презрительно отталкивать. К тому же в наше время человек преклонных лет обязан своим долголетием лишь успехам медицины [22], а вовсе не собственным заслугам. Когда-то такой человек был редкостью, его окружали почет и уважение, зато сегодня их пруд пруди. Но положение его зыбко, он не способен определить свой статус или осознать смену стадий жизненного цикла. «Не упустите в жизни лучезарного июня» [23], — говорил Владимир Янкелевич. Однако и другие месяцы — сентябрь, октябрь, декабрь — могут быть столь же великолепны, пусть на первый взгляд и не такие солнечные.

Традиционно старость всегда была временем умиротворения. Так чувствовали себя старенькие бабушки и дедушки, когда со всепрощающей лаской и всепонимающей добротой обнимали внуков. Уходило второстепенное, оставалось главное: в иссохшем теле могло удержаться только самое важное — величие ума и красота души. Жизнь вытекала из тела по каплям, она сохранялась лишь в пламени, в душевном жаре, но это был возвышенный огонь, вызывавший всеобщее уважение и восхищение. Сейчас эта схема нарушена: с одной стороны, жизнь остается активной и деятельной, с другой — ей противостоит жизнь хилая и убогая, которую мы гоним от себя, как страшный сон, это жизнь прикованного к постели старика, обреченного на медленное угасание. Он тратит всю свою энергию на то, чтобы ему не стало хуже, каждый новый день означает для него новую борьбу с распадом [24].

На одно клише накладывается другое: нам кажется, что преклонные годы должны соответствовать периоду жизни, когда человек шаг за шагом расстается со жгучей жаждой земных удовольствий, когда он посвящает себя размышлениям, анализу и избавляется от безапелляционности в суждениях, прежде выдававшихся за непреложную истину. Все это делается, чтобы лучше подготовить себя к отправлению в последний путь. И все же нет никакой уверенности, что такое самоотречение представляется соблазнительным для доброй части наших современников. По правде говоря, вполне вероятно, секрет счастливой старости кроется в прямо противоположном: максимально долго сохранять все свои увлечения, проявлять все свои способности, не пренебрегать ни одним наслаждением, не отказывать себе в удовлетворении малейшего любопытства, ставить перед собой невыполнимые задачи, вплоть до последнего дня продолжать любить, работать, путешествовать, быть открытым миру и окружающим. Одним словом, испытывать пределы своих возможностей.

От чего мы должны отказаться, если хотим сохранить самое важное? Прежде всего от непременного требования отказываться от чего-то, что ставит знак равенства между старением и постепенным иссяканием желаний. Даже если старость в конце концов нас одолеет и отнимет у нас самих, ее нужно подстраивать под себя. Жесткие правила, предписывающие лечь на кровать, оставив все дела, должны быть отринуты: возможно, мудрость в ее традиционном понимании — это не что иное, как добровольный уход, названный другими словами. Нужно изо всех сил сопротивляться обеднению нашего существования, ссылке в разные там дома с громкими именами, которые предназначены для того, чтобы в них умирали под присмотром врачей. В былые времена человек вступал в жизнь без готовых моделей: роман воспитания, появившийся в XVIII веке, помогал людям не запутаться в лабиринте лет, учил переходить от частного к общему, в то время как усиливался процесс распада старого дореволюционного общества; но и сейчас, как и тогда, мы подходим к осени нашей жизни без всякого руководства, поскольку этот период не существовал вплоть до середины XX века. В этом случае следовало бы говорить не о романах воспитания, или «формации», но о романах «деформации», которые отучали бы нас от того, что мы знаем, очищали бы нашу память от всего того бреда, что мы слышали с незапамятных времен. Возможно, стареть следует мирно, однако нельзя смиряться. Итак, мы разрываемся между двумя видами мудрости: сокрушенно принять неизбежное — и радостно согласиться с возможным. Мы балансируем между этими двумя состояниями. Еще Фрейд говорил: время не переходит в наше бессознательное [25], это мы переходим в него, и дата нашего рождения определяется записью в книге регистрации актов гражданского состояния. Возраст — это социальная условность вкупе с биологической реальностью. Всегда есть возможность эту условность изменить. И напоследок: разумеется, мы будем побеждены. Важно никогда не принимать близко к сердцу свое поражение, не зацикливаться на нем, и так до самого конца.

Глава 2 . По-прежнему желать

Конец моей жизни восхитителен. Я вовсе не чувствую себя стариком, разве только когда я бреюсь и вижу себя в зеркале.

Кит Ричардс

У каждого человека, достигшего определенного возраста, может возникнуть чувство, будто он присваивает себе что-то чужое — как если бы он воровал хлеб у тех, кто идет за ним следом. Ничем не заслуженный комфорт не только достался нам благодаря усилиям наших предков, мы наслаждаемся им за счет наших детей и внуков. Как гласит избитая поговорка, которую приписывают то вождю индейцев Сиэттлу, то СентЭкзюпери: «Мы не наследуем землю родителей, мы одалживаем ее у наших детей». Наше поколение подобно каннибалам, пожирающим как предков, так и потомков: мы оставляем после себя гигантские долги и наслаждаемся дарами, которые, по сути, являются воровской добычей. И следующее поколение ощущает, что живет хуже, чем мы. Оно тем сильнее проклинает нас, что уже предвидит все, что его ждет: рухнувшее здоровье и рухнувшие иллюзии. Не настало ли для нас время сойти со сцены?

Выйти на пенсию или в тираж?

Чтобы справиться с этой враждебностью, есть только одно решение: позволить — на добровольной основе — вернуться к работе людям старше 60 лет [1]. Превращение целой возрастной категории в категорию бездельников, полностью посвящающих себя потреблению, — настоящая катастрофа, свершившаяся во имя лучших побуждений в наших странах после Второй мировой войны. Опыт и проницательность чаще всего приобретаются с годами: сохраняя свою занятость или найдя себе новую, люди остаются на связи с другими людьми, служат им, продолжают быть активными членами общества в полном смысле слова. Нужно покончить с предрассудками в отношении людей старшего возраста, видя в них паразитов, от которых ждешь только, чтобы они поскорее сгинули, уступив место более крепким и молодым. Можно сказать, что общество потребления изобрел Поль Лафарг, коммунист-революционер, зять Карла Маркса и автор книги «Право на лень»: в его идеальном городе строго- настрого запрещается работать более трех часов; все необходимое в изобилии производится одними только машинами, и все оставшееся время мужчины и женщины кутят и веселятся, устраивают спектакли, чтобы посмеяться над старым миром, развлечь себя во время нескончаемых каникул [2]. По нелепому капризу истории эта шутовская утопия, восхваляющая пустое ничегонеделание и непрерывные развлечения, прежде всего с триумфом воплотится в «обществе победившего капитализма» — в Северной Америке, где в XX веке создадут индустрию развлечений, но при этом не отменят необходимость работать.

С самого начала выход на пенсию несет в себе двусмысленность.

Говорят, что канцлер Бисмарк, придумавший систему распределения, в 1889 году, тревожась, что ему могут перейти дорогу социал-демократы, якобы спросил у одного статистика: «С какого возраста мы могли бы установить выход на пенсию так, чтобы нам не пришлось ничего платить?». — «Ваша честь, с 65 лет», — якобы ответил его консультант. Большая часть правительственных чиновников к этому возрасту должна уже умереть [3]. Тем, кто всю жизнь работал, охотно готовы дать компенсацию при условии, что они пораньше умрут. Если же им хватит наглости прожить еще два или три десятилетия, машина застопорится и превратится в финансовую пропасть. Это социальное завоевание, действующее во Франции с 1945 года, имеет другим своим следствием старение, которое оно призвано облегчить [4]. При определенных мучительно тяжелых видах работ тело, изможденное долгим однообразным трудом, нуждается в прекращении трудовой деятельности. Однако в других случаях отправка на пенсию представляет собой двойное мучение: старость, умноженную на бедность, выпадение из активной жизни в сочетании со сниженным доходом — в общем, говоря словами старинной французской поговорки, «голод женится на жажде». Обязательное прекращение работы с 60-летнего возраста (возраст выхода на пенсию может отличаться для разных профессий) обрекает нас на проклятие абсолютного безделья, которое становится образом жизни,— как если бы полчищам седовласых пенсионеров было предназначено заново окунуться в мир детства и веселиться на аттракционах. Эта вновь обретенная свобода используется — в большинстве случаев — не для того, чтобы развиваться и расти духовно, но для того, чтобы приклеиться к экрану телевизора или компьютера, поглощающих львиную долю времени. Стареть — значит упиваться без всякой меры этим зельем для глаз, льющимся из телевизора или интернета. Кошмарны закрытые коттеджные поселки — «gated communities» — в США, в которых пожилые люди отрезаны от остального мира и куда закрыт доступ детям и молодежи. Идея, что работа представляет собой пирог определенного размера, который нужно делить на всех, отдает экономическим мальтузианством; наоборот, количество работы — это гибкая величина, которая меняется в зависимости от технического прогресса и экономического роста страны. Молодежь и люди старшего поколения обладают разными компетенциями, которые могут дополнять, а не исключать друг друга. Мы глупым образом утверждаем — особенно во Франции, — что настоящая жизнь никак не связана с работой и что нужно ждать определенного возраста, чтобы начать наслаждаться жизнью. Душераздирающе видеть 30- или 40-летних, мечтающих о том времени, когда им будет шестьдесят и они выйдут на пенсию, чтобы наконец воспользоваться своим свободным временем; настоящая жизнь происходит здесь и сейчас, в настоящую минуту, вне зависимости от тяжелых обязанностей, нагрузок и препятствий. Досуг и развлечения становятся, таким образом, тем занятием, за которое мы упорно цепляемся, чтобы эффектнее справить поминки по нашей бывшей карьере. Крепких, совершенно здоровых телом и духом взрослых людей выбрасывают, как хлам на помойку, и через несколько месяцев они хиреют от бездеятельности или впадают в депрессию. Не говоря уже о новом распределении семейных ролей: неработающий муж старше 65 лет, который ничем не занимается и только бесконечно ворчит, в то время как его более молодая жена продолжает работать и приносит в дом зарплату. Успех «желтых жилетов» во Франции осенью 2018 года частично объясняется активной ролью в этих волнениях 60- и 70-летних, которые вышли на улицы и площади, чтобы вырваться из своего одиночества и пустоты. Эти седовласые анархисты вновь обрели на несколько месяцев вкус к жизни, ощутили свою нужность. На протяжении всей этой «майской революции по-пенсионерски» они забыли о кошмаре обязательной праздности.

Институты изучения общественного мнения уверяют нас: именно в возрасте 70 лет люди чувствуют себя самыми счастливыми — по мнению журнала «Экономист» [5], это происходит благодаря тому, что стрессовые ситуации они встречают беспристрастно и в хорошем расположении духа. Вполне возможно, но не связано ли это беспристрастие с тем фактом, что они удалились от этого мира, потеряли рычаг воздействия на него? Правда ли, что в 70 лет мы расцветаем больше, чем даже в 40, потому что освобождаемся от всего материального? [6] Утверждается, что существует прямая зависимость между выходом на пенсию и душевным спокойствием, но при этом забывается о демонстрациях пенсионеров, протестующих против сокращения пенсий, а также о чувстве пустоты, сопровождающем переход от активной деятельности к вынужденному безделью. То есть союз старости и бедности рисуется радужными красками.

Симона де Бовуар в 70-е годы XX века описывала женщину 50 лет, лишенную финансовой независимости и страдающую от собственной ненужности: у нее нет больше семейных забот, дети выросли, а роль бабушки ее вовсе не привлекает; у нее еще полно сил и возможностей, но она прозябает от скуки. «Она окидывает мысленным взором долгие, ничего не сулящие ей годы, которые предстоит еще прожить, и шепчет: „Я никому не нужна“…» [7] Она чувствует себя бесполезной. Это определение можно отнести ко всем, кто прежде занимал какую-то должность. Приобретенный опыт, накопленные знания и признанные навыки отметаются под тем предлогом, что нужно уступить дорогу свежим и молодым, нетерпеливо бьющим копытом в ожидании возможности попробовать свои силы. Это настоящее крушение всей жизни для тех, кого вынуждают уйти, тогда как они не ищут мира и покоя, а хотели бы продолжать работать по специальности. Правда полноценной жизни — в испытании на прочность, которое только укрепляет ее, но не в отдыхе, который лишает сил. В глазах общества пенсионер — отработанный продукт, он уже вышел в тираж, но в своих собственных глазах он еще бодр и полон сил. Свобода, насладиться которой во взрослом возрасте ему мешают самые разные рабочие и семейные обязанности, возвращается к нему: она и соблазнительна, и в то же время пугает. Пенсионер должен снова найти причины, чтобы жить, помимо развлечений или общественной работы. Прекратить трудовую деятельность можно по- разному: в Швеции, например, учрежден «банк времени», позволяющий работникам уходить в отпуск длиной до нескольких лет [8] или время от времени устраивать себе передышки в работе. Но совсем другое дело — принуждать уходить с работы тех, кто этого совсем не хочет, только потому, что срок их годности подошел к концу [9]. Временная приостановка не равнозначна вынужденному отдыху. Выход на пенсию — пример великого завоевания, обернувшегося несчастьем для того, кому оно предназначалось.

Возраст философских размышлений

Наша жизнь год за годом пополняет каталог бед и грехов столь очевидных, что было бы скучно их перечислять. Но если мы будем цепляться за этот покаянный список, мы упустим самое важное: мы живем всё лучше и лучше и умираем всё позже. В том возрасте, когда наши предки уже входили в царство теней, мы испытываем радость и вместе с тем беспокойство оттого, что мы живы, способны чувствовать и избежали тяжелых болезней. Это ничем не объяснимая радость существования, нахождения в собственном теле, пусть уже и в потрепанном. Уже не все возможно, но многое еще позволено. В 1922 году Марсель Пруст получает Нобелевскую премию, отобрав победу у Ролана Доржелеса, представлявшего молодое поколение писателей-фронтовиков. На следующий день газета «Юманите» выходит под заголовком «Дорогу старикам!». Прусту в это время только 48 лет. Кто из нас сегодня назвал бы «стариком» или «старухой» мужчину или женщину 48 лет? В 50 лет жизнь только и начинается по-настоящему: мы наконец можем наслаждаться молодостью, упущенной в 20 из-за того, что нужно было сдавать экзамены, получать аттестат зрелости, искать работу, проходить испытательный срок, искать оправдания, что не пошел в университет, прощаться с детством, переживать первые бурные истории любви, в одиночку нести груз непривычной свободы. Искать себя, обманываться, разрываться в выборе между возможностями, ни одна из которых нам не нравится, слышать каждое утро, что на нашу долю выпала непомерная удача, — какой же это кошмар, если вдуматься! И вот мы строим свою жизнь, одновременно разрушая себя с помощью алкоголя, наркотиков, всякого рода излишеств в угоду конформизму, общественному давлению. Молодость обладает красотой, бодростью и любопытством, но это возраст подражания, когда действуют на ощупь, спотыкаются, поддаются влиянию моды и идеологии. В зрелом возрасте имеется опыт, но утрачиваются живость и задор. Взрослея, мы непременно ощущаем преимущества и недостатки: те и другие никак не могут прийти к согласию, найти равновесие.

Жизнь в западном мире дается только один раз: у нас не будет другой, чтобы наверстать упущенное, в отличие от буддизма или индуизма. Вместе с понятием кармы эти две религии изобрели пробный опыт судьбы: в нашем нынешнем существовании мы расплачиваемся за прошлые ошибки и в каждом новом жизненном цикле очищаемся от наших пороков вплоть до полного освобождения. Восток пытается найти избавление от этой жизни, а Запад — в этой жизни. Единственным средством для первого будет не рождаться больше, а для второго — раз за разом воскресать в течение одного и того же периода времени. Какой будет вечность для христианина — решается на кратком отрезке времени, тогда как индус, чтобы избежать тягостного существования, имеет в своем распоряжении ряд последовательных перевоплощений, в ходе которых его душа очищается. С тех пор как Европа на рубеже XV и XVI веков вырвалась из пут Средневековья — мира, где все предопределено и каждый является заложником общественного положения, религии, происхождения, — перед человеком забрезжила новая надежда: отныне он сам будет творцом собственной судьбы и сам станет распоряжаться своей жизнью. В его власти будет низринуть преграды — социальные, психологические и биологические, — и он вступит в эру бесконечного сотворения самого себя. Именно эти светлые надежды и лежат в основе американского мифа о «self- made man». Но мы еще очень далеки от того, чтобы эта мечта воплотилась в жизнь, и проклятие детерминизма тем сильнее, чем больше нам кажется, что мы его победили. Тем не менее наша современность переняла от эпохи Просвещения, в которую она зародилась, одну восхитительную черту: она является коллективным бунтом против неизбежного.

Преклонный возраст сегодня, как никогда прежде, — это возраст философских размышлений, это подлинный возраст Разума. Перед человеком со всей остротой встают главные вопросы человеческого существования и предназначения, какими их определил Кант: на что мне позволено надеяться, что мне позволено знать и во что позволено верить? Поистине, бабье лето жизни является той «беседой, которую душа ведет сама с собой» (Платон, «Теэтет»), состоянием непрерывного экзамена. В этот период мы можем чередовать активную деятельность с созерцанием и размышлениями. Это тот момент, когда мы сталкиваемся, без шор и без прикрас, с трагическим устройством бытия, с тем, что всему положен предел. «Учиться жизни уже слишком поздно» [10], — говорил Арагон. Но жизнь не школьный предмет, потому что она то и дело меняет условия, в которых мы ее познаем. Если раскрытие собственных талантов происходит в молодости и состоит в реализации всего своего потенциала, то и старость мы можем рассматривать как возраст позднего обучения, а не как отправление на запасной путь. Разрушительная власть лет вовсе не помеха для живости ума, пусть и идущей на спад. Мы продолжаем упорно вглядываться в будущее на горизонте, даже если времени у нас не так много. В каждый час, в каждую минуту мы — единственные, кто в ответе за наше спасение и за то, как мы умрем.

Мы так и остаемся вечными студентами в школе жизни: именно желание учиться и знаменует собой ясность ума. Приобщение к чему-то новому будет длиться до самой могилы. В нас могут сосуществовать в совершенной гармонии радость учить и радость учиться, желание брать и давать уроки, быть одновременно устами вещающими и вопрошающими. У нас еще достаточно времени, чтобы вновь открыться миру, вновь обратиться к познанию. Может быть, мы уже и сформировавшиеся личности, но мы так и остаемся несовершенными. Что же касается настоящей жизни, не то чтобы у нас ее нет, просто нет жизни «настоящей» и «ненастоящей», а есть много интересных дорог, и нужно только пуститься в путь.

Что нам делать с нашей молодостью (с еще одной жизнью)?

Нас раздражает, когда старики указывают нам дорогу, по которой мы не хотим идти. Они предвосхищают собой то, чем станет каждый из нас: киборги, люди-роботы — потому что после пятидесяти практически все мы вступаем в «пророческий возраст»: очки, слуховой аппарат, кардиостимулятор, шунты, импланты, различные чипы и так далее. В нашем индивидуалистическом обществе нам предлагается как минимум две модели (которые при желании мы можем скрестить между собой): разыгрывать Престарелого шалуна или же принимать вид Разочарованного мудреца, изрекающего пророчества в манере немного высокопарной и одновременно ребячливой. Один выбор означает ничем не ограничивать свои аппетиты, в свои 60 лет вернуться к подростковым мечтам; другой — решить, что с играми покончено, и примкнуть к компании обычных старичков, которые сидят на лавочке и в ожидании обеда или ужина играют в карты и в домино. По одну сторону — племя бодрых навитаминенных пенсионеров: они успешно задавили в зародыше грозившие им болезни и зачастую находятся в лучшей форме, чем многие молодые. Они достаточно обеспечены — если говорить о среднем классе и выше, — они зубами и когтями хватаются за жизнь, и в том возрасте, когда их предки в прежние времена были уже немощны, если не прикованы к постели, они демонстрируют бешеную энергию. По другую сторону — блеклый народец, состоящий из тех, кто смирился и озабочен лишь тем, как избежать хлопот. «Заблуждения сердца и ума» в любой момент могут одержать верх над представителями обоих полов. Появление

«Виагры» для мужчин и гормонотерапии для женщин одаряет как одних, так и других, даже в почтенном возрасте за шестьдесят, упоительными способностями. Покой чресел нарушен, и бывает, что это способствует уходу мужчин из семьи. Сколько пожилых супругов разводится, когда один из них, оборвав долгую паузу воздержания, вновь обретает вкус к любовной схватке? Свободолюбивое поколение, взращенное революцией 1968 года, узнает о двух волшебных пилюлях — противозачаточной и сосудорасширяющей. Ненасытность стареющих людей с сединой в бороде и бесом в ребре, жаждущих в последний раз попытать счастья, окунуться с головой в спорт, в путешествия, в труд или в вакханалию плоти, является результатом взятия нового временнуго рубежа. Этот стратегический рубеж сегодня доступен каждому из нас: в Европе средний возраст роженицы уже сейчас составляет 30 лет, и, возможно, настанет день, когда менопауза будет замыкать ключом свой «железный пояс» на женщинах только после шестидесяти. Печальное зрелище? Может быть. Но упрекать пожилых людей в их неуместном вожделении, в желании предпринимать что-то новое, продолжать работать — это обрекать их на преждевременную смерть, а значит обрекать и самих себя, как только мы достигнем этой возрастной границы. Что может быть лучше, чем устроить короткое замыкание в проводбх времени, посмеяться над судьбой, позволить себе — пусть ненадолго — получить от жизни еще немного упоительных ощущений и встреч? Жизнь — это длящаяся неизвестность, и, пока она длится, она гарантирует нам, что мы живы.

Мы постоянно балансируем между обещанием и предопределением, увлеченностью и энтропией: родиться — значит довериться обещанию будущего, которое нам неведомо; в то же время нам предопределено исчезнуть, и след наш будет бледнеть, как бледнеет ксерокопия по мере того, как ее воспроизводят все в большем количестве экземпляров, — потому что наши клетки при обновлении теряют прежний вид. Мы держим форму, пока обещание берет верх над предопределением. Конечно, мы не просили рожать нас на этот свет; но, по мере того как мы взрослеем, этот случайный дар мы превращаем в наше право и настойчиво требуем, чтобы наше существование длилось так долго, как это возможно. «Сверх меры привержен вину тот, кто осушает кувшин до дна, вместе с осадком

<…>Жалкая жизнь куда страшнее скорой смерти» [11], — писал Сенека, предвосхищая мысль Чорана. И все же, несмотря на то что тяготы существования могут преследовать нас с самого детства, есть нечто восхитительное в том, чтобы оставаться в строю, зайти еще на один, последний, круг перед посадкой.

Появляются целые поколения псевдовзрослых людей, морщинистых школяров, бросающих вызов годам и судьбе. Кажется, будто они из подросткового возраста шагнули прямиком в старость, минуя зрелость. Они остаются юными до тех самых пор, пока не станут старыми. Вместо Вечного Возвращения, которое исповедует восточный мир, единственная форма вечности, которую нашел мир западный, когда наша вера в рай потускнела, — это Великое Повторение и Великое Возрождение. Классическая триада католической церкви — ад, чистилище и рай — снизошла на землю и теперь является частью нашей безбожной жизни: потусторонний мир стал миром посюсторонним, поделенным на временные отрезки. Существование мужчины и женщины состоит из множества жизней — одна прибавляется к другой, не будучи похожими . Эти жизни представляют собой непрерывное созидание, сплавляющееся в судьбу. Мы совершаем ошибки, исправляем их и совершаем новые — все эти неудачи в конце концов складываются в прекрасный жизненный путь. И поскольку больше нет «правильной» модели жизни после шестидесяти, каждый из нас должен придумать ее себе сам. Мы, как никогда прежде, подобны Питеру Пэну: дети, не желающие взрослеть; старики, не желающие стареть [12]. Мы пускаемся во все тяжкие, как будто наши биологические часы пошли вспять; в то время как молодые люди с 20 лет состоят в серьезных отношениях и начинают семейную жизнь, их седеющие родители резвятся, заводя интрижки одну за другой. Рассудительности у нас с годами не прибавляется, и бес в ребро может грозить нам до смертного порога. Вопиющая несдержанность человека преклонных лет может показаться смешной и даже омерзительной, но разве нам приятнее видеть, как тот же старик постепенно угасает в ожидании могилы или пропахшей лекарствами больницы? Что может быть увлекательнее, чем сжульничать и нарушить привычные правила?

Вопрос в другом: станет ли этот новый возраст преображенной зрелостью или кряхтящей, перезревшей юностью на краю жизненной пропасти? Очень вероятно, что между двумя этими состояниями возникнет напряжение, раздвоение, своего рода шизофрения. С одной стороны — и в этом преимущество возраста — растущая тяга к природе, знаниям, молчанию, размышлению и созерцанию; с другой — вечно живое и даже усиливающееся стремление к удовольствию во всех его проявлениях. Сочинять себе новую жизнь в 55–60 лет — это совсем не то же самое что пускаться в жизненный путь, когда тебе 16. «Новые старики» — будут ли они хранителями опыта предшествующих поколений или «старыми сатирами, истаскавшимися в разврате» (Руссо), 73-летними самовлюбленными шалунами, похожими на Дональда Трампа, или достопочтенными белобородыми старцами? В крови по-прежнему бушуют страсти, сердце и душа готовы воспламениться в любую минуту: возраст ума и чувств не соответствует биологическому возрасту. Есть только один способ замедлить старение — продолжать желать с прежней силой. Но это будет попыткой совместить несовместимое: войлочные тапки и юношеский романтизм, морщины и необузданный разврат, седые волосы и бурю желаний. Мы пока не нашли способа решить проблемы старения человеческого организма, а лишь приоткрыли узкую щелку в пещеру знаний. «В семнадцать лет мы несерьезны» — говорил Рембо. Но теперь мы несрьезны и в пятьдесят, и в шестьдесят, и в семьдесят, даже если приличия предписывают нам казаться серьезными. Необходимо избавить возраст от флера дряхлости и повернуть процесс старения вспять силой юмора и элегантности. Границы для того и существуют, чтобы их раздвигать. На всех этапах жизнь упрямо сражается с необратимостью. И так будет до самого конца, до последнего рокового шага в пропасть.

Ты совсем не изменился!

Сказать кому-то: «Ты совсем не изменился» — это завуалированное желание услышать в ответ то же самое. Будь нам хоть 30, хоть 60 лет, мы таким образом просим окружающих вернуть нам комплимент, уверить нас, что мы всё те же, какими были когда-то. Столкнуться со старым приятелем, с которым мы не виделись тысячу лет, напоминает процедуру опознания в полиции, когда свидетель, стоящий за зеркальным стеклом, должен узнать подозреваемого в нападении. В памяти начинаются стремительные подсчеты, мы стараемся отыскать в лице того, кто возник перед нами, какие-то черточки, способные оживить наши воспоминания: из старого облика приятеля наша память высвобождает облик сегодняшний, она берет «тогда» и «сейчас» и сравнивает их между собой. Приятель уверяет нас: «Да это же я!» — его глаза полны мольбы, они заклинают нас подтвердить сходство. Лицо — наша общая черта со всеми, кто нам подобен, и потому, если его забывают, это наносит нам невосполнимый урон.

«Тебе не дашь твоих лет» означает: ты не согнул спину, не подчинился законам природы, перехитрил правила. Вызывает изумление и почти возмущение, когда вдруг столкнешься, повернув за угол, с человеком одного с тобой возраста, но который, кажется, годится тебе в отцы или матери: совершенно невозможно, чтобы эта дряхлая развалина была мне ровесником! Время, великое разрушительное Время, чаще всего забавляется, меняя до неузнаваемости черты лица, безжалостно стирая их, делая их расплывчатыми. Это время цепляет нам на нос очки с толстыми линзами, огрубляет черты лица и делает его бесформенным, а кожу — морщинистой и всю в пятнах, прорежает волосы, а на щеках отращивает брыли, удлиняет и загибает крючком нос, — время обезображивает наше лицо не хуже компьютерного морфинга. Человеческое лицо — это палимпсест, где слой за слоем сохраняются следы сразу многих эпох: в чертах когда-то близкого друга проступает смешливый подросток, а три волосины напоминают о некогда пышной шевелюре. Окружающие пристально наблюдают за нами: они оценивают нас с видом превосходства, жадно стремясь найти ему подтверждение в нашей внешности.

«Ты всё тот же», стало быть, подразумевает: ты — очевидец нашей прежней жизни, ушедшей эпохи, ты — часть нашей бурной молодости, о которой я храню светлые воспоминания. Старость делает обманчивым наше сходство с самими собой, мы уже не понимаем, кто именно смотрит на нас в зеркало каждое утро: кто ты, чего ты от меня хочешь? Кажется, что возраст одолел нас, застав врасплох, и из переставших быть самими собой рождается другое «я». Это и есть судьба, говорил Гегель: быть собой под видом другого. Вспоминаются рекламные ролики, которые показывают в ускоренном темпе всю человеческую жизнь, от колыбели до могилы, от заливистого детского смеха до идиллической картины четы сгорбленных старичков, идущих под руку по берегу моря. Волшебная феерия, смешанная с трагической пляской смерти. Подобные ролики пугают именно таким сжатием человеческого существования до нескольких минут: нам едва хватило времени вкусить жизнь, испытать ее горечь и усладу, как мы стали уже старичками и старушками, и ножки циркуля, очерчивающего наше земное существование, стремительно разъехались.

Часть вторая. Жизнь на вечном старте

Глава 3 . Спасительная рутина

Ты не способен должным образом оценить то упоительное чудо, которое есть твоя жизнь.

Андре Жид. Яства земные

– Дзено [1], славный рантье из Триеста, бывшего в конце XIX века частью Австро-Венгерской империи, рассказывает о своем пристрастии к курению: он заядлый курильщик, но устал надрывать легкие кашлем и одержим мыслью о здоровье. Он мечется между походами к врачам и к психоаналитикам, подвергает себя процедурам в лечебницах, где его стараются избавить от зависимости при помощи «электрических машин». Но он неизбежно закуривает снова. «Мне кажется, что у сигареты куда более острый вкус, когда она последняя» [2]. Вот уже 54 года, как он выкуривает одну последнюю сигарету за другой, что вынуждает его прийти к выводу, грустному и в то же время забавному: «У меня всё в жизни повторяется» [3].

«Вполне достаточно просто быть» (Мадам де Лафайет)

Повторение сказанного ранее не пользуется спросом у прогрессивных авторов. Оно подвергалось осуждению дважды — с появлением романтизма и изобретением психоанализа. Классицизм в искусстве основывался на твердой уверенности в том, что прошлое идеально: считалось, что наши предки в античности достигли совершенства во всех областях и достаточно лишь повторять вслед за ними. Новое слово, собственный голос расценивались как нечто неподобающее, и понятие плагиата не имело смысла, так как интеллектуальной собственности не существовало: наоборот, следовало черпать рассказы, истории и басни из общей сокровищницы и не смущаться воспроизводить их как целиком, так и соединяя или перекраивая. Лафонтен будет без конца переписывать басни Эзопа, древнегреческого вольноотпущенника VII века до н. э., а Иоганн Себастьян Бах — без всякого стыда выискивать лучшие отрывки из концертов для скрипки Вивальди, чтобы, переписывая их, включать в свои концерты для клавесина. Хорошая литература и хорошая музыка эхом откликались во всех литературных и музыкальных произведениях прежних эпох, куда изредка добавлялось совсем немного от себя: изящная завитушка, украшение в виде отступления или комментария. Воровство и подделка вовсе не преследовались, а, наоборот, поощрялись. Все хоть сколько-нибудь новое так или иначе имело в своей основе пастиш. Доходило до того, что еще со времен античности человек приписывал авторство написанной им самим книги какому-нибудь известному мыслителю или поэту из древних, — и все это для того, чтобы содействовать распространению собственных новых идей. (Это явление называется псевдоэпиграфика [4]; впоследствии подобную стратегию будут использовать Ян Потоцкий с «Рукописью, найденной в Сарагосе» в

1810 году и многие другие из страха перед цензурой.) Каждый добрый христианин должен был строить свою жизнь на основе «Подражания Христу» — благочестивого сочинения неизвестного автора, которое писалось и переписывалось неоднократно, начиная с XV века, и было направлено на очищение души и обретение спасения.

Прямой противоположностью классицизма стал романтизм, это заблудшее дитя революции 1789 года: он воспевал оригинальность — плод своего собственного творчества. Поэтам, музыкантам, художникам, драматургам пришлось опрокидывать устои, стирать в порошок закоснелые традиции, творить посреди грохота бури, в условиях трансгрессии. И так же, как люди искусства устремлялись «вглубь неизвестного, чтобы отыскать новое» (Шарль Бодлер), они должны были бежать от буржуазной посредственности, у которой во главе угла стоят расчет и коммерческая выгода. В глазах богемы буржуазия, которую из-за ее корыстолюбия изрыгнули и аристократия, и пролетариат, несла на себе печать онтологически низменного класса. Поскольку буржуазная мораль сводила человеческое желание исключительно к уровню материального обогащения, жизнь буржуа была размеренной и регулировалась лишь жаждой наживы и вкусом к приобретательству. Вот почему вольные духом и просто творческие люди должны были держаться в стороне от этого ничтожества и искать бурь, неистовства, стремиться к чему-то грандиозному, вместо того чтобы чахнуть на корню.

К романтизму и к его ненависти «быть как все» восходят две вещи: на место мечты о бессмертии пришла мечта о благодарных потомках, о запоздалом признании в будущем «пруклятых поэтов» — мечта, которую в наши дни затмила известность, иными словами, присутствие самого себя во всех реальных и виртуальных источниках информации как зримого и зыбкого эго. Кроме того, именно в XIX веке начинается восхваление маргиналов (приезжих, сексуальных и расовых меньшинств, заключенных, преступников), задачей которых становится разрушить норму. Возвеличивание маргинальности легло в основу определенных философских взглядов конца прошлого века: сливки с этой темы сняли Деррида, Делёз, Гваттари и Фуко. Буржуа, как мы знаем, изменился: он сам стал богемой и хочет быть «тружеником днем и прожигателем жизни ночью» (Дэниел Белл). Будь он правых или левых взглядов, он желает наслаждаться своим социальным статусом и вместе с тем получать удовольствие от раскрепощения нравов, рискуя жить в культурном противоречии. Вот почему отныне философию интенсивности взяли на вооружение транснациональные компании-гиганты, возрождая ницшеанские идеи («Стань самим собой», «То, что тебя не убивает, делает тебя сильнее»). Каким-то нелепым образом Ницше стал самым крупным поставщиком рекламных слоганов для компаний и их продукции. Певец сверхчеловека выступает как философский гарант сверхчеловека- потребителя, формирующегося на основе того, что он покупает, носит или поглощает.

Если же говорить о Фрейде, то он видит в повторении своего рода манию, толкающую пациента бесконечно воспроизводить одни и те же сценарии любовных или профессиональных неудач. Этот симптом служит ширмой для глубоко затаенной тоски, тем барьером, который мешает исцелению: он не дает избавиться от психологической травмы и в то же время определенно указывает на нее. Некоторые абсурдные мании, мешающие нам общаться с другими людьми, возможно, лишают нас большого удовольствия, но ограждают от еще более значительных тревог. Они становятся защитным ритуалом против какого бы то ни было происшествия. Лучше чахнуть, будучи лишенным чего-то, чем открыться навстречу неизвестному.

И все же стоит вознести хвалу привычке. Та привычная одежда, в которую мы облекаем наши поступки, привычная среда обитания, регламентирующая нашу жизнь, — это ментальная соединительная ткань наших дней. Она представляет собой ту врожденную склонность, которая становится «второй натурой» и предохраняет нас от излишней траты душевных сил. Мы всегда будем оставаться порождением наших привычек, и искоренить их даже сложнее, чем расстаться со своими убеждениями. Повторяемость несет с собой смерть, провозглашают авангардисты; но согласиться с этим — значит забыть, что она онтологически составляет основу нашей жизненной участи и является непременным условием нашего существования. Тот, кто захочет отказаться от повторяемости, водрузив как двойное победное знамя непредсказуемость и вечные перемены, возможно, и избежит ужасов обыденности, но прежде всего сделает существование невозможным. «Жить, не теряя времени, и наслаждаться без удержу», говоря словами старого слогана ситуационистов, — это подвергаться риску превратить интенсивность жизни в рутину, в упорядоченную лихорадочность. Когда твоя жизнь застыла, как река, схваченная льдом, или как лицо после уколов ботокса, то очень соблазнительно мечтать о том, как ты все поменяешь — спутника жизни, профессию, страну. Но фантазии о полном перевороте в жизни — прежде всего отличное средство, чтобы выносить нынешние ее условия. Мечты способствуют укреплению статус-кво: чем больше мы жалуемся, тем больше готовы терпеть; и жалуемся мы лишь для того, чтобы ничего не менять.

С самого детства мы создаем традиции. То, что мы называем привычкой, не является каким-то случайным событием в жизни неких людей без роду, без племени: это каркас, помогающий нам стоять на ногах; набор автоматических действий, формирующий нас и одновременно сдерживающий. Жизнь связывает нас невидимыми нитями, и мы даже не подозреваем, что они опутывают нас и несут, пока не разорвутся одна за другой. «Существует нечто движущее, что остается неподвижным» [5], — говорил Аристотель. Для того чтобы в серости будней случилось яркое событие, нужны долгие пустые часы, блеклое существование, в котором время тянется и ничего особенного не происходит. Моменты, когда перехватывает горло и сжимается сердце, почти всегда возникают на фоне обыденных мелких хлопот, служа контрастом. Без монотонности потрясения невозможны. Мелодия наших будней — непрерывная басовая партия, которая изредка перебивается волнующими ариями.

Очарование заурядности

Основной вопрос, встающий после пятидесяти: что позволяет нам оставаться в строю, подниматься каждое утро с постели и радоваться возвращению в нынешнее время? Когда нам 20 лет, мы хотим рывком проложить дорогу в будущее, устроить что-нибудь экстраординарное и экстравагантное. В это время жизнь, полная рутины, представляется нам отвратительной, ведь мы хотели бы, чтобы наша жизнь беспрерывно кипела и бурлила. Эта утопия в своем самом радикальном проявлении была реализована в тоталитарных государствах, граждане которых были ввергнуты в ужасы войны и террора. Стремление нарушить статус-кво, отказ «приспосабливать собственную жизнь к смехотворным условиям земного существования» (Андре Бретон) в юности может привести к яростному желанию смести все преграды. Порыв этот легко понять. За редким исключением наша жизнь не похожа на роман просто потому, что она безнадежным образом тождественна обычной человеческой жизни. Будни полны смертельной скуки, в них ничего или почти ничего не происходит. Наше существование бедно, в нем не хватает событий. На вопрос: «Что новенького?» — мы всегда слышим один и тот же ответ:

«Ничего особенного». Получается, что человек существует только тогда, когда ему есть что рассказать о себе, когда он может повысить цену своей заурядности за счет занимательных историй, пусть даже самых комичных. В испытании заурядностью мы должны не сбиться с курса, двигаться вперед сквозь обволакивающий туман серых, однообразных будней, обладающих такой властью погружать всё в забвение и тлен, что обескураживает даже самые закаленные сердца.

В этом отношении жанр «автофикшн», или беллетризованной автобиографии, придуманный Сержем Дубровским в 1977 году, — это попытка вытянуть повествование из трясины однообразия. Автор не рассказывает о событиях своей жизни, но принимается за книгу, чтобы лучше понять себя, чтобы убедить себя в том, что он жив. Превращая собственную жизнь в спектакль, он чувствует себя хоть немного значительнее, он упивается неисчерпаемым богатством, которое кроется в судьбе человека, внешне ничем не примечательного. А жанр дневника формирует также и собственного читателя — товарища по заурядности, которому лестно видеть, что кто-то другой, как и он, неделю за неделей посвящает таким смехотворным и ценным наблюдениям. Возникает ощущение общей судьбы писателя и читателя — упоительное чувство, что кто-то разделяет с тобой отсутствие приключений. Этот недостаток кажется им избытком, который просто не осознает себя таковым: ничего не значащие минуты, малейшие удовольствия богаты неисчерпаемым разнообразием обстоятельств. В пустоте одного только дня кроются тысячи возможностей чего-то необычного, и нужно только вытащить их на свет, как алмаз из куска горной породы. Чем незначительнее биография, тем богаче вымысел, повествование входит в мельчайшие подробности, уделяет внимание тончайшим нюансам, возводит ничтожные детали в ранг трагедии. Взрослеть — означает вновь открывать для себя очарование обыкновенности, которая есть не что иное, как непознанная головокружительная бездна. Потому что даже в дни отлива на море случаются мини-ураганы. А еще полное отсутствие событий снабжено повествовательной структурой. Ведь что такое романный жанр: фантазии на тему желания, чей полет сдерживает блаженный груз — повествование.

Начиная с определенного возраста постоянство для нас важнее восхитительной новизны. Мы больше беспокоимся не столько о том, чтобы изменить нашу жизнь, сколько о том, как уберечь то лучшее, что в ней есть. В юности мы спрашиваем, что правильнее — реализовывать все свои устремления или учиться преодолевать себя? Прежде всего мы должны сохранить себя, — приходит ответ в зрелости. Монтень в «Опытах» цитирует Мецената, покровителя культуры и друга императора Августа:

Debilem facito manu, Debilem pede, coxa, Lubricos quate dentes:

Vita dum superest, bene est.

(«Пусть у меня ослабеет рука или нога, пусть зашатаются все зубы — пока у меня есть жизнь, все обстоит благополучно».)

Эти строки иллюстрируют у Монтеня следующий вывод: «Столько людей свыкаются со своими бедами, и нет столь тяжкой участи, с которой человек не примирился бы ради того, чтобы остаться в живых!» [6] Все время, пока длится жизнь, прошлое кажется нам «пророчеством наоборот», предсказывающим настоящее, а настоящее представляется ретроспективным подтверждением прошлого. У нас были причины вести себя так, как мы это сделали. Недовольный ропот, вечно сопровождающий наше существование, больше не признак слабости, но свидетельство веры в себя.

В основе представления о прошлом лежат два стереотипа: мы или видим его временем настоящих чудес и с тех пор все идет по убывающей — «раньше было лучше», как гласит соответствующее выражение; или считаем прошлое неоконченным предисловием к будущему, которому еще предстоит свершиться. Первая идея характерна скорее для консервативных взглядов, вторая — для прогрессивных. Если говорить об отдельных людях, то сторонники одной идеи находятся в плену у ностальгии — вчера все было прекрасно, — а приверженцы другой мчатся сломя голову к воображаемому идеальному будущему. С возрастом эта проблематика может поменяться на противоположную: все уже свершилось, все позади — и, однако, все еще можно сделать и переменить. Теперь немалым удовольствием для нас становится не только исследовать новое, но и глубже постигать старое, — так же как в детстве мы больше любим сказки с хорошо известным сюжетом, нам больше нравится вновь обращаться к чему-то знакомому, чем удивляться неизвестному, — или, вернее, удивление должно скрываться под привычными одеждами. Мы хотим испытывать всё те же ощущения, ту же дрожь предвкушения даже тогда, когда отлично знаем весь ход событий. Повторение успокоительно и дает чувство комфорта. Раз за разом возвращаться к любимым голосам, избранным жанрам кино и музыки, знакомым мелодиям, привычным лицам, звукам родного языка. Точно так же как для любого аромата существует своя химическая формула, так и мы в определенном возрасте уже нашли подходящую формулу жизни и больше не хотим ее менять.

Даже если нас продолжает искушать перспектива какой-нибудь грандиозной кутерьмы, мы лучше, чем когда-либо прежде, понимаем, чту у нас есть дорогого, что мы должны сохранить, на что мы можем надеяться и чего нам желать неразумно.

Здесь начинается новая жизнь

Каждый день — как полный жизненный цикл в миниатюре: он символизирует собой деление человеческого существования на этапы, где есть и лучезарный рассвет, и торжествующий полдень, и дневные часы, полные забот и труда, и тихий покой сумерек. Утреннее пробуждение сродни маленькому ежедневному воскресению из мертвых: оно возвращает нас к свету и придает нам сил, которых мы были лишены ночью. Хотим мы этого или нет, но природа продолжает задавать ритм нашей жизни — так же как ясное или хмурое небо влияет на наше настроение. Этот ритм говорит о сохранении связи между микрокосмом человека и макрокосмом вселенной. Погода на улице будто опускает на нас метеорологический покров, и он отчасти определяет наши радости и печали. Ясный день наполняет нас весельем, а плотную пелену туч мы воспринимаем как наказание. Каждое утро встречает нас ворохом подарков — например, свежим, выпавшим за ночь снегом: мы оставляем на нем свои первые следы с призрачным ощущением начала чего-то нового. Достаточно просто закрыть глаза и уснуть, чтобы возродиться к жизни обновленным. Нужно пройти через мрак ночи, чтобы рассвет заблистал ярким солнечным светом. Плохие дни проходят, ведь в году у нас есть целых 365 возможностей пережить их и вычеркнуть из жизни. В отличие от фильма «День сурка» — чудесной сказки о времени и о любви — мы не становимся пленниками одного и того же 24-часового цикла, в точности повторяющегося каждое утро. Некоторые дни — это просто мостки, по которым мы пробираемся к концу недели, другие похожи на тюрьму, откуда мы стремимся поскорей вырваться, но есть и те, что обладают особой ясностью и светом, — как распахнутое окно, позволяющее увидеть красоту вещей.

Сон в этом отношении представляет собой великолепный символ забвения и возрождения: он дает нам ощущение — может быть, и иллюзорное, но будоражащее — возвращения к жизни после долгой ночи, когда мы соприкасались с миром теней. Это чудо, позволяющее перестать быть тенью, покинуть свою прежнюю оболочку — подобно змее, сбрасывающей кожу, — чтобы вступить в новый день, когда кажется, что все опять возможно. Ночные чудовища исчезли, вновь став призраками. Нас опьяняет восторг от вида занимающейся зари, от утреннего пения птиц. Мы отбрасываем себя вчерашних, чтобы воссоздать заново. Утро прекрасно тем, что это наше новое единение с миром. Красота утра служит для нас своего рода психологическим паспортом, который необходим, чтобы мы вернулись к повседневности. Вставать с постели, принимать душ, пить кофе или чай — эти простейшие действия воссоздают нашу тесную связь с вещами, возвращают нас на эту землю. Отказаться от сна, как стремятся некоторые безумцы, считая его пустой тратой времени, — значит уничтожить таинственную и мощную силу грез, которой подвластны любые замкиґ и границы, это значит отобрать у нас суточные ритмы и во многом лишить нашу жизнь удивительного разнообразия. Мадам де Сталь, почти полностью потерявшая сон за несколько недель до смерти и продолжавшая, однако, поглощать без меры книги и идеи, сетовала: «Жизнь слишком длинна, если не спать. Ни один интерес не удержится на протяжении 24 часов» [7]. Один-единственный день — зеркало всех дней от восхода до заката, один-единственный день — зеркало всей жизни. Как герой у Ницше, мы ежевечерне умираем на закате, чтобы воскреснуть на следующее утро.

Вечное возвращение чего-то хорошего — примером может служить такое основополагающее явление культуры, как трехразовое питание, — само по себе является источником удовольствия. Время будто топчется на месте или даже совсем исчезает. В «Волшебной горе» Томас Манн так описывал жизнь в санатории близ Давоса: «Кажется, будто повторяется все тот же день; но, поскольку он один и тот же, говорить о «повторении» не вполне уместно; речь должна была бы идти о неизменном, об остановившемся «сейчас» или о вечности. За обедом тебе приносят овощной суп, как приносили вчера, как принесут завтра. Представление о времени утрачивается, и тебе открывается подлинная форма бытия, это застывшее настоящее, в котором тебе вечно приносят овощной суп» [8], Поль Моран, со своей стороны, заявлял: «Первое, что падает в воду во время плавания на судне, — это время». Великий философ Иммануил Кант в родном Кенигсберге в Восточной Пруссии на берегу Балтийского моря также вел жизнь, как будто размеренную ударами метронома, просыпаясь и ложась спать в строго определенные часы — в 5 часов утра и в 10 часов вечера — и ежедневно совершая прогулку по одному и тому же маршруту, и помешать этому смогли только два события за всю его жизнь: чтение

«Эмиля» Жан-Жака Руссо в 1762 году и известие о Великой французской революции в 1789-м.

Есть закрытые привилегированные заведения, есть пансионаты и санатории, есть казармы, монастыри, суда дальнего плавания, которые, кажется, выпали из общего потока времени, погрузившись в состояние обманчивой стабильности. Благотворная иллюзия: жизнь, расписанная как по нотам, создает ощущение полной неподвижности. В таких «лучезарных городах» [9] человек чувствует себя защищенным от всех мирских бурь. Строгий порядок и дисциплина избавляют вас от мучительных раздумий о быстротечности времени, и скука здесь — другое название безопасности. Удивительный парадокс: необходимость подчиняться расписанию уничтожает время изнутри. Чтобы убить время, тщательно следите за ним, за каждой секундой. Нам всем знакомы люди, которые черпают невероятную энергию в неукоснительном соблюдении правил, дающих им уверенность и направляющих их в жизни. Таким людям в начале всякого дела нужна четкая организация: они распределяют время, составляют почасовое расписание — и неважно, что именно указано в каждой его строке. Разбивать на части дни и недели для них совершенно необходимо. Их день начинается с нерушимых предписаний, в своей неизменности сродни ходу церковной службы: навести порядок в доме, разложить по привычным местам предметы на письменном столе, развесить одежду в шкафу в строго определенном порядке, сделать несколько гимнастических упражнений. Выполнение этого ритуала равносильно для них чтению ежедневной молитвы. И вот уже понедельник, вторник, среда теряют свою специфическую окраску и становятся не более чем образчиком одного и того же типичного дня.

Не остаемся ли все мы — по крайней мере, во Франции — вечными школьниками, для которых год разбит, как в календаре Министерства образования, согласно дням школьных каникул: День всех святых, Рождество, Масленица, Пасха? Начиная с 1936 года каникулярное время для нас священно [10]. Каникулы связывают нас друг с другом, создают мнимую картину общности поколений. Каникулы — наша национальная любовь, так же как работа составляет суть жизни американцев, японцев и китайцев. И наоборот, попытка взвалить на себя слишком много — то есть желание выиграть время у времени — часто является симптомом старения: мы хотим схватиться за все сразу и немедленно, мы должны поспешить, прежде чем настанет конец. Вместе с тем расслабленность — восхитительная способность терять время, беспечно слоняясь целыми часами и днями, — свойственна юности, впереди у которой еще долгие годы. В этом и легкомыслие юности, и ее талант.

Что заставляет нас жить

«Совершенно естественно, — говорил Томас Манн, — что человек преклонных лет относится к собственной эпохе с раздражением». Отвращение к жизни у некоторых людей тем больше, чем меньше жить им остается. Жизнь наносит им оскорбление, покидая их, и в отместку они хотят ее растоптать. Они хотят уйти со сцены, они считают, что эпопея их жизни окончена, что современная им эпоха заслуживает презрения, а следующие поколения — сплошь безграмотные глупцы. Какой мир оставим мы после себя своим детям? — принято обычно спрашивать.

«Каких детей оставим мы после себя в завтрашнем мире?» — возражал на это Хайме Семпрун. Двойная ловушка, в которую часто попадает старость, — брюзгливая воркотня и вечные проклятия. В глубине каждого из нас прячется этакий недовольный ворчун, брюзга и сварливец, готовый подать голос при малейшей неудаче. Монтень называл эти болезненные проявления «морщинами души». «Что-то не видно душ — или они встречаются крайне редко, — которые, старясь, не отдавали бы плесенью и кислятиной» [11].

Выходит, нужно стареть, не позволяя при этом стареть своему сердцу: стареть, сохраняя влечение к удовольствиям, ко всему земному, и любопытство наравне с более молодыми поколениями. В этом отношении Шопенгауэр или Чоран — эти великие хулители здешнего, земного мира — представляют собой вполне воодушевляющее чтение, поскольку неистовство их аргументов против жизни можно понимать как объяснение в любви наоборот. Брюзга не находит ни малейшего повода для радости: все вызывает у него недовольство — друзья и близкие, весна, лето и зима. На его взгляд, общество уродливо, хотя уродлив только его взгляд, а не предметы или явления, которые он созерцает. Взор старого брюзги застит то, что философ Эдмунд Гуссерль называл «пеплом великой усталости». Старикам нравится думать, что мир вот-вот рухнет — ведь они собираются оставить его и не хотят о нем сожалеть. Однако мир нас переживет, и молодежь смеется над нашими проклятиями. Упадничество — это всегда не что иное, как попытка примерить на историю человечества удел, доставшийся каждому из нас: постепенное старение и смерть. Преклонный возраст больше, чем всякий другой, время уныния — того недуга, что поражал христианских отшельников, запертых в своих кельях, и отвращал от них божественную любовь. Вместо экстатического восторга они погружались в печаль и безразличие по отношению к собственному спасению и покидали свое убежище, чтобы возвратиться в наш бренный мир. У пожилого человека больше нет этой возможности, он обречен сетовать на судьбу с каким-то мрачным наслаждением. По ночам почти всегда на него будто опускается разъедающий душу туман. Что заставляет нас жить в 50, 60 или 70 лет? В точности то же самое, что в 20, 30 или 40. Жизнь всегда остается восхитительной для тех, кто любит ее и дорожит ею, и ненавистной для тех, кто ее проклинает. Мы вольны менять наше отношение к жизни, за короткое время переходя от неудержимого восторга к безнадежному отчаянию, и наоборот. Жизнь в любом возрасте — это непрерывная борьба между увлеченностью и усталостью. Никакого смысла в человеческом существовании нет, это всего лишь подарок, нелепый и великолепный.

Я живу и не знаю, как долго,

Я умру, и не знаю, когда,

Я иду, и не знаю дорогу.

Отчего ж я так весел тогда? [12]

(Мартинус фон Биберах, немецкий священник, XVI век.)

Два свойства повторения

Если время — это наше наказание, то оно может стать и нашей наградой: оно дарит нам нелепую, но необходимую иллюзию того, что каждое утро мы начинаем жизнь заново. Время ведет обратный отсчет, приближающий нас к концу, и вместе с тем оно чудесным образом позволяет нам снова и снова совершать одни и те же поступки. Повторение — амбивалентная сила: оно бесплодно и плодотворно, оно равно иссушает и преображает. Повторение является минимальным условием, чтобы удержаться на месте и двигаться вперед. В этом случае нам кажется, что два живущих в нас времени — его линейное течение и его циклическое развитие — примиряются между собой и дают нам ощущение движения вперед на фоне видимого бездействия. Мы не любим повторов, однако в жизни они то и дело встречаются: многократные подходы в спорте, возвращение к творческой или другой деятельности, возобновление театрального спектакля, учебы, восстановление предприятия после упадка или страны после кризиса, перечитывание забытой классики, повторный брак, встреча со старым другом, повторение прошлых поступков в настоящем. Повторение «заставляет человека, вспоминая, предвосхищать то, что будет», как говорил Кьеркегор, оно представляет собой «вторую силу сознания» [13], те хорошие воспоминания, благодаря которым строится наше будущее. Поскольку нужно «охватить существование в целом», прежде чем начать жить, повторение раскрывает в нас скрытые способности, будит возможности, о которых мы не подозревали. Другими словами, происходит движение по спирали — мы возвращаемся, но никогда точно к тому же самому и точно на то же место; было бы иллюзией полагать, что мы обновляемся полностью, но еще худшей иллюзией будет потерять надежду на новый расцвет. Жизнь имеет двойную структуру: старый привычный мотив переплетается с новой удивительной мелодией. Плодотворный повтор защищает нас от пустого бесплодного вздора. Он становится источником удовольствия, когда под маской старого и наскучившего появляется нечто новое, когда ломаются рамки знакомых схем — чтобы их расширить. Кажущаяся обычность порождает новое и необычное под видом соблюдения правил. Но и сам по себе «привычный мотив» является сложным процессом; если одних он угнетает, то других — успокаивает, представляя собой род психологического убежища, где можно укрыться от нападок этого мира. Есть что-то гипнотическое в монотонном рокоте жизни, полностью известной нам наперед.

Обратимся к музыке: в «Болеро» Равеля, как нам показали Янкелевич и Клеман Россе, постоянное возвращение к одной и той же музыкальной теме является двойным источником радостных и трагических чувств и создает парадоксальный образ: неподвижное наступление. Упорное повторение мотива ободряет и радует, использование ритурнеля стало новаторством для классической музыки. Великий виолончелист Пабло Казальс, как рассказывают, до 96 лет ежедневно играл одну и ту же пьесу Баха, не испытывая ничего другого, кроме все нового и нового восхищения [14]. На Востоке из бесконечного смакования одного и того же сумели сделать великолепный художественный мотив, выражающийся в неутомимом использовании одной темы. При этом каждое новое повторение не является абсолютной копией других повторений, обнаруживая мельчайшие отклонения. В этом, к примеру, красота нескончаемых монотонных песен египетской певицы Умм Кульсум: на слух западного человека они кажутся ровным однообразным потоком звуков, в то время как в них полно незаметных различий в силе и интонации голоса, которые уловит внимательный слушатель. То же самое можно сказать и о прекрасной музыке индейцев: это сказка странствий, застывшая на долгие мгновения, это упоительное погружение в одну ноту, которая тянется и тянется без конца, с бесконечным количеством модуляций. Ясная, медленно затихающая мелодия пробуждает в нас более тонкие чувства, чем пробудило бы простое изобилие звуков. Чтобы различить микроскопические оттенки звучания, нужно обладать совсем другим слухом.

Это еще и часть воспитательного процесса: обучение новому путем многократного повторения. Мы знаем, что порой единственно настойчивостью и упорством, часто до ужаса монотонными, мы способны вбить себе в голову какой-то предмет, справиться с какой-то трудностью. Снова и снова принимаясь за дело, рано или поздно овладеваешь им в совершенстве. Таким же образом следует поступать и в философии, и в науках, и в политике: нужно неустанно пропускать через себя одни и те же идеи — идеи прежние, а не те, что пришли к нам или усвоены нами только сейчас. В том, чтобы повторяться — для художника, ученого, политического деятеля, — нет ничего постыдного: это не признак слабости, но признак настойчивости и упорства. Великие открытия совершаются, лишь когда неустанно возвращаешься к одной и той же теме, все больше углубляешься в уже проложенную борозду. Твердость и постоянство — основная заповедь нашей воли. Однако существует и вредное упрямство — как те вечно недовольные существующим порядком старики, которые с возрастом впадают в левизну андропаузы. Это тешит их иллюзией, что они совсем не постарели, и они, не утруждаясь критическим взглядом, вновь подхватывают маоистские или троцкистские лозунги своей молодости. Они зовут это верностью своим взглядам, но на деле это не что иное, как упорствование в собственной глупости.

При повторении возникают расхождения, основанные на многообразии вариантов. Возьмем, к примеру, настенные или наручные часы: они образуют плоскость, в основе которой лежит окружность, и представляют собой поистине «подвижный образ вечности» (Платон, «Тимей»). Подобно коклюшкам, стрелки часов соединяются и разъединяются, плетя кружево из секунд и часов. Но напрасно они без устали бегают по кругу, как белка в колесе, в своем постоянстве создавая иллюзию, что ничего не меняется: время неумолимо движется вперед, и нынешний день непременно закончится в полночь. «Как можно долго- долго идти, но так никуда и не прийти? Оборачиваясь вокруг своей оси» [15]. Часы с циферблатом — геометрическим местом пересечения времени и вечности — уникальны тем, что это своего рода одобряемое всеми надувательство: в отличие от песочных часов, где песок утекает неумолимо, совершенный круг циферблата оставляет у нас впечатление, что все замерло, что все возрождается, незаметно и безболезненно. Стрелка часов — узенькая щель между прошлым и будущим — своим движением отмечает воображаемый застой. Она описывает круг за кругом, притворяясь, будто стоит на месте. Это повторение не похоже на описанное Ницше в утопии о вечном возвращении, где «дом бытия» снова и снова возводится одинаковым, всегда, год за годом. Наоборот, повторение — это то, что, раз за разом вороша прошлое, открывает дорогу будущему; это реитерация, предполагающая каждый раз новый замысел.

В одном блестяще провокационном рассказе Борхес изображает, как некий Пьер Менар, переписав строку за строкой, слово в слово, несколько страниц из «Дон Кихота» Сервантеса, в начале XX века становится автором совершенно нового текста: этот текст вмещает в себя все богатство разделяющих их с «Дон Кихотом» веков и выходит гораздо тоньше и глубже оригинала [16]. Два этих повествования, внешне похожие, оказываются абсолютно различными. Тот же самый — всего лишь маска Другого, и те, что похожи друг на друга, на самом деле не имеют между собой ничего общего. От этого софизма Борхеса голова идет кругом. Он разметает в прах понятия интеллектуальной собственности и контрафакта: если согласиться с ним, то можно с уверенностью заявить, что автора, который слово в слово переписал бы сегодня всех великих классиков западной литературы, невозможно было бы заподозрить в плагиате. Копирование воспринималось бы как воссоздание — возможно даже превосходящее собой оригинальное произведение. А каждая новая копия являлась бы значительным шагом вперед. Повторять и калькировать означало бы тогда целиком и полностью различаться…

Вечное возрождение

Что же остается делать, когда нам кажется, что мы уже все видели и все знаем о жизни? Опять и опять начинать все сначала, поскольку время позволяет нам приниматься за дело столько раз, сколько мы захотим. Плоть наша, благодарение Всевышнему, здравствует, а книг на свете столько, что нам никогда не удастся их все перечитать. Жизнь продолжается — возможно, в этой до ужаса простой фразе и кроется секрет долгой и счастливой жизни. Настоящая жизнь — это не героические подвиги и невероятные приключения, это прежде всего неприметные будни, это простые, ежедневно испытываемые и удовлетворяемые нужды, это общая для всех повседневность. Мы состоим из «маленьких сегодня», говоря словами одного из героев Ромена Гари. А значит, начинать надо с упорства: не замедлять шаг, не бросать дела, не уступать и не сдаваться. Действовать так, как будто впереди еще долгие годы: продолжать делать прогнозы и строить планы на будущее. «Я бегу навстречу собственной гибели, — говорил итальянский философ Норберто Боббио (1909–2004), — и там, где я прерву свой бег, там и будет моя гибель».

Жизнь, таким образом, состоит в том, чтобы превращать случай в сознательный выбор, выстраивая свою судьбу. Судьбу, которая будет гибкой и покорной нам до самого конца. Возможно, время, увлекая нас за собой, делает нас все более слабыми и немощными, но зато на своем пиру оно предлагает нам всё новые яства, и это добрая весть. Время — это не колесо, беспощадно нас перемалывающее, но череда развилок и перекрестков на нашем пути, предлагающих нам возможность исправить то, что у нас не получилось в первый раз. Время признает правоту тех, кто никогда не отступает, давая им второй, а потом еще третий и четвертый шанс. Наше воскресение происходит уже в этой жизни, где мы без конца умираем и возрождаемся снова. «Я бы хотел никогда не утратить возможность приходить в этот мир», — замечательно выразился Жан- Бертран Понталис. Это возрождение не более удивительно, чем те насекомые, о которых говорил Генри Дэвид Торо: они вывелись из личинок, которые спали в крышке старого стола и спустя долгие годы проснулись под действием тепла от поставленного на стол чайника [17]. И так же как эти личинки, мы до конца жизни остаемся незавершенными — как если бы мы были черновым наброском себя самих. Мы можем не только внезапно почувствовать себя помолодевшими в результате романтической встречи, открытия или путешествия — этот период назывался когда-то «летом святого Мартина» [18], то есть бабьим летом, — но в нашей жизни есть место и поздним начинаниям: запоздалым жизненным стартам, таящим в себе целый пласт непрожитых, но возможных судеб. Если и существует нация, положившая в основу своего мировоззрения неизменную возможность начать все сначала — рискуя, что рано или поздно это кредо превратится в миф, — то это Соединенные Штаты Америки. Именно там каждое поколение строит жизнь на новом фундаменте, перечеркивая итоги предыдущего поколения и устанавливая новый общественный договор. Мы живем всегда будто на испытательном сроке, и наша жизнь — это прежде всего опыт. Она не столько напоминает вектор, кратчайшим путем стремящийся к конечной точке, сколько проселочную дорогу с извилистыми колеями, которая, петляя, ведет вперед и в своих петлях собирает все свои предыдущие жизненные циклы. Следуя по этой дороге, мы пересекаемся со множеством жизней, разных по продолжительности и насыщенности. Если начало, заложенное в человеке, — говорил Платон, — это «божественное начало», которое «спасает всё», то возврат к началу — дух, возвышающий наши души, защищающий их от косности и уныния. Этот дух позволяет альпинисту ощутить прилив энергии, находясь на грани истощения физических сил; он побуждает не верящего в себя студента или упавшего духом ученого упорствовать в своих усилиях, общественного деятеля — продолжать борьбу с несправедливостью, предпринимателя — стойко преодолевать препятствия. В жизни человека, помимо рождения, не так много моментов абсолютного начинания, но бессчетно число возможностей возродиться, крутых поворотов и перемен, происходящих постепенно [19]. Эти возможности — наша охранная грамота, данное всякому из нас разрешение пробираться вперед на ощупь, сбиваться с пути, возвращаться и снова пускаться в путь. Каждое фиаско — это еще и трамплин для новой попытки. Счастливую жизнь можно представить в образе птицы Феникс, которая восстает против самой себя, сжигая в огне свою прежнюю оболочку и вновь возрождаясь из собственного пепла, без конца повторяя жизненный цикл.

Тот факт, что наше существование после определенного возраста становится более предсказуемым, не делает его менее интригующим. Повторное переживание вдохновляет нас так же, как и первый опыт, — и то, что эти ощущения нами уже испытывались, ничего не меняет. В подростковом возрасте мы порой мечтаем о втором рождении — жизни, где мы не подчинялись бы нашим родителям, а зависели бы только от самих себя. В этом смысле бабье лето жизни — в некотором роде повторение подростковой проблемы. Речь идет о том, чтобы обрести в себе созидательную веру и способность придумывать новое, чувствовать головокружение от невероятного количества возможных путей. Закат должен напоминать рассвет, даже если этот рассвет и не предвещает наступления нового дня.

Лебединая песнь или заря новой жизни?

Извечный вопрос для каждого из нас: как преобразовать в созидательную силу разрушительное начало, свойственное времени? В области живописи или литературы старость нередко представляет собой кульминацию таланта, особенно у великих мастеров, достигающих в преклонном возрасте полного расцвета. Мифу о необыкновенно талантливом юноше типа Артюра Рембо (полупоэт-полудитя, сгорающий в возрасте 20 лет) следует противопоставить реальность творческого процесса, приходящего к своей кульминации с течением времени. Именно это отмечал Бодлер в отношении Гойи. В конце карьеры художника зрение Гойи было настолько слабым, что ему, как говорят, должны были затачивать карандаши. «И тем не менее даже в эти годы он продолжал создавать большие и очень значительные литографии, в частности серию, посвященную бою быков; эти многофигурные, полные движения прекрасные листы представляют собой настоящие картины в миниатюре. Мы видим здесь лишнее подтверждение удивительного закона, по которому чем более убывают жизненные силы крупного художника, тем глубже и проникновеннее постигает он смысл бытия; иначе говоря, теряя одно, он приобретает другое. Он идет вперед, как бы молодея духом, набирая все больше бодрости, мощи и творческой дерзости, — и так до края могилы» [20]. Ницше скажет о Бетховене, что тот «представляет собой промежуточное явление между старой, дряхлой душой, которая постоянно разбивается, и будущей сверхъюной душой, которая постоянно нарождается; его музыку озаряет этот сумеречный свет вечной утраты и вечной, необузданной надежды…» [21] Лебединая песнь — это одновременно и увертюра, заключение — это предисловие. Невозможно решить, является ли заметная сухость, сдержанность последних работ признаком истощенного воображения или, наоборот, нового всплеска творческих идей. Американский социолог Дэвид Рисмен также отмечал этот феномен:

«У некоторых индивидов источники их обновления заключаются в них самих; старение увеличивает их мудрость, но не лишает непосредственности и способности радоваться жизни <…> до тех пор, пока их собственные тела не превращаются в их отчаянных врагов, эти люди бессмертны в силу своей способности к самообновлению» [22].

Как тут не вспомнить необыкновенное перевоплощение Ромена Гари — в конце его жизни — в Эмиля Ажара? То перевоплощение, которое позволило ему раздвоиться, стать двумя совершенно разными авторами: одним — суровым, почти трагическим, и другим — веселым и смешным; выпустить за шесть лет девять книг то под одним, то под другим именем, так и не раскрыв эту мистификацию до самой смерти. Идеальный пример самовозрождения писателя, страшившегося утонуть в пучине всеобщего равнодушия [23]. Постаревшие авторы выглядят в своих последних работах не выдохшимися художниками, но творцами, опережающими свое время: это можно сказать о «Фальстафе» — последней опере Верди, где характерная для него прежде напевность бельканто уступает место непринужденной и свободной декламации; это можно сказать о «Жизни Рансе» — последнем сочинении Шатобриана, которое Жюльен Грак анализирует следующим образом: «Язык, которым написана „Жизнь Рансе“, — это непостижимая попытка закинуть крючок в будущее: в коротких фразах, будто написанных на морзянке — пульсирующих, сбивающих с толку, внезапно прерывающих повествование, словно послания, перехваченные с другой планеты, — уже угадывается новый язык страны, где пробудится к жизни Артюр Рембо…» [24] Немецкий композитор Вольфганг Рим также утверждает, что «искусство не имеет возраста»: «Когда я сочиняю, я поднимаюсь над биологическим временем. Иногда мне 89 лет, потом 4 года, потом 53, потом 26 с половиной, потом 73, потом я уже умер; это означает, что каждый раз я временно соответствую одному из принятых в искусстве стереотипов. Разумеется, я никогда не стану взрослым, это лишь часть игры» [25]. Таким образом, в области творчества, но также и в самой банальной повседневности различные эпохи пересекаются и взаимодействуют во всех смыслах: мы многократно перемещаемся из одной в другую и обратно. Детство и юность сохраняются в нас — как минимум в качестве потенциала — до самого преклонного возраста. Можно сказать, что до некоторой степени мы способны сгибать и скручивать время, будто алюминиевую ложку.

Конфликт поколений

Каждое поколение вступает во взрослую жизнь в полной уверенности, что оно все делает лучше предшественников, на которых глядит с презрением или гневом. Родители и учителя кажутся старой рухлядью: это геронты, которых нужно оттеснить в сторону, чтобы освободилось место. Молодые сгорают от нетерпения поскорее утереть старикам нос. Зрелые же люди, наоборот, рассматривают молодежь как дикарей, которым невозможно вдолбить в голову малейшее представление о чем-либо. «Они хотят затмить нас собой, как они говорят; пусть попробуют хотя бы сравняться с нами!» Бывают поколения, действующие решительно, а бывают «ни рыба ни мясо». Те поколения, чья жизнь выпала на время Второй мировой войны, войны в Алжире, майской революции 1968 года и борьбы с тоталитаризмом, тем или иным образом повлияли на свое время. Правда, которая была у каждого из этих поколений, составляет предмет спора; но для молодежи соблазнительно громить предков — ведь тогда можно возложить на них вину за все, что сейчас не так. Молодежь может и завидовать старикам («Мне бы так хотелось жить во времена Сопротивления или сражаться на баррикадах за новый мир в 70-е годы»), и обвинять их в том, что они предали свои идеалы. Одни поколения пишут историю, другие — примечания к ней и воображают, что смогут раздуть потухшее пламя костра, оставленного их великими предшественниками: как пример можно привести сегодняшнее нелепое возвращение к утопическим идеям большевиков или Фиделя Кастро среди ряда немногочисленных молодежных групп. Вспомним Карла Маркса: «Все великие всемирно-исторические события и личности появляются, так сказать, дважды <…>: первый раз в виде трагедии, второй раз в виде фарса» [26]. Переломные моменты истории вызывают друг друга рикошетом, как ударные волны землетрясения: Май 1968 года, который был пародией, складом революционных причиндалов 1917 года, кубинской революции и китайской революции Мао вместе взятых, — дал повод собезьянничать всей молодежи, мающейся от безделья. «Желтые жилеты» в Париже в 2018 и 2019 годах с их картонными гильотинами для президента Эмманюэля Макрона неявно подражали Французской революции. «Бессмысленные эпохи, — говорил Сартр, — те, что решают смотреть на себя прежними глазами. Они не могут ничего другого, кроме как усовершенствовать чужие открытия; потому что тот, кто привносит свой взгляд на вещи, также привносит и сами рассматриваемые вещи» [27]. Понятие «поколение» само по себе проблематично: мы не чувствует себя близкими или солидарными с людьми своего возраста только потому, что нас объединяет дата нашего рождения. Это уже потом нас причисляют к определенному поколению. Чем больше мы стареем, тем больше нас ошибочно смешивают с нашими биологическими ровесниками, силой удерживая нас вместе в рамках одного временнуго периода. Но наш дух, наши вкусы рвутся прочь из этих рамок. Это как если бы младенцы, родившиеся в одном родильном доме, были обречены развиваться все вместе, с рождения и до самой смерти, связанные между собой лишь случайным совпадением даты и часа рождения.

Любой родитель или воспитатель дает два образования: первое, «официальное», — это предлагаемая система принципов и ценностей, которая открыто провозглашается и отстаивается. И второе, непроизвольное: оно проявляется без ведома наставника — благодаря его поведению, его отношениям с другими людьми — и может быть прямо противоположным тому, что он проповедует. Случается, что отпрыск мгновенно копирует невербальное поведение родителя в смутном стремлении к подражанию и пренебрегает открытым посылом, считая его дребеденью. Каждый из нас обладает, хочет он того или нет, чертами сходства со своими родителями. Старея, можно становиться похожим на отца, которого ненавидел, или на мать, которую считал смешной или невыносимой. Их причуды находят в нас отражение, их привычные словечки, их выражения слетают у нас с языка. Они могут оставить на нас и физический отпечаток — завладеть нашей внешностью, наложить свои черты поверх наших собственных. Мы отмечены ими, хотим мы этого или нет, и отмечены тем более, что мы противимся такого рода наследству. Взрослению всякого ребенка сопутствует символическое исчезновение его родителей. Он переиначит или, хуже того, забудет все их наставления. В свою очередь, он тоже будет любить, по-своему страдать и тоже передаст собственные фобии или заблуждения своим отпрыскам, которые будут отчаянно их отвергать.

«Младшее поколение больше нас не уважает», — слышим мы часто. Но в то же время, если они обращаются к нам на «вы», тогда как мы пытаемся говорить им «ты», называют нас «месье» и «мадам», когда мы окликаем их по имени, — мы чувствуем себя задетыми. И если они встают, чтобы уступить нам место в общественном транспорте, это еще хуже. Это означает, что мы уже перешли в другой лагерь. Они устанавливают дистанцию там, где нам хотелось бы поиграть в близость. Они указывают нам наше место. Сын или дочь, побунтовав против старших членов семьи, примиряются с ними — порой уже на склоне лет — и находят путь к согласию. Они возвращаются в общий строй, отбросив прежнюю спесь; они обогатили свое представление о мире собственным критическим взглядом, и им потребовалось свернуть с дороги, блуждая в поисках собственного пути, чтобы примкнуть к великой цепи времени и стать маленьким звеном в линии родства, которая началась до них и продолжится после. Это — таинственный путь преемственности поколений, продолжающийся наперекор видимому сопротивлению. Отрицание наследия втайне было продолжением этого пути.

Глава 4 Сплетение времен

Если бы каждый человек не мог прожить множество других жизней как собственную, он не мог бы прожить и собственной.

Поль Валери

Даже крайне тяжелая жизнь может стать легче, если добавить в нее новую заботу.

Генри Джеймс [1]

В борьбе со временем, которое нас создает и нас же разрушает, мы имеем в своем распоряжении как минимум две стратегии: радоваться настоящему моменту и не беспокоиться о будущем. Этот двойной постулат появился в Античности, когда были сформулированы два противоречивых наставления: живи так, будто ты в любую минуту должен умереть; живи так, будто ты не должен умереть никогда. Сенека — вслед за Марком Аврелием и Эпиктетом — говорил о необходимости переживать каждый день как последний, призывал душу «представлять отчетность» и возносить хвалы богам за то, что они даруют нам завтрашний день. Задолго до этого Аристотель ставил перед людьми благородную задачу: чтобы обрести бессмертие, им следует предпочитать жизнь духовную, созерцательную (theoria — по-гречески «виґдение» или «созерцание») — только она одна позволяет достигнуть почти божественной мудрости и не ограничиваться мыслями об исключительно материальных вещах [2].

Возьмем первое положение: «Совершенство характера выражается в том, чтобы каждый день проживать как последний…» [3] — говорили стоики. Заявление благородное, но трудноприменимое на практике — за исключением разве что осужденного на смертную казнь, со дня на день ожидающего исполнения приговора, тяжелобольного старика, полностью зависящего от капризов своего здоровья, или политического заключенного: «Дальше чем на два дня не имело смысла строить планы», — утверждал русский писатель Варлам Шаламов (1907–1982), который провел в ГУЛАГе двадцать лет своей жизни. Ни один человек не смог бы засыпать спокойно, если бы каждый вечер, ложась в кровать, опасался умереть во сне. В данном случае мы имеем дело с догматикой лаконичности, но она не выдерживает испытания жизненным опытом. Радость невозможна хотя бы без малой толики оптимизма в отношении времени; без веры в то, что грядущие дни и недели смогут улучшить состояние дел. А думать каждый вечер о том, что вот и закончился последний день жизни, ложиться в постель, как в гроб — в этом есть какая- то невыносимая бравада.

Живи так, будто ты должен умеретьв любую минуту?

«Каждый день считай за целую жизнь» [4] — это и призыв быть осторожным, и приглашение предаваться удовольствиям. Нужно жить и смотреть на мир, будто видишь его в первый раз. А также жить и смотреть на него, будто этот раз — последний. В одном случае — значит глядеть на мир новыми глазами; в другом — радоваться жизни как подарку, который у нас могут отобрать сию минуту. Мы сосредоточиваемся на текущем мгновении — из страха, что оно никогда больше не вернется. Оно как молния, как вспышка, похищенная нами у времени. Поэтому в понятии «хорошо жить», в любом возрасте, есть две взаимодополняющие идеи: первая — это carpe diem, «лови момент»: искусство брать от жизни все возможное каждый день и час, при каждом удобном случае; и вторая — это долгосрочный проект, финал которого мы не можем предвидеть. Каждый момент является определяющим, каждый момент — это переход. И все- таки идея, что каждое утро — последнее, может отравить любое удовольствие. Радость, любовь и дружба ценны лишь тем, что с самого начала открывают дорогу к общему будущему. «Философствовать — это значит учиться умирать», — говорил Монтень вслед за Платоном. То, что нам придется исчезнуть, уже само по себе довольно грустно. Если же в придачу мы еще должны с утра до вечера мучиться мыслями об этом скорбном событии, то ни к чему вообще рождаться на свет. Значит, следовало бы всю жизнь упражняться в искусстве умирать, чтобы не быть захваченными врасплох, когда явится Безносая, или, глядя на череп, размышлять о тщете бытия, как это делали великие христианские мыслители. Не правда ли, лучшее средство испортить себе жизнь — это ежедневно представлять себе нависший над головой топор палача, ежедневно предаваться мыслям о memento mori [5]?

Диоген утверждал, что только настоящее и составляет наше счастье — в частности, потому, что у него есть завтра и оно не зажато в невыносимых тисках между «сейчас» и «потом». С философской точки зрения позиция соблазнительная, с экзистенциальной — непригодная. Стало быть, нужно переиначить эту идею: философствовать — значит учиться жить, и в особенности учиться жить заново ввиду нашей конечности. Всякий день, как мы уже видели, — это метафора жизни с ее лучезарным рассветом, торжеством полудня и тихим покоем на закате, точно так же как жизнь повторяет собой структуру годового цикла, когда за весной приходит сияющее солнцем лето, за ним осень и потом зима. И тем не менее, ложась спать, назавтра мы просыпаемся; и тем не менее, провожая старый год, мы празднуем наступление нового.

А что насчет собственной жизни тех, кто ратовал за подобный аскетизм, — римских стоиков? Напомним, что Сенека умер в 61 год: он покончил жизнь самоубийством по принуждению Нерона, подозреваемый в сговоре с врагами императора; Марк Аврелий в 58 лет был отравлен в Вене по приказу своего сына Коммода ; Эпиктет же, как пишут его биографы, дожил до 75 или 80 лет. То есть они имели возможность в свое удовольствие строить планы на будущее, а Марк Аврелий — определять судьбу Римской империи. Скажем еще раз: одно из условий удовольствия — это возможность его бесконечной возобновляемости. Каждое мгновение счастья требует повторения, продления, своего «еще и еще». Это обещание времени, а во всяком обещании кроется чрезмерность: оно превосходит фактические возможности и рисует немыслимые картины будущего. До тех пор, пока мы питаем иллюзии, надежда в нас берет верх над опытом.

Даже столетний старик строит планы и говорит «завтра».

«Старый будуар» прошлого

Пруст говорил, что для отдельных индивидуумов, как и для целых народов, хуже плагиата — самоплагиат [6]: пародировать себя, будучи уверенным, что творишь. Это утверждение не вполне справедливо. Часто наше формирование, наше изменение происходит лишь в результате обезьяньего копирования самих себя, и тот же Пруст неустанно развивал свой талант, снова и снова копируя самого себя, пока не нашел собственный голос. Мы механически повторяем заученные формулы до тех пор, пока на нас не снизойдет озарение. Мы создаем или воссоздаем себя всегда в борьбе между подражательной формой и новой формой, которая силится появиться на свет. Мы начинаем с автоматического повторения, с воспроизведения привычных поступков, которые потом варьируем — хотя бы чуть-чуть.

Чтобы двигаться вперед, необходимо уметь отступать. Любая система воспитания порой требует сделать шаг назад — и это не поражение, но отход на прежние позиции для того, чтобы подготовить новое наступление: мы, как кривой шов, «распарываем» поведение, чтобы затем сшить как надо. От подобных отступлений есть польза в любом возрасте. Прошлое, оставленное далеко позади, кажется остывшим и безжизненным, но оно никогда не угасает полностью. Знаменитая фраза Фолкнера, набившая оскомину от частых повторений: «Прошлое не прошло и никогда не станет прошлым» обычно воспринимается трагически — как подтверждение того, что груз прежних жизненных драм не прекращает давить на нас и мешает нам идти дальше. И всё же мы можем уловить в этой фразе и менее трагический смысл: призыв черпать опыт в прожитой жизни, будто в пещере, куда мы спускаемся, подобно спелеологам, чтобы вытянуть на поверхность отдельные спрятанные в памяти периоды и превратить наши воспоминания в наше будущее. Все наши «я» — незаконченные, оставшиеся в черновом наброске, мечтавшие о лучшей карьере или о необычайной судьбе, — вновь сливаются воедино, прежние воля и энергия просыпаются, как потухший когда-то вулкан. Мы отказались от каких-то своих амбиций, но они преследуют нас или меняются на другие. Жить долго — означает никогда не хоронить прежних своих чаяний и надежд. «Во мне столько невоплощенных замыслов!»— говорил композитор Габриель Форе. Нас вновь одолевают мысли о неиспользованных возможностях, когда-то задушенных на корню: это призраки, живущие внутри и ждущие своего часа, чтобы появиться на свет. И это не считая воображаемых подвигов, в которых мы одерживаем верх над всеми, героических поступков, любовных историй — самых фантастических и душераздирающих, поскольку никто не может их опровергнуть. Эти невероятные и красивые сказки нужны нам, чтобы вынести ужасающее однообразие наших дней, и в конце концов мы сами начинаем верить в собственные фантазии и со всей искренностью плетем небылицы.

Прошлое — не более чем изъеденный червями труп. Вместе с тем это и «огромный шкап, где спят забытые счета», и «старый будуар, весь полный роз поблеклых» (Шарль Бодлер), который внушает нам робость; но это еще и ларец, в котором хранятся дремлющие до поры чудеса, нерассеявшиеся чары. Если этот дурман еще бродит в нашем сознании — это только подтверждает, что он ищет возможность проявиться, усилиться, перевернуть нашу монотонную жизнь. С течением лет мы узнаем множество версий самих себя, они накапливаются в нас, когда мы оставляем наше прежнее «я» и обретаем новое. Эти версии внутри нас подобны бесцеремонным или разгневанным жильцам, которые требуют восстановления своих прав или пытаются прорваться наверх, работая локтями. Даже внутри великих людей всегда таится веселый проказник, желающий выбраться наружу, или одинокий, покинутый ребенок, нуждающийся в утешении, или нереализованное призвание, требующее осуществления. Каждый из нас представляет собой многоголосое и неудовлетворенное множество «я». Похороненные нами воспоминания — мы знаем это еще от Пруста — просят нас об одном: чтобы их оживили. Возвращение к истории собственной жизни может обладать не только терапевтическими, но и главным образом романтическими свойствами.

Мы подозреваем, что, вечно стремясь вперед, оставили позади нечто очень важное, и нам необходимо вернуться по своим следам, чтобы это найти. Иные люди накапливают целые залежи писем, газет, каких-то безделушек — как следы эпохи, которую они хотят сохранить, уберечь от всепоглощающей мрачной пучины забвения. При этом они рискуют превратиться в хранителей музея собственной жизни, в посетителей кладбища. Другие люди, напротив, смотрятся в затуманенное зеркало прошлого, чтобы их прежнее отражение стало для них новой отправной точкой.

Искусство быть не только дедом

Мы можем только радоваться, когда однажды у нас появляются внуки, и вслед за Виктором Гюго определить «искусство быть дедом» как искусство «исполнять желания детей». Быть дедом — это значит быть тем заботливым и радушным человеком, который гораздо охотнее выслушивает и делится советами, чем раздает приказы; тем, кто признает себя неразрывно связанным цепью кровных уз с новорожденным младенцем, отыскав в его лице еле заметное сходство с собственными чертами. С появлением внуков мы наслаждаемся всеми преимуществами малолетних сорванцов, избегая при этом их неизбежно зависимого положения. Вместе с ними мы заново учимся делать первые шаги, получаем первые оценки в школе, сравнивая их с нашими полувековой давности. Мы восхищаемся, глядя, как они растут, как блестяще учатся, как им удается то, что не получалось у нас, как они открывают перед своей семьей новые горизонты. Они не судят нас беспрестанно, не сводят с нами счетов, не бросают нам упрек за упреком. Даже в их капризах есть своя прелесть, потому что они быстро проходят, а их детские словечки, пусть и самые нелепые, нас очаровывают — ведь они позволяют нам проявлять нежность без малейшего напряжения.

Однако власть этой нежной привязанности не исчерпывает собой жизнь и все еще кипучую энергию мужчины или женщины в 60–70 лет. Тем более что они — получая своеобразную «отдачу», как после выстрела, — должны теперь подчиняться приказам собственных сыновей и дочерей, лучше их знающих, что хорошо, а что плохо для их чад: дедушкам и бабушкам дается разрешение заниматься малышами, но на условиях молодых родителей. Эти же родители возмущаются, когда их отец или мать говорит, что из-за слишком плотного расписания не может посидеть с внуками в требуемые дни или забрать их из школы. Часто можно видеть, как, вместо того чтобы быть в распоряжении детей и внуков все 24 часа в сутки, дедушка и бабушка, возможно разведенные или в повторном браке, живут собственной жизнью, путешествуют, учатся в университете, развлекаются по вечерам! Они уже не желают, чтобы их называли «дедуля» или «бабуля»: от этих ужасных слов тянет плесенью, эти слова будто прямо сейчас отправляют вас на кладбище. «Дедушка» и «бабушка» тоже не лучше. И вот мы исхитряемся, играя со словами на «д» и на «б», предпочитаем намеки, говорим обиняками, избегаем привычных понятий, изобретаем более или менее поэтичные неологизмы. Короче говоря, роль деда и бабушки уже не так устойчива: она не исчезла окончательно, хотя бы из экономических соображений, но перестала быть тем, чем была всегда. Стареть — вовсе не значит играть в няньку или делиться воспоминаниями, тоскливо перебирая их одно за другим; стареть — это участвовать в общих сражениях, определять новые цели, отстаивать свои проекты. Быть бабушкой и дедушкой стало теперь не простым исполнением жизненной роли, а еще одним увлекательным этапом на жизненном пути.

Каждый раз как первый

Мы живем, оставаясь загадкой для самих себя, окутанные туманом настоящего, и не всегда в состоянии уловить, что ждет нас впереди. Значение некоторых событий мы можем постичь только долгое время спустя. Их понимание приходит к нам сквозь игру света и тени нашей неустойчивой памяти, но приходит слишком поздно. Эта странная особенность нашего прошлого — не более чем способ избавиться от него, а также возможность насладиться возвращением того себя, каким был когда-то: воспоминание становится переживанием. Мы и не представляли, что у нас такая богатая, разнообразная жизнь! В ворохе воспоминаний могут таиться новые возможности, которые внезапно осеняют нас — как кролик, выскакивающий из шляпы фокусника. Предсказывать будущее трудно, но еще труднее рассказывать о прошлом: оно постоянно меняется в угоду моменту и нашим настроениям, раз от раза придающим прошлому те или иные оттенки. Именно поэтому романисты обожают такие парадоксы времени: в них мы предаемся ностальгическим воспоминаниям о будущем и пророчествуем о прошлом, которое не перестает бурно врываться в настоящее, невероятным образом сталкиваясь с ним лицом к лицу.

Другими словами, жизнь идет примерно так же, как передвигается рак: то пятясь назад, то устремляясь вперед. Трагедия старости в том, говорил Мориак, что она составляет итог всей жизни — итог, в котором мы не сможем изменить ни одной цифры [7]. Больше ничего нельзя будет поправить. Это зыбкая совокупность, где отдельные элементы непрерывно разъединяются и вновь соединяются между собой наподобие подвижной мозаики. Возможная скука, отвращение к миру у тех, кто «давно живет и все видел», это бесконечное «а что толку?», подстерегающее нас с ранней юности, устраняется своего рода «амнезией удовольствий». Мы снова и снова радуемся чему-то, как в первый раз, как бы ни были остры наши воспоминания, сохраняющие всю долгую историю наслаждений вчерашнего дня. По части вкусовых или любовных наслаждений прошлое выполняет функцию аперитива: оно не притупляет, а только усиливает и развивает наши ощущения, наши способности, работу наших рецепторов. Прошлое влечет за собой напоминание обо всех прежних восторгах, которые добавляются к нынешним. Тонкие вкусовые ощущения в еде, например, или дрожь наслаждения, сотрясающая наше тело, никак не страдают от того, что уже были испытаны прежде. Если я могу сказать, что никогда не пробовал такого вкусного, тающего во рту мяса или не испытывал такого мощного оргазма, то это значит, что мое тело воздает должное всем наслаждениям моей предшествующей жизни, вместе с тем утверждая преимущество текущего момента. Наша кожа, наши ощущения хранят в себе историю столь же богатую, сколь и незаметную. Наш художественный вкус составлен из всех ранее увиденных произведений искусства: они проходят для нас далеко не бесследно, но готовят почву для новых музыкальных или живописных потрясений. Это приходящая и уходящая амнезия: прошлые ощущения напоминают нам о себе и быстро стираются из памяти. Дрожь возбуждения, испытанная когда-то, не помешает сегодняшним ощущениям. Мы не могли бы спокойно есть, если бы воспоминание, что мы уже обедали накануне, нас огорчало. Но за стол каждый раз садится проголодавшийся, с прекрасным аппетитом человек, и ему нет дела до прежних обедов. Вкус блюда кажется еще более лакомым при воспоминании о вчерашнем пиршестве, разжигающем аппетит. Забвение служит условием для наслаждения — и мы наслаждаемся, благодаря удивительной способности забывать, присущей человеческому мозгу.

Будьте как дети?

Итак, наша жизнь — это река, которая порой возвращается к своему истоку, когда меняется течение времени: вначале мы стареем, будучи молодыми, а потом молодеем старея. Наш мир стар, говорила Ханна Арендт, и ребенок приходит в него как фермент новой жизни, чтобы привносить в нее коренные изменения [8]. Но случается, что зрелость обновляется свежестью неутраченного детства, которого в ней тем больше, чем более она от него отдаляется. Речь идет не о детстве как физической реальности, но о детстве как состоянии духа. Настоящая жизнь состоит из поочередных угасаний и пробуждений, и так до самого конца. Это религиозный феномен духовного возрождения, Revival, то есть обновления веры, нового всплеска жизненной силы убеждений; этот термин применяется также к музыкальным стилям, певцам (или политическим деятелям), которые, казалось, канули в небытие, но внезапно они вновь появляются и вновь встречают горячую поддержку толпы. Ушедшее вроде бы навсегда (has been — было и прошло) снова и снова возвращается и оказывается в милости; «вернувшееся привидение» стало образом нашей современности: на колесе медийной рулетки всегда найдется ячейка для потускневших звезд, покинутых поклонниками певцов, малоизвестных писателей. Фортуна, как добрая мать, время от времени возвращает из небытия забытых всеми знаменитостей и в свете яркого дня вновь швыряет их на потеху оголодавшей толпе.

Речь, стало быть, о том, чтобы вновь обрести в себе что-то детское (но не инфантильное), другими словами — дух первооткрывательства.

«Насколько человек стал бы велик метафизически, если бы ребенок был его учителем», — пишет Гастон Башляр в «Поэтике грез» [9], комментируя Сёрена Кьеркегора. «Мы так нуждаемся в том, чтобы получать уроки от только начинающейся жизни, расцветающей души, раскрывающегося ума» [10]. Что же означает учиться у детей и детства? Прежде всего — осознать, что в 60 и 70 лет, несмотря на жизненный опыт, мы так же сбиты с толку, как и в 20, только у нас меньше надежды поправить ситуацию. Мы выброшены нагими на берег реки времени — старые юнцы, вновь обретающие способность к невинному взгляду на мир, вновь готовые удивляться. В некотором роде мы больше жалеем о блаженном неведении детей, богатом, казалось, первозданной интуицией, чем о полуневежестве взрослого человека, чья голова набита бесполезными знаниями. Порой кажется, что нет ничего более поразительного — но и более бесполезного, — чем накопленные с годами знания, никому не нужная эрудиция, которая вдается во все детали, цепляется за отдельные слова или цифры, так как общее представление ею утрачено. Как здорово, что у нас есть еще возможность впервые открывать для себя классиков, великую музыку, замечательные фильмы, путешествовать, глядя на мир абсолютно новыми глазами! Единственная юность, ожидающая нас впереди, после того как мы переступили порог зрелости, — это не юность тела, как в легенде о Фаусте, но юность чувств и рассудка.

Никто из нас не молодеет, но нам остается возможность расширять наше сознание, поддерживать в себе дух первооткрывательства, стремление исследовать и наблюдать, невзирая на годы: эти два разнонаправленных процесса (старение и духовный рост) препятствуют один другому, но не уничтожают друг друга, а создают в каждом из нас благодетельное и плодотворное напряжение. Всё большая хрупкость и уязвимость не влияет отрицательно на глубину нашей мысли, идущей собственным путем. «Будьте как дети», — призывал Франциск Ассизский, что значит: будьте такими, как в первые годы жизни, ломайте рамки своего старого «я», погружайте его в очистительные ванны, смывая с него пыль. Старейте, но не позволяйте стареть своему сердцу, сохраняйте интерес к миру и вкус к жизни, к ее удовольствиям, избегайте двойной ловушки тревожного самокопания и усталого разочарования. В жизни нам дано как минимум два детства, вне зависимости от возраста: первое заканчивается, когда наступает отрочество, другое сохраняется и во взрослом возрасте, нас озаряют его пламенные проявления, но оно бежит от нас, как только мы пытаемся удержать его или по-обезьяньи копировать. Вновь стать ребенком вовсе не значит «впасть в детство», но скорее вновь обрести чистоту и искренность души, пройти через благотворные перемены, которые напитают нас новой кровью. Это способ встать на позицию детского удивления и любопытства, выступающую против косной, застывшей жизни: это возможность примирить разум и чувства, без страха встречать неизвестное, восхищаться простыми очевидными вещами. В любом возрасте способность к новому старту может победить стремление к самосохранению и усталость души, свойственную многоопытности. «Жизнь — это соло на скрипке перед публикой, только играть учишься во время выступления», — говорил английский писатель и художник Сэмюэл Батлер (1835–1902). До самого последнего дня мы не перестаем разучивать гаммы, неуклюже подбирая ноты. Следовательно, всем неловким, больным, сломленным, дошедшим до изнеможения, немощным старым развалинам обещано большое будущее. И тогда возвращение к детству — уже не смешное и жалкое переодевание взрослого, потрепанного жизнью человека в костюмчике не по возрасту, но дополнительная и радостная возможность для тех, кто захочет еще раз проникнуться очарованием новизны. Детство отпечатывается в чертах 70- летнего старика так же, как преждевременное старение порой оставляет знаки на лице молодого, — ведь, как мы знаем, глупость не ждет, пока мы состаримся.

Призраки нашего «я»

Таким образом, каждый из нас ведет внутренний диалог с разными, одновременно сосуществующими в нем поколениями: прежним ребенком, нынешним взрослым и тем стариком, которым он когда-нибудь станет, — чтобы вдохнуть в них жизнь или прогнать прочь. Какой же статус имеют для нас эти аватары? Это призраки, пророческие образы или привидения?

Со времен Средневековья призраком считается неизвестный умерший, с которым мы встречаемся случайно, тогда как привидение — давно ушедший близкий родственник живых людей [11]. Но случается, что тот мальчишка или подросток, которым мы были когда-то, становится столь же далеким от нас, как какие-нибудь незнакомцы, и их появление — это скорее не возвращение, а столкновение с неизвестным. До тех пор, пока внутри нас происходит диалог между разными периодами, жизнь сохраняет свою наполненность. В каждом человеке звучит множество голосов, они спорят между собой и приходят к согласию, разделяются, сочетают фальшь и гармонию, упрямство и наивность. (В народе бамбара, принадлежащем к группе мандинго и живущем в Мали, как нам рассказывают антропологи, особый обряд омоложения позволяет старикам снова стать семилетними детьми, а женщинам вернуть девственность [12].) Возраст теперь не более чем показатель, о котором мы не можем заведомо знать, как он себя поведет. Секрет счастья в зрелом возрасте — это прежде всего безразличие к своей зрелости, то есть ее принятие. Постепенное угасание приходит к нам в паре с искуплением, мы хотим в каждое мгновение оставаться благоразумными и сумасшедшими, сочетать в себе рассудочность и шалость, отчаянность и осторожность. Зрелость — вполне обоснованно — завидует юности, но не только юношескому порыву, красоте, склонности к риску, гибкости мышления, не только способности просыпаться по утрам свеженьким, как младенец, — а прежде всего тому, сколько всего нового еще предстоит узнать, открыть для себя, сколько прожить жизней и испытать страстей. Необходимо сохранять эту страстную увлеченность до самого конца, пусть даже она выглядит несколько наивной. Великий урок, который дают уходящие годы: в любой момент нужно начинать сначалб. Как если бы мы ни о чем не знали. Как если бы могли наконец открыться тому, что прежде от нас ускользало или нас пугало.

Случаются поздние созревания, они требуют 50 или 60 лет, прежде чем наступить: «Плоды твои созрели, но ты не созрел для плодов своих!» (Фридрих Ницше. «Так говорил Заратустра»). Эту мысль поддерживает и Кант, утверждая, что нужно прожить не менее 60 лет, чтобы сформироваться как философ; до наступления этого возраста невозможно создать в этой области что-либо оригинальное. Старость — это выжимка всех возрастов, она хранит их все вместе, на горе и на радость. Литературный критик Матьё Гале (1934–1986) в своем «Дневнике» говорит о «ребяческо-старческой экстравагантности» Луи Арагона: после смерти жены, Эльзы Триоле, поэт-коммунист признал наконец свою гомосексуальность и в компании молодых людей прогуливался по кварталу Сен-Жермен-де-Пре, нацепив белую маску [13]. Физическая немощь может соседствовать с гением, болезни — с исключительной остротой ума. «Зрение рассудка становится острым тогда, когда глаза уже начинают терять свою зоркость» [14], — говорил Платон. Видеть нам позволяет мягкий полумрак, а не яркий свет, который нас ослепляет — особенно новичков, алчущих резких контрастов; юность — восхитительный возраст максимализма, категоричности; другими словами, это героический порыв, но часто — преступление и глупость. Только с годами учишься искусству различать оттенки. Даже если среди стариков полно ополоумевших маразматиков, есть и блистательные примеры людей необыкновенно здравомыслящих, до глубокой старости сохраняющих свою проницательность и повергающих нас в изумление свежестью своего ума.

Все эти непрожитые жизни внутри нас соединяются, скручиваются одна с другой наподобие пупа замысловатой формы; порой они могут прорываться наружу и направлять нас по новому, неожиданному пути; осколок прошлого возвращается, чтобы стать началом будущего, потоки времени пересекаются по всем направлениям. Жизнь пишется строчными, а не заглавными буквами, но это очень длинное письмо, оно о путешествии, которое было порой смертельно опасным, но восхитительным. Пьер Бейль, французский мыслитель, сторонник веротерпимости еще до Вольтера, заявлял о «правах блуждающего сознания», о праве ошибаться и возвращаться назад, без принуждения к выбору одной определенной истины, одной определенной религии. В этом отношении все мы — блуждающие души, которые изо дня в день импровизируют, как им жить сегодня. Мы неторопливо бредем к концу, то и дело сворачивая в сторону, позволяя себе какие-нибудь выходки. Нужно спускаться по склону жизни, вновь и вновь поднимаясь на него.

Надломы, разломы, переломы

«Бесспорно, вся жизнь — это процесс постепенного распада, но те удары жизни, которые становятся драматической кульминацией процесса, страшные, неожиданные удары <…> — такие удары и их последствия осознаются не сразу. Бывают и другие удары, изнутри, и их ощущаешь только тогда, когда ничего уже нельзя поправить» [15]. Кто не знает этого потрясающего текста? Разлом, о котором говорит автор «Великого Гэтсби», напоминает собой незаметные вначале трещины, они идут по куску каменной породы, постепенно раскалывая его и приводя наконец к полному разрушению. Алкоголь, любовные неудачи, бедность, крушение иллюзий, ухудшение здоровья, потеря вдохновения, провал писательской карьеры — все это придает рассказу своего рода трагическое великолепие. В своем замечательном, несколько патетическом комментарии философ Жиль Делёз исходит из бесспорности этого маленького шедевра, который «отдается в наших душах подобно удару молота» [16]. Жизнь — это сокрушительная битва, которая нам не по силам и из которой мы выходим разбитыми, как если бы некая трещина в нас продолжала разрастаться с самого нашего рождения, делая нас похожими на те хрупкие фарфоровые безделушки, что рассыпаются при малейшем ударе. Рассказ Фицджеральда прекрасен и неоспорим, как само несчастье.

Позволю себе возразить, взяв на вооружение другую логику: в нашей жизни нет ничего, кроме разрушения и безумия, но мы вольны замедлить распад. Не все мы стареем одинаковым образом, и мы даже имеем определенную власть над смертью благодаря возможности самоубийства. Нет необходимости, как делает это Делёз, взывать к духам ушедших от нас Антонена Арто, Малькольма Лаури и Ницше, чтобы поднять себя до уровня этих великих авторов, заявляя: «Лучше смерть, чем здоровье, которым нас наделили» [17]. Это всего лишь банальный фатализм. Чем неизменно отличается школа структуралистов French Theory [18] — как и ситуационизм какого-нибудь Ги Дебора, — так это мрачным романтизмом с его любовью к сломанным судьбам: эта школа с ловкостью превращает физический упадок в моральное превосходство, перенимая платоновское представление о теле как о помехе для истины и здоровья. Поскольку мы все равно умрем, нет разницы — призывать ли к себе Безносую с самых ранних лет или губить свою жизнь среди праздничных огней и каскадов напыщенных фраз. Жизнь людей искусства порождает два представления о возрасте: одно — мрачное и трагическое, в нем упадок сочетается с лихорадочной интенсивностью, и другое — светлое, позитивное, позволяющее до самого конца совмещать процесс физического дряхления с процессом творчества; лучшими иллюстрациями к этому второму представлению служат Пикассо и Миро.

У нас, абсурдным образом оказавшихся на верхних ступенях существования и не имеющих возможности спуститься обратно, нет другого выхода, кроме как продолжать движение вверх, ступень за ступенью. Если представить жизнь в виде приставной лестницы — как это нередко делалось, — то, по мере того как мы взбираемся по ней, мы обнаруживаем, что ее последние балки ни на что не опираются, но повисают в пустоте. Мы — как те мультяшные герои, которые на всей скорости слетают с обрыва, продолжая в падении крутить педали над пропастью. Нужно продолжать карабкаться вверх до последнего — так, будто нашему восхождению никогда не суждено прекратиться.

Часть третья. Поздняя любовь

Глава 5. Страсть на закате

Мы с Монтаном одного возраста. И если он пережил то обстоятельство, что я рядом с ним старела, то я пережила, что рядом со мной он мужал. Ведь о мужчинах говорят, что они мужают, их седина «серебрит виски». Морщины придают их лицам выразительность, тогда как женщин они обезображивают.

Симона Синьоре [1]

«Я и сам прекрасно понимаю, что я отвратительный сморщенный старик. Сняв перед сном искусственные зубы, я вижу в зеркале престранное лицо. Ни одного зуба ни в верхней, ни в нижней челюсти, десен тоже нет. <…> Да я ли это? Столь безобразная внешность не только человека не способна привлечь, но даже и обезьяну. Разумеется, я не питаю дурацких надежд, что с таким лицом могу нравиться женщинам <…> но я могу, не вызывая ни у кого ни малейшего беспокойства, бывать у красавицы и, вместо того чтобы отваживаться на что-то, получаю удовольствие оттого, что толкаю ее в объятия красивого мужчины, вызывая разлад в семье…» [2]

73-летний старик влюбляется в свою невестку Сацуко, бывшую танцовщицу мюзик-холла, которая имеет над ним абсолютную власть. Одержимый прекрасным полом несмотря на свое бессилие, он продолжает испытывать «половое влечение, удовлетворяемое различными специфическими, обходными способами». Через дневник героя, представленный в виде истории болезни, где учитываются сведения о давлении, сердечном ритме, соблюдаемой диете, параличе конечностей, японский писатель Дзюнъитиро Танидзаки (1886–1965) показывает нам, как молодая женщина все больше подчиняет себе свекра. Повествование строится на напряжении между двумя полюсами: постепенном дряхлении рассказчика и его влечении к Сацуко, которую он подкупает при помощи денег и подарков, но в ответ получает немного: она не позволяет ему ничего, кроме небольших вольностей — посмотреть на ее обнаженную спину под душем, помассировать ей ступни. Как только он пытается поцеловать ее, она дает ему пощечину, восклицая: «Что за испорченный старик!» Он хочет украдкой сорвать поцелуй, «прильнув губами к пышной округлости ее правого плеча» [3], как тут же получает новую оплеуху. И все-таки она продолжает распалять его, позволяя целовать свои ступни.

«Ведь после твоего прикосновения мне надо сразу же хорошенько вымыть ногу, иначе мне будет неприятно». Наконец она уступает ему право страстно лизать ей ноги за вознаграждение в виде драгоценного камня стоимостью три миллиона иен [4]: это «кошачий глаз», который ей ужасно хочется иметь.

При каждом своем успехе герой чувствует возбуждение вместе со страхом и страдает от болей в сердце. Несмотря на то что она замужем за его сыном, Сацуко заводит любовника, который знаком ее престарелому воздыхателю. Он одобряет их тайные свидания и покровительствует им украдкой от собственной семьи. Невестка доходит до того, что, желая поддразнить и вызвать у него ревность, трется щекой о собачью морду и с ухмылкой наблюдает за его реакцией. Он терпит всё и готов умереть за малейший знак расположения с ее стороны, весь во власти «гнусного влечения» к этой женщине, которая презирает его и эксплуатирует. Чем сильнее он ощущает себя уродливым и отталкивающим, чем сильнее ощущает ее превосходство — тем отвратительнее он ведет себя с женой и детьми, желая им лишь несчастья и бедности. Наконец он велит изваять в камне стопы своего идола, чтобы установить их как памятник на могиле, где она вечно сможет попирать останки выжившего из ума старика, в которого он превратился…

Старикан, волочащийся за презирающей его горничной; дряхлый ухажер, нещадно высмеиваемый актрисой или куртизанкой; перезрелая дама, исполненная страсти к глумящемуся над ней юнцу; библейские старцы, пытающиеся силой добиться благосклонности Сусанны во время ее купания в саду, угрожая обвинить ее в прелюбодеянии (Ветхий Завет, глава 13 Книги пророка Даниила)… От Мольера до Теннесси Уильямса — в театральных пьесах, книгах, а позже и в кино — большая разница в возрасте между воздыхателями или воздыхательницами и предметом их страстного желания будет подвергаться жестокой насмешке. Шатобриан на закате своих дней влюбляется в юную девушку, не отвечающую ему взаимностью; Казанова в повести Артура Шницлера, желая в весьма почтенном возрасте провести ночь с обожаемой юной особой, вынужден переодеваться в одежду ее молодого любовника, чтобы занять его место. Это и 72-летний Гете, который при посредничестве великого герцога Карла Августа Веймарского просит в Мариенбаде руки полудевушки- полуподростка, 19-летней Ульрики фон Леветцов и получает отказ; и 50- летняя американка миссис Стоун, влюбленная в прекрасного Паоло, чуть старше 20 лет, которому она платит, день за днем унижаясь и чувствуя, «что ее жизнь в Риме держится на встречах с Паоло, как держится тент на центральном столбике — убери его, и материя безвольно обвиснет» [5] . А еще — Жюли де Леспинас (1732–1776), подруга философа и математика Д’Аламбера, потерявшая в возрасте 40 лет голову от ничтожного фата, полковника Гибера: он был моложе ее, и его равнодушие свело ее в могилу. В наши дни зрелые женщины — англичанки, француженки, немки, канадки или австрийки — отправляются на отдых на Кубу, в Кению или на Гаити, чтобы завести себе молодых крепких любовников, от которых требуют неутомимости в проявлении чувств [6]. Кажется, что повсюду природа мстит за мезальянсы, соединяющие разные поколения. Над ними повсеместно издеваются, в том числе высмеивая женщин, стремящихся нравиться, несмотря на свою давно увядшую красоту: от беззубой старой соблазнительницы на рисунке Гойи — она выглядит как смерть под густым слоем румян и не понимает, что ее время ушло безвозвратно, — до потрепанной актрисы у Мопассана, в которой есть «что-то искусственное, изжитое, пахнущее прогорклой любовью, поддельной, линялою молодостью» ; не говоря уже о язвительном определении «мешок костей со зловонным дыханием», брошенном в XVII веке поэтом Теофилем де Вио. Общественное мнение жестоко по отношению к тем, кто забывает о сдержанности, подобающей зрелому возрасту. Лишь Виктор Гюго в «Спящем Воозе» изображает старца, переживающего ночь восхитительной любви с юной девушкой, чтобы благодаря ее ласкам обрести потомство. Однако поэзия вольна порождать все то, что отказывается порождать реальность.

Разный «срок годности»

В своем выдуманном «Дневнике» (Diary of a good neighbor, «Дневник хорошей соседки»), написанном в 1983 году, Дорис Лессинг повествует о приключениях 50-летней журналистки в Англии: «Однажды я остановилась на заправочной станции. Я провела за рулем долгое время, была очень уставшей и сказала заправщику со шлангом: „Наполните меня“, на что он ответил: „С удовольствием, мадам, но только бак“» [7]. Что касается писательницы Анни Эрно, то она рассказывает, что когда ей было

45 лет и в Париже к ней залезли в сумку в одном из фешенебельных универмагов, она, до некоторой степени очарованная хулиганской выходкой юного грабителя, почувствовала себя «еще более униженной тем, что такая ловкость, такое знание дела, такое страстное желание имели целью лишь мою сумочку, а не мое тело» [8]. «Почему женщине, находящейся в середине жизненного пути, так трудно продолжать прежнюю жизнь?» [9] — задается вопросом философ Моника Канто- Спербер.

Проблема поставлена с беспощадной ясностью: искусство любви, супружеские отношения становятся недоступными для женщин, перешагнувших определенный рубеж. Для них не существует «дополнительных сеансов», полагает общественное мнение; для женщин важна не дата рождения, а дата окончания «срока годности». Многие выступают против такого несоответствия — ведь мужчины, отягощенные годами, преспокойно путаются с молоденькими, и в то же время женщины, их ровесницы, считаются только «старыми ведьмами» [10], рухлядью на выброс, «скоропортящимися продуктами» (Сьюзен Cонтаг). Мужчины с возрастом становятся прекраснее, а женщины дурнеют. «Для простых смертных женщин старение — это большой риск: изгнание навечно из

„края чувственных удовольствий“» [11]. Для прекрасного пола рынок любви обрушивается в середине жизни, настраивая представительниц старшего поколения против молодых, выталкивающих их за кулисы жизненной сцены. За редким исключением второго и третьего шанса не дается никому. Союз «стареющего ловеласа с седыми висками» и юной нимфы воспринимается в обществе как норма, но в противоположную сторону это не работает. Это становится причиной ярости оставленных жен: мужья бросили их в погоне за молодой тридцатилетней женщиной — «замедлителем старости» (Сильви Брюнель. «Путешествие в Тимимун») [12], — и они чувствуют себя отвергнутыми. И вот уже законная супруга низведена до положения «старого друга» или отслужившей свое мебели, в то время как молодая невеста нередко рискует взять на себя роль сиделки или няньки, если разница в возрасте существенна [13].

Что еще остается женщинам, перешагнувшим рубеж пятидесятилетия? — вопрошает молва. Смириться со своим одиночеством: оно, конечно, не похоже на то одиночество, на которое были обречены безутешные вдовы или старые девы в прежние века, но от этого оно не менее мучительно. Это одиночество возникло после переворота нравов в 60-е годы XX века, предполагавшего обеспечить равное право на удовольствие, но только упрочившего неравенство. Изобилие чувственных удовольствий, обещанное для всех, для большей части представительниц прекрасного пола сводится или к опасному блужданию по мало хоженым путям, или, хуже того, по пустыне. Женщины после пятидесяти чувствуют себя просроченным товаром, и этот новый виток своей жизни они должны совершать в одиночку. Это безжалостная истина и, очевидно, неопровержимая, поскольку женщины живут в среднем на пять лет дольше мужчин — еще одно неравенство, которое следует отметить (даже если эта разница имеет тенденцию к уменьшению, с тех пор как женщины занимают все более прочное положение на рынке труда, курят, пьют алкоголь и испытывают такой же стресс, как и мужчины). Женщины дольше держатся на плаву, но свободными и одинокими, а вот мужчинам, похоже, не терпится вновь создать союз, даже обретя свободу после кончины супруги [14].

Тем не менее, возможно, ситуация в настоящее время меняется — начиная с нынешнего президента Французской Республики, женатого на женщине старше его на 24 года. Может быть, самым значительным новаторством Эмманюэля Макрона в ментальной картине своей эпохи является его семейная ситуация. Ведь в области нравов тон задает элита. Однако и литература, и кино предлагают нам все больше примеров, когда зрелые женщины вступают в отношения с молодыми людьми, даже если потом — так же, как это случается и с их ровесниками-мужчинами, — их сердца бывают разбиты. Что касается любовных отношений, финансовое состояние или положение в обществе могут сделать привлекательным кого угодно. С того момента, как женщина располагает определенным достатком, именем и положением, — она располагает и лишними шансами быть не столь одинокой. Но одновременно она подвергается такому же риску, что и пожилые поклонники-мужчины, — риску недопонимания, разочарования, вымогания денег и манипуляции [15]. Если престарелые повесы путаются с Лолитами, то совершенно нормально, что зрелые женщины появляются в сопровождении зеленых юнцов. И то, что побудительной причиной их привязанности могут быть не только чувства, но и интерес, стремление сделать карьеру и другие неясные мотивы, дела совершенно не меняет. Мы не можем запретить отношения между разными поколениями только потому, что они нарушают моральные устои.

Но что возмущает в этих негармоничных парах — гомо- или гетеросексуальных, — так это совершенно неприемлемое сексуальное влечение, которого нужно только стыдиться. Считается, что люди, перешедшие определенный возрастной рубеж, должны ограничиваться ролями бабушек и дедушек, патриархов семьи, дуэний или компаньонок. Общественное мнение требует от всех, кто утратил юношескую свежесть, воздерживаться от неуместных желаний, объявляет их сексуальные потребности неподобающими, обличают похотливых стариков, стремящихся сорвать цветы юности, и в этом плане действительно природа и предрассудки более жестоки по отношению к женщинам. Как правило, привлекательность человека как объекта желания с годами уменьшается, как уменьшается и цена его жизни, поскольку она рассчитывается страховыми компаниями, исходя из тех средств, которые он заработает до момента предполагаемой смерти [16]. Ребенок ценится бесконечно дороже, чем шестидесятилетний, а американец — дороже, чем африканец или азиат. Я представляю собой капитал, чья ценность непрерывно падает по мере того, как я старею; начиная с определенного момента я буду годен к списанию и на меня навесят соответствующий ярлык. Жизнь, только начинающаяся, «ценится» больше жизни, которая подходит к концу. Хотя это вовсе не означает, что жизнь, которая подходит к концу, не имеет никакой ценности и что следовало бы прекратить заботиться о престарелых пациентах, не проводить пересадку органов после 65 лет — как некоторые деятели мальтузианского толка рекомендуют поступать во имя экологии [17].

Зрелый возраст всего лишь вписывает еще одну главу — последнюю — в долгую историю движения, боровшегося за свободную любовь в 60-е годы XX века. Пожилые люди испытывают то же самое, что и все, чью любовь отвергли: боль оттого, что тебе дали от ворот поворот. Нам известно, что трагедия отверженности начинается очень рано. Уже в подростковом возрасте любовь соотносится со словом «рынок». Это торговля, где у каждого есть своя цена, которая меняется в зависимости от внешних данных, положения в обществе, финансового состояния. За красавцами тянется шлейф воздыхателей, люди отталкивающей внешности оставляют позади себя толпы тех, кто им отказал. Таким людям будто вручен абонемент на вечное фиаско: их топчут ногами с самого рождения. Говоря словами певицы Жюльет Нуреддин: «У меня не получилось, у меня не сложилось, мне дано одно — идти на дно <…> никого на примете, я одна на свете...» [18] Необходимый набор прелестей, как женских, так и мужских, устанавливается жесткими законами: эти законы кажутся тем более безжалостными, что, на первый взгляд, они должны отвечать только личному вкусу. В действительности же за вывеской свободной любви скрывается целый ряд негласных запретов, которые никогда не были сформулированы.

Когда тебя грубо отвергают, ужас в том, что в этом нельзя обвинить жестокость государства или социального класса; ты можешь винить только самого себя. По идее, в западном мире секс должен быть доступен каждому, но на деле в нем отказано многим: заявленная свобода — это в первую очередь предписание людям неказистым, уродливым смириться с собственным одиночеством и ничтожеством. Наше общество, всегда и всюду восхваляя благотворную силу оргазма, тем сильнее ущемляет тех, кто его лишен, — одиноких и старых людей, которым отказано в праве на удовольствие, которым не досталось места на великом пиру наслаждения. Их фрустрация усиливается тем, что гедонизм навязывается как единственная норма. Либерализация любовной сферы, восторжествовавшая во второй половине XX века, оказалась жестока к наиболее уязвимым членам общества, а также к женщинам, значительно на этом потерявшим. Бывает, что изгои хотят вновь вступить в игру, восстают против дискриминации, которой подвергаются, — и в первую очередь эйджизма, то есть дискриминации по возрасту. Показательный симптом страха перед старением, как у мужчин, так и у женщин: мы выискиваем физические недостатки в наших ближних в надежде, что нам удастся избежать тех же напастей. Мы ревностно и упорно разглядываем друг друга, пытаясь понять, что грозит нам самим.

Какое табу нам приходится преодолевать, когда нам переваливает за 50? Вовсе не посягательство на нашу стыдливость, но боязнь быть смешными. Как, вам до всего этого еще есть дело?! «Все это» означает тот самый клубок желаний, сексуальных влечений, что составляет человеческую психику. Мы не знаем, стоит ли над этим смеяться или по этому поводу негодовать. Сладострастный старик отвратителен, как отвратительна и похотливая старушка; секс стал для них абсолютно неприличным, им следовало бы избавиться от малейшей мысли о нем. Однако полагать, что на склоне лет мы освободились наконец от бушующих страстей, — полнейшая нелепица: мы любим в 60 лет так же, как в 20; это не мы меняемся, а окружающие смотрят на нас по-другому.

«Трагедия старости, — говорил Оскар Уайльд, — в том, что ты остаешься молодым». То же смятение чувств, те же печали, те же безумные надежды, только теперь звучащие под сурдинку: отныне наши желания наталкиваются на окрик запрета. Сердце человека в 70 лет не станет мудрее, чем в 15, но сердечное смятение будет незаконным. Любовные переживания у стариков считаются не столь благородными, как у юных влюбленных голубков, — они попросту неуместны. Весной 2019 года певица Мадонна выложила в инстаграме свое фото с обнаженной грудью — ей только что исполнилось 60. Фанаты были в восторге, другие отнеслись к этому более сдержанно. Позорное выставление себя напоказ, говорили одни; пренебрежение правилами приличия, соответствующими ее возрасту, утверждали другие. Один французский подписчик возмутился:

«Моя бабушка никогда бы такого не сделала!» Но разве это не прогресс, что бабушки осмеливаются демонстрировать свое тело и больше его не стыдятся?

Преклонный возраст воплощает собой двойную утопию: негативную — когда она рисует картину преддверия смерти. Позитивную — когда изображает невероятную страну, где мы наконец будем свободны от нашего либидо, от нашего душевного смятения. За определенной чертой безмятежность опустится на нас, как тень на поля в закатную пору. Поблекшие девицы, заплывшие жиром аполлоны, облысевшие папики, выдохшиеся плейбои, бывшие красавицы — всем им увядание будет компенсировано запоздалым бесстрастием. В этом возрасте исполняется наконец мечта всего человечества, о которой говорил Фрейд: уничтожение сексуальности [19], стремление к чудесному состоянию, предшествовавшему разделению людей на мужчин и женщин. И поскольку мы сами втайне стремимся к воздержанию, мы проецируем его на эти морщинистые лица, на седые головы тех, кто вступил в рай безмятежности. Нам хотелось бы, как и им, справить поминки по бурным волнениям страстей, испытав при этом страсть сдерживать все страсти:

«Есть ли удовольствие большее, чем отвращение к самому удовольствию?» — говорил Тертуллиан. Еще Сенека просил как можно раньше покончить с плотскими утехами: «Чувственное наслаждение бренно, кратковременно, заслуживает презрения; чем с большею жадностью оно почерпалось, тем скорее переходит в противоположное чувство; в нем необходимо бывает тотчас же или раскаиваться, или его стыдиться» [20]. Секс в том виде, в каком мы занимаемся им сегодня, перестанет существовать через 60 лет, — уверял в 1993 году писатель-фантаст Артур Кларк [21]. Утешительно думать, что удовольствия, от которых нас заставляет отказываться телесная усталость, после нашей смерти исчезнут. «Старики, — как говорил еще Ларошфуко, — потому так любят давать хорошие советы, что уже не способны подавать дурные примеры». Старики собирают в себе все стереотипные качества, когда-то приписываемые «благородному дикарю» : они превращаются в «добродетельный негатив» наших бесчинств.

Бремя вожделения

Софокл по достижении 80 лет, если верить Платону («Государство», 329 b), с величайшей радостью избавился от жестокого бремени вожделения — «яростного и лютого повелителя». Его чувства при этом, говорил он, были сродни чувствам народа, свергнувшего своего тирана, или раба, освободившегося от хозяйского ига. Цицерон, приводя эти слова Софокла, о самом себе говорит, что он с радостью бежал из царства Венеры, «как от грубого и бешеного властелина» [22], и признает, что воздержание для него предпочтительнее разрушительной силы страсти. Мудрый человек, по мнению Цицерона, должен жить в безмятежности чувств и избавиться от жажды почестей. Однако Цицерон в то же самое время, когда раздавал эти добрые советы, предавался любви с юной Публией, которой было тогда

14 лет и на которой он впоследствии женился [23]. Кто-то скажет, что 80 лет — вполне достойный возраст, чтобы позволить себе целомудрие, что Виктор Гюго, Пикассо, заводя еще и в более позднюю пору своей жизни интрижки мимолетные и не только, показывали удивительный пример крепости организма. А принцесса Палатинская, знаменитая сплетница XVII века, на вопрос, в каком возрасте у женщины пропадает желание, ответила:

«Откуда мне знать? Мне еще только 80 лет». Очень может быть, что, помимо шутки, в этих словах кроется истина, над которой стоит поразмыслить. Актрисы, писательницы до самого позднего возраста испытывали все прелести привязанности, страсти и ревности, не составляя при этом исключения из правила, а только являясь его блистательными примерами: Колетт и Морис Гудекет, моложе ее на 23 года; Маргерит Дюрас и Ян Андреа — ему было на 38 лет меньше, чем ей (он стал ее душеприказчиком и так и не оправился после ее смерти); Доминик Ролен и Филипп Соллерс.

Для многих либидо — вовсе не чудесный дар, а чудовищная забота, вступающая в противоречие с современной мечтой о человеке, ничем не связанном, который сам волен распоряжаться собой. Желать — это еще и страдать, как гласит буддизм, ибо это значит стремиться к тому, чего у тебя нет. Не стоит доходить до крайности, подобно монаху Оригену — гностику, жившему в III веке и, по легенде, оскопившему себя, чтобы скорее заслужить рай, — но можно решить уже в ранней юности, что мы станем подавлять в себе все порывы полового влечения. И вдохновляться «отречением от плоти» (Питер Браун), практиковавшимся первыми христианами, чтобы встать на дорогу спасения. Согласно святому Амвросию (340–397), сексуальное влечение, как и сам факт того, что мы родились мужчиной или женщиной, представляет собой ту роковую отметину, что отделяет нас от Христа во славе, другими словами — от совершенства (и гендерная теория, пришедшая к нам из США, не более чем современное описание той ненависти к собственному телу и к скрытым в нем плотским желаниям, которая существовала еще на заре нашей культуры). Одно лишь воздержание могло приблизить презренную тварь к ее Творцу.

Людям старшего поколения, мужчинам и женщинам, суждено вступить в чудную пору снижения потребностей. Время берет власть над смятением чувств. Лучшее средство против эротических вольностей мы все можем обрести в покойной и счастливой атмосфере, свойственной преклонному возрасту. Несомненно, многие пары стареют, пребывая в безмятежности плоти, им больше не нужно ничего себе доказывать, и они могут отказаться от необходимости демонстративно состоять в союзе. Многие, но не все: ведь желание не исчезает как по волшебству после наступления 60 лет, и некоторые бодрые 70- и 80-летние старики продолжают ощущать настоятельную необходимость в его утолении. Не все готовы освободиться от этой тяжкой ноши, есть те, кто хотел бы как можно дольше быть в силах предаваться плотским утехам. Существует как минимум два вида счастья: одно — счастье покоя, а другое — счастье бури. Первое успокаивает боль и волнения, второе приносит острое удовлетворение. Один и тот же человек может попеременно нуждаться то в одном, то в другом в разные дни или разные периоды жизни. В одном случае чувство радости приходит из-за ослабления напряжения, в другом оно выражается в погоне за приятными ощущениями. Как правило, первое счастье связывают со зрелостью, второе — с порывистой стремительной юностью. Однако «те приступы раскаяния, которые случаются у человека с возрастом» (Монтень), случаются порой уже в юности, тогда как юность возвращается — кошмарным или чудесным образом — в старшем возрасте. Мы можем, по примеру ряда школ античной философии, стремиться подавить в себе вожделение, поберечь свою душу от волнений, связанных с Эросом. Или, напротив, превозносить наши порывы страсти — эту мощную силу, связывающую нас с землей и с магическими чарами мира.

В любом возрасте у нас есть выбор между муками, приносящими удовлетворение, и ровным пресным благополучием. Вот в чем трудность: преклонный возраст — это время желаний, но эти желания непозволительно высказывать. Тело должно становиться благоразумнее по мере того, как оно теряет жизненную энергию юности. Но мы не знаем всего того, что тело может (Спиноза), каких чрезмерных способностей оно может достичь. У нас гораздо больше внутренних ресурсов, чем мы полагаем. Поэтому некоторые — как, например, Сартр, по словам Мишеля Конта, — стараются до самого конца «использовать свое тело на всю катушку», будучи уверенными в его безграничных возможностях.

Герои, возвышающиеся над нами

Жить — это восхищаться тем, кто выше тебя, равняться на этих уникальных личностей, мужчин и женщин, чье поведение придает нам сил и вселяет в нас надежду. Именно поэтому мы часто предпочитаем художественной литературе биографии знаменитых людей: в особенности завораживает трудный жизненный путь, когда человек терпел поражение, падал в грязь и снова поднимался. Перипетии необычного жизненного пути другого человека придают смысл нашей собственной жизни, намечают наш собственный путь. Цицерон был прав в своем восхвалении старости: исключительных людей можно найти и в разреженном пространстве почтенного возраста, где невнимательный взгляд заметит лишь слабость и усталость. Мы со всей страстностью анализируем их, чтобы понять, где мы окажемся в решающий момент нашей жизни. Пример конкретного человека стоит всех философских принципов. Мы воспринимаем зрелость двояко : либо как крутой обрыв, с которого мы катимся в пропасть отчаяния, либо как душистый луг на пологом склоне, неспешно увлекающий нас к концу. Даже быстрое угасание знает множество взлетов и падений. Уважение, которое вызывают у нас отдельные личности, идет дальше простого факта, что они жили на свете (Кант). Восхищение этими великими людьми — вспомним Симону Вейль, Клода Леви-Стросса, Маргерит Юрсенар — неотделимо от их способности противостоять невзгодам. Они остаются для нас образцами для подражания не благодаря возрасту, но вопреки ему, поскольку их жизнь полна оригинальности и сюрпризов. И наиболее сильное удивление ожидает нас в области творчества. Взгляните на 80-летних кинорежиссеров Клинта Иствуда, Вуди Аллена, Романа Полански, которые продолжают работать без продыху, разрушая все стереотипы; взгляните на 98-летнего Эдгара Морена, который по-прежнему публикует новые работы, или на португальского кинорежиссера Мануэля де Оливейру, снимавшего фильмы, когда ему уже перевалило за 100 лет; вспомните чудесную пианистку Марту Аргерих 80 лет или скульптора и художника Луизу Буржуа (1911–2010), работавшую до последнего дня. Или джазового пианиста Марсиаля Солаля, который дал свой последний концерт в 90 лет. Примеры этих личностей перечеркивают собой тысячу неудачных судеб и заставляют нас видеть старость чуть ли не желанной. Эти люди — будто посланники человечества в далеких галактиках, и они говорят нам, что в тех дальних краях нас ждут не только усталость и разочарование, — там возможна жизнь во всей ее непредсказуемости. Они выступают передовым отрядом, увлекающим за собой напуганное и упирающееся человеческое стадо.

Непристойные предложения

Если взрослеть означает учиться управлять своими страстями, то переходить от взросления к зрелости — это, как ни парадоксально, лелеять их и даже приумножать. Хотя еще Декарт просил победить прежде свои желания, чем мировой порядок, все же это побежденное желание хочет вернуться к нам, пробраться незаметными тропами и пусть и на короткое мгновение, но восторжествовать над мировым порядком. С одним нюансом: перейдя за определенный порог, это желание должно вуалироваться и проявляться с величайшей осторожностью. А это значит, что нужно «обхаживать» согласие другого или даже волочиться за ним, если использовать дореволюционное выражение. Никогда еще эта вышедшая из употребления, вызывающая тошноту у неофеминисток наука галантности и обходительности не была столь важна как для мужчин, так и для женщин. Старый прелюбодей, равно как и любительница молоденьких мальчиков, должны демонстрировать элегантность, соответствующую их возрасту, и не пытаться подражать стремительным порывам зеленых юнцов. Пожилые люди — это своего рода выкресты любви, вынужденные притворяться, чтобы их приняли за своих. На высоте их возраста плотское влечение должно оставаться сдержанным, не превращаясь в старческое сладострастие. Один из недостатков возраста — развязность, исчезновение барьеров: совершенно незнакомые люди заговаривают с вами, садятся за ваш столик, как если бы вы были близки с незапамятных времен, и под невнятным предлогом, будто между вами есть нечто общее, или даже благодаря простому совпадению даты рождения вцепляются в вас, как клещи. Вы становитесь их собственностью лишь по той причине, что однажды встретились им на пути.

«Как такое возможно?» — спрашиваем мы порой, когда видим подобные несуразные пары. Восхитительные создания рядом с отталкивающими стариками, молодые, пышущие здоровьем и красотой тела рядом с кособокими развалинами. Красавица и чудовище, юная миловидность рядом со старческой обрюзглостью. Наше эстетическое чувство возмущается, усиливаясь смутной ревностью. Слишком многие люди не замечают, как они стареют, и в возрасте за пятьдесят еще воображают себя столь же желанными, что и юные эфебы или нимфы. Они в вечной погоне за еще более прекрасным, они расточают многообещающие взгляды, стремясь очаровать предмет своего вожделения. Им кажется, что их взгляд гипнотизирует, но они заблуждаются. Старая кокетка полагает себя неотразимой и жеманится в полной уверенности, что околдовала жертву. Старый чаровник упорствует в своих атаках, устраивает плотную осаду, уверенный, что вскоре сломит сопротивление избранницы. Оба они — марионетки во власти самомнения, а отказы воспринимаются ими как завуалированное подтверждение их обольстительности. «Да стоит мне поманить пальцем, он или она побегут за мной без оглядки». И таким образом сохраняется репутация и крепнет самоутешение. Вчера они страдали от чужой самовлюбленности, а сегодня заставляют других страдать от своей. Признаться, мужчины в этой ситуации выглядят более жалкими: дедульки с забранными в хвостик волосами в сопровождении девчушек возраста их дочерей, если не внучек, — как они озабочены тем, чтобы продемонстрировать приятелям свою немеркнущую юность! Старые шмели так и вьются вокруг молодых женщин с многообещающими улыбочками, чрезмерной учтивостью, выспренними комплиментами. Это в высшей степени обходительные господа. Им позволяют такое поведение как свидетельство бытовавших прежде нравов и поскольку оно не приводит ни к каким последствиям. Брачный танец павлина, начиная с определенного момента, больше похож на конвульсии предназначенного для супа петуха. Пониженный уровень гормонов, повышенное употребление травяного чая… И даже если пить его меньше, это все равно не взбодрит гормоны.

Большим соблазном для пожилых людей становится, кроме прочего, равнодушное отношение к неряшливости. Небрежно одетые мужчины и женщины из поколения беби-бумеров воображают, что они по-прежнему элегантны, хотя имеют всклокоченный вид. Стареть — это еще и капитулировать, и эта капитуляция начинается с небрежности по отношению к себе: собственное тело остается без ухода, как невозделанная земля. Со временем человек часто превращается в подобие пищевода, способного только есть, пить и переваривать пищу за неимением лучшего. Что нам остается, помимо желания набить утробу? Мишель Турнье отмечал, что есть два типа старения: когда полнеешь и когда худеешь. Одни люди округляются, выставляя напоказ одутловатые щеки и кожу, покрытую сетью мелких морщин и красных прожилок. Другие — усыхают, доведя свою фигуру до некого подобия виноградной лозы и выставляя на обозрение изможденные лица, сплошь кожа да кости. Округлости скрывают морщины, худоба их подчеркивает — «прорезает, как ножом» — и обрисовывает скелет. Стареем ли мы в уютном пухленьком теле или же стиснуты в обтянутом кожей скелете, будь мы раньше ходячими мощами, сейчас заплывающими жиром, или, наоборот, толстяками, потерявшими половину веса, — в любом из этих случаев нам будет непросто принять себя такими, какими мы стали. И поскольку поколение 70-х годов XX века вновь заговорило о необходимости естественности — в противовес чрезмерной заботе о внешнем виде, — многие из его представителей продолжают и после шестидесяти демонстрировать ту же небрежность, одеваться как попало, носить невразумительные футболки и потертые джинсы, мини-юбки и облегающие шорты. Они стремятся во что бы то ни стало сохранить типичную одежду той поры, когда им было тридцать, хотят обмануть время. Небрежность в одежде призвана продемонстрировать, как они гордятся собой, бросить обвинение в адрес тех, кто «встречает по одежке», возмутиться диктатурой внешнего вида. Они употребили весь свой пыл, чтобы оставаться молодыми, и вот они постарели — и это видят все на свете, кроме них самих.

Прежние бабники полагают себя неутомимыми, как жеребцы, пожирательницы сердец мечтают об утолении бешенства матки, выносливой, как у куртизанок. Но Дон Жуан сдулся, Мессалина утомилась. Трагедия прибавляющихся лет в том, что мы не замечаем, как мы изменились — до тех пор, пока нас не вразумит кто-то незнакомый. Сартр поэтично выражался, что он дарил женщинам красивые подарки, чтобы заставить их забыть о его уродстве. Подобным образом многие полагают себя бесстыдно дерзкими, тогда как они лишь непристойно игривы и несут всякий вздор. «Разве я теперь не тот же Казанова, каким был тогда?.. А если я — Казанова, то мною должен быть посрамлен жалкий закон, именуемый старостью, которому подчинены другие!» [24]— говорит 60-летний Казанова, герой Артура Шницлера. Вот пример всеподавляющего эгоцентризма — и непонятно, плакать тут или смеяться.

Фанфарон и нытик

Это два ярко выраженных человеческих типа, противоположные один другому: фанфарон — будь он мужчиной или женщиной — хвастается, что он в великолепной форме, что он имеет успех, что у него невероятно стойкая эрекция или сногсшибательные оргазмы и что он совсем не чувствует бремени возраста. Он много разглагольствует, с жалостью смотрит на своих ровесников и насмехается над их сетованиями. Он частенько оказывается в больнице, сраженный то одним, то другим заболеванием, подрывающим его организм. Он поправляется, говорит, что вполне здоров, и снова попадает в больницу. Его бахвальство является некой формой героизма, и если однажды, разбитый инфарктом или сраженный раковым заболеванием, он покидает этот мир, то капитулирует с достоинством, отказываясь склонить голову перед судьбой. Неcхож с ним нытик: каждый день он обнаруживает у себя новую болезнь и вынужден бежать к врачу. Начиная с 20 лет он уверен, что умрет на будущей неделе, и так продолжается на протяжении вот уже 40 лет. Он относится к тем вечно больным людям, которые переживут всех здоровых. У него болит везде, он хочет, чтобы мы сжалились над его судьбой, но он не в состоянии позволить другим изливать свои маленькие горести. Ваша беда не идет ни в какое сравнение с его собственной. Ваш рак — это просто пустяки рядом с его ревматизмом, вашему перикардиту далеко до его закупорки сосудов. Он еще всех нас похоронит, а потом будет жаловаться, что раз все его друзья умерли, ему не с кем поделиться рассказом о своих болячках.

Глава 6. Эрос и агапе под сенью Танатоса

…Хотите верьте, хотите нет, а Роза всегда питала слабость к пожилым мужчинам, и не только из-за… — она быстро-быстро потерла большой палец об указательный, — нет, такое уж у нее сердце. Ведь пожилые мужчины особенно ценят ласковое обхождение…

Генрих Манн [1]

Странно пересматривать сегодня культовый фильм Майка Николса «Выпускник», вышедший в 1967 году. В 20 лет мы без малейших сомнений встаем на сторону будущего зятя — его играет Дастин Хоффман, — молодого человека в отчаянном положении, который разрывается между будущей свекровью, затащившей его в постель, и невестой, обманутой им еще до свадьбы. С возрастом нам становится интересен персонаж матери невесты (ее играет 36-летняя на момент съемки Энн Бэнкрофт): она ложится в постель с будущим зятем, и ей наплевать, что она может разрушить собственную семью. У нее неприглядная роль, она виновата дважды — обманывая мужа и выбирая предмет желания вне своей возрастной категории, когда решает овладеть женихом дочери (что набрасывает легкую тень инцеста и соперничества). Богатая смысловая палитра фильма, вся построенная на оттенках, позволяет взглянуть на события с точки зрения каждого из персонажей: фильм одновременно говорит и о трудностях вступления во взрослую жизнь, и о правах юношеской любви, но также и о правах желания, приходящего в зрелости, по отношению к желанию, позволенному общественными нормами.

И когда молодые люди в конце фильма сбегают, садясь в автобус, их улыбающиеся лица внезапно застывают: они будто видят перед собой семейную жизнь как она есть — переполняющая радость и вместе с тем тяжкое бремя. Столь же смелым и волнующим стал фильм «Гарольд и Мод» [2], снятый в 1971 году: это история о юном американце из Калифорнии, безработном и поглощенном всем, что связано с самоубийством. Чтобы его отвлечь, мать знакомит его с бесчисленными претендентками на брак, но он отваживает их, притворно отрубая себе руку или пронзая живот фальшивым огромным ножом прямо у них на глазах. Гарольд влюбляется в Мод — искрящуюся жизнью, восхитительно сумасбродную даму 80 лет, бывшую узницу концлагеря, которая обожает бывать на похоронах, угонять автомобили и которая в конце концов отравится. К этим двум фильмам стоит прибавить третий — «Лето 42го» [3]: переворачивающий душу рассказ о пятнадцатилетнем подростке, который проводит каникулы на острове Нантакет в разгар Второй мировой войны. Озабоченный тем, чтобы любой ценой потерять невинность, он увлекается 30-летней женщиной, чей муж, отправившись на войну, погиб в Европе. Она дарит герою только одну ночь и исчезает навсегда. Соблазнительница, 80-летняя сумасбродка, первая женщина в жизни — три этих фильма, каждый по-своему, свидетельствуют о подлинной глубине и сложности любовных отношений. В эпоху, когда мощно провозглашалась сексуальная революция, они смогли исследовать все тончайшие перипетии желания, соединяющего юношей со зрелыми женщинами.

Некоторые любят постарше

Если пары, живущие долгое время вместе, остаются в большинстве, — преодолев множество кризисов, они приходят к нерушимым дружеским отношениям, — то повторный брак тех, кто потерял супруга, проходит под знаком того великого достоинства, что завоевывается нами с возрастом: умения прощать. Такой брак — это сожительство, страстное или не очень, и его отличительная черта — терпимость к несовершенствам друг друга. Меньше ожиданий от физической стороны брака и больше — от духовной. Умение понимать друг друга с полуслова, полувзгляда и нежность в отношениях значат гораздо больше, чем прежняя погоня за тщеславием.

Другими словами, чтобы разрешить вопрос полового неравенства, когда речь идет о желании в зрелом возрасте, — если не рассматривать возможность усиления финансовой и политической власти женщин, — нужно изменить наш взгляд на отношение к приметам возраста. Это происходит по большей части не в печатных изданиях, немного жалких, но в интернете: там, на закрытых сайтах с доступом по паролю, на условиях полной пользовательской анонимности, со спокойным бесстыдством демонстрируется новая женская сексуальность. На этих сайтах позволено всё, и так как люди появляются там под псевдонимом, то самые непристойные желания могут без стыда высказываться партнерами любого возраста, жадными до необычных ощущений. Там можно искать как мимолетные связи, так и родственную душу. Социальные сети помогают раскрепощению: мужчины и женщины без всякого смущения предлагают себя, как последние распутники. Несмотря на изношенность тела, они умеют показаться с привлекательной стороны и то, что желания не вызывает, подать в аппетитном виде [4].

Какой бы народ мы ни взяли в качестве примера, в нем всегда будет определенный процент мужчин и женщин, которых будут привлекать пожилые люди. Назовем эту склонность двусмысленным величием старых руин: воспоминание о прежнем великолепии, плюс сладкая грусть заката. Вечное здесь обладает очарованием временного — хрупкостью внешней оболочки, элегантных разрушений, форм, подвергшихся влиянию прожитых лет. Отвращение с эстетической точки зрения может обернуться притягательностью (свидетелем тому творчество де Сада, который описывает, как отталкивающее превращается в привлекательное, если не восхитительное). Во всяком обществе существуют любители тех, кто постарше: они предпочитают компанию людей старшего возраста, чтобы чувствовать себя уверенно, равняться на них, находить у них утешение, расширять горизонты, упиваться их оценкой, наслаждаться умной или блестящей беседой [5]. Есть особая красота в развалинах, и, возможно, возраст не разрушает лицо человека, но освящает его. Части тела стареют неодинаково: юношеская улыбка может соседствовать с изможденным телом, а взгляд древнего старика — с детским личиком. Некоторые младенцы кажутся старичками с соской, некоторые старики выглядят простодушными, как дети.

Нужно приумножать число возлюбленных, увенчанных коронами седых волос.

Трагедия последней любви

Чего мы ждем, вступая в неравный союз? Сбросить груз наших лет на другого, дарящего нас свежестью; обменять наш опыт на его неискушенность. «Это было определено моей природой и обстоятельствами моей юности — влюбиться в женщину довольно знаменитую, чтобы я бросил к ее ногам весь мой так долго сдерживаемый пыл, и было очень вероятно, что такая женщина будет старше меня». Так писал Морис Гудекет — последний муж писательницы Колетт, которую он встретил в апреле 1925 года, когда ей было 52, а ему 36. Они поженились в 1935 году, а умерла она в 1954-м (Гудекет снова женится пять лет спустя на Санде Данковичи, от которой у него будет ребенок, а умрет в 1977 году). Вспомним и о страстных отношениях «небесполых ангелов» между писателями Филиппом Соллерсом и Доминик Ролен, бывшей старше его на 23 года. Что это — неизжитый Эдипов комплекс, желание найти замену отсутствующему отцу или тоска по рано ушедшей матери, насущная потребность в учительнице и наставнице или в Пигмалионе? Вполне возможно. И что с того? Разве мы должны предъявлять кому-то удостоверение об идеальной чистоте нашего подсознания, чтобы нас допустили на пир любви?

Речь не только о том, чтобы помолодеть или обновить объект своего желания, но о том, чтобы понять, что желание, и только оно, является движущей силой для молодости сердца и души, и эта сила снова и снова возвращает нас к жизни. «Преклонный возраст? Вы лгали: это дорога, усыпанная горячими углями, а не золой», — писал Сен-Жон Перс. Писатель-утопист Шарль Фурье (1772–1837) в книге «Новый промышленный и общественный мир» изображает вожделение 80-летней Уржель — «гиперфеи», искусной садовницы, — которая любит 20-летнего Валера, связанного с ней исключительно узами благодарности, дружбы и успехом, так как именно она обучила его, в числе прочего, всем тонкостям цветочного искусства. «Молодость неустрашима в любви, когда у нее есть достаточные стимулы». Речь идет о том, чтобы победить естественную антипатию между молодыми людьми и стариками и содействовать возникновению симпатии и гармонии там, где они исключаются предрассудками. Юноши и девушки соревнуются в «любовной преданности» пожилым, которые наслаждаются, выслушивая их откровенные признания, и горячо поддерживают их юношеские мечты.

Испытывать сильные эмоции в самом широком смысле этого слова — от удачи, удовольствия, романов, — наслаждаться всеми щедротами мира положено лишь тем, кому меньше пятидесяти. Но даже когда лодка нагружена доверху, нужно сделать многое, прежде чем опустится занавес. И особенно вот что: прочувствовать прелесть машинальности. То, что в юности мы совершаем автоматически, бездумно тратя наши неисчерпаемые силы, в зрелости приходится выполнять с трудом [6]. Но в любом случае нам стоит поздравить себя с тем, что вечный страх полового бессилия у мужчин и отсутствия желания у женщин уходит благодаря успехам медицины, которая борется с эректильной дисфункцией у одних и с затуханием огня чресел у других. Дамским сетованиям на отсутствие любовного партнера ответом становится физиологическая катастрофа господ, безутешно повествующих о крахе их либидо [7] и злоключениях простаты. Конечно, не стоит ждать, что все устроится каким-то чудесным образом, но вот неопровержимый факт: со временем все, что когда-то было рутиной в сфере эротики, становится более редким, а значит, и ценится больше. «Любовь не имеет никакого значения, — говорил Альфред Жарри, — потому что ею можно заниматься бесконечно». После определенного возраста это перестает быть правдой: каждое объятие сродни чуду. Здравый смысл призывает нас покинуть мир плотских удовольствий, а вожделение — еще раз насладиться последними вспышками желания и нежности.

Но сердце, переживающее порой вторую молодость, — это часто и разбитое сердце тоже. Испытывать большие радости вплоть до самого конца означает увеличивать риск сильных страданий. Отсюда и трагедия последней любви, когда предмет обожания отгораживается, как будто у вас перед носом захлопывается дверь к счастью, и кладет конец вашим ожиданиям: больше никого не будет, больше не будет никакого «потом». Поль Валери (1871–1945), безумно влюбленный в издательницу и писательницу Жанну Ловитон, публиковавшуюся под псевдонимом Поль Вуалье, — она кружила головы многим знаменитостям между Первой и Второй мировыми войнами, — напишет ей после того, как она его оставит:

«Я полагал, что Вы удерживали меня от смерти; но я понимаю, что это я удерживал Вас от жизни». Последняя любовь ужасна тем, что она лишает нас даже страданий. В 20 лет после ухода, предательства любимого человека вы чувствуете себя опустошенным и готовы наложить на себя руки. Последняя любовь завидует силе этих переживаний и жалеет даже о состоянии опустошенности, о льющихся потоком слезах, об ощущении конца света. Теперь это не крушение всей жизни, а тихое оползание, как постепенное осыпание горной породы. И старый любовник или любовница, изо всех сил цепляющиеся за предмет своей любви, не вызывают сочувствия в глазах окружающих, они выглядят смешно и фальшиво — как фальшиво звучит старое расстроенное пианино. Они получают только то, что заслужили! Неужели, связавшись с кем-то моложе себя, они ожидали, что смогут питать надежды? Они себя в зеркале-то видели?

Мы больше не будем страдать, не будем с замиранием сердца ждать другого — его звонка или его возвращения, — нам не придется сносить его презрение, нас не будут ранить его слова и его жестокость, еще более сладкие оттого, что причиняет их предмет нашего обожания. Мы доходили до того, что дорожили его злыми словами и поступками, его изменами, мы унижали себя ради простого удовольствия быть рядом. Человек, которого вы любили сильнее всех на свете, объявил, что вы ему больше не нужны, и отправился искать кого-то другого. В ваших глазах он был всем, а вы для него были лишь этапом, проходным вариантом. По сути, для него это было нечто вроде чувственного туризма, поездки в страну удовольствий, — вы же поставили на карту свою жизнь. Он разрешил вам на время попользоваться своей юностью и теперь забирает ее обратно. Отметины времени вновь принимают свой привычный вид, утраченный на то краткое мгновение, когда вся жизнь сосредоточилась на объекте вашей любви: они вновь становятся знаком отверженности. Если каждый встреченный человек — это новый мир, который может раскрыться перед нами, то последняя любовь знаменует конец всех возможных миров. Тот, кто бросает нас, принимает облик непоправимого. Вы наивно полагаете, что можете играть с судьбой, что вас еще ждут чувственные потрясения. Но возраст берет свое, и вам не удастся избегнуть общей участи. Вам уже не доведется ощутить эти головокружительные перепады между высшей степенью чувственного наслаждения и высшей степенью стыдливости. Нужно попрощаться со всем, что составляет главную ценность жизни: с напряженным ожиданием, слезами и улыбками, сладкими судорогами, любовным пылом и даже отчаянием. Горячие угли становятся золой.

Целомудренный, нежный и чувственный

Как известно, кризис в браке, заключенном по любви, возникает из-за увеличения продолжительности жизни в не меньшей степени, чем из-за непостоянства человеческого сердца. Клятва верности в 20-летнем возрасте в XVII или в XVIII веках, когда смерть уносила вас между 25 и 30 годами, не имела того смысла, который имеет сегодня: произносить такую же клятву в 2019 году, возможно, означает, что впереди вас ждут еще 60 лет совместной жизни. В этой жизни, помимо вечно болезненного вопроса походов «налево», у супругов появляется надежда на возможность повторного брака, который стал более доступен с точки зрения закона. В демократических странах развод теперь является простой, правда, неизменно дорогостоящей формальностью (сейчас можно развестись даже по интернету). После 55 или 60 лет дети, как правило, выросли, пенсия не за горами, и перед обоими супругами открываются новые горизонты. Мысль о том, чтобы попытать счастья в новой семейной идиллии, бродит в умах немалого числа людей. В 60 лет разводятся не меньше, чем в 30, и среди тех, кто покидает семью, большинство — женщины.

Не имеет значения, как мы жили до этого, привыкли мы к бесстыдным объятиям или к сдержанным ласкам, самое важное сейчас — не то, как назвать эти отношения, важно отдаваться им со всем пылом, добровольно и самозабвенно. Скромность и стыд в разговорах на эти темы нужно оставить самим заинтересованным сторонам. Миф это или реальность, но из некоторых статистических данных следует, что женщины, много занимающиеся любовью, живут дольше. Поприветствуем эту прекрасную новость, даже если в этом отношении все же рекомендуется быть осторожными [8]. «Мне 74 года, — говорила Джейн Фонда в начале этого века, — и моя сексуальная жизнь еще никогда не приносила мне столько радости». Порадуемся за нее и поверим ей на слово. Единственное, что можно сказать наверняка: любовь во всяком возрасте пробуждает нас к жизни, оправдывает наше существование. Я становлюсь творцом другого, лелея его в своих объятиях, так же как и он сотворяет меня вновь. «Сказать кому-то „я люблю тебя“ — все равно что сказать „ты никогда не умрешь“» — восхитительное утверждение Габриэля Марселя. Любить — это еще и радоваться самому существованию другого, радоваться тому, что ты еще жив и можешь каждый день говорить ему о своей любви. Вдвоем всегда лучше наслаждаться радостями жизни, спасаться от бессмысленности бесконечной череды дней, находить красоту в мелькании будней. Что ты делал сегодня? Ничего особенного, но это будет совсем разное «ничего», если я смогу во всех подробностях поделиться им с тобой или если мне придется бормотать о нем себе под нос в одиночестве. В каждое мгновение нам нужно благосклонное ухо, в которое мы могли бы прошептать о нашем беспокойстве, о наших горестях, мы сами в каждое мгновение призваны выслушать другого, чтобы его утешить или дать ему совет.

Общность вкусов и предпочтений, внимание к мелочам в жизни друг друга объединяют двух людей больше, чем громогласные заявления. Недолговечность и хрупкость всего человеческого никогда не ощущается столь же сильно и не бывает столь же волнующей, как в мгновения, проводимые вместе. Пара, живущая в мире и согласии, — это непрерывная беседа, это общее увлечение чтением, путешествиями, общий интерес к новым знакомствам. Каждый должен беречь свой алтарь— то, чем он особенно дорожит, к чему относится с нежностью: семья, дети, друзья и возлюбленные, без которых он бы зачах от тоски. Главное — сохранять в себе неугасимый пыл, пусть и с оттенком сомнения или грусти. До тех пор, пока глаза полны страсти, руки могут ласкать, а губы — целовать, в нашей груди, будь нам хоть 80 лет, бьется молодое бодрое сердце и наполняет нас волей к жизни.

В молодости мы можем выбрать аскетизм вместо чувственных наслаждений и закалять свой дух, борясь с желаниями собственной плоти. Но наступает момент, когда пожирающий нас изнутри огонь гаснет, когда страшно становится не то чтобы желать слишком сильно, а не желать вовсе. Закоснелость нашего тела предвосхищает закоснелость сердца. Это присущее стоикам стремление сделать душу невозмутимой, непроницаемой для эмоций, желание стать человеком, который «ни на что не надеется и ничего не боится» [9] (Сенека) и довольствуется тем, что, увы, является не верхом самообладания, но простым, плоским и невыразительным описанием конца человеческой жизни. Наши предки — от классического периода Античности и вплоть до XVII века — опасались бурных страстей, следствием которых для человека были беспорядок в душе и бесчестие, мы же более всего боимся несостоятельности наших чувств, утраты плотского влечения.

Это проблема контроля над собственными чувствами: со временем она решается так хорошо, что становится больше нечего контролировать, и все нужно заново пробуждать к жизни. Когда-то желание описывалось как поток, сносящий на своем пути все условности: против него следовало воздвигать плотины и строить запруды. К сожалению, поток этот быстро иссякает, превращаясь в тоненький ручеек, который то меняет свое течение, то пересыхает. Кто из нас не был бы готов на все, лишь бы вновь познать чудо зарождающейся привязанности или даже вечной любви? По- настоящему жил тот, кто в текучем времени встретился с вечностью, испытав любовь и дружбу, и ощутил, как близко его существование к бытию. Истинной трагедией станет однажды прекратить любить и желать, досуха исчерпать этот двойной источник, связывающий нас с миром и другими людьми. Противоположностью сексуальной активности является не воздержание, а усталость от жизни. Как говорил великий блаженный Августин: «Дай мне целомудрие и воздержание, только не сейчас». Жизнь отвечает «да» жизни, бытие лучше, чем небытие, желание предпочтительнее апатии. Как только замолкают Эрос и агапе — это значит, что Танатос уже одержал победу.

Прощание старых супругов

Мы часто даже не замечаем, как они проходят мимо нас: тот, кто крепче духом, поддерживает того, кто покрепче телом, — как слепой, объединяющийся с хромым, чтобы одолеть путь; каждый шаг дается им с трудом, они будто просят прощения, что всё еще существуют, они съеживаются в размерах, но упорно цепляются за жизнь. Они кажутся такими хрупкими и неустойчивыми, что боишься, что они вот-вот рассыплются. Они плохо видят, едва слышат, все их тело слегка подрагивает. Они подолгу сидят в ожидании на вокзалах, в очереди к врачу, в приемной администрации; беспокоясь, часто смотрят то на наручные, то на настенные часы, всегда встревоженные и растерянные в мире, которому нет до них никакого дела, который давно сбросил их со счетов. Малейшее препятствие, техническая сложность приводит их в полную растерянность. Ходить за покупками — даже просто за хлебом и молоком, — нести сумку с провизией, набирать код камеры хранения в магазине, снимать деньги в банкомате для них сущее мучение. Каждый выход на улицу, каждый поход куда-нибудь представляет для них риск. Мелкая шпана норовит их ограбить, вырвать из их рук вещи, старается запугать, повышая на них голос. Простая поездка на автобусе или в метро — целое испытание. Стоит немного отклониться от маршрута, сделать один неверный шаг — и случится катастрофа. Подняться или спуститься по лестнице сродни пути на Голгофу, нужно останавливаться после каждого марша, чтобы перевести дух. Будьте милосердны к самым слабым и уязвимым!

Что с ними станет, если один из них покинет этот мир? Два слабых существа — они поддерживают один другого, но даже вместе — это всего лишь одна слабость, помноженная на другую. Она наполняет его жизнь так же, как он наполняет ее. Они переплетены друг с другом, как корни старого дерева, они образуют как бы одного человека с двумя лицами и двумя именами. И боль одного становится болью другого. «Когда у моей жены болят ноги, я чувствую эту боль», — замечательно говорил испанский философ Мигель де Унамуно. Случается также, что, когда тяжелая болезнь поражает одного из них, другой хочет добровольно последовать за ним, и они решают умереть вместе. Один из таких случаев произошел в сентябре 2007 года с писателем Андре Горцем и его неизлечимо больной женой:

«Тебе только что исполнилось 82 года, — писал он в одной из книг, ей посвященных, — ты уменьшилась на 6 сантиметров, ты весишь всего 45 кило, но ты по-прежнему красива, привлекательна и желанна. Вот уже 58 лет, как мы живем вместе, и я люблю тебя больше, чем когда-либо» [10]. Для таких людей немыслимо оставаться на земле после ухода любимого. До этого случая и другие пары — например, в 1998 году бывший сенатор- социалист Роже Кийо и его жена — решили уйти из жизни одновременно, вместе обретя радость и покой перед тем, как опустится занавес. (На свою беду, Клер Кийо выжила после принятых таблеток. Ей удалось довершить начатое в 2005 году в возрасте 79 лет, бросившись в одно из горных озер Пюи-де-Дом и наглотавшись перед этим таблеток по примеру писательницы Вирджинии Вулф, которую она обожала.) Зачем позволять беспощадной природе диктовать вам, как себя вести, и лишать вас единственного важного для вас человека, если можно совершить это путешествие вдвоем? Себя убивают не для того, чтобы избавиться от страха смерти, но для того, чтобы избежать жизни, которая хуже, чем смерть, — одиночества без того, кто был частью нашего существа. Принято говорить о романтике юности, но порой есть нечто возвышенное и в отношениях старых супругов. Самоубийство, — по словам Джона Донна, — несет в себе отпущение этого греха, потому что, в отличие от других грехов, его можно совершить лишь однажды.

Часть четвертая. Сбываться или забываться?

Глава 7. Никогда больше, слишком поздно, еще есть шанс!

Во время недавней поездки по деревням в Огайо я видел таблички, помещенные рядом с товарами одного местного торговца. Вместо привычного «Продано» на них было указано «К сожалению, слишком поздно». И это именно так. Эти слова могли бы стать эпитафией для надгробия на могиле нашей надежды.

Джордж Стайнер [1]

Удачи иметь талант недостаточно, нужен еще талант быть удачливым.

Гектор Берлиоз

Фотограф Брассай рассказывает, что Марсель Пруст в молодости был влюблен в юного эфеба из Женевы, Эдгара Обера, но так и не осмелился признаться ему в своей страсти [2]. На обороте фотографии, которую Обер подарил Прусту, было написано посвящение на английском, цитирующее сонет поэта и художника-прерафаэлита Данте Габриэля Россетти: «Look at my face; my name is might have been, I am also called No More, Too Late, Farewell» («Взгляни на меня: зовусь я То-что-могло-случиться, у меня есть и другие имена: Никогда Больше, Слишком Поздно и Прощай»).

Утраченные возможности

Несовершённый поступок, несказанное слово, непротянутая рука — и вот мы упускаем человека, упускаем отношения, которые могли бы перевернуть нашу жизнь. И они представляются нам тем более восхитительными, что история не случилась. Мы не воспользовались выпавшим нам шансом, нам следовало придумать что-нибудь, проявить инициативу. Сколько в нашей жизни моментов, когда по причине испуга, потрясения, робости наша судьба не принимает тот оборот, который могла бы принять. Нам не хватило быстроты реакции. И если другие на нашем месте решаются сделать шаг, выказав отвагу, то мы злимся на них. Как простить самому себе, что оказался трусом? В следующий раз, уж конечно, мы будем на высоте и поразим объект нашего вожделения каким-нибудь ошеломительным предложением. Мы часто приписываем этим упущенным возможностям невероятную значительность. Мы — как Бодлер, который обращается к прохожей, идущей перед ним «с осанкой гордою, с ногами древних статуй»: «Тебя любил бы я — и это знала ты!» [3] Такой способ желать может показаться сомнительным: ведь нас тем больше воспламеняют незнакомец или незнакомка, что с ним или с нею нам не грозит пройти самое страшное испытание — испытание повседневностью, накладывающей на всё печать неопределенности. Так очаровавший нас человек, возможно, со временем стал бы занудой, а женщина превратилась бы в гарпию. Как понять, что тот, кто встретился нам на мгновение, не представляет для нас еще одну иллюзию? Эта встреча так волнует лишь потому, что не имеет продолжения [4]. Сожаления о том, чего не случилось в нашей жизни, особенно запоздалые, бродят в нашей памяти в виде несостоявшихся событий-призраков, напоминая боль тех несчастных, кто продолжает чувствовать ампутированную руку или ногу. Их подстегивают рассуждения в условном наклонении: «Если бы я только!..» Не остается ничего другого, кроме как сожалеть о том, чего не сделал. То, что могло бы произойти, становится для нас важнее, чем то, что действительно произошло: виртуальное подтачивает реальное, обесценивает его.

Надежда, что случай — этот крайне непостоянный бог — неожиданно наделит нас великой судьбой, типична для ностальгических сожалений об упущенных возможностях. Гроб, в который заколочены несбывшиеся желания человека, мучит душу сильнее, чем его реализованные амбиции. Ему не хватило спонтанности, быстроты в принятии решений. Его терзает единственный вопрос: что нужно сделать, чтобы стечение обстоятельств превратилось в благословение судьбы, случайно выпавший шанс стал восторгом и волшебством?

Слишком поздно, слишком рано. Есть жизни, которые обречены не осуществиться полностью; то, что могло с нами произойти, уже никогда не произойдет. Некоторые люди довольствуются тем, что всю жизнь живут в условном наклонении — каждый из них мог бы написать историю своих несбывшихся жизней, мысли о которых сопровождают их, как призраки, появляющиеся в часы тоски. Когда они нас одолевает, мы принимаемся за горестное перечисление наших неудавшихся планов. Ели бы ты прошел по конкурсу, если бы я не бросил учебу, если бы я уехал жить на Восток, если бы моим мужем или женой стал бы такой-то или такая-то. Я заслуживал большего, мне выпала не та участь. Есть люди — и мужчины, и женщины, — которые хотели бы прожить несколько других возможных жизней, вместо того чтобы прожить одну — свою собственную. Их положение кажется им пресной бурдой по сравнению с любым другим, которое бы они охотно предпочли. Они родились в плохое время, их не устраивают их век, их близкие, школа, друзья. На короткое время они увлекаются всеми, кто так или иначе встречается им на пути, — эти встречи служат подпиткой их существованию: они завидуют новым знакомым, чтобы не разбираться с собственной жизнью.

В этом отношении можно выделить разные типы с точки зрения пунктуальности как в повседневной жизни, так и в историческом плане: параноик без лишних церемоний приходит заранее, чтобы убедиться, что другие его ждут, и, по возможности, застать их врасплох, придя хоть на минуту, но раньше. В этом смысле нет ничего хуже будильника, который звонит прежде времени и мучает вас пронзительными трелями, тогда как вы пытаетесь урвать еще хоть несколько минут сна, и хуже зануды, который притаскивается за десять минут до условленной встречи и безмерно гордится своей невыносимой точностью. Самовлюбленный человек опаздывает из принципа, ему нравится заставлять ждать себя, нравится, когда он желанен, пусть и с риском привести свое окружение в состояние гнева или отчаяния. Он откладывает и переносит встречи, желая проверить силу привязанности к себе, в особенности если речь идет о чем- то важном, когда другой считает минуты, — например, о любовном свидании. Он заставляет вас томиться из-за своей капризной нерешительности. Прокрастинация возведена у него в ранг этики. Два этих способа — предельный педантизм или предельная небрежность — позволяют сопротивляться деспотизму неумолимого времени. Только обычный невротик подчиняется культу точности и приходит вовремя, всегда глупейшим образом вовремя, — удивляясь, почему это вызывает удивление у других, и не видя нужды посматривать на часы.

В Европе пунктуальность — недавнее изобретение, оно возникло в XVI веке в Женеве, на родине кальвинизма, параллельно с усовершенствованием часового механизма и инструментов измерения времени. Можно говорить об антропологии и географии пунктуальности: во многих местах, особенно на юге европейского континента, существует определенная растяжимость расписания, допускающая даже четвертьчасовое опоздание. Следовательно, быть точным — означает почти что незнание правил хорошего тона или непонимание культурных особенностей. Говорят, на вокзале Орсэ в конце XIX века отправление поездов на несколько минут задерживалось, чтобы оставить шанс опаздывающим пассажирам. Какое чуткое отношение! Если юность обычно досадует на расписания — ведь впереди у нее куча времени, — то многие пенсионеры продолжают вставать на заре, как если бы им нужно было идти на работу, а потом слоняются, не находя себе места, в поисках какого- либо занятия, с нетерпением ожидая времени обеда, который придаст хоть какой-то смысл их существованию. На них продолжает давить бремя обязательного труда, но теперь оно лишено содержания. Жить, подчиняясь тирании стрелок на часах, — подобно белому Кролику из «Алисы в Стране чудес», который то и дело достает из жилетного кармана часы и проверяет время, вместо того чтобы любоваться окружающим миром, — означает обречь себя на вечное «я опаздываю, как же я опаздываю»: ведь секундная стрелка все вращается и вращается, и мы бежим изо всех сил, чтобы поспеть. Точное время никогда не бывает абсолютно точным, с каждой секундой оно утекает у нас между пальцев.

А что по поводу исторической пунктуальности? Нужно ли быть в авангарде эпохи, идти с ней в ногу или сознательно тащиться за ней на буксире? А может быть, совмещать все три точки зрения? Не так уж плохо порой запаздывать, не гнаться за своим веком, своим поколением, быть младшим в многочисленном семействе (еще Гельмут Коль говорил о «благодати позднего рождения» [5]): позже других сдавать экзамены, создавать семью и заводить детей гораздо позже принятого возраста, — короче говоря, переживать все позже других, слывя эдаким анахронизмом. Таким образом вы получаете в дар долгую череду новых лет — прекрасное будущее, которое у многих уже позади; но это будущее станет для вас другим именно благодаря тому, что вам предстоит пережить его последним. Иногда стоит пропустить встречу с историей, чтобы опередить ее. Это преимущество выжившего; можно привести пример французского философа Алена Бадью, последнего из поколения структуралистов, только к 70 годам добившегося некоторой известности, через много лет после смерти великих мыслителей своей эпохи: Барта, Фуко, Делёза, Лиотара, Дерриды и Бурдьё. Оставшись один, он может повторять их мысли, высказывать свои суждения о них, отпускать им грехи. Живой берет власть над мертвыми и представляется их обобщением, хотя он не более чем дальний отросток на древе их мышления.

Каждая жизнь вырастает за счет отбрасывания или исключения других замыслов. Или, лучше сказать, она процветает за счет преступления, которое совершается против других возможных жизней, убитых и не получивших шанса развиться. Каждое событие является роковым: оно вычеркивает все те, что могли бы быть на его месте. И поэтому на склоне лет существует большое искушение попытаться наверстать упущенное, вернуться к оставленным возможностям, чтобы вдохнуть в них жизнь и дать им новый толчок. Даже если мы знаем, что есть другое вероятное развитие событий, что есть еще время сделать новую ставку, — остается фактом, что уже произошедшее создает препятствия для того, что еще могло бы случиться. Хотим мы того или нет, но мы продолжаем быть заложниками наших поступков. А для тех, кому не повезло воспользоваться вторым, третим или четвертым шансом, наступает время, когда возможности в их жизни оскудевают. Все меньше рук протягивается им навстречу, дни больше не наполнены событиями, и жизненный путь не манит загадочными поворотами: отныне он четко обозначен, уныло и безнадежно ровен. Именно так исчезают из поля зрения отдельные знаменитости, о которых внезапно перестаешь что-либо слышать, и их имя всплывает только в день их смерти, когда все о них давно забыли. Чем больше проходит времени, тем реже мы размышляем о других возможных путях, даже если в какие-то особые моменты нам кажется, что внутри нас скрывается гораздо больше возможностей, чем мы когда-либо могли подозревать. И тогда нас обуревает желание избавиться от давления нашего «я», от тяжкого груза прошлого, до самого конца мы хотим надеяться на спасительный случай, от которого «каждый вправе ожидать открытия смысла собственной жизни» (Андре Бретон).

Круг наших покойников

После пятидесяти мы удивляемся, как можно оставаться бодрыми и веселыми, когда столько людей уже приказали долго жить. На похоронах мы бываем так же часто, как на свадьбах и крестинах. Мы живем бок о бок не только с живыми, но и с мертвыми, охотно призывая их в свидетели нашей жизни, — так же как однажды они призовут нас к себе. Мы просматриваем разделы некрологов со смешанным чувством, спрашивая себя порой, не пришло ли в голову какому-нибудь шутнику ненароком поместить туда и наше имя. Вот еще один знакомый: все-таки он был слишком молод, чтобы умирать. Страдал ли он? Какими были его последние слова? Что он решил перед смертью насчет собственных похорон? Выбрал ли он религиозный или гражданский обряд? Какую музыку он хотел для прощания, согласился ли он на кремацию или предание земле? Признаком исчезновения коллективных ритуалов служит то, что теперь каждый сам, по собственному вкусу планирует свои похороны.

Восхитительна фраза Золя, сказанная о Гюставе Флобере, умершем от апоплексического удара в 1880 году: «Прекрасная смерть, завидный сокрушительный удар, заставивший меня пожелать себе самому и тем, кого я люблю, такого конца — быть уничтоженным в один момент, как насекомое, раздавленное гигантским пальцем». Другим можно завидовать во всем, даже в смерти. В их несчастье им повезло. В этом отношении поминальные обеды представляют собой традицию, укрепляющую наш дух: живые устраивают между собой перекличку и пируют, чтобы прогнать Безносую, они избавляются от мыслей о ней под звон вилок и чоканье бокалов. Армия усопших позволяет нам держаться на ногах под артиллерийским огнем и храбриться, несмотря на тех, кто падает то слева, то справа. Тайная гордость оттого, что мы пока еще в строю, сменяется ужасом, что мы можем быть следующим в списке. Нам доверена миссия быть свидетелями жизни и выразителями мнений тех ушедших от нас современников, которых мы представляем теперь на земле. Они живут в наших сердцах, в наших словах, в наших воспоминаниях. Говоря о них, мы возрождаем их к жизни, это наши усопшие, круг наших покойников. Хоровод теней, поселившийся внутри нас и не покидающий нас до самого последнего вздоха.

По мере того как наш срок приближается, перед нами встает новая задача: не пропустить наступление последнего момента и по возможности не оставлять связанных с этим решений на усмотрение тех, кто имеет медицинский или моральный авторитет. Биологическое выживание — не самая важная ценность, выше его стоят свобода и достоинство. Когда утрачиваются самостоятельность и способность владеть этим миром наравне с другими, когда простые действия — есть, дышать, спать — превращаются почти в пытку, наступает время попрощаться и уйти, приказав всем долго жить. По возможности деликатно. Как это сделал известный бельгийский писатель Хюго Клаус 19 марта 2008 года: его сразила болезнь Альцгеймера, он страдал от нарушения двигательной функции и решил отказаться от дальнейшей деградации. Надев свой лучший костюм, он отправился в компании жены и подруги-издательницы в больницу Миддлхайм в Антверпене. Выпив шампанского и выкурив сигарету, он безмятежно улегся в кровать, где ему сделали анестезию, а потом смертельный укол. Такой уход в Бельгии позволен законодательством, если пациент выразил «добровольную и обдуманную» просьбу. В высшей степени благородное прощание с жизнью.

Хоровод сожалений

Слишком поздно. Все эти чудесные вещи, которые не получилось увидеть, попробовать, воспеть, взять у жизни; все эти восхитительные люди, которые бросали на нас нежные взгляды, а потом отворачивались, обиженные нашим безразличием. Женщина, которую мы не сумели любить так, как надо, которую покинули в погоне за воображаемым счастьем и заставили страдать без всякой нужды; столь дорогой нам друг, пренебрегаемый нами и безвременно ушедший; чрезмерная материнская любовь, которая душила нас, но теперь нам ее так не хватает. Наше время ушло! Все лучшее с нами уже было. Нас мучают угрызения совести. Если бы можно было что-то исправить, если бы мне было на двадцать лет меньше! — говорит меланхолик. Но, увы, вполне вероятно, что он вновь совершил бы те же ошибки, будучи так же уверен в своей правоте. Мы знаем книги и фильмы, где герои появляются в прошлом, чтобы предотвратить катастрофу, изменить родословную, помешать роковому инцесту. (Как, например, в фильме «Назад в будущее» [6], где девушка из маленького американского городка влюбляется в собственного сына, по ошибке переброшенного в 50-е годы XX века. Все усилия героя сводятся к тому, чтобы переключить внимание своей будущей матери на своего будущего отца.) У нас, простых смертных, нет той возможности, которая предоставлена диктаторским режимам, а именно: переписывать историю, стирать лица, ретушировать фотографии.

Нам всегда все становится ясно только задним числом, только потом мы понимаем предупредительные знаки: ах, если бы я знал! Осознание приходит после совершенной ошибки, и, как говорил Гегель, «сова Минервы (символ мудрости) вылетает только с наступлением сумерек». Если уж мы не решились на этот шаг, вероятнее всего, мы не хотели его делать. Сожаление столь же бесплодно, сколь и неизбежно. Это вечная отговорка тех, кто не верит в свои силы: слишком поздно, чтобы вновь приниматься за учебу, слишком поздно, чтобы отправляться в длительное путешествие, слишком поздно, чтобы снова влюбиться. Мое время ушло, говорит опасливый человек. Но как в 20 лет, так и в 80 есть еще время, и отвага состоит в том, чтобы не поддаваться ощущению фатальной необратимости. При этом слишком поздно может оказаться и безумной, неожиданной удачей: самолет, на который мы опоздали на несколько минут, разбивается спустя час после вылета, не оставив выживших. Удача или чудовищное совпадение? Стоит ли нам систематически опаздывать на самолеты, чтобы избежать возможной катастрофы? Рискуя, что другой самолет, которым мы воспользуемся, окажется тем самым, что попадет в катастрофу…

То же относится и к слишком рано. В этом случае все наши надежды остаются в неприкосновенности: они продолжают сиять в далеком будущем. Преждевременность не устраняет возможностей, препятствие не представляется необратимым. Нет, не сейчас, не так сразу — говорит возлюбленная своему торопливому воздыхателю, это испортило бы период чудесной неопределенности. Подожди немного. Я пока не готова, позволь мне чуть-чуть подумать. Всякая спешка будет кощунственной.Слишком рано: эти слова представляют собой трагедию для ипохондрика. С тех пор как ему (или ей) исполнилось 20 лет, он уверен, что умирает: малейший прыщ — это быстро развивающаяся опухоль, укус комара приведет к отравлению организма ядом, судорога в ноге предвещает паралич, а мигрень свидетельствует о серьезных проблемах с сосудами. Над его детскими страхами смеются. Но ошибка ипохондрика в том, что он оказывается прав слишком рано. Недуги, которые он находит у себя сегодня, однажды поразят его по-настоящему. Он всего лишь опережает события. Сегодняшние страхи настигнут его, вполне вероятно, гораздо позже, когда он о них забудет. Он с ужасом убедится, что опасения, терзавшие его в юности, были не напрасны.

Все наречия времени содержат в себе рассказ о какой-либо трагедии или надежде; в этом отношении никогда больше — двусмысленное высказывание. Оно может означать и жестокую боль непоправимой утраты, навсегда потерянной любви, — как в «Вороне» Эдгара Аллана По (и его зловещем «Nevermore»), — и то, что мы читаем в финале «Силы обстоятельств» Симоны де Бовуар:

«Да, пришло время сказать: никогда больше! Это не я отдаляюсь от прежних моих радостей, это они отдаляются от меня: горные дороги уходят у меня из-под ног. Никогда больше, одурманенная усталостью, я не рухну в пахучее сено; никогда больше не скользить мне в одиночестве по утреннему снегу. Никогда никакого мужчины [7]».

Однако традиционная печаль по поводу того, что время уходит, не передает всей глубины слов никогда больше. Это ложное обязательство, обличаемое писателем Итало Звево, но обязательство почти священное: его можно нарушить лишь затем, чтобы сохранить его содержание. Выполнить обещание означало бы превратить данное слово в нечто бесполезное, лишить его сути. Испытывая своего рода радость оттого, что попытка не удалась, писатель переворачивает условия обязательства. Его герой, как мы уже говорили, на протяжении многих лет клянется, что выкуривает последнюю сигарету: «Я даже пытался придать ей некоторый философский смысл. „Последняя, больше никогда!“ — восклицаем мы с благородным видом. Но что станет с благородным видом, когда обещание выполнено? Для того чтобы его сохранить, потребуется снова принимать решение» [8]. И поскольку у последней сигареты особый вкус, который ей придают чувство победы над собой и надежда на то, что «в ближайшем будущем мы обретем здоровье и силу», герой исписывает стены комнаты датами, знаменующими очередное твердое решение бросить курить и навсегда избавиться от своего порока. Лозунг «Это больше никогда не должно повториться», на котором базируется Европа после 1945 года, ничуть не помешал тому, чтобы впоследствии еще не раз массовая бойня происходила на нашей земле (в том числе война на Балканах), — как если бы зрелище совершаемого на наших глазах преступления вновь вызвало необходимость в торжественной клятве со стороны новых поколений. Джефферсон цинично говорил об этом: «Дерево свободы надо регулярно удобрять кровью патриотов и тиранов». Чтобы поддерживать мир, нужно присутствие рядом вооруженного конфликта: цивилизация развивается лишь ввиду постоянно угрожающей ей варварской жестокости, необходимой, как воздух.

Что касается наконец-то, то в этих словах тоже скрыта двусмысленность, это выражение похоже на невысказанный вовремя упрек: наконец-то стало известно о скандальном случае, произошедшем десятки лет назад, наконец-то о геноциде заговорили, наконец-то злой умысел раскрыт и долгие годы судебных тяжб увенчались успехом. Наконец-то признан талант замечательного писателя; отмечены, как полагается, заслуги диссидента; получен столь желанный пост на работе. Но наконец-то нередко означает и слишком поздно: это горечь запоздалого признания, которое часто ранит человека сильнее, чем радует. Всю жизнь ему отказывали в признании, и когда оно приходит в почтенном возрасте, его уже не нужно, оно не доставляет никакого удовольствия. Нужно было подумать об этом раньше! Точно так же преданный воздыхатель, после долгих лет осады и неизменных отказов удостоенный чести попасть наконец в объятия своего кумира, вдруг идет на попятный: время ушло, он слишком устал добиваться. Таков, например, Фредерик Моро в «Воспитании чувств» Гюстава Флобера во время последней встречи с госпожой Арну, в которую он был когда-то безумно влюблен. Она приходит к нему внезапно, 16 лет спустя, и, кажется, теперь готова отдаться ему, но вот она снимает шляпу, и лампа вдруг освещает ее волосы: они стали седыми. «Его словно ударило в грудь» [9]. Он больше не осмеливается дотронуться до нее — из отвращения, смутного страха кровосмесительства. Очарование разрушено, они расстаются.

Итак, мы редко бываем современны тем событиям, которые переживаем. Такое расхождение — знак того, что мы смертны. Есть писатели, художники, режиссеры и изобретатели, которые, как бы ни был велик их талант, не вписываются в свою эпоху, им не удается существовать в том же часовом поясе, что и их соотечественники. От них ускользнул Zeitgeist, дух времени. Они будто вечно балансируют над бездной. Их высказывания и произведения падают в пустоту, не совпадая с общим ритмом. В рядах их почитателей не произошло того бурного подъема чувств, который позволил бы их трудам задержаться надолго. Десятью годами раньше или десятью годами позже их приветствовали бы овациями. Они упустили подходящий момент. История жестока по отношению к тем, кто отправился в путь — будь то в политике, философии, науках или в мире предпринимательства — в неподходящий момент, кто не получил признания, не преуспел в карьере и проиграл сражение за успех.

Кайрос, бог удачного момента

Древние греки называли словом «Kairos» тот благоприятный момент, когда следует действовать, — когда не слишком рано и не слишком поздно; это искусство протискиваться в нужные зазоры времени. Они представляли Кайроса, бога удачного момента, в образе юноши с вихром на голове. Когда он проносится мимо, у нас есть три возможности: либо мы его не замечаем; либо замечаем, но ничего не делаем; либо хватаем его за вихор и заставляем нам подчиниться. Нужно уметь схватить время за волосы, пусть и с риском угодить во временной тупик в случае ошибки. Только человек действия, руководствуясь интуицией, знает, как поймать нужный момент и не упускать его, оставляя далеко позади растерянных соперников. Они плохо поняли происходящее, тогда как сам он разглядел то, на что другие смотрели и не видели. Он бросился на счастливый случай, как тигр на добычу. Удача — это всегда выбор, ставка на то, что сумеешь схватить руку, которую протянет тебе случай. Точно так же остроумный человек в состоянии быстро парировать в разговоре, тогда как все остальные крепки лишь задним умом: удачный ответ приходит к ним, когда уже слишком поздно. Искусством мгновенного принятия решений обладают большие политики, крупные военачальники, руководители предприятий, хирурги, умеющие немедленно найти ответ, выбрать новый путь в случае неудачи, действовать решительно и резко в условиях общественной неразберихи, неустойчивой экономики, тяжелейших травм. Но это еще и талант пианиста, который импровизирует, наэлектризованный случаем; он способен схватить несколько нот на лету и превратить обрывок музыкальной фразы в великолепные аккорды.

Существует разница между тем, кто использует сложившиеся обстоятельства, чтобы поспешно принять верное решение, и простым приспособленцем, который подлаживается под ситуацию — как щепочка, плывущая по течению реки. Вот важный вопрос, терзающий неугомонного активиста: не упускаю ли я что-нибудь? стоит ли мне сейчас же выйти на улицу и бродить всю ночь, чтобы не прозевать шанс, который может подвернуться? Даже смерть подчиняется этой логике: нужно уметь выбрать для своего ухода подходящий момент — не слишком рано, но и не слишком поздно. Горе тому, кто умирает во время значительных исторических событий или одновременно с другой знаменитостью — например, с какой-нибудь поп-звездой. Его смерть останется незамеченной. Жан Кокто умер в одно время с дружившей с ним Эдит Пиаф, писатель Жан Д’Ормессон ушел в мир иной за 24 часа до кончины Джонни Холлидея, которому были устроены пышные государственные похороны, американская актриса Фэрра Фосетт скончалась в один день с Майклом Джексоном, и ее смерть была сметена вихрем этого события планетарного масштаба. Наперекор часто звучащему утверждению Безносая вовсе не уравнивает всех: в ней много снобизма, и она зависима от случая и общественного мнения.

Среди наречий, задающих ритм нашей жизни, особенно выделяются два близких по воздействию слова: уже и еще. Для тех, кто старше, ужеозначает собой статистическую аномалию, преждевременное созревание, вызывающее раздражение у окружающих: он уже поступил в университет? уже стал врачом? в 20 лет уже получил диплом? уже женился? уже стал отцом? (Каково будет наше изумление, когда в больнице нас станет обследовать врач одного возраста с нашим ребенком.) Едва выйдя из подросткового возраста, уже иметь богатую биографию и мировую известность, быть блогером, инфлюенсером, инстаграммером, звездой ютьюба? Преждевременное созревание — это патология наравне со старческим слабоумием: ребенок не должен играть в ученую обезьяну, молодой человек не должен прикидываться зрелым мужчиной, а старик — таскаться с погремушками, точно престарелый младенец, пытаясь выглядеть как подросток. Мы не должны, с одной стороны, мчаться во весь опор с риском проскочить отдельные этапы, а с другой — пытаться двигаться вспять, впадая в детство.

Еще знаменует раздражение, хронологическую аномалию: как, он еще путешествует, он еще активен, он все еще двигается без труда и хорошо видит? Он по-прежнему развлекается до поздней ночи, все еще хвастается своими приключениями? Если уже означает наличие у молодых людей редких способностей, то еще — знак тягостной для других стойкости, это слово хочет прежде всего выразить: «по-прежнему там, по-прежнему в строю». В нем может скрываться и сдержанная мольба: «еще только раз, самый последний» — говорит умирающий, умоляя, чтобы его вернули к жизни. Еще одна последняя поездка к морю, последний раз полюбоваться красотами природы или шедеврами искусства. Еще один, последний танец, прежде чем упадет занавес нашей жизни. Еще одну жизнь напоследок!

На пустой странице твоих будущих жизней [10]

В книге X диалога «Государство», в мифе о загробных воздаяниях, Платон описывает, как один молодой человек по имени Эр, найдя смерть на поле битвы, в момент погребения оживает на костре и рассказывает о своем пребывании в царстве мертвых. В этом бесплотном мире душам предлагается возродиться для смертной жизни, которая определяется жребием, в соответствии с заслугами и провинностями в прежнем существовании. Число новых жизней, среди которых также жизни животных, превосходит число претендующих на них душ: это и жизни тиранов, и жизни богачей и бедняков, но большинство душ в растерянности выбирают новую жизнь, опираясь на опыт счастья или несчастья в жизни прежней, а иные предпочитают воплотиться в виде лебедя, соловья или орла. «Души разных зверей точно так же переходили в людей и друг в друга, несправедливые в диких, а справедливые в кротких — словом, происходили всевозможные смешения» . После этого души проходят под престолом Ананке, богини необходимости, пьют воду из реки Амелет (реки избавления от забот) на равнине Леты, теряя память о том, что с ними произошло, и, наконец, возвращаются на землю.

Поэтому мудрецы у Платона практикуют анамнез, или припоминание, другими словами — реминисценцию давнишних мыслей и идей: мы не постигаем ничего нового, мы вспоминаем, вытаскиваем из закоулков нашей памяти древнее знание, забытое нами при переходе через равнину Леты. Вновь овладеть этим утраченным знанием — задача философа, знаменующая его постепенный выход из пещеры невежества. Марсель Пруст снова обратится к этой идее, сравнивая воскресение души после смерти с «феноменом памяти» [11]. Прежние жизни проносятся в нашей памяти, вызванные магией того или иного ощущения. Сам Пруст по оплошности воскресил многих своих героев, умерших в ходе повествования, — они появились живыми и здоровыми в следующих частях романа. Он не хотел расставаться с героями, населявшими его произведения [12].

Как бы мы поступили, если бы некий злой гений сказал: у тебя есть право еще на одну жизнь. Хочешь ли ты прожить ее добродетельно, посредственно или героически? Выбор за тобой. Как решиться на такой выбор, понимая неизбежность разочарований, зная все то, что мы уже знаем? Американский писатель-фантаст Филип Фармер, несомненно вдохновившийся Платоном, предлагает свою версию будущего, когда однажды, в день Великого Крика, все люди, умершие с начала истории человечества, воскреснут нагими и лысыми на берегу бескрайней Реки Вечности [13]. Где-то от тридцати до сорока миллиардов людей, по большей части безымянных, но также и ряд знаменитостей, в числе которых Герман Геринг, Марк Твен, Иисус, Роберт Бертон (английский писатель, 1577–1640), Сирано де Бержерак (французский автор, живший с 1619 по 1655 год), оказываются вместе, не понимая, чего им ждать в этих новых обстоятельствах. Церковь второго шанса предоставляет им возможность возвысить свою душу, чтобы приблизиться к состоянию полубогов. Эта утопия тотального пересмотра истории человечества выходит за пределы родного земного шара и подразумевает планету, которая в своем развитии далеко опережает нашу. Но прежде всего она предполагает огромное количество смертей и воскрешений, когда люди выскакивают «из вод озера, как из материнского лона», потому что для каждого из них создана телесная матрица, благодаря которой с ними проводятся биологические процедуры восстановления и омоложения. Это можно назвать «серийным воскрешением». Избежать цикла реинкарнаций невозможно: церковь второго шанса будет до конца времен поддерживать брожение гигантских масс людей, чтобы появился наконец новый человек, освободившийся от несовершенств прежнего.

В ожидании наступления этих фантастических событий нам, простым смертным, нужна жизнь, где еще будут как минимум на голову превосходить слишком поздно. После шестидесяти наступает момент, когда возникает еще один временной императив: теперь это «сейчас или никогда»! Легкий дурман закатной поры, плен воспоминаний — все это не мешает утренней бодрости и желанию вновь пуститься в путь с легкой ноги. У нас не будет больше ни второго, ни третьего шанса. Наступает момент, когда становится слишком поздно для слишком поздно.

Семейные фотографии

В один прекрасный день детство, наше собственное детство, кажется нам чем-то в высшей степени странным: мы едва узнаем себя в ребенке, которым были когда-то, и его сравнение с сегодняшним взрослым довольно смешно и нелепо. Как будто кто-то неловкий взялся исправить наши черты, как будто безумный скульптор загнул наш нос крючком, удлинил уши, неудачным движением резца сделал впадины на щеках и заострил скулы. Что за чудовищное искажение, почему из всех возможных лиц, которыми могло стать мое детское лицо, я получил сегодняшнее? Просто какая-то маска из дряблой кожи и морщин! В этом нет никакой логики — лишь жестокий случай, с которым я вынужден смириться. Что такое семейная фотография, где присутствуют все — от внуков до бабушек с дедушками? Беспощадно жестокий рассказ, говорящий нам: вот что произойдет с вами. Милые личики станут помятыми, волосы выпадут, тела потеряют очертания, став бесформенными до неузнаваемости. На этих изображениях молодые кажутся бледной копией старших, как человек, укушенный вампиром, который и сам становится вампиром, — как если бы ход времени знаменовал лишь увядание. Юный резвый красавец поблекнет, как и его отец, мечтательная молодая девушка превратится в заносчивую даму, как и ее мать. Племянница напоминает вам вашу матушку, племянник стал копией портрета двоюродного деда, перескочив поколение по капризу природы. Старшее поколение оставляет на младшем свой след — безжалостный, как укус вампира. В отношении знаменитостей судьба еще более жестока: последние снимки буквально уничтожают те, что сняты в пору расцвета. Симона Синьоре, Лиз Тейлор, чьи черты были разрушены алкоголем, или беззубый, гримасничающий Антонен Арто — их образы навсегда останутся для нас такими, какими они были в конце жизни. За одним исключением: это «фотографическое» воскрешение из мертвых. Американский актер и автогонщик Стив Маккуин — неизменное лицо марки часов «Брайтлинг», Ален Делон в рекламе ароматов Кристиана Диора: кажется, они навечно застыли в своем молодом облике. Они словно мумии глянцевых журналов, набальзамированные ароматами легенд о самих себе. Можно еще воскрешать умерших знаменитостей с помощью голограмм — как Мэрилин Монро, хип-хоп-певца Тупака Шакура, Билли Холлидея, — и даже отправляться с этими голограммами в турне, так произошло с певцами Фрэнком Заппой и Клодом Франсуа.

В законе разрушения, общем для всех нас, есть и немало исключений: одни люди преждевременно увядают, становясь к 30 годам неузнаваемыми, другие стареют изящно и с достоинством, царственно взирая на потомство с высоты жизненного опыта. Возраст не украсил их черты, но сделал нечто лучшее: он их облагородил. Бывают очень красивые, породистые старики. Их можно назвать аристократами времени.

Важный вопрос, решавшийся отцами церкви: какое тело будет воскрешено в момент Страшного суда — в расцвете лет или же дряхлое? Сможем ли мы сами выбрать наиболее приятный для нас облик? Восстанут ли калеки из мертвых со всеми своими увечьями, а мученики — со следами пыток? Святой Фома Аквинский посвящает удивительные страницы исполнению этого обетования: «Мы посеяны в бесчестие и воскреснем во славу, мы посеяны в тлен и воскреснем в нетленность, мы посеяны в слабость и воскреснем в силу, мы посеяны как животное тело и воскреснем как тело духовное» [16]. И тогда мы станем прозрачны в присутствии Господа, мужчины останутся мужчинами, а женщины — женщинами, ненужные им отныне репродуктивные органы сохранятся так же, как и кишки, которые наполнятся «благородной влагой», как и их волосы и ногти, служащие человеку для украшения при условии, что они не будут слишком длинными. Кровь и сперма сохранятся, но в измененном виде. Пища станет бесполезной, но способность вкушать ее останется. Человеческий род растворится в «жидком золоте духовного тела», нетленном, неувядающем, не подверженном гниению [14]. Необыкновенное учение, признающее почти полное совершенство человеческого тела, тленность которого будет облечена затем покровом нетленности. Когда грянут трубы Страшного суда, тела мертвых восстанут. «В воскресении человеческая природа должна быть восстановлена в ее совершенстве»[15] — чудесная формула, представляющая значимость для любого человека, будь он верующим или неверующим.

Глава 8. Добиться успеха, а что потом?

Я по-прежнему верю, что жизнь — это не проблема, которую мы решаем, а риск, на который мы идем; и я знаю только два способа выдержать этот всеобъемлющий риск — это любовь и святость.

Жорж Бернанос

Мы знаем знаменитое предписание Пиндара: «Стань тем, кто ты есть», которое дополняет другую формулу, характерную для Античности:

«Познай себя, каков ты есть». Странный императив: как можно снова стать тем, кто ты уже есть, если не насильственным или искусственным образом? [1] Для античных людей познать себя значило осознать собственные границы внутри большого мира: каждый из нас, являясь лишь микрокосмом внутри макрокосма, не должен выходить за назначенные ему пределы, а, напротив, жить, сообразуясь с движением светил, избегая смертельного прегрешения — отсутствия чувства меры. Для Нового времени, наоборот, начиная с эпохи Просвещения, характерно, что «я» должно существовать, развивая все свои способности, рискуя в противном случае деградировать. Эта мысль высказывалась уже в притче о талантах (одновременно монетах и способностях) в Евангелиях от Луки и Матфея: господин дает пять талантов одному своему рабу, два — другому и один — третьему. Спустя время первый вернул господину десять талантов, второй приумножил число талантов до четырех, а третий отдал ему тот самый полученный талант, который он закопал в землю для сохранности. Хозяин щедро наградил, сделав следующее поразительное заключение:

«…ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет». Философская мораль этой притчи в том, что мы должны получать плоды от дарований, полученных нами от природы или от Господа, дабы не погрешить против собственного духа. Наши заслуги определяют нас лучше, чем полученные при рождении привилегии. Но самореализация, применение своих талантов не является сегодня данью традиции или соблюдением заповедей христианской веры: в индивидуалистическом мире это делается с целью постижения самих себя и, возможно, даже за пределами ролей, навязанных нам социальными, семейными и клановыми условностями.

Увы, но я — это я

Сегодня мы полагаем, что подлинность нашего «я» — другими словами, его соответствие нашему внутреннему миру — должна преобладать над условностями, искренность — над социальными масками, индивидуальное — над коллективным. Но понятие подлинности «я» само по себе двусмысленно.

Идет ли здесь речь о том, что нашему «я» следует стать, как полагалось испокон веков, «я» предопределенным, запрограммированным, которому надлежит проявиться и удовлетвориться самим собой, достигнув цели? В этом случае нас не должны волновать никакие преграды, нам не следует внимать ничьим наставлениям, мы станем руководствоваться исключительно субъективной точкой зрения. И тогда подлинность «я» будет не чем иным, как переиначенным на более благородный и современный лад старым словом «каприз» — своеволием, отличавшим прежних монархов. Тебя не заботят ни преобразования в обществе, ни нравственное развитие; ты совершенен такой, какой ты есть, ты лелеешь свою индивидуальность, прекрасную уже только потому, что она твоя. Не стоит сопротивляться малейшей своей склонности, ведь твое желание превыше всего. У всех в мире есть обязанности, но не у тебя. Здесь кроется двусмысленность лозунга «Be yourself» («Будь самим собой»), родившегося в 1960-е годы: чтобы быть собой, нужно еще, чтобы тебе удалось стать самим собой, а в 15 лет ты еще далеко не тот, кем можешь стать однажды.

Предоставленный самому себе, я только и делаю, что без конца собой восхищаюсь: высшую ценность имеет теперь не то, что вне меня, но то, что я ощущаю внутри. Мне больше не нужно «стать» кем-то, в каждый момент времени я уже являюсь тем, кем должен быть, и я могу без сожаления принять свой характер, свои чувства и фантазии. Поскольку свобода — это возможность избавиться от предопределенностей, мы хотим принимать наше «я» таким, как оно есть (то же явление имеет место в политике в сфере идентичности: каждое меньшинство должно принять себя в своем существующем виде как совершенство и не выходить за пределы своего круга). Мы ничем не ограничиваем наши желания и потребности, нам больше не нужно расти — иными словами, создавать дистанцию между одним и другим собой. Каждому из нас остается лишь следовать своим наклонностям, растворяться в самом себе. Странное самодовольство, равно затрагивающее в условиях демократии и личность, и сообщества, которые много мнят о себе и считают, что мир должен им всё.

Как бы ни было, мы рано или поздно становимся чем-то, что для простоты называем собственным «я». К удобству быть собой добавляется неудобство быть только собой. Мы создали себя, но мы хотели бы пересоздать себя заново или разрушить созданное. И здесь, возможно, возраст позволит взглянуть с большей проницательностью на провозглашение своего «я» совершенным образцом. «Познай себя», говорил греческий оракул, чтобы знать свои пределы и свои возможности. Но, увы, в моем «я» есть только я, — что бы я ни делал, — а мне для существования нужно чуть больше, чем собственная сущность. Эти владения не составит труда окинуть хозяйским взором. Что же происходит, когда мы стали теми, кто мы есть, — познаём ли мы себя или остаемся для себя загадкой? «Я не знаю, кто я есть, я не есть то, что я знаю», — говорил немецкий мистик Ангелус Силезиус (1624–1677). Фрейд добавил бы: я не тот, кем я себя полагаю, мое «я» не властно надо мной, им движут великие силы бессознательного и Сверх-Я, вихрь желаний и суд критики. Допустим; но это не делает каждого из нас великим Другим или человеком, потрясающим глубиной и необычностью. Даже если психоанализ часто оставляет у пациентов восхитительное ощущение, что они воспарили над безднами своей души.

При этом есть риск не только вообразить себя кем-то, и зачастую вполне успешно (Шатобриан и Виктор Гюго служат нам в этом прекрасными примерами), но и замкнуться в своей великолепной уникальности, воспроизводя до бесконечности одного и того же персонажа. Разве не более захватывающим было бы заявить: стань тем, кем ты не являешься. Мы кладем полвека, чтобы себя найти. А затем горим желанием немного себя потерять. Если каждый из нас — это множество, то какие персонажи появятся под занавес? Возможно ли, чтобы незрелость, затянувшаяся сверх предусмотренных сроков, стала еще и козырем — способом смотреть на мир с удивлением до самого позднего возраста. Молодость: все, или почти все, хотят стать почетными гражданами этой давным-давно пропащей страны. «Я чувствую себя молодым», — говорят 40-, 50- и даже 60-летние, и, вполне вероятно, они правы в своем юношеском бунте против очевидного. «Сорок лет, — говорил Пеги, — возраст ужасный, возраст непростительный <…> Это больше не мучительный возраст, как о нем болтают <…> Потому что это возраст, когда мы становимся теми, кто мы есть» [2]. Фатальное видение, нависающее, точно нож гильотины: сорокалетний человек, ограниченный, как стенами тюрьмы, своими временными рамками и не имеющий возможности выйти за их пределы. Один, наедине с самим собой, он скоро начнет сходить с ума. А значит, просто необходимо прекратить копаться в самом себе, нужно с головой окунуться в какое-то дело, в работу или любовь. Нет ничего ужасного или непоправимого в том, чтобы вновь обратиться к формулировке Пеги, если не брать во внимание, что в его время сорокалетие считалось преддверием старости. Однако сегодня сорокалетний — почти мальчишка в глазах общества, и у него еще достаточно сил и возможностей, чтобы измениться и открыть в себе новые неожиданные стороны. Забота о себе, которую так горячо проповедовал Мишель Фуко на закате своей карьеры, оправдана тогда, когда мы получаем образование. Впоследствии мы понимаем ее скорее как праздность, благоразумное расходование сил. Желание состояться как личность предполагает намерение избежать подобного понимания.

Руссо дал блестящее определение, отличающее любовь к себе — положительное чувство — от себялюбия, рождающегося при соперничестве и сравнении себя с другими. Есть и третий вид этой любви — беспокойное самолюбие, которое получило развитие с популяризацией фрейдистского учения: оно превращает каждого человека в сгусток трудностей и проблем, регулярно изливаемых им на своих ближних или на своего психоаналитика [3]. Это рассказ в виде перечня невзгод, родившийся из христианской исповеди, — самокопание, делающее из незначительного события захватывающую эпопею: все обретает смысл, все достойно упоминания, никакая деталь не отбрасывается за ненадобностью, нужно разобрать себя по косточкам, без конца выискивая параллели и ассоциации. Всем известны такие люди, которые погружены в самих себя и не имеют сил расстаться с мыслями о мелких сложностях. (И это уже само по себе несчастье, что человек никогда не может убежать от себя самого.) Эти мысли постоянно гложут их, никогда не оставляя в покое, и куда бы они ни пошли, что бы ни делали, их мысли следуют по привычной колее, как игла на заезженной пластинке. Такие люди полагают себя наделенными неисчерпаемой в своей многогранности психикой и ищут толкование малейшим своим оговоркам или огрехам, как если бы речь шла о героических поступках. Трактовка собственных мыслей и действий становится их проклятием, они беспрестанно расшифровывают себя как непостижимую загадку. Их пленяет та головокружительная пропасть, что зовется их собственным «я». Но эта пропасть является также и адом, который мешает им выйти за рамки себя и оставляет их томиться в собственной раковине.

Желание открыться навстречу чему-то, что находится за пределами этой раковины, нельзя отнести к мимолетным капризам или непостоянству человеческого существа. В «Словах» Сартр с иронией признавал, что создал себя благодаря «великолепному праву ничему не хранить верность» [4]. Неверность по отношению к самому себе — всего лишь другая форма верности, подобно неверному супругу, который верен себе в своих походах «налево». Это мечта о «подконтрольном выселении»: стать другим, не переставая быть тем, кто ты есть. Задолго до Сартра Андре Жид писал с некоторым щегольством: «Будущее, я хотел бы видеть тебя неверным», — и призывал своих читателей броситься «в другую крайность своей натуры». Но другая крайность — это по-прежнему мы сами: мы хотим бежать от себя, но остаемся верны себе, что бы ни говорили. Стремление изменить свою личность может напоминать жажду нового или заведомое вероломство — намерение менять себя в угоду эпохе, даже отречься от самого себя, находясь в смятении и растерянности. Но вероломство собственного «я» оказывается вероломно и по отношению к самому себе. Оно предполагает уход от себя, но не сбрасывание себя со счетов. Такое отступничество — это в меньшей степени отказ от себя и в большей — неизменная верность высокому мнению о себе, отражающемуся на всех последующих переменах. Эти перемены, хоть и резкие, часто являются неразрывными звеньями одной цепи.

Трехликая свобода

Отсутствие смысла в человеческой жизни является и условием свободы и ее проклятием. Жизнь вынуждает нас обнаруживать смысл в нас самих, нащупывая путь в полумраке и неуверенности. Мы пробиваем себе дорогу в лабиринте ошибочных путей и тупиков, где порой возникают просветы. В тот момент, когда мы полагаем себя спасенными, внезапно приходит другая опасность. Свобода — возможность для каждого человека вести ту жизнь, которую он считает нужной, — знает как минимум три стадии, которые не всегда следуют одна за другой: бунт, принуждение и одиночество. Когда мы перестаем быть детьми, свобода проявляется сначала бунтовскими настроениями против семьи, учителей, установленного порядка. Мы хотим расти и развиваться безнадзорно, пробовать свои силы. «Я сам себе хозяин», — вопит подросток, получивший все, что нужно, от семейного воспитания и желающий разбить сдерживающие его оковы. Тогда приходит осознание факта, что свобода — это также ответственность, обязывающая нас принимать на себя последствия наших поступков. Я должен отвечать за себя сам, не прячась за чью-то спину; наша свобода — это всегда лишь узкие тиски, ограничивающие нас и вместе с тем определяющие нашу жизнь. Момент столь же восхитительный, сколь и тягостный. За право говорить от первого лица, произносить «я» приходится платить экзистенциальным одиночеством, которое может граничить с отчаянием. Я мучительно одинок, я умру в одиночестве, устав от самого себя, вечным узником доставшегося мне тела, прожитой мною жизни. Это — мрачное лицо нашей самостоятельности. Кого мне упрекать, когда я страдаю, когда топчусь на месте, когда терплю неудачу, если единственным моим препятствием являюсь я сам. Только процесс освобождения увлекателен, обретенная свобода всегда разочаровывает.

Тогда возникает искушение проявить лукавство, говорить скорее о бесконечном освобождении и затянуть подростковый бунт на возможно более долгое время. Как если бы в 30 и даже в 40 лет мы продолжали зависеть от родителей, от общества, которое можно обвинить во всех своих трудностях. Ведь наивность покидает нас вместе с округлостью и бархатистостью щек: приходит день, когда я на самом деле становлюсь хозяином своих поступков без возможности переложить ответственность на третьих лиц. Я должен пройти испытания, и меня будут судить по их результатам. В этом состоит несчастье и прелесть взросления, становления нас как личностей. И с этого момента мы не прекращаем вырабатывать компромиссы между неподчинением и просьбой о помощи: позаботьтесь об мне, когда мне плохо, но оставьте меня в покое, когда мне хорошо. Ведь мягкость нашего демократического общества призвана уменьшить чувство одиночества граждан за счет проявления солидарности. Она защищает наши права и облегчает тяжесть наших страданий.

Смысл жизни — это вопрос, остающийся открытым после всех полученных ответов. Наступает момент, когда нужно перестать задавать вопрос «кто я?», чтобы заменить его на вопрос «что я могу?». Что мне позволено предпринять в этот период моей жизни? Чтобы бежать от себя, нужно вспомнить, что «мир — самый короткий путь от нас к нам самим» (Малькольм де Шазаль). Богатство судьбы всегда связано с обилием встреч, без которых каждый из нас лишился бы содержательной стороны своей личности. Стареть — значит без конца воздавать почести всем, кому мы обязаны; мы сотканы из всех тех, кто встретился нам на пути, и каждый из нас — плод коллективного труда, который называется «я».

Как известно, многие люди изо всех сил стараются быть теми, кем не являются, или скрывают подлинную натуру (говоря о своей сексуальной ориентации, например). Эти люди впоследствии счастливы оказаться верными самим себе (Сенека), вернуться к себе как в тихую спокойную гавань, дающую убежище от мировых бурь. Найти себя, найти свой путь — вот первый этап примирения с самим собой. Это чудесный момент, когда мы становимся хозяевами своей судьбы. Мы перестаем слушаться приказов извне, мы действуем сами по себе. Счастливы те, кто с ранних лет знают, что им нужно, и не разбрасываются в поисках, не мечутся из стороны в сторону. В прежние времена в западном мире быть верным себе предполагало отказ от своего фактического существования, определяемого или повиновением Божьему закону, или подчинением тому или иному властителю, той или иной морали [5]. Люди приспосабливались к существующему общественному порядку, подавляя порой истинное призвание. Чтобы захотеть изменить свою жизнь, вам прежде всего нужно полагать, что она принадлежит вам, а не Богу, не церкви, синагоге или мечети, не вашей общине или классу, к которому вы относитесь по рождению. Это предполагает не только ослабление родовых, клановых и традиционных связей, но и уверенность, что изменения, происходящие от поколения к поколению, предпочтительнее стабильности. Расти, достигать совершеннолетия — согласно кредо, выработанному в эпоху Просвещения, — означает переходить от детской несамостоятельности — когда я остаюсь под надзором — к зрелой самостоятельности — когда мне позволено самому устанавливать для себя закон.

Желание иметь собственную жизнь, а не ту, одинаковую для всех, идущую на поводу у условностей и у других людей, исторически сформировалось недавно. Прежде всего это американская мечта о том, что каждый будет писать сценарий собственной жизни по своему вкусу. Конечно, мечта спорная, поскольку таит в себе социальное неравенство и разного рода дискриминации. Старый Свет, стоящий на своем аристократическом прошлом, долгое время сопротивлялся таким устремлениям. «Ты приходишь, жизнь тебя поджидает, готовенькая, остается только в нее влезть» [6], — говорил Райнер Мария Рильке в начале XX века в Париже. Даже желание иметь собственную смерть, умереть на свой манер, замечал он, становится все более редким, и каждый рад встретить смерть «хоть сколько-нибудь подходящую» [7]. Именно потому, что мы свободны, каждый имеет свою судьбу. Судьбы нет у душевнобольных людей, у них есть единое направление: плотно сомкнутыми рядами они идут к общему предназначению. Демократическая личность восстает против этой стадности. Человек такого типа хотел бы принадлежать только себе самому. Но обладание собой, радость быть полноправным хозяином своих владений не мешает ему оставаться чувствительным по отношению к счастливым обстоятельствам, которые дарит нам случай: например, сохранять мечту об утрате власти над собой, и самой совершенной иллюстрацией такой утраты служит любовь, потому что любить — это прежде всего не принадлежать себе, добровольно уступить право на себя другому.

Дверь, распахнутая в неизведанное

Понятие «хорошая жизнь» в любом возрасте можно свести к двум заповедям: найти для себя верную формулу жизни и больше не менять ее, но вместе с тем быть открытым для мира, его богатств и красот. Не отрекаясь от себя и своей жизни, мы тем не менее можем желать, чтобы будущее несло в себе сюрпризы и принимало не старый, много раз виденный облик, но — что приятнее — новый и неожиданный. Простой факт, что в молодости мы чувствуем себя достойными лучшей судьбы, часто позволяет нам сворачивать горы, ломать стены, преграждающие путь к свободе. Нас манят отъезды и расставания: это они толкают нас навстречу неизвестному, намечают на ткани времени таинственный и благотворный разрыв. К жизненным принципам, названным Фрейдом, — удовольствию и реальности, — следовало бы добавить третий: принцип запредельности, или выхода за прежние пределы, так как именно запредельность представляет собой царство разнообразия, неисчерпаемости новых вкусов и новых вещей. Запредельная, незнакомая нам область часто становится местом откровения.

Случается, что во время какой-нибудь поездки или непредвиденного происшествия нам представляется возможность заглянуть в иные, ошеломительные, миры: так Пекюше, распалившегося при виде великолепной в своей непристойности крестьянки, за чьими любовными утехами он наблюдает из-за изгороди, на минуту охватывает сомнение в том, что он верно избрал призвание усердного переписчика. Удивительно ли, что подобный зов тайны в особенности преобладает в трех сферах — в сфере религии, эротики и странствий, в трех трансцендентных человеческому бытию областях: это зов плоти, зов Божий, зов дальних стран и континентов? Это дверь, распахнутая в неизведанное, и нужно хотя бы раз в жизни переступить ее порог. Это дверь в святилище: все замерло в ожидании неизбежного скачка, сравнимого с обращением в религиозную веру, которое освобождает нас от нас самих, от властного гнета повседневной рутины. Внезапность — внецерковный аналог спасения.

Тот факт, что будущее непредсказуемо, другими словами — несет на себе отпечаток подвижности и изменяемости, дает нам шанс, что нас ждет нечто необыкновенное даже в последние годы жизни. Нас никогда не покидает жгучее желание столкнуться с чем-то, прежде неизведанным. Мы хотим иметь возможность в любую минуту сняться с якоря и отправиться на поиски новой участи. При всем этом существует риск, что человек, который в течение 30 лет вел спокойную размеренную жизнь, бросается напоследок на героические подвиги, притом что у него нет соответствующей подготовки для подобных кульбитов. Известно слишком много примеров 50-летних пухленьких домоседов, как мужчин, так и женщин, которые в одночасье, очертя голову, бросаются заниматься спортом и заканчивают в реанимации. Пожилой человек внезапно воображает себя воздушным гимнастом и отваживается на прыжок на тарзанке; дама на пенсии наряжается покорительницей дикой природы и уезжает вязнуть в песках далекой пустыни; дряхлый дед открывает в себе задатки Казановы и позволяет обирать себя до нитки бесстыжим девчонкам — всё это хорошо знакомые нам комедийные образы. Не всё можно делать в любом возрасте, и есть то, для чего потребны определенные физические способности. Бернанос в своем «Дневнике сельского священника» говорит о людях, раскрывшихся на войне, без которой они так и остались бы «зачатками человека». Слава богу, нет необходимости в войне, чтобы обрести ясность. Каждый шаг к старости — это еще одна возможность метафорически «обобрать» старого человека.

Возможно, чтобы избежать косности, нужно поселить в себе своего злейшего врага, как учит нас Евангелие, — демона (daпmon) животворного, не бесплодного. То есть надо научиться стать самому себе настоящим противником — тем, кто пробудит вас к жизни и подстегнет к действию ударом бича. Возможно, в этом и кроется секрет хорошей жизни: культивировать в себе врага, который постоянно тормошил бы вас и побуждал, слегка прихрамывая, продвигаться вперед; но именно эта хромота и будет плодотворной.

«Если мои демоны меня оставят, то, боюсь, мои ангелы тоже разлетятся кто куда» (Райнер Мария Рильке).

Так ли успешна успешная жизнь?

Что происходит, когда мы добиваемся успеха? [8] Будем ли мы почивать на лаврах в ожидании, когда другие люди станут водружать нам на головы венки, украшать нас разноцветными узорами и звенящими погремушками, другими словами — сделают из нас кумиров; будем ли мы распоряжаться своим успехом как своего рода достоянием? Интересный вопрос, затронувший в последние годы промышленных магнатов, ученых, математиков, исследователей, артистов — мужчин и женщин, — достигших вершин славы и, несмотря ни на что, вынужденных продолжать, паразитируя на былых заслугах или свидетельствуя о них — о той работе, которая выжала из них соки и отбросила за ненадобностью [9]. Всякая успешная жизнь, если только она существует, не подчиняется логике положительного или отрицательного баланса. Такая жизнь — не что иное, как цепь преодолеваемых трудностей и переживаемых поражений, постыдных поступков, о которых мы умалчиваем и которые составляют ее изнанку. Разве наша жизнь — это вершина, на которую мы прекращаем карабкаться где-то за пятьдесят, после чего вновь спускаемся в долину, по дороге любуясь закатом? Заманчивая метафора, не более. В зрелости мы часто с грустью перебираем в уме все, чего нам не удалось добиться. Но эта грусть, рисуя в воображении провалы, намечает и обширную нетронутую целину — ту самую, которую нам еще предстоит освоить.

В идеале признаком успешной жизни является то, что все желаемые цели пришли к определенному итогу — к тому, что древние греки называли «превосходством», формой совершенства в той или иной области. Порой в жизни, близящейся к концу, работает принцип сжатости: за последние несколько лет удается достигнуть того, чему прежде мы уделяли недостаточно внимания. Никто не в состоянии, без риска впасть в пространные обобщения, в точности определить, что же такое успешная жизнь, но каждый инстинктивно знает, что такое жизнь плохая или отвратительная. Важный вопрос — и в воспитании, и в политике: как утешить тех, кто проигрывает, как примирить соперников, восстановить их статус, дать им еще один шанс? Как избежать злопамятства, непримиримой ненависти, как воспрянуть духом после провала, чтобы не повторять вслед за героем Цвейга: «Внутри меня всегда сидит побежденный, жаждущий реванша» («Шахматная новелла»). Может быть, следует говорить скорее о жизни, полной радости: эта жизнь открыта для волнений и неожиданностей, избегает подведения итогов и признает над собой власть будущего, даже если конец ее близок. В представлении об успехе смущает то, что, по всей вероятности, его достижение предполагает прекращение поисков, ведь состояние, к которому мы более всего стремились, достигнуто и наша жизнь будто бы на этом закончена.

Мы испытываем немалую гордость — с оттенком грусти — оттого, что наши задачи выполнены, миссия завершена. Это сладкая тоска по жизни, когда блуждания прекратились, потому что кажется, что найдена своя гавань и надо потихоньку двигаться на вечную стоянку. Достаточно представить себе Улисса — несчастного после возвращения домой, как предполагал большой греческий поэт Константинос Кавафис (1863–1933), желавший Улиссу как можно позже добраться до своей Итаки:

Пусть в помыслах твоих Итака будет конечной целью длинного пути.

И не старайся сократить его, напротив, на много лет дорогу растяни, чтоб к острову причалить старцем — обогащенным тем, что приобрел в пути, богатств не ожидая от Итаки [10].

Возвращение всегда должно быть не более чем еще одной остановкой в пути. Самый дорогой и желанный предмет будет иметь ценность лишь в том случае, если он останется для нас недостижимым, но главное — если мы не будем знать, где его искать: движение для нас важнее, чем цель, к которой мы движемся, и только постоянное движение делает нас живыми. Некоторые нарочно ухитряются чего-то не добиться в своей области, чтобы для них существовала возможность будущего и ничто не преграждало к нему путь. (Возьмем, к примеру, вполне обеспеченных людей, которые почти добровольно лишают себя состояния, чтобы вновь пережить все волнения на пути к богатству.) Бог, говорит Евангелие, желает, чтобы Его искали — не для того, чтобы Его найти, но для того, чтобы продолжать поиски.

А значит, нам остается лишь терпеть поражение, вновь пытаться и вновь терпеть поражение, вновь пытаться и терпеть поражение уже с бульшим мастерством, как говорил Сэмюэл Беккет. Но каким образом истина может родиться из ошибки, из бесконечного исправления допущенных промахов? Даже достигнув весьма почтенного возраста, мы еще не до конца становимся теми, кем могли быть. Как утомительно быть привязанным к самому себе, подобно устрице, прилепившейся к скале, и как прекрасно хоть немного оторваться от себя, испытать что-то новое, что-то другое. Что сможет обогатить мою личность, дать мне почувствовать, что я связан с чем-то большим, чем я сам? Какое несчастье иметь только одну жизнь, одно тело, одну личность, принадлежать только к одному полу, вместо того чтобы вмещать в себе целое множество, иметь возможность по своему желанию воплощаться в тысячах вероятных судеб! Как бы я хотел еще раз родиться женщиной, индусом или латиноамериканцем, пожить во времена Средневековья, Возрождения или в цивилизации майя, а может быть, даже стать волком, медведем или синицей, без конца познавая процесс переселения душ!

Не объять необъятное

Счастливая жизнь — это не только «замысел юных лет, реализованный в зрелые годы» (А. де Виньи. «Сен-Мар»), это еще и судьба, которая взаимодействует с чем-то бульшим, чем она сама, — судьба, открытая другому измерению. Земное существование совершенно в каждом своем мгновении, и в каждом мгновении ждет еще большего совершенствования. При условии, что мы будем отличать потенциальное от возможного.

Первое крайне важно в отрочестве и юности, когда речь идет о том, чтобы с помощью учебы и работы раскрыть в себе таланты, пробудить дарования. Это внутреннее развитие, необходимое каждому. Знания и труд помогают нам найти себя. Возможное относится к другому порядку: это внешняя данность, компромисс между миром и моими ожиданиями, раскрывающий в каждом новые, неизвестные стороны, побуждающие превзойти самого себя. Мои способности позволяют мне реализоваться, а опыт позволяет пойти еще дальше и создать себя заново. Именно об этом говорит выражение: «Я никогда бы не подумал, что у меня это получится». С возможным мы переходим от управления собой к расширению своего существа посредством реальности.

Не будем питать бессмысленных надежд: начиная с определенного возраста, мы уже не можем обращаться с нашей жизнью как с игральной костью, бросаемой наудачу, — хвататься за всё подряд, приниматься за биологические исследования, автомобильные гонки, прыжки с парашютом, математику. В 60 лет еще меньше, чем в 20, справедливо утверждение, что «выше нас только небо». Это американская позиция — «you can do it», «ты можешь это сделать», не устанавливающая никаких ограничений для способностей человека, лишь бы он засучил рукава: оптимизм нации первопроходцев, которая верит в сочетание самоотдачи и доброй воли. Сейчас меньше, чем когда-либо, мы можем уклониться от необходимости выбора и предаться опьяняющей душу безграничности. Возраст избавляет от неуверенности. Но ограничения, сужая круг наших возможностей, служат укреплению нашей свободы.

И все же в отдельные, исключительные моменты нас продолжают одолевать стремления, вожделения и мечты столь разнообразные, что, пораженные их изобилием, мы не в силах в них разобраться. Это ошеломительное, близкое к параличу состояние сродни головокружительному состоянию подростка, который видит, что перед ним открыты все дороги. И вот «реальное — тесно, возможное — бесконечно», как говорил Анри-Фредерик Амьель в своем «Дневнике»: этот швейцарский рантье XIX века всю жизнь пребывал во власти собственного безволия и не пережил никаких событий, отказавшись от них, будучи не в силах объять все направления. В этом мире в любом возрасте нас поджидают новые возможности. Фрейд говорил: чего можно ждать от психоанализа, так это «примириться не с действительностью, а с данными нам возможностями. Хотеть того, чего хочется, и быть способными на то, на что мы способны. Не хотеть того, на что мы способны, — значит пасовать перед действительностью. Не быть способными на то, чего нам хочется, но полагать, что способны, — значит воображать себя всемогущими. Но важно, чтобы мы смогли разыграть свою партию, сказать то, что имеем сказать, дать свой ответ миру. Любить и работать» [11].

Такова пора бабьего лета нашей жизни: это отвоевание права на утраченные возможности, даже если их потенциальная область день ото дня сокращается подобно шагреневой коже. Необходимо, чтобы наше сознание оставалось открытым для волнения и привязанности, чтобы оно никогда не пресыщалось чувствами. Вспоминая о девушке, чье лицо «в свете утренней зари <…> было розовее неба» — она проходит вдоль поезда, остановившегося на полустанке, предлагая проснувшимся пассажирам кофе с молоком, — Марсель Пруст пишет: «Глядя на нее, я вновь почувствовал желание жить, которое воскресает в нас всякий раз, когда мы снова осознаем красоту и счастье» [12]. Однако аромат уходящих дней кроется в простом, но решающем факте: не знать заранее, что найдешь, открывать для себя новые пути, не сводить всё без конца к себе самому.

Это — великий момент остановки, мечта о том, чтобы решиться уйти. Что самое лучшее, что можно пожелать себе в жизни? Прекрасных событий, прекрасных знакомств с исключительными людьми, которые поднимут нас до своей высоты. И даруют нам милость встречи. Вот молитва пожилого человека: Господи, дай мне, перед тем как уйти, последний всполох любви и самозабвения, дай мне пережить новое рождение в конце жизни, чтобы этим светом были озарены мои последние годы. «Успешная» жизнь — это жизнь в состоянии вечного возрождения, когда способность начать заново берет верх над жизненным опытом и набирает силу бьющего фонтаном родника [13]. Нужно одновременно и довольствоваться тем, что предлагает нам этот мир, и требовать от него большего, искать в нем ответ на свое ожидание чуда, вихря событий. Жизнь человека тем богаче, чем больше расстояние от пункта отправления до пункта прибытия: можно родиться в гетто, а закончить жизнь знаменитым артистом — как, например, случилось с музыкантом и продюсером Куинси Джонсом. Всегда есть изящный способ обойти обстоятельства, которые преподносит нам судьба, даже если в самом конце никто из нас не избежит неминуемого.

Погоня за увлекательной жизнью должна подчиняться двум противоречивым требованиям: мы должны быть вполне довольными своей судьбой — и вместе с тем внимательно прислушиваться к шепотам мира, еле слышной музыке нового и необычного. Восхищаться чудом сегодня — и быть готовыми изумляться неизвестному. Счастье продолжать путь и счастье замереть, наслаждаясь мгновением, счастье ограничения и счастье расширения границ, безмятежность и опьянение, монотонность и внезапное бегство — только контраст одного и другого делает жизнь головокружительной, захватывающей.

Передавать, не зная слов

В демократическом обществе, говорил Алексис де Токвиль, каждое поколение представляет собой новую нацию, и традиция — не безусловное требование, а скорее рекомендация. Передавать ее стало сложной задачей: для старшего поколения есть большое искушение смириться, преклонить колени перед младшим из страха быть списанным со счетов — на это указывал еще Платон в своем «Государстве». Но отдать все на волю новых поколений, одним махом смести наследие прежних эпох, доставшееся нам от предков, чтобы нести его потомкам, — это значит не помогать молодым, но держать их в темнице настоящего, заточить их в границах современности, чьим эхом и зеркалом они являются. Таким образом, мы перестаем быть наставниками в созревании и становимся наставниками в раболепстве. Вместо того чтобы учить долговременной необходимости, мы становимся подобострастными угодниками юности и текущего момента. Ментор превращается в лакея, учитель — в льстеца.

Согласно расхожему мнению, взаимоотношения внутри воспитательного процесса переворачиваются с ног на голову вследствие технологических усовершенствований. Дети как будто превращаются в родителей собственных родителей, день за днем обучая их азам интернета. В новом цифровом мире дети чувствуют себя как рыба в воде, это «цифровые аборигены» (Николас Негропонте. «Цифровой человек»), они делегитимируют репутацию знающих и мудрых, которой несправедливо пользуются взрослые. «Уже не будет важно, какой ты расы, к какому социальному или экономическому классу ты относишься — важно принадлежать к правильному поколению. Богачи сейчас молоды, люди без средств — это старики» [14]. Отныне ребенок должен воспитывать своих родителей, помогать им адаптироваться — так, как это делают дети иммигрантов при новом мироустройстве. Привычная возрастная иерархия встает с ног на голову: «старикам» больше нечему учить молодых, им нужно всему учиться самим: это они становятся новыми невеждами, которым недоступны новые инструменты. «You are too cool for school» —

«Ты слишком крут, чтобы ходить в школу, штампующую лишь роботов», — так, кажется, говорили Джефф Безос и Стив Джобс. Но доступность для каждого всех возможных знаний не имеет ничего общего с посвящением в тайны сложных материй. Щелчок мышью по ссылке об астрофизике или органической химии не сделает из нас астрофизиков или химиков, даже самых примитивных, — но лишь дотошных невежд. Демократия «кликов мышью» — не более чем демократия дремучего невежества. Ученый представляется лишь дилетантом, которому повезло: ведь он всю жизнь бился над одними и теми же вопросами. Мы избавимся от этих иллюзий — подобно многим крупным руководителям Кремниевой долины, которые запрещают собственным детям пользоваться айпадами, планшетами и другой компьютерной техникой, отрицательно влияющей на способность концентрироваться и творческие способности. Не следует путать фундаментальные знания и практическую сметливость: своей ловкостью и смекалкой молодые обязаны достижениям техники, а не какому-то символическому превосходству [15].

Если наша обязанность как старшего поколения — разъяснять уроки прошлого, извлекать из небытия великих мертвецов, чтобы вернуть их к жизни среди других живых, воскрешать их из праха, где они спят вечным сном, то для этого необходимо владеть новыми инструментами обучения, иначе есть опасность стать чужеродным элементом в своей эпохе — призраком, заблудившимся в мире тайных знаков. Компьютерная безграмотность людей старшего поколения лишает их всякой надежды на выживание в лабиринтах современной бюрократии. Пожилые люди пытаются разобраться с новыми технологиями на ощупь — примерно так же, как ищут нужную частоту в радиоприемнике.

Начиная с определенного возраста, все мы становимся иммигрантами для текущей эпохи. То, чем мы могли похвастаться раньше, уже не имеет смысла, требуемый набор навыков изменился, мы перестаем понимать язык, на котором говорят другие, нам отчаянно необходимы те, кто сможет нам помочь, сможет перевести особые жаргоны на общепринятый язык. Именно слова свидетельствуют о нашей принадлежности к той или иной эпохе, к той или иной социальной группе. Нужно перенимать повадки у молодежи, использовать в речи новые выражения, подстраиваться под сегодняшние вкусы, чтобы нам больше не могли сказать: «Папочка, ты отстал от жизни», — как говорили в 60-е годы XX века. Удовольствие, с которым мы узнаем новые школьные словечки или жаргон шпаны спальных районов — как если бы мы изучали иностранный язык, — вдвойне сильнее оттого, что нам стыдно использовать их напрямую, без кавычек, из страха показаться смешными. У каждой возрастной категории есть свои семантические тотемы, свои старомодные ругательства, свои допотопные выражения, устаревающие вместе с ней, — за исключением словесных оборотов столь изобретательных или любопытных, что за их богатство и выразительность они удостаиваются включения в общий лексикон. В выражениях нашего языка оседают слова и обороты, типичные для каждого поколения; они меняют языковое пространство подобно наносам, формирующим русло реки.

Ошибка взрослых людей — в уверенности, что то, что знают они, известно и всем остальным, однако знание — это не однородная масса, распределяющаяся ровным слоем на все человечество. Ориентиры меняются, грандиозные исторические события больше не вызывают тех чувств, что прежде. Каждый раз следует терпеливо переводить на принятый в настоящее время язык то, чему мы хотим научить, ничего не преуменьшая и не упрощая, но используя стратегию интуитивного декодирования. Необходимо настроить разные поколения на одну волну, то есть нужен своего рода GPS по времени. Если «слова умирают от жажды», как говорил Октавио Пас, то лучшее средство прекратить засуху, вернуть слова к жизни — это сделать их вновь желанными для тех, кто не только не использует их, но даже не подозревает об их существовании.

Прошлое — это сокровище, которое мы должны вернуть к жизни, чтобы не лишать его тех, кто идет следом за нами. Вручить им ключи от мира — значит предлагать им не подражать нам, но, обладая всеми нашими знаниями, бесконечно спорить с нами. Возможно, они обратят такую свободу против нас самих: «Меня вы научили говорить на вашем языке. Теперь я знаю, как проклинать» (Шекспир) . Но главное, что мы можем сказать: переходник работает как надо, связь налажена. Мы снабдили наших детей всем необходимым. При условии, что мы не передаем им одно только отвращение к жизни и к человеческому роду, как это делают в наши дни те, кто пророчит впереди одни несчастья. Каждое поколение может взять на себя лишь одну историческую роль, после чего оно должно уступить место другим. Каждое поколение — лишь звено в длинной цепи предшествующих и последующих поколений. Говорят, что Фред Астер (1899–1987), который неоднократно встречался с Майклом Джексоном, а также подсказал ему сюжет и помог со съемками клипа на песню

«Триллер» (1982), отправил ему такую телеграмму: «Я старый человек. Я ждал кого-то на смену. Спасибо» [16]. Хороший наставник должен уметь принять свой уход, когда его работа завершена.

Часть пятая. То, что в нас не умирает

Глава 9. Смерть, в чем твоя победа?

Все люди смертны, но для каждого человека смерть — это бедствие, оно настигает его, как ничем не оправданное насилие, даже если человек покорно ее принимает.

Симона де Бовуар

Козочка господина Сёгена

Любая детская книжка предлагает нам как минимум два прочтения: первое — назидательное, которое мы используем в воспитательных целях, и второе — более тонкое, не всегда сразу уловимое. Возьмем, к примеру, рассказ «Козочка господина Сёгена» Альфонса Доде. На первый взгляд кажется, что это притча о непослушании. Господин Сёген — фермер из Прованса; ему не удается сохранить ни одной из своих коз, потому что все они, одна за другой, стремятся к вольной жизни на просторе и убегают от него в лес, где их пожирает волк. Когда он покупает козочку Бланкетту, повторяется тот же сценарий: она тоскует по воле и хочет бежать. Господин Сёген запирает козочку в хлеву, но ей удается выбраться через окно. Как и другие козы, она убегает резвиться в горы, упивается свободой и в компании диких серн наслаждается душистыми травами. Когда наступает вечер, Бланкетта трепещет: в высокой траве появился волк, он пристально и спокойно глядит на нее. Согнув голову и выставив рожки, она сражается с ним всю ночь, но на рассвете — обессилевшая, вся в крови, — падает на землю и позволяет себя съесть.

Если предназначать эту историю для чтения непослушным детям, то она кажется восхвалением жизни по правилам: тому, кто вздумает бунтовать против родителей или воспитателей, грозит страшная судьба. Горе непокорным! Но за скучным морализаторством скрывается другой, более глубокий смысл: как только живое существо становится взрослым, оно может наслаждаться своей свободой лишь до заката, а затем, как бы яростно оно ни сопротивлялось, ему уготована смерть. Козочка господина Сёгена не сдается: она борется за жизнь до полного изнеможения — эта ночная схватка и составляет главную ценность рассказа. «Мы сражаемся не для того, чтобы победить зло, но чтобы оно не одержало верх над нами» (Сенека).

Можем ли мы согласиться со смертью, примириться с ней? Нет — ведь вплоть до самого конца она не прекращает исподволь подтачивать нас, она — «подлая», негодяйка, она грызет нас и разрушает все наше существо [1]. Это не враг, с которым мы могли бы попытаться договориться, это неумолимый закон, по которому день за днем, капля за каплей, иссякает наша жизнь. Своей кончиной мы можем разве что заключить временное перемирие. «Жизнь — это сосредоточение сил, брошенных на сопротивление смерти», — сказал физиолог Мари Франсуа Ксавье Биша (1771–1802), и эти его слова неоднократно повторялись другими. Даже если кто-то и оспаривает точность такой формулировки [2], она весьма красноречива. Мы умираем каждый день, в каждый выпавший нам на долю час, и наш последний час пробьет слишком рано. Жизнь рождается из непрерывной борьбы с самоуничтожением клеток, или апоптозом [3]; эта борьба препятствует саморазрушению организма. Жить, говорил еще Пруст, это ежедневно сопротивляться частичному, постепенному умиранию. Если перефразировать Биша, можно было бы сказать: «Смерть — это сосредоточение сил, уничтожающих жизнь, чтобы возродить ее». Нам предстоит исчезнуть, для того чтобы другие, в свою очередь, появились на этой земле.

Вечность, влюбленная во время

В нашу эпоху родилась странная жалоба: кажется, будто смерть находится под угрозой. Впереди нас ждет дефицит смерти. «Боюсь, как бы мы не стали последним поколением, которому суждено умереть», — пишет Джеральд Джей Сассман, профессор Массачусетского технологического института, специалист по искусственному интеллекту. С деспотичностью навязчивой идеи, не терпящей инакомыслия, борьба со смертью стала целью богатейших людей, желающих избежать общей участи и особенно — уравнивающей всех и вся великой Безносой. «Черт бы побрал наше тело, в нем нет ничего интересного», — восклицает специалист по робототехнике Ханс Моравек. «Все мы хотели бы стать бессмертными». Поскольку именно плоть и биологические процессы в ней ускоряют нашу гибель, нужно как можно быстрее идти к постбиологической эре мыслящих роботов сложной, не подвергающейся порче конструкции, которая позволит заменить наше тело бионической структурой. «Клоны, киборги, искусственные органы — все они придают новый облик человеческому роду» [4]. Разум вот-вот восторжествует над природой, победит болезни и смерть, которые будут сосланы на склад ненужных вещей; их отсутствие сделает ненужным и рождение новых поколений. Миллиардеры строят дорогущие усыпальницы, чтобы хранить там свой мозг в ожидании технологического скачка, когда его можно будет извлечь оттуда и вмонтировать в робота.

Мы, таким образом, вступили в эру исступленных надежд. 6 октября 2012 года уролог и хирург Лоран Александр, приверженец трансгуманизма, собрал конференцию в Париже, где объявил о скором исчезновении смерти. За последние двести пятьдесят лет продолжительность жизни выросла втрое, и сейчас перед нами, по мнению ученого, открываются четыре возможных сценария: резкое снижение продолжительности жизни, вызванное загрязнением окружающей среды; стагнация — отсутствие как увеличения, так и уменьшения продолжительности жизни; медленный рост до 120–150 лет; бурный рост, которому поспособствуют качественные скачки в науке благодаря нанотехнологиям, робототехнике и генной инженерии. Доклад ученого завершался вызывающим заявлением (от которого с тех пор он успел смиренно отказаться): «Я убежден, что некоторые из вас, сидящих в этом зале, проживут тысячу лет» [5]. Говорилось о битве титанов — кремния и нейрона — за право создать интерфейс для взаимодействия нашего мозга с искусственным интеллектом. Не только процесс старения обратим благодаря «дехронификации», другими словами — омоложению клеток, но и победа над смертью считается теперь не более чем вопросом времени. Эта отвратительная помеха, факт истории первобытного общества, должна уйти в прошлое. Самое главное — продержаться до тех пор, пока науке не удастся сразить это чудовище. Известно, что итальянский нейрохирург Серджо Канаверо собирался пересаживать головы людей на новые, «запасные» донорские тела тех, у кого зафиксирована смерть головного мозга, — примерно так же, как осуществляется замена жесткого диска на компьютере.

Французская художница Орлан в 2011 году создала в сети на английском языке петицию против смерти: «Довольно. Это продолжалось слишком долго. Это нужно прекратить. Я не согласна. Я не хочу умирать. Я не хочу, чтобы мои друзья умирали. Настало время что-то предпринять против смерти». Английский ученый Обри ди Грей со своей стороны предлагает регенерировать клетки тканей человеческого организма, растягивая продолжительность жизни до бесконечности. Он учредил «Фонд Мафусаила», куда жертвуют средства богатые дарители. Новые демиурги из Кремниевой долины, среди которых Рэймонд Курцвейл с его Университетом сингулярности, хотят победить смерть, борясь с ней при помощи миллиардов долларов, нужно только определить цену. «Смерть по- настоящему приводит меня в ярость, в ней нет никакого смысла», — говорит Ларри Эллисон, сооснователь фирмы «Oracle», находящийся на 7-м месте среди богатейших людей мира [6]. «Держу пари, что старение человека — это просто код, который достаточно взломать и переписать», — утверждает, в свою очередь, Джон Юнис, глава одного инвестиционного фонда. Бессмертие — а вернее, внесмертие — становится таким образом прерогативой наиболее обеспеченных людей, жаждущих оставить за собой право на эту последнюю привилегию.

Заявления о том, что близится смерть смерти (притом что другие заявляют о надвигающемся конце света), приводят нас в недоумение по многим причинам. Эти громогласные пророчества сильно рискуют, стремясь к звездам, оказаться в ручье, как говорил Гегель об эрудиции. То, что когда-нибудь, вероятно, любой человек сможет дожить до тысячи лет, разве делает долголетие таким уж желанным? Так уж необходимо упорствовать в своем желании жить, век от века обременяя планету своим присутствием? Нельзя не вспомнить о парадоксе Одиссея, который по дороге домой на Итаку в результате кораблекрушения попадает на остров к нимфе Калипсо, где в течение семи лет она лелеет и ублажает его, став его любовницей. В обмен на волю прекрасная тюремщица предлагает ему дар бессмертия. Однако Одиссей, тоскуя и стеная на берегу, мечтает вернуться к своей семье. Калипсо надоедает ему, вынуждая удовлетворять ее каждую ночь. Пусть Пенелопа и не может похвастаться красотой богини, он хочет вернуться к ней, вновь увидеть свое отечество и родных. Близкое и знакомое влечет его сильнее, чем неизвестное. Зевса трогают жалобы пленника: через Гермеса он повелевает Калипсо отпустить Одиссея домой. За четыре дня он строит плот и, получив в изобилии от хозяйки острова благовония и яства, пускается в путь по волнам, переживает еще одну страшную бурю и прибывает наконец к родным берегам.

Текст об этих приключениях Одиссея может читаться как минимум двояко: Одиссей, несмотря на влечение к Калипсо, ясно выражает свое предпочтение смертного, а значит, конечного существования. Что же до Калипсо, то, привязавшись к Одиссею, она уже не может скрыть факта, что она, бессмертная, потеряла голову от любви к смертному, к скоротечной жизни. То, о чем говорит нам Гомер, поражает своей глубиной: боги, удел которых — жить вечно, боги незримые и вездесущие, оказывается, завидуют смертному человеческому уделу. И разве сам Иисус Христос, придя смертным человеком на землю, не проявил свою любовь к Боговоплощению, удостоверяя величие вечности во времени, но также удостоверяя и значение времени для Предвечного. Слезы, которые Он пролил на Кресте, — это человеческие слезы. Отвечая влекомым «летучим воображением» умам, вопрошающим: «Что делал Бог до того, как сотворил небо и землю?», блаженный Августин замечает, что вопрос этот не имеет смысла, поскольку как мог Господь, «творец всех веков и времен», что-то делать до творения, если само время еще не было сотворено? А там, где нет времени, нет никакого «до» и «прежде» [7]. И все-таки вопрос этот не бессмыслен. По установленной форме наш мир — в том виде, в каком мы его знаем, — был создан Всемогущим, чтобы вечность представлялась для нас желанной. А что, если все было наоборот? Если Господь придумал наш мир потому, что устал от своего положения? Разве он не любит безмерно свое творение, даже если и побуждает своих созданий приложить все усилия, чтобы попасть к нему в рай? А что, если его всемогущество было его слабостью, если долгом людей было помочь ему умереть? Именно недолговечность человеческой жизни и есть подлинное чудо, а вовсе не фантасмагорические построения разных религий, сулящие нам блаженство, иначе говоря — состояние, с нашей точки зрения, вечного оцепенения. Услады Рая не так сладки, как мимолетная человеческая жизнь. Если и существует вечность, она здесь и сейчас — там, где мы живем.

Какая удача — когда-нибудь умереть!

В истории идей, как правило, различают три формы бессмертия: бессмертие народа у евреев, бессмертие полиса у древних греков, бессмертие человека в христианстве [8]. Именно за последнюю форму бессмертия цепляется наша эпоха, хотя она предпочитает бессмертие без Бога и без общего примирения — просто как бесконечное существование. Точнее выражаясь, скорее речь идет о сверхдолголетии, поскольку даже тысячелетний старик когда-нибудь должен умереть. В Средние века смерть не была концом жизни, она просто обозначала переход к Творцу: ужас предстать перед Господом, быть обреченным на вечную кару за свои грехи, должно быть, заслонял собой страх покинуть эту землю. Кончина представлялась переходом сквозь тесные врата спасения или проклятия: люди теряли жалкие земные блага и питали надежду обрести другие, более значимые, и навсегда. Смертельный страх утихал перед перспективой получить воздаяние.

Идея вечности, как и ее новое осмысление христианством, поразительна тем, что каждому из нас, будь он самым ничтожным, отводится место под солнцем. Моя жалкая личность продолжит существование за пределами земной жизни — это ошеломительное заявление. Простым фактом моего появления на свет мне дарована милость бесконечной, по всей вероятности, жизни, если только я пройду «тест» на Страшном суде. Правда, ужас этого испытания приглушается длительным пребыванием в чистилище — своего рода зале ожидания Спасения, где души умерших терпеливо ждут, пока решается их участь. Другая гениальная находка: Христос умер на вершине славы, в 33 года. Сгорбленный и седовласый 80-летний Иисус производил бы дурное впечатление. Как Бог Отец в виде величавого и грозного старика, так и распятие его Сына в самом расцвете сил — это грандиозный сюжетный ход. Евангелия дали религиозное обоснование мифу о вечной юности. Вот парадокс христианства: чтобы обрести вечную жизнь, тебе нужно сначала умереть. Тогда Бог взвесит на весах души, заступники обратятся с защитительной речью, верховный Судья вынесет свой приговор. Разум дан людям для возможности искупления своей вины в случае ошибки. Смерть — очищение, позволяющее отделить существенное от второстепенного. Мой приход на землю больше не простая случайность: контингентное рождение навсегда делает меня частью большой семьи тех, кому, вероятно, суждено воскреснуть. Пребывание на земле — это долгое странствие от падения к искуплению.

Что же касается бессмертия вне религии, на сегодня лишь гипотетического, то вовсе не обязательно оно будет таким уж радостным. Иные обещания бессмертия скорее похожи на проклятия. В «Путешествиях Гулливера» Джонатана Свифта герой узнает о бессмертном народе струльдбругов: его представители одиноки и несчастны, поскольку, начиная с определенного возраста (с 80 лет), они лишаются гражданских прав и обречены прозябать, перебиваясь скудным ежедневным пайком. Чешский композитор Леош Яначек сочиняет в 1925 году оперу под названием «Средство Макропулоса» по мотивам пьесы Карела Чапека. Сюжет оперы такой: певица Эмилия родилась в XVI веке, она дочь алхимика Макропулоса, который испытал на ней созданный им эликсир жизни. Три века спустя она по-прежнему свежа и желанна, с неизменно звучным голосом, но она устала от невозможности состариться и умереть. Всех окружающих она доводит до изнеможения своим долголетием и пренебрежительным отношением к жизни. Ее дети и друзья, которых она давно пережила, стали ей безразличны, «среди вещей и теней» у нее не осталось привязанностей. «Вы все умрете, вам повезло», — говорит она тем, кто ее окружает. «Господи, отвори мне врата ночи, я хочу уйти, хочу исчезнуть» [9]. Жизнь без смерти на горизонте превращается в бесконечный кошмар, из всех форм тоски худшая одолевает тех, кому не суждено умереть. Они приговорены к ней навечно.

«Любуйтесь только тем, что видите лишь раз»? [10]

Во время беседы с одним юным поэтом — это был, вероятно, Райнер Мария Рильке — на фоне цветущего горного пейзажа Зигмунд Фрейд размышляет о смене времен года. Поэт не испытывает ни малейшей радости при мысли, что вся эта красота обречена на исчезновение и что зимой ее не станет. То, чем он хотел бы восхищаться, кажется ему испорченным бренностью, временным характером своего существования. Фрейд замечает ему, что главная ценность вещей состоит как раз в их скоротечности, что красота и совершенство ценны именно тем, что недолговечны. «Если бы существовал цветок, который цветет одну-единственную ночь, то от этого он не стал бы для нас менее великолепным» [11]. «Даже если придет время, — пишет он далее, — когда картины и статуи, которыми мы сегодня восхищаемся, разрушатся, или следующий за нами человеческий род перестанет понимать произведения наших поэтов и мыслителей, или даже наступит геологическая эпоха, в которой все живое на земле окаменеет, это отнюдь не умалит ценность всего прекрасного и совершенного». Античные мыслители, среди которых был и Марк Аврелий, предчувствовали: величайшие цивилизации погрузятся в забвение, погребенные под слоем праха. Все исчезнет, все канет в небытие — языки, люди, империи. Это цена, которую нужно заплатить за свое появление в истории человечества.

Там, где Рильке выражает грусть по поводу бренности сущего, Фрейд воодушевлен радостью от того, что все преходяще. В продолжение их диалога вообразим на мгновение, что желание Рильке исполнилось: красота природы не исчезает, как и красота культуры. Жизнь превратилась бы в вечную весну. Все, что когда-либо было создано, сохранялось бы навсегда. Стало бы невозможно забыть, затушевать в памяти, заменить одно другим; прежние века не уходили бы в прошлое, но навечно оставались бы в настоящем. Творения всех культур во все времена громоздились бы одно подле другого. Печаль о безвозвратно ушедшем сменилась бы отчаянием из-за постоянно присутствующего. Земля должна была бы вместить все предшествующие цивилизаци, все события, происходившие начиная с зарождения человечества. Если бы все не должно было кануть в небытие, включая когда-нибудь и нас самих, то жизнь стала бы невыносимой: бесконечное существование еще более ужасно, чем гибель. Есть какое-то надрывающее душу величие в том, чему суждено длиться лишь в проблеске мгновенного откровения, в крохотном зазоре между сейчас и всегда. Это очень хорошо передает стихотворение Жака Превера:

Тысячи тысяч лет

Мало

Поведать свету

Об этом

Прекрасном мгновении Вечности

Когда ты меня целовала

Когда я тебя целовал

Тем утром посреди зимы

Были мы

В парке Монсури в Париже

В Париже

На земле

Земля — это звезда.

(«Сад» , сборник «Слова».)

Если руины вызывают в нас какую-то странную грусть, то это потому, что на своем минеральном уровне они воплощают собой то самое окаменение, что подстерегает нас на уровне нравственном, символизируя победу мертвого времени над временем живым. Всякий образованный европеец при посещении Рима, Праги, Венеции, Вены, Афин, Кракова, Гренады переживал синдром Стендаля: ощущение головокружения и слабости перед обилием шедевров. Гипертрофированность прежних веков, величественные греческие, римские, арабо-андалузские и австро- венгерские мавзолеи, все эти каменные громады во всем своем великолепии, эти замки, дворцы и соборы буквально подавляют нас. Не считая гигантских современных музеев, где мы просто не в состоянии переварить неизмеримое количество произведений искусства. Чудесные романские, готические и барочные творения не говорят нам: «Ну, действуйте, смелее!» Они парализуют нас, превращая в служителей древности или в простых потребителей старины. Перед этими строениями, величественными, как надгробия, нас охватывает противоречивое желание заботливо хранить их или же разрушить. В своем отношении мы разрываемся между пиететом бережного сохранения и святотатством осквернения. Задача воспитания — показать, что эти мертвые камни связаны не с одной лишь археологией, что они могут преобразиться в полные жизни сооружения. Речь идет о том, чтобы в этих древних каменных громадах вновь забилось сердце наших городов и наших народов, чтобы они стали частью современности. Каждое новое поколение должно заново одухотворять великие памятники прошлого, если мы не хотим, чтобы они оставались лишь надгробиями, призывающими чтить память предков, или центром притяжения для Панургова стада туристов. Надо постоянно приспосабливать под себя прошлое, превращая его в настоящее.

В этом трагедия человеческой жизни: мы должны примиряться с тем, что нас уничтожает, принимать сожаление и потерю как нечто неотделимое от счастья бытия. По всей вероятности, грусть оттого, что все проходит, не идет ни в какое сравнение с тоской, в которой мы пребывали бы, если бы ничего не проходило, не исчезало, но бесконечно досаждало бы нам своим присутствием.

Был час, и я любил, и жизнь была легка,

Я был любим — вот здесь, такою же порою… [12]

Мученики выживания

Утопия о человеке, способном победить смерть, далеко не нова. На протяжении веков не раз испытывались различные способы продления жизни: впрыскивание свежей юной крови, эликсиры жизни, ограничение в потреблении калорий, строгое вегетарианство, волшебная сыворотка, болгарский йогурт, половые гормоны и прочее [13]. В отсутствие чудодейственных процедур, которые гарантировали бы каждому из нас посредством регенерации клеток или крионирования жизнь до ста лет, нам остается другой метод: систематическое воздержание. Огюст Конт уже в XIX веке разработал строжайшие правила: ограничивать себя в возбуждающих средствах, табаке, кофе, алкоголе, пище, следить за рационом питания, отказаться от секса — «главного возмутителя наших инстинктов» [14]. Увы, родоначальнику позитивизма не было суждено прожить дольше 59 лет — скромный результат для столь тяжких усилий. Основным аргументом в полемике против поборников бессмертия могло бы стать то, что, изо всех сил сопротивляясь смерти, они забывают жить. Сохранение клеток и тканей, восстановление поврежденных органов по принципу замены испорченной детали в механизме, регулярные биотесты, перепрограммирование клеток, «умные» импланты — эти операции могут поглотить всю нашу энергию и увести в сторону от главного вопроса: что делать со свободным временем? Пытаться продлить себе жизнь всеми возможными средствами, лишить себя алкоголя, вкусной еды, любви, снизить калорийность рациона — «облегчить тарелку, чтобы удлинить жизнь», прибегать к ежедневному обогащению организма витаминами, клетками, кровью по образу некого педантичного Дракулы, — все это означает запрещать себе жить, чтобы любой ценой перевалить за 100- летний возраст. Конечно, долголетие — результат не только генетической лотереи, но и работы над собой, но порой оно напоминает умерщвление плоти христианскими аскетами. Надо признать, что все мы разрываемся между желанием получать максимальное удовольствие от жизни и стараниями поберечь свои силы, чтобы прожить максимально долго. Среди нас есть те, кто хочет продержаться подольше, и те, кто хочет чувствовать побольше, но подавляющее большинство хочет и того и другого. «Жаркая жажда жить» (Поль Элюар) становится канонической ценностью, даже если ее приходится завоевывать ценой ужасных лишений: в качестве примера можно привести американского студента, героя телерепортажа конца XX века, который ел только раз в день и только пищу на основе злаковых и натурального сока, не брал в рот ни капли алкоголя, не занимался любовью, избегал мастурбации, деятельности, связанной с риском, — и все это, чтобы достигнуть почтенного возраста 140 лет. Он был тощим и к тому же признавался, что жизнь его невыносимо скучна. Вот он, сегодняшний образ мучеников бессмертия. Они зацикливаются на способах продления жизни, не спрашивая себя, какой смысл ее продлевать, не замечая, как превращается в ад их нынешнее существование. Ведь, как говорил Цицерон, «даже краткий срок нашей жизни достаточно долог, чтобы провести жизнь честную и нравственно прекрасную» [15]. «В чем ваш секрет?» — с жадным интересом спрашивают у столетних стариков и старух. Ответы неизменно одни и те же: от души смеяться, от души есть и пить, много любить, курить сигары, не отказывать себе ни в чем. Это именно то, чем занимаюсь я сам, а чувствую я себя все хуже и хуже. На факультете мне советуют немедленно остановиться, если я хочу протянуть еще год. Но кто эти люди, что позволяют себе все, что мне запрещено? Откуда они взялись?

Получить отсрочку от смерти: до недавнего времени это подразумевало избегать изнурительного труда, тяжелой подневольной работы. Отныне это означает кипучую и ожесточенную деятельность, маниакальное стремление накопить кучу дней, вырванных из жизненного календаря. В некотором роде это все равно что умереть при исполнении задачи жить вечно. Жизнь, так же как и любовь, — это не марафонский забег, где мы должны продержаться максимально долго благодаря самым разным ограничениям и медицинским осмотрам, но определенное качество отношений, эмоций, занятий. Когда она сводится только к тому, что мы без конца перебираем, какой из наших органов сейчас нуждается в починке, разве остается в ней еще хоть какая-то ценность? Что может быть печальнее, чем дома престарелых, где старики, пережевывая воспоминания, ждут своего конца и где их кормят, одевают, поднимают с постели и моют, будто иссохших лепечущих младенцев.

Чтобы захотеть отменить время, забыть о нем или ускорить его, что-то должно было произойти в сердцах людей — что-то неожиданное, непостижимое. Интенсивность или длительность — вот существующая альтернатива, очевидно невыносимая. Тягомотина долгих пресных лет или полнота по-настоящему прожитой жизни. При этом есть риск, что к моменту обретения бессмертия мы будем лишь жалкими развалинами. Какая насмешка кроется в мысли героя все того же романа Итало Звево:

«Зачем вы продолжаете курить, ведь вам это вредно? — Я боюсь, что не умру». Тут нельзя не вспомнить о Серже Генсбуре, до самого конца курившем в свое удовольствие от двух до пяти пачек сигарет в день, невзирая на четыре инфаркта (пятый унесет его жизнь в 1991 году).

Зомби внутри нас

Бывают периоды, когда наша жизнь замирает, и кажется, что она напрочь лишена духовного начала, а мы похожи на зомби из фильмов ужасов — безмозглых бесстрастных кукол с мертвой душой и ненасытным аппетитом к свежей человеческой плоти. Эти чудовища, появившиеся в западной живописи еще в эпоху Возрождения и чье название родилось на Гаити, завораживают нас: они воплощают собой своего рода уродливое бессмертие, ведь они не могут ни жить, ни умереть, но лишь пожирать все, что движется и дышит. Кто такой зомби? В кино — это мертвый, не знающий, что он еще жив; в реальности — живой, не знающий, что он уже умер. Это существо не в состоянии разговаривать, оно умеет издавать лишь глухие стенания, бесконечное жалуясь на свою участь пруклятого создания. В этом существе — как показано в фильме Джорджа

Ромеро [16]— оцепенение смешивается с яростной жестокостью. Это душа, не находящая покоя, она может годами пребывать в прострации и внезапно пробуждаться, когда живые существа, люди или животные, приближаются к ней или издают шум. Вечно ненасытный зомби пожирает их — пожирает отвратительно, раздирая плоть изъеденными руками, перемазав безумное лицо внутренностями жертвы, точно живоглот и кровопийца. Это полуразложившееся создание никогда не находит упокоения, дарованного скелетам; его образ овеян своего рода зловещим романтизмом могильного тлена.

Эквивалентом зомби наших дней являются «неомертвые» неясного юридического статуса, законсервированные с целью дальнейшей трансплантации, — по закону они представляют собой трупы, теплые или холодные, но в них еще сохраняются отдельные жизненные функции [17]. Зомби страдает рассеянностью: перепутав даты, он приходит на землю раньше времени, своим возвращением пародируя воскресение, обещанное в конце света. Нужно убить его заново, если возможно — уничтожить его мозг, чтобы он упокоился с миром и оставил в покое других. Египетская Книга мертвых утверждает, что люди умирают дважды: первый раз — когда душа покидает тело, и второй — когда умирает последний помнящий вас человек. Люди с разной скоростью стираются из памяти тех, кому они дороги, и если одни быстро забывают вас, как бы отчаянно они ни горевали в день вашей кончины, другие продолжают о вас скорбеть. Мы не умираем ровно в день нашей смерти: это происходит либо раньше, либо позже, когда скорбь наших потомков ставит нас в один ряд со всеми ушедшими в небытие. Сколько артистов, певцов, актеров и политиков можно считать покинувшими этот мир еще при жизни — упоминание их имени вызывает у современников лишь жестокое: «Как, а я думал, он давно уже умер!» Когда Наполеон скончался 5 мая 1821 года, прошло около двух месяцев, прежде чем об этом стало известно в Англии и во Франции. Реакция на его смерть была сдержанной. «Это уже не событие, это просто новость», — заявил Талейран. Как это ужасно — пережить свою карьеру, свою репутацию, оставшись таким образом ни с чем; вот почему некоторые театральные актеры с восхитительным упрямством стремятся умереть на сцене — той самой, что кормила их и стала для них важнее, чем они сами.

Часто мы ведем себя, сами того не подозревая, как трупы, наделенные даром речи, внутри которых сломалась пружина, приводимые в движение неким простейшим механизмом. Сложная задача для каждого из нас в любом возрасте: уметь противостоять духовной пустоте, нравственной пустыне, все больше поглощающей нас, предотвратить преждевременное исчезновение себя как личности. Но самое страшное — это не когда ты бессмысленно коротаешь дни, а когда тебе так и не удается пережить чтото стуящее в плане любви и привязанности. Наступает момент, когда на нас теперешних начинает давить груз тех, кем мы были когда-то. Иногда этот груз становится слишком тяжелой ношей, и мы бы с удовольствием освободились от нее, как от ненужного багажа.

Престарелые юнцы и юные старики

Что представляет собой поколение «беби-бумеров»? Это поколение, которое провозгласило культ молодости, заявило об отказе подчиняться авторитетам и о конце отцовской власти и всякой иерархии. То самое поколение, что смело со своего пути все правила и табу во имя всесильного желания, будучи убежденным, что в наших страстях, даже самых шокирующих, нет ничего плохого и что без конца предаваться им — означает найти радость и счастье в жизни. Но это снисходительное поколение не захотело научить своих детей ничему, кроме отказа видеть в ком-то авторитет, воспринимаемый как произвол. Свою несостоятельность это поколение сделало догмой, свое безразличие назвало добродетелью, невзыскательность — вершиной либеральной педагогики. Верх одерживают отцы-приятели и матери-подружки, отрицающие существование малейшей разницы между ними и их детьми и не предлагающие отпрыскам ничего другого, кроме своего кредо вседозволенности: делай все, что тебе хочется. Вот почему эти «юные взрослые» (Эдгар Морен) не подготовили своих детей к задачам, которые их ожидают, и, полагая, что произвели на свет новое человечество, наплодили тревожных личностей, часто склонных к консерватизму. Отсюда вытекает характерная для их потомства потребность в порядке, строгая мораль, необходимость любой ценой иметь точку опоры: юные старики требуют от своих отцов и матерей — своего рода Питеров Пэнов, не желающих взрослеть, — чтобы они осознали наконец свой возраст и свои обязательства. Но постаревшие, полысевшие, с брюшком и в очках дети эпохи «беби-бума» — зачастую остепенившиеся и занимающие видное место в обществе — остаются пленниками юношеских иллюзий. До самой могилы это — престарелые сорванцы, а бок о бок с ними их озабоченные юные потомки преждевременно старятся, сознавая, что родители, отказываясь взрослеть, украли у них юность.

И вот мы видим 30-летних молодых людей, которые ничуть не торопятся покинуть родительский дом (в том числе и по экономическим соображениям). Не говоря уже о тех юных исламских террористах, часто выросших без отцов, которые предлагают свои услуги кровавым деспотам, приказывающим им во имя Аллаха взять в руки оружие, продавать женщин в рабство и убивать, убивать без конца, чтобы попасть в их мусульманский рай. Прекрасный пример тотальной анархии, оборачивающейся максимальным порабощением. (Кто такой анархист? Это человек, испытывающий ностальгию по абсолютной власти, он кричит: «Ни Бога, ни хозяина!» — когда не в силах найти деспота, способного проломить ему башку.) Если говорить, что каждая возрастная категория отсчитывает свое начало от символической смерти предыдущей, то нынешние мальчишки и девчонки в большинстве своем такого преимущества были лишены. Именно в этом и состоит трагедия слишком либерального воспитания, основанного на абсолютном равноправии поколений: оно вовсе не является воспитанием. Прерывается связь между поколениями — подобно тому, как прерывается телефонная связь.

Вот недавний пример: выдвижение юной шведки, 16-летней Греты Тунберг, в героини борьбы против потепления климата. Она номинируется на Нобелевскую премию, ее принимают главы государств и папа римский, она увлекает за собой шлейф из десятков тысяч школьников, оплакивает нашу планету, ее озабоченное лицо в обрамлении косичек становится символом грядущей катастрофы. Но наша скандинавская пифия, помесь Пеппи Длинныйчулок с Жанной д’Арк, всего лишь повторяет то же, что уже долгие годы твердят средства массовой информации: что жизнь человечества близка к концу, что грядет апокалипсис. Это напоминает странную форму чревовещания: люди приходят в восторг, когда Грета и ее фолловеры высказывают те самые опасения, которые годами вдалбливались в головы им самим, и млеют от детской эхолалии, проще говоря — попугайничества. Маленькие повторюшки бранят нас, действуя по чьей-то указке, они преподносят нам хороший урок, о котором стоит задуматься. Ведь это не более чем медийная эхо-камера, и в детских речах мы слышим слова, которые кто-то произносит за них, проводя неуклонную обработку нашего сознания. Нигилизм с младенческим лицом напрямую вдохновляется сектами катастрофистов. Пропаганда страха вносит смятение в головы наших детей, которым день и ночь рисуют страшные картины, на которых Земля будет охвачена огнем, а мы станем жертвами разрушительных катаклизмов. Во имя праведной борьбы с нарушением климатического равновесия создаются целые поколения, растущие в состоянии паники и страха, лишенные беззаботного детства и юности.

Этот страх не мобилизует, а скорее парализует их. Утверждаемое равноправие всех возрастов не позволяет детям быть детьми и проживать свое детство. «Всемирная забастовка в защиту будущего» происходит в момент, когда юному поколению объясняют, что будущего у них нет, что глобальная катастрофа уже началась. И если тревога по поводу климатических изменений существует во всем мире, то болезнь конца света — чисто западное явление, много говорящее о нашей культуре.

Наша эпоха допускает единственно возможную связь поколений: пародирование друг друга. Мы обезьянничаем, подражая нашим детям, а они, в свою очередь, копируют нас самих. Когда взрослые грезят о беззаботной жизни подростков, то перед детьми встает тяжелая задача нести груз ответственности. Но эта ответственность продиктована специалистами по панике, запугивающими их вместо того чтобы помочь не бояться будущего. Пропаганда отчаяния и безнадежности приводит к опустошению в неокрепших мозгах, легко поддающихся чужому влиянию. Новые поколения, только вступающие в жизнь, теперь ждет не воспитание, но проклятие, пророчество их злосчастной судьбы.

Глава 10. Бессмертие смертных

Есть только одно преимущество в том, чтобы болеть молодыми или даже совсем юными: нас ждет меньше неожиданностей впоследствии, когда с возрастом возникает необходимость заботиться о здоровье, отказываться от многих излишеств. Когда смерть грозит уже в ранние годы, это придает всем последующим дням нашей жизни особую остроту. Нам известно неисчерпаемое, если так можно выразиться, разнообразие того, что несет с собой болезнь: мыкания по больницам, ремиссии и рецидивы. Мы уже знаем, что такое быть уязвимым, и впоследствии, когда нам приходится щадить свои силы, у нас не возникает ощущения слабости. Болезненный ребенок нередко вырастает в крепкого взрослого. Воспоминания обо всех несчастьях, которых нам удалось избежать, подкрепляют нашу уверенность, что мы преодолеем и те, что еще ждут нас впереди. По примеру Одиссея мы говорим себе: «Сердце, смирись; ты гнуснейшее вытерпеть силу имело» . Мы побывали и в худших передрягах и, самое главное, узнали, как радостно из них выбраться: выздоровление от болезни похоже на счастье через отрицание, ибо прежде всего это отсутствие несчастья. Какое безумное удовольствие — вновь ощутить, как работают руки, ноги и другие органы, если они нам отказывали, вновь обрести возможность прогулок, испытывать аппетит, наслаждаться компанией других людей. Для тех, кто выходит из больницы, из санатория, покидает вынужденное заточение в унылой комнате, наступает странный момент, когда обыкновенное становится необыкновенным и удивительным: привычные всем повседневные, незначительные события превращаются в драгоценное сокровище, в мечту. Чтобы родилось это счастье, сначала должно умереть несчастье.

Чему учат нас телесные недуги?

Болезнь учит нас как минимум трем вещам: благоразумию, стойкости и тому, что мы хрупки. Блез Паскаль (1623–1662) в своей «Молитве, чтобы Бог дал употребить болезни во благо» смотрит на болезнь как на Божие наказание за дурное употребление собственного здоровья. Он считает ее необходимой исправительной мерой, средством оторваться от суетных радостей, призрачных удовольствий здешнего мира. В его глазах болезнь — это «бич, ставший утешением», она позволяет грешнику обрести путь к Господу. Взглядом, полным благодарности, должен рассматривать несчастный раны, нанесенные его плоти, вспоминая о Христе, который страдал, чтобы искупить грехи рода человеческого. «Я молю, Господи, чтобы я ощущал и природные страдания за грехи мои, и утешения Духа Твоего через Твою благодать» . Болезнь представляет собой в глазах Паскаля знамение Божие, способ стать ближе к Создателю посредством перенесенных страданий. А значит, следует благодарить Бога за то, что он наслал на вас это испытание. В молитве Паскаля есть нечто большее, чем патологический отталкивающий аскетизм: в ней слышится гордость быть избранным благодаря страданию; уверенность, что тело его отмечено волей Всевышнего. Болезнь — это послание, отправляемое Им своему верному подданному. Это своего рода код, который надо внимательно и любовно расшифровать, особое Евангелие, почти утешение. А значит, страдать — это уже не страдать, но радоваться, получив Божие знамение: как создание, достойное Его внимания. Наши земные мучения предвосхищают чистилище — важный этап на пути к Спасению.

И все-таки болезнь, какой бы она ни была, даже жалкий насморк, — это больше, чем неприятность. Это событие, новый жизненный поворот, когда каждый выступает и жертвой, и выгодоприобретателем. Находиться во власти собственных кишок, бронхов или суставов — значит получить прекрасный урок смирения. Мы «подхватываем» болезнь, она зарождается где-то в глубинах нашего организма, а потом грозит лишить нас в случае осложнений себя самих. Боль — это воспитательный метод, при котором быстро умнеют и взрослеют, — при условии, что преодолевают ее. Она поражает нас, заставляет проснуться, идентифицирует, приписывает к определенной категории: больные сердечными или легочными заболеваниями, страдающие артритом, склерозом или ревматизмом, люди с повышенным давлением или уровнем холестерина; и это наше состояние мы разделяем с тысячами других, нам подобных. Мы собираемся в группы застигнутых одним и тем же недугом: мы обмениваемся признаниями, советами, мы уже чувствуем себя не такими одинокими в нашей беде. Вот почему каждое общество, каждая культура присваивает себе наши хвори, вкладывая в них разный смысл. Любое нарушение здоровья заставляет изобретать нужный ответ: то, что одних сражает наповал, других горячит и будоражит. Именно поэтому романтизм возвел всякую патологию в ранг прелюдии, необходимой для вдохновения: сифилис у Бодлера и Мопассана, эпилепсия у Достоевского, астма у Пруста, меланхолия у Руссо и Кафки, рак у Фрица Цорна.

Заболевание туберкулезом дало повод к созданию значительных литературных произведений: например, Томас Манн в «Волшебной горе» описал санаторий «Бергхоф» в Давосе как место отдыха и веселья, очаровавшее своей атмосферой молодого Ганса Касторпа, приезжавшего туда незадолго до войны 1914 года навестить двоюродного брата. Его завораживают и место, и люди, встреченные им в санатории, он влюбляется в молодую женщину по имени Клавдия Шоша и наконец решает остаться там, наверху, подчиняясь «принципу безрассудства, гениальному принципу болезни». Он уверен, что больные туберкулезом обладают особенно высоким уровнем интеллекта, до которого далеко людям равнины — тем, кто живет в низменной местности. Когда же в конце концов он снова спустится на равнину после выздоровления, ему придется окунуться в кровавое безумие Первой мировой войны, которую развязали, по сути, «здоровые» человеческие массы. Другими словами, «чтобы обрести совершенное здоровье, следует вначале пройти через серьезный опыт болезни и смерти — так же как познание греха является первым условием искупления» (Томас Манн). Здоровые люди — это больные, не знающие самих себя, тогда как пациенты уже пробудились для высшего знания, которое делает их выздоровление немыслимым. Граница между нормой и патологией размыта. А вот философ и теолог Франц фон Баадер (1765–1841) вслед за немецким мистиком и теософом Якобом Бёме (1575–1624), сапожником по профессии, утверждал, что болезнь — свидетельство неверного распределения жизненной энергии, при котором жизнь оборачивается против себя самой и пожирает себя со всей своей кипучей энергией.

Помимо этих рассуждений, болезнь — не столько падающий именно на вас роковой или благоприятный выбор, сколько напасть, обусловленная чисто статистически. Каждый из нас в течение жизни неизбежно рискует стать жертвой той или иной болезни, и риск этот с годами возрастает. Никакой несправедливости, простая вероятность: болезни — это плата за долголетие. Некоторые из них оберегают вас от еще худших бед, то есть служат своего рода брандмауэром: одолевая вас снова и снова, они, возможно, позволяют вам избежать других напастий. Мы не излечиваемся до конца от наших болезней, мы к ним приноравливаемся, они остаются в нас навсегда. Иные из них выступают как ширма, которая сбивает с толку диагностов и скрывает более серьезные патологии, незаметно и тихо развивающиеся в наших органах и исподволь их разрушающие. Известна поговорка: если после пятидесяти у вас по утрам ничего не болит — значит, вы уже умерли. Боль свидетельствует о том, что мы живы. Это наш организм скрипит, возмущается и протестует. В этом смысле все мы — «эмпирические медики» (Лейбниц), врачующие сами себя и чутко следящие за знаками улучшения или ухудшения в своем теле. Многие из нас, несмотря на возраст, упорствуют в желании пить, кутить и прожигать жизнь, не задумываясь о последствиях. Другие же тщательно берегут себя — подобно тем старым рокерам, которые внезапно переходят с кокаина на зеленый чай, с виски на минеральную воду. Отдельные знаменитости — певцы или гитаристы, морщинистые пуще коры какой-нибудь секвойи, уцелевшие после всех оргий и передозов, похожи на памятники под угрозой разрушения, которые не восстановит ни одна благотворительная подписка.

Иерархия болезней

В молодости тело было нашим верным другом, почти слугой. Мы не берегли его: оно само должно было восстанавливаться, возвращаться в рабочее состояние; оно поражало нас своей выносливостью, своими возможностями. Мы чувствовали себя непобедимыми. После тридцати наше тело вдруг стало упрямиться и в конце концов требовать постоянного внимания. Слуга превратился в требовательного хозяина, который постоянно изводит нас, заставляя балансировать на грани между непринужденностью и беспокойством. У меня и правда есть основания тревожиться или я жалкий трус? «Да я в жизни никогда не болел», — говорит бахвал. И в этот момент стоит начать беспокоиться. «Я вечно болею, сколько себя помню, и справился со всеми хворями», — говорит другой. Осторожно, как бы вы не перехвастались. Пугливые люди в каждом недомогании видят симптомы близящейся катастрофы. Им нужно немедленно бежать к врачу. Бледность, сердцебиение, потемнение в глазах при резком вставании, одышка или изжога — все это является для них тревожными звоночками. И поскольку общество, во имя заботы о своих гражданах, не перестает предупреждать нас обо всех возможных патологиях, оно порождает целые поколения, живущие в постоянной панике. Осторожность становится другим именем безумия. К этому следует прибавить категорию так называемых больных понаслышке: они находят у себя признаки всех заболеваний, о которых только слышат, в том числе тех, которыми больны их ближайшие друзья. Раз уж другие подхватили эту болячку, она должна обнаружиться и у меня…

Лишь немногие способны жить, не обращаясь к врачу, — не потому, что у большинства такое слабое здоровье, но потому, что людям нужно, чтобы кто-то ими занимался, выслушивал их. Неизменно крепкое здоровье, ровное и несокрушимо вечное, было бы для них невыносимо. Лечащие врачи обязаны уделять внимание пациентам и слушать все, что им говорят; даже проявив чудеса самоотверженности, врачи никогда не сумеют быть настолько внимательными, как от них ожидают. Перипетии страдающего тела могут дать повод для негласного соперничества — насколько среди болезней славится именно ваша, — а также для пренебрежительного жеста рукой в отношении тех, кто пережил меньшие невзгоды. «Твоя операция длилась всего два с половиной часа? Какая ерунда! Я провел на операционном столе восемь часов без перерыва. Три раза побывал в коме, был в состоянии клинической смерти». Это особый вид хвастливых пациентов. Их болезни придают им невероятную значимость, они так и сыплют пугающими историями, как те солдаты, что рассказывают байки о своих фронтовых приключениях. Такие больные принадлежат к своего рода аристократии боли и не терпят сравнения с жалкими хиляками, не умеющими болеть с размахом. В королевстве телесных недугов есть своя знать и свои простолюдины. Плебс проходит самые тяжкие мытарства с безропотностью скота, тогда как благородное сословие несет страдания с достоинством, превращая немощь в почетный орден. Аристократы ведут себя так, будто побывали в лимбе: они чуть ли не готовы раздеться, выставив напоказ тело, покрытое шрамами — жуткими рубцами, которые они суют вам под нос, чтобы напугать. Они напоминают мучеников с заживо содранной кожей; святых, гордых своими стигматами; псевдоспасителей, распятых на алтаре Науки. Они запрещают вам сравнивать ваши страдания с их собственными муками. Поразивший их недуг делает их словоохотливыми, они просто обязаны безотлагательно рассказать вам о своих злоключениях. Каждый день представляет для них новое сражение, в которое они вступают на глазах свидетелей; они ведут бюллетень своих недомоганий с кричащими заголовками. Им не нужно сочувствие — они хотят вас ошарашить. Но есть больные, прямо противоположные этим фанфаронам: этих отличает сдержанность стоиков. Они не говорят о своей болезни прямо, предпочитая эвфемизмы, и упоминают лишь о легком недомогании, в то время как стоят на краю могилы.

Что же до жадного любопытства, с которым некоторые люди справляются о ваших недугах, предлагая помощь, то оно подозрительно. Они любят вас больными, ибо ненавидели вас здоровыми; они чувствуют себя не так одиноко, если видят вас поверженными. Ваши страдания доставляют им радость, они облегчают их собственные муки. Заболеть в XXI веке — это одновременно и радоваться неслыханным успехам медицины, значительному прогрессу, который будет продолжаться и дальше благодаря использованию искусственного интеллекта и иммунотерапии, и вместе с тем бояться, что, немотря на успехи, медицина не сможет нас спасти. В давние времена, когда медицина еще считалась чем-то вроде колдовства или магии, Монтень возражал против медиков, которые намеренно «подтачивают здоровье» людей, чтобы использовать свое влияние, предписывая им все возможные виды мазей, притираний и диет, так что пациенты оказываются полностью в их власти. Он полагался на добродетельные обычаи и нравы, чтобы оставаться в хорошей форме и не иметь нужды прибегать за помощью к сословию Диафуарусов . Для наших современников нет ничего ужаснее, чем достигнуть пределов развития науки. Когда какой-нибудь профессор, светило медицины, признается, что больше ничего не в силах сделать для нас или наших близких, мы чувствуем, как под ногами разверзается пропасть. Современный век не терпит поражения: он видит в нем лень, отсутствие желания действовать, крайнюю степень неприличия. Как и Монтень, мы знаем, что сами в ответе за собственное здоровье. Вне зависимости от капризов судьбы или от генов, доставшихся нам в наследство, каждый из нас является своим собственным врачом, своим освободителем или своим могильщиком. И что может быть хуже для суеверного сознания, чем видеть, как твой лечащий врач умирает раньше тебя? В этом случае как будто меняется шкала приоритетов: тот, кто, казалось, должен был зорко следить за вами, не обнаружил болезни у себя самого. Теперь его словам нет веры — ведь предполагалось, что он будет оставаться у вашего изголовья до конца, а он, по сути, вас предал. И это не считая тех врачей- специалистов, которые умудряются подавать дурной пример: курящий пульмонолог, по кусочкам с кашлем выплевывающий свои легкие, тучный диетолог, дерматолог — весь в ожогах от солнца или лор, глухой как пень. Если на глазах у врачей угасают многие их пациенты, то есть и пациенты, способные уморить целый полк врачей: вспомним хотя бы влюбленного девяностолетнего старика из романа Габриэля Гарсиа Маркеса, что хоронит одного за другим целую семью врачей, начиная с деда и заканчивая внуком, пережив все их диагнозы и оставшись бодрым как огурчик [1]. Какой врач предпочтительнее для нас? Тот, кто объявляет нам, что у нас ничего нет, что речь всего лишь о ложной тревоге. Мы выходим из его кабинета с облегчением, которое длится ровно до тех пор, пока тоненький голосок внутри нас не высказывает коварного предположения, что врач, может быть, ошибся, и не будет ли благоразумнее проконсультироваться у кого-то еще, чтобы подтвердить первоначальное мнение? Того, кто привык терзать себя, тревога не отпускает никогда: она добавляет красок в его будни, она становится ему необходимой, чтобы придавать значимость его жизни.

В конечном счете существует неоспоримая радость выхода из болезни — это, как сказал бы Спиноза, радость от понимания, что разрушено нечто ненавистное; радость от возможности говорить об опасности, зная, что она уже миновала. На свете нет ничего, что восхищало бы нас сильнее, чем человек, чудом выживший в катастрофе, уцелевший после схода снежной лавины или землетрясения; чем калека, снова начавший ходить, или почти умирающий пациент, который внезапно вышел из комы, — все эти люди своим примером бросают вызов науке, особенно когда она их приговорила. Их чудесное спасение помогает нам переносить наше собственное состояние, и в самом мрачном настроении мы видим перед собой лучик безрассудной надежды. Это удивительное ощущение — пройти по краю пропасти и остаться в живых. Снова обрести власть над руками и ногами, над всем своим телом, чувствовать, как просыпаются силы, встать со смертного одра, избежать унизительной зависимости от других людей — вот восхитительный момент, когда мы вновь погружаемся в наше привычное здоровое состояние. Мы возвращаемся к нему в полном удивлении, что мы живы, и говорим себе: я сильнее, чем я думал. Если мне удалось справиться с этим, я смогу выдержать и другие сражения, найти в себе новые ресурсы. Единственный смысл болезни — побороть ее, даже если со временем она неразрывно сплетается с нашей жизнью. Мы не подпускаем ее к себе, пусть и догадываемся о безысходности нашей битвы. Боль ничему нас не учит, не делает нас лучше. Мы лечимся, не надеясь на выздоровление, только чтобы оттянуть неизбежное. Призрак близящегося конца добавляет сияния свету каждого нового дня.

В этом смысле можно говорить о трагическом оптимизме, рождающемся из нашего диалога с жизнью, когда в результате долгой борьбы она возвращает нам то доверие к ней, которое мы несем в себе изначально. Мы встречаем бич болезни с решительностью и простотой, вознамерившись не склонять перед ней колен. Наш современник — это больной, который страдает, но восстает против своего страдания. Его хрупкость служит ему козырем в том беспокойно-деятельном сообществе, что объединяет его с другими пациентами. То, что отличает людей между собой в любом возрасте, — так это энергия, которую они проявляют и которая несет их по жизни. Один кажется железным и несгибаемым, как дуб, но его сокрушает сущий пустяк, другого все уже давно похоронили, но он умудряется выстоять, не раз побывав в шаге от смерти, и наперекор всему упорствует в своем желании жить.

Слабое утешение

В восьмой книге «Замогильных записок» Шатобриан рассказывает, как после возвращения из Северной Америки в 1792 году он едва не стал жертвой морской бури при переходе между Англией и Францией. «Я не испытывал никакого волнения во время этого полукораблекрушения и не чувствовал ни малейшей радости оттого, что спасся. Лучше уйти из жизни, пока молод, чем дожидаться, когда тебя прогонит прочь время». Вот поистине рассуждения бахвала, уверенного, что впереди у него вечность. Отвращение к жизни, испытываемое в 20 лет, кажется капризом избалованного мальчишки. Насколько более глубоким выглядит замечание Жана Полана: «Я надеюсь жить до самой смерти», — напоминающее шутку советских диссидентов: «Партия говорит, что после смерти жизни нет и религия — это опиум для народа. А разве до смерти жизнь есть?» По этому поводу отметим, что исламские террористы не верят в жизнь до смерти: это биофобы, боящиеся жизни. Их страшит жизнь как таковая — непредвиденная и непредсказуемая. Они хотят расстаться с ней как можно раньше, убив максимальное число невинных людей, с тем чтобы принести с собой хороший урожай трупов своему кровожадному богу. Они подрывают себя для того, чтобы освободиться от неуверенности, другими словами — от своей свободы.

Сталкиваясь с безобразным явлением смерти, философия, имеющая столь же богатый запас болеутоляющих средств, что и религия, изобрела множество разных уловок, и среди них — жанр утешения, родившийся в Античности и явивший миру подлинные литературные шедевры [2]. О чем в них идет речь? О том, что готовиться к встрече с бедой нужно заранее — чтобы, когда она тебя постигнет, суметь лучше с ней справиться. Нужно воображать себе в качестве духовного упражнения по приготовлению, заблаговременному обдумыванию — praemeditatio — все возможные источники страданий и трудностей, чтобы не оказаться застигнутым врасплох, когда они появятся в твоей жизни [3]. Следует подготовить себя к реальному несчастью посредством несчастья мнимого и воспрепятствовать страху смерти, болезни, нищеты с помощью их имитации, которая позволит лучше побороть свои страхи. Например, спать на жесткой постели, питаться черным хлебом и водой, носить одежду из грубой материи, время от времени притворяться настоящим бедняком, чтобы привыкнуть не бояться потери своего состояния. «Приучай себя ко всему, что тебя страшит», — скажет Марк Аврелий («Наедине с собой»). Нужно представлять себе самое худшее, чтобы встретить его, не моргнув глазом, когда оно придет на самом деле. Сенека приводит пример римского генерала Пакувия, завоевателя Сирии, который ежевечерне, после обильных возлияний и поминального ужина, устраивал вынос собственного тела — так, как если бы ночью ему предстояло умереть. Пакувий изображал свою кончину под аплодисменты пирующих, и этот спектакль был для него предлогом для бесконечных оргий. «Мы же то, что он делал от нечистой совести, должны делать с чистой душой и, отправляясь ко сну, говорить весело и радостно: „Прожита жизнь, и пройден весь путь, что судьбой мне отмерен“. А если бог подарит нам и завтрашний день, примем его с радостью» [4].

Признаемся, что подобное предсмертное прощание может способствовать развитию непроходящей бессонницы. Мы заранее переживаем возможные грядущие бедствия, чтобы не быть застигнутыми врасплох, если они нас коснутся. Несмотря на всю нашу мудрость, мы удивляемся поразившей нас болезни, свалившимся на нашу голову несчастьям, даже смерти, хотя знаем, что она неизбежна. Стоицизм — это добровольный фатализм: нужно с радостью принимать самые жестокие испытания, как если бы они были в порядке вещей. «Не требуй, чтобы события совершались так, как тебе хочется, но принимай происходящее таким, каково оно есть, и будешь счастлив» [5] (Эпиктет). Сценарий худшего развития событий возникает в головах наиболее тревожных из нас еще и из суеверных соображений: они полагают, что самое отвратительное не случится, поскольку они его уже вообразили. Превентивная печаль — извращенная форма оптимизма. Во время жарких дебатов, происходивших во Франции в 2019 году, общественные активисты предложили, чтобы депутаты проходили практику обязательной бедности и таким образом в полной мере проникались положением, в котором живут изгои общества. Однако краткий опыт нищеты не только не способен пробудить наше сознание, но, наоборот, может заставить нас устремиться к достатку и возненавидеть бедность.

Что касается тренировки страдания или имитации потери, рекомендуемых античными мыслителями, то они никак не помогут нам перенести реальные горести, когда те обрушатся на нас. Не было случая, чтобы попытка представить себе грядущее несчастье во всех деталях уберегла нас от него. Наше отчаяние не становится меньше оттого, что мы к нему готовились. Когда приходит беда, мы всё так же поражены и возмущены ею.

Достоверность того, что мы однажды умрем, превращает нашу жизнь в трагедию и страсть: недолговечность всего сущего разжигает желание взять от жизни всё, вгрызться в нее зубами. «Ребенок, чуть родившись на свет, уже достаточно стар, чтобы умереть» — гласит немецкая пословица; но современная эпоха заявляет, что все наоборот: мы всегда будем слишком молоды, чтобы уходить из жизни, ведь медицина и другие науки отсрочили наступление конца, и это просто возмутительно — умирать, неважно, в каком возрасте. Еще в 1886 году Лев Толстой в повести «Смерть Ивана Ильича» показал, до какой степени смерть в современном ему обществе стала восприниматься как неприятная, отчасти даже неприличная помеха [6]. В свою очередь, Зигмунд Фрейд отмечал в 1915 году, в разгар Первой мировой войны, что общество больше не желает мириться с естественным характером смерти, низводя ее до уровня случайного события, вызванного болезнью или инфекцией. Смерть перестала быть нормальным явлением, и уже давно [7]. Могло бы случиться и по-другому, мы могли бы побарахтаться еще годик-другой — и вот это самое невыносимое. Хуже, чем смерть, может оказаться физическая и ментальная несостоятельность старика, годами влачащего растительное существование в хосписе. Болезнь, которая отнимает способность распоряжаться собой, вычеркивает человека из общества других людей и превращает его в бессмысленный, пускающий слюни овощ, гораздо страшнее смерти. Такая болезнь по праву приводит нас в ужас. Когда-то страх смерти грозил не слишком добродетельным верующим перспективой вечного наказания в геенне огненной. Кошмар сегодняшнего дня — бесконечное прозябание на больничной койке слабым беспомощным стариком, полностью зависящим от милости других людей.

Еще только минуту, господин палач

Смерть не является злом, писал блаженный Августин, когда ей предшествовала добрая жизнь; она ведет к вратам Рая, другими словами — к освобождению от всякого зла [8]. Однако этот аргумент не убедителен для неверующего и не может смягчить конечный удар. Разве не происходит все наоборот? Когда жизнь становится — как она стала для нас — высшей ценностью, подчинившей себе все прочие, смерть и вызванные ею страдания кажутся нестерпимыми. Так ли уж верно, что умирать легче, когда мы довольно пожили и «пресытились нашими днями»? Кто решает, что мы довольно пожили и этого хватит? Еще одна духоподъемная мораль: чтобы победить смерть, нужно отстраниться от нее, сохранять дистанцию «Я — Другой» (Эммануэль Левинас). Красивая фраза, но не особенно действенная в том случае, когда «другой», который умирает, — тот, кого мы любим. Или вот: «Не все ли равно, что мы умрем, ведь мы жили по-настоящему и избежали „смерти при жизни“ — пустого жалкого существования» [9]. Конечно, ужасно вести жалкое существование и упустить что-то важное, но и ощущение полноты прожитой жизни не делает наступление последнего часа менее жестоким. К смерти испытывает отвращение любой человек — даже тот, кому не выпала участь летать высоко. Некоторые считают, что смерть не относится к событиям нашей жизни. Эпикур, например, говорит, что «смерть не имеет к нам никакого отношения; когда мы есть, смерти еще нет, а когда смерть наступает, нас уже нет» [10]. Боссюэ возражает ему в своей возвышенной проповеди, что смерть повсюду — в воздухе, которым мы дышим, в пище, которую мы поглощаем, в «самих лекарствах, которые мы принимаем, пытаясь от нее защититься», — потому что она находится в самом источнике жизни [11].

Факт тот, что, хотим мы того или нет, смерть наступает, и никакая религия или философия, как бы ни были они щедры на увещевания, не могут скрыть ее ужаса. Однажды мы сойдем со сцены, и банкет продолжится без нас. «На пороге Великой Ночи, такой беспросветно- черной, мудрец — всего лишь несчастный сирота» (Владимир Янкелевич). Все софизмы, все высокие размышления могут быть сметены одним взмахом руки, когда пробивает последний час, и тот, кому суждено покинуть этот мир, умоляет отложить неизбежное. В эти мгновения, когда каждая минута стоит целого века, каждую секунду готов упасть нож гильотины. Еще только минуту, сжальтесь, господин палач! Кто из нас не становится тогда, против своей воли, попрошайкой, клянчащим отсрочку?

«Придет день, когда четверть часа покажется нам ценнее и желаннее всех сокровищ мира» (Фенелон) [12] .

Вечность — здесь и сейчас

Смерть позволяет рождаться на свет новым поколениям, являясь, таким образом, хранительницей начал и защитницей разнообразия. Дарованная нам милость рождения влечет за собой роковой конец, позволяющий зародиться новой жизни. «Рождение детей — это смерть родителей», — говорил Гегель, выведя поразительную формулу. Что не умирает в нас вместе с нами? В первую очередь наше потомство, как отмечал словами Диотимы еще Платон в «Пире», так как воспроизведение юных индивидов, приходящих на место старых, гарантирует непрерывность рода, стремящегося к продолжению. Рожать детей в достаточном количестве означает прежде всего проявлять любовь к жизни как таковой, к бесконечному жизнетворному цветению. И пропаганда бездетности, с которой «во имя планеты» выступают некоторые слишком рьяные защитники окружающей среды, — это не что иное, как преступный нигилизм, цель которого — полностью избавиться от присутствия человека на земле. Жизнь влюблена сама в себя, она сама есть смысл своего существования, она радуется своему распространению в лице малышей — крошечных мальчиков и девочек, свидетельствующих о ее возрождении. Отныне превыше всего для нас, даже для людей верующих, в первую очередь потомство. Бессмертно все, что заставляет нас духовно расти: дружеские узы, пережитая нами любовь, разделенная страсть, обязательства перед другими людьми, наши добрые дела.

Жить стоит, только если твоя жизнь охватывает самые широкие сферы и встречает на своем пути такие относительные абсолюты, как любовь, истина, справедливость. Ведь слава уготована лишь немногим героям, святость — нескольким праведникам; но даже в самой скромной жизни неизбежно присутствуют красота, доброта, близкие отношения. Сущность человека в том, чтобы удовлетворить собственные амбиции, но также и в том, чтобы жить, поднимаясь над собой, участвовать в чем-то великом, хоть раз в жизни испытать ощущение бесконечности. Каждый из нас — это одновременно и некая замкнутая целостность и то, что служит для перехода, своеобразный мост. Однажды эта неполная целостность исчезнет, от нее останется лишь строчка в регистрационной книге, несколько слов на экране монитора, надпись на могильном камне. Бывает и так, что героической смертью — как, например, смерть Сенеки, вскрывшего себе вены по приказу императора Нерона, чьим наставником он был долгие годы, — человек искупает карьеру, построенную на лести и заигрываниях с властями предержащими [13]. В этом смысле можно отметить, как это делает Мишель Серр, что современному герою в большей степени есть что терять по сравнению с классическим героем, который так или иначе был обречен умереть между 25-ю и 30-ю годами. Самопожертвование первого тем более благородно, что он рискует гораздо более значительным потенциальным «жизненным капиталом».

Чем мечтать о каком-то несбыточном рае, не лучше ли смотреть на бессмертие как на данную нам способность вновь и вновь воплощаться в этой жизни. «В нас есть что-то, что не умирает», — говорил Боссюэ; «что- то» — это «божественный свет», врата, ведущие к освобождению [14]. На пороге смерти душа, по его мнению, должна радоваться, что она наконец отправится навстречу истине. Для агностика тем дивным пламенем, что позволяет ему оставаться в строю, служит уверенность, что Спасение не придет в конце его жизненного срока, но что оно присутствует здесь и сейчас, в серой прозе наших будней. Вечность — это то, что мы переживаем в данный конкретный момент. И другой у нас нет и не будет.

Конечно, моя смерть ужасна; однако она гораздо менее ужасна, чем смерть людей, которых я люблю, без которых я не хочу оставаться наедине с этим миром. Моя смерть — жестокая формальность; смерть дорогих мне людей — онтологическая катастрофа. Постепенное исчезновение родных и близких по мере того, как увеличивается наш возраст, превращает мир вокруг нас в пустыню, а сами мы, всё еще живущие, становимся анахронизмами в лишенной жизни вселенной. «Жить долго — значит пережить многое», — говорил Гете. И следовательно, все, что нам досталось, — это недолговечная вечность. До тех пор, пока мы любим, пока мы созидаем, — мы остаемся бессмертными. Нужно очень любить жизнь, чтобы принять факт, что однажды она покинет нас, что право радоваться жизни перейдет к следующим поколениям.

Деликатное искусство утешения

Нужно быть очень осторожными с выражением поддержки, которую мы щедро расточаем в адрес тех, кто страдает, ибо здесь мы находимся между двух огней: можно либо оказаться слишком формальными, либо сыпать бредовыми высказываниями. В римской философии полно таких рассуждений — столь же благородных, сколь патетических. К примеру, призывать жертву какого-либо несчастья смириться с ним, утверждая, что все могло быть еще хуже. Ты потерял кисть руки? Утешься мыслью, что это могла быть вся рука целиком. Твой глаз поражен инфекцией и ты рискуешь его потерять? Так радуйся, что другой остался целым! Нужно просто превратить потерю в выигрыш: представить себе самое худшее, чтобы считать себя везунчиком. (Разве это не то же самое, что мы неосознанно делаем, когда нам удается, например, выбраться из какой- нибудь аварии невредимыми, получив лишь несколько царапин?) Сенека, обращаясь с утешением к Марции — матери, на глазах которой умер ее сын, — объясняет, что она должна считать себя счастливой, так как долгое время наблюдала жизнь сына, шедшего по пути добродетели. Если бы его жизнь продлилась до старости, он, вполне вероятно, запятнал бы себя пьянством и оргиями, мог бы оказаться в тюрьме, в изгнании или был бы принужден к самоубийству [15]. В довершение, поскольку «самая большая удача — это не родиться вовсе», потерянный сын должен радоваться тому, что уже в молодые годы вернулся в то состояние, в котором пребывал до рождения. «Стыдись, Марция, питать малейшую низкую или грубую мысль и оплакивать твоих близких, тогда как их положение стало лучше. Они унеслись от нас в бескрайние и свободные пространства вечности…» [16] Такого рода отказ в праве на страдание может дойти до бесчувственности: если для нас худшим несчастьем является потеря любимого существа, то реагировать как Эпиктет: «Никогда не говори, что ты что-то потерял, но говори, что отдал. Умер твой сын? Он был отдан назад. Умерла твоя жена? Она была отдана назад», — это редкостная жестокость, если только человек не возвел атараксию в ранг добродетели. Уж лучше предпочесть того, кто по долгу службы должен выражать притворную печаль, — тех же сотрудников похоронных бюро, которых с большим трудом можно заподозрить в сочувствии. По крайней мере, мы не ждем от них ничего, кроме выполнения их обязанностей. Боль неразделенной любви, разлад с близкими, разорение, смерть или болезнь требуют по отношению к себе разных слов и советов. Одни побуждают к конкретным действиям, другие предполагают более долгий и тщательный анализ происходящего. После смерти любимой дочери Туллии совершенно опустошенный Цицерон возвращается к занятиям: он перечитывает у своего друга Аттика все тексты, «написанные кем бы то ни было об утолении печали», и пишет

«Утешение», обращенное к самому себе, — своего рода рецепт самолечения, где он увещевает себя справиться с болью утраты [17]. И все же с того момента, как мы столкнулись с печалью дорогого нам человека или с чьим-то трауром, мы обнаруживаем, что невольно говорим словами тех немного приторных, раздражающих нас проповедей, которые слышим от раввинов, священников, имамов и всяких моралистов во время похорон: «Бог дал, Бог взял». Все религии являются несравненной системой преображения страдания и смерти. С помощью религии людское сообщество находит смысл в смерти одного из его членов, позволяющий смириться с ней всем остальным. Поддержать друга или родственника — значит убедить их склониться перед тем, что сильнее. Нестерпимое горе со временем должно превратиться в горе обыденное, являющееся неизбежным явлением природы. «То, что может случиться с одним человеком, может случиться со всеми» (Публий Сир). Каждый отдельный случай тонет в общем море человеческого бытия. Тот, кто утешает, должен поставить себя на место своего друга или родственника и убедить его принять неизбежное. В свою очередь и он ждал бы от других не меньшего, если бы беда случилась с ним самим. Жестокое, но непреложное правило. Во многих странах продолжительность траура ограничена официальным порядком. Речь идет о том, чтобы прервать бесплодное горе лечением при помощи коллектива. Сердце должно успокоиться жизнью в обществе, которая мало-помалу заглушит личные страдания. Это несокрушимый эгоизм живых, отстоявших свои права у мертвых. Чтобы облегчить боль, часто достаточно просто выслушать человека, дать ему излить душу. Высшая форма деликатности в науке утешения — это быть рядом и окружать человека теплом и заботой до тех пор, пока ему будет необходима ваша поддержка, пока не заживут раны и не срастутся его сломанные крылья.

Заключение. Любить, почитать, служить

Мужчина 46 лет в сопровождении красивой девушки останавливает машину у табачной лавки, еще открытой в два часа ночи. Когда он выходит из машины, он слышит яростные вопли, и на него набрасывается целая свора молодых людей. В чем он виноват? Ему за сорок, и одно это уже оскорбление человечества. «Твоя вина — возраст» — таков лозунг этих ночных поборников справедливости. Мишенью для их агрессии служат в основном пожилые мужчины в сопровождении женщин до тридцати: вид этих негармоничных пар выводит юнцов из себя. Мужчина машет рукой спутнице, чтобы она заводила машину и уезжала, сам же бросается прочь, спасаясь от погони семи или восьми крепких здоровых ребят. Их предводитель, некий Регора, хочет свести с ним личные счеты. Мужчина за сорок находится в хорошей физической форме, и часть ночи ему удается заставить юнцов побегать за собой. Если он дотянет до рассвета — он спасен, полиция его защитит. Но в последний момент Регора настигает его и сталкивает вниз с высокой стены. Охота закончена. Но она утомила преследователя. И когда встает солнце, он видит, что сам стал стариком: его волосы за одну ночь побелели, а зубы выпали. И тогда его собственная шайка видит в нем врага и бросается, чтобы убить его [1].

Чудесная притча, рассказанная Дино Буццати. Придет день, когда подрастающие поколения будут смотреть на нас так же, как мы сами когда- то смотрели на пожилых: пренебрежительно-сочувственно. Это страшный жизненный урок, это бумеранг, который всегда возвращается: вот и мы стали такими же, как те, кого мы раньше презирали.

Чтобы понимать мир и воздействовать на него, нужно неустанно связывать разные поколения: опутывать их узами дружбы, переплетать общими интересами и беседами так, чтобы между ними было как можно больше общего. У каждого поколения свой дух и своя ментальность, отмеченные конкретными историческими событиями: это практически отдельное полноценное общество, и шоры с его глаз могут упасть только при тесном общении с предыдущим и следующим поколениями. После пятидесяти каждый из нас — будь то мужчина или женщина, богач или бедняк — чувствует, как потихоньку, с неодинаковой скоростью, соскальзывает обратно во вчерашний мир. И как бы мы ни старались, мы боимся, что теряем почву под ногами. И если расти — значит все крепче стоять на ногах, утверждать себя в этом мире, то стареть — значит шататься, терять былую уверенность. Тот факт, что я прожил жизнь, делает меня не обладателем, но обездоленным: я лишен всех тех лет, что утекли безвозвратно, что добавлялись, так сказать, отрицательным образом к моему возрасту, вычитаясь из моего существования. Я не могу похвастаться накопленными годами, словно сокровищем, — наоборот, они записываются мне в расход. Время крадет у меня уверенность в моих убеждениях, подрывает мою решительность.

Если детство по природе своей неблагодарно — ведь все силы тратятся на становление, — то благодарность приходит к нам позже, когда мы чувствуем, что способны на жертву, на отказ от собственных интересов. Человеческая жизнь — дар и вместе с тем долг: это странный подарок, сделанный нам Провидением, и обязательство, которое мы берем на себя перед ближними. Наступает момент, когда нужно отдать долг семье, друзьям, родственникам, родине, вернуть те блага, которые мы от них получили. Мы не возмещаем эти пожизненные долги — мы их признаем, проявляя свое к ним уважение тем, что заботимся о нашем потомстве.

День, когда этот долг исчезнет, станет днем, когда исчезнем мы сами, когда нам нечего будет предложить или отдать другим, кроме себя, и с нашей смертью мы сами станем добычей живых.

Люди жили до нас и будут жить после нас, мы — пассажиры на корабле жизни, и нам его не подарили, а лишь дали возможность пройти наш путь. Мы пользуемся им, но это не наша собственность. Стареть — не значит снимать с себя обязательства в отличие от того, как принято думать, — а наоборот, брать новые. Чтобы продлить свою жизнь, нужно для начала возложить на себя множество новых обязанностей: свободен не тот, кто удалился от всех дел, но тот, кто отвечает за многое. Свобода не облегчает наш груз, но делает его тяжелее. Старики имеют право на уважение и на отдых, говорил Шарль Пеги в 1912 году. Может, в его время это так и было. Но в наши-то дни! Жизнь — это не болезнь, от которой нужно оправиться. В любом возрасте наше спасение — в работе, в занятости, в учебе.

Каждая судьба — мостик, перекинутый от одной пропасти к другой. Мы никому не нужны, мы рассеемся во вселенной безымянным прахом, но это не причина для скорби. Наоборот. Жизнь, как мы говорили, всегда представляет собой надежду. Надежду на что? Этого нам не уточнили. Ни одна фея не склонилась над нашей колыбелью. Единственная сбывшаяся надежда, напоминание о которой невозможно стереть, — это то, что мы жили. И уже одно это должно вызывать у нас чувство бесконечной благодарности.

Нужно до самого конца оставаться тем, кто говорит «да», кто безо всяких условий считает себя неотделимой частью сущего: славить великолепие мира, его удивительное сияние. Находиться на этой земле — чудо, даже если это чудо очень хрупко. Становиться зрелым означает вступать в пору бесконечного восхищения, находить тысячу поводов замирать в изумлении перед красотой живого существа, пейзажа, произведения искусства, наслаждаться звуками музыки. Чтобы сопротивляться уродованию нашей планеты, следует, помимо всего прочего, смиренно склонить голову перед прекрасным, вновь почувствовать в себе восторг. Если кто-то с возрастом утратил свои иллюзии, то это потому, что его иллюзии не заслуживали того, чтобы длиться долго; это были лишь юношеские химеры или милые утопические мечты. Гораздо лучше страстно полюбить настоящее, чем проклинать его.

А значит, надо жить на пределе физических, интеллектуальных и любовных возможностей, как если бы мы унаследовали огромное состояние, как если бы мы располагали — будь нам даже 70 или 80 — добрым запасом дополнительных лет, нашим «золотым веком». С самого детства мы крепко усваиваем одно: жизнь бесценна. Мы — только путники, блуждающие во тьме и пытающиеся озарить себе путь светом разума и красоты. Мы можем остаться свободными, лишь будучи рядом с другими — братом, другом, товарищем, родным человеком, — всегда любознательными, не готовыми смириться. Мы потеряем нашу телесную оболочку, нас унесет течением, мы возвратимся в прах. И что с того? Мы всегда были на земле лишь временно, были лишь частью того, что больше нас. Будем же радоваться, что мы прожили ту жизнь, что уже за плечами, и у нас еще есть возможность наслаждаться благами этого мира.

На закате жизни — какой бы счастливой или горестной она ни была — мы оцениваем доставшийся нам удел. Мы были обижены и в то же время обласканы судьбой. Многие наши мольбы не были услышаны; другие же, невысказанные, исполнены стократ. Мы пережили кошмары и обрели сокровища. Наша жизнь могла быть ужасной и прекрасной, опьяняющей.

Одно лишь слово мы должны произносить каждое утро в знак признательности за тот подарок, что мы получили, и слово это: «Спасибо!»

Нам никто ничего не был должен.

Спасибо за эту невероятную, необъяснимую милость.

Постскриптум

Глава «Бессмертие смертных» является переработкой лекции, прочитанной в Нью-Йорке в отделе по культуре Посольства Франции в ноябре 2014 года в рамках цикла семинаров, организованных фондом Онассиса для университетов Восточного побережья.

Часть «Бабье лето жизни» опубликована в № 202 журнала «Ле Деба» в ноябре 2018 года.

Я углубляюсь здесь в свои размышления, начатые в книге «Искушение невинности» (1995) и продолженные затем в книгах «Вечная эйфория» (2000), «Парадокс любви» (2009) и «Брак по любви: ему конец?» (2010). Это мысли на тему новых начинаний, неустанного возобновления. Стало быть, множество перекличек с этими книгами вы найдете также и в той, что сейчас перед вами.

Примечания

Введение. Пережившие культ молодости

[1] Англ. Kidult (сокр. от kid — ребенок и adult — взрослый) — взрослый ребенок, сохраняющий во взрослой жизни свои детские и юношеские увлечения; многим кидалтам присуща инфантильность в поведении. Примеч. пер.

[2] Philibert M. L’echelle des вges. Le Seuil, 1968. P. 63. Здесь и далее примеч. автора.

[3] Здесь я рекомендую обратиться к первой части моей книги «Искушение невинности» (La Tentation de l’innocence. Grasset, 1995), где я анализирую изменения, происходящие в преклонном возрасте, и то чрезмерное значение, которое придается на Западе детству и незрелости.

Глава 1 . Отказаться отказываться

[1] Патрис Бурделе в аналитическом журнале «Ле Деба» (№ 82 за май 1994 г.) сообщает, что в 1750 г. лишь от 7 до 8 % французского населения могло отпраздновать 60-летний юбилей. В 1985 г. 82 % всего взрослого населения и 92 % женщин имели шанс достичь возраста 60 лет. В наши дни у 60-летнего человека еще живы родители, есть дети, внуки и другие родственники. В одной семье могут проживать бок о бок до четырех поколений, особенно это касается женщин. В XVIII в. мужчина считался старым, если он больше не мог носить оружие, то есть в 60 лет. В наши дни, хотя максимальная продолжительность жизни редко превышает порог в 110 лет, долгожителей становится все больше. Во Франции количество столетних людей каждый год увеличивается на 7 %.

[2] Древние римляне различали следующие возрасты (это относилось только к мужчинам): infans (ребенок) — от 0 до 6 лет; puer (отрок) — от 7 до 16 лет; adulescens (юноша) — от 17 до 29 лет; juvenis (молодой человек) — от 30 до 45 лет; senior (человек старшего возраста) — от 46 до 59 лет; senex (старик) — от 60 до 79 лет и aetate provectus (престарелый) — свыше 80 лет. Все эти слова отражают возрастные изменения, происходящие в течение жизни. В латинском языке есть два слова для обозначения времени: tempus и aetas. Aetas — это время жизни: слово, производное от aevum, обозначающего и жизнь, и продолжительность жизни, по-гречески aпon, что также означает и спинной мозг, полагавшийся источником жизни.

[3] В Японии 40 % населения в 2040 г. будут составлять люди старше 65 лет. На сегодняшний день там живут 65 тысяч столетних стариков. В Китае, где политика «один ребенок в семье» не позволила обеспечить смену поколений, насчитывается лишь 22,6 миллиона жителей старше 80 лет. Падение рождаемости может пагубно сказаться на развитии страны, которая, согласно официальной формулировке, достигнет старости прежде, чем достигнет богатства. В Индии насчитывается 87 миллионов человек старше 60 лет, половина из них живет в бедности и не имеет дохода. В 2060 г. среди жителей Франции будет 200 тысяч человек столетнего возраста. Начиная с 2014 г., средняя продолжительность жизни во Франции достигла показателей 79,4 года для мужчин и 85,3 года для женщин. Это явление затрагивает все развитые страны, и эксперты не могут прийти к единому мнению относительно его причин. Как бы то ни было, Франция остается одним из мировых лидеров по продолжительности жизни населения. По этому вопросу см.: Lorenzi J.-H., Albouy F.-X., Villemeur A. L’Erreur de Faust. Essai sur la sociйtй du vieillissement. Descartes & Cie, 2019.

[4] Согласно исследованиям лауреата Нобелевской премии по экономике Ангуса Дитона, средняя продолжительность жизни населения в американском регионе Аппалачи ниже, чем в Бангладеш. Он объясняет резкий рост числа смертей безысходностью в социальном отношении, ожирением, кризами, вызванными действием наркотических средств, а также массовым употреблением обезболивающих препаратов, которые в огромном количестве и с большой выгодой для себя производят фармацевтические компании, порождая у людей зависимость. Тот же высокий уровень смертности наблюдается и у белокожих рабочих Великобритании, и было бы интересно изучить вероятность того, что за движением «желтых жилетов» во Франции стоит та же проблема. Не будем забывать, что разница между средней продолжительностью жизни у 5 % самых богатых и у 5 % самых бедных жителей Франции составляет 13 лет. [5] По этому поводу см. очень личную и высокохудожественную книгу: Jordis C. Automnes. Plus je vieillis, plus je me sens prкte а vivre. Albin Michel, 2017.

[6] Цит. по: Poulet G. Йtude sur le temps humain. T. I. Pocket, 1989. P. 73.

[7] См.: Heidegger M. Qu’est-ce que la mйtaphysique? Questions I, II. Gallimard, 1938. P. 34–35.

[8] Hugo V. Les Chвtiments. Hachette, 1932. P. 337. [9] Sartre J.-P. Les Mots. Folio Gallimard. P. 201–202.

[10] Такой пример приводит Мишель Филибер: Philibert M. L’echelle des вges. P. 174.

[11] Перевод М. П. Вронченко. Цит. по: Французская элегия XVIII–XIX вв. в переводах поэтов пушкинской поры. М.: Радуга, 1989. С. 363. Примеч. пер.

[12] О переопределении возрастных периодов см. основополагающий труд Мишеля Филибера, упоминавшийся выше. См. также: Gauchet M. Le Dйbat 2004, 2005. №132 и общий обзор: Deschavanne E., Tavoillot P.-H. Philosophie des вges de la vie. Grasset, 2007.

[13] См.: Kierkegaard S. Йtapes sur le chemin de la vie (1845). Gallimard, 1979.

[14] См.: Rosnay J. de. Les liens qui libиrent // Schwartz L. Vers la fin des maladies? Une approche rйvolutionnaire de la mйdecine. 2019. В своем предисловии Жоэль де Ронэ воздает должное доктору Шварцу за то, что «сложность» тот заменил «простотой», благодаря чему все болезни можно разделить на несколько больших категорий, к которым применяется общее лечение. Если ему это удастся, это будет большим шагом на пути к персонализированной, предсказательной и предупредительной медицине завтрашнего дня.

[15] По данным биолога Жана-Франсуа Буве, мы живем дольше, но при этом в состоянии плохого здоровья. Чтобы увеличить среднюю продолжительность жизни, необходимы дальнейшие успехи в борьбе с раком и нейродегенеративными заболеваниями и у мужчин, и у женщин. С другой стороны, если вероятность умереть в течение года составляет для столетнего старика 50 %, то после 105 лет эта вероятность уменьшается, согласно данным Элизабетты Барби из римского университета Сапиенца (ее исследование опубликовано в журнале «Сайенс» от 29 июня 2018 г.).

Несомненно, новость обнадеживающая, но нужно еще дожить до этих лет, попасть в число этих счастливчиков…

[16] Анн-Лор Бош, нейробиолог. См.: Le Dйbat. 2013. № 174.

[17] Le Figaro Magazine. 1992. 14 novembre.

[18] Во Франции в рамках программы фонда Жана Доссе, получившей наименование «Хронос», начиная с 1990-х гг. проводился забор крови у 90- и 100-летних стариков, а также у сверхдолгожительницы Жанны Кальман (ее рекорд долголетия поставлен под сомнение в 2018 г. российскими исследователями). В отношении эпигенетики см.: Rosnay J. de. La Symphonie du vivant. Editions LLL, 2018.

[19] См.: Le Breton D. L’Adieu au corps. Mйtailliй, 2013. P. 13.

[20] На тему технонаук и уберизации общества см.: Ferry L. La Rйvolution transhumaniste. Plon, 2016.

[21] Гастон Башляр. «Психоанализ огня». Перевод Н. В. Кисловой. Примеч. пер.

[22] См.: Philibert M. L’ Йchelle des вges. P. 199.

[23] Цит. по: Jerphagnon L. Connais-toi toi mкme... et fais ce que tu aimes. Albin Mihel, 2012. P. 296.

[24] Некоторые юристы предлагают ввести особый порядок обращения с престарелыми людьми с целью защиты от мошенников тех, кто находится в состоянии старческой слабости. В этом случае будет действовать «простое предположение об уязвимости», отличая такой порядок от опеки или ухода. Эту меру возможно отозвать в случае улучшения физического или психического состояния человека, которого она защищает. Дидье Гевель, профессор частного права, в журнале Recueil Dalloz (Juin 2018. № 22).

[25] См.: Pontalis J.-B. Ce temps qui ne passe pas. Folio Gallimard, 1997.

Глава 2 . По-прежнему желать

[1] В России решение Владимира Путина в 2018 г. об увеличении пенсионного возраста до 65 лет, в то время как средняя продолжительность жизни для мужчин составляет 67,5 года (во многом из- за алкоголизма и плохого медицинского обслуживания), было воспринято крайне негативно. В Бельгии пенсионный возраст будет начинаться с 67 лет в 2020 г., как это уже происходит в Германии. Франция установила выход на пенсию, при определенных условиях, с 62 лет, рекомендуя при этом, в целях поддержания финансового равновесия, отложить его до 64 лет. Следует любой ценой избежать назревающей войны поколений, так как молодые должны будут платить за жизнь старшего поколения, к тому же оставившего им в наследство огромный долг: «Преимущества долголетия должны рассматриваться как преимущества праздной беспечной жизни за счет работающего поколения. Будет чудовищным опровергать очевидность» (Франсуа де Клозе). Цит. по: Mesnage C. L’ Йloge d’une vieillesse heureuse. Albin Michel, 2013. P. 190.

[2] На эту тему см.: Starobinsky J. L’ordre du jour // Le temps de la reflexion. Gallimard, 1983. P. 123–124.

[3] Цит. по: Bobbio N. Le sage et la politique. Albin Michel, 2004. P. 101.

[4] См.: Deschavanne E., Tavoillot P.-H. Philosophie des вges de la vie. P. 494 sqq.

[5] «Возраст и счастье», журнал «Экономист» от 18 декабря 2010 г. Цит. по: Boyer-Weinmann M. Vieillir, dit-elle. Champ Vallon, 2013. P. 152.

[6] «В 70 лет к нам возвращается счастье молодого человека тридцати лет. А в возрасте восьмидесяти лет к нам возвращается (хотя бы наполовину) счастье наших восемнадцати. Как понимать этот удивительный результат? (...) Старость освобождает нас от груза: вместо накопления ненужных ценностей мы обращаемся к ценностям истинным», — пишет Даниэль Коэн, одобрительно комментируя результаты одного из опросов в Homo Economicus. Цит. по: Prophиte йgarй des temps nouveaux. Albin Michel, 2013. P. 27.

[7] Beauvoir S. de. La force de l’вge. Folio Gallimard. P. 468.

[8] Факт, приведенный Эриком Дешаванном и Пьером-Анри Тавойо. См.: Deschavanne E., Tavoillot P.-H. Philosophie des вges de la vie. P. 487.

[9] Во Франции закон позволяет вместе с получением пенсии подрабатывать, условия работы различны для государственных служащих и лиц свободных профессий. На данный момент этим правом пользуется ничтожное число пенсионеров — 5 %.

[10] Aragon L. Il n’y a pas d’amour heureux // Aragon L. La Diane franзaise. Seghers, 1946.

[11] Сенека. «Нравственные письма к Луцилию». Письмо 58. Перевод С. А. Ошерова. Примеч. пер.

[12] См.: Riviиre F. J.-M. Barrie, Le garтon qui ne voulait pas grandir. Calmann- Lйvy, 2005; Balti B. J.-M. Barrie, Celui qui prйfйrait les Fйes aux Femmes. Йditions Complicitйs, 2018.

Глава 3 . Спасительная рутина

[1] Герой романа «Самопознание Дзено» итальянского писателя Итало Звево (1861–1928). Примеч. пер.

[2] Итало Звево. «Самопознание Дзено». Перевод С. Бушуевой. Примеч. пер.

[3] То же.

[4] См.: Jerphagnon L. Connais-toi toi mкme... et fais ce que tu aimes. P. 236. [5] Перевод В. П. Карпова. Примеч. пер.

[6] Монтень. «Опыты». Кн. II, гл. 37. Перевод А. С. Бобовича. Примеч. пер.

[7] Ее слова приводит Мишель Турнье в статье «Пять ключей к пониманию Андре Жида». См.: Le Vol du vampire. Idйes Gallimard, 1983. P. 224–225.

[8] Перевод В. Станевич, В. Курелла; с изменениями.

[9] Здесь упоминается «Лучезарный город» (Citй radieuse) — особый жилой комплекс, построенный Ле Корбюзье в 1947–1952 гг. в Марселе. Примеч. пер.

[10] В 1936 г., с приходом к власти Народного фронта, во Франции впервые был установлен 2-недельный оплачиваемый отпуск для всех. Примеч. пер.

[11] Монтень. «Опыты». Кн. III, гл. 2. Перевод А. С. Бобовича. Примеч. пер.

[12] Перевод В. Штемпель. Примеч. пер.

[13] Кьеркегор C. Повторение / Пер. П. Г. Ганзена. М.: Лабиринт, 1997. С. 78. Примеч. пер.

[14] Факт приведен в книге Лизы Холлидей «Асимметрия». См.: Halliday L. Asymйtrie. Gallimard, 2018. P. 331.

[15] Mendelsohn D. Une Odyssйe. Un pиre, un fils, une йpopйe. J’ai lu, 2019. P. 295.

[16] См.: Borges J. L. Pierre Mйnard, auteur du Quichotte // Fictions. Gallimard, 1983.

[17] См.: Thoreau H.-D. Walden. P. 336.

[18] Philibert M. Op. cit. P. 102.

[19] Жиль Делёз выделял «линии бегства» американцев, являющиеся способом восстановить прерванную линию, добавить недостающий сегмент в разрыв пунктира, в то время как французы — потомки Декарта и наследники Французской революции — ищут абсолютного разрыва и новой отправной точки. «Начало и конец никогда не представляют интереса, это всего лишь точки. Интересно то, что между ними. Английский ноль всегда посередине» (Deleuze G., Parnet C. Dialogues. Champs Flammarion, 2008. P. 50).

[20] Бодлер Ш. О некоторых зарубежных карикатуристах // Культпросвет. 2015. 19 января. Переводчик не указан. Примеч. пер.

[21] Ф. Ницше. «По ту сторону добра и зла». Гл. 245. Перевод Н. Н. Полилова. Примеч. пер.

[22] Riesman D. Individualism reconsidered // Philibert M. L’echelle des вges. P. 214–215.

[23] Об этом см.: Tournier M. Emile Ajar ou la vie derriиre soi // Le Vol du vampire. P. 340 sqq.

[24] Gracq J. En lisant, en йcrivant. Josй Corti, 1981.

[25] Цит. по: Les formes cycliques de Wolfgang Rihm // Le Monde. 2019. 12 fйvrier.

[26] Маркс К. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта // Маркс К. и Энгельс Ф. Соч.: В 13 т. М.: Политиздат, 1957. Т. 8. Примеч. пер.

[27] Sartre J.-P. Situations I. Gallimard. P. 365.

Глава 4 Сплетение времен

[1] James H. L’Autel des morts. Stock, Cosmopolite. P. 27.

[2] См.: Аристотель. «Никомахова этика». Книга X, глава VII.

[3] Сенека, Марк Аврелий, Эпиктет. О стойкости мудреца / Пер. Бородай Т., Роговин С., Чертнов В. М.: Рипол-Классик, 2017. Примеч. пер.

[4] Сенека. «Нравственные письма к Луцилию». Письмо CI. Перевод С. А. Ошерова. Примеч. пер.

[5] Помни о смерти (лат.).

[5a] По версии историков, Марк Аврелий умер от чумы. Примеч. пер.

[6] См.: «Плагиат, которому труднее всего противостоять, для отдельных индивидуумов (и даже для целых народов, упорствующих в своих заблуждениях и продолжающих усугублять их), — это самоплагиат» (М. Пруст. «Беглянка». Перевод Н. М. Любимова). Примеч. пер.

[6a] Сплин LXXV. Перевод Эллиса (Л. Кобылинского). Примеч. пер.

[7] См. роман Франсуа Мориака «Клубок змей».

[8] См.: Arendt H. La Crise de la culture. Idйes Gallimard, 1972. P. 247.

[9] Bachelard G. La Poйtique de la rкverie. PUF, 1968. P. 114.

[10] Bachelard G. La Poйtique de la rкverie. P. 114.

[11] См.: Tisseron S. Les Secrets de la famille. PUF, 2011. P. 83–84.

[12] См.: Dieterlen G. Essai sur la religion bambara. PUF, 1951. Цит. по: Philibert M. Op. cit. P. 84.

[13] См.: Galey M. Journal, 1974–1986. Grasset, 1989.

[14] Платон. «Пир». Перевод С. К. Апта. Примеч. пер.

[15] Фрэнсис Скотт Фицджеральд. «Крушение». Перевод А. Зверева. Примеч. пер.

[16] Жиль Делёз. «Логика смысла». Перевод Я. И. Свирского. Примеч. пер.

[17] То же. Жиль Делёз, у которого было тяжелое легочное заболевание, покончил жизнь самоубийством, выбросившись из окна 4 ноября 1995 г. в возрасте 70 лет.

[18] Общее название зародившихся в начале 1960-х гг. в университетах Франции постмодернистских философских, литературных и социальных теорий, в которых понятие деконструкции занимает центральное место.

Глава 5

[1] Signoret S. La nostalgie n’est plus ce qu’elle йtait. Le Seuil, 1979. P. 371.

[2] Tanizaki. Journal d’un vieux fou. Folio Gallimard, 1962. P. 28.

[3] Tanizaki. Journal d’un vieux fou. P. 68.

[4] Сегодня это несколько тысяч евро.

[5] Теннесси Уильямс. «Римская весна миссис Стоун». Перевод С.Митиной. Примеч. пер.

[6] См. фильмы Ульриха Зайдля «Рай: Любовь» (2014) и Лорана Канте «На юг» (2005). Примеч. пер.

[6a] Вероятнее всего, речь идет об одном из графических листов серии «Капричос» (лист 55: «До самой смерти»). Примеч. пер.

[6b] Ги де Мопассан. «Милый друг». Перевод Н. Любимова. Примеч. пер.

[6c] «Спящий Вооз» — стихотворение В. Гюго на ветхозаветный сюжет(Книга Руфи). Примеч. пер.

[7] Lessing D. Journal d’une voisine. Les Carnets de Jane Somers 1. Albin Michel, 1985. P. 33.

[8] Ernaux A. Journal du dehors. Folio Gallimard, 1993. P. 101.

[9] Le sexe et la vie d’une femme. Esprit, 2001. № 273, mars-avril.

[10] Kadar S. Elles sont jeunes... eux pas. Йditions du Sentier, 2005.

[11] Idem. P. 90.

[12] Brunel S. Le Voyage а Timimoun. Jean-Claude Lattиs, 2010. P. 46–47.

[13] См.: Halliday L. Asymйtrie. P. 331. В романе дается юмористический взгляд со стороны на связь молодой, 23-летней, девушки Элис с именитым писателем Эзрой Блейзером, который годится ей в дедушки: ему 74 года, и каждый год он ожидает вручения Нобелевской премии. О любовных утехах пары говорится вскользь, с деликатностью: Элис извивается под одеялом до тех пор, пока ее старый любовник не получает оргазм, превращаясь в «маленький фонтанчик». Писатель страдает от болей в спине, в сосуды ему установили стенты, он потихоньку разваливается чуть ли не на каждой странице, но переживает свой физический упадок с иронией. Она волнуется за него по малейшему поводу. Эзра Блейзер представляет собой доброжелательный портрет Филипа Рота, с которым у Лизы Холлидей в юности был роман и которому она воздает этой книгой дань глубокой признательности.

[14] См.: Simmonet D., Rosnay J. de, Closets F. de, Servan-Schreiber J.-L. Une vie en plus. Le Seuil, 2005. P. 122–123.

[15] Это очень хорошо показывают фильмы «Рай: Любовь» Ульриха Зайдля или «На юг» Лорана Канте (по книге Дани Лаферьера) с Шарлоттой Рэмплинг в главной роли. Дамы зрелого возраста отправляются на юг — в страны Африки, на Гаити, на Карибские острова, в Грецию или на юг Италии: им нужны крепкие мускулистые парни, которые при этом смотрели бы на них глазами, полными любви, и обнимали бы их с нежностью. Эти мужчины видят в них только источник дохода и после ночи любви не стесняются просить денег. А женщин раздирают нежность и чувственность, и, платя своим любовникам, они хотели бы, чтобы те любили их ради них самих. В первом фильме, действие которого происходит в Кении, главная героиня просит у служащего отеля оральных ласк. Он вежливо отказывает, смущенный подобной просьбой, и это доводит ее до слез. Ту же трагедию переживают мужчины в возрасте, влюбленные в молодых людей, мужчин или женщин. Любовница или любовник неизменно бросают или обманывают своих убеленных сединами покровителей или покровительниц, которые им платят и которых они стыдятся. Журналист Матье Гале рассказывает, как во время премьеры пьесы Боба Уилсона в 1978 году Луи Арагон появился в бельэтаже в сопровождении Рено Камю, который был раздут от гордости и нежно с ним ворковал. Но вот старый поэт задремал: Рено Камю изо всех сил яростно и безрезультатно толкает его локтем в бок, украдкой бросая на журналиста заговорщицкие взгляды, будто говоря: «Нужно его проучить, старого дурака!».

[16] На эту тему см.: Albouy F.-X. Le Prix d’un homme. Grasset, 2016; Kessler D. Quelle est la valeur йconomique de la vie humaine? // Droit R.-P. (dir.). Comment penser l’argent? Le Monde йditions, 1992. P. 310 sqq.

[17] Жан-Марк Янковиси (Jancovici) в журнале «Socialter» (июль 2019), обеспокоенный необходимостью ограничивать демографический рост, объясняет: «В странах западного мира существует крайнее средство для регулирования численности населения относительно безболезненным способом: не предпринимать всех возможных усилий в борьбе за жизнь престарелых больных наподобие английской системы, которая, к примеру, больше не проводит пересадку органов людям старше 65 или 70 лет».

[18] Noureddine J., Tharaud A. J’ai pas su y faire (Maurice Yvain). Le Boeuf sur le toit. Virgin Classics, 2012.

[19] Фрейд, из писем Флиссу: «Тот, кто предложит человечеству освободить его от чрезмерной сексуальной зависимости, каким бы вздором он ни решил это объяснить, будет восприниматься как герой». В том же духе вот эта цитата, взятая из газеты «Ле Монд» от 28 января 2017 года: «Мы ожидаем от людей в возрасте своего рода отречения от земных удовольствий благодаря некой мудрости, которая волшебным образом поместила бы их вне пределов досягаемости сильных эмоций <…> если нам хочется верить, что старикам не интересна постель, то это потому, что нам самим хотелось бы освободиться от секса» (Майя Мазоретт).

[20] Сенека. «О благодеяниях». Перевод П. Краснова. Примеч. пер.

[21] Артур Кларк в газете «Курьер Интернасьональ» от 16 декабря 1993 г. Цит. по: Le Breton D. L»Adieu au corps. P. 181.

[21a] Благородный дикарь (фр. bon sauvage) — тип персонажа, особенно популярный в литературе эпохи Просвещения. Призван иллюстрировать врожденную добродетель человека до его соприкосновения с цивилизацией. Примеч. пер.

[22] Цицерон. «О старости». Перевод В. О. Горенштейна. Примеч. пер.

[23] Это не без ехидства отмечает Габриэль Мацнефф в философском словаре «Бык Фалариса». См.: Matzneff G. Le Taureau de Phalaris. La Table Ronde. 1987. P. 284. Цит. в: Schйrer R. Les vieillards d’harmonie. Le Portique [En ligne]. № 21. 2008.

[24] Артур Шницлер. «Возвращение Казановы». Перевод А. Зелениной. Примеч. пер.

Глава 6

[1] «Учитель Гнус». Перевод Н. Ман. Примеч. пер.

[2] «Гарольд и Мод» — американский фильм 1971 г., снятый Хэлом Эшби по сценарию Колина Хиггинса, музыку к фильму написал Кэт Стивенс. В некоторых странах фильм был запрещен к просмотру до 18 лет.

[3] Фильм Роберта Маллигана по сценарию Хермана Раукера в сопровождении чудесной музыки Мишеля Леграна, 1971 год.

[4] В Японии даже существуют порноактеры весьма преклонного возраста — как, например Шигео Токуда 85 лет: бывший экскурсовод, он в 60 лет начал карьеру порноактера. Маленького роста, лысый, не особенно привлекательный, он напоминает обычного японского пенсионера и этим трогает публику, находящуюся в одном с ним положении; он снялся уже более чем в 350 фильмах. Дедушка жесткого порно, питающийся овощами и яйцами, стал в Азии родоначальником жанра «old men porns». Порноиндустрия, популяризовавшая зрелых женщин — MILF (от англ. «Moms I’d like to fuck»), почтенных матерей семейств по образу тех, кого мы видели в сериале «Отчаянные домохозяйки», предъявляет нам еще и «sexy grannies» — похотливых бабуль, участниц забавных и странноватых сценариев. Это узкая маркетинговая ниша, находящаяся всецело под знаком «ангела необычайного» (Эдгар Аллан По).

[5] См. канадский фильм Брюса Ла Брюса «Геронтофилия» (2014), рассказывающий о 18-летнем парне Лэйке: у него есть девушка, но он влюбляется в пациента дома престарелых, где он работает. Между мистером Пибоди, больным 80-летним стариком, и Лэйком возникает связь одновременно и страстная, и дружеская.

[6] В книге «Sex & Sixty» (Robert Laffont/Versilio, 2015), посвященной исследованию эротизма в преклонном возрасте, Мари Хеннцель приводит пример 99-летней обитательницы дома престарелых, которой кто-то из персонала дарит секс-игрушку, чтобы она не поранила себя во время мастурбации — к великому негодованию ее племянника. Автор настаивает на том, как трудно сиделкам и близким понять потребность пожилых людей в телесной близости и в интимных удовольствиях.

[7] См.: Ромен Гари. «Дальше ваш билет недействителен». Выслушав откровения знакомого американского бизнесмена, который уверен, что его член усох и не способен больше заполнить собой влагалище его партнерш, рассказчик, 59-летний промышленник, в свою очередь охвачен страхом бессилия, побуждающим его порвать отношения с молодой бразильянкой Лаурой. Ошеломляющая откровенность этого текста является прекрасным примером пагубной восприимчивости.

[8] Исследования разнятся в зависимости от того, считаем ли мы сексуальной жизнью только половой акт с проникновением или также обмен ласками и поцелуями. В одном случае удовлетворение носит более рискованный характер, в другом — более приемлемый.

[9] Сенека. «О благодеяниях». Книга седьмая. Примеч. пер. [10] Gorz A. Lettre а D. Galilйe, 2006.

Глава 7

[1] Steiner G. Errata / Traduit par P.-E. Dauzat. Folio Gallimard, 1998. P. 254.

[2] См.: Marcel Proust sous l’emprise de la photographie. Gallimard, 1997. P. 38.

[3] Шарль Бодлер. «Прохожей» («Цветы зла»). Перевод Эллиса. Примеч. пер.

[4] См.: Jankйlйvitch V. L’Irrйversible et la nostalgie. P. 150.

[5] Гельмут Коль хвастался, что таким образом он избежал влияния нацистской пропаганды. В действительности, как отмечают его противники, он родился в 1933 г. и все детство провел в государственных учреждениях гитлеровской Германии; его невинность по отношению к нацизму ничем не подтверждается.

[6] «Назад в будущее» — фильм 1985 года режиссера Роберта Земекиса, в главных ролях Майкл Джей Фокс и Кристофер Ллойд.

[7] Симона де Бовуар. «Сила обстоятельств». Перевод Н.

Световидовой. Примеч. пер.

[8] Итало Звево. Op. cit. Примеч. пер.

[9] Гюстав Флобер. «Воспитание чувств». Примеч. пер.

[10] «Египетская книга мертвых». Цит. по: Vermette J. La Rйincarnation // Que sais-je? 1995.

[10a] Перевод А. Н. Егунова. Примеч. пер.

[11] Марсель Пруст. «Сторона Германтов».

[12] Cм.: Tadiй J.-I. Proust et le roman. Gallimard, Tel, 1986. P. 331. [13] См.: Le Cycle du fleuve // J’ai lu. 1989.

[14] Которое не сможет увянуть, сгнить и истлеть. В день воскресения тело будет соответствовать земному, но лишено веса, «кожаной оболочки» и приведено к подобию с Богом. О разногласиях между Оригеном и Григорием Нисским см.: Le pиre Bernard Pottier. L’humanitй du Christ selon Grйgoire de Nysse // Nouvelle Revue de thйologie. T. 120. 1998.

[15] Фома Аквинский. «Сумма теологии». Т. XIII, часть 2, вопрос 81. [16] Фома Аквинский. «Сумма теологии». Т. XIII, часть 2, вопрос 75.

Глава 8

[1] По этому вопросу см.: Astor D. Deviens ce que tu es. Pour une vie philosophique. Autrement, 2016.

[2] Cahiers de la Quinzaine, XII. 1910. 23 octobre. Цит. по: Philibert M. L’echelle des вges. P. 217–218.

[3] «С тех пор как я занялся исследованиями бессознательного, я кажусь себе очень интересным» (Зигмунд Фрейд в письме к Вильгельму Флиссу от 3 декабря 1897 г.).

[4] Жан-Поль Сартр. «Слова». <Перевод Л. Зониной и Ю. Яхниной. Примеч. пер.>. На эту тему прекрасный комментарий Оливье Рея: Rey O. Une folle solitude. Le Seuil, 2006. P. 244–245.

[5] См.: Foucault M. Philosophie. Folio Gallimard, 2004. P. 62.

[6] «Записки Мальте Лауридса Бригге». Перевод Е. Суриц. Примеч. пер.

[7] Там же.

[8] По этому вопросу см. замечательное эссе Люка Ферри: Ferry L. Qu’est-ce qu’une vie rйussie? Grasset, 2002.

[9] В 2009–2010 гг. Музей современного искусства Парижа устраивал выставку под названием «Дедлайн», посвященную поздним работам двенадцати художников из разных стран, находящихся на пороге смерти. Среди них были картины Де Кунинга, Ханса Хартунга, Чень Дженя и черепб Роберта Мэпплторпа.

[10] Константинос Кавафис. «Итака». <Перевод С. Ильинской. Примеч. пер.> Владимир Янкелевич изображает современного Улисса как блудного сына, которого вскоре после встречи с Пенелопой охватывает тоска, и он вновь мечтает и о Калипсо в ее морском гроте, и о Цирцее, потому что по возвращении его ностальгия сменилась разочарованием. См.: Jankйlйvitch V. L’irrйversible et la nostalgie. Р. 291–292.

[11] Deschavanne E., Tavoillot P.-H. Philosophie des вges de la vie. Grasset, 2007. P. 305–306.

[12] Марсель Пруст. «Под сенью девушек в цвету». Перевод Н. Любимова. Примеч. пер.

[13] На тему «второй жизни» см.: Jankйlйvitch V. L’Irrйversible et la nostalgie. По поводу воскрешения из гроба Лазаря, чья новая жизнь подобна новой экспозиции в сонате см.: op. cit. P. 75–77. На ту же тему — в риторике, близкой Хайдеггеру и навеянной китайской философией: Julien F. Une seconde vie. Grasset, 2016.

[14] Negroponte N. L’Homme numйrique. Laffont, 1995.

[15] См. по этому вопросу: Chalier C. Transmettre de gйnйration en gйnйration. Buchet-Chastel, 2008. P. 230–231.

[15a] Уильям Шекспир. «Буря». Перевод М. Донского. Примеч. пер.

[16] Lambron M. Vie et mort de Michael Jackson. Rйunion des musйes nationaux, 2018. P. 29.

Глава 9

[1] См., например, «Милого друга» Ги де Мопассана.

[2] Klarsfeld A., Revah F. Biologie de la mort. Odile Jacob, 2000. По мнению авторов, нет никакого высшего закона, осуждающего живых существ на старение и смерть.

[3] Ameisen J.-C. La Sculpture du vivant. Le Seuil, 2003. По мнению автора, пресечь запуск механизма самоуничтожения клеток и, следовательно, продлить жизнь человека сверх существующих пределов стало увлекательной задачей для медицины XXI века.

[4] Besnier J.-M. Demain les posthumains, Le futur a-t-il encore besoin de nous? Hachette Pluriel, 2009.

[5] 2014 г., на сайте Capital.fr. См. также: «Человек, который проживет тысячу лет, уже родился», интервью от 30 июля. В своей книге, вышедшей в 2011 г., доктор Лоран Александр тоном мессии объявляет «смерть смерти» (Alexandre L. La mort de la mort. JC Lattиs. 2011). По его мнению, смерть больше не будет реальностью, данной нам природой или Богом, но проблемой, которую надо решить. В XXI в., благодаря «гено-буре», мы пройдем путь от человека исправленного к человеку усовершенствованному, в перспективе бессмертному.

[6] См.: Brosse J. de. Dйmiurges et milliardaires // L’Express. 2017. 10 aoыt.

[7] См.: Блаженный Августин. Исповедь. Кн. XI.

[8] Древние греки выделяли в бессмертии три части: самая низменная — продолжение рода через потомство, самая героическая — слава доброго воина, и единственное подлинное бессмертие, как для Платона, так и для Аристотеля, — созерцание мудрости.

[9] Цит. в: Jankйlйvitch V. L’Irrйversible et la nostalgie. P. 68–69.

[10] Альфред де Виньи. «Дом пастуха». Перевод Юрия Корнеева. Примеч. пер.

[11] Йphйmиre destinйe // Huit йtudes sur la mйmoire et ses troubles. Gallimard. Connaissance de l’Inconscient. 2010. P. 121–124.

[11a] Перевод И. Байкова. Примеч. пер.

[12] Альфред де Мюссе. «Воспоминание». Перевод В.

Давиденковой. Примеч. пер.

[13] Об этом см. прекрасную книгу: Boia L. Quand les centenaires seront jeunes. Les Belles Lettres, 2006.

[14] Цит. по: Braunstein J.-F. Auguste Comte, la Vierge Mиre et les vaches folles. Les utopies biomйdicales du positivisme // Sfez L. (dir.). L’Utopie de la santй parfaite. Colloque de Cerisy. PUF, 2001. P. 289–299.

[15] Цицерон. «О старости». <Перевод В. О. Горенштейна. Примеч. пер.>.

[16] «Ночь живых мертвецов» (1968), режиссер Джордж Ромеро.

[17] Coulombe M. Petite philosophie du zombie. PUF, 2012. P. 71. См. также: Lafontaine N. La Sociйtй postmortelle. Le Seuil, 2008. О новых границах смерти мозга и превращении человеческого конца в административное решение: Там же. P. 86–87. Отныне мозг рассматривается как центральный орган человека. Интубированный, подключенный к приборам умирающий пациент выглядит подлинным киборгом наших дней, см.: P. 83–85.

Глава 10

[1a] Перевод В. Жуковского. Примеч. пер.

[1b] Блез Паскаль. «Мысли». Перевод Ю. Гинзбург. Примеч. пер.

[1c] Господин Диафуарус, врач, — персонаж комедии-балета Мольера и Шарпантье «Мнимый больной» (1673). Примеч. пер.

[1] См.: Габриэль Гарсиа Маркес. «Вспоминая моих несчастных шлюшек».

[2] Например, «Утешение философией» Боэция (дневник приговоренного к смерти, написанный в тюрьме римским поэтом VI в.).

[3] Например, «Утешения» Сенеки.

[4] Сенека. «Нравственные письма к Луцилию». Письмо XII. Перевод С. А. Ошерова. Примеч. пер.

[5] Эпиктет. Энхиридион. Краткое руководство к нравственной жизни /Пер. А. Я. Тыжова. СПб.: Владимир Даль, 2012. С. 59. Примеч. пер.

[6] «Страшный, ужасный акт его умирания, он видел, всеми окружающими его был низведен на степень случайной неприятности, отчасти неприличия (вроде того, как обходятся с человеком, который, войдя в гостиную, распространяет от себя дурной запах)…» (Толстой Л. Н. Смерть Ивана Ильича // Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 14 т. М.: Худ. лит., 1952. Т. 10. С.306). Примеч. пер.

[7] См.: Freud S. Considйrations actuelles sur la guerre et la mort // Freud S. Essais de psychanalyse. Rivages, 2001. P. 32.

[8] См.: Блаженный Августин. «О Граде Божьем». Книга первая, глава XI.

[9] Vergely B. La Souffrance. Gallimard, 1997. P. 306. «Умереть, когда ты прожил хорошую жизнь, — это значит не до конца умереть. Потому что тот, кто жил на свете, — продолжает жить и будет жить всегда, находя в существовании богатого прошлого своей жизни собственное существование и побеждая таким образом смерть» (Ibid. P. 260).

[10] Эпикур. «Письмо к Менекею». <Перевод М. Л. Гаспарова. Примеч. пер.>. [11] Bossuet. Sermon sur la mort. Le Seuil spiritualitйs, 1997. P. 201.

[12] Fйnelon. Livre de priиres avec ses Rйflexions saintes pour tous les jours du mois. 27e jour.

[13] См.: Veyne P. Sйnиque. Texto, 2007. Prйface de L. Jerphagnon.

[14] Bossuet. Sermon sur la mort. Garnier Flammarion. P. 142–143.

[15] См.: Сенека. «Утешения к Марции».

[16] Сенека. «Утешения к Марции». Перевод мой. Примеч. пер. [17] Речь идет о сочинении «Утешение, или О смерти дочери», впоследствии утраченном. Основное его содержание изложено в первой и третьей книгах «Тускуланских бесед». Ред.

Заключение

[1] См.: Дино Буццати. «Охотники за стариками».

Б 89

УДК 821.133.1-4 «20»-159.922.63 = 161.1 = 03.133.1

ББК 84.3 (4Фра) 6-46-88.44-021*83.3

Б 89

Издание осуществлено в рамках программы содействия издательскому делу «Пушкин» при поддержке Французского Института в России

Cet ouvrage, publiй dans le cadre du Programme d’aide а la publication

Pouchkine, a bйnйficiй du soutien de l’Institut franзais de Russie

Брюкнер Паскаль. / Пер. с фр. П. Б. Дроздовой. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2021. — 312 с. ISBN 978-5-89059-415-0

Человеческая жизнь? «Одинокая, нищая, грязная, скотская и краткая», — писал философ Томас Гоббс, пессимист классической эпохи. С тех пор изменилось всё или почти всё. Солидарность, изобилие и гигиена взяли верх. Прежде всего, существование перестало быть кратким — произошла молчаливая, но сущностная революция. В 1750 году только 7–8 % французов отметили свой 60-й юбилей. Сегодня у каждого новорожденного есть шанс дожить до 100 лет. Брюкнер исследует экзистенциальные вопросы, возникшие в связи с увеличением срока человеческой жизни. Размышления блестящего интеллектуала, несомненно, углубят тему, к обсуждению которой только приступают в России.

Паскаль Брюкнер (р.1948) — французский философ, писатель. Лауреат премий Медичи, Ренодо и Монтеня. Получив докторскую степень по французскому языку под руководством Юлии Кристевой, защитил диссертацию по сексуальной эмансипации под руководством Ролана Барта. Преподавал в парижском Институте политических исследований и в университетах США.

В оформлении обложки использован фрагмент картины Джорджоне «Три возраста жизни» (1501)

© Editions Grasset & Fasquelle, 2019

© П. Б. Дроздова, перевод, 2021

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2021

© Издательство Ивана Лимбаха, 2021

Паскаль Брюкнер Недолговечная вечность Философия долголетия

16+

Редактор Е. Ю. Леонова Корректор Л. А. Самойлова Компьютерная верстка Н. Ю. Травкин

Подписано к печати 16.04.2021.

Издательство Ивана Лимбаха

197348, Санкт-Петербург, Коломяжский проспект, 18 (бизнес-центр «Норд Хаус») тел.: 676-50-37, +7 (931) 001-31-08

E-mail: limbakh@limbakh.ru

WWW.LIMBAKH.RU

Content

Брюкнер Паскаль Недолговечная вечность: философия долголетия

Введение. Пережившие культ молодости

Часть первая  Бабье лето жизни

Глава 1 . Отказаться отказываться

Глава 2 . По-прежнему желать

Часть вторая. Жизнь на вечном старте

Глава 3 . Спасительная рутина

Глава 4 Сплетение времен

Часть третья. Поздняя любовь

Глава 5. Страсть на закате

Глава 6. Эрос и агапе под сенью Танатоса

Часть четвертая. Сбываться или забываться?

Глава 7. Никогда больше, слишком поздно, еще есть шанс!

Глава 8. Добиться успеха, а что потом?

Часть пятая. То, что в нас не умирает

Глава 9. Смерть, в чем твоя победа?

Глава 10. Бессмертие смертных

Заключение. Любить, почитать, служить

Примечания

Введение. Пережившие культ молодости

Глава 1 . Отказаться отказываться

Глава 2 . По-прежнему желать

Глава 3 . Спасительная рутина

Глава 4 Сплетение времен

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Заключение