Александра Чацкая

Троллейбус без номеров

Фаза I

Погружение

Вы когда-нибудь слышали о Саше Мамонтовой? Девочке, одинокой настолько, что не видел еще весь белый свет? Вы когда-нибудь слышали о том, где можно взять и найти настоящие, неподдельные приключения?

Если вы не слышали, то самое время узнать. Ведь ничего, ничего так сильно не вдохновляет на приключения, как постоянное одиночество.

Глава 1

Сашины сны

Мы, люди свободного, воздушного мира снов, те, что повелевают настоящим, прошлым и будущим, те, что такие разные, но такие одинаковые во снах своих, в погоне за истиной и за хорошим и человеческим, объявляем об образовании нашего сонного Государства и излагаем нашу Конституцию.

Каждый человек, что впервые попадает за границу своего сознания и знакомится с Гражданами, может так же стать гражданином нашего Государства, приняв нашу Конституцию. Конституция для нашего народа незыблема, как основы бытия, и принять ее – значит сложить голову на защите Государства от тёмных тварей подсознания.

Конституция Государства Сонного, предисловие

Сашка наклонилась, схватила травинку и смяла в пальцах – странно – пахнет хвоей. Подсолнухи такие огромные, в два человеческих роста, а Сашка такая маленькая – она и в обычной жизни-то маленькая, метр пятьдесят, разве это рост? Всегда на физкультуре, когда класс выстраивается, Сашка стоит в конце, и среди толстых стеблей она совсем теряется. Раскинулось подсолнуховое поле, упираются цветы прямо в небесную гладь, а семечки – с кулак.

Сашка ложится на мягкую траву и смотрит в розоватое от заката небо: красота.

Каждый закат, как и каждый рассвет, бывает в жизни один-единственный раз, и упустить его – значит упустить целую жизнь. Ведь потом можно будет сколько угодно делать домашнюю работу и гулять с друзьями, но остановиться и посмотреть на тот самый закат уже никогда, никогда не получится.

Сашка смотрит в закатное небо, смотрит, как светятся от солнца облака, и плачет от счастья. Пахнет летней ночью, такой прохладой, которая заставляет вздыматься грудь высоко-высоко, а в груди звенит натянутой гитарной струной то самое чувство.

Чувству этому нет названия, только можно его примерно описать. Ты снова маленький, и родители большие и сильные, добрые Великаны из-за гор, а радость распирает тебя снова и снова, и хочется плакать, только плакать от счастья. Хочется вставать в шесть, в пять, в четыре часа утра и вновь и вновь любоваться на рассвет и вдыхать запах росы. Хочется запереться в комнате и часами, днями играть на гитаре, пока пальцы не изотрутся в кровь, рождая самые удивительные мелодии. Хочется танцевать под музыку из собственной головы, такую нелепую, но такую добрую. Хочется гулять с друзьями от ночи до самого утра, разговаривать о вечном, о том, что такое добро и зло, о том, что такое дружба и как простить предательство, и ощущать себя такими молодыми-молодыми, понимая, что вы проживете вечно.

Хочется просто раскинуть руки, разбежаться и взлететь, и ты ощущаешь в груди такую необыкновенную легкость, что понимаешь прекрасно – только нужно разбежаться, и ты уже будешь парить над летним небом.

Вот оно, это чувство. Чувство без названия, потому что название ему не придумать, но с пространным описанием, потому что это чувство хоть раз в жизни да испытывал каждый человек.

Саше внезапно стало так хорошо, как бывает хорошо только после того, как возвращаешься домой после долгой поездки – и все гадаешь, так ли все было перед отъездом? И куда делась ваза с комода? Вдыхаешь запах пыли, запах маминого борща и жмуришься в тепле.

Повеяло весной, большой, больной весной, запели птицы, и Саша остро почувствовала запах капели. От счастья, неповторимого, неподдельного детского счастья, которое сравнимо разве что с ожиданием новогоднего чуда, захотелось заплакать.

Саша сжала кулаки, со всей силы, так, что костяшки побелели. Она, в конце концов, уже не маленькая: у нее уже начала расти грудь, она учится аж в седьмом классе и даже уже прогуливала уроки – так, по мелочи, рисование да труды – разве можно плакать, если ты уже такая взрослая?

Свет фар ударил Саше в глаза, да так, что она аж зажмурилась от удивления. Свет ярко-зеленый, но странно успокаивающий – так выглядит новогодняя подсветка, если только можно представить лампы елочных гирлянд величиной с прожектор троллейбуса.

Стоп, подождите секунду. Троллейбуса?! Саша повернула голову по направлению света и так и застыла с открытым ртом.

Троллейбус. Самый настоящий, металлический, всамделишный троллейбус. Рога, не имея проводов, висят в воздухе, фары горят зеленым светом, а номеров у него нет. Маршрута, в общем-то, тоже.

Наверняка в нем мягкие синие сиденья, где так уютно расположиться, вытащить плеер с любимой музыкой и задумчиво сидеть в самом конце, проскальзывая взглядом по проносящимся мимо улочкам.

Дверь троллейбуса резко распахнулась. Раздался пронзительный скрип давно не смазанных железяк – нечасто, кажется, доводилось открываться этим дверям. Ступенька, еще ступенька, и Сашка увидела его.

Синий кондукторский жилет, доверху набитый всякой всячиной, седые кудри, пушистые чернющие залихватски подкрученные сверху усы и ярко-красный берет. За стеклами круглых очков совиные выпученные глаза.

– О-па! Нашлась, чертовка! Леопольд, ты погляди-ка, нашлась! – заголосил кондуктор. – Ты посмотри, какая уже взрослая выросла!

– Посмотрю, посмотрю, – загудел из кабины утробный бас. – Ну ты, конечно, даешь, дорогая моя. Опоздать на целых четырнадцать лет!

– Вот именно, – засуетился кондуктор. – Вот представь себе: четырнадцать лет болтаешься здесь, ждешь, пока какая-то девчонка, наконец, допетрит, что надо делать и куда идти. Параллельно развозишь остальных пассажиров туда и обратно (работу никто не отменял!)… а потом находишь, наконец, эту девчонку…

– А она рыжая, – из кабины раздался громогласный хохот водителя.

– Да хоть лысая, – кондуктор махнул рукой. – И вообще, не перебивай. Твое дело – ночное небо освещать да баранку крутить.

– Ой, знаешь ли…

– Отстань. Так вот. Находишь – а она, значит, выпендривается. Туда она не поедет, сюда не поедет, а куда ехать? А почему ехать? Поехали сейчас, вопросы потом задавать будешь.

Именно в этот момент у Сашки невероятно сильно зачесался затылок, но она подумала, что это, в конце концов, невежливо.

– Кто вы? Что происходит? Почему…

– Слушай, Леопольд, она какая-то… не очень умная, – кондуктор разочарованно вздохнул и почесал усы. – Если бы меня спросили…

– Да подожди ты, – опять голос из кабины.

Раздвижная дверь с грохотом распахнулась, и из кабины водителя вылез очень странный кадр. Низенький, пузатый мужчина в джинсовой куртке с нашивками старых, очень старых рок-групп, которых, казалось, было бесчисленное множество. Огромное количество карманов на куртке победно оттопыривалось, и из открытых хранилищ на свет показывались сигаретные пачки, значки, ручки, печенье, пакет молока – Сашке показалось, что в одном из карманов что-то пискнуло и заворошилось, да мелькнул маленький розовый носик. На носу у мужчины красовались радужные круглые очки.

– Ты меня не бойся, Сашк. Водитель я. Леопольд. А вот этот вот, извини за выражение…

– Леопольд, даже не думай!..

– … нехороший человек – Вадим Абрамович. Мы пришли, чтобы тебя забрать.

– Забрать – куда?

– Как – куда? – Вадим Абрамыч смешно округлил глаза. – Домой, куда же еще. Туда, откуда ты родом, Сашк. Никогда не думала, почему так? Почему тебе вечно снятся сгоревшие, заброшенные дома? Почему ты так часто смотришь на звезды? Почему тебе иногда бывает так душно-тоскливо?

– Ой, правду говорит этот разгильдяй, – улыбнулся Леопольд. – Ты просто не отсюда. Не для тебя строился этот огромный, пожирающий самое себя город, не для тебя пыльная квартира рядом с общежитием. Поверить не могу, как мы тебя заждались.

– Вот именно, заждались, – буркнул Вадим Абрамыч. Оглянулся, спрыгнул по ступеньке, вскарабкался на огромное вековое дерево и закурил, элегантно устроившись на ветке. Дым пах костром, лесом и полевыми травами.

– И еще подождем, – поправил очки Леопольд. – Времени у нас завались. Сиди, мучайся, взвешивай за и против. И помни: как только за тобой закроется дверь, изменить ничего уже не получится. Жребий брошен.

– Подождите-подождите. Что значит… Там, откуда я родом?

Откуда же Саша родом?

Умом она прекрасно понимала, что родилась там же, где живет вот уже тринадцать лет – в каком-то из безликих московских родильных домов, чтобы навеки остаться доживать в этом сером и бесконечно душном панельном квартале, чтобы навеки остаться доживать в этом сером и бесконечно душном панельном квартале, проложить собственный, оскомину набивший маршрут сперва между домом и школой, потом между институтом и местом работы, а потом… Потом она будет мотаться где-то еще, ведь без этого не обойтись и на пенсии.

Умом Саша это прекрасно понимала, но что-то другое, внутреннее, то самое чувство, что так звало ее сегодня, подсказывало верный ответ.

Место, где птицы поют в семи октавах, вода кристально-чистая, серые, чистые дома без всякой духоты и пыли, в воздухе пахнет сливами, а люди добрые, вечно молодые и вечно друзья. Место, которое вечно снится в самых приятных, самых сокровенных снах, которые и в дневник-то не запишешь, чтобы мать не нашла и не засмеяла. Место, оживающее лишь на страницах особых книг.

– Смотри, смотри, Абрамыч, она улыбается! Еще что-то помнит пройдоха! Вспоминает! И речку вспоминает, и музыку! Может, и поехать-то нам сегодня удастся!

– Не уедем. Не видишь? Она просыпается. Тьфу, опоздали. Опять четырнадцать лет ждать. А потом она, значит, вырастет, волосы будут уже ржавые-ржавые, и все – никуда не поедет. Чего ждали, зачем? Могли бы, наконец, на рыбалку съездить, шишиг половить.

– Да подожди ты со своими шишигами. Представляешь, Сашк, у человека и мыслей-то в голове никаких, все рыбалка да рыбалка! Как так жить-то можно, черт его дери! Ладно, не ворчи. Как мне подсказывает шестое чувство – а оно редко когда ошибается – нам не придется ждать четырнадцать лет. Ведь она наша. Из нашего мира.

– Думаешь? Думаешь, она не заржавеет?

Абрамыч вразвалочку подошел к Саше и аккуратно взял ее за руку, будто брал невиданное, хрупкое сокровище – будто жутко дорогую вазу. Такую разобьешь – всю жизнь будешь себя корить.

– Обещай, – у него серьезный взгляд за круглыми очками без капли насмешки. – Обещай, что никогда не заржавеешь. Ведь самое страшное, что может случиться с человеком – это не смерть и даже не потеря близких, самое страшное – это заржаветь. Ржавые люди каждый день бесцельно ходят на работу и обратно, смотрят фильмы, которые им советуют друзья и хихикают в нужных местах из вежливости, слушают то, что нравится всем, едят то, что нравится всем – они не страдают от экзистенциального кризиса, конечно же, но ощущение бессмысленности жизни у них бывает, порой. Это душа пытается прорваться через ржавчину. Они погрустят, погрустят, а потом улыбнутся глупо-глупо и нальют себе баклаху пива, чтобы выпить с друзьями.

Саша знала, на что подписывается. Саша знала, что больше никогда ни на кого не накричит, никогда не соврет, никогда не будет думать злых мыслей – ведь теперь ей есть, ради чего жить. Ради того самого чувства, которое возникло у нее внутри, чувства, которое заставляет ее подниматься в четыре утра и задумчиво выходить на улицу, смотря на рассвет.

– Не волнуйтесь. Я никогда не заржавею.

– Никогда-никогда?

– Никогда-никогда.

– Значит, сегодня мы ездили не зря, – улыбнулся Абрамыч.

А потом солнце вдруг воцарилось над подсолнуховым полем, жаркое, летнее солнце, что неумолимо печет, раскаляя воздух иссушая все вокруг… Фары троллейбуса погасли, и Саша проснулась.

Под Роберта Планта.

Глава 2

Ссора с Аней

1. Государство является президентской республикой, в которой равнозначны права каждого гражданина.

2. Права человека на свободный сон являются высшей формой стремления для Государства. Государство ставит своей целью поддержку качественного и спокойного осознанного сна для каждого живого существа.

Конституция Государства Снов, глава 1

Шишига – просторечное название daemonium et minor. Злой дух низшего уровня, в основном обитающий на проходной зоне между сном и реальностью (в частности, в Метрополитене). Некоторые особи могут пробраться и в Государство, попадая в разумы таможенников и нелегалов (см. Туристы (запрещенная в Государстве организация)).

Крупные шишиги достигают сорока сантиметров в холке. Мех черно-серый, в период линьки становится ярко-зеленым. Ярко выраженные крысиные зубы-резцы, доходящие до коленей. Резцы у шишиг растут всю жизнь, поэтому им необходимо заниматься стачиванием зубов, когда приходит время.

Питаются шишиги людскими страхами, в основном шишиги сожительствуют с более сильными физически тёмными существами и подкармливаются их объедками. Задача шишиги – запутать жертву и максимально дезориентировать ее в пространстве, чтобы внимание жертвы ослабело, и она смогла попасться в Ловушку. Исключительно страхоядные животные. В основном живут вместе с доппельгангерами (есть гипотеза, что доппельгангеры используют шишиг в качестве домашних животных) и проглотами.

Тёмные твари пограничного мира для детей, глава 15

Саша часто задумывалась о том, чем она будет заниматься и что с ней произойдет, когда она вырастет, станет большой и взрослой – главное, не ржавой – а потом, быть может, даже постареет. Возможно, у нее будет огромная, уродливая квартира с кучей шкафов, коробок и шкафчиков, чтобы хранить уже такой ненужный, но все-таки бесценный хлам. Возможно, она будет работать кем-то ужасно скучным и таким взрослым вроде экономиста, бухгалтера или менеджера по продажам поддержанных автомобилей. Но одно она знает точно: какой бы взрослой и скучной Саша бы не вырастет, она никогда не купит себе радио.

Дело в том, что когда ты просыпаешься, ты все еще немного дезориентирован. В голове витают отрывки сна, из которого тебя только что выдернули, кровать кажется такой теплой, мягкой и зовущей ко сну, а Роберт Плант все надрывается и надрывается. Ну, или Оззи Осборн. Или Роб Хэлфорд. Смотря, что ты поставил на будильник.

В полусне, тихо, как мышь, чтобы, не дай бог, мать не проснулась и опять не начала читать ей нотации, Саша поднялась с кровати и отправилась завтракать. Со сна ничего не лезло в горло, только дико подташнивало, желудок пел серенады, а руки тряслись от недосыпа. Саша села давиться бутербродом и пустым чаем и, простонав от негодования, невольно принялась слушать чертово радио.

Мать никогда не выключала радио, с того момента, как его принесли в дом в этой идиотской розовой коробке. С самого начала она с улыбкой протерла его, поставила на подоконник и нажала кнопку. С той поры радио всегда играло. Не важно, что, песни ли, обсуждение политической ситуации в России, может быть, даже курс доллара и евро – матери все это было не важно, лишь бы теплый голос ведущего был рядом.

– Доброе утро на радио «Крот»! Сегодня пятнадцатое сентября, шесть часов утра по московскому времени, и мы обсуждаем утренние новости, с вами я, Сергей Анисов…

Саша устало застонала. Она ненавидела этот голос, что лился из металлической коробки, ненавидела, ведь, когда с утра по голове словно без остановки бьют отбойным молотком, сложно воспринимать хоть чьи-то слова.

– Популярный в узких кругах российский художник Владлен Комиссаров был сегодня госпитализирован в психиатрическую больницу с острым приступом шизофрении. Да, ну и дела творятся! Напомню, Комиссаров считал себя первооткрывателем метамодерна в России и назывался «художником-метамодернистом». О ситуации с Комисаровым мы поговорим с известным психиатром Леопольдом Качинским. Леопольд, что вы думаете о данной ситуации?

– Что ж, с Владленом Игоревичем я лично знаком не был, но наслышан о его картинах. Очень много ярких цветов, преимущественно психоделика и невероятная экспрессия. Очень жаль, что так произошло. Очень жаль.

– А что вы скажете по поводу его выходки восемнадцатого марта? Вы считаете, это был адекватный поступок, или в нем уже говорила просыпающаяся постепенно болезнь?

– Простите, не слежу за новостями искусства. Ах, да, припоминаю. Когда он устроил перформанс смерти и вскрывал вены на глазах у тысячи зрителей? Вполне возможно. Желание каким-либо образом вредить себе уже намекает на наличие психического заболевания, ведь в человеке природой заложен инстинкт самосохранения, как и у любого животного. И если стремление к самоповреждению или, еще хуже, к суициду настолько велико, что перебарывает этот инстинкт, то… то… в общем-то, вы поняли, что я имею в виду.

– Спасибо, Леопольд Андреевич. Что вы думаете по поводу диагноза Комиссарова?

– Как известно, шизофрения не приходит резко. Главные симптомы постепенно возникающей шизофрении – это, во-первых, отторжение от социума, во-вторых, пренебрежение простейшими гигиеническими процедурами, например, принятия душа или чистки зубов. Ну, и галлюцинации конечно. Вполне возможно, что Владлен Игоревич слышал голоса, которые говорили ему что-либо. Понимаете, я считаю, что, начиная с двадцатого века, нормальных психически творческих людей просто не существует. Тот же Ван Гог, который отрезал себе ухо – разве это психически нормально? Все эти самопровозглашенные гении, все эти новые Ван Гоги и Рембрандты, все они… да-да, таких изолировать надо и лечить принудительно. Я считаю, что психические заболевания необходимо искоренять в зародыше, чтобы не случилось никаких… м-м… инцидентов.

– То есть, Леопольд Андреевич, я правильно вас понимаю, что вы объявляете сейчас сумасшедшими всех творческих людей?

– И да, и нет. Я не считаю умение и желание рисовать психическим отклонением, ведь, в конце концов, стремление творить заложено у каждого человека. Я имею в виду их идеи. Ведь сейчас такое время, что каждый мнит себя гением, а для этого необходимо придумать что-то новое. А так как нового уже не придумаешь за столько лет исторического развития человечества, что индивид в попытках выставить что-либо неординарное, извините за выражение, едет крышей. Возможно, сейчас это прозвучит грубо, но я бы порекомендовал родителям следить за творчеством своих детей и, как только в их рисунках появляется что-то безумное или депрессивное – что сейчас рисуют дети? Каких-то сказочных героев? В любом случае – тут же руки в ноги и вперед, к психологу. Это может быть симптом чего-либо опасного.

– Что вы можете сказать конкретно по Коммисарову?

– А что я могу сказать? Понимаете, я человек старой закалки, выросший на классическом искусстве, и вот эти все модерны, постмодерны, мне это чуждо, понимаете? Я считаю, что перед тем, чтобы объявлять себя художником, необходимо научиться рисовать.

– Леопольд Андреевич…

– Я не закончил. Все эти ваши модернисты, метамодернисты и так далее не в состоянии изобразить даже нормальное человеческое лицо с человеческими пропорциями, куда им? Малюют какую-то ерунду и называют ее искусством.

– А как же психоделика?

– Мы с дочерью недавно ходили на одну из выставок Коммисарова – еще до происшествия восемнадцатого марта, как вы сами понимаете – и ей очень понравилось. Мне, в принципе, тоже, как я и говорил, очень, очень красивые цвета, резкие линии, да, но я не считаю это искусством. Мой внук лучше нарисует.

– Спасибо, Леопольд Андреевич! Напомню, с вами было радио «Крот», и теперь…

Устало потерев виски, Саша приглушила радио так, как это максимально возможно, и голос ведущего затерялся в гуле кипящего чайника. Через открытую оконную раму ворвался ледяной, промозглый осенний ветер, и Саша поежилась. Хотелось плюнуть на все, прогулять школу – даром, все равно ее никто там не ждет, разве что люли за плохо выполненное домашнее задание – забраться в кровать и не вылезать до конца дня, залипнув в очередной сериал.

– Саша-а-а! Ты проснулась?! – крик матери из соседней комнаты очень больно ударил по голове, и Саша поморщилась. Незачем так орать.

– Да, мам.

– В школу собираешься?

– Собираюсь, мам.

– После школы зайди в магазин и возьми овощей, сделаешь себе салат. Я сегодня буду поздно, но все равно не смей приглашать своих друзей. Знаю я вас, подростков!

Саша усмехнулась, допивая чай. Можно подумать, у нее целая куча друзей, которые общаются с ней не из жалости и с которыми можно устраивать безбашенные вечеринки, как в американских

– Хорошо, мам.

Раз мать проснулась, надо собираться и ехать. А то будет стоять над душой, что-то рассказывать и ругать, ругать, ругать непрерывно, а у Саши и так ужасно болят виски.

Что-то не давало ей покоя, мешало думать о сборах, словно будто в сердце засела огромная заноза: тронешь ее – и сразу накатывает чувство незащищенности и страха, поднимается рой ужасных, постыдных воспоминаний, которые по ночам доводят до дрожи.

Ах, да. Саше опять снился этот сон.

Троллейбус снился ей каждую ночь, но впервые ей удалось увидеть лицо кондуктора. До этого ей снился лишь темный, теплый мужской бас в глубине салона, что настойчиво звал и шептал на ухо самые сокровенные мечты.

Вообще, Саше часто снились самые странные на свете сны. Например, как она роется на полках огромных шкафов в бесконечной библиотеке, и разыскивает фотографии своей семьи. Тех родственников, которых у нее никогда не было: снимки дедушек в комбинезонах, бабушек с цветными волосами и в матерчатых платьях, тети в кожанках и дяди с гаечными ключами. Ещё она видела кошмары о том, как несется прочь от странных безликих чудищ, спасается от погони в никогда не существовавших районах, прячется на пятнадцатом этаже в пустых тринадцатиэтажных домах. Ей снились лучшие друзья которых просто не могло быть наяву, снились говорящие кошки и собаки, грезились бесконечные лабиринты из зданий и поликлиник с общественными бассейнами, в которых она мчалась, будто белка в колесе.

Но никогда, никогда ей не говорили того, что сказал вчера кондуктор троллейбуса без номеров – Вадим Абрамыч. С ней вообще никто не разговаривал так запросто и с таким теплом. Может, это и правда – то, что он тогда объяснял? Может, на самом деле она и правда не принадлежит этому миру, и ее место где-нибудь в другой реальности. Не потому ли на тоска на душе стала для нее привычным состоянием? Так, должно быть, тоскует житель Альфы-центавры, оставшийся по несчастливой случайности на Земле, глядя в звездное небо.

– К черту это все, – пробормотала Саша. – К черту троллейбус, к черту другие миры, и сны к черту. А то так можно и крышей поехать.

– В общем-то, шизофрения Коммисарова имеет логическое обоснование, – согласился с ней голос из радиоприемника. Приглушенный, но все еще не заткнутый, ведущий так и заливался соловьем о сумасшествии какого-то несчастного никому не сдавшегося человека. – Напоминаю, друзья, московское время шесть часов тридцать минут, в эфире радио «Крот»…

Полчаса, господи боже. Если Саша не успеет на автобус, у нее будут огромные проблемы. Быстро накинув вязаный свитер и схватив рюкзак, валявшийся в прихожей, она наскоро начесала на голову конский хвост и, обувшись, выскочила на улицу. Было еще темно – немудрено, в шесть-то утра в ноябре – а промозглый ветер дул прямо в лицо. Закутавшись поплотнее в шарф и включив Led Zeppelin, Саша упрямо брела к остановке.

– Расскажу сегодня Ане про троллейбус, – подумала она, прислонившись головой к ледяному стеклу. – Наверное, хоть это ее в моей жизни заинтересует.

Сквозь проливной дождь автобус вез Сашу к школе, от которой она уже давно не ожидала ничего хорошего и уже на первом уроке считала минуты до трех часов. Опять нудное брюзжание старых маразматиков и маразматичек, опять издевательства одноклассников, опять отвратительная еда в столовой. Новая книга у нее в рюкзаке терпеливо дожидалась своего часа. Сегодня занятия такие скучные, что пожалуй, быть ей дочитанной до середины.

* * *

– Ты хоть знаешь, что говорят за твоей спиной? – Аня, как всегда, беспринципна и непоследовательна.

Саша лишь отмахнулась. В конце концов, она честно отсидела семь уроков, выстрадала каждую минуту, выслушала не одно оскорбление от преподавателя и насмешки от одноклассников. Терпеливо втыкала наушники на каждой перемене, надеясь, что хотя бы Роберт Плант с Джимми Пейджем отвлекут ее от ставшего привычным ощущения безысходности. Ждала Аню после того, как русичка заставила ее участвовать в особо сложном и, как всегда, одной ей и интересном проекте.

Аня, наверное, классная: ее любят учителя и одноклассники, у нее много друзей, да и после школы она не идет домой, уныло пиная ботинком камешки, а едет в спортивную секцию. И математика ей дается легко, и литература, и история, да и на физкультуре она не висит безвольным, отвратительным кульком на канате, как Сашка, а играет с физруком в настольный теннис.

Аня настолько классная, что неизвестно, отчего она вообще общается с Сашей. Ведь у Саши проблемы с учебой, Саша маленькая и толстая, отчего на физкультуре всегда ловит насмешки, Саша не в состоянии справляться с цифрами, отвратительно рисует и пишет смешные тексты, которые Аня всегда разбирает на цитаты.

– За моей спиной?

С Аней всегда так: будто играешь в Сапёра на максимальной сложности. Одно неосторожное слово, и она придерется к тебе, будет играть на твоих нервах и уйдет, а ты будешь попросту стоять и не понимать, отчего так хочется плакать.

– Да подожди ты. Я хотела сказать, что…

– Не-е-т, ты подожди, – Ане смешно. Ане всегда смешно. – Я начала говорить первая, значит, ты подождешь. Или тебя родители не учили правилам хорошего тона?

Саша бы наверняка ответила ей что-нибудь, только вот они непременно начнут ругаться, и Аня окажется правой, а Саша виноватой. А еще скоро перекресток, на котором их дороги расходятся в разные стороны, а Саше так хотелось поведать ей про троллейбус, что она специально не сбежала после пятого же урока, а осталась на седьмой. Поэтому Саша просто молчала и улыбаясь, закусив внутреннюю сторону щеки, чтобы не разрыдаться. Кажется, она прокусила ее до крови.

– Так вот. Про тебя говорят, что ты странная, знаешь?..

– Говорят, быков доят.

– Что ты донашиваешь одежду за своей мамкой, что слушаешь всякое старье, а еще, прикинь, – Аню прямо распирало от радости, – мы с Машей сегодня весь английский потратили на то, чтобы понять, почему ты не живешь с отцом. В итоге мы пришли к выводу, что он педофил, и…

– Да отстань ты от меня со своими теориями, – говорить уже ничего не хочется.

Пять минут назад Сашу распирало от желания поделиться чем-то, отличным от постоянной серой жизни и редкого знакомства с очередной книжкой. Чем-то, что, возможно, слегка подняло бы Сашу в ее глазах. Хотя бы на чуточку.

– Ну, так это же правда, – Аня пожала плечами. – Вся твоя музыка – это какое-то нафталиновое старье. Как бабушкина куртка. И воняет от нее бабушкиной курткой.

Зачем, зачем Аня все это говорит? Почему ей прямо-таки хочется опустить Сашу в грязь? Зачем постоянно доводить ее до слез? Какая ей выгода?

– Не понимаю, зачем ты все это мне рассказываешь, – если отвернуться, слез не видно. Услышать можно разве что по голосу. – Ты же знаешь, что отца у меня нет.

– Ну, вот поэтому и интересно. Саш, ты как будто в двадцатом веке родилась. Ты же прекрасно знаешь, откуда берутся дети, и, чтобы появились дети, очевидно, что нужно участие и мужчины, и женщины. Так кто твой отец, Саш? Маша думает, кстати, что это бомж с Миклухо-Маклая, ну, тот самый, который разговаривает сам с собой. Ты на него очень похожа, особенно в этой идиотской джинсовой куртке. Скажи честно, она бабушкина?

– Зачем вы с Машей обсуждаете моего отца? Вам, что, это так…

– Ну, тебе же нужно знать, что про тебя думают другие. Так что ты мне так хотела рассказать?..

Говорить уже ничего не хочется, но на лице у Ани написан неподдельный интерес. И Саша покупается. Она опять покупается.

– Мне опять снился троллейбус. Понимаешь, мне всегда снится этот троллейбус, уже несколько лет. Начиная, наверное, с того момента, как я пошла в школу. Только раньше я слышала только голос, а сегодня из троллейбуса вышел кондуктор. Он сказал, что я не из этого мира, представляешь? Что я должна поехать туда, откуда я родом. И тогда я уже хотела поехать с ними, но проснулась. И, понимаешь, все было такое красивое, такое солнечное, такое… такое, что я непременно бы расплакалась от счастья, понимаешь?

Аня поправила очки и скучающе зевнула. Ноябрьский ветер подул с новой силой, и Саше показалось, что все хорошее, все светлое, что осталось в ней после этого сна, как будто сдуло ветром. Как будто ничего и не было, и никогда не будет, а есть только промозглый ветер, прохудившаяся джинсовая дедушкина куртка и злые слова.

– И это, типа, всё? Всё, что ты хотела сказать? Могла бы и на перемене. Я думала, что у тебя, там, не знаю, мать диабетом заболела. Вполне возможно. Сколько она весит? Центнер?

И в этот момент, кажется, Сашу окончательно прорвало. Что-то маленькое и злое внутри нее, что-то вроде иглы, наконец вылезло. Такое, что говорит грязные, нехорошие слова, не особо отвечая за последствия, а глаза застирает ярко-красная, кровавая дымка.

– А твоя мама, Ань? Со сколькими мужчинами она встречалась, прежде чем встретить твоего отца? Сколько у нее разводов? Ты вообще уверена, что ты папина дочка, а не дяди Сережина?

Кажется, сейчас Аня лопнет. Раздуется и лопнет, как дешевый резиновый воздушный шар, купленный в парке на мамины деньги.

– Вот как, значит, – задумчивое хмыканье. – Ну, раз ты так отзываешься о моих родителях, нам с тобой, дорогуша, не по пути.

Прямо на дороге она развернулась и ушла. Щеку обожгло пощечиной.

Наплевать. Вообще наплевать. Какая она все-таки смешная. Какие люди вокруг все-таки смешные.

Оззи Осборн в наушниках, конечно, желает Саше добра, счастья и все такое, потому что у многих проблемы посерьезнее. Но иногда кажется, что отношения с единственной, а потому и лучшей подругой напоминают какой-то очень плохой сериал. Сериал, подобный тем, что каждый вечер смотрит Сашина мама по телеку, запрещая Саше даже заходить на кухню – не дай бог, она нашумит и мама пропустит решающую реплику. Из тех сериалов, где главная героиня обязательно красива и несчастна, а злой мужчина непременно ей пользуется.

Саша что-то говорит, Аня что-то смеется в ответ, и вот Саша уже полное посмешище. Так, наверное, и есть: она прекрасно знает, что с ней никто не хочет общаться. Шепчутся у нее за спиной, избегают, а когда Ани нет, вокруг Саши создается своеобразная зона отчуждения. И редкие смешки, когда она в очередной раз появляется в компании толстенной книги какого-нибудь неизвестного ее одноклассникам автора.

Саша знала, что про нее говорят остальные, ведь Аня заботливо делилась с ней этим все пять лет их дружбы. Странная. Поехавшая. Шизофреничка. Слушает своих стариков и хочет за них замуж выйти. У нее никогда не будет парня. Будущая кошатница. Жирная. Я не хочу сидеть с Мамонтовой, от нее воняет жиром. Мамонтова, а как ты в дверь пролезаешь?

А самое смешное, что Саша уже знает сценарий дальнейшего действия. Как очень плохая пьеса в театре, только вот никто не спрашивал, хочет ли она участвовать. Вечером Саша ей напишет, она начнет расписывать, какая Саша отвратительная, мерзкая дрянь, припомнит ей все прегрешения и в итоге, когда руки уже начнут трястись, согласится помириться.

И Саша, конечно же, согласится. Ведь общаться-то ей больше не с кем.

Дома будет все то же, что и всегда. Сначала мать придет с работы, а потом они будут сидеть и пить чай, и мать, захлебываясь словами, будет рассказывать о том, какие уроды ей попались в этот раз и как она ненавидит эту работу. Потом начнется ругань, ведь Саша сволочь, Саша не помыла пол, точнее, помыла его плохо, а мать так устает, что, разве это сложно?

* * *

Получив уже вторую пощечину за день, Саша сидела в своей комнате и кусала губы, пытаясь не разреветься. Кажется, что она так часто кусает губы, что они в скором времени перестанут заживать. Ручка, дешевый «Бик» за рубль из магазина рядом, мать никогда особо на нее не тратилась, движется по бумаге, зажатая в дрожащей кисти.

«Я не хочу просыпаться.»

Глава 3

Государство Снов

1. При малейшем нарушении законов Государства предполагается немедленное лишение гражданства и высылка за пределы территории Государства.

2. Тёмные твари на территорию Государства не допускаются ни в каком случае.

3. Каждый имеет право на жизнь и на любое внедрение осознанного сна, за исключением случаев, указанных в Договоре.

Конституция Государства Снов, глава 2

Доппельгангер (лат. vitam duxisse) – паранормальное существо, одна из сильнейших тёмных тварей. Представляет собой тёмную сущность человека, сотканную из его подавленных желаний и потаенных кошмаров. Встречается в основном в Снах, хотя может оказываться и в Метрополитене. Существовали случаи, когда доппельгангеры, притворившись людьми, попадали непосредственно в Государство (именно после этого ужесточилась политика принятия гражданства).

Доппельгангер выглядит как полное зеркальное отражение человека, чью сущность и жизнь он намерен «позаимствовать», за исключением того, что сердце у него находится с правой стороны. В отличие от шишиг, доппельгангеры, очевидно, обладают интеллектом, что позволяет им устраивать Ловушки (как известно, Ловушки рождаются именно за счет людской невнимательности, которой и пользуются доппельгангеры) и манипулировать людьми, выдавая себя за братев-близнецов и ангелов-хранителей.

В отличие от проглотов, шишиг и прочих темных тварей низшего класса, этим существам мало питаться страхом жертвы. Доппельгангер хочет захватить место человека, которого он приметил, и жить его жизнью, выпив до капли и полностью лишив какого-либо рассудка. Из-за внушающей страх концепции доппельгангера (людям, которые не являются гражданами Государства, он часто снится в кошмарах) мало кому удалось выжить после встречи с ним.

Тёмные твари пограничного мира для детей, глава 13

[написано рукой, красной ручкой, очень криво] Единственный способ убить доппельгангера – посмотреть своим страхам в глаза. Необходимо найти оружие, оно может быть любым, от зубочистки до ятагана, главное – это наличие веры в то, что оружие убивает. Ударять нужно в максимально незащищенное место доппельгангера, желательно в глаз или в мозговую ткань: это создаст у доппельгангера защитный инстинкт, и он будет пытаться адаптироваться к окружающему миру (т. н. «глюк»).

Что такое сны? Нет, не пустое определение из словаря Даля. Что такое сны, если описывать их словами? Что это за чувство? Как понять границу между сном и бодрствованием? Как понять, если ты оказался во сне? И если ты не помнишь, как ты засыпал и как просыпался, можно ли быть во сне, оставаясь в сознании?

Саша редко помнила моменты засыпания и моменты бодрствования. Единственное, что она запоминала хорошо, так это свои сны. Наверное, это логично, ведь если твоя реальная жизнь серая и одинаковая, полная лишь обид и разочарований, запоминается лишь то, что создает твоя фантазия.

Очередная обида. Очередная несправедливость. Острые и тонкие, жирные от масла губы русички зашевелились, проговаривая ее фамилию, распахиваясь на гласных и приоткрывая белый от налета язык.

– Необходимо остаться после уроков и оформить актовый зал для ежегодного театрального фестиваля. Мамонтова, останешься?

– Елена Федоровна, я, правда, занята…

– Опять булки будет по ночам жрать, – громко шепнул кто-то, и весь класс зашелся хохотом. Губы русички изогнулись в быстрой, практически незаметной ухмылке.

– Мамонтова, я не прошу, я говорю тебе это сделать. Родная школа обеспечила тебя образованием – бесплатным, прошу заметить! Родная школа столько для тебя делает, кормит тебя, поит, обучает, а ты! Вот оно, ваше поколение, поколение неблагодарных, неуемных потребителей, дело которых – потреблять! Разве ты задумывалась, что для всего того, чем ты пользуешься, что ты ешь на завтрак, необходим труд? Разве ты об этом думала? Ты позор для школы, Мамонтова, и если ты не оформишь все к завтрашнему дню, мы тебя отчислим!

Саша угрюмо вздохнула, ковыряя ногтем большого пальца обложку учебника по русскому языку, обводя огромную цифру «семь». На обложке осталась вмятина, которая через мгновение рассосалась. Саше нравилось ковырять этот пластик, полиэластан, или из чего была сделана эта обложка: успокаивало.

– Знаешь, почему тебя заставили делать плакаты до девяти вечера? – шепнула Аня. Она опять села с Машей Мироновой, заставив Сашу сидеть в одиночестве за последней партой. – Потому что тебя не жалко. Ты все равно ничем не занимаешься после учебы, даже в секции не ходишь.

– А почему ты спортом не занимаешься? – Маша, в принципе, относилась к Саше довольно хорошо, и иногда она думала о том, что, не будь Ани поблизости, они вполне могли бы стать подругами. Маша, в отличие от остальных, никогда не задевала ее, никогда не шутила над ее весом – в лицо, по крайней мере – никогда не доводила ее до слез. Максимум, что от нее можно было услышать, это легкое подтрунивание. – Тебе было бы полезно… ну… для фигуры.

– Так ей мать не разрешает, – Аня басовито хохотнула, опершись локтем на парту. Сейчас она прямо-таки светилась какой-то небрежной красотой. – Типа, постоянно боится, что ее драгоценную кровиночку кто-то убьет или изнасилует. Хотя, будь я парнем, я бы на такую, как Саша, даже не взглянула бы – побоялась быть раздавленной.

Аня расхохоталась, и Маша вслед, и Саша тоже принялась смеяться деланным, искусственно громким, визгливым смехом, ведь если она смеется, значит, ей смешно, значит, ее не задели. Значит, ей не обидно. В груди что-то как будто полоснуло ножом, в горле появился этот чертов комок, и Саша опять сжала кулаки, до боли впиваясь ногтями в кожу, чтобы не расплакаться. Почему она такая нежная…

– Да расслабься, это я шучу, – Аня перегнулась через парту и хлопнула ее по плечу. Хлопок получился настолько ощутимым, что больше был похож на удар. – Как говорится, если друзья обижаются на подколы, то друзья твои долдоны. Ну, мы с Машей пошли, нам в одну сторону… Удачи с плакатом!

Сидя на последней парте – рядом стояли комнатные растения, какой-то фиолетовый цветок, от которого шел резкий, удушливый запах, из-за которого Саше становилось плохо и она не могла сосредоточиться: кружилась голова, буквы плыли перед глазами, а горло перехватывало комом – Саша смотрела, как уходит ее единственная подруга.

Вроде бы им было весело вместе, вроде они прекрасно дружат, но почему тогда Саше так обидно? Почему Саше постоянно хочется плакать? Наверное, она какая-то неправильная.

* * *

Снег падал на асфальт крупными хлопьями, отражаясь в свете фонарей. В классе пахло пылью, мелом и красками, а колени Саши болели так, будто она участвовала в забеге по ползанию на длинные дистанции. Облизав кончик кисти, она поставила ярко-красную жирную точку, формируя восклицательный знак. Пот лил с нее градом, и Саша, тяжело выдохнув, поднялась с коленей и оперлась о парту.

– Вот, Мамонтова, какая же ты молодец, – русичка улыбалась, стоя в проходе. – Не пожалела времени для родной школы.

– Завтра у меня контрольная по физике, – Саша тяжело вздохнула. – Теперь я точно не успею к ней подготовиться.

– Не мои проблемы. Я, конечно, попробую поговорить с Алексеем Юрьевичем, но если он откажется принять во внимание, то что поделать, что поделать… Эх, молодежь, не цените вы школьные годы.

Плюнув, Саша убрала краски обратно в коробку, поставила в шкаф и пошла к гардеробу. На улице уже давно стемнело, снег падал прямо в лицо, и Саше было хорошо-хорошо, несмотря на то, что ноги буквально отваливались.

– Влюбленный дурак, сумасшедшая ситуация, – Роберт Плант в наушниках будто подводил итог дня. Нет, не про влюбленного дурака, конечно. Про ситуацию.

Ветер дул Саше прямо в лицо вместе с острыми снежинками, делая больно щекам. От железных очков неприятно заныл кончик носа. Холодно. Наверное, мама уже волнуется за нее, ну, конечно, ведь Саша никогда не возвращалась домой настолько поздно.

– Ты видела новый «Крепкий орешек»?

– Да, ходила на премьеру с парнем, я, правда, не люблю все эти махачи, но парню понравилось. Ты знаешь, мы с ним уже…

Саша резко затормозила. О, черт. Полина с Настей. Те самые Полина с Настей, что вечно шутили над ней. Полина, которая только вчера талдычила, что от Саши воняет жареным жиром, мило шла с подругой под руку.

Боже, если ты существуешь, вот бы они ее не заметили. Пожалуйста, Боже.

– Почему я не могу стать неприметной и невидимой, хотя бы раз, Господи, – пробормотала Саша и двинулась вперед.

На удивление, они ее не заметили. Насте с Полиной оставалось жить буквально шесть минут, и они продолжали идти вперед, обсуждая парней, новый фильм с Брюсом Уиллисом и эту «дуру-новенькую, которая даже стрелки делает неправильно».

Черная многорукая тварь возникла внезапно, скалясь своими зеленоватыми клыками. На волосатой обсидианово-черной шерсти топорщилось синее пальто, и, в принципе, тварь могла бы сойти за нормального, обычного человека – не будь у нее шесть рук.

– Полин, что это за… – она так и не договорила, осев с перерезанным горлом. На белоснежный, только-только выпавший снег хлынула бурая, грязная кровь бордовым фонтаном, будто кто-то только что откупорил бутылку вина.

Застыв в ужасе, Саша отбежала к дереву. Ноги отказались идти дальше, словно воздух вокруг загустел. К горлу начали предательски подкатывать рвотные массы.

– Ыхгн! Ыхгн! – Настя хрипела, и с каждым хрипом из ее горла вылетал очередной бордовый комок. Прижав руки ко рту, Полина закричала и тотчас же упала на землю. Глаза ее навечно выпучились, рот раскрылся в предсмертном крике, а из распоротого живота на белый, девственно-белоснежный снег выпал ее кишечник. Оказывается, органы вовсе не того цвета, как в учебнике по биологии.

Словно очнувшись от долгого и беспробудного сна, Саша понеслась к дому. Прямая улица, Господи, вот бы ноги бежали быстрее, пожалуйста, почему она так мало занималась физкультурой, пожалуйста, Боже, сделай так, чтобы…

С громким ревом тварь опустилась на все свои восемь конечностей. Треснуло пальто, освобождая место для дополнительной пары рук. Тварь бежала за ней, высунув метровый, гнилостно-сизый язык, и слюна, летевшая от нее, превращала снег в воду.

«Если я сейчас забегу в подъезд и закрою дверь, она меня не съест».

«Ведь не съест же, правда».

Тварь нагоняла ее, и Саша уже слышала ее потное, полное ожидания дыхания. Рот Саши раскрылся в беззвучном крике – Господи, хоть кто-нибудь! – но на улице было пусто. Никто не поможет. Никто не отгонит ее. Будто Саше снова пять лет, и за ней погналась бродячая собака.

Кусок снега пришелся совсем некстати, и, поскользнувшись, Саша растянулась на мокром асфальте.

– Ры-а-у! – победно взревела тварь и схватила ее.

Огромные, метровые клыки, вылезающие из ее морды, будто клинки богини Кали, с капающей зеленой ядовитой слюной, коснулись…

… ясплюясплюясплюясплюясплюясплю

Саша заметалась по кровати в собственной комнате, то вдыхая, то выдыхая. Грудь ее в ночной рубашке вздымалась вверх от тяжелого дыхания, по лицу струился пот, лицо было перекошено в гримасе ужаса. Глаза ее медленно открылись.

нет я все еще сплю ясплюясплюясплюясплюясплюсплю…

Тварь исчезла. Растворилась в воздухе.

Не веря собственным глазам, Саша, тяжело дыша, опустилась на колени. Сердце будто решило выскочить из Сашиного организма. Устало выдохнув, она повалилась на грязный снег, ловя ртом воздух.

– Значит, это все мне снится, правильно?

Молчание и чей-то недовольный крик в окне темной, резко опустевшей панельной душной многоэтажки.

– Значит, я могу пожелать все, что угодно, так? И никто не может мне помешать? Что же, тогда я хочу…

И Саша исчезла с огромным чизбургером в руках, будто растворившись в воздухе. Минута, вторая – и только снег шел мерзкими, серыми, промозглыми хлопьями, будто надеясь занести все эти одинаковые многоэтажки и похоронить серость в ее серой могиле.

Где-то тоскливо завыла на Луну собака.

* * *

В Парке было шумно от огромной толпы людей. Это естественно, решила Мэри и улыбнулась. В конце концов, в Государство люди прибывают практически ежедневно: кто-то впервые вызывает осознанный сон, еще будучи маленьким ребенком – такие ребята на вес золота и часто остаются в Государстве на месяца, на года, и, в конце концов, начинают помогать осваиваться другим путешественникам. Кто-то попадает в осознанные сны, уже будучи взрослым и сформировавшимся человеком с полностью атрофировавшейся верой в чудеса, и помогать таким людям не особо-то и хочется: в конце концов, не очень приятно работать, когда постоянно раздаются крики «Это все не взаправду!», «Вы заманиваете меня в какую-то секту!», «Я просто хочу проснуться!».

Сама Мэри, студентка Массачусетского Технологического двадцати одного года от роду, осознанные сны любила. В том числе из-за того, что, пока ее соседки по комнате в университетском кампусе спали по пять часов, чтобы успеть выучить весь неподъемный курс квантовой физики, Мэри спала свои полные восемь и прекрасно успевала, ведь училась даже во сне.

В очередной раз оказавшись в Парке – работа, в конце концов – Мэри натянула через горло фиолетовую плотную футболку и поморщилась, когда ткань скользнула по груди. За эти двадцать дней экзаменов она слегка поднабрала и теперь носила уже тридцатый размер. Надо бы похудеть, подумала Мэри и наскоро перехватила волосы в хвост. Пора было принимать гостей. Работенка у нее была, конечно, не сахар, но что еще делать студентке, которой необходимо оплачивать кредит на чертово обучение? Денег платили немного, но то, что она получала, с лихвой хватало на еду и на сигареты.

Будто обслуживаешь посетителей общепита. А Мэри приходилось работать в МакДональдсе – стоишь за кассой, улыбаешься и проговариваешь одни и те же слова: разбуди ее кто среди ночи, она и тогда протарабанит их, как молитву.

– Доброй ночи, вы, наверное, не знаете, что происходит и как здесь оказались? Поздравляем с вашим первым осознанным сном, меня зовут Мэри Браун, и я ваш куратор по получению гражданства. Для того, чтобы получить полную, полнейшую свободу от предрассудков реальности и вступить в нашу огромную семью, вам всего лишь необходимо несколько формальностей.

– Осознанный… что? – девочка, стоящая перед ней, была блеклой настолько, насколько это вообще было возможно. Она была из тех людей, при взгляде на которых внутри сама собой поднимается брезгливая, сморщенная жалость.

Тусклые рыжие волосы, небрежной копной лежащие на узких плечах. Испуганный, отсутствующий взгляд из-под идиотских очков в круглой оправе. Через клетчатое детское пальто отчетливо проглядывается неумело скрытое пузо. Колченогие ноги в обтягивающих черных джинсах, которые делали девчонку похожей на огородное пугало где-то в глубинке Канзаса, которое вдруг слезло с палки и начало мыслить и разговаривать.

– Осознанный сон. Ты сейчас спишь, но при этом твое сознание работает, ты мыслишь, создаешь образы, возможно, какие-то потаенные желания… Наше Государство нужно для того, чтобы собирать вместе людей с сеансами осознанных снов и ограждать их от опасностей. Недавно как раз поймали очередного доппельгангера, который пытался спрятаться за личиной мужчины среднего возраста. Пришлось отправить его в Пограничный мир, хоть это было и сложно. Сама понимаешь, доппельгангеры, могут весьма удачно притворяться людьми до последнего – даром, что сердце у них справа. Ну так, что, хочешь стать гражданкой нашего Государства?

– Э-э… – да, девчонка явно была немногословна. В свое время Мэри отходила на курсы ораторов, которые щедро оплатил папа, и такие люди – косноязыкие, заплетающиеся и плывущие в словах, были ей противны. Так, как противен мужчине среднего класса опустившийся, пьющий бездомный, сидящий с протянутой рукой.

– А… а можно?

– Ну, конечно, можно, – Мэри только усилием воли не возвела глаза к небу. Господи, ну за что ей такие испытания? – Тебе просто нужно подписать договор. Процедура стандартная.

Договор Мэри читала так часто, что помнила его практически наизусть. – некоторые люди не понимали по-английски, некоторые люди не умели читать, – да, бывали и такие, хотя она лично не пускала бы это отребье никуда дальше Пограничного мира.

ДОГОВОР О ГРАЖДАНСТВЕ № 846 1776 444

Государство, Парк Развлечений 42 дектября 1598 г.

Государство, именуемое в дальнейшем «власть» и Мамонтова Александра Олеговна (девчонка, пыхтя от усердия, заполняла строки округлым детским почерком, нещадно заезжая за поля, и Мэри поморщилась: почерк был абсолютно нечитаем, боже, как курица лапой), именуемая в дальнейшем «гражданин», заключили настоящий договор.

Государство обязуется:

1) Обеспечивать Гражданину защиту от тёмных тварей Пограничного мира, охранять его физическое и психическое здоровье.

2) Обеспечивать Гражданину полную конфиденциальность личной информации, в пределах пространства сна, и полную защиту от кражи информации людьми из Реального мира.

3) Обеспечить Гражданина жильем и, по желанию, работой, помочь ему ассимилироваться в Государстве.

4) Разъяснить гражданское и процессуальное права Гражданина с помощью Вавилонской библиотеки.

5) Действовать по отношению к Гражданину согласно Конституции Государства и не нарушать ее неприкосновенность.

Гражданин обязуется:

1) Не выходить за границы Государства во избежание сумасшествия или смертельного исхода в Реальном мире. Напоминаем, что смерть в Государстве повлечет за собой смерть в Реальном мире.

2) Не нарушать УК ГС. Незнание закона не освобождает от ответственности, поэтому Гражданину перед вступлением в гражданство необходимо изучить уголовный кодекс и Конституцию Государства.

3) Не создавать в сессии осознанных снов сюжеты, не предусмотренные УК ГС, в частности, насилие, изнасилование, убийство, зоофилию, некрофилию.

Следующий пункт был особо важен, недаром Мэри провела часы за письменным столом и пишущей машинкой «Ремингтон», подчеркивая отдельной строкой и нещадно вымарывая красным выделением.

4) Не создавать в сессии осознанных снов людей, проекции лиц, умерших в Реальном мире.

– П-простите, – девчонка подняла на нее свои идиотские голубые наивные глаза-стеклышки. За стеклами очков они казались на пол-лица. – А почему нельзя создавать мертвых? Разве это неправильно?

– Ну, конечно, – Мэри округлила глаза. – Девочка, ты где жила все это время? Тебя в школе не учили основам логики? У каждого живого человека существует душа, которая взмывает в небо после смерти – если она все еще принадлежит человеку, конечно. Есть же люди, которые продали душу – поаккуратнее надо быть с выражениями, между прочим – за, например, новую юбку или хорошую оценку за экзамен. У мертвых людей душ нет. И если ты создаешь образ мертвого уже давно человека, его тело, ты, конечно, получишь, а вот душу… Тело его отныне сможет занять любой полтергейст или доппельгангер. Разве ты не знаешь, сколько раз мы с этим боролись?

– Понимаю, – девчонка тяжело вздохнула. – Скажите, пожалуйста… А мне обязательно подписывать этот договор? Тут написано, что так нельзя делать только на территории Государства, и…

– Государство никого не заставляет становиться Гражданами, – честно говоря, Мэри уже ненавидела эту девчонку. Она вроде бы не говорила ничего плохого, вроде даже вела себя вежливо, но отчего-то Мэри страстно захотелось схватить ее за волосы и как следует повозить лицом по полу. – Но мы прекрасно понимаем, что те, кто не с Государством – его враги. Может, ты туристка?

– Ну, я хотела пару раз сходить в поход с классом по реке, но они…

– Не те туристы, идиотка, – простонала Мэри. – Запрещенная в Государстве организация. Если ты не с нами – ты против нас. Хоть это ты понимаешь, глупая малолетка? Никто, никто кроме Государстване защитит тебя ни от доппельгангеров, ни от проглотов, ни от Зайцев, ни от Оконцев… Ясно тебе? Понимаешь, дура набитая? Господи, ребенку тринадцать лет, а столько гонору… Подписывай сейчас же, не задерживай, у меня таких, как ты, сотни ежедневно проходят…

– Я не буду, – все-таки голос у этой девчонки настолько тихий, что его можно принять за шелест ветра.

– Что, прости?

– Не буду, – девчонка стояла, выпрямившись – при ее маленьком росте это выглядело весьма забавно. – Вы ни за что накричали на меня. Ни за что оскорбили. Я не собираюсь подписывать договор при таком отношении! Если на меня и в обычной жизни кричат, зачем тут сны? И, вообще, это сон, поэтому я могу делать все, что захочу!

– Нет, подожди…

Поздно. Красная от ярости, девчонка тотчас же порвала Договор – драгоценный Договор – на мелкие кусочки и тотчас же исчезла.

Первой мыслью Мэри было доложить об этом Президенту – в конце концов, имена и фамилии всех маргинальных личностей, отказавшихся подписывать Договор, должны быть записаны в случае поимки, например, туристов. Но затем она отмахнулась от этой идиотской идеи.

Это же не взрослый мужчина и не отчаявшаяся женщина. Это маленькая глупая девчонка, которая из-за своего упрямства потеряла сейчас многое и многое.

Мэри наскоро перекусила воком из креветок в сингапурском соусе – это стоило ей чертовых пять с половиной долларов – в ближайшей забегаловке, натянула улыбку на лицо и приступила к дальнейшей работе. О странной девчонке с копной рыжих волос она больше и не вспоминала.

В конце концов, если ее сожрут жалкие шишиги, это будет даже забавно.

Глава 4

Эрик и туристы

1. Государство снов – социальное объединение, чьи усилия направлены на поддержание достойной жизни и развития каждого Гражданина (см. исключения в пункте 13.3.4).

2. В Государстве снов приемлема только одни идеология – идеология партии Снов и Президента.

3. Президент избирается на двадцать пять сонных лет путем демократических выборов.

4. В Государстве запрещено создание любых партий, чья программа не согласованна с Президентом и партией Снов.

Конституция Государства Снов, глава 1.

Проглот (лат. hirundo magna) – род тёмных тварей из семейства летающих. Всего существует около пятнадцати тысяч видов проглотов, и биологами Государства была высказана гипотеза, что каждый проглот уникален и является самостоятельным видом, поэтому ученые пока не знают, относить ли каждую особь к какому-либо виду или объединить все виды в один общий.

В зависимости от вида, рост и вес проглотов варьируется. Самым маленьким представителем hirundo magna считается проглот карликовый, пойманный в 1405 году биологом Андрэ Кавиллом – пять сантиметров в холке и весом три грамма. Самым большим – проглот гигантский, чей труп был найден в Кислотной реке на границе Государства и Парка, три метра ростом и весом один килограмм. В основном всех проглотов объединяет легкая, воздушная конституция и способность летать без наличия крыльев или летательного аппарата.

Встречаются на границе с Государством, а так же в Пограничном мире. Является одной из опаснейших для путников темной тварью, так как питается исключительно хорошими снами. Охота проглотов проходит очень просто: нападают проглоты со спины, окутывая человека в подобие плаща. Проглоты прекрасно адаптируются к смене климата и резким ударам, так как присасываются к спине перепонками и начинают тянуть сонную энергию. При длительной подпитке проглота жертва может и не проснуться. Обычно жертва, просыпаясь в Реальном мире, жалуется на боль в спине, совершенную разбитость и отсутствие воспоминаний о собственных снах.

Единственный способ избежать нападения проглота – не пересекать границы Государства.

Иллюстрированная энциклопедия тёмных тварей, глава 54.

Парк был давно заброшен. Кроваво-красное небо довлело над Сашей, заставляя ее судорожно ловить ртом воздух. В панике она упала на кислотно-зеленую, неестественно яркую траву и зарылась носом в землю. Пахло чем-то странным: так пахло в кабинете химии, где она в прошлом году писала олимпиаду по математике. Тогда от запаха, видимо, реактивов, ей стало так плохо, что она потеряла сознание.

– Здесь кто-нибудь есть?

Пустота, и только завыл ветер в давно проржавевшем колесе обозрения, что возвышалось, будто оазис в пустыне.

– Простите, хоть кто-нибудь здесь есть?

И снова пустота. Сжав кулаки, Саша попыталась взять себя в руки и, наконец, проснуться – а затем поняла, что совершенно разучилась это делать. И тогда она сделала именно то, что сделал бы на ее месте любой человек, впервые в жизни столкнувшийся с новым, пугающим, совершенно неизведанным миром со своими правилами – осела на землю и зарыдала, не заботясь о конспирации.

* * *

Саша не помнила, когда прекратила плакать – кажется, солнце, ярко-оранжевое, кислотно-отвратительное солнце, вообще не поменяло свое положение. На носу повисла огромная сопля, и Саша с шумом ее втянула, вытерев нос рукавом.

Слезами горю не поможешь, говорила мама, когда Саша разбивала колени или приносила двойку по поведению, или когда Саша рассказывала маме, что ее травят в школе, и просила перевести ее в другую, плевать, насколько будет далеко от дома. Мама всегда цокала языком, поджав губы, и говорила, что она, Саша, абсолютная слабачка и никогда не добьется ничего хорошего, если не перестанет ныть и начнет что-то делать.

Саша, впрочем, и так всегда знала, что она слабачка. Уж будь Аня на ее месте, она бы точно не сдалась. Аня немного из другого теста – она рассказывала, как год назад потерялась в другом городе и спокойно, без лишних слез, нашла розетку в одном из торговых центров, зарядила телефон и по карте проложила маршрут. Саша бы так не смогла, потому что совершенно не понимает, как ориентироваться по карте, да и карты у нее на телефоне нет – у нее, честно говоря, на телефоне вообще ничего нет, кроме кнопок.

Как бы Аня поступила на ее месте?

Саша поднялась с земли – на брюках остались ярко-желтые разводы, как будто она пробежалась по полю из одуванчиков или села на плохо высохшую кислотно-желтую скамейку – и посмотрела вперед.

Впереди ничего не было, только безграничное, серое поле, которое сходилось на линии горизонта, обнаруживая перед собой серо-желтый натюрморт кисти сумасшедшего художника. Ни зданий, ни строений, ни хоть чего-то, отдаленно напоминающего о присутствии человека, здесь просто-напросто не существовало.

И тогда, в довершение ко всему, Саша услышала плач.

Плач – сама по себе очень страшная штука, потому что Саша по собственному опыту знала, что когда человек плачет, он хочет, чтобы его оставили в покое. Или пожалели. Другими словами, человек плачет в наихудшую минуту своей слабости, когда думает, что помощи ждать не от кого, и буквально кличет, просит о том, чтобы ему помогли.

Когда плачет ребенок – это страшно. Но когда плачет взрослый, наверняка уже высокий и бородатый мужчина, это еще страшнее. Именно поэтому Сашу так перекосило: плач был мужским. И исходил он от скрипящего на легком ветру колеса обозрения.

Впоследствии Саша думала о том, что, будь Аня на ее месте, она бы никогда не поперлась в незнакомом, причудливом месте на чьи-то крики, она бы и дома ни на чьи крики не поперлась, а то мало ли? Ведь Аня живет в довольно криминальном районе, да и страшных фильмов она смотрела довольно много.

Но Саша не была Аней. Саше было только тринадцать, и, несмотря на все тычки и пощечины, которые давала ей жизнь, верить людям она все-таки не разучилась.

– Я иду! – крикнула она голосу. Плач тут же прекратился, чтобы возобновиться с новой силой.

Колесо обозрения было насквозь проржавевшим и рассыпающимся на части. Оно уже давно откатало свой последний круг и брошено было доживать, постепенно превращаясь в ржавую, изъеденную сыростью и дождями труху. Раз в полчаса со смачным «плюхом» от колеса обозрения отваливалась какая-то, безусловно, очень важная деталь и падала прямо в лужу из машинного масла, крови и еще какой-то ерунды. Сиденья на этом колесе раньше наверняка были раскрашены в яркие цвета, может быть, даже во все цвета радуги, чтобы дети как можно больше голосили и тянули родителей за руку покататься. Но сейчас все они были одинаково серые, унылые и невзрачные.

Саша осторожно перепрыгнула через радужную от бензиновых разводов лужу и подошла ближе к колесу. На одном из сидений – тех, которым выпало оказаться на земле во время остановки – съежившись в комок, лежал огромный, тощий, заросший мужчина и громко, с повизгиванием, плакал.

– Вы в порядке? – Саша тронула его за плечо. Мужчина испуганно дернулся, с шумом упав с сиденья – колесо обозрения тоже ответило мрачным, обиженным скрипом – и с оторопью посмотрел на нее.

– Are you alive? – он заикался. Зубы стучали, не попадая друг на друга, и простую фразу он силился выговорить несколько минут. Глаза его были навыкате, взгляд метался по сторонам, крючковатый массивный нос был красным, словно у алкоголика, на щеках торчала щетина, а лицо было перекошено в гримасе неистового, животного ужаса.

Саша почувствовала, как по спине забегали мурашки.

– Вы в порядке… сэр? – английский плохо вспоминался, ведь на уроках, вместо того, чтобы слушать учительницу, Саша, как правило, лежала на последней парте и либо читала книгу, либо рисовала, либо, если книгу конфисковывали, а когда не было идей для рисунка, отчаянно считала минуты до конца урока. – Меня зовут Саша. Как зовут вас?

– Эрик. Саша, вы знаете, как отсюда выбраться? Вы умеете просыпаться? Понимаете, я… я… я уже второй месяц здесь, я не подписал бумаги, и у меня не получается проснуться, сколько бы я ни пытался. Они не дадут мне проснуться. Они не дадут проснуться и вам.

– Что значит – проснуться?

Эрик, отвлекшись от созерцания собственных коленей, посмотрел на нее долгим, пугающим взглядом. В этом взгляде собралось все: одиночество, стремление с кем-то поговорить, и боязнь того, что тебя не услышат. В этом взгляде Саша увидела чистое, неприкрытое безумие, и на мгновение ей стало страшно. А потом Эрик прикрыл глаза и оказался совершенно нормальным человеком.

– Я тут уже второй месяц. Голод и холод не ощущается, если об этом не думать, жажда – тоже. Только дико хочется курить. Я пытался спать, но если засыпаешь здесь – тут же и просыпаешься. Единственный выход – это сесть на метро и приехать на свою станцию.

– Тогда в чем проблема? Мы найдем станцию метро и сядем.

– Вы не понимаете, – Эрик мягко улыбнулся и пригладил всклокоченные вихры. – Единственное метро находится на севере, а чтобы попасть на север, нужно пройти через город, где сбываются ваши худшие страхи. Пока что я не готов. И, наверное, никогда не буду готовым. Понимаете, слышать ее… Видеть ее руки, сжимающие мое горло… Простите.

– Но земля же круглая, Эрик. Если мы пойдем в другую сторону, мы наверняка дойдем до метро, рано или поздно.

– Вы правы.

Эрик слез со сиденья и выпрямился, оказавшись выше, наверное, даже Аниного папы – а Анин папа был одним из самых высоких людей, которых Саша только видела – и мамы тоже, и, конечно же, куда выше самой Сашки. Она была ему где-то по пояс. Высокий и очень худой, он напоминал Саше Безлицего человека, страшилками о котором Аня пугала ее год назад. Очень бледный, с длинными, до плеч, кудрявыми каштановыми волосами, в какой-то странной полосатой футболке явно с чужого плеча, он казался каким-то ужасно домашним и потерянным.

Подойдя к Саше, Эрик молча взял ее за руку. Ладони у него были мокрые и абсолютно ледяные.

– Я вам не помешаю? Мне просто так куда спокойнее.

Солнце все так же не сдвинулось с мертвой точки – как казалось Саше, оно никогда и не сдвинется – ужасное оранжевое солнце, как на детском рисунке – и палило в затылок. Под ногами шелестела кислотно-зеленая трава, прямо как бумага, как сотни бумажных обрезков, но они упрямо продолжали свой путь.

Ведь если сидеть в парке, то останешься в нем на всю жизнь. Вырастешь, станешь высоким и взрослым, в паху и на подмышках отрастут волосы, вырастет грудь, рыжая шевелюра сваляется в колтуны, голос будет не писклявый, а какое-нибудь меццо-сопрано, а потом состаришься и умрешь – но так и не проснешься.

Пейзаж настолько однообразный, что описывать его бессмысленно: так, зеленая трава, обломки чего-то ржавого – наверняка следы парка, который пытается разрастись, поглотить тут все, прямо как раковая опухоль – да красное небо. Ни тропинки, ни дороги, только огромная, в рост человеческий, кислотно-зеленая трава.

Разговаривать не хотелось – да и о чем бы они разговаривали? В другое время Саша бы спросила, каково это, – жить в другой стране. Ведь у иностранцев, наверное, все иначе? О чем думают? Какое у них мировоззрение? Но солнце немилосердно жгло затылок, трава хлестала по ногам, а по лицу тек пот солеными каплями.

* * *

– Река, – Эрик изрек очевидную вещь. – Дальше не пройти.

И правда. Река. Саша однажды была на Волге, когда поехала к бабушке на поезде. Она тогда была совсем маленькой и вечно сетовала на то, что никогда не сможет переплыть Волгу.

– Если потрудишься, то переплывешь, – улыбнулась ей тогда бабушка и потрепала по голове. И четырехлетняя Саша тогда сжала кулаки и твердо решила заняться плаванием, чтобы спустя много лет, сильной, смелой пловчихой взять и переплыть эту самую Волгу.

Правда, на плавание ее так и не отдали – мама запретила, по здоровью. А эта река куда больше Волги, и даже моря – несется куда-то вперед, а течение такое быстрое, что брошенная в воду палка уже через мгновение была от Саши в пяти метрах. Вброд ее точно не перейдешь.

– Что ж, – пробормотала Саша, – Видимо, придется поворачивать назад.

– Прошу вас, Саша, давайте не будем поворачивать, – Эрик заплакал. – Я не хочу, не хочу опять возвращаться в этот парк, не хочу проходить через это все снова, пожалуйста, не надо…

– Но если другого пути нет, то что нам тогда делать? Вы умеете строить лодки? Я – нет.

Они так бы и препирались, если б не услышали странное хоровое пение. Так пели ребята у костра в лагере, когда Саша поехала в первый и последний раз в позапрошлом году. Ее там, конечно же, затравили, такую, как она, будут травить везде и всегда, но когда главарь их отряда, Миша, доставал гитару и пел, она готова была простить им все обиды.

– Да, – пел незнакомый бас, – и если завтра будет круче, чем вчера…

Лодка – не пластиковая байдарка, не надувное нечто, которыми пользуются разве что неопытные новички, которые ни разу не ночевали в походе, нет, самая настоящая, суровая, деревянная, огромная лодка – плыла по реке, а в лодке, работая веслами, сидели самые странные люди, которых Саша только видела в своей жизни.

Во-первых, вся компания был в зипунах, несмотря на то, что солнце светило так ярко, что резало глаза. Во-вторых, эти люди носили такие густые бороды, что лиц было невозможно рассмотреть. В-третьих, они все пели песни ужасно немелодичными, но до странности красивыми голосами.

– Хэй! – один из туристов, в очках-полумесяцах и седой, резко затабанил, да так, что лодка едва не просела. – Смотри-ка, пассажиры!

– Пассажиры, – забурчал молодой парень на корме. Усов и бороды у него не было. Только модная стрижка да очки в роговой оправе. Да портрет какого-то политика на футболке. – Делать нам нечего, кроме как еще пассажиров набирать. Самим не протолкнуться.

– Леша, тихо, – буркнул турист в очках-полумесяцах. – Может, им помощь требуется. Давайте, табань!

Лодка остановилась, обрызгав Сашу и Эрика ярко-зелеными брызгами. На месте брызг на одежде остались ярко-фиолетовые пятна.

– Ну, рассказывайте, кто такие, куда путь держите, – турист в очках-полумесяцах подмигнул.

– А… а в-вы кто такие? – пискнула Саша.

– Мы, сестренка, туристы. Путешественники по чужим снам. Нам, понимаешь ли, в Государстве скучно, вот и плаваем по Пограничью. Ищем таких, как вы, бедолаг, да спасаем. Вы сколько тут уже? Судя по вот этому – палец туриста ткнулся Эрику в грудь – не менее двух месяцев. Еще месяц – и все, крышак бы поехал. Только в дурку и ложиться. А вы куда, собственно, направляетесь?

– П-понимаете, – слышать русскую, живую речь было просто как бальзамом на сердце. – Я отказалась подписывать соглашение, и оказалась тут. А тут и Эрик, и нельзя проснуться… В общем, я практически ничего не понимаю, – со вздохом подытожила Саша. – Только разве что то, что нам с ним нужно попасть на метро.

Отчего-то турист расхохотался, басом. Да и остальные тоже хохотали вовсю, и даже самый молодой, в футболке с политиком, визгливо похихикивал. Саша уже привыкла, что над ней смеются, и приготовилась уже ощутить то самое щемящее чувство в груди, но отчего-то его не было. Да и смеялись, они, кажется, не над ней вовсе.

– Экая незадача, сестренка, – турист потрепал ее по голове. – Надо же, какая ты смелая революционерка. Отказалась, значит, принять гражданство Государства, и тебя просто выбросили на произвол судьбы. О чем только они думают! Так бы грелась сейчас где-нибудь на выдуманных Мальдивах, а теперь только и думаешь, как бы проснуться. Тебе еще повезло, что ты не попала в Ловушку.

– В Ловушку?..

– Это сложно объяснить, – разглагольствовал тем временем парень в футболке с политиком. – Ты просто вроде как в знакомом месте, но что-то тебе кажется ужасно не так, как на самом деле. И вот ты напрягаешься, напрягаешься, пытаешься углядеть ту самую важную деталь, которая все меняет…

– И оказывается, что ты находишься, например, на семнадцатом этаже шестнадцатиэтажного дома. Хочешь спуститься вниз, на шестнадцатый, проходишь пролет – и снова оказываешься на том самом семнадцатом этаже, – продолжил турист в очках, поглаживая необъятный живот в зипуне. – Или, например, вышла на несуществующей станции метро, которой и не было-то никогда. Хочешь попасть обратно – и не получается. Это и есть ловушка. И люди, которые никогда по снам не путешествовали, могут там просидеть целую жизнь – проснуться-то нельзя.

– Мы, конечно, спасаем по возможности, – лениво ответил парень в футболке, – но всех не спасешь. Некоторые седыми из таких ловушек выходили. Бывает, спрашиваешь, что такое видели – молчат. А мы и не спрашиваем, а то кошмары будут сниться.

– Уж помолчал бы, Атеист, – хмыкнул турист в очках. – Сам-то не хотел их вызволять.

– А вам бы, Альберт Андреич, всех на своем пути подбирать. Кошек, собачек, птичек с перебитыми крыльями…

– Ладно, – пробасил один из сидящих в лодке – И так уже заболтались. В общем, слушай сюда, девочка: мы можем подбросить вас до метро. Нам все равно по пути – Атеисту скоро на пары. Но место в лодке только одно.

В сущности, Саша, наверное, с самого начала догадывалась, что будет именно так. Именно поэтому, ни разу не колеблясь, она кивнула на Эрика.

Глава 5

Город, где сбываются худшие страхи

Когда-то Президент был очень маленьким и радостным мальчиком, который так же, как и вы, любил играть и веселиться. Он вырос, занял почетный пост со своей прекрасной женой и принялся вести Государство к свету. Однако взбунтовались Тёмные твари и потребовали у Президента ключи от Государства. Ясно, зачем: как ты, мой милый маленький читатель, любишь вечером поесть с чаем малинового варенья, Тёмные твари любят лакомиться чужими страхами.

Но отказался Президент и еще больше укрепил границы. И тогда Тёмные твари начали угрожать самому светлому, что было у Президента: его детям. Мальчику и девочке. И тогда пришлось Президенту принять страшное решение: отправить гонцов в Реальность и оставить детей там. Найти им родителей, которые были уверены в том, что это их дети, а вовсе не Президента, да стереть всю память о мире снов.

Дети были спасены, укрыты надежно в Настоящем мире, до которого Тёмные твари никогда не смогли бы добраться. Только вот с тех пор Президент ни разу не улыбнулся. И запретил всем своим подданным улыбки и смех. И теперь никто больше не смеется в Дворце, а сам Президент молчит и перебирает бумаги. И так будет всегда, пока не случится чудо и не вернутся к Президенту его дети.

Сказки про Президента для самых маленьких

Парацельс (лат. paululum dormies dimentis) – злой дух, вызывающий сонный паралич. Обычно выглядит как человек, однако лица его разглядеть практически невозможно. Очевидцы (в том числе первооткрыватель paululum dormies dimentis, Глеб Андреевич Парацельс) говорили, что разглядеть отличия Парацельса от обычного человека можно только при наличии Особого зрения (см. Очки Особого зрения). Парацельс считается одной из старейших Тёмных тварей, а так же одним из самых сильных.

Его энергия настолько сильна, что он способен, незаметно приклеившись сзади к жертве, проследовать за ней по Метрополитену в Настоящий мир и устроить там охоту: именно случаи контакта с Парацельсом в Настоящем мире называют «сонным параличом».

Своим ядом Парацельс, как правило, обездвиживает жертву и начинает питаться ее страхом, ощущая вибрации подсознания жертвы и прикидываясь одним из худших ее кошмаров. В отличие от Доппельгангеров, Парацельс не жаждет плоти жертвы и не пытается занять ее место: смысл его жизни состоит в том, чтобы как можно сильнее напитываться страхом. Хитрый, Парацельс обладает интеллектом, схожим с человеческим, что позволяет некоторым особям адаптироваться в Настоящем мире и проживать там годами, напитываясь все большей и большей энергией страха.

Главная опасность встречи с этой тварью заключается в том, что после сонного паралича многие, теряют волю к жизни а особенно слабые жертвы могут даже лишиться рассудка.

Чтобы не столкнуться с Парацельсом, необходимо обзавестись прибором, обеспечивающим Особое зрение, а так же, находясь в Настоящем мире, по возможности не спать на спине.

Иллюстрированная энциклопедия тёмных тварей, глава 45.

– Поверить не могу, – ругалась Саша, пиная носком кеда необычные розоватые камешки. Будь Саша чуть менее уставшей, она бы наверняка кинулась их собирать: она, конечно, не геолог, но камешки очень напоминают кварц. Или аметист. – Поверить не могу, что даже в чертовом сне я не могу делать то, что хочу! Это нечестно!

Уж Аня бы точно делала все, что хотела. Сделала бы себе чизбургер, позвала друзей и они веселой компанией шли бы туда, куда хотели, а не в объятия города, в котором таится твой худший страх – м-да, веселее не придумаешь.

Город возник перед Сашей, как что-то серое и неотвратимое. Солнце куда-то исчезло, и теперь перед ней красовалась вереница серых панелек, многоэтажек, человейников с пустыми подслеповатыми окнами. Кое-где окна были разбиты, и в глубокой, концентрированной тьме на мгновение мелькнула чья-то кроваво-красная ухмылка. А зубы такие длинные и острые, будто их напильником затачивали.

Саша поежилась и зашагала дальше. По крайней мере, здесь были хотя бы дороги. Настоящие, асфальтированные дороги, пусть и убитые в край. Через трещины на асфальте прорастали кислотно-зеленые ростки. В прощелинах одиноко выл ветер.

С туристами она попрощалась вполне по-доброму: помогая усадить ничего не понимающего Эрика на лодку, Альберт Андреевич похлопал ее по плечу.

– Ты молодец, что мужика этого спасла, – он подмигнул. – Доброе дело никогда без награды не остается. Ты девчонка сильная, справишься, а он, чуть с ума не сошел. Главное, как пойдешь в город, иди все время по дороге, не сворачивай с нее. И, самое главное – не оглядывайся. Что бы кто тебе не говорил.

– А кто-то будет что-то говорить?

Альберт Андреевич лишь лукаво улыбнулся.

И поначалу Саша тоже непонимающе улыбалась, вступив на территорию Города – хотя какой это город, так, городок. Считай, один квартал. Даже у нее район побольше будет, хотя там всего-то общежитие да заброшка. Не сворачивая с плохо заасфальтированной дороги, она шла быстрым шагом, напевая себе под нос. Эх, и как же жаль, что во сне нельзя достать из куртки плеер!

Голоса настигли ее так внезапно, как настигает только летний дождь.

– Сашка, какая же ты дура, – Аня, кажется, точно стояла у нее за спиной. – Носишь дедовские вещи, слушаешь дедовскую музыку и думаешь дедовские мысли. Думаешь о том, что я на самом деле просто шучу. А я ведь и, правда, ненавижу тебя. За твой лишний вес. За твою трусость. Давай, трусливая идиотка, обернись и посмотри мне в глаза, и тогда я возьму свои слова назад! Мы будем с тобою лучшими подругами, будем вместе шопиться в торговых центрах и обсуждать одноклассниц, так, как я делаю это с Машей. Хотя, что это я? Тебе до Маши расти и расти еще, дурочка малолетняя. Обернись, ну же!..

Саша изо всех сил закрыла лицо руками, так, чтобы ничего не видеть, кроме дороги вперед, и побежала. В боку начало колоть, дыхание сбилось моментально, сердце вот-вот готово было выпрыгнуть из груди, а перед глазами поплыли фиолетовые круги.

Беги и не останавливайся. Беги, пока не упадешь замертво, ведь все то, что говорили про второе дыхание, бессовестная ложь.

– Сашенька, доченька, помоги мне, пожалуйста. Я упала, ох, упала, у меня что-то с ногой, боюсь, что это перелом. Сашенька, пожалуйста, помоги мне! Мне так больно, Сашенька, Саша…

– Глупая попытка, Город, – хрипло пробормотала Саша. Воздух с шумом выходил из ее истерзанной бегом грудной клеткой. Вот поэтому у нее тройка по физкультуре. – От моей матери никогда ласкового слова не дождешься.

И тут Саша услышала… собственный голос. Такой детский, чуть охрипший от бега, и такой же немного шепелявый. Так же шипящий на вдохе.

– Я – это ты, Саша, ты – это я. Ты ведь прекрасно знаешь, что таким, как ты, нечего делать в таких местах, как твой дом и школа. Ты из другого мира, Саша, и я могу тебе помочь. Мы можем тебе помочь. Помочь узнать, кто ты и откуда взялась.

– Отвали.

– Помнишь троллейбус, Саша? А помнишь группу «Дип пёрпл»? Помнишь, как Иэн Гиллан просил расслабить его струны, и от звука музыки ты теряла голову? Ведь ты даже хочешь накопить на гитару, потому что та музыка у тебя в голове не дает тебе покоя, ты знаешь об этом, правда? Ты знаешь. И я могу тебе помочь. Я могу все тебе рассказать.

– Заткнись! – кажется, вместе с криком из Сашиных легких вышел последний воздух. – Заткнись, заткнись сейчас же, черт тебя дери! Я ненавижу тебя! Замолчи!

Но сколько не кричи, сколько себя не убеждай, от себя не убежишь. Почувствовав, как шея будто сама начинает поворачиваться, Саша закрыла глаза.

Зажмурила со всей силы и понеслась вперед, не видя дороги. Кто-то у нее в голове смеялся, буквально хохотал, истерически, больным смехом, клокоча, кто-то шептал, что она идиотка и это был ее последний шанс, но Саша продолжала бежать. Ветки деревьев хлестали ее по лицу, и она чувствовала, как по щекам бежит горячая влага – может, слезы, а, может быть, и кровь. Она неслась, не разбирая дороги – а потом хохот прекратился, и наступила тишина.

В изнеможении Саша упала на траву, открыла глаза и обернулась.

Город был в огне, и теперь она ясно понимала, что это был никакой не город, а просто пустые развалины. В развалинах раздался резкий, рваный, нечеловеческий, визжащий крик боли и ярости. Раздался – и исчез, будто его не бывало.

А потом город рассыпался в труху.

И тогда Саша с улыбкой поднялась и пошла вперед. К сияющей красной букве «М» и белому, будто фарфоровому, подземному переходу.

Спустилась в метро, доехала до своей станции и…

… проснулась.

Саша подскочила и, держась за сердце, попыталась отдышаться. Было ли это сном? Было ли это явью? Если бы Саша курила, она бы обязательно сейчас затянулась сигаретой, но ей всего тринадцать, а потому, прямо в пижаме и тапочках, она аккуратно в темноте открыла дверь и вышла на лестничную клетку. Приникла грудью к раскрытому окну и отчаянно принялась ловить ртом воздух.

Было все еще темно, и в небе зиял лунный круг – такого правильного и такого реального цвета. Точно такой же обескураживающее реальной была и краска на стенах лестничной клетки – блекло-зеленая, совершенно непримечательная и абсолютно холодная.

Саша устало прислонилась к стене и прикрыла глаза.

Что есть реальность и что есть сон? И если туристы существовали, то куда они делись? Существуют ли ловушки? А если существуют, можно ли попасться в них, будучи в реальности? На всякий случай Саша даже посмотрела на цифру «девять» на стене, вспомнила, что в доме всего девять этажей, и успокоено выдохнула: наверху был всего лишь чердак.

Никаких туристов. Никаких бородатых, сумасшедших Эриков, которые просят помочь им проснуться. Никаких чудищ, принявших облик ее близких. Ничего. Только серая спокойная жизнь.

И никогда эта самая унылая серая спокойная жизнь не казалась Саше такой привлекательной.

Было всего пять тридцать утра, и свежий ветер хлестал холодом по ногам. Саша стояла в одной пижаме, смотрела в окно своей старой, дышащей на ладан панельки, разглядывала какой-то пустырь и улыбалась. Жизнь – настоящая, неиллюзорная жизнь безо всяких странностей была всеобъемлюще прекрасна, и это ей нравилось.

* * *

Стрелка на часах невыносимо медленно отсчитывала секунды, складывавшиеся в минуты, до звонка. Сашка за ней следила внимательно, чтобы в заветный момент рвануть домой. Зевота одолевала ее, свидетельствуя не о недостатке кислорода или желании поспать, а лишь о скуке, которую навевала окружающая обстановка. Разве эти серые будни сравнятся с Городом, Туристами или Эриком? Слишком банально, не то что ночные приключения.

– Саш, ты че такая сонная? – Аня пихнула ее в бок. – Небось, опять, вместо того, чтобы спать по ночам, сидела, дедушкины книги читала?

Скучно. Очень скучно и предсказуемо. Ее одноклассники вообще, на самом деле, ребята смешные – и чего Сашка так на них злилась? Занимаются своими школьными делами, ходят после школы во всякие секции, задирают ее, например.

Шепчутся – и пусть шепчутся. Они-то не были в Городе. Они не вытаскивали из заброшенного парка на краю вселенной полностью обезумевшего от страха взрослого мужика. Максимум, что у них происходило веселого – это хлебнуть после школы пива, да и то, если удастся найти того, кто продаст.

– Саша! – тычок в бок был настолько ощутимым, что она даже невольно охнула от боли, привлекая внимание биологички. К счастью, этот бульдозер, а не женщина лет сорока, только покачала головой – а совесть Сашки уже взыграла, заставив ее опустить взгляд и начать переписывать тему с доски. Вот черт, она так ничего и не написала: слишком была погружена в свои мысли. Чертова биология…

Саша ненавидела биологию так сильно, что даже оставила свою детскую мечту стать врачом. Биология официально считалась самым скучным уроком в школе, и многие ее однокласники обычно даже не доходили до кабинета. Их можно было понять – седьмой урок, ты уже отсидел на алгебре, выдержал геометрию, написал целое чертово сочинение, больше всего на свете хочешь домой – и тут тебе прямым текстом говорят, что нужно сидеть и переписывать параграф.

Так урок и проходит каждую неделю: что-то вещает биологичка, удачливые ребята на последних партах открыто рубятся в телефоны, неудачники на передних рядах рубятся в телефоны чуть менее нагло.

У Саши нормального телефона никогда не было, да и хорошая оценка в аттестат ей просто-напросто необходима – иначе мать снова на несколько недель перестанет с ней разговаривать, и вообще будет делать вид, будто Саши не существует в природе. А потому, когда все развлекаются, Саша сидит и конспектирует параграф об амебах. Тупая, бессмысленная работа, от которой болит рука, но Саша все равно продолжает.

– Мамонтова, потише там!

– Извините, пожалуйста, – Саша опустила взгляд вниз еще сильнее. Ненадолго конечно – стоило биологичке перевести взгляд на доску, и Саша тут же повернулась к Ане.

– Ну, чего тебе? Не видишь, я занята. Мне параграф надо законспектировать.

– Ты сегодня какая-то не такая весь день. На диету, что ли, села? – Аня аж вся подобралась, чуть ли не в глаза ей заглядывала.

Саша прекрасно знала, чего она дожидается. Сейчас она что-то ответит, Аня скажет еще какую-то гадость, а потом Саша опять выбежит из класса и проплачет там половину урока, чтобы потом с улыбкой повторять, что все в порядке. Или, может быть, Саша опять ляпнет что-нибудь не подумав, Аня обидится, и все тот же сценарий очередной раз повторится, но слез и нервотрепки будет значительно больше. Аня смотрела на нее, будто актриса, дожидающаяся своей реплики, и отчего-то Саше впервые в жизни захотелось ей вмазать.

Наверное, и вмазала бы, только ведь она не умеет драться, да и не хочет проблем. Ей как отличнице нужно быть на хорошем счету, будет обидно, если из-за поведения ее не переведут в следующий класс. Можно и дальше играть по Аниному, сценарию, но на это нужно время и нервы, а Саше так лень, так лень…

– Отвали уже, а, – Мамонтова скучающе зевнула. – Все вес да вес, как будто ты новых тем для оскорблений не можешь придумать. Вот сначала сочини что-то стоящее, а потом говори.

– Так я, что, я тебя не оскорбляю, – Аня сердито заворочалась. – Я правду говорю. Ты же и в самом деле жирная. Какой у тебя размер? Пятидесятый? Или семьдесят второй, как у твоей матери?

– Что ж ты так на весе-то зациклена, господи. Влюбилась, что ли?

– В кого? В тебя… да я…

– Мамонтова! Степаненко! – биологичка нависла над ними, как готовая обрушиться цунами. Полная, она сотрясалась от плохо сдерживаемой злости, и ее щеки сотрясались вместе с ней. – Сколько можно уже разговаривать! Мамонтова, сейчас же выйди из класса! Что это такое, тебя прямо сегодня не узнать!

– Знаете, Антонина Семеновна, – Сашка говорила тихо и спокойно. – Раз уж такое дело… у меня сегодня биология последняя, можно я домой пойду, раз вы меня уже выгнали?

– Я… Я…

– Саш, ты чего? – Маша, распахнув рот от удивления, воззрилась на нее.

Неожиданно Саша поняла, что в классе стояла полнейшая тишина – ни перешептываний, ни звуков игры в телефон, ни даже шелеста учебников: все они, двадцать человек, с удивлением смотрели на нее. Ну и пожалуйста. Ей плевать.

Саша сложила учебники в портфель, поправила рубашку, тихо вышла из класса и закрыла за собой дверь. А потом понеслась в женский туалет. Сполоснула водой лицо и, испуганно выдохнув, прикрыла глаза.

Нет. Нет. Нельзя так себя вести. Нельзя грубить учителям. Нельзя сваливать с уроков. Саша талдычила себе прописные истины, пока ледяная, пахнущая мелом вода – им запрещали пить воду из-под крана как раз из-за этого – стекала по ее лицу, но остановиться она уже не могла. Кровь прилила к лицу, руки тряслись, а саму Сашу тянуло расхохотаться от предвкушения грядущего злобного, истеричного веселья.

– Так, слушай сюда, – она ткнула пальцем в грязное вечно мутное и запотевшее зеркало. – Сейчас ты встанешь, еще раз умоешься, успокоишься и пойдешь обратно в класс. А потом ты извинишься перед Антониной Семеновной и сядешь на свое место. Слышишь? Тебе не нужны проблемы.

Однако что-то внутри нее уже сломалось, и отчего-то Саше стало совершенно наплевать и на школу, и на Аню, и тем более на этот несчастный урок биологии, на котором они только и делают, что переписывают параграфы. Это Ане есть чем заняться, ведь у нее новый мобильникс кучей приложений, не то что у Сашиной «нокии», на которой даже в змейку особо не поиграешь.

Саша повторяла и повторяла себе, что сейчас она подойдет и извинится перед Антониной Семеновной, но ноги сами понесли ее в сторону КПП.

– Ты что так рано? – грубо спросил охранник.

– Нас пораньше отпустили, дядь Сереж, – ложь, на удивление, вышла легкой и непринужденной.

– Пораньше? Ну, иди давай. Только тихо, а то в других классах уроки идут.

Саша включила плеер и понеслась из школы. Вперед, к свободе, к не успевшим еще пожухнуть осенним листьям к яркому октябрьскому солнцу, которое светит, но не греет, к свежему воздуху, который будит желание успеть как можно больше – и к полнейшей апатии, которая все равно накроет ее, стоит прийти домой.

Только что она нагрубила учительнице. Сбежала с уроков. Кажется, мать ее просто-напросто убьет.

– Ну и плевать. Ну и пусть убивает, – Саша пнула камешек на дороге и понеслась домой, подпрыгивая на кочках.

Ей хотелось петь песни, танцевать под Иэна Гиллана в ее ушах, хотелось совершить гигантский пируэт и пойти гулять через всю Москву – останавливало лишь то, что мать возвращается в шесть, и если Саши не будет дома, она устроит такую взбучку, что ей не поздоровится. Да и денег на проездной в метро у нее нет.

Саша повела себя сегодня просто отвратительно, и это ее дико радовало.

Она ждала сегодняшнего вечера с предвкушением. Ведь ночью она ляжет спать.

– Несусь по лунной дорожке в серебре ночи. Аромат воздуха был словно из другого времени, – вторил ей Иэн Гиллан.

Глава 6

Ловушка

1. При вступлении в должность Президент Государства Снов приносит народу следующую присягу:

«Что бы не произошло, что бы ни случилось, я всегда обязуюсь охранять покой Граждан. Даже ценой собственной жизни. Даже ценой жизни своих близких. Жизнь в Государстве прекрасна и ценна, и мы сделаем все, чтобы она такой и оставалась».

2. Присяга приносится в торжественной обстановке в присутствии всех Граждан. Явка на Присягу обязательна.

Конституция Государства снов, статья 82.

Туристы – запрещенная в Государстве организация. Как тебе доподлинно известно, дорогой Читатель, единственное, что охраняет нас с тобой от Тёмных тварей – это границы Государства, которые когда-то были установлены Президентом. Если ты подписываешь Договор, Тёмные твари никогда тебя не побеспокоят.

Однако есть нехорошие, странные, глупые люди, которые отчего-то Договор подписывать отказываются. И попадают прямо на Изнанку нашего мира. Каждый день им приходится сражаться с сотнями, тысячами Тёмных тварей, избегать Ловушек (см. Ловушки) и спасать остальных незадачливых глупых людей, которые точно так же отказались подписывать Договор.

Но есть то, что не прощается Туристам. Отказавшись от возможности стать Гражданином, они занимаются тем, что путешествуют по чужим снам. Да-да, возможно, даже по твоим собственным. Во сне человеку можно внушить все, что угодно. Можно заставить его перевернуть собственную жизнь. Можно заставить его отказаться от Гражданства. А представь, дорогой друг, что будет, если такие вот туристы попадут в голову какого-нибудь правителя? Может начаться Третья мировая война.

Именно поэтому наши доблестные войска выслеживают таких вот туристов и приговаривают их к высшей мере наказания – лишения способности видеть сны.

Иллюстрированная энциклопедия тёмных тварей, глава 13.

– Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка…

Здесь не все – люди, и Саша точно это осознавала. Как только она спустилась в метро и села на свое место, очки тут же начали жечь. Жечь, как жгут металлические дужки на улице, и появилось нестерпимое желание их снять. Но, будто осознавая, что так и надо, Саша, жмурясь от боли, привалилась щекой к металлическому поручню и устало прикрыла глаза.

Кажется, скоро она будет дома. Скоро она проснется.

Для нее сейчас дом казался чем-то невыносимо далеким и неродным. Скоро она проснется, и ей придется идти в школу – да что школа? Что ей теперь одноклассники? Что ей Аня, которая, конечно, может быть сколько угодно сильной и классной, но она никогда не была наедине с голосами в собственной голове. Она никогда не изгоняла из Города целую темную сущность. Ей, в конце концов, никогда не предлагали стать Гражданином.

Очки перестало жечь, и Саша открыла глаза, чтобы распахнуть рот в немом крике удивления.

Людей в вагоне не было вообще. Ни одного.

Снимаешь очки – и перед тобой статный, деловой мужчина в офисном костюме, который скучающе привалился к поручню, читая что-то в телефоне. Надеваешь очки – а мужчина-то в лохмотьях, и лица у него нет, только черный, скомканный провал рта на всю голову, будто кто-то взял и проткнул его ручкой. Намазал маркером. Вот женщина в откровенном красном платье, виляет бедрами, манит рукой – а вот надеваешь очки, и перед тобой ни мужчина, ни женщина. Только острые, выпирающие зубы. Вот парень, похожий на Атеиста, который спас Эрика. И ее бы они, наверное, тоже спасли, если бы в лодке было больше места.

Надеваешь очки – и парень остается таким же, только вместо глаз черные провалы. Да и черты лица смазаны, будто рисовал плохой художник. Будто это нечто изо всех своих сил пыталось стать похожим на человека, но не смогло. Буквально чуть-чуть не хватило.

– Девушка, вы на станции будете выходить? – упс. Кажется, ее заметили. Не-Атеист подходит ближе и облизывается. А язык у него длинный-длинный, полметра, наверное, и пасть от уха до уха.

– Нет, мне до конечной, – Саша сжала кулаки. Уйди, пожалуйста, уйди, уйдиуйдиуйди.

Нечто открыло рот, и из глотки на Сашу пахнуло сладковатым запахом гнили.

– Я сяду рядом, не против? Вы, девушка, больно красивая. Аппетитная, я бы так и съел…

Полуметровый язык прошелся от одного конца острого зуба к другому, залез в нос с отвратительным звуком и Саша вскочила. Внутри все сжалось от страха, и, понятия не имея, что это за станция, она выскочила из поезда.

Привалившись к мраморно-холодной стене, она отдышалась, смотря на исчезающий в темноте туннеля поезд. То Нечто с успело с укором взглянуть на нее из-за захлопнувшихся дверей. Вода по капле заливала Саше ноги, и она поняла, что нужно подниматься наверх. Решение было, кажется, не ее, но в тот момент она настолько сильно тряслась от страха, что не заметила явной глупости всего происходящего. Может быть, сконцентрируйся она чуть лучше, она бы вспомнила, что говорил ей Альберт Андреевич, и села бы на другой поезд, пусть даже вода стояла бы по пояс.

Но Саше никогда не было так страшно, пот лил по ее лицу, в конце концов, ей было всего тринадцать и она никогда не попадала в такие ситуации. Именно поэтому она спокойно поднялась на эскалаторе к выходу.

Даже не подумав о том, что ни в одном городе пока еще не построили станцию «31 АБВГД».

* * *

Первое, что почувствовала Саша – дикий, пробирающий до костей холод из глубин Антарктики. Железные дужки очков впились в кожу, и она зажмурилась от боли. Снега было так много, что ничего вокруг не разглядишь – а ничего вокруг и не было.

Огромная бетонная платформа полтора на полтора метра, внизу лестница, уходящая вниз так далеко, что ступени терялись в темноте, да зависшая в небе луна. Сашка поежилась от холода.

– Наверное, это все бред про то, что станцию затопило, – она повернулась к выходу из метро и поперхнулась от удивления.

Выхода из метро больше не было. Нет, не так. Его словно никогда и не существовало, словно это все ей привиделось: ни бетона, ни следов спешно засыпанного туннеля – будто кто-то очень быстро работающий из принципа взял и убрал, стер из реальности огромный вход с ярко горящей буквой «М».

– Так, ладно, это не колесо обозрения и даже не Город, – пробормотала Сашка. – Это не страшно. Сейчас мы спустимся по лестнице и…

Но спускаться по лестнице не хотелось. От холода зуб на зуб не попадал, и Саша, вспомнив уроки по ОБЖ в прошлом году, закопалась в сугроб. Снегопад был такой сильный что пока она стояла, ее и так занесло по самые колени. Под снегом было тепло и уютно, прямо как у бабушки с дедушкой – она часто в детстве оставалась у них. Они никогда не ругали ее, никогда не поднимали на нее руку, и не смеялись над ее текстами – однажды дедушка даже предложил купить ей ноутбук чтобы писать было удобнее, а то что она по старинке, с ручкой да с тетрадкой.

Когда мама нашла новую работу и забрала ее обратно в Москву, Саша так не хотела прощаться с бабушкой и дедушкой, что плакала прямо в поезде. Плакала и потом, словив от матери подзатыльник, но уже тихо, на верхней полке, чтобы мать, не дай бог, не заметила.

Спать хотелось все сильнее и сильнее, и Саша прикрыла глаза. Она ненадолго, только на минуточку…

Обычно, пытаясь уснуть, она могла часами ворочаться в кровати и фантазировать: Саша вообще любила фантазировать. Она представляла себе, как на следующий год у них в школе появится новенькая, которая не будет вовсе общаться с толпой девчонок-заводил, а станет Сашиной новой и лучшей подругой. Может быть, у Сашки даже появится парень. Или даже ее переведут в другую школу. Она станет там самой веселой и будет душой компании. Тогда ее будут слушать. И смеяться не над ней, а над ее шутками.

Но в этот раз Саше даже не пришлось фантазировать: глаза сами закрывались, и Саша впуталась в очаровательно-теплую дрему, когда все вокруг становится таким мягким и ватным, и ты мягкий и ватный, и спится так сладко, что ты даже не замечаешь, как проваливаешься в сон…

– Ба! Андреич, смотри! Это же та самая девчонка!

– Революционерка?

– Революционерка, революционерка! Скорее, она уже вся синяя!

Саша недовольно разлепила глаза: кто-то раскопал ее убежище, и теперь на нее откровенно таращились Атеист и Альберт Андреич.

– Ну ты даешь, Революционерка, – Альберт Андреич кряжисто охнул, стянул с себя зипун и натянул его на Сашу. – Быстро греться! Быстро к костру!

Зипун был огромный и мешковатый, и Сашу начал бить озноб. На носу повисла огромная сопля, и Саша с шумом ее втянула. Ее затрясло от холода – мышцы на ногах свело, и Саша, тяжело выдохнув, повалилась на складной стул прямо у костра.

– Да ты не волнуйся так, все в порядке будет, – сказала ей дородная женщина с поварешкой. Волосы у нее были подвязаны кроваво-красной косынкой в белый горох, и это выглядело так по-домашнему, что весь страх куда-то ушел. – Сейчас вот доварим куриный бульон, и будешь как новенькая.

– Это ж надо было, в такую простую ловушку попасться! – хмыкнул заросший парень, что сидел у костра и что-то писал, высунув от удовольствия язык.

– А ты, Писатель, молчи и не высовывайся. На Малахольного, вон, посмотри – взрослый вроде бы мужик, а попал Парк, одну из самых страшных ловушек. А тут девчонка совсем маленькая. Да и то не растерялась, не заплакала. На себя бы посмотрел – что бы сделал в такой ситуации?

– Я? – Писатель гордо вздернул нос. – Уж я бы точно нашел способ свалить из этого места. Все просто.

– Просто только в книгах, дурачок, – Поварешка подмигнула Сашке и сунула ей в руки тарелку с супом и огромную деревянную расписную ложку. От супа вкусно пахло травами, и от узнавания к горлу подступили слезы: точно такой же суп ей готовила бабушка, когда Саша болела. – Ты, Революционерка, главное не проси его что-нибудь тебе прочитать, а то захватит и не отпустит.

– А почему не отпустит?

– Да он у нас, понимаешь, писатель. Родился такой, уже с листом бумаги и ручкой вместо пеленки. Как ни посмотришь, все сидит да строчит свою повесть, про гномов и эльфиек. Мечтает на этом денег заработать. Я ему сколько раз говорила, что если уж пишешь, то точно не ради денег и известности – должна же быть в произведении хоть какая-то идея, чтобы задуматься, о вечном там, об отцах и детях… Да что я рассказываю – наверняка в школе вы все это проходили.

– Ну, не скажи, у меня, вообще-то, есть идея, – обиженно возразил Писатель. – Я, между прочим, пишу новое прочтение Толкина! У меня даже свой Мордор есть! И эльфы! А ты, Поварешка, вместо того, чтобы девчонку вместо меня настраивать, могла бы дать ей почитать! А что, Революционерка? Хочешь почитать мою рукопись?..

– Да… наверное… – Саша откровенно растерялась. – А… а почему вы называете меня Революционеркой?

– А это Альберт Андреевич придумал, – охотно поделился Писатель, подсаживаясь к ней, поближе к костру. – Имена – штука сложная, запоминать долго, а вот прозвища… Если тебе дали прозвище, то ты член команды. Хотя вот Малахольного, которого мы на реке подобрали, я бы в жизни в команду не взял. Толку от него никакого, по-нашенски вообще не понимает… Зато повесть мою хорошо с ним обсуждать! Сидит, молчит, слушает и улыбается. И вообще, чего я перед тобой распинаюсь, на-ка, почитай!

В руках, закоченевших от холода, Саша держала черную толстую коленкоровую тетрадь. Расплывшиеся от времени чернила было невозможно различить, а то, что можно было прочитать, складывалось в какую-то полнейшую бессмыслицу.

«Отец умер еще до моего рождения. И тогда я начал бороться. Я решил отомстить за смерть отца оркам. Меня зовут Тауриэль. Тауриэль Бурерожденный. У меня голубые глаза и я рыжий. А еще у меня рост метр девяносто и вес восемьдесят килограмм: я худой, но качок. У меня большие мускулы, ведь я много тренировался. А еще у меня нет друзей. Они не хотят со мной общаться. Но это пройдет, когда я стану великим магом и отомщу за смерть отца»

– Очень интересно, – Саша улыбнулась Писателю. Тот, выхватив у нее рукопись, победно вскинул руки.

– Ха, а вот Революционерке понравилось то, что я настрочил! Видишь, Поварешка! Сейчас вот поем и продолжу писать, у меня там орки с эльфами воюют!

– Сначала посуду помой, Писатель!

– Не буду я мыть посуду! Я работник творческого труда! Такие, как ты, всегда притесняли настоящее авангардное искусство!

– Ты графоман несчастный!

– Я писатель!

Поварешка с Писателем все препирались и препирались, суп был именно такой, какой и должен быть: горячий, чтобы аж язык обжигало, с запахом лесных трав и с одиноко плавающей куриной ножкой, которая, как известно, в супе самая вкусная, зипун грел, трещали дрова в костре, который взметался высоко в небо, отгоняя темноту, и Сашке было так хорошо, как не было никогда.

– Эрик! – она заметила сутулую фигуру недалеко от обрыва. Вскочила с завалинки и понеслась вперед, чудом не свалившись.

Эрик стоял на краю обрыва и курил, наблюдая за тем, как плывут по небу редкие ночные облака. Не было больше в его взгляде этого страшного, непонятого безумия, только бескрайнее, чистое спокойствие.

– Саша! Я так рад вас видеть! Вы живы? Вы прошли через Город? – Эрик отчаянно сжал ее в объятиях, да так, что у Саши заболели легкие.

В первый раз в жизни ее обнимал так крепко кто-то, кроме бабушки с дедушкой. В первый раз в жизни кто-то действительно был рад ее видеть.

– Эрик, скажи мне, это сон или явь?

– Сон, Саша. И я так не хочу просыпаться. Здесь, среди Туристов, я нашел друзей. Я, правда, не очень понимаю, что они говорят, но иногда слушаешь не ушами, а сердцем. Иногда прикосновения и действия говорят куда больше, чем слова. Дома, в Нью-Йорке, у меня было огромное множество знакомых, но ни одного из них я не мог назвать другом. Всем им нужны были лишь мои слава и деньги. А теперь я здесь, курю дешевые русские сигареты вне пространства и времени, ем куриный бульон и мне так хорошо, как не было с того времени, как умерла моя Марта.

– Именно поэтому ты отказался подписывать договор? – тень догадки пошла по Сашиному лицу.

– Конечно, Саша. Как же иначе? Зачем вообще видеть осознанные сны, если вновь не сможешь увидеть того, кого любишь? Не сможешь прикоснуться к ее лицу, не зарыться носом в ее волосы, не пригласить ее на велосипедную прогулку… Не знаю, возможно, ты не поймешь, в конце концов, тебе всего тринадцать, но… Ладно. Расскажи лучше о том, как ты выбралась из Города.

Предвкушая очередную пятерку по английскому, Саша начала свой рассказ. Она говорила, говорила и говорила, стоя на краю Вселенной в сонной ловушке в джинсах, зипуне с чужого плеча и с тарелкой супа в руках. Эрик слушал внимательно, качая головой. После рассказа об Ане он закурил.

– Знаешь, меня тоже травили в школе, – он улыбнулся. – Мои стихи читали перед всем классом и смеялись над ними. А теперь я известен на всю Америку, моя группа собирает стадионы, а где те, кто смеялись надо мной? Иногда я просыпаюсь от того, что мне снятся кошмары. Что я снова в школе. Иногда, если я вдруг встречаю на улице кого-то, напоминающего моих одноклассников, я пытаюсь сделать все, чтобы они меня не заметили.

– Я тоже.

– Это совершенно нормально, понимаешь? Надо просто потерпеть. Перетерпеть все эти школьные годы, как терпишь ужасно длинный урок, а потом делай, что хочешь, гуляй, с кем хочешь, и никто никогда не будет тебя травить. Взрослые обычно этим не любят заниматься.

Они все говорили и говорили, обсуждая любимые книги, обсуждая рок-группы, которые они слушают – Аня называла их «дедушкиным старьем» и «нафталиновым никому не нужным бредом», Эрик же серьезно кивал головой и говорил, что слушал эти группы в детстве, когда был маленьким. Что эти группы сформировали его, как личность. Что нет ничего такого, что запрещало бы тебе слушать то, что хочется.

– Сашка! Сашка! – Альберт Андреевич шел к ним, как нечто неумолимое и серьезное. Как звонок с по-настоящему интересного урока. Как ужасающая надпись «Конец» после самого любимого фильма. – Тебе пора просыпаться. Надо идти в школу.

– Опять в школу? – к горлу подступили слезы. – Но я не хочу в школу, я хочу быть здесь, с вами! Хочу путешествовать по чужим снам и спасать людей из ловушек, хочу бороться с этими штуками из метро, хочу делать с вами все на свете! Почему обязательно надо просыпаться, зачем…

– Ну, чего ты, Революционерка, такая сильная девчонка, кремень прямо – и расклеилась, – Альберт Андреевич улыбнулся в усы. – Ну, иди сюда, обниму. Мы же не навсегда прощаемся: после дня всегда приходит ночь, после заката всегда будет рассвет. Мы тоже ложимся спать, чтобы утром проснуться в нашем, Настоящем мире, ходим на работу, учимся, а ночью, закончив все дела, засыпаем, чтобы проснуться здесь и совершить очередной заплыв. Мы обязательно встретимся, ведь это не задачка по математике. Мы во сне не граждане Государства, а это значит, что мы можем делать все, что захотим. Все возможно, Революционерка. Стоит только захотеть.

– Правда?

– Ну, конечно, что ты, – Альберт Андреич крепко прижал ее к груди. – Храни на себе мой зипун, и он приведет нас к тебе. Мы найдем тебя, где угодно, если ты этого захочешь. А сейчас тебе пора…

– … просыпаться, – мама потрепала ее по плечу. – Саша, давай, вставай, в школу скоро опоздаешь. Наказание, а не ребенок.

Серая, пыльная квартира. Тусклая лампочка без абажура, висящая над кроватью, еле-еле разгоняла утреннюю осеннюю темноту. Да и освещать особенно нечего: Железная кровать с сеткой, которая надрывно скрипит, когда начинаешь на ней ворочаться – и непременно зарабатываешь окрик из кухни. Грязный подоконник, на котором Саша обычно делала уроки, ведь стола у нее нет. У нее в комнате ничего нет, только кровать да книжный шкаф, да и саму комнату они с мамой делали практически вручную: комната в квартире у них только одна, вот и пришлось Саше отгораживаться занавеской.

– Быстрее, опоздаешь, – шипела мать, и, чтобы не заработать еще один подзатыльник, Саша побежала в ванну.

Сполоснула лицо ледяной водой и горько зарыдала. Слезы лились из нее, будто из протекающего крана, и остановить их не получалось. Почему, почему ей обязательно нужно просыпаться, почему…

– Что так долго в ванне сидишь, идиотка? – опять крики. – Я на работу сейчас опоздаю из-за тебя.

– Сейчас, мам, – Саша запрокинула голову и глубоко вдохнула, чтобы в голосе не было слышно слез. – Сейчас.

Глава 7

Путешествие по чужим снам

Riding on the moonpath in the silver of the night The fragrance on the air was of another time I cried in all my innocence you were dressed in white And even if I'd had the strength I couldn't move to save my life

Deep Purple, «The Aviator»

Зеленый шум (лат. Sonitus viridi) – архисущество из семейства Зеленошумовых. Никто не видел Зеленого шума достаточно близко, чтобы рассмотреть остаться в живых. Один из основных признаков его появления– низкочастотное, отрывистое гудение, как у трансформаторной будки, которое по мере его приближения набирает обороты. Земля начинает дрожать, реальность постепенно начинает рассыпаться – сам мир боится этой твари.

Как и все архисущества, Зеленый шум питается предпочтительно человеческим разумом. Его главная задача– напугать жертву, превратив ее в безвольное, пускающее слюни и лишившееся рассудка нечто, с аппетитом полакомиться его разумом. К сожалению, одно лишь появление Зеленого шума в его физическом облике настолько страшно, что сводит человека с ума моментально, а потому никто никогда не сможет сказать, как выглядит Зеленый шум.

Предпринимались попытки заснять его появление на камеру – но, к сожалению, фотоаппаратура взрывается, едва удается поймать это существо в кадр. Ученые склоняются к выводам, что само мироздание боится Зеленого шума настолько, что предпочитает лишний раз не вспоминать о его существовании.

Предположительно обитает в пустынях. Любит жару и грозы – гул молнии легко спутать с гулом Зеленого шума, а потому человек, попавший в грозу, становится для Зеленого шума легкой добычей.

После того, как весь отдел НИИ ТТМС сошел с ума в попытках описать, как выглядит Зеленый шум и можно ли его победить, исследования было решено прекратить.

Энциклопедия Темных тварей для самых маленьких, глава 101

Честно говоря, Саша не планировала увидеть Туристов сегодня. Более того, после рандеву с Писателем ей вообще показалось, что от Туристов следует держаться подальше. Но суть от этого не менялась: ей было одиноко, а эти ребята оказались единственной компанией, которая ее принимала. С ними не нужно даже постоянно бросаться идиотскими шутками, строить из себя клоуна, в надежде, что хотя бы одна из этих дурацких хохм попадет в цель и смеяться будут вместе с ней, а не над ней – а в этом заключается большая разница.

Саша ступала по огромному травяному ковру, будто из сказки. Пахло хвоей, и лес был светлый-светлый. Где-то в отдалении проносились машины – значит, цивилизация все-таки близко, хотя какая цивилизация на шоссе? Максимум, что там есть – заброшенная остановка, на которой нет ни номеров маршрутов, ни расписания, а сами автобусы ходят так редко, что создается впечатление, что они из другого мира.

Лес же жил своей жизнью, и Саша прекрасно это чувствовала. Стоял легкий морозец, но зипун – он оказался на Саше, как только она открыла глаза и очутилась во сне – приятно грел ее, как греет одеяло в особенно холодную ночь. Саша оглянулась по сторонам и удивленно улыбнулась: вдалеке, за стеной сосен и елей, виднелась избушка. Старая, разваливавшаяся на части – но в ней горел свет. – Как ты думаешь, мне стоит туда идти? – спросила она у зипуна. Судя по тому, что зипун не кольнул ее остро в шею и вдруг не стал тяжеленным, как мамина сумка с продуктами, идти определенно стоило. Саша еще раз погладила зипун по аляповатому, вручную нашитому карману и осторожно, стараясь не хрустеть ветками, пошла по направлению к избушке.

Она постучала своим маленьким острым кулачком в дверь, и та открылась. Перед ней стоял Альберт Андреевич отчего-то с ружьем.

– А, Революционерка? – он улыбнулся и опустил ружье. – Прости, не признал сначала.

– И совсем слепой стал, – брякнула Поварешка из комнаты. – Такую рыжую – и не признал. Где ты еще видел такую девчонку, чтобы на голове словно пожар случился? Не слушай дурака, Революционерка, пойдем, я тебя чаем напою.

В избушке было светло и тепло. На потолке покачивалась масляная лампада, заливая комнату теплым, слегка подрагивающим светом. Пахло чем-то очень вкусным, а от печи тянуло теплом. На грубом, вручную сделанном столе стоял радиоприемник, откуда раздавался голос Боба Дилана.

Компания вновь была в сборе. Как будто Саша и не просыпалась: Атеист валялся на полатях, укутавшись в одеяло и проверяя почту на смартфоне. Поварешка копалась, доставая огромную кастрюлю с вкусно пахнущей похлебкой и бухая ее на стол. Эрик тихо курил в окошко, несмотря на то, как нехорошо смотрел на него меняющий струну на гитаре Рок-н-ролльщик. Даже Писатель был здесь, в очередной раз терзавший тетрадку своими умозаключениями. Так пахло ромашкой и розмарином, пахло домом – настоящим, неподдельным домом, а не квартирной смесью пыли, и сырости– что у Саши слезы подступили к горлу.

Так пахло в квартире у бабушки, где она жила, когда была маленькая. Саша вообще плохо помнила свое детство до четырех лет – кажется, там были сказки, летающие драконы и темнота, а еще теплый бабушкин голос. Бабушка учила ее рисовать, рассказывала, почему, если использовать зеленый и красный, это будет некрасиво, рассказывала про теорию цвета – а дедушка лишь дымил трубкой, гладил Сашу по голове и говорил, что из Саши обязательно кто-то да вырастет. Саша не знала, кто такой этот кто-то, но почему-то сердце сжималось, и она твердо обещала самой себе, что обязательно станет кем-то и не подведет дедушку.

Всегда их было трое – она, дедушка и бабушка, и им было хорошо, пока не пришла мать. Мать забрала Сашу, клятвенно пообещав ей свозить ее на море – и не выполнила свое обещание, привезя ее в пыльную однушку на Бутлерова, в которой Саша и ютилась до сих пор.

– Воспоминания? – спросил Альберт Андреич, мечтательно жмурясь под голос Боба Дилана. Что-то такое было в этом голосе, что заставляло верить в лучшее в людях и показывать другим свое открытое, животрепещущее сердце как на ладони.

– Возможно, – сказала Саша. – Знаете, когда слушаешь Боба Дилана, иногда накатывает. Детское что-то.

– Когда я слушаю Боба Дилана, я тоже чувствую себя ребенком, – улыбнулся Альберт Андреич, любовно поглаживая радиоприемник. – Так уж случилось, дорогая моя Революционерка, что у каждого человека есть свои потаенные светлые воспоминания о детстве, которых не сотрут никакие невзгоды. Так цепляйся же за такие воспоминания, Революционерка, и верши свою судьбу!

– Судьбу она потом будет вершить, а сначала поест, – проворчала Поварешка, усаживая Сашу за стол и наливая ей тарелку супа. – Негоже на голодный желудок в приключения бросаться.

– Что правда, то правда, – сказал Альберт Андреевич. – Приключения приключениями, а обед по расписанию. Ну, чего сидите, оглоеды! Всем есть!

Оглоеды быстро оказались за столом. Посередине, как король этого странного пиршества, восседал Альберт Андреевич. Эрик, которого засунули между ним и Рок-н-ролльщиком, задумчиво держал ложку в руках, с интересом наблюдая за тем, что плавало у него в тарелке. Писатель в очередной раз отложил свою рукопись, боясь запачкать ее говядиной, и с аппетитом прихлебывал суп. Атеист все сидел и сидел в своем смартфоне, ругаясь на «идиотов, что составили такое неадекватное расписание».

Что удивило Сашу, так это то, что суп был именно такой, какой она ела у бабушки. Все то же самое – неуловимый аромат чего-то волшебного, много мяса, которое Саша терпеть не могла, но ела, чтобы не расстраивать бабушку, лавровый лист, плавающий, как маленький бумажный кораблик. Наверняка на низу тарелки была расписная машинка – когда Саша была маленькой и еще не приучилась топить свое детское, никому не нужное горе, в булочках и блинах, она мало ела, и бабушка просила ее освободить машинку со дна тарелки, съев весь суп до конца.

– А это магия нашей Поварешки, – усмехнулся Рок-н-ролльщик, видя Сашино удивление. – Каждый в ее супе видит то, что хочет видеть. Я вот обожаю борщ со сметаной – и, посмотри-ка в тарелку, вот он, родименький!

Саше было страшно интересно, что видит в тарелке Эрик, который в своей Америке наверняка даже супа настоящего не ел, но голод – дикий, отдающийся болью в желудке голод пересилил любопытство, и она живо застучала ложкой по тарелке.

Туристы переговаривались между собой: спорили о чем-то Писатель и Атеист, кое-где даже переходя на личности. Эрик, которого они по какому-то недоразумению выбрали судьей спора, слушал их очень внимательно и с полуулыбкой на лице, не понимая ровно ничего из того, что они говорили.

– Как вы меня нашли? – спросила Саша.

Альберт Андреевич усмехнулся в бороду и налил себе еще супа.

– Как – как? Известно, как. По зипуну. Он как путеводная звезда. Каждый раз, когда ты оказываешься в мире снов – ты оказываешься где-то рядом с нами, и все благодаря нему.

– Зипун каким-то образом чувствует, где вы?

– Ну, конечно. Это же мой зипун, а не чей-то еще, – посмотрел на нее удивленно Альберт Андреевич. – Был бы это зипун какого-нибудь доппельгангера, сейчас бы что-то постоянно тянуло тебя в метро. Все просто.

– А мы сегодня отправимся в чужой сон?

– Отправимся, отправимся. До нашего объекта – профессора одного из технических университетов – путь долгий, придется ехать транзитом. Через несколько снов.

Саша очень хотела побывать в чужом сне, а потому она быстро доела суп – супа было много, а потому она буквально ощущала, как булькает в желудке горячая жидкость – и села дожидаться остальных.

Наконец, все встали и собрались.

– Идти нам придется долго: ближайший вход в метро только у конца этого леса. Впрочем… Нет, наверное, давайте возьмем машину. А то Революционерка вымотается и уснет – а какие сны бывают, когда ты заснул в мире снов, я и сам, если честно не имею не малейшего понятия. Так что давайте без рекурсий.

– А я хотел пешком, – заныл Атеист. – Пешком интереснее, и грибы можно поискать. Я читал, в этом лесу грибы… особые. Можно расширить сознание.

– И дорасширяешься до дурки, – рявкнул Рок-н-ролльщик, обычно спокойный и миролюбивый человек. – Атеист, давай без этого, ты же умный парень. Да и, в конце концов, что, не хочешь порулить?

– Может, и хочу, – буркнул обиженный Атеист, по-детски заливаясь краской.

Саше Атеист нравился. Хоть он уже был студентом и учился где-то в техническом вузе на инженера, Атеист настолько по-детски вечно пытался играть во взрослого, показательно цинично и беспринципно рассуждая с Альбертом Андреевичем о боге, красоте и природе человека, что его вечно хотелось поддеть и вывести на спор, чтобы за наглым студентом поглянулся обиженный, никого не хотевший слушать ребенок.

За избушкой внезапно оказался самый настоящий микроавтобус. Саша частенько видела такие в фильмах про хиппи, и ей еще сильнее захотелось научиться играть на гитаре, чтобы сидеть на крыше, слушать шум ветра в ушах и подпевать ему, дергая струны.

– Хочешь на крышу? – угадал ее мысли Рок-н-ролльщик. – Сейчас я тебя подсажу. А ну, держись крепче!

Сашу бесцеремонно подняли, будто она была пушинкой, а не девчонкой с отвисшим пузом, и усадили на край крыши. Наверху лежало множество подушек самой разной расцветки, пара одеял – видимо, на крыше может быть холодно – и та самая гитара.

Рок-н-ролльщик проследил за тем, чтобы все сели, легко подтянулся на руках и тоже забрался на крышу. Плотно укутал Сашу одеялом, несмотря на все ее сопротивление – как же так, и одеяло, и зипун! – да еще и сбросил джинсовую куртку, оставшись в клетчатой рубашке. Улыбнувшись, честно и открыто, он взял гитару.

– Трогай, Атеист! – сказал он, настраивая струну.

Они поехали, и вместе с ними поехал Рок-н-ролльщик, наигрывая очередную битловскую песню. Его голос резонировал с воем ветра, и веселая песенка про СССР звучала так по-свойски и так по-домашнему, что Саше захотелось куда-нибудь спрятать эти воспоминания, чтобы доставать и любоваться по праздникам. Так она, будучи ребенком, любовалась на иностранные шоколадные конфеты, которые мама не открывала до Нового года.

Саша ощущала, как ласково шепчет в уши ветер, как пролетают мимо них дороги-дороги-дороги, забытые богом деревеньки, леса и поля, и ей хотелось, чтобы это продолжалось вечно. Ни о чем не думать, ничего не бояться, ничего не помнить и ни о чем не грустить – только смотреть на мелькающие маленькие городки да слушать пение Рок-н-ролльщика. Вскоре к ним на крышу присоединился еще и Эрик, и его хриплый, но отчего-то такой искренне нежный голос пел песню о мальчике, танцующем фокстрот. Саше тоже очень хотелось танцевать – под музыку из собственной головы, рассказывать истории про людей, которые никогда не существовали, а потому оказывались самыми добрыми и самыми честными на свете, а еще хотелось обнять весь мир.

Почему-то вспомнилась Аня. И ее оскорбления. И, странное дело, Сашебыло плевать на то, что еще скажет эта напыщенная грубая дура, словно это происходило в каком-то другом, ненастоящем мире. Возможно, загадочный кондуктор из сна про троллейбус был прав, и ей действительно место здесь. Рядом с Эриком, который пел страшные и детские песни, рядом с Рок-н-ролльщиком, рядом с Писателем, Атеистом, Поварешкой и Альбертом Андреевичем. Рядом с друзьями.

– Стоп-машина! – заявил Рок-н-ролльщик, спуская Сашу с крыши. – Вот и приехали!

Они оказались в пустом, сорном, заброшенном сером городе, полным пятиэтажек и покинутых улиц. Где-то шуршала брошенная газета.

– Жутковатое место, – Саша поежилась, хотя в зипуне ей не было холодно.

– Это да, – кивнул ей Альберт Андреич. Весь зеленый – в машине его часто укачивало – он выбрался из микроавтобуса, раскрашенного в цвета радуги, который казался отвратительно не вписывающимся в здешнюю серую жизнь. – Никому не отставать! Можем наткнуться на Парацельсов. Живет здесь один со своим выводком.

Саша взяла Эрика за руку – как раньше, когда она вытаскивала его из заброшенного парка – и засеменила за остальными. Придерживаясь огромной карты – Альберт Андреич никогда не раскладывал ее полностью, и, казалось, что если он ее развернет, то под картой окажутся они все, и весь мир – он вел их по одному известному только ему маршруту, лавируя между одинаковыми, пахнущими пылью и запустением улицами. Саша покосилась на карту – и ей показалось, что некоторые места двигаются. Бывает, это же сон.

После получаса блужданий они, наконец, оказались около высоченного дома. Балконы выпирали, будто частокол зубов, а в окнах гулял ветер.

– Нам сюда, – сказал Альберт Андреич и открыл дверь подъезда. – На пятый этаж.

Балагуря, компания поспешила по лестнице – лифт, конечно же, не работал. Другие квартиры, кажется, были пусты – по крайней мере, двери были нараспашку, и можно было легко забраться и посмотреть на чужую жизнь со всеми спрятанными в шкафу скелетами. Пока они поднимались на третий этаж, Саша с удивлением услышала детский плач.

– Там ребенок, кажется, Альберт Андреич, – сказала она.

Альберт Андреич прислушался.

– Может, ребенок, а, может, и доппельгангер под личиной ребенка. Всякое бывает. Эти твари такие умные, что даже не подумаешь иногда.

– Да пусть сходит, проверит, – хмыкнул Атеист. – Туристом больше, туристом меньше – какая разница.

Альберт Андреевич ощутимо нахмурился, завозились его брови, будто гигантские шерстяные гусеницы. В бороде спряталась улыбка.

– Вот ты с ней и сходи, а мы пойдем к нашему клиенту, – ответил он. – И не ной, сам подписался.

– Глупая девчонка, – бурчал Атеист, на всякий случай вытаскивая ножик из кармана джинсов. – Вот приспичило тебе посмотреть, кто там, так я все представление пропупущу. Они, понимаешь, собрались к какому-то профессору, который студентов своих на экзаменах заваливает. Так его напугают, что он до конца года будет всем ставить исключительно «Отлично». Ух, я бы посмотрел! А теперь что? Знай, плетись, прячься… может, это не ребенок даже.

От открытой двери квартиры повеяло холодом. Раздался громкий детский плач и откровенно чужое бурчание. Саша почувствовала, как по спине забегали шаловливые мурашки – такого голоса не могло быть у человеческого существа.

– Ты уверена, что не хочешь свалить? – спросил Атеист, почесывая растрепанный затылок. – Сейчас бы посмотрели, какой цирк умеет устраивать Альберт Андреич. Он, знаешь, как может напугать – небось, у своих страшилок подсмотрел. Вот веселье-то было бы!

– Помолчи, – шикнула Саша и тихонько открыла дверь в квартиру.

Там было точно так же пусто. Гулял ветер в открытых и давно разбитых окнах, стояли нетронутые и серые от пыли чешские сервизы за стенкой, шипел пузатый телевизор, накрытый кружевной салфеткой. В родительской комнате тоже было пусто: только темные улыбающиеся неразборчивые силуэты под кроватью. В детской громко заревели, и Саша бросилась на помощь.

Впоследствии она скажет Альберту Андреичу, что прекрасно понимала, что делает. Это не мог быть доппельгангер, это не могло быть что-то еще, что притворялось человеком – Саша это просто-напросто чувствовала, так, как студент чувствует, какой билет брать на экзамене. Это шло у нее откуда-то изнутри, и она смело бросилась вперед и включила свет в детской.

На кровати скорчился маленький мальчик, пускающий от страха уже даже не слезы, а сопли. Он все комкал и комкал одеяло, пытаясь спрятаться от чего-то огромного, синего и усатого.

– Съем, – пророкотало нечто, возвышаясь над мальчиком и пробивая головой потолок. На плечи посыпалась побелка. Саша испуганно посмотрела на Атеиста – но тот оставался спокоен, только пальцы рук слегка тряслись.

– Ты чего, малыш? – улыбнулся он, поправляя очки. Мальчик обернулся на него и открыл рот.

Конечно, удивишься тут, когда к тебе в комнату вламываются два незнакомых человека, один из которых рыжая девчонка в огромном зипуне, а другой студент с прилизанной прической. Особенно в тот момент, когда тебя излишне целеустремленно хотят съесть.

– Ты не бойся, парень, это всего лишь Синий дядя, – Атеист весело улыбнулся, и в этот момент он показался Саше самым красивым человеком на земле. – Смотри-ка!

Он подошел к рычащему Синему дяде, подпрыгнул и дернул его за торчащие усы.

– Съем, – обиженно завыл Синий дядя. Он как будто съежился и стал совсем маленьким и незаметным. – Уйду я от вас.

С громким топотом Синий дядя подошел к огромному дубовому шкафу с расписными дверями, со скрипом приоткрыл и исчез в темноте. Мальчишка всхлипнул.

– А если… из шкафа… он…

– У тебя есть клейкая лента? – деловито поинтересовалась Сашка. – Скотч.

– На столе, – пробормотал мальчик.

Саша аккуратно взяла толстый скотч и заклеила дверь. Крест-накрест. Какое-то время из шкафа доносился обиженный вой, но затем он стих. Стало как будто теплее, и не было больше этого пронзительного холода и пробирающей наизнанку пустоты. Мальчик испуганно улыбнулся.

– А вы… кто?

Атеист посмотрел на Сашу и кивнул ей.

– Мы – туристы. Путешествуем по чужим снам и спасаем таких, как ты. От всяких кошмаров. Ты только не бойся – как только тебе опять приснится страшный сон, просто позови нас, и мы придем.

– Хорошо, – сказал мальчишка. – А у тебя очень красивые волосы.

Отчего-то Саша покраснела. Ее в первый раз кто-то похвалил, и душа ее воспарила. Ей захотелось летать, танцевать волшебные танцы и хотя бы на мгновение забыть, кто она на самом деле.

– Нам пора, – сказал Атеист, тронув ее за плечо. – Он просыпается.

Действительно, мальчик просыпался: он ошарашенно тер кулаками глаза, комнату заволакивало туманом, а за окном начинался рассвет.

– Пойдем, если не хочешь провалиться в пространство между сном и пробуждением, мерзкая штука, – Атеист схватил Сашу за руку и побежал прочь. Пока они неслись по коридору, туман становился все сильнее и сильнее. Они выбежали за порог – и квартира исчезла, будто ее и не было никогда: взгляд Саши уперся в глухую стену.

– Вы где так долго были? – спросил довольный Альберт Андреевич. Атеист начал пафосно рассказывать о спасении всего мира, запинаясь на сложных словах и напыщенно акцентируя внимание на том, что это именно он дернул Синего дядю за усы – а Саша лишь улыбалась, смотря в пространство.

Ей было очень тепло на душе и, несмотря на то, что в доме по-прежнему гулял ветер, ей стало так жарко, что она даже сняла зипун.

Глава 8

Психолог и рыбалка

I'm a wild child, come and love me

W. A. S. P. – Wild Child

Бурдюк (лат. vinum putredo consumendus) – тёмная тварь, предпочитающая темные и влажные места. Иногда встречается на дне рек, в частности, биологом А. И. Никольским был замечен выводок бурдюков прямо на дне Кислотной речки. Толстые и неповоротливые, бурдюки в жизни хотят только две вещи: вкусно поесть и сладко поспать. Питаются бурдюки исключительно человеческим страхом, но не брезгуют и падалью, в том числе человеческими останками. Желудок бурдюка – а сам бурдюк по виду напоминает огромный бочонок с вином, которому сумасшедший художник пририсовал глаза и приделал слабенькие, пластилиновые, легко ломающиеся ножки – способен растягиваться на десять квадратных метров, а потому всю свою жизнь бурдюки только и занимаются тем, что ловят жертв (или страх), а затем переваривают пойманное.

Бурдюки официально считаются одними из самых безопасных Тёмных тварей: они не способны долго преследовать добычу, постепенно теряя к ней интерес, охотятся методом выжидания. Если на вас напал бурдюк, достаточно просто довольно сильно ударить по лапам, и они сломаются, и тогда бурдюк сам станет весьма легкой добычей. Среди некоторых сновидцев распространена охота на бурдюков и их употребление в пищу. Как говорят очевидцы, мясо бурдюка очень напоминает курицу, а желудок бурдюка может сгодиться в качестве походной палатки.

Энциклопедия Тёмных тварей для самых маленьких, глава 3

– Что вам от меня надо?

За все семь лет, что Саша обучалась в этом филиале ада на земле, она ни разу не была в кабинете школьного психолога. Альберт Андреич всегда говаривал, что школьные психологи – отвратительные люди, которых хлебом не корми, только дай приписать тебе что-нибудь да поставить под наблюдение.

– Однажды я подрался в школе, и меня отвели к школьному психологу, – рассказывал Атеист. Атеист очень часто любил травить подобные истории, развалившись на скамейке и жмурясь от удовольствия, пока грелся у костра. – Школьным психологом была такая толстая, мерзкая тётка. Однажды, старшаки рассказывали, она спалила их за курением за школой и каждого, каждого поставила на учет в полицию. Представляешь, что за крыса? В общем, я сижу, сижу, а она смотрит на меня, достает какие-то раскрашенные карточки и такая «что ты видишь, Атеист?». Цирк, право слово.

Психолог в ее школе не был толстой женщиной, которая обожала доставать и показывать всяческие карточки неразумным подравшимся детям. Более того, психологом в их школе являлся сухощавый, низенький мужчина. Саша не знала, как его зовут, но ее это как-то не особо волновало.

– Саша, нас с твоим классным руководителем очень беспокоит твое поведение в последнее время, – психолог говорил мягко. На подбородке у него болталась куцая козлиная бородка, двигаясь в такт мощным челюстям. На носу виднелась бородавка с торчащими из нее волосиками. Психолог покачал головой, и редкие седые волоски у него на проплешине встали дыбом. – Твоя успеваемость падает, ты совершенно не выполняешь домашние задания, пару раз ты не появлялась в школе вовсе… Перестала общаться со своими подругами.

– Они мне не подруги, – голос Саши настолько отстраненный, что можно подумать, что эти звуки вырываются вовсе не из ее рта. – Вы бы назвали друзьями тех людей, которые постоянно доводят до слез? Я лично нет.

– Они просто шутят, Сашенька. Я лично знаю Аниного отца, и это очень интеллигентный мужчина. Аня с Машей из хорошей семьи и никогда не стали бы зло шутить хотя бы… над тобой. Может быть, ты даешь им какой-то повод? Как-то их провоцируешь? Например своим внешним видом. Ты же очень красивая, Саша. Похудеть, одеться поженственнее – что это за кеды с джинсами? – хоть иногда причесываться – и все. Мальчики будут штабелями укладываться. Да и с манерой речи хорошо бы…

Бла. Бла-бла-бла. Когда Саше начинают читать нотации, она словно отключается, и слова сливаются в густую жужжащую массу. Конечно, все проблемы в ней, и только в ней. Ведь Саша некрасивая. Саша неухоженная. Саша толстая. Саша постоянно плачет. Саша странная. Саша слушает плохую музыку и вообще не разбирается в современной. Саши нет в социальных сетях. У нее и компьютера-то работающего нет, и всю информацию для докладов она ищет в школьной библиотеке.

Саша прекрасно знает, что дети никогда не будут травить просто так. Ни Аня, ни Маша, да и все ее одноклассники в травле, в принципе, не виноваты. Да и сама Саша не виновата, на самом-то деле. Просто так уж сложилась судьба, что ей, именно ей, всюду уготована роль козла отпущения, куда бы она не попыталась сунуться. Так происходит в школе, так будет в университете, так будет на работе. Так будет всегда. С этим просто надо смириться.

– Возможно, у тебя появились какие-то другие друзья, Саш? Ты считаешь что они лучше, чем твои одноклассники? Какие-то ребята из сети «Интернет»?

– У меня нет Интернета. И компьютера у меня тоже нет. Все просто.

За окном перваши играют в мяч, и они так весело кричат, что Саше хочется к ним. К черту этот душный, пахнущий пылью кабинет, к черту психолога, говорящего очевидные истины: ноги аж немного потряхивает от заключенной в них энергии. Хочется бежать, пока сердце не остановится, ловить ртом воздух и жмуриться, впитывая остатки осеннего тепла.

– Саша? Саша, ты меня слышишь? Может быть, есть что-то, что ты хотела бы мне рассказать? Может, у твоей снизившейся успеваемости есть причина? Скажи мне, пожалуйста, Саша. Мы все очень волнуемся. И Антонина Семеновна беспокоится, сама не своя ходит.

– Все в порядке, – как же здорово врать всем этим серым, пропахшим пылью и сыростью конторских стен чинушам, как же здорово быть на уровень выше и пахнуть солнцем. – У меня все хорошо. Я буду ходить в школу.

– Ну, а я-то волновался, – психолог поспешно и даже как-то слишком облегченно вздохнул. – Пожалуйста, постарайся не прогуливать. Иначе нам опять придется вызвать твою маму.

Конечно, Саша помнит, как ее мать впервые вызвали в школу. Синяк под глазом, неумело замазанный тональником, светится на лице, а при попытке сесть ее ждет лишь дикая боль. Саша помнит, как пряталась от нее по всей квартире, тщетно пытаясь залезть под стол и нелепо закрываясь руками, ведь она такая толстая, такая заметная, такая чертовски неуклюжая.

– Все в порядке, я еще раз говорю. Нет никакой необходимости вызывать мою маму. В конце концов, у нее работа.

– Хорошо, Сашенька. Можешь идти, – психолог попытался погладить ее по голове, но отдернул руку. – Не хулигань больше, хорошо?

Аня с Машей снова ушли вместе. Саша уже потеряла счет, сколько раз она возвращается домой одна. Но так даже веселее: идешь по улице, пинаешь камешки, следишь за поющими птицами и обдумываешь в голове очередное ночное приключение. В наушниках играет музыка, под которую хочется петь, из денег, отложенных на гитару, осталось собрать всего пятьсот рублей, а, самое главное, никто не говорит ей гадких вещей, от которых хочется рыдать. Никто не пытается научить ее жить.

Теперь, когда Саша приходит домой, она не обедает. Быстро делает уроки и шляется по дворам или ложится с книгой на кровать, бессмысленно дожидаясь наступления вечера. Ведь за вечером следует ночь, а ночью приходят сны.

Саша скучающе отложила книгу и посмотрела на часы. Всего-то пять – четыре часа до того, как ей будет положено спать. Слишком долго, слишком скучно, слишком серо. Саша лезет в копилку и достает сотку. А потом одевается, выходит из дома и идет в аптеку.

– Здравствуйте, – она еле доставала носом до прилавка. – Дайте, пожалуйста, самое сильнодействующее снотворное. Мне для дедушки.

* * *

– Сегодня идем на рыбалку, – произнес Альберт Андреич, поглаживая кустистую бороду. – Ловить шишиг. Поварешка сделает шишижий суп, вообще красота будет.

– А каковы шишиги на вкус?

– Эх, а еще Революционерка, такие вопросы задавать. Шишиги – это шишиги, и сравнивать их мясо на вкус с каким-то мясом из настоящего мира – это как сравнивать тушенку и корм для кошек.

– А зачем сравнивать тушенку и корм для кошек?

На этот вопрос вездесущий Атеист отчего-то не смог ответить и потупился. Уставился в фиолетово-натужное небо и достал из безразмерного ярко-желтого рюкзака потасканную гитару. Гитара Атеиста была вся в наклейках, казалось, что и дерева-то на ней живого нет.

– Сыграй что-нибудь наше. Не из Настоящего, – робко попросил Рок-н-ролльщик.

Рок-н-ролльщик был довольно странной фигурой: высокий, бородатый и в свитере, он вечно таскал за собой тетрадь с бардовскими песнями, обожая в самый подходящий момент – когда все уже наелись и сомлели посреди леса – потребовать у Атеиста гитару и начать терзать струны, лавируя нежным, теплым басом старые, иногда довоенные даже еще песни.

Эта гитара вообще напоминала Саше какого-то хамелеона. Никто даже и не знал, откуда она взялась: может быть, они подобрали ее во сне у какого-то молодого музыканта, который заснул прямо во время ночной репетиции. Может быть, ее принес из ВУЗа Атеист, который часто пропадал в местных музыкальных клубах. Может, она просто в какой-то момент решила, что нужна людям и совершенно случайно оказалась у Альберта Андреича в рюкзаке.

В руках Атеиста гитара превращалась в настоящую вестницу революции, громя «проклятых буржуев» и обещая народу дивный новый мир. В руках Эрика – а Эрик, несмотря на то, что чаще отмалчивался, был прекрасным певцом – гитара плакала и звенела, летела по лестнице в небесах и зависала в воздухе, танцевала на улице и требовала отменить образование. После своего первого выступления – а тогда Эрик тихо-тихо, жестами попросил гитару после громогласного концерта Атеиста – все-все туристы, даже циничный Альберт Андреич, дружно вытирали слезы, а из Малахольного Эрик немедленно стал Музыкантом.

Когда гитару брал Рок-н-ролльщик, будто Высоцкий восставал из мертвых и играл его пальцами. Простые, написанные им самим песни – про жизнь, про любовь и про предательство – заставляли поднять голову и дышать полной грудью, а потом долго думать, что, да как, да почему. И, кажется, ответ на этот вопрос не мог дать Саше даже Платон.

– Дядь Рок-н-ролльщик, а, давайте, вы сами сыграете…

– Ну, давай, – согласился Рок-н-ролльщик. – Тогда греби, малец. Плыть нам сегодня долго, немало чужих снов придется обойти на своем пути, прежде чем доплывем до Шишижьего озера. Главное – не напороться на границу.

– Странно, что после того, что к нам присоединилась Революционерка, ищейки не устроили облаву, – Альберт Андреич покачал головой. – Не нравится мне все это, ой, не нравится…

– Дело в том, дорогой мой муженек, – выдохнула Поварешка, – что они, может, затаились. В последнее время у них очень много беглецов – помнишь, на той неделе троих из ловушек вытащили?

– Одного, профессора в каком-то университете, чудом не сожрал доппельгангер, – Рок-н-ролльщик покачал головой. – Ей-богу, смешной человек. Его едят, а он крестится, что мол, не верю, не бывает, антинаучно. Еле-еле от развоплощения спасли.

– Что-то многие нынче бегают от Государства. Трое в ловушках, Атеист, Музыкант, Революционерка… Надо будет еще и сегодня ловушки проверить – не дай бог кто-то попался. Рок-н-ролльщик, запевай!

И Рок-н-ролльщик запел. Бас, резонирующий вместе с гитарными струнами, разносился на всю округу, и только вода, кислотно-зеленая вода речки Путешественницы журчала в унисон.

Было у нашего Президента, было у нашего Президента

Двое прекрасных детей.

Девочка часто плясала у речки, мальчик любил рисовать.

Двое их было, двое их было, любили они на гитаре играть.

Девочка струны душой прижимала, мальчик кудрявые песни пел,

Про любовь и про слово, что, вовремя сказанно,

Может горы свернуть.

Девочке с мальчиком все вокруг верили,

Танцуя польку на небесной тверди,

Вдвоем они были, брат и сестра, друг за друга горой,

Отца они радовали, отца они радовали своей прекрасной игрой.

Но взбунтовались шишиги, взбунтовались шишиги

И ринулись страшной ордой. И спрятал Президент своих детей,

И побрел понуро домой.

Никто не играет теперь во дворце,

Тихо там и тоскливо.

Мальчик без девочки сходит с ума,

А девочка плачет без брата.

Когда-нибудь случится волшебный час,

И дети вернутся домой.

И будут снова на гитаре играть и петь Президенту романс,

Про слова и про танцы, про дождик смурной

И про то, как им в мире жилось.

В мире другом, в мире ином, как в этом мире жилось.

Ждет Президент этого часа, сложив руки в замок.

Нельзя больше смеяться и петь нельзя,

Можно лишь чуда ждать. Нельзя больше смеяться и петь нельзя,

Нужно лишь только ждать.

– Опять ты про это, – простонал Атеист. – Рок-н-ролльщик, бард ты наш доморощенный, сколько можно? Сыграл бы лучше классику. Группу крови на рукаве, например.

– Это и есть классика, дурак, – Рок-н-ролльщик, кажется, вообще не обиделся. – Этому сказанию знаешь сколько лет? Со времен основания Государства слагают такие песни.

– Да что толку слагать? Известно же, что выдумка это все. Не было никогда никаких детей, потому что если ты родился в мире снов, в реальность ты никогда не попадешь. Это закон.

– Закон можно и обойти… В конце концов, именно этим мы и занимаемся. Революционерка, а ты что думаешь?.. Революционерка?

Саша молчала. Гитара в руках у Рок-н-ролльщика не звенела больше струнами, не издавала больше музыку. Журчала весело речка, но аккорды – кажется, именно так это называется – все играли и играли у нее в голове. Отчего-то резанула по сердцу тоска, остро запахло маем и бессонными ночами, и сердце сжалось: захотелось плакать.

То самое чувство. Чувство, не дающее ей покоя, вновь появилось в голове, и Саша опять увидела троллейбус – будто наяву. Троллейбус подмигнул ей ярко-зелеными фарами и растворился в воздухе, как не бывало.

И вроде обычная бардовская песня, и вроде старая легенда, но отчего так тяжело и больно на сердце? Отчего наворачиваются слезы? Отчего Саше так сильно сейчас хочется взлететь – но лететь не с кем и некуда?

– Не знаю. Правда, не знаю. Дядь Рок-н-ролльщик, а спойте, пожалуйста, еще что-нибудь.

Туристы все дальше и дальше плыли по реке, приближаясь к Шишижному озеру. Альберт Андреевич каждые пять минут сверялся с картой, покрикивая на нерасторопных гребцов, Атеист считал оранжевые облака, заводя с Альбертом Андреичем спор о политике. Эрик, молчал, как всегда, глупо, но так по-домашнему улыбаясь и поглядывая на гитару. Поварешка сидела на корме, поджав под себя ноги, и читала книгу – Саше казалось, что книга очень знакомая, но стоило только скосить глаза, чтобы прочитать название, то буквы расплывались или менялись местами, превращаясь в полную бессмыслицу.

А Рок-н-ролльщик все пел и пел, и слова его песен резали Саше по живому, открытому юному сердцу.

* * *

На Шишижном озере, как всегда, было тихо и спокойно. Разве что раздавалась какая-то инопланетная птичья трель – не в семи октавах, конечно, но уши не сворачивались в трубочку. Светило и пригревало оранжевое солнце, заставляя жмурить глаза от удовольствия и вытягиваться по струнке. Только бы побольше лучей схватить! Только бы побольше тепла сберечь!

– Ну, что ж, – командовал Альберт Андреевич, бодро спрыгнув на землю. – Атеист – лодку пришвартуешь. Поварешка, с тебя палатка. Рок-н-ролльщик, ты по-английски шпаришь, хватай удочку и тащи с собой Музыканта, будете наживку копать.

– А почему с Музыканта?

– А у него страх свежий. А ты, Революционерка, – крючковатый палец уперся Сашке в грудь, – пойдешь со мной.

– Смотри, все просто, – Альберт Андреич вытащил рыболовные снасти. – Шишиги питаются страхом. Они, понимаешь ли, не отлипнут, пока весь страх не съедят. Твари, конечно, дико приставучие, но какое у них мясо вкусное!

Они сидели у берега Кислотного озера, поджав под себя ноги. Из рюкзака у Альберта Андреича сама собой посыпалась всякая всячина. Конфеты в блестящих обертках с диковинными названиями, фотоальбомы с давно сгинувшими людьми, книги, которые и не выпускались в печать никогда, банки с диковинными фруктами да тушенка в астрономических масштабах. Роясь в рюкзаке и отбрасывая ненужные штуки, Альберт Андреич гордо вытянул маленькую баночку из-под пюре.

– Это, дорогая моя Революционерка, концентрированный страх. Когда людям страшно, они испускают особые, понимаешь, волны. Кто-то сильнее, кто-то слабее. Эти волны и привлекают шишиг: они для них как конфеты для нас с тобой. Сейчас вот открою банку… Смотри внимательно!

Осторожно открыв банку, Альберт Андреич отошел чуть подальше, держа удочку наготове. Пальцы его дрожали от напряжения, на лбу выступил пот.

– Ветер влево дует, – пояснил он. – Страх, понимаешь, рассеивается. Так что давай, дуй вправо, не дай бог на тебя залетит. Будет не очень приятно. Смотри! Смотри-ка! Бежит, чертовка!

Выпрыгнув из воды, по песку потрусило нечто среднее между крысой и собакой. Отряхнулось от воды, и черный пушистый мех заблестел на солнце. Трусцой, воровато оглядываясь, шишига побежала к баночке и принялась есть страх, облизываясь и фыркая. Резцы ее все удлинялись и удлинялись, и тогда Альберт Андреич взмахнул удочкой.

Крючок впился прямо шишиге под загривок, и та заверещала, мелко перебирая всеми восемью конечностями. Крякнув от натуги, Альберт Андреич потянул за удочку, и шишига, нелепо трепыхаясь, упала в ведро.

– Ну-ка, попробуй сама, их сейчас столько на свежий страх набежит! Давай, давай!

Саша проворно схватила удочку. Шишиг, и правда, набежало так много, что, кажется, хватит не на один, а на два и даже три шишижных супа. Под солнцем было так весело, шишиги пронзительно пищали и трепыхались, покрикивал Альберт Андреич, а Саше ужасно не хотелось вновь просыпаться.

Отличное снотворное дали ей в аптеке. Надо будет купить еще.

Глава 9

Блестящий черный «Кадиллак»

Here I am rock you like a hurricane

Scorpions

Кукрики (лат. aliquantulus molestus) – маленькие твари, живущие в подземных тоннелях. Обычно селятся по пять-шесть семей на одно ухо, которое они используют как жилище, которым, кстати говоря, и питаются. Кукрики неприхотливы и способны жить без пищи по два-три месяца.

Обычно имеют серый окрас и вытянутое, голое тело без единого волоса. Ростом от трех до десяти миллиметров. Единственные из всех Тёмных тварей (исключая, конечно, доппельгангеров) способны к прямохождению.

Питаются кукрики исключительно человеческими ушами: дожидаясь, пока через тоннель пойдет кто-то без шапки, кукрики набрасываются на него всей своей массой и отгрызают ухо, делая из него новую квартиру.

Исключительно безобидны, если не забывать надевать шапку во время путешествия в тоннелях.

Энциклопедия Тёмных тварей для самых маленьких, глава 19

Саша вышла на покинутую людьми дорогу и рядом, словно по волшебству, возник черный «Кадиллак». Ей вообще нравились старинные машины, как у звезд рок-н-ролла. Когда-нибудь, когда она станет взрослой и, может, даже закончит школу – хотя Саша не уверена, что доживет, это же такая вечность – то она обязательно сдаст на права и купит себе такой же.

Во сне машиной было управлять очень просто: знай, жми на все рычаги, крути баранку да слушай «Скорпов», которые раздаются по динамику на все безлюдное шоссе. Сквозь открытое окно теплый ветер дул Саше прямо в лицо, и она ощущала себя взрослой и самостоятельной как никогда.

Солнце светило прямо ей в глаза, и Саша почувствовала, как становится тепло на душе. Она не хотела больше ничего, только ехать по этому огромному, уходящему вдаль шоссе, слушая рок-н-ролл и погружаясь в собственные мысли, которые стали светлыми-светлыми, прямо как вечером перед днём рождения. Мимо мелькали безлюдные заправки, мотели и ресторанчики на дороге, в которых наверняка ее ждал теплый прием – «о, люди захаживают к нам довольно редко, так что мы всегда рады вас видеть» – «что закажете?» – «не хотите ли омлет по рецепту нашего повара, это отличный омлет, ветчина и сыр, ничего другого» – «хорошего вам пути, вот, возьмите открытку».

Шоссе резко обрывалось, полностью уходя в Кислотную реку. Под водой блестели изъеденные кислотой металлические остовы машин, будто скелеты. Саша выключила «Скорпионс» и вышла из машины. В зипуне было очень жарко, пот блестел на лице – немудрено, тридцать градусов – и Саша уже потянулась снять его через голову и бросить на заднее сиденье, как вдруг услышала знакомые голоса.

– Слушай, Атеист, давай без этой твоей, а…

– Чего – этой моей? – Атеист налегал на вёсла так сильно, что по воде шли кислотные волны. Вода бурлила, выстреливая легкими фонтанчиками, и по лодке проходились брызги, оставляя фиолетовые, красные, мандариновые пятна, превращая дерево в халат сумасшедшего химика-энтузиаста, решившегося обмазаться буквально всеми реактивами, что есть в лаборатории. – Как будто что-то плохое.

– Ну да. Еще поймают и запретят видеть сны, – качала головой Поварёшка. – А как я – и без снов? Как мне отдыхать-то? Мне ж в настоящий поход нельзя, у меня нога больная.

– Да не поймают, – отмахнулся Атеист. – Столько раз не ловили – а сейчас непременно поймают, что ли?

– Смотрите-ка, кто к нам пожаловал! – Альберт Андреич перебил их обоих и приветственно замахал руками. – Революционерка, садись скорее в лодку! Я же говорил, что мы тебя по зипуну обязательно найдем!

– По зипуну, – проворчал Атеист. – Так и скажи, что специально по карте ее отслеживал.

– А ты, молодой, греби, греби, – усмехнулся Альберт Андреич, и Атеист, скрипя зубами, поднатужился и посильнее налег на весла.

– Когда проснусь, наверное, такие мышцы наращу с вашими променадами, что девчонки в ВУЗе будут штабелями укладываться.

Саша уже знала от Альберта Андреича, что для того, чтобы грести, физическая сила была не нужна. Это же сон: захочешь – нарастишь себе мышцы, как у Арнольда Шварценеггера, не захочешь – будешь тощим школьником из японского мультфильма.

– Но помни, Саш, – сказал тогда Альберт Андреич, возведя палец к кроваво-красному небу. – Если ты во сне нарастил себе мышцы, как у Терминатора, то, когда проснешься, останешься такой же, как раньше. Потому что этот путь – путь нечестный.

Именно поэтому Атеист, который так страстно мечтал подкачаться, сейчас с усердием налегал на вёсла.

– А куда мы плывём, Альберт Андреич? – спросила Саша, почесав затылок.

– Как – куда? Проверим пару известных нам ловушек – вдруг кого из Государства черти принесли – да поедем на пикник. Атеист вот собирается устроить налёт на границы…

– Зачем?

– Вот и я ему говорю – зачем? Понимаешь, Саш, быть запрещенной организацией в Государстве весьма опасно временами. Если стража нас поймает – лишат возможности видеть сны. Просто будешь засыпать и просыпаться, будто телепортируясь из прошлого в настоящее.

– А я говорю, что надо, – рубанул Атеист. – Сколько можно-то уже, вчера была облава, сегодня речной патруль увязался… Нужно дать им понять, что добро может быть и с кулаками!

– А ты считаешь нас добром? – хмыкнул Рок-н-ролльщик. Растрепанный со сна, он сидел на корме, подперев рукой необъятные бородатые щеки. Где-то в несметной его гуще волос торчали маленькие березовые веточки.

– Добро, мой взрослый друг, как известно – противоположность злу. Так как Государство…

– А с чего вы решили, что Государство – это зло? – Саша вклинилась незаметно для самой себя.

Над лодкой впервые, наверное, с того момента, как ее вытесал из плотник, повисло молчание. Только журчала вода, ударяясь о дно.

– Понимаешь, дорогая моя Саша, – Альберт Андреевич тяжело вздохнул. – Можно делить мир на черное и белое. Так, как делают это дети. Они еще не понимают, что черного и белого не существует, и делят, мол, этот мальчик – хороший, потому что поделился со мной игрушкой, а эта девочка – плохая, потому что заставила меня есть песок. Но так не бывает, правда? Не бывает полностью хороших людей, ровно как и не бывает абсолютных злодеев. Тут именно такая ситуация. Да, Государство оказывает огромную услугу, собирая в кучу всех этих напуганных сновидцев и давая им безопасное пространство, где не существует зла и где они могут воображать себе всякое разное со вкусной едой, морем и первой школьной любовью. Но есть такие люди – как мы с тобой – которым хочется приключений. Хочется путешествовать по снам других людей, видеть все эти потаенные желания и страхи. Хочется сражаться с доппельгангерами и ловить проглотов. А Государство нам в этом мешает. Ведь мы нарушаем их законы.

– Но что плохого в том, что вы не являетесь гражданами Государства?

– Альберт Андреич, да что вы ходите вокруг да около, – Атеист закатил глаза и перестал грести. – Иногда нам платят реальные, человеческие деньги за то, чтобы мы проникли в сон к какому-нибудь важному человеку и… скажем так… надоумили его что-либо сделать. Всем нужны деньги, Революционерка. И нам в том числе. У меня – там, дома – мать больная, ей лекарства нужны. У Альберта Андреевича всего пенсия да подработка учителем. Вот и катаемся.

Саша кивнула и села подальше на корму. Молчание быстро исчезло, и краем уха она слышала, как туристы обсуждают очередное дело, гребя к ближайшей ловушке – тому самому парку развлечений, в который она попала когда-то. Наверняка там будет очередной потерявшийся бедняга, который решил поиграть в революционера и отказался подписывать бумагу. И будет им очередной турист – или несчастный человек, проторчав в ловушке два, три дня, просто-напросто вообще откажется иметь со снами дело.

– Не думай о том, что они сказали, – повернулся к ней Эрик. Саша всегда была рада видеть его. Причесанный, в свитере грубой вязки с какими-то оленями, он решил отпустить бороду – правда, волосы на лице у него не росли в принципе, а оттого он скорее был похож на какого-то городского сумасшедшего с тремя ужасно длинными волосками на подбородке. – Не бывает черного и белого, только оттенки серого. Да, они, по сути, занимаются терроризмом. Как-то раз мне пришлось присутствовать во сне какого-то очень известного генерала, и по указке сверху Альберт Андреевич кивал ему, притворяясь каким-то очень пожилым и добрым дедушкой, и уверял его, что сбросить бомбу на мирных жителей – отличная идея. Возможно, это и произошло на самом деле – я же не слежу за новостями – но, тем не менее, они спасли меня. Ты спасла меня и отдала им. И тебя они тоже спасли, тогда, в ловушке. Зачем ты зацикливаешься на плохих сторонах людей?

– Да не зацикливаюсь я, Эрик, – Саша сжала кулаки. Острое ощущение какой-то вселенской несправедливости жгло грудь изнутри. – Просто… Просто я думала, что, наконец-то, нашла себе друзей. Что хоть кто-то не будет издеваться надо мной и макать меня в грязь. Что хоть кто-то меня поймет, не какую-то там Революционерку, которую они сами и выдумали, а меня. Меня, Сашу Мамонтову, настоящую, живую, со всеми проблемами.

– Ты не хочешь им рассказывать то, что чувствуешь?

– Они занимаются взрослыми вещами. Вместе охотятся, вместе спасают людей, вместе борются с Государством – и меня хотят втянуть в свою борьбу. А мне это, как ты понимаешь, не особо надо.

– Табань! – закричал Альберт Андреевич. – В ловушке человек!

Озираясь по сторонам и дрожа от холода – странно, ведь солнце светило так сильно, что температура на градуснике в кармане у Альберта Андреевича подскочила аж до самого верхнего деления – в центре парка стояла женщина, закутанная в старый, залатанный платок.

– Ох, милки, наконец-то хоть кто-то здесь живой, помогите, пожалуйста…

* * *

Саша вновь и вновь сидела на корме. Эрик носился вокруг Оксаны Семеновны – именно так звали эту пожилую женщину – и поил ее чаем из железного эмалированного термоса на пять литров. Ароматный чай с травами – кажется, ромашка, шалфей и дурман-трава, прямо как на поле – всегда успокаивал бедных запутавшихся странников по снам.

Саша не знала, что ей делать. Возможно, она сбилась с пути. Возможно, это просто было не ее. Но всякий раз, смотря на туристов, она вспоминала одну очень важную-преважную вещь.

Троллейбус. Синий-синий, а сиденья там такие мягкие и огромные, что можно уснуть и проснуться уже на конечной. Покрикивающий водитель и дребезжание железа на ухабах. Подсолнухи, высоченные, в пять, в шесть Сашек, и доброе – не жгучее – солнце.

Саша может сколько угодно сидеть здесь, пить чай из термоса, слушать удивительные истории Альберта Андреевича про жизнь, смерть, и талантливых, уставших бороться людей и чувствовать себя полностью своим человеком. Она прекрасно знала, что, стоит ей только захотеть, и ее примут, как свою. Не как малышку-Революционерку, что шутя отказалась от гражданства, разрушила Город Страхов и спасла Эрика, а как настоящего, живого человека. Саша знала, что наконец-то нашла себе компанию по душе – такую неправильную, нелепую. Узнай об этом Аня, она бы непременно наморщила нос и произнесла какую-то дурацкую шутку – хотя на Аню, если честно, ей сейчас было наплевать. Ее бы тут приняли любой. Как приняли Эрика.

Но чем дольше Саша проводит время с компанией туристов, тем дальше уезжает троллейбус. Тем меньше у нее шансов попасть в место, откуда она родом.

И от этой мысли хотелось плакать.

– Как дела, Саша? – Эрик закончил отпаивать Оксану Семеновну чаем и подсел к ней. Атеист вновь налегал на весла вместе с Рок-н-ролльщиком, а Альберт Андреевич, сомлевший от яркого солнышка и плотного обеда, похрапывал, прикрыв лицо газетой. Как и полагается во снах, на передовице газеты красовалась яркая и неявная бессмыслица.

– Оксана Семеновна теперь с нами? В смысле, тоже станет туристом?

– О, нет, – Эрик улыбнулся. – Она здесь не за этим – хотела повидать своего мужа, а ей запретили. Вот, говорит, и не нужны ей все эти сны, чай, беготня одна. Хочет, чтобы до метро ее подбросили и дали выйти на своей станции.

– А она не заблудится? Там же столько всего, доппельгангеры, например, – вспомнив язык, протянувшийся от уха да уха да капающие слюни, Сашка поежилась. – А вдруг не доедет?

– Альберт Андреевич говорит, не его проблема. Если уж отказалась, то пусть сама выкарабкивается.

Оксана Семеновна сидела, закутавшись в свой платок, и бормотала что-то, протирая очки. Чем-то она дико напомнила Саше ее бабушку – добрую, наивную, так и не разучившуюся верить в чудеса. Сколько Саша помнила, ее бабушке всегда хамили в общественном транспорте, отказывались уступать место в метро и обсчитывали в магазине, кидая сдачу чуть ли не в лицо, но бабушка ругаться всегда отказывалась.

– Есть еще в людях вера в лучшее, дорогая моя, – неловко и как-то глупо улыбалась Оксана Семёновна, поправляя круглые очки с толстенными стеклами, от которых ее глаза казались огромными-преогромными. Правда хороших людей нынче мало, но они встречаются, и наша с тобой прямая обязанность искать повсюду. А самое важное – это самой оставаться человеком. В любой момент, что бы с тобой не происходило.

Саша вспомнила свою милую, уставшую бабушку, и сердце надсадно закололо. Как бы она хотела сейчас оказаться рядом с ней – наверное, может, даже попасть к ней в сон.

– Альберт Андреевич, – она полетела к носу лодки и растолкала спящего туриста. Недовольно что-то пробормотав, он приподнялся. Газета слетела с его носа и спланировала прямо в воду, тут же загоревшись. – Альберт Андреевич, можно я провожу Оксану Семеновну? До ее станции?

– Хм, – нахмурился Альберт Андреевич. – Мы же хотели поехать к границам Государства: и доппельгангеров погонять надо, и проглотов выловить. Атеист, вон, целый мешок шишиг выудил, думаем их у границы выпустить: вот потеха будет!

– Ну, не знаю. Просто… нехорошо как-то. Женщина нам доверилась, а мы ее… в метро. Помните, как я в ловушку попала? А там их куча.

Альберт Андреич невозмутимо почесал длинную седую бороду.

– Да, ты права, наверное. Ей нужно помочь. Только вот слушай. Ты в прошлый раз доппельгангера испугалась – а их в метро просто море. Ты неправильно делаешь. Доппельгангеров не нужно бояться: они не опасны, пока ты им не отвечаешь. Один раз ответишь – все, связь установлена, и теперь доппельгангер будет питаться твоим страхом, пока не наестся окончательно… или не поймает в ловушку. Сейчас, подожди, – Альберт Андреич принялся рыться в своем огромном, действительно бездонном рюкзаке. – Вот, держи, Революционерка. Сам составлял.

Он держал в руках толстую тетрадь в коленкоровом переплете. Когда-то в ней было, наверное, всего сорок или пятьдесят листов, но, многократно подклеенная, эта тетрадка уже напоминала толстый самодельный томик самиздата. «Сборник тёмных тварей» – красовалась запись черным маркером на обложке.

– Эту книгу я сам написал, поэтому она… ну… настоящая, – Альберт Андреевич, казалось, вот-вот лопнет от распирающей его гордости. – Не как газеты. Забирай себе и учись. Если честно, Саш, я вижу в тебе большой потенциал.

– Правда?

– Ну, конечно! Я, понимаешь, врать не особо умею. Ты и с доппельгангером справилась, и Музыканта вытащила, сама! – город уничтожила… И все в тринадцать лет. Определенно, есть в тебе что-то такое… как бы сказать… как будто бы этому миру принадлежишь с самого начала, и поэтому тебе все так легко дается. Мне очень нравится то, что ты в нашей группе – но, поверь, если ты вдруг решишь уйти, никто не обидится. Атеист уходил раз пятнадцать точно – с криками, с хлопком дверью (хотя двери у нас и в помине нет). Сжигал мосты, рассказывая, какие мы все сволочи – и возвращался. Может быть, ты тоже вернешься: как знать. Может, завтра нас поймают и лишат права видеть сны. Много чего может произойти, ведь жизнь сама по себе весьма интересная и непредсказуемая штука. Но, – Альберт Андреевич поднял кверху указательный палец, – но, пока мы существуем, живы и здоровы, я всегда буду рад видеть тебя в своих рядах. Наших рядах.

– С… с-спасибо.

До этого никто не говорил Сашке ничего такого. Взрослые стремились сделать так, чтобы она не путалась под ногами, а, когда Сашка стала постарше, ее попросту перестали замечать – вежливо игнорировали как незначительное неудобство, которое немного портит жизнь, но не настолько чтобы, заморочиться что-то поменять. Как вечно заедающая дверца шкафа. Как чашка с отбитой ручкой, из которой вечно выплескивается кипяток.

– Ну, с богом, – Альберт Андреич крепко обнял Сашу, и лодка поплыла к станции. Улыбался чему-то своему Эрик, Атеист снова ругался с Рок-н-ролльщиком, а Поварешка сидела на корме, и грозилась надеть Атеисту кастрюлю на голову. Писатель сидел тут же, рядом, все переписывая и переписывая свою рукопись. Он вообще мало что говорил, разве что на привале: Саша быстро научилась избавляться от его докучливых монологов, притворяясь глуховатой на левое ухо.

Уходить не хотелось, но еще меньше хотелось лезть на границу и пускать туда шишиг: Саше не нравилось над кем-то издеваться, а еще меньше нравилось быть на стороне того, кто устраивакт травлю. Она-то была по другую сторону.

От солнечного света дико хотелось спать, и Саше вдруг стало интересно: бывают ли сны во сне? Ведь если есть Государство, которое можно увидеть лишь пока спишь, и есть Туристы, значит ли это, что есть сон во сне, в котором тоже есть Государство, и есть туристы, и там тоже свои сны… От этого у Сашки дико заболела голова, и она устало потерла виски.

– А вот и метро! – замахал руками Атеист. – Привал, дорогие господа и дамы!

Он, ухнув от натуги, отложил весла и наскоро пришвартовал лодку. Вылез на сушу и упал, раскинув руки в длинной, доходящей до пояса траве и пропал из виду. Поварешка уже принялась раскладываться, покрикивая на галдящих Рок-н-ролльщика с Альбертом Андреевичем. Вокруг кипела жизнь, несмотря на умиротворяющую тишину безлюдного поля – и только огромная краснеющая буква «М» да подземный переход показывали, что это все еще сон.

Саша знала, что делать и знала, как. Знание будто шло из нее, и она была совершенно уверена, что именно это – правильно. Улыбнувшись, она подошла к Эрику, который сидел по-турецки, настраивая гитару на слух.

– Не хочу разводить долгие прощания, друг мой, – она улыбнулась. На душе было удивительно легко и спокойно. – Но, кажется, тебе это нужнее.

– Саша?..

Саша сняла зипун через голову и протянула его Эрику. Высокий, под метр девяносто, наверное, Эрик был самой настоящей дылдой, и коротенький зипун, прикрывающий разве что две трети его живота, смотрелся на нем смешно. Саша хихикнула в кулачок, и Эрик улыбнулся ей.

– Не знаю, куда ты собираешься потом, но удачи тебе. Поверь, для тебя открыты все дороги, и я попытаюсь – обязательно попытаюсь – найти тебя в реальности. Не бойся ничего и лети вперед, моя дорогая.

Эрик прижал ее к себе и погладил по голове, взлохмачивая волосы. А потом неловко отстранился и кивнул головой: Оксана Семеновна, держа в руках сумочку, набитую воспоминаниями, уже ждала ее.

– До свидания, мои добрые друзья, – улыбнулась Саша, взяла Оксану Семеновну за руку и спустилась в метро.

К новым приключениям.

Фаза II

На дне

Вы когда-нибудь слышали историю о Саше Мамонтовой, девочке, которую поцеловало солнце? О девочке, которая родилась не здесь – девочке, которая, словно пришелец с Альфа-Центавры, каким-то чудом попавший на землю, вечно смотрит на небо и испытывает необъяснимую, нечеловеческую тоску? Слышали ли вы историю о том, как Саша Мамонтова убила одного из самых опасных монстров в Метрополитене, а потом нашла своего первого в мире настоящего друга?

Если нет, то самое время сесть поудобнее, заварить себе чашку горячего чая – лучше всего с травами, например, с мятой или драценой, но не берите ромашку, она горчит – закутаться в теплый плед и прочитать об этом.

Глава 10

Свободное плавание

Я жду ответа

Больше надежд нету

Скоро кончится лето

Это

Кино – «Кончится лето»

Летчик (лат. gubernator mortuis) – Тёмная тварь, предпочитающая обитать преимущественно на открытых пространствах. Кроме того любят солнце, свет и тепло – все, это обеспечивает летную погоду.

Почему-то эти существа прежде всего выбирают себе личины известных летчиков и космонавтов: например, среди них очень популярен Юрий Гагарин.

Прежде всего, летчики питаются страхом высоты. На руках у них имеются кожаные крылья, которые они маскируют под куртку. Во рту обязательно наличествует сигарета или папироска. На морде летные очки, которые маскируют провалы глаз. Летчики полностью слепы, и, когда они летают, они ориентируются в основном на ультразвук, подобно летучим мышам.

Тактика летчика – найти акрофоба, предложить ему взяться за руки, взмыть с ним высоко в небо – и отпустить, подхватывая уже у самой земли. Детёныши летчиков обожают таким образом играть со своими жертвами, подхватывая и отпуская. Некоторым такое вмешательство может показаться нестрашным – но не акрофобам. Зарегистрировано уже два случая, когда летчики сводили особенно напуганных жертв с ума.

Летчики считаются одними из самых мирных тварей, ведь они не участвуют в политических интригах, как Существа, не поглощают человека целиком, как бурдюки, и не пытаются занять его место, подобно доппельгангерам. Истинная их страсть – полеты, и именно полетами они промышляют.

В весенние и осенние дни, если поднять голову вверх, находясь на Границе, можно увидеть целые стаи летчиков, мигрирующих в более теплые сны. Если вы акрофоб и столкнулись с представителем этого вида, попробуйте наслать дождь. Летчика это дезориентирует, и он отпустит вас и полетит по своим делам. Если вы видите мужчину или женщину в летных очках – ради Президента, ни в коем случае не соглашайтесь на то, чтобы он вас обнял или схватил.

Энциклопедия Тёмных тварей для самых маленьких, глава 156

Уйдя от туристов, Сашка в основном занималась во сне всякой ерундой. Танцевала на пустынных улицах под музыку, звучащую исключительно у нее в голове, бегала по крышам заброшенных городов, ночевала в прокуренных комнатах, читая странные книги из чужих, сонных вселенных, так и не забираясь в разложенную кровать. Нашла в одном из домов гитару – конечно, не такую пеструю и обклеенную стикерами, как у Атеиста, но тоже вполне себе неплохую – и уже бодро осваивала инструмент, ругаясь на свои абсолютно негибкие пальцы и пытаясь взять баррэ. Гитара появлялась у нее в чехле за спиной всякий раз, когда Сашка засыпала – и ее это устраивало. В конце концов, даже если она смогла бы накопить на гитару, мать бы не разрешила учиться на ней играть, ведь у матери часто дико болит голова. Мать и в музыкальную школу Сашу отдать отказалась.

Помимо ничегонеделания и кофейных вечеров в местных кафе на отшибе, Саша искала ответы на вопросы, коих было очень и очень много. Во-первых, ей важно было знать, откуда она такая взялась. Во-вторых, бывала ли она во снах раньше. Она отчаялась найти ответы в собственных сновидениях – в них она снова и снова блуждала по загадочным лабиринтам, возникающим в подвалах поликлиник и школ, спасаясь от какого-то странного чудища, копалась в горе книг и как только находила нужное письмо или фотографию, тут же просыпалась и с камнем на сердце шла в свою унылую серую школу.

Она отчаялась найти ответы в своих снах – а оттого искала их в чужих.

После общения с туристами в чужие сны попадать стало очень легко. Находишь поблизости станцию метрополитена и выходишь на случайной остановке. Иногда получалось, и Саша оказывалась в чужих снах, странных и бессюжетных. Иногда не получалось, и тогда Саша попадала в очередную ловушку – но в книге Альберта Андреевича всегда находилась подсказка, как из них выбираться. Скашиваешь глаза и пытаешься найти что-то неправильное в этом мире, например, перевернутую дверь в подъезде, а потом максимально концентрируешь на этой детали внимание – и ловушка ломается, освобождая тебе путь.

Саша в последнее время очень часто читала эту книгу. Выходило, что не только Государство хочет навредить путешественникам по чужим снам. Существовала так же целая шайка магических (если их можно было так назвать, конечно) существ, которые прежде всего хотели навредить людям. Некоторых из них – например, доппельгангеров – Саша уже видела, некоторых, например, Зеленого шума, она страшно боялась. Однажды, оказавшись во сне какого-то путешественника, она брела под палящим солнцем пустыни, вне себя от страха, и прислушивалась к каждому звуку: нет ли гула? Не идет-гудет ли Зеленый шум?

Вот и сейчас, оторвавшись от преследования очередного Существа, она забежала в метрополитен и, выдохнув, спряталась в самый угол вагона. Главное – не бояться. Темные твари чувствуют страх. Она представила себе Аню, которая покачивает головой и цокает языком, и страх куда-то испарился, сменившись холодным гневом. Это помогло: парочка Парацельсов, прежде с интересом поворачивающие головы в ее стороны, отвлеклись и со скучающим видом принялись читать газеты.

Саша ехала, сама не зная, куда, и зачем. Она перелопатила десятки, сотни чужих видений – и нигде не смогла найти ответы. Да и сны у людей, по сути, все были одинаковые. Школьные «любови», которые вдруг становились невероятно податливыми и говорили исключительно то, что человек хотел слышать. Кошмары из самой глубины подсознания. Вафельные человечки и прыгуны по лужам. Эпизоды из детства. И если раньше Саша относилась ко снам с неугасающим интересом, сейчас очередной поворот сюжета вызывал у нее лишь зевоту.

Единственное, что ее раздражало и пугало одновременно – сны категории «для взрослых». Она понимала, что взрослым тоже снятся сны с разного содержания, но ее страшно пугало, когда люди вдруг начинали вести себя жутко непонятно, двигались непривычно и делали странные вещи с телами друг друга.

Она не была дурой и прекрасно понимала, как это все называется – Аня еще в пятом классе объяснила ей, откуда берутся дети и что ее не принес никакой аист. Прекрасно понимала – но знание, что это такое, не делало это менее отвратительным. Прислонившись к стенке, невидимая для участников процесса, Саша с открытыми от ужаса и отвращения глазами наблюдала действо, в котором она была лишней клялась себе, что больше никогда не будет подглядывать за снами людей.

Но время шло, и Саша научилась больше не попадать в такие сны. Понимать, когда сон переходит в категорию «взрослого» и исчезала, смешиваясь с ландшафтом. Бродила по заброшенным домам. Таскалась по торговым центрам. Читала книги. Валялась на ярко-желтой траве.

Она косо поглядела на Парацельсов и в очередной раз подумала о том, как же ей не повезло. Почему она не родилась какой-нибудь темной тварью? Сейчас сидела бы в метро, охотилась бы на жалких людишек и не нужно было бы искать свое место в мире снов.

Очень сложно жить по правилам, которые ты сам себе придумал, когда давал обещание кондуктору и его водителю. Где же они теперь? Неужели это были только ее фантазии? Неужели никто больше не слышал про троллейбус без номеров, загадочного Леопольда и его верного спутника? Неужели она все это выдумала?

– Осторожно, двери закрываются. Следующая станция 147Тугрик. Будьте осторожны с выпадающими клыками!

Саша дернулась, нечаянно задев одно из Существ локтем, вылетела из вагона, окрашенного во все цвета радуги, и понеслась по единственному эскалатору – он ездил и вверх, и вниз. Все, пора надевать шапку, прятать яркие рыжие волосы, ведь она находится во сне.

Этот сон был невыносимо тусклый и какой-то землистый по цвету. Незнакомая девчонка отмечала свой день рождения, кто-то отказался дарить ей подарок… Саша, сидя в укрытии и наблюдая за происходящим, закатила глаза. Спасибо хоть, что сон не черно-белый: когда-то она и в таких бывала. Такие сны были самые мерзкие.

Однажды, когда Саша была совсем маленькой и даже не ходила в школу, она болела и ждала мать с работы. Ей жутко хотелось есть, и она шарила сначала по холодильнику, а потом по полкам на кухне. Она ожидала найти хоть что-нибудь съестное, но нигде не было даже хлеба. И тогда ей очень сильно повезло: на самой высокой полке, под которой лежала посуда, обнаружился кулек карамелек. Саша любила сладкое – бабушка закармливала ее конфетами, подсовывая ей то засахаренное яблоко, то тертую с сахаром морковь, мать же сладости запрещала вообще, объясняя это тем, что Саша и так толстая.

Мать запрещала, и Саше не приходило в голову нарушит запрет, ведь тогда она еще верила в то, что мама – самая мудрая женщина на свете, а потому все что она говорила, исполнялось неукоснительно.

Не сутулься, выпрями спину. Не плачь, люди не то о тебе подумают. Плакать – это слабость, что ты, как девчонка. Твои интересы – скучные и детские, лучше бы увлекалась чем-то хорошим. Настоящим. Ну, мне никогда не было интересно то, о чем ты рассказываешь.

Саша соблюдала все мамины запреты и правила, ведь у нее, кроме мамы и бабушки с дедушкой никого не было. В детский сад Саша не ходила, потому что сперва жила с бабушкой, а потом вечно валялась в болезненном бреду. И так до тех пор, пока она не пошла в школу. Вот и оставалось ей только лежать и читать разные книги, дожидаясь мамы, чтобы выслушать все ее жалобы.

Так что в другое время она ни за что бы не притронулась к леденцам, но в тот день она ничего не ела с самого обеда, и ждать маму стало уже невыносимо тяжело. Она забралась на табуретку, достала кулек конфет и с наслаждением развернула карамельку и отправила в рот. Она катала конфетку на языке и наслаждалась – пока не почувствовала странное шевеление во рту. Со вскриком Саша выплюнула карамель в раковину: между двух половинок леденца извивалась молочно-белая жирная гусеница. И тогда Сашу стошнило.

Вот и этот сон был чем-то таким. Сладко, а во рту что-то шевелится. Что-то болезненно-противное.

Внезапно гости начали нехорошо улыбаться и окружать девчонку, и Саша не выдержала. Со скучающим выражением на лице она схватила именинницу за руку и потащила прочь.

– Ты кто? – визжала девчонка буквально ультразвуком, оглядываясь на мерзких тварей, которые притворялись ее гостями. Упустив добычу, они обиженно визжали, вставая на все пять своих конечностей.

– Конь в пальто, – огрызнулась Саша. Девчонка была ни в чем не виновата, но отчего-то она неуловимо напоминала Саше Аню, из-за чего гнев вскипел помимо воли. – Спасаю тебя. Я путешествую по чужим снам.

– А как ты это делаешь? – удивилась девчонка – «Люба, ее зовут Люба», – подумалось Саше. Саша знала это, потому что это был Любин сон. – Я думала, такого не бывает… Что в такой бред только эзотерики верят, по типу переселения душ и всякого такого…

– Бред – не бред, но сейчас я здесь, – Саша пожала плечами. – Так уж вышло, понимаешь?

– Ага, – девчонка потупилась. – Слушай, а эти… что они значат?

– Не знаю. Сны вообще находка для психоаналитика. Особенно, если ты их запоминаешь. Обычно люди в первые секунды пробуждения забывают девяносто процентов того, что видели, так что я не удивлюсь, если ты не запомнишь нашу встречу. Или своих гостей. По-разному бывает. Фрейд везде видел сексуальный подтекст. Напридумывал всяких там комплексов, но разгадка в другом. Просто сны – это другие миры, понимаешь? Со своими правилами и своим населением. Но меня интересует другое. Скажи, пожалуйста, тебе никогда не снился троллейбус?

– Троллейбус? – удивленно переспросила Люба. – Что значит – троллейбус?

И тогда Саша начала описывать ей то, что уже описывала сотне людей до нее. Мысленный образ возникает в голове, блестит хромированным железом на солнце и светит зелеными фарами. Голоса слышатся Саше, как будто наяву, и она, сама того не осознавая, мечтательно улыбается.

– Такой железный, большой. Номеров на нем нет, маршрут тоже не указан. А «рога» ни к каким проводам не прикручены, и непонятно, почему троллейбус едет, ведь это должно нарушать все законы физики. А внутри – кондуктор с водителем. Ты не слышала об этом?

– Не-а, – разочарованно протянула девочка, и Саша тяжело вздохнула.

Ну, вот. Одно и то же. Опять ходить и искать разных людей и опрашивать их. Саша давным-давно уже потеряла надежду на то, что кто-то ей вдруг да улыбнется, загадочно и красиво, подмигнет и предложит поговорить об этом. А потом расскажет, что это за загадочный другой мир, с подсолнухами в два человеческих роста, с птицами, поющими в семи октавах, и с запахом слив. Расскажет – и объяснит, как туда попасть.

– Спасибо, ты все равно мне помогла. Я пойду, наверное. А то ты уже начинаешь просыпаться.

Мир рассыпался у Саши под ногами, и она неслась по брусчатке, на ходу пытаясь запрыгнуть в метро: будто под бомбардировкой, но если она не успеет, то навсегда застрянет в сером мире между сном и явью, откуда дороги нет. Лучше уж сразу смерть, чем такое вечное существование. Раз – и нога чуть не провалилась в сереющую пасть Ничто. Два – и по руке побежала струйка крови. Три – и Саша залетела в чужой сон, приземляясь на обе руки и охая от боли.

Когда ты во сне, обязательно придется хорошо побегать. Хорошо, что здесь можно быть быстрым, как Усэйн Болт. Это в жизни Саша вечно висла на канате и превращалась во всеобщее посмешище, когда на физкультуре требовалось сделать кувырок. Здесь же физика прогибалась под Сашины желания, делая ее быстрой и ловкой, как настоящие гимнастки.

– Фух, оторвалась, – пробормотала она и побрела по очередному заброшенному городу.

Человеческое воображение скучное и предсказуемое: она поняла это довольно быстро, едва оправившись от бесконечного удивления по поводу того, что теперь можно заглянуть в любой сон. Иногда во сны приходили Темные твари, и Саше приходилось спасать незадачливых сновидцев – в основном это были Синие дяди да кукрики, ничего такого опасного Саше пока не попадалось.

И пока что никто не смог дать Саше ответ на то, что такое троллейбус. Скучающе прислонившись к стене бетонного дома, она смотрела на рассвет и думала о том, что скоро ей все равно придется вставать, чтобы идти в бесполезную школу и сидеть на бессмысленных уроках. Шло уже начало декабря, а она так и не приблизилась к разгадке, и не узнала, откуда она родом.

Мимо торопился на работу очередной Парацельс. В галстуке и пиджаке, он торопливо набирал что-то на телефоне и разговаривал воющим, лающим басом, который точно не мог быть человеческим. Саша испуганно вжалась в стену, прикрыв глаза и молясь, чтобы он ее не заметил. Пронесло.

Неожиданно ей пришла в голову другая мысль: что, если она все это время искала не там? Удивленная донельзя, Саша проследовала за Парацельсом – и вовремя споткнулась, пропуская черный вагон метро. Нет. Нельзя соваться к тварям просто так.

Ей нужно хоть какое-то оружие.

Глава 11

Рынок

Синий дядя (лат. hyacinthum avunculus) – относительно безобидная Темная тварь, один из самых распространенных детских кошмаров. Никто не знает, откуда он взялся и почему детское коллективное бессознательное сформировало именно такой образ. Синий дядя выглядит, как толстый усатый мужчина средних лет, непременно синий и с залысинами.

Питается страхом маленьких детей и сумасшедших. Единственный из Тёмных тварей, который в состоянии попасть в Настоящий мир (см. Шкаф), он проникает в комнату жертвы и прячется в самых темных ее местах, издавая при этом пугающие звуки, намеренно пытаясь как можно сильнее напугать жертву. Не имеет склонности к людоедству: наевшись страхом, уходит обратно в Мир снов. Синий дядя неприхотлив и готов обходиться без еды месяцами, лишь ненадолго возвращаясь за новой порцией.

Самое слабое место Синего дяди – это его кустистые усы, которыми он очень дорожит. Если вы не хотите, чтобы Синий дядя донимал ваших детей, просто подойдите к нему и дерните за ус. Вместе с усом отойдут волоски, и Синий дядя обиженно заплачет и уйдет. Как правило, Синий дядя очень обидчив, поэтому, если выдрать ему усы в одном определенном месте, больше он там не появится никогда.

Иллюстрированная энциклопедия Тёмных тварей, глава 115.

Вы когда-нибудь были на рынке? Нет. На Рынке. Рынок – это не два ряда с фруктами и овощами, где кричащие продавцы на все лады расхваливают свой товар. Рынок – это огромный город, с двумя, тремя этажами: где-то тявкает собака, где-то кто-то пинает ногами забежавшего проглота. Виднеется Красная площадь, как настоящая, только словно перевернутая, разломанная на кусочки и криво собранная.

Солнца тут никогда нет и не было, и в небе висит картонная, криво обклеенная светящейся самоклейкой луна. Красного цвета.

– Сны! Продаю сны! – кричит горластый продавец с тремя руками. Две из них свободно жестикулируют, а третья болталась, вылезая из заботливо прорезанной в зипуне дырки. Продавец клацал длинными зубами и не стеснялся откровенно нечеловеческой природы. – Сны про шоссе и машину – три советских рубля! Сны про великую любовь – пятнадцать! Налетай, покупай!

– Скажите, пожалуйста, – к стойке продавца подошел старик. Ужасно скрючившийся, будто вопросительный знак, от какой-то неизвестной пока что человечеству болезни, он перебирал пластинки снов, как мальчишка, забежавший в музыкальный магазин, перебирает бесконечные пластинки русской эстрады, пытаясь найти пластинку Дэвида Боуи. Огромные очки в роговой оправе с толстенными стеклами то и дело спадали ему на крючковатый, несколько раз переломанный нос, и старику приходилось поправлять их толстым грубым пальцем с аккуратно остриженным желтоватым от курения ногтем. – Если я возьму сон про великую любовь, что я там увижу? Мне бы описание, мил человек.

– Какое тебе описание, отец? – продавец захохотал и почесал пузо в зипуне третьей рукой. – Если сну дать описание, он уже перестает быть сном. Все просто. Как ты будешь видеть сон, если уже будешь знать, что в нем происходит? Короче, плати или проваливай. Видишь, какая очередь?

– Да я… Да как вы смеете, я пенсионер! – горласто и совсем не по-пенсионерски закричал старик. Продавец возмущенно заклекотал горлом, выпуская шипы.

Тем временем совершенно на другом конце рынка все обстояло слегка по-другому. Редко сюда захаживали любители снов, да и снотворцы не любили появляться на Левой стороне, предпочитая оставаться на залитых лунным светом прилавках.

На Левой стороне торговали проклятыми вещами, существующими только во снах. Людей здесь видели редко – так, иногда пробегали, трусливо озираясь и готовые бежать при любой возможности. Пару раз захаживали доппельгангеры, расплачиваясь чужим страхом: в конце концов, кушать надо всем.

Только на Левой стороне можно было купить меч, пожирающий души. Только на Левой стороне существовали проклятые книги. Откроешь одну такую – и в буквальном смысле попадешь в историю, из которой уже не выберешься. Или будешь всю жизнь читать. А еще были книги, которые обладали характером: не дай бог ты будешь облизывать палец, собираясь перелистнуть очередную страницу или загнешь уголок.

Книга выждет, притворяясь доброй и хорошей, а потом на самом интересном месте плеснет тебе кислотой в лицо.

Люди не появлялись в этом Президентом забытом месте уже несколько столетий, и именно поэтому все существа Левой стороны были так удивлены. Рыжая девчонка в джинсовой куртке взялась буквально ниоткуда. Маленькая, худая, но с характерно подростковым пузом, она косолапила откуда-то из темноты. На носу у ее гордо сидели круглые очки, а рыжие патлы болтались где-то сзади, падая на огромный набитый всякой всячиной рюкзак.

Девчонка прошлась между стендами с проклятыми вещами, привлекая внимание продавца.

– Скажите, пожалуйста, – Сашка (а это была именно она) потянулась к одному из продавцов, толстому Парацельсу, отчего-то одетому в медицинский халат. – У вас есть оружие?

– Оружия у меня куча, если ты не заметила, – Парацельс густо, басовито расхохотался, поглаживая необъятный живот. – Вот, на-ка, глянь. Это меч Душ. Когда-то его заговорили какие-то японские великие самураи, и теперь всякий раз, как только Меч вытаскивают из ножен, ему нужно забрать чью-то душу. Интересует?

– Нет, спасибо, знаю я ваши фокусы, – Саша застенчиво переступила с ноги на ногу. – Окажется, что он выпадает из ножен сам, и в конце концов проглотит и мою душу тоже. Сколько раз его уже возвращали в магазин?

– А ты умная для человеческого ребенка, – удивился Парацельс. – Что тебе нужно тогда?

– Что-то… без проклятий. Что-то существующее и обладающее мощью. Что-то, чем можно… убить.

Парацельс косо посмотрел на девчонку и захихикал. Слезы смеха текли по его толстым щекам – лицо сливалось в сплошную размазанную массу. Не разглядишь, даже в глаза не посмотришь.

– Ты – убивать? Впрочем, чего это я, в человеке это заложено с самого рождения. Вы, люди, никогда не убиваете только ради пропитания или для того, чтобы защитить свой род. Вы убиваете ради удовольствия: что-то схожее с доппельгангерами, но вы куда злее и опаснее.

– Вы не любите доппельгангеров?

– Конечно, не люблю, человеческое дитя, – Парацельс тяжело вздохнул. – Из всех нас они наиболее похожи на людей. Зачем тебе оружие? Неужели хочешь устроить кровавую бойню? Нас и так осталось слишком мало. Не то, что раньше. Раньше я устраивал людям сонные параличи каждый день, а теперь отовариваюсь страхом на рынке.

– Мне, – Саша замялась. – На всякий случай. Мне нужно поговорить с вами. На вашем языке. По поводу троллейбуса.

– Троллейбуса? Никогда не слышал. Когда мы хотим добраться до нужного места, мы используем Метрополитен.

– Я знаю. Просто… Мне уже много лет снится один и тот же сон, и я… Мне нужно найти троллейбус, понимаете? Кондуктор все объяснил бы и разложил по полочкам. Мне иногда кажется, что я не отсюда – не из своего настоящего мира, там все такое серое, скучное и предсказуемое. Тут мне нравится как-то больше. Кажется, что именно здесь мне и место.

Парацельс отчего-то тяжело вздохнул. На мгновение показалось его лицо – лицо уставшего, усатого мужчины с залысинами и черными провалами глаз – и он закурил что-то явно травяное. В воздухе запахло мятой и ромашкой с нотками клубники.

– Иногда легенды говорят правду. Бери, что хочешь, человеческое дитя. Ничего с тебя не возьму.

– С-спасибо…

Саша пролепетала слова благодарности и уставилась на витрину. Вся витрина – хотя какая витрина, так, деревянный настил, на котором с горкой были навалены различные мечи и пистолеты, Саша увидела даже огромную, в половину ее самой, японскую катану – представлялась ей чем-то с другой планеты.

У Саши в школе был одноклассник, который был помешан на ножах. Кажется, его звали Димой или что-то вроде того: приехав из деревни, он носил с собой нож каждый день. Настоящее холодное оружие, а не канцелярский или походный, выкидной, нож болтался у него на поясе, притягивая взгляд. Однажды учитель математики попытался отобрать у него этот самый нож – и получил лезвием по пальцам. Фаланги пришлось пришивать, а Дима с тех пор так и не вернулся в школу.

Саша никогда не интересовалась оружием: она жила в тихом, маленьком районе, где опасность представляли только слегка подвыпившие студенты – да и то, если ты выходишь вечером на улицу. В девять Саша уже обычно видела десятый сон. Она даже не увлекалась ножами, разве что пользовалась кухонным для того, чтобы порезать хлеб. Раньше, когда она училась в художественной школе – один год, а потом маме стало лень ее забирать, и художественная школа закончилась – ее учили точить канцелярским ножом карандаши.

Была бы ее воля, она никогда не пошла бы на Рынок: разве что с голодухи торговать собственными снами, продавая за бесценок чудесные отрывки снов с лучшими друзьями по соседству и родственниками из заброшенных домов, которые обнимают тебя при встрече. Стояла бы за прилавком и втюхивала очередным привередливым покупателям, толстым матронам, желающим сбросить вес, сны про бегство из библиотеки и целые лабиринты заброшенных зданий.

Но ей нужны были ответы на вопросы, и ответы могли дать только они. Тёмные твари. Те, кто жили в этом мире еще до Государства и туристов.

Ведь если она не получит ответ на вопрос, откуда она родом, то зачем вообще жить на этом свете?

– Ну, чего копаешься, человеческое дитя, – посмеивался Парацельс. – Тут нечего копаться, практически все оружие проклятое. Каждым когда-либо зарезали ребенка или беременную женщину, это, в конце концов, железное правило каждого оружия… Хотя. Стой. Подожди. Кажется, я нашел то, что тебе нужно.

Отринув в сторону ненужное, страшное, пропитанное смертью железное оружие, Парацельс вытащил из-под прилавка… маленький канцелярский ножик зеленого цвета. Пластиковый и довольно старый, ножик выглядел совершенно непритягательно. Пластмассовая держалка давным-давно сломалась, и лезвие вываливалось из пластиковых ножен.

Таким ножом не то, что Тёмных тварей, хлеб не нарежешь. Наверное, им только и делать, что бумагу разрезать да точить карандаши. – Ты не смотри, что нож канцелярский. По мне, нож как нож. Да на нем еще и проклятий нет. Правда, им уже убивали: одна маленькая девочка много лет назад, вооружившись им, спасла свою семью от грабителя. Бери его, не пожалеешь. Честный, хороший нож, а как режет, как режет, как рассекает воздух…

Парацельс все разливался и разливался, но Сашка его не слушала. И не слышала. Как зачарованная, она смотрела на этот неброский, детский канцелярский нож из ближайшего супермаркета, невесть как оказавшийся на Левой стороне рядом с Ятаганом Проклятых и ножом, отбирающим душевное здоровье. Она уже знала, что возьмет именно его. В конце концов, именно этим ножом ее учили в художке затачивать карандаши.

Глава 12

Две драки

Кысь (лат. cat malum) – одна из самых опасных Тёмных тварей, которая обитает в основном в детских кошмарах. По виду напоминает облезлого домашнего кота, только с дополнительной парой рук и ростом около двух метров. Обычно приходит по вечерам, следуя за Шишигами.

Кысь является всеядной Тёмной тварью, довольно разборчивой в питании, как и все кошки: из еды Кысь предпочитает шишижье мясо и большие пальцы ног маленьких детей. Если ноги грязные и немытые, Кысь откажется поедать их, обидится и уползет, чтобы никогда не появляться.

Водится Кысь в основном в темных и пыльных местах снов, например, в Подсознании или в Чулане забытых воспоминаний детства, поджидая незадачливого охотника до познания собственной личности. Предпочитает атаковать незаметно, подбегая со спины, откусывая большой палец ноги и убегая обратно в темноту.

Единственный способ избежать нападения Кыси – как можно реже мыть большие пальцы ног. Как мы уже и сказали, она весьма брезглива.

Иллюстрированная энциклопедия Тёмных тварей, глава 3.

В этом кабинете – русский язык и литература – никогда не застанешь нормальную температуру. Всегда было либо до дрожи зябко, либо так жарко, что тело превращалось в лужицу, растекшуюся по парте, а из головы полностью исчезали все мысли. К сожалению, сейчас было вовсе не лето, а потому холодно было так, что зуб на зуб не попадал. Саша на своей последней парте покрепче закуталась в свитер – надо было надеть два, когда шла в школу – и взяла в руки карандаш.

Она не оченьумела рисовать, но ей жутко хотелось изобразить всех-всех туристов. А еще шишиг. И проглотов. Сборник, подаренный ей Альбертом Андреевичем, частенько пылился на задворках ее подсознания, доставаемый лишь в единственном месте, где ее никто не мог тронуть: во сне.

Что-то говорила классная руководительница, кажется, ругала ее, Сашу, но все слова будто расплывались дымкой и обволакивали ее. Страшно хотелось спать – это, наверное, действовало выпитое утром снотворное – Саша уже не помнит, сколько снотворного пьет обычно, потому что восемь часов сна – слишком мало для того, чтобы иметь нормальную жизнь, не перемежающуюся этим чертовым кошмаром. Поскорее бы уже отсидеть все восемь уроков и вернуться домой, устроиться поудобнее в кровати и провалиться в неведомые миры, где Саша сама себе хозяйка.

Прозвенел звонок – наконец-то, Господи, наконец-то – и Саша торопливо принялась скидывать учебники в видавший виды рюкзак, чтобы поскорее оказаться дома. Промедление отнимало у нее драгоценные минуты сна – минуты жизни.

– Надо поговорить, – от удивления Сашка подскочила так сильно, что чуть было не ударилась локтем о парту. А, нет, кажется, ударилась: боль расползлась по всему ее телу, покусывая и пощипывая за особо чувствительные места. – Саш?..

Аня стояла прямо перед ней. Модный свитер прямиком из бутика, черные волосы в аккуратной короткой стрижке – Саша бы тоже хотела себе короткую стрижку и отрезать, наконец, эти патлы, только вот мать бы не позволила.

– Ань, я подожду тебя у класса, окей?

– Не надо, – пауза. – Иди одна.

Ух ты. Надо же. Все чудесатее и чудесатее, как говорила Алиса: чтобы Аня сама к ней подошла и, подумать только, решила что-то ей сказать?

– Чего тебе? – прозвучало немного грубовато, но Саша и так слишком устала, чтобы делать реверансы. Видение перед глазами пронеслось сладковатой дымкой: кровать в ее комнатушке, отделенной от большого взрослого мира занавеской. Идиотское белье с зайчиками, которое, как удар под дых – ты все еще ребенок, ребенком и останешься. И таблетки «Донормила», спрятанные от материного взора под матрасом. Горьковатые белые таблеточки, положишь на язык и рассасываешь – слюна потом сладкая-сладкая, а еще клонит в сон.

Аня молчала, а драгоценные секунды уходили в никуда. Берешь таблетку, подцепляешь пальцем из блистера, кладешь на язык и попадаешь в волшебный мир – и не нужно никаких наркотиков даже.

– С тобой что-то происходит, Саш, – у Ани ужасно виноватое лицо, и Саша почувствовала, как внутри вскипает что-то ужасно злое и неприятно-колючее. Лопаются вулканово-грязевые пузыри. – И мне это не нравится. Я тебе как подруга говорю. Раньше, когда мы общались, ты была… другой. Не заторможенной. Не вялой. Ты хотя бы говорила со мной, Саш, а теперь… Что случилось?

– Что случилось? – Саша катала слова на языке, как магнитные шарики из коробки «все за пятьдесят», ведь их даже не пришлось подбирать. Они всегда сидели где-то внутри нее.

Сидели с того момента, как к ней, маленькой толстой четвероклашке со сломанной рукой, подсела высокая черноволосая девчонка в прямоугольных очках. С той минуты, как Аня в первый раз ее подколола, а к горлу подступили слезы. С тех пор как Саша провела первый – и далеко не единственный – в ее жизни вечер, трясясь в слезах и дожидаясь следующего сообщения.

Каждое Сашино слово жалило, как пчела, и она – королева пчел – ощущала, как спадает с плеч весь тот груз.

– Ты случилась, понимаешь? Твои подколы – боже, как же я их ненавидела. Как же я ненавидела, когда ты совершенно невпопад открываешь свой грязный – тебе бы вымыть его с мылом – рот и выдаешь все это. Про мою мать. Про моего отца. Про мою музыку. Как же смешно, просто обоссаться можно. Только вот знаешь, что? Тебе никогда не понять, каково это – сидеть дома и ждать мать, замирая от страха, потому что никогда не знаешь, с каким настроением она вернется с работы. Тебе никогда не приходилось прятаться под кроватью, ожидая, ударит – не ударит, попадет – не попадет. Ты никогда не жила так, как я.

– Ах, понятно, – Аня цокнула языком. – Опять упиваешься своим несчастьем? Ах, посмотрите на меня, у меня проблемы, я не такая, как все… Ты же понимаешь, куда это тебя приведет? В психушку, Саш. Пока не поздно, сходи-ка ты лучше к мозгоправу. Я тебе как подруга говорю.

– Да никогда мы и не были подругами, – клокочущий мелкий смех, как рассыпчатый бисер. Именно этим Саша и занималась сейчас. Метанием бисера. – Друзья не обсуждают друг друга за спиной. Друзья не доводят друг друга до слез. Не пытаются свалить при первой возможности – господи, да что я поясняю очевидные истины. Мне нужно идти.

– Да подожди ты, – Аня прыгнула к проходу из класса и встала ровнехонько перед дверью. На руках проступили мышцы – в конце концов, Аня занимается спортом – не пройдешь просто так. – Давай это обсудим, окей. Возможно, я была не таким хорошим другом, как ты бы хотела, но уходить в себя… Может, ты наркоманка?

Хватит. Злое и сердитое вырвалось, наконец, наружу. С утробным, нечеловеческим криком Саша, с рюкзаком наперевес, понеслась на бывшую подругу. Смачный удар локтем в живот – больно от отдачи немного – и Аня, охнув, повалилась на пол.

– Ты что делаешь, – Маша, оказывается, все это время стояла прямо за дверью класса. – Господи, да ты же сумасшедшая, самая настоящая сумасшедшая!

В ее словах нет страха или упрека. Самая красивая девчонка параллели, она стоит, накручивая локон на палец. Аккуратный макияж – легкий, как и полагается красивой девочке, которая вдобавок еще и отличница. Удобная и красивая школьная форма.

Маша навязчиво идеальна во всем – она даже не удивляется тому, что кто-то посреди учебного дня занимается рукоприкладством, хотя любой бы удивился. Любой – но не она. И именно поэтому Сашу сейчас она раздражает куда больше Ани.

Саша закинула рюкзак на плечи, сунула наушники в уши и пошла домой. К своему, ставшему уже привычным спутником, одиночеству, давно остывшему невкусному супу из пакетиков, который надо греть на плите, ледяному прогорклому чаю и книжным наброскам, которые она, возможно, когда-нибудь закончит.

В наушниках Оззи Осборн предсказывал многообещающий и полный приключений день – таблетки под матрасом – сонное состояние – метро и долгая, долгая поездка – Саша очень хотела бы опять поводить машину.

* * *

– Простите, – тычок в бок. – Мне нужно с вами поговорить. И я знаю, что вы не человек.

Доппельгангер обернулся. Огромный, настолько огромный, что он не помещался полностью в вагоне метро и сгибался чуть ли не в три погибели, он, кажется, слегка замешкался. Саша держала наготове канцелярский ножик: уэтих тварей сердце с правой стороны. Бить будет удобно.

– Осторожно, двери закрываются! Следующая станция Амр143! Будьте внимательны, потому что Бог отменил курение вчера вечером, а это значит, что микрошаги больше не будут доступны! Яицантс 341 яащюуделС! – надрывался призрачный голос в динамиках.

– Подожди-ка секунду, – доппельгангер будто поплыл. Уменьшился в росте, порыжел, отрастил волосы – и теперь перед Сашкой стояла она сама. Точь-в-точь, будто ожившая фотография. Та же джинсовая куртка, набитая кучей мелочи вроде не пишущих ручек или обрывков бумаги со стихами, те же круглые очки – и плотоядная улыбка от уха до уха, а зубы мелкие и острые. Будто напильником затачивали. – Теперь я тебя слышу. Что тебе нужно, человеческая девочка?

– Мне нужно знать, – Саша сжала кулаки. И доппельгангер сжал кулаки тоже. Это как танец, как игра, только проигравший здесь не просто сядет и расплачется, нет – на кону ее психическое здоровье, а, может, и даже жизнь. – Знать, откуда вы появились. Знать, что такое троллейбус.

– Троллейбус? – доппельгангер зачарованно облизнулся. – Я думала, человеческие дети прекрасно знают, что такое троллейбус. Это такая штука, которая ездит от электричества…

– Не этот троллейбус, идиот потусторонний. Троллейбус, который приходит за… человеческими детьми. Из него выходят люди и предлагают вернуться туда… откуда я родом.

Саша впервые произнесла это вслух – Аня, конечно, не в счет, она никогда, никогда ее не слушала – и почувствовала, как закололо приятной болью в груди. Навернулись слезы на глаза, а в воздухе, в спертом вагоне метро, в духоте резко запахло весенней капелью. Настоящей, весенней до каждого разбитого льда на луже, пения птиц и кричащих детских голосов за окном, когда тебя на улицу никто не зовет, и ты остро понимаешь – не для тебя они кричат и не про тебя.

Доппельгангер, кажется, тоже почувствовал запах капели. Перегнувшись в обратную сторону – не могли, человеческие мышцы просто не могли так растягиваться – он шикнул, а затем быстро произнес что-то Сашиным детским голоском с будто радиопомехами, и толпа нежити вышла на следующей остановке.

Поезд тронулся, и они остались в вагоне одни. Тысячелетний монстр, умнейший из Тёмных тварей, способный довести до сумасшествия даже взрослого мужчину, и маленькая тринадцатилетняя девочка с канцелярским ножом. Словно близнецы – а они и были близнецами, добрым и злым – они смотрели друг на друга, не отрывая взгляд.

– Я не знаю, о чем ты говоришь, человеческая девочка. Нас, настоящих поселенцев Сонного мира, очень много, и все мы разные – но никто, никто из нас не пытался ловить человеческих детей на троллейбус. Прости, ничем не могу тебе помочь.

– Вы сказали – Сонного мира?

– Да, глупое ш-человеческое дитя, – язык доппельгангера снова пронесся, от уха до уха. Подцепил что-то в ушной раковине, что-то явно живое и шевелящееся, и отправил в рот. Хруст, хлюп – все стихло. И только двигались челюсти. – Когда-то именно мы населяли этот мир, весь целиком, а не ютились в жалких ловушках, пытаясь заполучить хоть кого-то и утолить свой ненасытный, вечный голод. Нас боялись. И те, кто попадал в Наш мир, либо умирали, как герои, окруженные голодной толпой, либо прятались по пещерам и становились легкой добычей. Но годы шли. Пришел этот мерзкий человек. Человек, что собрал свою великую армию – бесспорно, великую – и заставил нас прятаться по закоулкам. Так хочется есть… Так хочется… А там, за границей, свежее мясо и свежие страхи. Я так давно никого не запугивал, человеческое дитя. Так давно.

– Только попробуй подойти, и я тебя заколю, – канцелярский нож давно в кулаке. – Ты же знаешь, как это все работает, верно? Пока я верю, что этот нож – орудие смерти, во сне он будет орудием смерти.

– Ты серьезно думаешь, что меня, существо из другого мира, можно убить обычным металлическим оружием? На меня не действуют ваши земные штуки, деточка, – доппельгангер улыбнулся. Мирно и спокойно, будто они сейчас сидели где-то в антикафе – Саша никогда не была в антикафе и, если честно, не понимала, зачем они вообще нужны, но Аня ей рассказывала в свое время. – А теперь, извини, человеческая девочка, но я тебя съем. Ничего личного, просто я так давно не обедал.

Доппельгангер снова улыбнулся. Они вообще любили улыбаться, такие вот создания. А потом медленно начал открывать пасть: зубов у него было, наверное, ряда три или четыре. Из пасти пахнуло смрадом и гниением. Кто-то кричал, всхлипывал – или Саше это показалось?

В груди, как выкипевший чайник, расплескалась животная ярость. Не для того она месяцами штудировала энциклопедию Альберта Андреевича, не для того так долго шастала по сонным барахолкам, выискивая среди тысячи проклятых вещей, высасывающих душу или забирающих психическое здоровье единственное нормальное оружие – чтобы так глупо погибнуть.

– Я сказала, чтобы ты не смел ко мне лезть, иначе получишь, – заорала Сашка и со всей силы воткнула лезвие ножа в глотку.

Ткани горла, кажется, давным-давно сгнили, иначе откуда на Сашу повалило столько зеленого, дурно пахнущего болотной тиной гноя?

Доппельгангер обиженно зашипел, его силуэт начел мерцать и расплываться: кажется, чувствовал новую добычу. Он резко вытянулся в росте, будто дешевая трехмерная моделька, сделанная студентом инженерного вуза за пять копеек. Стоя неловко на вытянутых подростковых ногах и все еще оставаясь Сашей, он принялся отращивать бороду. С хрустом выросла еще одна нога. А потом еще. Стоя на четырех ногах, доппельгангер хрипло застонал, и стон его, одновременно девичий и мужской, напоминал какофонию по радио – когда проигрываются две радиостанции сразу. Ползя уже на всех своих шести ногах, в разорванной одежде и подвывая, доппельгангер плакал и кричал на всех языках, умоляя ему помочь.

В панике Саша вжалась в пространство между дверьми поезда и сиденьями, стараясь стать как можно меньше. Это как когда тебя бьет мама: чем меньше внимания ты привлекаешь, тем лучше. Тем меньше будет вероятность того, что снова получишь по лицу.

Поезд приехал на станцию, и в вагон толпой зашли еще существа. Саша дернулась к выходу – кажется, это вроде даже человеческая станция, а, значит, она попросту бы попала в чужой сон – но ее оттеснил жирный Парацельс – слава богу, не заметил, что она не отсюда.

Доппельгангер все кричал и кричал – кажется, на него не обращали внимания – а потом толпа хлынула, облепляя его со всех сторон. Послышался отчетливый звук разрываемой на куски плоти – а затем все стихло. Только звякнул, ударившись об пол, канцелярский нож.

– Что это еще такое, – прошипело Существо с тремя руками. Оно подняло нож и смотрело на него единственным своим ярко-зеленым глазом, из которого постоянно сочилась светящаяся жидкость. Могло показаться, что Существо плачет. – Доппельгангер не просто сошел с ума – он был убит. Убит человеческим существом! Ищите его, братья и сестры! Найдите мне человека!

Существо принюхалось, с шумом втянув воздух.

– Я чувствую, в вагоне все еще есть человек. Чувствую этот запах. Пот и страх. Как давно вы ели страх?

– Очень давно, – прошелестел проглот. Практически невидимый, он стоял, державшись за поручень: порывы ветра сметали его. Саша тихонько сняла очки: без очков он выглядел обычным худощавым мужчиной в костюме и очках с роговой оправой. Классический молодой офисный работник, который спешит домой после долгого рабочего дня. – Вчера один из нашего племени исчез.

– Если мы найдем человека, то мы как следует им полакомимся, – проревело Существо, которое, кажется, стало еще больше, заняв половину вагона. Вагон затрясло, и Существо пробило головой потолок. В брешь струился промозглый, ледяной воздух.

Не бояться. Главное – не бояться. Саша зажмурилась, отвернулась тихонечко к стене и со всех сил выдохнула. Пока ты не боишься, они тебя не заметят.

– Чувствуете? Чувствуете? Ищите человека! Ищите его!

Поезд остановился на станции – кажется, это портал в чей-то сон. Открылись двери, потянуло сырым воздухом, с запахом плесени и Саша выскочила из вагона.

– Сволочи, вы упустили человека! – Существо заревело во всю глотку. Сотрясался вагон, и толпа готовых на все, осатаневших от жадности и голода монстров хлынула на станцию.

Стучало сердце, в висках густела кровь, перед глазами плыли круги, а Саша только видела свои ноги в кедах. Бежать. Тебе лучше бежать, если не хочешь, чтобы тебя отправили маме по почте в картонной коробке. Беги и не оглядывайся, глупая девчонка.

Эскалатор был пуст – станция конечная. Обливаясь потом, Саша побежала по ступенькам. Внизу, на станции, оглушительно ревело Существо и визжали доппельгангеры.

Выбежав на улицу, Саша устало упала в траву и закрыла глаза. Пот тек по ее лицу, соленый на вкус, ноги гудели, но это все было неважно. Она спаслась. Правда, она не узнала ничего ценного, но зато спаслась. Она показала этим тварям их место, и ради этого стоило убегать, петляя, как испуганный зайчонок, по бесконечному эскалатору.

– Простите, пожалуйста, – тихий мужской голос раздался у нее прямо над ухом. Тихий и вкрадчивый, как бархатная ткань. – Что вы делаете в моем сне?

Глава 13

Владлен

I'm tired of the bombs I'm tired of the bullets I'm tired of the crazies on TV I'm the aviator A dream's a dream whatever it seems

Deep Purple, «The Aviator»

Существо (лат. monstrum horrendum) – единственное создание из Тёмных тварей, которое ученые так и не смогли отнести ни к какой классификации. Это пожалуй самый разумный вил Тёмных тварей, по интеллекту превосходящий даже доппельгангеров. Именно с Существами, устанавливая границы Государства, когда-то вел переговоры Президент.

По политическим причинам все Существа ненавидят род людской, а потому убить человека или свести его с ума для них считается одним из самых почетных поступков. Существо настигает человека обычно в Метрополитене и парализует его своим токсином страха, который выделяется у него из особых желез, расположенных около гортани.

Существо имеет антропоморфный облик, однако легко отличить его по лишним парам конечностей, отсутствию глаз, рта, или носа. Ощущение неправильности дает этим тварям лишнее преимущество при охоте на людей.

Единственный способ избежать нападения – как можно меньше пользоваться Метрополитеном. Если же вы едете в одном вагоне с Существом, постарайтесь не бояться: Представители этого вида чувствуют человеческий страх так же остро, как и запах пота.

Иллюстрированная энциклопедия Тёмных тварей, глава 5

– В твоем сне? – Саша остолбенела. – Я не думала, что…

– Что кто-то еще в одиночку бродит по снам, кроме тебя? Ошибаешься. Так ошибался Платон, когда сказал, что человек – это животное, покрытое кожей. Кажется, тогда Диоген принес к нему в аудиторию ощипанного петуха… Я Влад, кстати. Владлен. Отвратительное советское имя, которое в свое время дали маменька с папенькой. Они у меня, понимаешь, коммунисты.

Больше всего Саше в ее новом знакомом нравилось то, что он тараторил без остановки. Чесал языком, так что неясно было, куда заведет его мысль. Плыл по течению и играл словами, вплетая в речь отсылки к классической русской литературе, Боба Дилана и греческих философов в когда-то белоснежных, а теперь посеревших от старости хитонах.

– Я никогда не думал, что встречу в своем сне кого-то, если честно, – улыбался Владлен. – Вообще, надо сказать, я путешествую довольно долго, не так долго, как Одиссей, конечно, да и Пенелопы у меня нет, но чему-то я все-таки научился. Смотри!

Владлен достал сигарету из пачки, спрятанной в кармане его пестрых, фиолетовых в желтый цветочек, штанов, и подмигнул Саше: из пальца его выстрелило самое настоящее, кроваво-красное пламя. Сигарета вмиг загорелась.

– Могу и тебе прикурить, если хочешь, конечно…

– Я не курю, мне всего тринадцать.

– Тринадцать – и уже путешествуешь по чужим снам? Всякие чудеса у меня в жизни случались, но чтоб такие… Никогда бы не подумал, что такая маленькая девочка способна порвать контракт с Государством. Хотя, когда я это сделал, был чуть старше тебя. Тринадцать, – Владлен философствовал, опираясь на замшелый от старости огромный камень, который, после пейзажей мира Снов казался странно обычным; впрочем, все во снах Владлена было странно обычным. – Тринадцать. Особый возраст, полный разочарований и разбитых надежд. Именно в этом возрасте родители резко перестают быть всезнающими и понимающими и оказываются обыкновенными взбалмошными скучными взрослыми. Все вокруг кажется таким волшебным и сияющим, особенно весной, а ты не можешь ни с кем этим поделиться, ведь всем им это – резко – как ножом по сердцу – абсолютно не интересно. Да, будь мне тринадцать, я бы тоже жил исключительно во снах. Существует два знаковых возраста – тринадцать и тридцать три, а тридцать три – возраст Христа, и вот поэтому мы оба здесь.

– Это все, конечно, хорошо, но я пойду, наверное, – Саша замялась.

Владлен, определенно, был… странным. Высокий, Саша ему была примерно по грудь, он сидел на камне и заливался смехом, чистым и звонким, а его черные кудрявые волосы закручивались в смешные полукруги, прямо как у барашка. Ярко-зеленые глаза, не цвета чая, а скорее цвета травы в солнечный майский день, смотрели на нее и тоже смеялись, по-доброму, как-то наивно. Натянулась на груди синяя рубашка с красными турецкими огурцами. Подпрыгнули на носу зеленые очки.

Влад был странным, и странным, как она сама. И от этого Саше было очень неуютно: кто знает, что он от нее хочет? Она не привыкла к тому, чтона нее обращает внимание настоящий, человеческий взрослый, который еще и общается с ней безо всякого снисхождения и пренебрежения, на равных.

– Пойдешь? А ты уже торопишься просыпаться?

– Если честно, не особо, – вдруг сказала Саша. Она даже сама не знала, отчего: первой ее мыслью было драпануть из сна этого странного человека так быстро, как только можно. – Дома меня никто не ждет. Впрочем, как и здесь.

– А почему ты не путешествуешь по снам других людей? Слышал, очень многие нынче этим занимаются. Те, кто не в Государстве, я имею в виду.

– Надоело. У всех сны одинаковые и на уме одно. А если попадешь в сон к шизофренику, то там так и останешься: меняется сознание, меняется пространство, буквально искривляется. А время…

– Идет по параболе, – хором закончили они и удивленно посмотрели друг на друга.

– Может, прогуляемся? Если ты никуда не торопишься, конечно, ведь для тринадцатилетней девочки любое времяпровождение куда лучше, чем компания тридцатитрехлетнего мужика, – Влад засмеялся. И прикрыл глаза на солнышке.

И Саша была уже готова отказаться, как вдруг остро пахнуло весенней капелью, запели птицы, и она остро ощутила присутствие… чего-то. Предчувствие. Того, что ее жизнь скоро изменится. Того, что скоро она будет так непривычно – странно – счастлива, как не была никогда.

Предчувствие троллейбуса.

– Хорошо, может, и пойдем. Я Саша, кстати.

– Александра, значит, – Владлен абсолютно серьезен, ни смешинки в глазах, ни улыбки. – Древнегреческое имя. Означает «мужественная», «защитница». Хорошее же имя тебе выбрали родители. Прямо подходит.

– У меня нет отца, – Саша нахмурилась. Она и так переживала в школе столько издевательств по этому поводу, не хватало еще, чтобы над ней во сне зубоскалил какой-то странный мужик. – Мама говорила, он ушел, когда я была совсем маленькая.

– У меня тоже нет отца. Правда, мама говорила, когда я был маленьким, что он космонавт. Что бороздит далекий космос, плавая где-то у созвездия Близнецов, надеясь передать мне весточку в ночном небе. Это я потом узнал, что он умер, когда мама была мною беременна. Видишь, не такие уж мы и разные.

Владлен протянул свою ладонь – огромную, как крышка от мусорного бака – и Саша осторожно ее пожала.

* * *

Во сне Владлена было… спокойно. Целый квартал, с вычищенными улочками и кирпичными домами контрастировал со старыми хрущевками. Пели птицы, светило солнце и журчала вода: кажется, апрель. В Сашином настоящем мире сейчас ноябрь, вроде как. Может, и декабрь, она не очень-то следит за временем. Да и как уследить за тем, что во снах имеет свойство растягиваться в полнейшую бесконечность, когда за восемь часов ты успеваешь прожить целую неделю?

Во дворе играли в мяч дети. Мальчик в вязаном жилете сидел с книгой на лавочке, грустно посматривая на остальных.

– Ребята, возьмите меня с собой! Возьмите! – закричал ребенок, тонким, срывающимся от отчаяния голосом. Очки вместе с книгой полетели на скамейку. – Я и вратарем могу, и забивать умею…

– Нет, не возьмем, – заорал нападающий и отбил пас головой. – Ты зануда и в футбол играть не умеешь. Ты даже правил не знаешь! Сиди себе на лавочке да читай!

– Ну, возьмите, пожалуйста! Я выучу!

– Владлен – собачий хрен, – захохотали дети. – Не возьмем, не возьмем! Владлен – собачий хрен! Канай отсюда, пока мячом по лбу не залепили, зануда!

В лицо мальчику полетел огромный ком земли, и, вытирая слезы кулаком, он надел очки, взял под мышку толстенную – казалось, что книга сама по себе тяжелее него – книгу и пошел со двора прочь.

– Стой, маленький, не уходи, – Саша кинулась к нему. Внутри нее горел огонь ярости и какой-то необъяснимой, горькой боли. Ведь ее саму так гоняли со двора. Ее никто не хотел брать с собой играть в «Дочки-матери» в детском саду и она точно так же сидела в уголке и читала книги, пока не перечитала все. – Не уходи, я с тобой поиграю, ну!..

Но мальчик уже юркнул в подъезд, и дверь захлопнулась с громким стуком. Пропало солнце, скрывшись под облаками, и полил мерзкий, холодный дождь.

– Это все Влад, – пробурчал нападающий, угрюмо пнув мяч со всей силы, так, что он аж закатился под скамейку. – Он завидует, что мы умеем играть, а он нет, вот и наслал дождь.

– Выйдет завтра во двор – поколочу, – сухо ответил толстый мальчик-вратарь, и дети закивали.

– Что это за место? – Саша потрепала Влада за плечо. Словно очнувшись, он вздрогнул.

– Ах, это… Район, где я жил когда-то. В далеком детстве. Мне здесь, если честно, очень нравится: все такое зеленое и волшебное, будто сказка, и не нужно дороги из Желтого кирпича, чтобы прийти к Волшебнику Изумрудного города, ведь волшебник тут – я.

Словно в подтверждение сказанному, он закурил, не пользуясь зажигалкой. Пламя опять вышло из его пальца с обгрызенным ногтем и тут же исчезло. Дети с визгом разбежались.

– Может, партию в карты? – Влад уселся на детскую карусель. Длинный, он не помещался в карусель полностью, и его ноги-ходули волочились по земле, отчего синие в белую крапинку ботинки пачкались в апрельской грязи. – Умеешь в подкидного дурака?

– Не-а. Я и в обычного-то дурака смутно представляю, как играть. Мама говорит, картежники – пропащие люди, которые за игру готовы даже дом заложить.

– Возможно, твоя мама права. А, возможно, и нет. Никогда не играл в карты на деньги. У меня был когда-то друг, в институте, вот тот картежником был знатным. Так проигрывался, что весь месяц у меня со стипухи на обеды клянчил.

– Каково это?

– Что именно?

– Учиться в вузе. Понимаешь, – и тут Саша затараторила, боясь, что Влад сейчас непременно засмеется, зло и противно, как смеются все взрослые, и скажет ей, что она больная, и ее надо приютить в желтом домике и кормить только манной кашей с комками, а еще там ее обязательно превратят в овощ. Что такое превратить в овощ, Саша пока что не знала, но догадывалась, что это не очень-то интересно. Знай, лежишь на солнце, и не убежать, и не почитать, ведь овощи корнями врастают в землю только и делают, что питаются солнцем, чтобы пустить корни еще глубже и вырастить новых овощей. – Понимаешь, я не думаю, что доживу до восемнадцати. Это так далеко, и мне всего тринадцать, а это означает, что еще пять таких же скучных, невыносимых лет, где все будет одинаково с этой школой и мамой, и… вобщем, ты понял, – скучно закончила она и уставилась на собственные грязные стоптанные кеды.

Но Владлен не рассмеялся. И не начал говорить про желтый домик. Он просто неловко приобнял ее за плечо – легонько, почти не касаясь.

– Я тоже в детстве думал, что не доживу до восемнадцати. Знаешь… – он встал с карусели, поставил ногу на зеленое с облупившейся краской ограждение и закурил. – Когда мне было восемь, мама сказала, что года через четыре поедем на море. А я никогда не был на море, только на картинках его видел, плавал в ванне и воображал себя капитаном Немо, что покоряет морские глубины, и, представляешь, я тогда сел прямо в машине – у мамы была такая синяя «Лада», на которой она возила меня в художественную школу и обратно, потому что троллейбусы туда не ходили – и разревелся. Потому что был уверен, что в двенадцать буду уже старым и взрослым, и у меня будет кустистая, окладистая борода, и как это – старым и на море? Я ревел и не мог остановиться, а мама дала мне подзатыльник и сказала, что высадит меня прямо на дороге, если я не заткнусь. И, знаешь, сейчас мне тридцать три года, и время пролетело так быстро, что я забыл – каково это, быть взрослым. Настоящих взрослых вообще не бывает, Саш. Все они – спрятавшиеся под дорогой одеждой и пафосными речами дети. Бородатые дети.

– А почему? Почему так происходит? Неужели люди в какой-то момент вообще не вырастают?

– Вырастают, почему нет? Только по-разному. Смотришь, например, на человека, скажем, на тетеньку. Такую добротную тетеньку в меховой шубе и непременно с чихуахуа под мышкой – вроде все на месте, взрослый человек, а потом смотришь чуть глубже и понимаешь – ребенок. Пятилетний ребенок, который во дворе хвастается, что у его куклы одежды больше. Или смотришь на взрослых дядек, которые машинами меряются – и понимаешь, что ничего, абсолютно ничего не изменилось с годами. Ученые, врачи, музыканты, писатели и даже менеджеры по продажам – все они, практически все, дети, которые прибавили в росте и напялили деловую одежду, вот и все.

– Ну, не скажи, – не согласилась Саша. Забыв про дождь, она села на забор рядом с Владом. Капли дождя стекали по ее круглым очкам, и она принялась вытирать их подолом футболки. Влад щелкнул пальцами, и над Сашей взмыл в небо совершенно всамделишный черный зонтик с фиолетовыми заплатками. – Вот моя мама, например, взрослая. Она и работает, и за хлебом ходит, и меня обеспечивает – говорит, возьмет ипотеку, и у меня будет своя комната, и не придется больше ютиться за занавеской. И если я ей что-то рассказываю, она говорит, что я еще маленькая и ничего не понимаю, а еще она только и может, что думать о своей дурацкой скучной работе. Вот.

– В общем, ты считаешь, что твоя мама – обычный скучный взрослый, так? – Влад улыбнулся. – И ты права. Просто твоя мама настолько сильно в какой-то момент заигралась во взрослого, что остановиться уже не может. Или не хочет: зачем прерывать игру, если она такая веселая?

– Сомневаюсь, что это весело. Она постоянно рассказывает про то, какие же все на ее работе уроды, и что она там всех ненавидит. А еще иногда мама злится на меня ни за что и дает пощечины. Это больно.

Впервые в жизни Саша говорила и говорила, и ее никто не затыкал. Никто не говорил ей, что ее проблемы не важные, и что у многих людей проблемы посерьезнее, и вообще, она, Саша, совершенно зажралась, потому что живет в собственной квартире и ест еду каждый день, вон какая толстая, поперек себя шире, пузо – два арбуза.

Владлен слушал ее, по-птичьи наклонив голову и молчал, изредка кивая. Он не говорил ни слова, но Саша отчего-то понимала, что это молчание куда важнее, чем миллион невпопад сказанных слов.

Они проговорили весь день, а потом еще день, а потом день после этого, и, услышав тихий отзвук будильника, предвещающего очередное скучное день, Саша была готова разрыдаться.

– Я не хочу просыпаться, Влад. Не хочу снова вставать в школу, не хочу идти на алгебру…

– Не волнуйся, – Влад улыбнулся ей. – Я запомнил все, что ты говорила, и, когда ты ляжешь спать, я приду в твой сон. Обещаю.

Когда Саша проснулась, первое, что она отметила – это улыбку. От уха до уха. За окном пошел снег, и Саша с детским восторгом забралась на подоконник, ловля взглядом отдельные падающие снежинки. День не казался ей таким уж длинным, ведь вечером она снова ляжет спать и, кажется, она обрела во сне нового друга.

Глава 14

Самый кошмарный Новый год

Come writers and critics Who prophesize with your pen And keep your eyes wide The chance won't come again And don't speak too soon For the wheel's still in spin And there's no tellin' who That it's namin' For the loser now Will be later to win For the times they are a-changin'

The Times They Are A‐Changin’, Боб Дилан

Приближался канун Нового года, а это означало две вещи: новогоднюю дискотеку, на которую Саша, конечно же, не пойдет, и новогоднее оформление класса, которое Сашу, разумеется, заставит делать классная руководительница.

– Саша, ты же хочешь пятерку по моему предмету в четверти, правда? Ты видела свой балл, как так можно вообще, ты же была такой хорошей девочкой! – сокрушалась Елена Федоровна.

Сашка сидела в пустом классе русского языка и литературы – в этот раз в нем духота, невыносимая духота, ведь окна закрыты, а отопление жарит на полную, так, что не продохнешь – и улыбалась.

Она ведь была такой хорошей девочкой. Ведь хорошие девочки не сваливают с уроков пораньше, не грубят учителям и не хватают двойку за двойкой. А еще хорошие девочки кротко выслушивают одноклассников, которые шутят про то, что они толстые, а не бьют прямо в морду. Хорошие девочки выслушивают весь бред и грязь про своих родителей. Выслушивают бред про себя.

После того, как Аня пошутила было про ее вес и получила кулаком в нос – говорят, нос кровил так сильно, что Ане пришлось уйти с биологии и пойти в медкабинет – в школу вызвали Сашину мать, а Аня больше к ней никогда не лезла. Сидела тихо с Машей на передней парте и не мешала Саше обдумывать очередное свое приключение.

Притихли и одноклассники – были, конечно, шепотки, когда Саша проходила мимо, но так было всегда, это, можно сказать, уже неизбежность, и если бы шепотков не было, то Саша удивилась бы куда сильнее.

Она планировала сегодня поскорее сбежать с последнего урока, выскочив в окно первого этажа, и припустить гулять по зимней улице, ловя языком снежинки и слушая Ронни Джеймса Дио, но не срослось. По пути к гардеробу ее поймала Елена Федоровна.

– Сашенька, пожалуйста, я же знаю, что ты рисуешь, – Елена Федоровна чуть ли не умоляла ее. – Сделай новогоднее оформление. Я тебе нормальные оценки натяну.

– Забавно, – Саша улыбнулась. – Забавно, что год назад вы бы просто поручили мне это, да еще бы и прикрикнули, если бы я робко попыталась отказаться. А теперь вы на моем месте.

– Мамонтова, это что ты такое говоришь? – Елена Федоровна поправила очки. Глаза ее, казалось, сейчас вылезут из орбит.

– Правду. Почему-то для того, чтобы тебя считали за человека, нужно грубить учителям, прогуливать уроки и разбивать носы. Весело это все. Пусть вам Анечка класс оформит, а у меня дела, – Саша встала с парты, на которую опиралась, и, накинув рюкзак на плечи, быстро пошла к выходу.

– Саша, что это такое, как ты себя ведешь? Я… Да я…

– А что вы сделаете, Елена Федоровна? Вызовете мою мать? Отведете меня к директору? Я уже там была, мне очень понравилось. Ковры такие красивые, кресло мягкое – и почему у нас в вестибюле такого нет? Наверное, потому, что все на директорский кабинет потратили. В любом случае, отчислить вы меня еще пока не можете – не позволяет закон об образовании – а находиться здесь я и так не хочу. Только лучше сделаете, – Сашка хихикнула и выбежала, хлопнув дверью.

В четыре часа дня в школе практически пусто. Только скрипят парты несчастных, кого родители записали на дополнительные занятия, да болтают друг с другом учителя, вынужденные отсиживать свои законные восемь часов. Саша спокойно шла по коридору, засунув наушники в уши. Что-то кричала ей вслед Елена Федоровна, кажется, про то, какая она, Мамонтова, невыносимо испорченная девчонка и невоспитанная хамка, но ей было абсолютно наплевать.

Раньше для нее оскорбить преподавателя означало огромные проблемы. Вызовут мать в школу. Отведут к директору. Накричат на нее в ответ, доведя ее до слез. Выжмут ее, как половую тряпку, и оставят валяться где-то в туалете для девочек, глотать слезы и сопли.

А теперь что-то в ней сломалось – неизвестно, отчего, и неизвестно, когда, может, Саша уже родилась такая сломанная, и теперь, сколько не пляши вокруг с бубном и не води к психологу, обратно уже не починишь. Что-то в ней сломалось, и теперь Саша. Не чувствует. Никакой. Вины.

Только бесконечную усталость. Поскорее бы вырваться из душной школы, как сроветует Роджер Уотерс, и выбежать на улицу, подставив лицо свежему, холодному воздуху! Прибежать домой, повесить на спинку стула школьную форму и читать до вечера, чтобы потом провалиться, уставшей, в сон – где ее уже будет ждать Владлен. Как всегда, уставший и светящийся непонятной, но очень светлой грустью.

– Ты все уроки сделала? – мать пришла с работы, нагруженная сумками, и Саша уже знала, что будет дальше.

Улыбаешься, да, все хорошо, мам, нет, в школе ошиблись, это другая Мамонтова, с параллели, ее всегда со мной путают, да, давай помогу разобрать пакеты, как работа, да, тоже сегодня в школе очень устала. Чем больше Саша говорит «да», тем спокойнее становится мать и тем больше вероятность, что сегодня на нее не изольют весь накопившийся за день гнев.

– Как же я устала, ты просто не представляешь, – мать, не снимая пальто, села на табуретку и закурила прямо на кухне. Саша ненавидела, когда она делала так, потому что приходилось тут же открывать окно и проветривать. Необходимо выбирать меньшее из двух зол: либо ежишься от холода, либо борешься с рвотным рефлексом, вдыхая запах табака. – Везде эти чертовы люди, требуют и требуют от меня что-то, будто пупы земли! Попробовали бы сами за двадцать тысяч погорбатиться на работе, которую ненавидят! Смрадные лжецы! Скот! Что стоишь, смотришь, нехрен путаться у меня под ногами, марш отсюда!

Стараясь стать еще меньше, Саша прошмыгнула в комнату, закрылась занавеской и под светом лампы открыла новый учебник по рисованию. Она украла его из школьной библиотеки и не планировала возвращать назад. Конечно, совестно будет перед библиотекаршей: толстая татарка, Раиса Джафаровна, невыносимо громкая и принципиальная, громогласно восхищалась ей, Сашей, ведь во втором классе она прочитала больше всех книг в своем районе. Библиотекарша относилась к ней очень хорошо, даже похлопотала за нее перед районо, и Сашу за чтение книг наградили грамотой в толстой дубовой рамке и подарили пятнадцать толстенных томов, которые Саша все прочитала за три месяца.

Раиса Джафаровна частенько могла приютить Сашу в библиотеке, когда она была совсем маленькая. Ее одноклассники расходились после уроков, а она не могла никуда идти – мать была на работе и работала до шести – и Сашка сидела, сидела, сидела там до самого вечера. В библиотеке всегда было жарко от обогревателя, уютная такая жара, горела настольная лампочка, чтобы она не испортила себе глаза окончательно – ей тогда еще не назначили носить очки – и девчонка, в замызганном домашнем свитере, сопля-второклассница, сидящая за столом и читающая Достоевского. Или Ремарка. Или Рэя Бредбери. А Раиса Джафаровна покрикивала на нее, мол, больно умные книги она читаешь, и вообще, будешь много знать, скоро состаришься. А потом шла за водой и ставила чайник. Чай у нее был очень вкусный, с какими-то восточными нотками.

Давно уже прошли те времена, и Саша больше не была той наивной восьмилетней девчонкой, которая хотела прочитать все книги на свете и стать настоящим писателем, прямо как Ремарк. Чтобы люди читали ее книги и плакали, смеялись, и потом долго, долго думали о том, что вообще такое эта штука, которая называется жизнью.

Раиса Джафаровна с тех пор всегда была рада ее видеть. И вот Саша не выдержала и, заговорив зубы, сунула книгу за пазуху и вышла. Зачем? Почему она это сделала? Можно было просто попросить абонемент, и ей бы книгу выдали – зачем поступать так?

Она не могла дать ответа на этот вопрос. Ей просто-напросто так захотелось. Ведь когда она делает плохие вещи – прогуливает уроки, грубит учителям, врет матери – ее наконец-то начинают воспринимать, как человека. Как человека, а не козла отпущения, которому можно нагрубить, сделать мелкую пакость, исподтишка наступить на ногу.

Саша не чувствовала своей вины и четко осознавала, что Влад бы ее понял.

Она сидела и штриховала под музыку, думая о том, что скоро Новый год. Наверное, она хотела бы встретить его не с матерью, а с Владленом, хотя это глупо: тот, скорее всего, отпразднует его со своей семьей. Наверняка у него уже и дети есть, как и у всех людей за тридцать.

* * *

Утром тридцать первого декабря Саше показалось, что ее настроение улучшилось. На кухне горел яркий свет, по телевизору проигрывались советские комедии, Муслим Магомаев пел по радио, салаты стояли на столе.

– Кто так режет? Вот так режь, дурилка ты гороховая. Послал же бог криворукую дочь, которая не то, что обед приготовить, салат настрогать не может! Куда сыплешь? Я тебе куда сказала сыпать! Дай сюда, сама сделаю, ничего поручить нельзя, Господи ж ты боже… Что у тебя так руки трясутся, ты, что, ненормальная? Психическая?

Мать не орала на нее как обычно. Огрызалась вяло: устала, наверное. Она порубила салаты и теперь курила на балконе, пока Саша следила за мясом.

– Привет, Оль! – по телефону звонила мамина старая подруга. С тётей Олей – Сашиной крестной, к слову – они дружили еще со школы и всегда созванивались: два раза, под Новый год и в мамин день рождения.

Наверное, будет здорово, если тетя Оля придет, думала Саша, сидя на корточках и поглядывая в духовку сквозь стекло. Из духовки вкусно тянуло жареной в яблоках уткой, и именно поэтому Саша не могла дождаться Нового года и страстно желала втихую подцепить хотя бы маленький кусочек. Да, было бы здорово, подумалось Саше. Они бы сидели втроем, пили вино – может быть, даже Саше нальют чуть-чуть – и разговаривали бы о мире и о жизни. Мать бы вспоминала собственную молодость и хотя бы ненадолго оставила ее, Сашу, в покое.

– Ребенок? Да, ты же знаешь. Сашка только разве что, и все. Отец ее, чертов на гитаре игрец, зачал мне это мелкое проклятие и испарился, даже адреса не оставил. Ни алиментов, ничего, тащи, Маша, как знаешь! А я тащила. Все время тащила, когда у нее ноги крестом были, когда она задыхалась по ночам, когда руку сломала, бегала с ней по больницам – и никакой благодарности, вся в отца своего, небось, когда вырастет, бросит меня, как пить дать.

Саша застыла в дверях и слушала, сжав кулаки. На глаза наворачивались слезы: не забыть бы про мясо в духовке, иначе оно подгорит, и она опять будет виновата.

– И не говори! Вообще непонятно что это, а не ребенок. Понимаешь, она живет в своем собственном мире. Друзей себе каких-то придумывает – нет чтоб в школе общаться! С одноклассницами со всеми переругалась, боже ж ты мой, мать ее подруги звонила, чуть в суд не собралась подавать – эта дуреха ее взяла и локтем в бок пихнула так, что синяк остался. Школу прогуливает, учиться не хочет – думаю ее психиатру показать. Не может же быть так, чтобы был ребенок нормальный, а потом – раз! – и началось. Может, случилось у нее что-то, я же не знаю, никогда мне ничего не рассказывает, всегда молчком да молчком.

– Может, влюбилась в кого-то, – трубки послышался тети Олин смех, а мать зашла на кухню.

Массивная, высокая и очень полная, мать тряхнула черными волосами – из-за вечного недовольного выражения на рубленом, будто на картинах Дейнеки, лице она была похожа на обеспокоенного индейца племени Тау – она окинула взглядом крохотное пространство. На кухне дым стоял столбом.

– Оль, я тебе перезвоню, хорошо? Ах ты, маленькая дрянь, – мать повернулась к Саше, и выражение ее лица не предвещало ничего хорошего. – Я попросила тебя об одной простейшей вещи – последить за мясом, и ты нихрена не справилась! Ты все испортила! Что мы теперь будем есть, а, кусок дерьма бесполезного?

Пощечина. Еще одна пощечина. Щека горит, а еще обидно до боли, и Саша, не в силах больше сдерживаться, начинает плакать. Она прекрасно умеет плакать тихо – от рыданий мать отучила ее еще в детстве – не привлекая внимание. Слезы тихо катились по ее трясущемуся от обиды и боли лицу, заляпывая очки так, что ничего не было видно: все расплывалось, превращая мир во что-то эфемерное и расплывчатое, будто смотришь на луну, закрытую облаками.

– Еще и ревет, ничтожество, – мать умела орать так, что уши закладывало. Но это не было страшно: поорет и перестанет. Бояться стоило когда мать так цедила слова сквозь зубы. Это не предвещало ничего хорошего. Значит, она не просто разгневалась. Она в самой настоящей ярости. – Испортила праздник. Испортила весь обед. И отмалчивается, и отмалчивается, посмотрите на нее, цаца какая. Что молчишь, а? Что молчишь?

– Мам…

Саша прекрасно умела плакать беззвучно. Реветь навзрыд, с соплями и всхлипами, она разучилась еще в далеком детстве, ведь за рыдания ты получаешь прямо по кумполу: такой был закон. Так вела себя мать. За столько лет можно было научиться скрывать абсолютно все. Слезы, почти незаметны, особенно если отвернуться, всхлипы, вырывающиеся из груди помимо воли, можно замаскировать под кашель. Можно скрыть все, но не эту боль в горле, когда все сжимается, будто в тисках. Когда ты не можешь сказать ни слова. Когда тебе задают вопрос, и ты понимаешь: проиграл. Не справился. Не устоял. Проявил слабость.

– Ах, ты еще и рыдаешь, маленькая мразь! Вали в комнату и чтобы не показывалась мне на глаза. Не будешь ничего встречать – не заслужила.

В комнате ужасно душно: мать не разрешает открывать единственное окно. Сначала, когда Саша была совсем маленькой, она боялась, что ребенок сядет на подоконник и свалится – а Саша обожала сидеть там, смотря на ребят, с которыми ей, конечно же, нельзя было играть в любом случае. Потом мать утверждала, что будет сквозняк, а у Саши слабые легкие, и она непременно простудится и сляжет с воспалением легких, а у матери и так забот полон рот.

Честно говоря, Саша очень бы хотела заболеть сейчас чем-нибудь прилипчивым. В первом классе она словила воспаление легких – не единственное в ее толстенной медицинской карте – и полгода просидела дома, делая домашку и смотря мульфильмы у старенького пузатого телевизора.

Как бы она хотела и сейчас просидеть полгода, только бы не появляться больше в школе. Только бы не отсиживать эти бесполезные уроки, слушая краем уха, как обсуждают – осуждают – ее за ее собственной спиной. И снова не сталкиваться с Аней взглядом. Все это бездумная и бесполезная трата времени.

Окно закрылось с громким скрипом, и занавеска, заменяющая Саше стенку, кокетливо заколыхалась. На стол с верхней полке с шумом упала ее первая книга – детские стихотворения, которые она повторяла по слогам, водя пальцем по толстым, черным, похожим на жуков буквам, как только-только научилась читать.

Когда-то, в СССР, некоторым художникам и писателям не разрешали публиковаться, и, голодные и обозленные на весь мир, они шли туда, где им платили: в детскую литературу. И уж там-то – а многие из этих художников детей просто-напросто ненавидели – им было, где разгуляться.

Рисунок ярко выделялся на фоне текста. Он изображал детское мыло. Умильное, розовое и в горошек, с лицом, перекошенным от ужаса. Оно лежало в мыльнице и, видимо, отсчитывало последние секунды до экзекуции, ведь к нему уже направлялся грязный, весь измазанный в чем-то черном, отвратительно ухмыляющийся мальчишка.

«Такова судьба моя. Чем чище вы, тем меньше я».

– Такова судьба моя, – пробормотала Сашка и улеглась на кровать, устало прикрыв глаза. Настроение было испорчено. Она не злилась на мать: книга все сказала правильно.

Такова уж у нее судьба.

Судьба козла отпущения – того человека, на которого будут срываться все. Навозного жука, который все копается и копается в своих проблемах, вместо того, чтобы, наконец, встать и начать делать что-то полезное – а что такого полезного Саша может создать? Практически ничего, кроме пыльных отрывков из историй, что валяются у нее в ящике стола и никогда не будут дописаны.

Саша прекрасно знала, что у нее за судьба. Сначала закончить школу – полную унижений и скуки. Потом точно такой же университет – мама выберет за нее, куда ей нужно будет идти. Потом работа – и долгих тридцать, сорок лет безделья, разве что Саша, наконец, не вырвется из этого проклятого, порочного круга – но судьбу не обманешь. Чем чище вы, тем меньше я.

Вечерело и жутко хотелось есть, за окном гремел салют, и Саша очень бы его хотела посмотреть, но тогда пришлось бы снова открыть окно с таким же противным скрипом, и мать точно бы ее заметила. Во дворе кто-то весело кричал, пускал петарды, слышались поздравления с Новым годом и, чувствуя жадное, нечеловеческое желание подобрать хотя бы крохи чужой радости, Саша забылась во сне, периодически всхлипывая.

Никто за ней не зашел и никто не позвал на праздник.

* * *

Она открыла глаза и поняла что озябла до невозможности. Выл ветер, грустно и протяжно, будто брошенная собака, ласкаясь к Сашиным голым ногам и занося ее снегом до самых бровей. Саша закоченела моментально, в своем дурацком домашнем костюме – футболка, вытянутые на коленях тренировочные штаны, линялый свитер и видавшие виды тапочки – и принялась дуть на стремительно синеющие руки, надеясь сохранить хотя бы кроху тепла. В одном из окон ближайшего дома горел свет. Переливалась разноцветная гирлянда, и Саша поняла: ей нужно туда. Двор был очень и очень знакомым, только вот не было рядом Владлена, который бы прогнал злобных мальчишек. Да и мальчишек рядом не было: кто бы выпустил детей на улицу в такой буран?

Однако, пройдя ко двору, Саша поняла, что была неправа. Из огромного сугроба, торчащего на месте детской площадки, показались детские зимние дутые сапоги. Вскоре из сугроба вынырнул хозяин сапог – маленький кудрявый черноволосый мальчик с зелеными глазами.

– А ты что тут делаешь? – недружелюбно посмотрел на нее мальчишка. – Все дома сидят, Новый год празднуют.

– А ты что тут делаешь? – в тон ему ответила Саша.

Мальчик пожал плечами.

– Не хочу с отчимом ничего отмечать. Он опять напьется и порвет мои рисунки. На самом деле без разницы, дома я буду или нет – моим рисункам все равно не жить. Но так я хоть этого не увижу. У меня есть занятие повеселее – я строю снежную пещеру. Хочешь в нее забраться?

– Извини, но нет, – Саша потерла синеющий нос уже синими руками. – Во-первых, мне дико холодно, во-вторых, я просто туда не пролезу. Большая выросла.

– Ну, как хочешь, – мальчишка не обиделся, а аккуратно залез в лаз. Вскоре он вернулся откуда-то из под снега, держа в руках огромный термос с чаем. – Держи, попей чаю. Может, полегче будет.

Чай в термосе оказался какой-то волшебный, потому что Саша мгновенно почувствовала, как ей стало тепло. Словно исчез промозглый, плачущий ветер, исчез пронизывающий до костей холод – ей стало так уютно, будто посреди зимы ее вытащили из сугроба и положили в горячую ванну. Мальчишка, кажется, это тоже заметил, потому что вылез из своего сугроба и взял ее за руку.

– Пошли, – сказал он. – Пошли в сугроб. Тебе там понравится.

Внезапно Саша поняла, что они с мальчиком одного роста. Саша посмотрела на свои детские, без шрамов руки, на тощие впалые коленки и поняла, что ей всего пять. Голос у нее тоже стал детский, а к горлу подступили счастливые слезы.

– А я не замерзну?

– Пока у нас есть чай, не замерзнешь, – сказал мальчишка. – Я там такой лабиринт уже выкопал! Целую квартиру. Осталось только кровать построить и придумать, как сделать из снега телевизор.

– Из снега не получится сделать телевизор, он же электрический. Но, в конце концов, мы во сне, надо попробовать… Ой, подожди, – она спохватилась и досадливо стукнула себя по лбу. – Ты не видел Владлена? А то это, кажется, его сон.

– Сегодня я за него, – ответил мальчишка, улыбаясь знакомой улыбкой. – Он, это тоже я но таким я себе больше нравлюсь – взрослеть не надо.

– А почему ты хочешь взрослеть? – спросила Саша.

Маленький Владлен почесал нос меховой красной варежкой.

– Потому что так все понятно. Мама хорошая, отчим плохой, папа улетел в космос и когда-нибудь вернется. А мальчишки не хотят с тобой играть не потому, что ты заучка и ботаник, а потому что это они злые и невоспитанные. В детстве все куда проще, понимаешь?

– Если в детстве все куда проще, – голос Саши был такой непривычно тонкий, – то почему тогда ты сидишь здесь, а не идешь праздновать Новый год к своим родителям? Ну, порвет он твои рисунки, и что теперь?

– Я уже был у отчима, – ответил маленький Владлен. – В прошлом году, в позапрошлом. Все одно и то же. И я знаю, как будет на самом деле: отчим порвет мои рисунки и даст мне подзатыльник, а потом напьется и уснет лицом в салате. Если уж концентрироваться на своем детстве и выдумывать там что-то хорошее и светлое, почему бы не придумать то, что на самом деле я не сидел, размазывая сопли, а пошел заниматься чем-то действительно полезным?

Маленький Владлен был прав. Если бы Сашу угораздило впасть в детство и начать вспоминать какие-нибудь несущественные мелочи вроде очередной глубокой-на-всю-жизнь детской обиды, она бы точно сконцентрировалась на том, как живет у бабушки.

– Залезай давай, – маленький Владлен подмигнул и скрылся в лазу.

Лаз теперь был большой и светлый: снег переливался разными цветами, как разноцветная гирлянда. Замигали огоньки, и Саша зачарованно уставилась на них, окончательно впадая в детство.

– Сейчас!

Она поползла по лазу, останавливаясь на то, чтобы перевести дыхание. Маленький Владлен выкопал действительно огромную пещеру: снег был плотный и утрамбованный, и в полутьме, продвигаясь вглубь по отчего-то теплому, как вата, снегу, можно было представить, что ты спелеолог. Саша ползла по огромному туннелю, который уходил куда-то вниз, и ползла, наверное, минут пятнадцать – а затем оказалась в огромной комнате. Светила лампочка, работал телевизор, а перед телевизором сидел Владлен, с каменным лицом куря сигарету – рядом стояла заполненная до отказа бычками пепельница – передавали новогодний концерт.

– Вот она, – сказал маленький Владлен, гордо задирая нос кверху. – Теперь я могу пойти заниматься своими делами? Хочу выстроить огромный ледяной замок!

– Ну, ледяной телевизор ты уже построил, – улыбнулся Владлен, часто моргая. Отчего-то он казался удивительно домашним и удивительно беззащитным. – Давай, беги, не буду тебя отвлекать. Поешь только сначала.

Маленький Владлен, не снимая сползавшую на глаза шапку с помпоном, быстро наложил себе салата оливье из миски, стоявшей тут же, на ледяном столе. Смолотил, поправил шапку и, налив себе еще чаю в термос, ринулся в лаз – строить новые ходы в своей ледяной пещере.

– Влад, что это? Почему мне не холодно? – удивленно улыбалась Саша. Все огорчения отошли на задний план, ведь она встретила своего друга, единственного человека, которому было на нее не плевать.

– Потому что я люблю снег. Я давно не видел снега, и в моих снах он теплый, как ватное одеяло, – ответил Владлен. Он, кажется, пришел в себя, а потому казался чуть менее отчужденным и пугающим. – А как ты тут оказалась? Я, видишь ли, не очень люблю Новый год – как ты могла догадаться – а потому хотел провести время в воспоминаниях, а тут ты. Что случилось?

Сбиваясь на словах и всхлипывая, Саша рассказала ему про мать, про свой собственный мир и про духовку. Саша боялась, что вот сейчас точно Владлен полностью в ней разочаруется и поймет, что никакая она не умная, не смелая и не здоровская – так, просто девчонка-слабачка, которая из-за любой ерунды бросается в слезы. Сейчас он покачает головой и посмотрит на нее с презрением, а потом вежливо попросит ее уйти, и Саша вновь останется одна.

Но Владлен не посмотрел на нее с презрением. Он внимательно слушал, смотря на Сашу с интересом и по-птичьи наклонив голову к плечу, а затем, когда Саша была уже готова разрыдаться, молча встал и обнял ее. Владлен был теплый, и Саше нравилось так стоять с ним и обниматься – что-то родственное она чувствовала в этих объятиях, будто материализовался несуществующий старший брат из снов, и пообещал заботиться о ней.

– Пойдем, выпьем чаю, – сказал Владлен, когда Саша закончила. Он нервно улыбнулся ей. – Я думал, что хотя бы у тебя все в порядке будет новогодней ночью. Лучше бы я ошибался.

– Но почему так, Влад? Почему мама говорит, что я живу в своем мире?

– Возможно, она права, – негромко отвечал ей Влад, наливая чай из чайника. Снег вокруг чайника не плавился и не стекал на пол холодными каплями, из чего Саша сделала вывод, что физика во снах своя собственная. Интересно, раз так, она могла бы полетать? – Потому что свой мир – это необязательно сумасшествие. Свой мир – это свой собственный взгляд на вещи, на людей и на события, и вовсе необязательно, чтобы этот взгляд был, как у всех. Знаешь, если ты живешь в своем мире, я бы хотел стать частью этого мира. Правда.

Саша растерянно улыбнулась. Никто никогда не говорил ей таких вещей, и никто никогда не понимал ее настолько хорошо. Ей захотелось снова разрыдаться от счастья, но она сжала кулаки.

– Ты знаешь, – она не рассказывала этого никому. Кроме Ани и доппельгангера в подземке. Что-то внутри ей подсказывало, что Владлен единственный, кто мог бы и в этом ее понять. Так что Саша собралась с духом начала свой рассказ. Пан или пропал, шаг вперед уже сделан, и назад повернуть нельзя. – Мне постоянно снится троллейбус. Без номеров. Там люди, которые зовут меня туда, откуда я родом. Это нормально? Что это значит, Влад?

Внезапно Влад, до этого сохранявший благодушно-покровительственное выражение лица, резко побледнел и поперхнулся чаем. Коричневые брызги осели на девственно чистом снегу. Он все кашлял и кашлял, пытаясь остановиться.

– Я что-то не так сказала?

– Нет-нет, все в порядке, – Владлен нервно улыбнулся. – Просто… я тоже видел этот сон. Много лет назад. Тогда мне было настолько плохо, что я не мог двигаться, не ходил в школу и лежал, подолгу смотря в одну точку. Прогуливал уроки, шатался по улицам и не собирался возвращаться домой, ведь дома меня ждало бы одно и то же. Я согласился немедленно, когда они спросили у меня – и знаешь, что они сказали?

– Что?

– Что мне нужно сначала найти свою сестру. Сестру, представляешь? А ведь я единственный ребенок в семье.

Глава 15

Полеты над городом

Новый, новый, новый, новый год все мечты исполнит! Новый, новый, новый, новый год мы на год запомним! Новый, новый, новый, новый год – не жалейте свечи! Новый, новый, новый, новый год – в новогодний вечер!

Стекловата – «Новый год»

Подменыши (лат. tenebris geminae) – темные твари, обитающие преимущественно во снах психически нездоровых людей. Есть соображение, что подменыши – это что-то вроде гурманов в мире тварей. Питаются исключительно страхом больных. Причем чаще всего выбирают в качестве жертв шизофреников и психопатов.

Подменыш выглядит и ведет себя, как обычный человек. Он заманивает жертву в уединенное место, притворяясь ее хорошим знакомым. Они оказываются раздетыми, затем жертва чувствует подвох, и спрашивает подменыша о том, является ли тот его хорошим знакомым, на что подменыш отвечает «нет» и улыбается. На этом моменте подменыш обретает свою настоящую форму – худший кошмар жертвы – и наслаждается ее страхом.

Единственный способ избежать подменышей – крайне критично относиться к знакомым, которых вы встречаете в собственных снах. Если знакомый собирается затащить вас в уединенное место, где вы окажетесь только вдвоем, это будет поводом для беспокойства.

С психически здоровыми людьми подменыши предпочитают не связываться.

Энциклопедия Тёмных тварей для самых маленьких, глава 1

На мгновение Саша оторопела, ловля ртом воздух. Догадка – та самая, бредовая и неясная, сложенная из песен Рок-н-ролльщика и танцев на улице, из журчащей реки и птиц, из зеленого-презеленого леса – вдруг вертелась у нее на языке. Бред какой-то.

– Знаешь, раз уж нас все бросили, давай отпразднуем Новый год вместе, – сказала она. – Как истинно сумасшедшие люди, живущие в своем мире.

– Давай, – улыбнулся Влад.

Он позвал маленького Владлена, и тот вернулся, раздраженно сетуя на то, что так и не построил башню в замке. Вместе с Сашей, которая снова стала своего нормального роста – но так и осталась Владлену где-то по грудь – они поставили деревянный стол в центр комнаты. Ни окон, ни дверей, полна горница людей.

Саша уселась за стол и наложила себе порцию салата. Есть ей хотелось жутко, ведь она легла спать, оставшись без ужина. И правильно, прошипел мерзкий голосок в голове. Оставалась бы пару дней без ужина, не была бы такой толстой. Никто никогда тебя не полюбит. Никто не захочет с тобой разговаривать. Уродка. Даже Владлен общается с тобой исключительно из жалости – разве сдалось кому-то такому умному и доброму, как он, общение с тобой?

– Ешь, если хочешь есть, – сказал вдруг Владлен, посмотрев ей в глаза. Мерзкий голосок стал чуть более приглушенным. Как радио с помехами. – Не переживай по поводу того, что ты полноватая. Это подростковое. Если не будешь налегать на сладости, к восемнадцати годам все выровняется – сам таким был когда-то. И, по мне, ты уже красивая.

Саша несмело улыбнулась. Она редко получала комплименты и копила их где-то в подсознании, иногда вспоминая их и перебирая в памяти, как жадный ребенок осматривает свою секретную коллекцию безделушек, останавливаясь на самом ярком и самом блестящем. Вручение грамоты на празднике. Ваша девочка такая умная, она очень быстро схватывает материал! У нее большое будущее! Возможно, стоит отдать ее в литературный кружок? Никогда не видела, чтобы ребенок в ее возрасте так сильно любил читать.

Возможно, вдруг подумалось Саше, лучше бы она, как все ее сверстники, смотрела в детстве телевизор, а не читала книги. Не такая странная бы выросла.

Хотя… Владлен тоже странный, но он странный немного по-другому. Есть у него какая-то привлекательная сумасшедшинка в глазах, из-за которой Саше хотелось творить и вытворять безумнейшие вещи.

– Ну, за Новый год! – Владлен налил себе вина, а Саше и маленькому Владлену горячего чаю с травами.

– Я тоже хочу вино, – заныл маленький Влад, и Владлен погладил его по голове.

– Успеешь еще. Так напьешься на одной студенческой пирушке в Суриковском, что тебя придется откачивать.

– Ну ладно, – покладисто пробормотал маленький Влад и принялся тянуть чай из кружки.

По телевизору шло обращение Президента страны снов. Саша впервые в жизни видела этого человека, и ее сразу поразил ярко-рыжий цвет его волос. Словно облитый оранжевой краской и поцелованный солнцем, Президент смотрел на мир зелеными глазами, одетый в классический костюм. Огненные кудри торчали во все стороны, и, казалось, он вот-вот засмеется, и вместе с ним засмеется, теплое летнее солнце, которое растопит всю эту глыбу льда и тогда наступит вечное счастье.

Но Президент не смеялся. Более того, под глазами у него залегали темные круги, на лбу собрались морщины, а под носом пролегла тень. Президент производил впечатление очень несчастного человека, которому уже нельзя было помочь. Не было в нем бесшабашной веселости туристов, не было залихватской, нагло-показной меланхолии Владлена: его отчего-то очень сильно хотелось пожалеть и напоить чаем.

– Граждане Государства! – начал Президент. – Год выдался трудным. Очень много было нападений на наши границы, произвол туристов тоже не добавляет спокойствия, но мы справляемся. Государству нашему всего тысяча лет, и за это время было обезврежено множество опасных тварей. Мы укрепляем границы, поднимаем внутреннюю экономику и обеспечиваем прирост населения. Да, не найдены пока те, кого я ищу – но так продолжается уже много-много лет, так что это, наверное, уже традиция. Так выпьем же за то, чтобы нарушить эти самые традиции! Выпьем за то, чтобы Государство разрасталось и разрасталось! Выпьем за то, чтобы ни один ребенок не пострадал больше от Темных тварей. С Новым годом, туристы и граждане. С новым годом, сновидцы!

Зазвучал гимн Государства. Саша попыталась его разобрать, но не смогла – множество музыкальных тем наслаивалось друг на друга, как будто сотни разных песен запустили в один момент, но это не было какофонией. От звуков музыки хотелось плакать, и внезапно Саша обнаружила, что стоит, поднимая кружку с чаем. Встали и Владлены, большой и маленький, последовав ее примеру.

Наступил новый год, и они чокнулись чашками, выпив до дна. То ли чай действительно был волшебным, то ли это было самовнушение, однако Саше стало очень тепло на душе. Она с любовью, как на брата, смотрела на Владлена, который наливал младшей версии себя еще чаю, и в этот момент ей казалось, что она знает его давным-давно.

– Мне кажется, что я знала тебя когда-то, – сказала Саша и несмело улыбнулась.

– Наверное. Вдруг ты видела меня в детстве, а потом забыла? – ответил ей Владлен.

И от его ответа слезы подступили к горлу. Саша знала, что этого просто не может быть, ведь в детстве она сидела дома в пыли и духоте и читала книги, но на какой-то миг она поверила в то, что это может быть правдой. Может быть, в другом мире, они с Владленом виделись когда-то, мельком, перебросившись парой слов и навечно запав друг другу в душу, но это для нее-маленькой было настолько мимолетное, что она этого уже не помнит. Все может быть.

– Почему ты не стал гражданином Государства? – спросила она.

Вместо ответа Влад показал на маленького Владлена, который увлеченно ковырялся вилкой в салате. Он был так поглощен этим занятием, что Саша хихикнула.

– А ты как думаешь? Разве я бы смог сотворить такие штуки, будучи гражданином? Разве мог бы раздваиваться? Мог бы делать то, что хочу? Мне не понравилось именно то, что меня ограничивают. Всю жизнь меня ограничивали в чем-то – и я иду во сны именно для того, чтобы делать все, что считаю нужным. Смотри-ка.

Владлен щелкнул пальцами, и вдруг они с Сашей оказались в воздухе. Под ними были сугробы и серые бетонные коробки домов. Саша завизжала, падая вниз – и Владлен схватил ее за руку. Ладонь у него была огромная – такая, что в ней поместились бы две, а то и три Сашиных – и очень, очень теплая.

– Не бойся. Главное – поверить что не упадешь. И не умрешь. Никогда. Мы будем жить вечно, Саша, можешь ли ты поверить в это? Будем жить вечно, я нарисую сотни картин, ты напишешь сотни стихов, и так будет всегда. Давай, шагай.

Саша сделала шаг. И еще шаг. Говорят, если тебе снится, что ты летаешь, значит, ты будешь расти. Саше полезно было бы вырасти сантиметров на двадцать, чтобы в школе ее за глаза не называли больше колобком. Саша сделала шаг – и звонко расхохоталась от охватившей ее легкости.

Это так же просто, в детстве. Сашке тогда часто снилось, как она разбегается, отталкивается руками, быстро-быстро машет ими – и взлетает ввысь. Выше деревьев, выше облаков, выше улицы Миклухо-Маклая и летит над серыми домами, а мама машет ей и зовет ее к обеду.

Они полетели над городом – над настоящим празднично украшенным городом городом с веселыми людьми, уворачиваясь от салютов, и Саша плакала от счастья и звонко кричала во все горло, зная, что никто ее не остановит. Лети, лети же выше небес, и не бойся ничего. Ты – ветер. Ты свободна, как никто другой, просто разбегись и взлети, это так просто.

Все отныне казалось простым и ясным, и Саша поняла, что именно ради этого мига – ради этой пьянящей, непозволительной свободы, которую нужно пить маленькими глотками, а она взяла и выпила сразу все – она и жила эти тринадцать лет.

– Как ты это сделал? – спросила Саша.

– Тебе просто нужно понять, что ты во сне. Понять – и пользоваться этим во всю катушку. Это несложно: нужно только изменить мышление. Ты же перестраиваешься, когда решаешь особенно сложную задачу по физике, верно? Все в твоих руках, и я могу тебя научить. Но не сегодня. Сегодня мы просто будем радоваться жизни, хорошо?

Саша кивнула. Они пролетали над городом, набирая все большую и большую высоту. Свистел ветер в ушах, но Саше, хоть она и была легко одета, вовсе не было холодно. По спине от восторга бежали мурашки. Она с радостью смотрела на оставшиеся внизу дома. Хотелось заглянуть в по-домашнему светящиеся окна. Вот он, момент истины. Момент ее триумфа.

Они облетели город со всех сторон, и Владлен крепко держал ее за руку. Внезапно они зависли в воздухе.

– Смотри, – начал он. Худой узловатый палец уткнулся куда-то между бетонных коробок. – Это моя школа, в которую я ходил первые девять классов. Было скучно. Я все время сидел и рисовал на задней парте, обрисовывал задники для школьных выступлений, был художником-оформителем в школьной газете – но меня отчего-то не любили. Ни учителя, ни ученики.

– Владлен – собачий хрен, – вдруг тихо сказала Саша, и Владлен ей кивнул.

– Никогда не понимал этих странных советских имен. Неужели мои родители думали, что я поведу вперед революцию? Вряд ли. Хотел бы я назваться обычным русским именем.

– Только не Антоном, – сказала Саша, и Владлен гнусно и по-детски захихикал. – А что было потом?

– А потом я ушел в художественное училище. Окончил его, поступил в Суриковский. А потом оказался вот здесь. Много воды утекло с тех пор, а я так и не вырос, представляешь? Мне по-прежнему кажется, что вот оно – детство. Будто мне все еще тринадцать.

– Расскажи, а каково это – ощущать себя тридцатитрехлетним?

– Странно. Вроде бы еще вчера тебе было девять, ты валялся на кровати, читал Робинзона Крузо и мечтал оказаться на необитаемом острове, а сегодня тебе тридцать три и ты создаешь этот остров сам. Ты взрослый – и маленький одновременно. Проблемы взрослых тебе не близки – а из проблем детей ты вырос. У твоих ровесников уже дети, и ты смотришь, как они гордо ходят по улице с колясками, а ты до сих пор не знаешь, что съесть на обед, пока не позвонишь маме. У меня этого лучше не спрашивать – не знаком я с таким понятием, как взросление.

Саша кивнула и принялась смотреть на бетонные одинаковые серые коробки. Отчего-то ей казалось, что такой странный человек, как Владлен, должен жить именно в таком сером и скучном районе. На пустыре за школой кто-то взрывал петарды. Школьники веселились, поминая старый год. И отчего-то Саше представилось, что, если бы у нее были друзья, наверняка они тоже взрывали бы с ней петарды и танцевали от радости, падая в снег – но эта мысль вовсе не была грустной. Ведь у нее есть Владлен, и с Владленом они смогут сделать все, что захотят.

– Знаешь, я все время ходил в эту школу. Вставал в семь утра, надевал пиджак отчима, перешитый – он висел на мне, как шкура мамонта. Я думал о том, что же будет, когда мне придется повзрослеть. Стать мужчиной. Кем я буду. Так и не придумал. Конечно, я стал художником – как и хотел, но, пойми меня правильно, я никогда не буду по-настоящему взрослым. А ты?

Саше подумалось что она тоже никогда не станет взрослой. Не вырастет, не заржавеет, не будет носить костюмы-тройки и разговаривать умными сложными словами. Не станет придираться к словам и судить других по себе. И ни за что не будет корчить надменные рожи и осуждать людей. Словом, не станет такой, как Аня.

Не станет такой, как ее мать.

Она смотрела на Владлена во все глаза – счастье, бесшабашное, беззаботное детское счастье переполняло ее. Они летели над городом, просматривая бетонные похожие друг на друга, но такие уютные коробки, смеялись над школьниками, которые выбежали на улицу веселиться, уклонялись от петард, что взрывались прямо у них перед носом. Спустились на землю и тоже принялись взрывать хлопушки, валяясь в снегу.

Саша чувствовала вибрации в воздухе как никогда раньше. В последний раз она так приятно волновалась в ночь на первое сентября, когда мама сказала ей, что в классе появится новенькая. Откуда-то Саша уже знала, что именно нужно делать. Она разбежалась – ноги отчего-то стали такими легкими, будто не было в ней пятидесяти килограммов веса – оттолкнулась от земли и взлетела.

– Видишь! Видишь! Я говорил, нужно только захотеть! – махал руками Владлен рядом с ней.

Саша взмыла над городом, сама, без помощи Владлена, совершая пируэты и взмахивая руками. В воздухе пахло мандаринами, свежим снегом и радостью.

И в этот момент она поняла, что это был ее лучший новый год.

Глава 16

Библиотека снов

She's a very kinky girl,

The kind you don't take home to mother

She will never let your spirits down,

Once you get her off the street.

Rick James, «Super freak»

Когда Сашка встала, мать как раз сидела на кухне и курила в форточку. Руки у нее тряслись, что для такой женщины как она, было весьма странно. Обычно она либо была спокойной и отстраненной, либо кричала и раздражалась на все вокруг: такое удрученное состояние для нее нонсенсом.

– Проснулась? – мать говорила тихо и отрывисто, и Сашка поняла, что у нее, кажется, огромные проблемы.

Потому что на столе лежала упаковка «Донормила», вытащенная из-под матраса, и немного помятые. Пачка наполовину была уже использована, а потому выглядела особенно неаккуратно.

– Да, – тихо сказала Сашка и попятилась в комнату.

Мать покачала головой и указала ей на стул. Если она даже не поливает ее грязью, значит, действительно все очень серьезно. Саша подумала о том, что после такого отличного праздника это логично. Ей всегда не везет, а значит, если вдруг произошло что-то хорошее, необходимо тут же это уравновесить. Простая логика.

– Я вчера весь день пыталась тебя добудиться, – тихо говорила мать. Щелчок. Сигарета в пепельнице. Еще один щелчок. Новая сигарета. – Признаю, я тогда немного переборщила. Не следовало запрещать тебе праздник. Но когда я нашла эти таблетки… скажи, разве я плохо тебя воспитала? Разве я не давала тебе все, чего ты хотела? Зачем тебе это? Мне постоянно звонят из школы, говорят о том, как испортилась твоя успеваемость… ты ведь была такой хорошей девочкой.

– Ну, конечно, – Саша улыбнулась. Это как вызов к директору на ковер: страшно только первые три раза. – Вам всем было удобно, когда я была хорошей девочкой. Когда можно было на меня срываться, бить меня, весело было, правда, мам? Только теперь я изменилась. Я делаю все, что хочу, и это мое право. А что ты мне сделаешь? Доведешь меня до слез? Ты уже делала это неоднократно. Помнишь, как в первом классе я принесла четверку по чистописанию? Я вот отлично помню, как ты лишила меня за это ужина. Я прорыдала всю ночь.

– Я погорячилась тогда, Саш, – вздохнула мать. – Я прошу тебя, чем бы ты не занималась, перестань. Это не заменит реальности.

И тогда в Саше что-то вскипело и в очередной раз с хрустом сломалось.

– Реальность? – закричала она. – На кой черт мне нужна эта ваша реальность? У меня нет друзей, нет никого, кто бы реально обо мне пекся. Попробуй сама походить в эту уродскую школу, где тебя травят, отсиживать пять раз в неделю отвратительные уроки с клоунами-преподавателями, а потом говори мне, что мне делать!

Саша выдохнула, успокаиваясь. Сердце стучало, как будто она пробежала стометровку, в висках стучала кровь, а ноги дрожали. Не может быть. Она только что сорвалась на мать. Нельзя так. Надо успокоиться. Надо успокоиться. Надо…

Но Саша не знала, что надо, а что нет: слишком много всего на нее свалилось. Слишком серая реальность и слишком красочный мир во сне. Слишком злые люди и слишком добрый Владлен. Люди. Да, люди такие смешные, носятся вокруг, требуют что-то от нее и никак не хотят оставить ее в покое.

– Вижу, ты совсем замкнулась в себе, – мать тяжело вздохнула. – К сожалению, у меня нет выбора. Видит бог, я этого не хотела. Придется отправить тебя к детскому психиатру.

* * *

Влад парил над закатным небом, отрываясь от земли все сильнее и сильнее. Саша спешила за ним, тщетно пытаясь сконцентрироваться. Она помнила это чувство свободы и вседозволенности когда, казалось, возможно все. Разбегаешься, машешь руками и летишь.

– Ничего не бойся. Главное – вспомнить, как ты это делала когда-то, – насмешливо говорил Владлен, паря в воздухе. Для него это очень просто: он даже не задумывался о том, как это – лететь. Он просто парил, как будто это было естественно, находиться в воздухе с самого рождения.

Легко сказать – вспомни! Как будто не висят на Саши все эти гири. Она видела их прекрасно: мама, Аня, школа, отсутствие отца, – все это мертвым грузом отчаянно клонило ее к земле. И тогда Саша поняла, что надо сделать. Взяв себя в руки, она постепенно отсекала одну гирю за другой. Они с грохотом падали, и с каждой упавшей гирей ей становилось все спокойней и легче на душе. Наверное, поэтому Владлен так здорово летает? Ведь у него-то точно нет никаких привязанностей, он свободен, как птица – и потому может все.

Когда у Саши осталась одна гиря, самая тяжелая и самая неподъемная – мать – Владлен ее остановил.

– Не надо сжигать мосты, – сказал он. Непривычно серьезный. – Улетишь так высоко, что не сможешь потом опуститься на землю.

– Но я хотела бы никогда не возвращаться на землю, – Саша повела плечом. – Это же здорово: паришь в закатном небе, никто тебя не трогает, никто не велит тебе вернуться. Никаких обязанностей, никаких расстройств, только воздух и солнце.

– Это только так кажется, Саш. Без привязанностей жить очень сложно. Представь себе, что ты возвращаешься домой, а тебя там никто не ждет. Вообще никто. Никогда бы не подумал, что мне нужно так много людей, как пел Дэвид Боуи. Никто не нальет тебе чаю, пристанет к тебе с разными смешными глупостями, и не

спросит, как у тебя прошел день. И ты сидишь один, чем-то занимаешься, создаешь хоть какой-то шум, чтобы не было так одиноко… а потом ложишься спать. И так целыми днями. Не очень, мне кажется.

– Возможно, ты и прав. Но я не одинока. Теперь не одинока, – Саша неловко улыбнулась. – У меня ведь есть ты… наверное.

– А у меня есть ты, и наша дружба нерушима, как у трёх мушкетеров, – хмыкнул Владлен. – Смотри же, ты отрываешься от земли!

И, в самом деле, Саша постепенно поднималась в воздух. Гири оторвались, осталась только одна, которая сохраняла баланс, не давая ей улететь куда-нибудь в стратосферу. Ей стало так легко на душе, что она расхохоталась.

– Куда мы полетим сегодня? Может, ты нашел какой-нибудь интересный сон?

– Лучше, – Владлен усмехнулся. – Я покажу тебе кое-что. Я нашел это очень давно и всегда хотел показать это другу. Тебе понравится, обещаю.

Саша как будто легла в горячую ванну: ощущение того, что Влад считает ее другом, грело до самой глубины души. Возможно, они и вправду друзья. Возможно, Владу на нее не плевать и он не притворяется. Возможно… к черту эти «возможно», к черту рефлексию и пустые раздумьяВладлен был ее единственным другом – и Саша в очередной раз готова была отдать все за ощущение того, что она кому-то не безразлична.

Именно поэтому она улыбнулась и подала ему руку.

Только-только разгорался рассвет. Панельные дома освещались, тянулись к робкому солнечному свету, будто не веря, что и их коснется часть тепла. Пели первые утренние птицы. Сорный, заброшенный несуществующий город из самых заветных снов спал – и только двое парили в воздухе, с огромной скоростью несясь куда-то вдаль. Худощавый черноволосый мужчина и маленькая рыжая девочка.

* * *

В Библиотеке снов было тихо. И понятно, почему – люди вообще не склонны анализировать то, что им привиделось ночью, особенно грязные и черные кошмары, предпочитая засунуть их подальше в подсознание, а потом вообще забыть. Библиотека возвышалась над пустынным лесом огромным серым зданием. Во дворе гуляли ветра, и остро пахло пылью. Заколоченная и заброшенная, она словно говорила: вот вам ваши знания, только вот вы не хотите ими пользоваться. Блестел на солнце красный облицовочный гранит.

– Здесь собраны все сны, которые когда-либо видело человечество, – шепотом говорил Влад, держа Сашу за руку. – От древних инков и до каких-нибудь современных бизнесменов. Кто владеет информацией, тот управляет всем миром, а представь, сколько информации, сколько потаенных кошмаров и тайн содержит каждая книга в этой библиотеке? Немудрено, что ее закрыли.

Они шли по двору: давно заросший не работающий фонтан, пара скамеек с облупленной краской. В центре парка красовался памятник какому-то бородатому писателю. Саша посмотрела вверх, в лицо статуе, и отшатнулась: слишком уж неприятная и злая у была улыбка. Казалось, будто сейчас Писатель сбросит бронзовый плен, сойдет на них тяжелой поступью властелина миров и передавит, как жалких букашек.

– А почему мы говорим шепотом? – спросила Саша.

– У доппельгангеров везде глаза и уши, – Влад покосился на памятник. – Вообще, это их территория, ведь именно они занимаются тем, что собирают чужие сны. Работа у них такая. Предназначение.

– Я думала, что доппельгангеры хотят занять место людей в человеческом мире.

– И это тоже. Это их, так сказать, символ богатства и успешности. Те, кто смогли остаться в мире людей, радуются и пируют на останках рассудка того бедняг, которые им попались. А те, кому не повезло, занимаются всякими организационными вопросами. Собирают сны, относят их в архив, анализируют и думают, на кого лучше напасть. Согласись, что человек, сны которого говорят о том, что он склонен доверять каждому встречному – легкая добыча.

Саша кивнула. Они обогнули Библиотеку – памятник Писателю остался позади, и Саша облегченно выдохнула – и зашли с черного хода. Одно из окон не было заколочено. Влад влез внутрь и подал Саше руку.

– Это архив. Здесь пылятся сны, которые никак нельзя классифицировать: обрывки, детские воспоминания, чьи-то фантазии, не имеющие продолжения…

Пахло пылью и запустением, а на полках валялись обрывки бумаг и странные черно-белые фотографии. Ветром в руки Саше занесло одну: на фотографии маленький мальчик растерянно держал в руке подтекшее мороженое. Конечно, фотография двигалась, словно ребенок на нней готовился зарыдать. Округлив глаза от удивления, Саша скорее положила фотографию обратно на железную полку.

– Это еще пустяки, – сказал Влад. – Представь, что будет в самой Библиотеке.

Они тихонько вышли из архива и по коридору направились в читальный зал. Там, конечно же, было пусто, только комки пыли летали по аудитории.

«Анализируйте сны правильно» – гласили плакаты на стенах. Маленькая девочка улыбалась, держа в руках толстую книгу, и зубы у нее были мелкие и острые. А черные провалы глаз гипнотизировали, словно бездна – та самая, что вот-вот начнет вглядываться в тебя. Саша поежилась и схватила Владлена покрепче за руку.

Они пересекли читальный зал и направились дальше. И тут Саша открыла рот от удивления. Хранилище занимало несколько десятков этажей, простираясь на много сотен метров вперед. Тут и сны первобытных людей, о мамонтах и богах, и полные буйства и загадок сны египетских фараонов, и древних инков, загадочные сны китайских монахов и суетливые сны российских обывателей. Каждая книга давала какой-то новый сон, и в каждой книге происходило что-то свое. Саша выпустила руку Влада и замерла, пытаясь решить, что же ей выбрать. Сны ранжировались от ярких до совсем блеклых: яркие сны просматривались и анализировались чаще.

Разглядывая полку с ними, Саша увидела, как мелькнул на одной из обложек рыжий кудрявый мужчина. Она раскрыла книгу некой Марии – и увидела его, а рядом с ним черноволосую женщину. Он играл что-то на гитаре, пахло весной и ярким солнечным светом, в воздухе кружили пылинки, и Саша радостно улыбнулась. Хороший сон. Она не знала, кто эти люди – хотя рыжий почему-то напоминал ей Президента – но от собственного присутствия в чужих снах стало как-то неловко. Раньше она об этом не задумывалась, но вдруг стало как-то неудобно подглядывать за незнакомцами и выведывать самое сокровенное.

– Влад, – шепотом позвала она. – Влад, ты тут?

– Иди сюда, – шепотом откликнулись откуда-то слева.

Влад обнаружился, рассматривающий сны на «К». В книге человек, похожий на Влада, танцевал безумную польку прямо в картинной галерее, и отчего-то Саша подумала, что у него очень странные сны. Правда, что-то во Владе было особенное, но Саша не могла понять, что. Какая-то неправильность черт лица, что-то с щетиной… Ей это все не нравилось.

– Уже хочешь уйти? – прошептал Влад. – Брось, Сашка, мы только начали получать удовольствие. – Представляешь, я нашел сон, где я еще студент! Это великолепие какое-то, так скрупулезно все это собрать… Саш, ты чего?

Саша, нахмурившись, наставила на него канцелярский ножик, вытащенный из кармана джинсовой куртки.

– Ты не Влад, – процедила она, выставляя оружие вперед. – У Влада не такие черные синяки под глазами, а у тебя, как будто ты их тушью намазывал. А еще у Влада родинка на левой щеке, а не на правой.

– Вот как? – силуэт поплыл, меняясь, и перед Сашей предстала она сама. Злая и огненно-рыжая. – Не думал, что ты настолько хорошо его изучила. Влюбилась, что ли? Девочки твоего возраста, особенно выросшие без отца, склонны влюбляться в своих старших друзей.

Влюбиться? Во Владлена? Бред какой. Саша помотала головой, но доппельгангер не отступал.

– Да брось, я могу быть за него, ты даже не заметишь разницы, – перед ней был снова Владлен. Родинка поплыла и переместилась на левую щеку, побледнели синяки под глазами, и теперь Влад был, будто настоящий: только вот у Влада не было таких злых глаз. – Я и поцеловать тебя могу, и всякое такое… Только скажи «да».

– Ах ты, педофил, – рявкнула Саша и со всего размаху вогнала нож в доппельгангера. Тот зашипел и вытащил нож из-под ребра.

– Саша, нас заметили, надо бежать! – откуда-то из недр библиотеки вынырнул Влад, чертовски настоящий Влад с теплыми руками и испуганными глазами. Он схватил Сашу за руку и потащил прочь.

– Вон! Пошли вон из моей библиотеки! – заверещал доппельгангер, и, повинуясь его голосу, из-под пола вылезали все новые и новые существа. Обгоняя непрошенных гостей, у них под ногами пронеслась толпа шишиг. – Убирайтесь прочь отсюда, человеческие создания, и чтобы духу вашего тут не было!

Доппельгангер рычал, постепенно оплывая и теряя человеческий облик. Саша крепко держалась за Влада, и тот несся вперед, чтобы вылезти из библиотеки. Они добежали до заднего входа, вылезли через окно и полетели.

В библиотеке царил самый настоящий хаос. Кто-то визжал нечеловеческим голосом, кто-то хрипел, кто-то громко плакал. Не было Писателя на постаменте: и Саша надеялась, что потом он не придет к ней в ее самых жутких кошмарах.

Долетев до ближайшей скамейки, они опустились на землю. Саша упала на скамейку, пытаясь отдышаться, Владлен прислонился к стене и закурил.

– Да, – пробормотал он. – Что-то я сглупил. Не думал, что доппельгангеры проснутся в это время суток.

Но Саша смотрела на него безо всякой улыбки, прищурившись и сжав кулаки: как учил ее Альберт Андреич, главное – ничего не бояться.

– Докажи, что ты Влад.

Вместо ответа он подошел к ней. Взял ее руку и приложил к груди. Сердце у него билось именно с левой стороны. Облегченно выдохнув, Саша закрыла глаза.

– Знаешь, – она как будто продолжала какой-то забытый за все время разговор. – Мать хочет отправить меня к психиатру. А я не хочу. Наверное, если я расскажу психиатру про все, что со мной творится в последнее время, он сочтет меня шизофреничкой.

– А ты не рассказывай, – ответил Влад. Он докурил сигарету и сел рядом. Было слегка холодно, и Влад набросил Саше на плечи свой радужного цвета свитер, оставшись в рубашке с турецкими огурцами. – Психиатры – они народ такой… въедливый. Но внушаемый. Главное – сказать то, что они хотят от тебя услышать. И это может сыграть тебе на руку. Вот чего бы ты хотела больше всего сейчас в реальной жизни?

– В реальной жизни?

Саша призадумалась. Обычно они с Владом не говорили о реальности, предпочитая просто о ней не упоминать. Есть – ну и хорошо, только зачем тащить ее во сны?

– Наверное, больше спать.

– Ты определенно правильно мыслишь! – воскликнул Влад. И по-преподавательски поднял большой палец кверху. – Скажи психиатру, что у тебя бессонница, что ты не знаешь, как найти свое место в жизни, скажи, что хочешь покончить с собой… наплети ему чепухи, и он поверит. Так все психиатры делают.

– Откуда ты так много знаешь о психиатрии? – Саша сощурилась.

Влад немного нервно заерзал.

– Скажем так: с этим контингентом в реальном мире мне частоприходится иметь дело. Тебя устроит такой ответ?

– Наверное…

Они долго еще летали, танцевали под музыку из проигрывателя, который Владлен нашел на рынке, сидели у него дома и рассматривали старые фотографии, а те, конечно же, шевелились, и разговаривали обо всем на свете.

И только когда Саша проснулась, ей показалось, что Влад о чем-то недоговаривает.

Глава 17

Психиатр

Give me your eyes that I might see

The blind man kissing my hands

The sun is humming, my head turns to dust

As he plays on his knees

(As he plays on his knees)

And the sand and the sea grows

I close my eyes

Move slowly through drowning waves

Going away on a strange day

The Cure, «Strange Day»

Саша недовольно позевывала, прикрываясь рукой. Стоял январь, было жутко холодно.

– Поторапливайся, – мать шла впереди, строго и быстро, не видя никого и ничего вокруг, словно лошадь с надетыми на глаза шорами. – Ты же не хочешь опоздать на прием?

– Может, и хочу, – буркнула Саша, подволакивая ноги.

Вот уже двадцать минут они шли какими-то дворами. Неприветливые пятиэтажки пялились серыми провалами окон, гавкали собаки и дул в лицо промозглый, недобрый ветер. Честно говоря, Саша повалялась бы в кровати еще немного: она как раз разговаривала с Владом, кажется, о чем-то важном, таком важном, что уже никогда больше не вспомнишь – и мать прервала ее на самом интересном.

Она не завтракала, – так, успела попить чаю, когда они вышли на улицу. Дико хотелось домой, в кровать, сегодня суббота, а это значит, что ей не нужно переться в школу и отсиживать там бесполезные семь часов. Правда, в последнее время Саша в школу и не ходила. Какой смысл? Какой смысл вообще заниматься тем, что тебе не нравится, если можно просто приходить домой и ложиться спать?

Вот уже неделю Саша каждый день собиралась, выходила из дома и шлялась по улицам, дожидаясь, пока мать уйдет на работу, а затем возвращалась домой, заваливалась на кровать прямо в уличной одежде, принимала снотворное – больше, больше и больше, а то не подействует – и проваливалась в сон, где ее уже ждал Владлен. Недавно она не рассчитала дозу и провалялась до шести вечера, вышел очередной скандал с матерью.

Психиатрический диспансер по сравнению с остальными зданиями казался странно маленьким. Так, серая безликая коробка. У ворот стоял и курил лысый мужчина без бровей. Нервно дергаясь и заикаясь, он попросил у матери сигарету, и та сунула ему в руку едва начатую пачку, брезгливо кривя уголок рта. Саша боялась психически больных. Все они вели себя очень странно и непонятно – странно, не как Влад, а по-плохому странно – и Саше казалось, что они в любой момент могут на нее наброситься, укусить, как бешеные собаки, и тогда она тоже станет такой же. Такой же вялой и неповоротливой, будто ходячий мертвец.

У психиатра была пухлая дверь, обитая дерматином. На двери красовалась золоченая табличка – «Фролова Е. М.» – она вся будто светилась. Светилась как золото в пещере дракона: притягательно и обманчиво. Казалось, будто табличку тронул царь Мидас и передал ей часть своих сил, и теперь каждый, кто тронет табличку, тоже превратится в светящуюся груду золота и будет завлекать новых несчастных.

– К-кто п-п-последний? – косой, кривой и перекособоченный, лысоватый мужчина с клюкой похромал в сторону кабинета психиатра. Говорил он еле-еле, слова вырывались из-под висящей заячьей губы. – М-м-мне на в-в-восемь т-т-тридцать…

– А нам на восемь, – отрезала мать, занимая скамейку. – Саш, почитай что-нибудь, не мельтеши.

– Зачем мы приперлись к семи сорока, если нам на восемь назначено, – пробурчала она, обиженно скрестив руки на груди. Настроение у нее было отвратительное.

Саша устроилась на жесткой скамье поудобнее и, не слушая вскриков и бормотаний, прикрыла глаза и постаралась заснуть. Хоть двадцать минут она проведет в своем мире, а не в этом.

– Найти меня очень просто, – говорил Влад, качаясь на качелях. Качели сделали «солнышко» и вместе с Владом зависли в воздухе вверх ногами. – Просто думай обо мне, когда засыпаешь, и я приду.

Тогда, помнится, Саша подумала, что это очень нелогично, но у нее не оставалось другого выхода. Ей было скучно и довольно паршиво, а оттого она жутко хотела увидеть Владлена и рассказать ему обо всем, чтобы стало чуть легче. Она представила себе его образ – черные кудрявые волосы, ярко-зеленые глаза, идиотские усики, синяки под глазами и непременно пестрая рубашка – и постепенно проваливалась в сон.

Она видела Влада, он махал рукой и шел к ней. Вот он что-то сказал, и…

– Саша!

… что-то сказал и обнял ее, продолжая тараторить…

– Саша! – мать дернула ее за руку так сильно, что Саша случайно стукнулась головой о подоконник. Полетели искры из глаз, и весь сон пропал. – Наша очередь! Быстро к врачу!

Потирая ноющий лоб, девчонка медленно подошла к двери в сокровищницу дракона и дернула за ручку.

* * *

В пещере дракона оказалось не так уж и страшно. Светлый, чистый кабинет, за окном– вид на заброшенное пятиэтажное здание и местный щупалец фастфуда, который дотянулся даже сюда. Саша села на стул рядом со столом психиатра. Все нормально, подумала она. Это же врач. Такой же врач, как и все остальные.

В голове всплыл голос Влада, который явно знал, о чем говорил. Наверное, он психиатр, подумала Саша. Иначе отчего бы он часто бы дело с другими врачами? Наверняка его ужасно раздражают непрофессиональные коллеги, которые имеют свойство калечить людей – именно поэтому он и спасается от них во снах. Саша представила себе Владлена в медицинском халате и со стетоскопом на шее, а потому жутко развеселилась. Нужно спросить у него, кем он работает в реальном мире.

Психиатр оказалась вовсе не драконом, нет. Это была очень милая полная женщина с химически осветленными волосами. От нее остро пахло духами, и почему-то Саша ощутила к ней неприязнь. Острую и совершенно непонятную ей самой. Она сжала под столом кулаки, пытаясь успокоиться и на автомате нащупывая канцелярский ножик.

Спокойно. Ты не во сне. Ты дома, в реальном мире, и если вдруг что-то пойдет не так, ты всегда можешь встать и уйти. Все хорошо. Все в порядке. Саша бубнила и бубнила про себя эту мантру, но чувство тревоги никуда не уходило.

– Александра, здравствуй. Меня зовут Елена Михайловна. Мама сказала, что у тебя есть… некие проблемы. Это так?

– Нет, – Саша покачала головой. Ярость на эту ни в чем не повинную женщину разгоралась все сильнее и сильнее. – У меня все хорошо. Все отлично. Это не со мной что-то не так, это что-то не так с окружающим миром.

– Вот как, значит? – Елена Михайловна удивленно поправила очки-половинки. – И расскажи же, что именно в нашем мире ты считаешь «не так»?

– Да все вокруг. Почему у меня под окнами кричат чайки, если я не живу на море. Почему всем вокруг так и хочется меня как следует пнуть и что-то заставить делать. Почему каждый считает долгом пройтись по мне и как следует наподдать, навалять под дых? Разве вы считаете, что это справедливо?

Елена Михайловна внимательно ее слушала что-то писала в ее карточке. Судя по озабоченному виду, что-то совсем не хорошее.

– Нет, я не считаю это справедливым. Понимаешь, Саша, ты довольно умная для своего возраста, и должна понимать: наш мир – довольно несправедливая штука. И, раз уж на то пошло, не все люди жестоки. Возможно, тебе попались плохие друзья – да, такое тоже бывает – или учителя, которые любят издеваться над учениками. Ну не идет у них преподавание, понимаешь? Но это не повод разочаровываться во всем мире сразу. Ты разговаривала с мамой по поводу твоего депрессивного состояния?

Перед глазами вновь возникла мать, которая на нее замахнулась. Гадкая девчонка, опять меня из-за тебя вызывают в школу позориться. Как тебе только не стыдно. Как ты только посмела такое вытворить? Как. Ты. Посмела.

– Нет, не разговаривала. Сложно разговаривать с человеком, который, чуть что, поливает тебя грязью.

– Я уверена, что мама хочет тебе только добра. Воспитывала же она тебя все эти годы, вызвонила меня – звонок поднял меня в час ночи, и твоя мама была очень… встревожена. Ты же не хочешь расстраивать маму, верно, Саша? Так что расскажи мне, пожалуйста, что тебя тревожит.

Сначала Саша хотела сказать то, что у нее все хорошо. В конце концов, у нее и правда все хорошо. Она не ходит в место, которое считает неприятным, у нее, наконец-то, появился друг, у нее… Наверное, и мама за нее волнуется, раз нашла ей на районе детского психиатра. Соблазн сказать, что все в порядке был велик, и Саша чуть было не поддалась.

А потом перед глазами появился Влад, с его улыбкой, с его летающими прибамбасами, с Библиотекой и шепотом древних пророчеств, и Саша поняла, что ей надо сделать.

– Я устала, Елена Михайловна. Устала от всего. Школа, большие нагрузки – пока я не начала прогуливать, сидела до пяти, до шести часов. Очень сложно и скучно. У меня нет друзей, и я боюсь, что в какой-то момент сорвусь и начну все крушить. Внутри меня столько эмоций, и я не могу найти им применение. Мама тоже постоянно делает только хуже: ругается на меня, говорит, что я позорище… как тут не начать прогуливать школу? По крайней мере, в школе надо мной все смеются, а на улице всем плевать, и я могу ходить, смотреть на то, как живут другие люди, воображать… всякое.

– Мама говорила, что ты много спишь, – вставила Елена Михайловна. Саша кивнула, обливаясь потом от страха. Если ее схема не сработает, то у нее будут проблемы.

– Я не могу выспаться. Мне постоянно хочется спать – а еще творить разные штуки с собой. Я пробовала резаться – от этого мне действительно становится легче. Но, вы сами понимаете, постепенно мне этого перестает хватать. Я хочу навсегда исчезнуть, – раствориться, чтобы меня не существовало. Потому что я не хочу существовать. Я так устала. Люди такие смешные. Носятся, чего-то от меня хотят… я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Навсегда.

– И что бы ты делала, находясь в покое?

– Ну, не знаю. Спала бы, наверное. Или занималась бы своими делами. Я так давно ничего не писала.

Саша долго говорила, пытаясь добавить в свой голос побольше жалости, а Елена Михайловна все писала и писала. Наконец, она прервала Сашу.

– Подожди за дверью, мне нужно позвать твою маму.

Едва только за матерью захлопнулась дверь, Саша приникла ухом к стене, подслушивая все, что происходит. Правда, ничего особенного она не слышала: так, гулкое эхо. Нервный голос психиатра и спокойный – матери.

– Клиническая депрессия в таком возрасте – это очень странно. Она в шаге от самоубийства. Ей необходимы успокоительные.

– Вы уверены, что она не наврала? Она очень любит фантазировать у меня.

Бам-с. Бум. Печать. Хлоп. Позади бурчали недовольные пациенты в очереди.

– З-з-занимают тут.

Клиническая депрессия. В ее возрасте это очень странно. Фантазировать. Я выпишу ей лекарства, пусть ходит каждую неделю, буду корректировать ее лечение. Бум. Печать. Транквилизаторы очень слабые, не волнуйтесь. Просто будет больше спать. Но она и так спит. Бум. Клац. Значит, она не высыпается. Шурх. Больше шороха, ведь Саша любила всякие шорохи, особенно ночью.

Дверь открылась, и мать, схватив ее за руку – больно, слегка хрустнуло запястье, теперь, наверное, дня два будет болеть, хотя кому не плевать – потащила ее прочь.

– Замечательно, – чеканила мать, идя вперед. – Что ты ей наговорила такого? Тринадцать лет – и клиническая депрессия, просто замечательно.

– То же, что и тебе, – Саша повела плечом. – Правду. Про то, что со мной творится.

Тут Саша, правда, немного слукавила: она прекрасно понимала, что, расскажи она психиатру все как есть, ее наверняка заперли бы в больнице навсегда. Ведь взрослые люди такие смешные. Они верят в курс доллара и фондовые биржи, верят в бога, золотого, беспристрастного, который наверняка рассудит, верят в то, что воду можно зарядить от телевизора, верят политикам, много кому и много чему верят – но ни за что не поверят в то, что она, Саша, видит сны, которые куда интереснее, чем реальный мир. Ведь во снах не бывает несправедливости и всяких там учительниц по русскому языку, во снах все зависит только от тебя и от твоей силы. А еще там есть Владлен, который всегда выслушает и поможет. Он точно не отправит заряжать воду от телевизора или учить уроки.

– Скажи мне честно, – мать стояла, вытянутая, как палка. Полная, монументальная и будто вырезанная не очень искусным резчиком по дереву. – Ты попала в плохую компанию? Это ведь все началось, когда ты поссорилась со своей Аней.

Ее имя мама всегда говорила с каким-то легким пренебрежением, будто никак не могла вспомнить. Будто для мамы Аня – какая-то особенно неприятная заноза в таком месте где ее трудно достать, и в итоге ходишь и мучаешься. Раньше Саша обиделась бы за такое, а сейчас ей было откровенно плевать: имя Ани она и сама вспомнила с большим трудом.

– Нет, – тихо сказала Саша. – Ты же знаешь, что я после школы сразу домой.

– Ты же шляешься где-то, пока меня нет. Мне звонили из школы, спрашивали, где ты. Ты не появлялась на занятиях полторы недели. Куда ты ходишь, Александра? Ты принимаешь наркотики?

– Да не принимаю я никакие наркотики, больно нужно, – пробормотала Саша. – Я прихожу домой и занимаюсь своими делами, потому что это куда интереснее, чем смотреть, как эти идиоты пытаются вникнуть в квадратные уравнения.

– Не ври мне, – щеку обожгла пощечина. Мать стояла, замахнувшись на нее, горя от злости, ровно и гордо. – Ненавижу, когда мне врут. Я прекрасно знаю, чем ты занимаешься: ты приходишь домой и ложишься спать. Неужели ты не понимаешь, что…

– А неужели ты не понимаешь, – Саша кипела от злости. Мать давала ей пощечину далеко не в первый раз, но только сейчас в Саше вдруг пробудилась такая первобытная злость, что ей казалось, что она легко сможет разорвать мать на части. – Ты не понимаешь, да? Это ты такая умная и взрослая, давно отмотала школу, училась там на тройки, тебе даже ЕГЭ не пришлось сдавать, сидишь там у себя в офисе целыми днями и не видишь ничего другого! Реальной, настоящей жизни! Мне эта реальная жизнь не уперлась никуда, понятно? Не надо совать нос в мои дела, не лезь ко мне, не прикасайся больше! Еще раз ты меня ударишь, и я свалю из дома, понятно! Мне уже плевать, мне на все плевать!

Саша отшатнулась от матери и вскинула руки, защищаясь. Она злобно смотрела на нее и тяжело дышала, будто пробежала стометровку. Ждала нового удара. Но мать не замахнулась на нее больше, остолбенело смотря, будто на месте Саши выросло что-то ужасно ядовитое.

– Пожалуйста, – мать тихо чеканила слова. – Больше я к тебе не подойду. Занимайся своими делами, делай, что хочешь, ходи, куда хочешь, не буду тебе мешать. Даже таблетки тебе куплю. Только подумай о том, что будет дальше. Либо ты на этих таблетках превратишься в овощ, либо окончательно съедешь крышей. И, поверь, в таком состоянии своим новым друзьям ты не будешь нужна. Пойдем домой.

По дороге они зашли в аптеку, и мать по рецепту купила ей новый транквилизатор. Они не разговаривали, – между ними повисло неловкое молчание, и Саша не стремилась его нарушить. Потому что ей не хотелось.

Вроде бы она права, и вроде бы правильно поступила, высказав матери все, что скопилось на душе… Но почему ей в последнее время так тяжело и неприятно?..

Ответа на этот вопрос у Саши пока что не было.

Глава 18

Посиделки на крыше

A soul in tension that's learning to fly

Condition grounded but determined to try

Can't keep my eyes from the circling skies

Tongue-tied and twisted just an earth-bound misfit,

I

Pink Floyd, «Learning to Fly»

Скучно. Скучно, скучно, скучно. В школу Саша не пошла: утра встала, вышла на кухню и приняла еще таблетку. Скучно, скучно, скучно. Под окнами играют дети, носятся, такие веселые и смешные, крик, ор, «Отдай мою лопату, ты водишь!» Поют птицы. Птицам-то уж точно нет дела до человеческих заморочек, им важно лишь, что пришла весна. Рычали проезжающие мимо машины. Врум, бац. «Отдай мою лопатку, отдай! Ну, пожалуйста!». «Ай да по району наперегонки!»

Саша закрыла окно, так, чтобы приглушить этот манящий шум, и легла на кровать. Прикрыла глаза и с наслаждением провалилась туда, где у нее есть все.

* * *

Она парила в воздухе, пикируя с одной многоэтажки на другую. В детстве, когда она ехала куда-то на автобусе и казалась себе высокой-высокой, Саша хотела быть выше неба и выше небоскребов Москоу-сити, чтобы дотянуться рукой до солнца.

Раз – и она уже наверху, карабкается по крыше. Крыша у девятиэтажного дома плоская и черная, – летом, на солнце, на ней наверняка можно жарить котлеты. Два – и она спикировала на кирпичную пятиэтажку. Летать вообще очень весело, особенно, когда ты точно знаешь, что никогда не умрешь и никогда не разобьешься.

– Догоняй! – крикнул ей Владлен и со всего размаху, совершив кульбит и чуть ли не впечатавшись штопором, оказался на крыше очередного человейника. – Саша, давай!

Сашка кивнула и взлетела вновь. Ей жутко нравилось ощущение полета: ты единое целое с ветром, рождена от него, и чувствуешь пьянящий запах свободы. Бутылка свободы, которую достали по блату – и все одной Саше. Дурманящее, невозможное ощущение. Она точно так же взмыла в синеву неба, со всего размаху полетела камнем вниз и, остановившись в последний момент, оказалась на крыше. И расхохоталась от переполняющего ее счастья. Дурацкая улыбка не сходилас ее лица.

А надо ли ее прогонять? В конце концов, поводов для счастья обычно не так уж много.

– Мы никогда не умрем, веришь ли ты, или нет, – говорил Влад, улыбаясь и размахивая руками. Зеленые его глаза горели ярко, как огнеи святого Эльма. – Будем вечно молодыми и полными сил. Главное – это лететь. Несмотря ни на что, просто брать и лететь в небо, сколько бы сил у тебя на это не уходило. Веришь мне, Саш?

– Верю, – Саша никак не могла подавить улыбку. – Конечно же, я верю.

Они сидели на теплой кирпичной крыше пятиэтажки. Владлен курил, пуская колечки дыма и думая о чем-то своем. Было очень уютно, и хотелось разговаривать-разговаривать-разговаривать, неважно, о чем, о всякой чепухе или о чем-то важном, когда физически ощущаешь то, что происходит самое счастливое время в твоей жизни. Такое больше не повторится, и остается лишь зафиксировать этот момент в памяти на всю оставшуюся жизнь. А потом вспоминать и улыбаться от нахлынувших чувств.

– А что говорила твоя мама? Ну, когда ты начал путешествовать по снам?

Влад серьезно задумался: кажется, он жил во снах уже так давно, что постепенно забывал собственную настоящую жизнь.

– Мама? Да ничего особенного. Я с ней не общался, с тех пор, как закончил универ и свалил на съемную квартиру. Девушка была, мы даже с ней пожениться хотели, но как-то не срослось. Она, понимаешь ли, жила в приземленном материалистическом мире, где обязательно нужны деньги. Ей мало было нашей студии – в центре Москвы, между прочим! – где лежал матрас и мои картины, которые должны были вот-вот начать продаваться, и мы очень часто лежали на этом матрасе, пили вино из трехлитровых банок из-под компота, смотрели на звезды, загадывали желание по проезжающим мимо машинам и мечтали о будущем. Будущего, правда, у нас не случилось. Она уехала на родину, в Питер. Но было весело.

– Ты оцениваешь отношения только по критериям веселости? – спросила Саша. – Я думала, существует еще и любовь.

– Ты права. Или нет, кто знает. Никто не может сказать, существует ли любовь на самом деле. Некоторые люди годами живут без всякой любви и не жалуются, а некоторые год пробыли без отношений и уже лезут на стенку от одиночества. В последний раз отношения у меня были, дай бог, лет семь назад, когда я был еще молодым и преуспевающим, а моя карьера художника не стагнировала так стремительно, и, знаешь, я не особо жалуюсь.

– Любить – это сложно? – догадалась Саша.

Владлен кивнул.

– Любить – это очень сложно. Нужно примириться со всеми недостатками человека, с тем, что он любит грызть ногти, что он по утрам не причесывается вообще, а еще у него запах изо рта, что он любит разбрасывать носки, и с тем, что он поет в душе – причем еще так фальшиво, знаешь? И даже – с тем, что он вешает туалетную бумагу не той стороной. Это сложно. Это очень и очень сложно. Но знаешь, чем все это окупается? Человек начинает мириться со всеми твоими недостатками в ответ. И то чувство, то самое чувство, когда понимаешь, что тебя действительно любят – оно не заменит ни одной дружеской пирушки.

– Сложно это все, человеческие отношения. Я вот их вообще не понимаю. Не понимаю, почему иногда люди говорят абсолютно не то, что думают. Почему иногда они говорят одно, а думают совершенно другое. Говорят «да», а думают «нет». Зачем все это? Разве нельзя сразу говорить все честно и открыто? Так было бы гораздо меньше проблем.

Владлен растерянно почесал затылок. Это было в его духе: говорить, разливаясь мыслью по древу, так, чтобы настоящую мысль было крайне сложно уловить. Вроде бы он сказал, что хотел – а что именно имелось ввиду – не поймешь.

– Я и сам не знаю, если честно. Наверное, от этого мир бы стал примитивнее и скучнее. А так общение – это будто детективная история, приходится действительно думать над всем этим. Промолчать в нужный момент. Сказать не то, что думаешь, потому что то, что думаешь, может в любой момент взять и все испортить. Не говорить о том, что происходит на самом деле. Это действительно сложно, но, если бы люди говорили бы только то, что думали, жить бы стало крайне неинтересно.

– А почему ты оцениваешь отношения исключительно по тому, весело это или нет?

– Прости, постоянно забываю, что тебе тринадцать. Или что мне тридцать три. Больно уж серьезные темы ты поднимаешь. Я бы сказал так: когда отношения исчезают, причиняя море великолепной, концентрированной боли, когда ты часами лежишь на кровати и отказываешься вставать, это становится даже весело. Это единственный критерий, который никогда не устареет. С концом отношений ты можешь смело рассказывать все ужасные вещи своим друзьям, напирая на том, что над этим можно посмеяться: больно уж бредово, больно уж сюрреалистично… Вот тебе и ответ, наверное. Ты, кстати, была когда-нибудь на выставке неопримитивизма?

– А что такое неопримитивизм?

– Это жанр, который я открыл самостоятельно, – Владлен гордо приосанился. Его сигарета полетела вниз, на асфальт – и тут же исчезла где-то в небытии. – Это то, что идет от души. Ид, если хочешь знать больше. Коллективное бессознательное, положенное на холст. Это так весело, ты бы только знала. Так весело.

– Ты выставлял свои картины на выставках?

– Выставлял, конечно. Денег за это платили столько, что хватало и на еду, и на квартиру в центре – ту самую, с матрасом. Помню, как на мои выставки приходили всякие снобы, которые, не видя реальной картины мира, пытались рассмотреть мои произведения через затхлую призму искусствоведения. Ах, художник показывает несправедливость мира этой черной кляксой, ах, художник страдал депрессией во время изображения этого синего круга… У меня самого было искусствоведение в университете, и, знаешь, если так сильно будешь восторгаться чужими произведениями, никогда не напишешь своего.

– Люди вообще склонны придавать разным вещам огромное значение, – сказала Саша. – Может, если б они не охали и ахали над чужими картинами и не думали о том, новый телефон какой марки им купить, а делали бы что-то свое и настоящее, у нас не было бы столько экономистов и менеджеров по продажам, а были только художники-художники-художники.

– Тогда это был бы плохой мир, – улыбнулся Владлен. – В детстве я читал книгу про профессии, и там говорилось «все профессии нужны, все профессии важны». И тут так же. Самое важное для творческого человека – это его зрители. Если их не будет, то кому мы будем показывать свои картины? Кто будет искать скрытый смысл и рассказывать всем о моем творчестве? Если каждый будет сидеть на собственной выставке и ждать, откуда возьмется аудитория? В мире, в настоящем мире, все отлично продумано, за исключением, может быть, пары моментов. Никто не оценил мой перформанс смерти, например. Стилизацию под пляску святого Витта. Я бы отдал все на свете за то, чтобы люди стали чуть меньше совать нос в чужие дела и чуть больше интересоваться искусством. Хочешь чаю, кстати?

– Я? – сбитая с толку Саша кивнула. – Хочу, наверное.

Владлен щелкнул пальцами, и с чердака приплыл самый настоящий чайник с чаем. Развернулся и налил горячего, отменного, пахнущего травами чаю в прилетевшие откуда-то с шестнадцатого этажа чашки. Влад стоял словно дирижер, управляющий своим неведомым, волшебным оркестром. С закрыв глаза, он махал руками, разливая чай в чашки, и заставляя чайник перекувырнуться в воздухе. Саша смотрела на него во все глаза, обещая себе, что когда-нибудь сможет сделать так же. Обязательно.

– Но ведь если люди суют нос в твои дела, это значит, что они за тебя беспокоятся. Значит им не плевать на то, где ты и что с тобой происходит, разве не так? Я думаю, что самое страшное – это когда о тебе вообще никто никогда не тревожится. Ты понимаешь, что абсолютно никому не нужен и что с тобой может случиться все, что угодно: и никто об этом пожалеет, никто не предостережет, не даст тебе дельного совета.

– Может быть, – серьезно ответил Влад. Саше всегда нравилось в нем, что он говорил с ней предельно серьезно, иногда забывая что ей всего тринадцать и она не может понять некоторые вещи. – А еще бывает, что людям плевать на то, что ты на самом деле чувствуешь. Им важно, чтобы происходящее было не правильно, а по закону: по их собственному закону. Им чихать, что, например, для тебя сны – это отдушина, верно? Но их волнует сколько ты спишь и почему. И чтобы непременно ты всегда была веселая и счастливая, улыбалась по команде, раз – два!

Наверное, Владлен был прав. Маме Саша никогда бы не рассказала про сны, ведь, кажется, мать ставила своей целью сделать так, чтобы Саше никогда не было хорошо. Зачем иначе она оставила ее в этой идиотской школе, зачем постоянно говорила эти мерзкие вещи, зачем давила – так, что у Саши на глазах вечно появлялись слезы? Если бы она узнала о том, как Саше хорошо, наверняка упрятала бы ее в психическую больницу и на всю жизнь. А, может, поила бы кофе так часто, чтобы Саша никогда больше не смогла видеть снов и умерла бы дней через двенадцать – или сколько там человек может продержаться без сна?

– Поверь мне, есть огромная разница между заботой и желанием совать нос в чужие дела. Моя мама, например, никогда этой разницы не замечала. Все это… – Влад поморщился от неприятных воспоминаний. – «Влад, ты кушал?» «А что ты кушал?» «А ты сегодня идешь на пары?» «Влад, не уезжай, куда ты денешься? Позвони мне сегодня вечером.» «Шапку надел? Чтобы непременно надел свитер, когда пойдешь на открытие выставки.» – Фу, черт возьми. Одно и то же постоянно.

– Зато ей совершенно точно не плевать. Моя мама, когда я ей сказала, что меня травят в школе, посоветовала перестать быть нюней и бить кулаком в лицо. А потом сама же и ругала меня за то, что ее вызвали к директору, когда я подралась с одноклассницей.

– Наверное, она думает, что сбегать – стыдно, – ответил Влад. – Что если ты сбегаешь от того, что тебе не нравится, то ты – трус. Мне кажется, это неправильно. Понимаешь, лучше вовремя сбежать и потом жить спокойно, чем выдержать все это, пройти через огонь, воду и медные трубы, закалиться – а потом просыпаться от того, что тебе приснился кошмар. Проще уйти, чем потом жалеть об этом всю жизнь. Я думаю, так.

– А моя мама думает по-другому. Я нашла очень хорошую школу, давно, классе в пятом, наверное. В Марьиной роще. Позвонила туда, спросила, можно ли мне перевестись – там были такие добрые преподаватели. Говорили, что знают меня, ведь я стала одним из самых активных читателей в Москве, и что такую девочку непременно возьмут. А мама отказалась. Сказала, что сбегать туда, где тебя никто не ждет – это трусость. И одноклассники эти еще…

– Ну и наплюй ты на этих идиотов! – Влад рассмеялся. – Кому нужны их жалкие потуги сделать пресную постную жизнь чуть интереснее, если ты путешествуешь по снам? Я бы на твоем месте разыскал их кошмары в Библиотеке и устроил им прекрасную киноночь. Чтобы у них потом тряслись поджилки от одного твоего имени. Это, правда, туристская фишка, но тем не менее. Я бы сделал именно так.

– Ну, не знаю, – протянула Саша. – Я не настолько злая и испорченная. Пусть они просто оставят меня в покое – а я отвечу им тем же. Можно еще чаю?

– Попробуй сама призвать чайник. Это просто: нужно только сконцентрироваться. Представь, как он летит и наливает чай. Ты спокойна, ты – продолжение его продолжение, – и все.

Саша выдохнула и начала представлять себе, как чайник отрывается от земли, как он летит… Чайник, неловко завалившись набок, как раздавленная на дороге лягушка, дернулся в одну, в другую сторону и, перелив воду через край одной чашки, упал и разбился. Влад совершенно искренне захлопал в ладоши. На его лице был написан такой восторг, что Саша и забыла думать о своей неудаче.

– Для первого раза ты просто молодец. Когда я попытался впервые раз поджечь сигарету без помощи зажигалки, взметнулся столп огня и опалил все брови. У тебя определенно есть к этому способности, нужна только практика.

Они сидели на крыше, любуясь закатом, и пили чай. И в этот момент Саша ощутила себя на своем месте.

Глава 19

Торговля снами

На Рынке сегодня было людно. Если так можно сказать про место, куда люди заглядывают раз в никогда: никто не любит иметь дело с загадочными тёмными существами. И неудивительно: хоть на Рынке и существовал негласный договор, согласно которому ни одно существо не может причинить вреда другому, легко можно было найти способ его обойти. Существа этим пользовались и раз за разом впихивали алчным, повернутым на мести, богатстве и других мелочных проблемах людишкам зачарованные мечи, отбирающие души, съедающие рассудок маленькие шкатулочки и проклятые книги. Откроешь такую – и всю жизнь будешь только читать. До самой смерти. И, главное, проснуться невозможно – так и проживешь всю жизнь во снах, теряя возможность насладиться здешними красотами.

Вдоль торговых рядов, разговаривая о чем-то своем, шли двое. Черноволосый мужчина был в приподнятом настроении. Вытирая нос рукавом расписной рубашки в турецких огурцах, он что-то рассказывал своей спутнице: рыжей кудрявой девчонке в джинсовой куртке. Честно говоря, если бы это происходило в реальном мире, сердобольные продавцы уже вызвали бы полицию: на старшего брата или отца этот мужчина походил… никак. Рыжая девочка внимательно его слушала и кивала головой, крепко держа его за руку. Здешние торговцы не вмешивались. Ну, гуляют себе и гуляют. В конце концов, это люди с их проблемами и их преступлениями. Девчонкой больше, девчонкой меньше, какая разница? Между тем мужчина распалялся и размахивал руками, обаятельно улыбаясь, а девчонка его слушала, думая о чем-то своем.

– … а потом, представляешь, я посмотрел на самого себя в зеркале. И только тогда понял, что я во сне.

– А почему надо смотреть именно в зеркало? – спросила Саша.

Честно говоря, от нынешней экспедиции на рынок она была не в восторге. У нее дико болели ноги, – натерла после длинной пробежки по заброшенному парку аттракционов. Наступать на пятки было больно, и она плелась по дороге, уже отсчитывая минуты до того, пока Влад совершит свою сделку, и они полетят – в пределах Рынка летать было запрещено, в конце концов, должны жездесь предусматриваться законы гравитации и четырех измерений – домой. Пить чай, играть на гитаре и смотреть идиотские старые боевики главной роли с непобедимыми американскими актерами, не расстающимися с большой пушкой. Может быть, Владлен вытащит кассеты из своего огромного сборника, и они послушают особую музыку – музыку снов. Ту, что играет у людей в головах, когда они ложатся спать.

– Потому что во снах ты никогда не отразишься в зеркале правильно. Дело в том, что твой мозг никогда не может запомнить, как ты выглядишь. – разглагольствовал Влад учительским тоном, подняв кверху большой палец, словно он читал ей лекцию, а не собирался провернуть сомнительную сделку на Рынке. – В зеркале всегда будет отображаться какая-то ерунда. Там, три руки, две головы, один глаз… У моего отражения почему-то обычно нет носа. Так что не смотрись в зеркало, пока спишь, если не хочешь от страха схватить инфаркт.

Владлен и Саша лавировали между прилавками, словно они зашли на самую обычную барахолку. Влад приценился к пластинкам с сонной музыкой, которыми торговал пожилой Летчик, поспорил с одним из доппельгангеров о том, приемлемо ли так завышать цену за статуэтку Президента – и как она вообще оказалась на Рынке, где большинство покупателей тёмные твари? – словом, чувствовал себя как дома. Его не смущало, что ни один из продавцов не был человеком, он даже не смотрел, сколько у них ног и рук. Словно действительно пришел на Эрмитаж или на Горбушку.

Саша следовала за ним, стараясь не смотреть ни на кого в толпе. В отличие от Владлена, у которого не было волшебных очков, она видела настоящие лица всех этих тварей, и их вида тряслись поджилки. Словно какой-то очень плохой художник решил изобразить сборище народу, но он забыл о некоторых ключевых деталях. Саша помнила, что в прошлый раз на Рынке ей ничего не сделали, но страх все равно просыпался где-то в глубине души, заставляя сердце уходить в пятки.

Наконец, Владлен нашел, что искал: в глубине Рынка, в левом крыле, между продавцом ручных шишиг и веселым рыбаком, который торговал консервами из проглотов, стоял доппельгангер с пустыми банками. Сашу всегда интересовало, как выглядят доппельгангеры, если они не могут принять облик жертвы – и в этот раз она получила ответ.

Чудище выглядело… никак. Человек не высокого и не низкого роста, не худой и не толстый, с постоянно меняющимися чертами лица, которые попросту невозможно было запомнить. Увидев Влада, продавец помахал ему рукой.

– А, человеческий ребенок, – доппельгангер усмехнулся, но ни в кого превращаться не стал, так и оставшись в своей истинной форме. – Нашел себе Младшую?

– Она мне не младшая, она мой друг, – ответил Влад, вытаскивая из тяжеленного безразмерного туристского рюкзака стеклянные банки. – На друзьях нельзя жениться.

– По мне, неплохая Младшая у тебя, – спокойно ответил доппельгангер. – Не будь она человеком, сам бы женился.

Существо высунуло длинный, метровый язык и громко захохотал постоянно меняющимся голосом, показывая все восемь рядов своих длинных и острых зубов. Саша поежилась и прижалась поближе к Владу.

– А вообще она страшный человек, – вдруг сказал доппельгангер. – Двоих наших уже убила и осталась в живых. Я своей Младшей и детенышам сказал, чтобы они пока держались от метро подальше.

– А как в школу? И на работу?

– Младшая моя библиотекарем работает, – объяснил монстр, почесывая затылок. Учитывая, что длина волос на затылке постоянно менялась, сделать это было сложновато. – А детенышей до школы летчики подбросят, все равно они дружат. Не люблю летчиков, но это так, между нами. Носятся, куда не попадя. Иногда возьмешь в кредит машину, так непременно какой-нибудь летчик не разберется и вмажется прямо в лобовое стекло, и не поймешь – платить штраф или нет. Они вроде бы как мы, разумные, а вроде совсем не соображают. И едят исключительно страхи акрофобов. Гурманы, черт их дери. Ладно, что-то я заболтался. Что у тебя сегодня?

– Концентрированный страх. Собственный. – гордо объявил Влад, тыча острым худым пальцем в стеклянные пятилитровые банки. – Несколько недель собирал.

– Так-так-так. Сейчас посмотрим, – доппельгангер надел очки. Палец его, то толстый, как шар, то худой, заскользил по банкам. Он снимал с них крышки и принюхивался удлинившимся на метр носом. – Кошмары про санитаров просто отличные, мне очень нравится. Острая нотка сюрреализма придает особый вкус. Такой, с перчинкой. Эти возьму по десять советских рублей за банку. Насчет кошмаров про школьную травлю – это фастфуд, извиняй. Больше, чем за три рубля, не возьму.

– Бери по шесть, не пожалеешь, – торговался Влад. – Там такой сочный сон! Крики, избиение, макание головой в унитаз. Первый сорт, я тебе говорю.

– Ладно, – скучающе протянул доппельгангер. – Возьму за пять. Согласен? Итого с меня пятьдесят рублей. Накину еще два, как постоянному клиенту. Идет?

– Идет, конечно, – обрадовался Влад.

Доппельгангер достал кошелек и отсчитал Владлену пять новеньких блестящих купюр. Саша взяла одну в руки и в который раз удивилась: изображение на купюре было живым. Профилю Ленина кто-то пририсовал усы, и теперь Ильич нецензурно ругался, пытаясь их оторвать.

– До встречи, – Владлен убрал купюры в бумажник и пожал доппельгангеру руку. – Приятно иметь с тобой дело.

– Да и ты заходи почаще, человеческое дитя, – криво улыбнулся доппельгангер. Почти как люди, но все равно неправильно. – Больно вкусные сны у тебя.

Влад взял Сашу за руку, и они продолжили шататься по рынку. Влад снова вернулся к пластинкам, которые толкал худощавый подросток-Парацельс, и теперь неторопливо перебирал блестящие, переливающиеся красками психоделичной расцветки конверты.

– Ты бери, бери, – зачастил Парацельс. – По рублю отдам.

– Ну, брат, у тебя тут одна попса, – не согласился Влад. – Вон, шлягеры про любовь к страху, я такого уже наслушался. А фолк какой-нибудь есть?

– Был вроде, – Парацельс принялся шустро перебирать картонные конверты цепкими пальцами. – Кто-то завез недавно партию Боба Дилана. Умер какой-то старикашка, его фанат, и теперь разбазариваем огромную коллекцию старых концертных записей. Такое в реальном мире даже не найдешь. Рубль за штуку, ну…

– Пожалуй, куплю парочку, – сдался Влад.

Сунув в рюкзак новые пластинки, Влад направился к выходу. Больше искать он, видимо, ничего не собирался. У центрального выхода терлась толпа доппельгангеров-подростков, и Саша с Владом решили пойти другой дорогой: на выходе с Рынка нейтралитет соблюдали не всегда, а устраивать драку в таком странном и хорошем месте попросту не хотелось.

– Ну, Номид, ну, барыга, – бурчал Влад себе под ноги. – У меня его сосед кошмары про школу за восемь рублей покупал. Обокрасть он меня решил, что ли?

– У доппельгангеров есть имена? – удивилась Саша. – Да еще и человеческие?

– Не совсем человеческие, – ответил Владлен, помахивая зажженной сигаретой. – Они же по сути зеркальные отражения людей, вот и называют их соответственно. Справа налево, а не наоборот.

– А почему они тебя не пытались обмануть? Да еще и так доброжелательно разговаривали. Называли так странно: «человеческое дитя», хотя тебе уже тридцать три.

Владлен расхохотался, гулко и по-доброму, так, что на них даже обернулись.

– Они меня помнят еще совсем маленьким, особенно Номид. Я, когда только попал в этот мир и вообще не знал, что происходит, быстро понял, что тут свои правила. Ни тебе купить нормальной еды в магазине, ни послушать какие-нибудь необыкновенные пластинки. Или вот, например, мой рюкзак. Сто рублей на него угрохал, зато помещается абсолютно все. Хоть дом туда можно засунуть. Люди таких вещей не делают.

– И сколько тебе было, когда ты в первый раз пошел торговать своими кошмарами на Рынок?

– Пятнадцать. Был чуть постарше тебя. Первое время было страшно, конечно: ходят безумные твари, щелкают зубами… Был один сварливый доппельгангер, как меня видел – сразу увеличивался в размерах, превращался в жуткую пародию на мою учительницу по математике в школе и ревел, что сейчас заставит меня решать задания с квадратными уравнениями. Сколько страху я тогда натерпелся!

Влад снова рассмеялся и, докурив сигарету, щелчком выбросил ее в урну. А затем, подав Саше руку, взлетел в воздух. Толпа тварей у другого входа зашипела, но напасть не решилась. Владлен и Саша поднимались все выше – слава богу, подумала Саша, не придется идти пешком – и летели мимо заброшенных железнодорожных путей и стоящих навсегда вагонов. Мимо проезжала электричка с бледно светящимися окнами – такой свет бывает в операционных – и оба приземлились на крышу одного из вагонов. Удобно устроились, и Владлен достал из бездонного рюкзака термос и бутерброды с колбасой из шишиг.

– Это, между прочим, известная электричка, – сказал Владлен, вцепившись в бутерброд и прикрыв глаза от удовольствия. – Тут очень часто на людей охотятся. Человек садится в вагон, засматривается на пейзаж, а его постепенно окружают доппельгангеры. Сводят с ума и наедаются страхом до отвала. Поэтому я предпочитаю ездить исключительно на крыше.

– А нас ветром не сдует?

– Не сдует, пока ты в это веришь. А теперь давай, ешь. Зря я, что ли, столько бутербродов наделал?

Саша ела бутерброды из шишиг – действительно, ни с чем не сравнимый вкус – и смотрела на проплывающие мимо деревеньки. Люди здесь точно не жили никогда, и дома были весьма странными. Где-то это был настоящий деревенский терем, но без окон и дверей, где-то просто огромная бочка для воды, поставленная на попа и с вырезанным проходом. Мимо Саши пролетела огромная избушка на курьих ножках, из которой торчала лестница. У избушки играли маленькие доппельгангеры.

– Не хочу быть человеком! – кричал мальчик-доппельгангер, потрясая тряпичной игрушкой. – Это скучно! Трясешься, убегаешь от всего. Хочу быть Старшим!

– Нет, я хочу быть Старшим! – кричала девочка-доппельгангер. Саша никогда не видела маленьких доппельгангеров и смотрела во все глаза. Из избушки высунулась голова их матери.

– А ну, тихо! – рявкнула она гулким, рокочущим басом. – Отец после смены на Страшном заводе отсыпается! Будете ругаться, сладкого не получите! Нави, быстро отдай Ашам куклу!

– Ну, Младшая, – мальчик-доппельгангер зарыдал.

Саша смотрела и смотрела во все глаза. Электричка остановилась в каком-то странном городке полностью состоящем из земли. Вязкая грязь плыла, и из земляных домов выходили люди, что-то рокоча контролеру-Парацельсу.

– Выходит, у темных тварей тоже есть работа?

– Я бы не называл их темными тварями, это уже какие-то Президентские замашки, – Владлен, доедая третий бутерброд, слегка поморщился. Почти незаметно. – В конце концов, это же их мир.

– Их?… Да, когда я убила в метро доппельгангера, он что-то такое говорил. Что же произошло? Почему вообще так случилось, что вроде как они на положении темных тварей, а вроде бы живут себе спокойно?

– Долгая история, – ответил Владлен. Налил себе еще чаю из термоса и мечтательно прикрыл глаза. – Вообще, изначально это действительно был их мир. Много-много тысячелетий назад, еще в первобытные времена. Человек для них был легкой добычей, а потому они питались страхом понемножку, насылая кошмары. Люди считали их богами и молились, подкармливая ужасом, и все были счастливы. Пока не родился Президент. Ты думаешь, он человек? А вот и нет. Он родился в мире снов, и никогда не был в реальности. Я думаю, он что-то типа темной твари, только наоборот. Если можно так сказать. И Президент встал на сторону людей. Собрал себе армию, победил тварей и отгородился от них в своем уютном светлом мирке. И зазывает туда всех остальных.

– Не считаю, что это правильно, – сказала Саша. – С другой стороны, обычные люди же приходят в сны, чтобы отдыхать, а не разбираться во всем этом.

– Так-то оно так, – пробормотал Влад. – Но отчего-то люди считают, что существует только один путь: бороться с кхм…аборигенами. Либо вместе с Государством, либо наоборот.

– Ты сейчас про Туристов говоришь, да? – внезапно Сашу осенило. – Ты ведь путешествовал с ними когда-то.

– Когда-то давным-давно. Было мне лет шестнадцать, – улыбнулся Влад. – Тогда я познакомился с одним человеком, который научил меня почти всему, что я знал. Рассказал кто такие доппельгангеры, что такое ловушки и как из них выкарабкиваться. Много чего было.

– Его звали Альберт Андреич?

– Да, – Владлен кивнул. – Тогда он еще не поседел и был темноголовым. Все шутили что он мой настоящий отец. Жена его тогда не была так помешана на готовке, все проектировала какие-то странные летательные аппараты и собирала их из железяк, найденных насвалке. Она же инженер-конструктор по образованию, насколько я помню. И вот представь себе, однажды она соорудила целую подводную лодку, и мы устроили охоту на проглотов. Было весело.

Владлен, видимо, целиком отдался приятным воспоминаниям, прихлебывая чай. В такие моменты глаза у него слегка стекленели, а на лице красовалась глупая и наивная улыбка. Это делало его немного пугающим, но Саша уже привыкла.

– Если это было так весело, почему же ты ушел?

– Понял, что это не то, чего бы мне хотелось. Они не стремились изучать мир дальше, – для них это было просто какое-то хобби. Они всегда по щелчку пальцев были готовы вернуться в реальный мир. Для них это было очень просто. Для меня – нет.

– Ты не любишь реальный мир?

– А за что его любить, Саш? За несправедливость? За войны? Знаешь, чем пугают маленьких доппельгангеров их родители? Тем, что придет человек и сбросит на них атомную бомбу. Мне нечего там делать, потому что во снах я могу все, и по ту сторону сна меня уже ничего не волнует. В реальном мире я обычный человек. Больше тебе скажу: там я никогда не нашел бы тебя. Свою единственную и лучшую подругу. Где, как не во снах, отыщешь человека, который действительно тебя понимает?

Саша покраснела – и она не могла понять, что стало тому причиной. Комплимент, или слишком горячий чай. Она думала и думала о том, как же они с Владленом похожи. Ему ведь тоже снился троллейбус, и он так же ненавидит действительность, а, значит, они и правда связаны. Кто-то очень хитрый запутал их судьбы и переплел так, что они обязаны были встретиться.

Еще ей пришло в голову, что она наконец-то, нашла саму себя, только в другом теле, и наверное от этого ей теперь так легко. Наконец-то можно говорить обо всем на свете…

– … вставай! Саша, вставай! В школу пора!

Сашка недовольно застонала. Ну, нет. Только не сейчас. Она перевернулась на другой бок, зарывшись в теплое одеяло, и попыталась обратно к Владу.

Но мать не отставала, все теребя и теребя ее. Почему она не оставит ее в покое, как обещала?

– Вставай, школу проспишь! Уже шесть тридцать!

Девочка недовольно передернула плечами, поднялась на локтях и недовольно посмотрела на мать.

– Никуда я не пойду. Я хочу спать. Объясняй это учителям, как хочешь, а у меня сон.

Не слушая крики матери, плавно перешедшие в слезы, Саша снова провалилась в…

… Сон. Она дернула головой и посмотрела на испуганного Влада.

– Что случилось? Ты вдруг резко начала рябить и исчезать.

– Чуть не проснулась. Забей, не пойду сегодня в школу.

У Саши были другие дела, кроме того, чтобы ходить в это богом забытое место, сидеть на бесполезных уроках, слушать бестолковых учителей и терпеть косые взгляды одноклассников. Например, искать троллейбус. Загадочный троллейбус без номеров, который все еще иногда являлся ей в смутных, добрых и теплых грезах, помахивая своими проводами. Голос кондуктора становился постепенно все тише и неразличимей, и Сашу это тревожило.

Они с Владленом действительно пытались его отыскать. Спрашивали у доппельгангеров, у Парацельсов и даже у летчиков: они-то летают в небесах, и точно должны знать где находится такое приметное транспортное средство. Но все давали отрицательный ответ: те, кто повежливее, лишь качали головами, а те, кто понаглее, и вовсе пытались их съесть. Но они не опускали рук. Продолжали попытки. Путешествовали по миру снов, исследовали кладбище, в надежде разведать, есть ли сны во снах и как они работают. Потому что тогда-то они точно поймут, откуда они взялись такие на свете.

Электричка встала на конечной остановке, и друзья взлетели в воздух. Они направлялись от вокзала к квартирке Влада. Впереди был новый, так и не изданный альбом Боба Дилана, существующий лишь в воспоминаниях давно мертвого старика – и долгий, долгий отдых. А потом закат – они никогда не пропускали ни одного заката, свято веря в то, ведь такое событие на потом не отложишь.

– Завтра поищем снова, – пообещал Влад, заваливаясь в квартиру и падая на кровать ничком, не сняв даже ботинок.

Саша подумала о том, что мать бы ее за такое убила – и приземлилась рядом, вытягивая ноги. Влад погладил ее по голове отцовским жестом, растрепал кое-как уложенные волосы. Хотелось смеяться и плакать одновременно, а еще схватить гитару и упражняться-упражняться-упражняться в игре, стирая пальцы в кровь.

– Точно?

– Ага. Все не могу перестать думать о том, что они мне сказали. Найти сестру, надо же. Есть у меня кое-какие догадки по этому поводу, но озвучивать я их не буду, а то, сама понимаешь… Саш? Саш?

Девчонка дремала, раскинувшись на кровати в чужой квартире в прокуренной комнате. По ее лицу бродили закатные лучи, а на губах играла детская улыбка. Казалось, в этот момент она, измотанная от долгой прогулки, была по-настоящему счастлива.

Интересно, снится ли ей что-то? И возможно ли такое вообще? У Влада были некоторые соображения и на эту тему, но он предпочел помолчать. Аккуратно сняв с подруги кеды и укрыв ее теплым вязаным пледом, он ушел на кухню и закурил.

Глава 20

Шиншилла

Наконец-то Сашка смогла ответить на вопрос, что происходит, когда засыпаешь во сне. Ничего: ты как будто закрываешь глаза и тут же открываешь, а потом с удивлением обнаруживаешь, что проспала три часа. Или пять. Или один. Течение времени никак нельзя было уловить и отследить: один из основных законов сновидений. Позевывая, взъерошенная Сашка вышла на кухню. Хозяин квартиры уже сидел там, докуривая очередную сигарету. За его спиной самостоятельно помешивался кофе.

Иногда Сашка думала, что такими темпами Влад выиграет золотую медаль в гонке за раком легких, но не говорила ему об этом. В конце концов, он взрослый мужчина, и это его дело.

– Проснулась? – Владлен с хрустом потянулся, зажмурившись от удовольствия. Он был в расстегнутой рубашке, и Саша видела, как на его груди жутко выпирают ребра. – Я как раз заварил кофе.

– Я больше чай люблю, – сказала Саша. – А кофе если только с молоком.

– Ты не понимаешь, дорогая моя Саша, – ответил Влад. В его голосе звучало столько пафоса, сколько не наберется у Мефистофеля в «Фаусте». – Чай пьют, когда хочется чего-то горячего, и только. А вот кофе… Кофе это напиток для бесед с друзьями о чем-то важном, для бессонных ночей перед зачетами, и для времени, когда ждешь любимого человека. Все он, кофе. У него множество имен и множество предназначений. Недаром прогуляться зовут не на чашечку чая.

– Ну, может быть, – протянула Саша. – Тогда я буду кофе. Если он со сливками.

– Ну, конечно, со сливками, – возмутился Владлен. – Стал бы я делать кофе для юной леди – и без сливок! Ну что, мадемуазель, готовы взять своего верного старого слугу и отправиться в новое приключение?

– Ты не старый совсем, – Саша захихикала. – Тебе всего тридцать три. Можно сказать, ты молод душой.

– Молод душой, но не телом, – сказал Владлен. – Недавно у меня был день рождения, так что мне уже, считай, тридцать четыре. Предупреждая твои негодующие возгласы – я его не праздную. Какой смысл отмечать то, что ты уже на год ближе к смерти?

– Ну, это же логично, – протянула Саша. – День рождения надо отмечать с семьей. Или с друзьями.

– Да какая у меня семья, – хмыкнул Влад. – Мать в Питере живет, мы с ней почти не общаемся, так, сперва навещала меня изредка, а потом забыла. Даже открытки на новый год уже не шлет. С дружбой тоже не сложилось: сложно поддерживать отношения, когда у всех твоих друзей уже по ребенку. У моего бывшего лучшего друга вообще дочь твоя ровесница. Говорит, сладу с ней никакого. Вечно ловит двойки с тройками да и вообще отказывается учиться. Согласись, что так не особо поговоришь. Вот и остается сидеть во снах, общаться с тобой и заниматься всякими штуками.

Влад подмигнул ей, и сигарета сама залетела ему в рот, а потом зажглась. К Саше подлетела кружка с кофе.

Огромная, наверное, с пол-литра, керамическая кружка, которую было тяжело держать в руках – больно уж неподъемная. Саша аккуратно взяла ее в руки – своим способностям она пока что не доверяла, особенно в таких жизненно важных вопросах – и осторожно пригубила. И прикрыла глаза от удовольствия: этот кофе не имел ничего общего с той жидкой нефтью в маминой кружке, которую она обычно пьет по утрам перед тем, как отправиться на ненавистную работу. Здесь сочетался и нежный привкус сливок, и причудливый незнакомый аромат…

– Лучшие кофейные зерна с Бессмертных плантаций, – подмигнул ей Влад. – Ты такого кофе нигде больше не попробуешь. Парацельс один продал по старой дружбе. Ты пей, пей, не волнуйся. Просыпайся. Сил нам сегодня понадобится много.

– Ты нашел что-то интересное? – спросила Саша.

– Ну… вроде того, – Влад прищурился и сделал театральную паузу. Он вообще довольно часто так рисовался. – Мне кажется, я нашел место, где сегодня остановится троллейбус.

Саша поперхнулась кофе, и пролила половину на скатерть. Она еще долго кашляла и извинялась, пока Владлен щелчком пальцев не вернул кофе в его первозданном жидком и горячем виде обратно ей в кружку.

– Почему… Как… Почему ты сразу мне не сказал?!

– Не хотел, чтобы ты суетилась. Не волнуйся, троллейбус приедет только часов через шесть. За это время мы успеем доехать, если на шоссе удастся разогнаться под сто пятьдесят в час.

– Откуда…

– Помнишь, вчера я долго разговаривал с одним лётчиком, прежде чем отправиться к Номиду? Так вот, тот Летчик мне карту дал. Он видел этот троллейбус. Сказал, что каждый день троллейбус подъезжает в определенное время к остановке, на которой нет ничего, ни маршрута, ни номеров, и стоит там долго-долго. А потом уезжает. Летчик пытался сунуться и посмотреть, что там, да только ему так куртку оборвали, что лечиться пришлось. Ты бы слышала, как он возмущался. Но карта у меня, слава богу, есть.

– И… когда мы туда едем? – от нервного возбуждения у Саши коленки задрожали.

– Как только ты допьешь кофе, – улыбнулся Владлен. – Ты успокойся, пей, не торопись, а то опять поперхнешься. А я пока выкурю еще одну сигарету.

Не слыша, что он там бормочет – голос у Влада был всегда такой тихий и вкрадчивый, что приходилось вслушиваться, но так всегда было даже интереснее – девочка торопливо прихлебывала кофе. Напиток перестал казаться вкусным, словно резко опреснел.

Не может быть. Это не может быть так… просто. После стольких лет. Загадочные сны, сокровенные слова, вечные обещания, трудно выполнимые правила, поставленные самой себе. Заброшка у дома. Кукольные головы на пиках. Смеющееся лицо Ани. Доброе лицо кондуктора. Подсолнухи величиной в два человеческих роста. Неужели она не сошла с ума? Неужели это все существует? Неужели она, правда скоро доберется домой?

Саша допила кофе и поставила кружку на стол. На скатерти остались коричневые разводы.

– Ну, что, пошли?

– Поехали, ты хотела сказать, – улыбнулся Влад. – Путь долгий, не дойдешь и не долетишь. Я специально вызвал из подсознания Шиншиллу. Надеюсь, ты ей понравишься. А пока надень мой свитер – ехать нам всю ночь, а на улице довольно холодно.

Шиншилла оказалась огромной черной американской машиной невнятной марки, что стояла во дворе. Круглые фары смотрели недоуменно, будто человеческие глаза, а бампер улыбался какой-то детской и неуверенной улыбкой. Влад элегантно спустился по лестнице подъезда и, наступив ботинком на бордюр, погладил автомобиль по капоту.

– Сердишься на меня? Ну, конечно, сердишься. Столько времени мы с тобой никуда не ездили, я уж позабыл, где что находится. Ну, не обижайся, дорогая. Это Саша, кстати.

Саша неуверенно помахала машине рукой, и вдруг ее обдало каким-то теплым чувством. Ей вдруг захотелось сесть в машину, вдавить педаль газа в пол и помчаться к новым приключениям.

– Я же говорил, что ты понравишься Шиншилле! Она у меня такая, с характером. – Влад протер тряпкой боковое зеркало, залез в салон и нежно погладил зеркало заднего вида. – Забирайся на переднее сидение, будешь штурманом.

Не веря своему счастью, девочка забралась в машину. Она никогда не путешествовала таким способом– разве что в одном из своих снов, но это было совсем другое, ведь она не умела водить машину и смутно представляла, что и где находится. С Владом же была совершенно другая ситуация.

– Как же я давно не катался, – говорил Влад, любовно гладя приборную панель. – В последний раз я был за рулем, кажется, года два назад. Когда еще окончательно не ушел в психоделику в своих картинах. Шиншилла, наверное, очень сильно по мне соскучилась, вот и ругается – не хочет заводиться. Ну, родная, заведись, пожалуйста, прости меня, дурака.

Уверения, что Владлен исправился, внезапно подействовали, и машина завелась. Они медленно выехали со двора, свернули на огромную улицу и плавно двигались по направлению к Сонному шоссе. Был уже вечер, а потому машин особо не было, и Шиншилла бодро набирала все восемьдесят километров в час, грозя приблизиться к сотне.

– Почему ты называешь ее Шиншиллой?

– Это еще из того, реального мира пошло. Когда я шел покупать себе машину, я прежде всего хотел, чтобы это была самая странная машина из всех, которые я только видел. Перекупщик посоветовал взять американскую, старую – и я не пожалел. Как только ее увидел, сразу подумал, что она похожа на шиншиллу. Глазки испуганные и бегают, бампер словно улыбается… Вылитая шиншилла!

Мотор опасно загудел, как будто сейчас что-то взорвется, и Владлен снова ласково погладил приборную панель.

– Ну, не серчай, не серчай. Сейчас доедем до заправки и налью тебе лучшего бензина, который только смогу найти. На тысячу километров вперед хватит – а ехать нам далеко. Саш, не передашь мне термос с кофе?

– Держи, – Саша налила кофе, без сливок, но все еще прекрасно пахнущий, в металлическую крышку термоса и подала Владлену.

Они выехали на шоссе, развили приличную скорость, и Сашку окутало умиротворение. По радио передавали песню Боба Дилана о меняющихся временах, мимо мелькали всякие давно заброшенные деревеньки и мотели, солнце стремительно уходило за горизонт. Владлен пил кофе, куря в окно. В машине остро пахнуло табаком, но Саша уже к этому привыкла – если ты дружишь с Владом, приходится смириться с тем, что не только от него, но и от тебя будет пасти табаком. За версту. Запах табачного дыма она знала с раннего детства. В какой-то мере он ей даже нравился: так пахли мамины руки, когда Саша была маленькой и дожидалась ее с работы.

Они остановились на заправке без названия и зашли перекусить в придорожный фастфуд. Толстый Парацельс принес им два бургера и картошку, одну на двоих. Бургер вкусно пах шишижьим мясом и был совсем не похож на те, которые Саша ела изредка в «МакДональдсе».

– Ты, главное, не переживай, успеем. Летчик говорил, что они там по часу стоят, а иногда и по два, будто чего-то дожидаются. Тебя ждут, наверное, – судя по тому, что в словах Влада не было ни единой смешинки, он не издевался. Сам в это верил.

На какое-то мгновенье Саша тоже в это поверила. Поверила, что кто-то может оказаться настолько безрассудным, что будет каждый день приезжать на остановку в определенное время, чтобы ждать ее – не зная, появится ли она. Что кто-то вообще может так сильно ее дожидаться. Наверное, водитель с доброй улыбкой прав: ей не место в том, реальном мире.

Влад расплатился пестрыми советскими рублями, и Саша, кажется, поняла, зачем он вчера ходил продавать свои кошмары на Рынок. Чтобы были деньги свозить к троллейбусу ее, Сашку. Сердце свело непонятной, светлой болью и Саша поняла, насколько сильно она любит Владлена – как старшего брата, явившегося непонятно откуда. За то, что он возится с ней, такой недотепой, слушает все ее истории и воспринимает их всерьез, танцует с ней, когда у нее плохое настроение, суется на рынок к тварям, чтобы они могли спокойно съездить к троллейбусу… Саша не знала, за какие свершения ей достался такой отличный друг, но молилась, чтобы ничего не испортить.

Наевшись бензина, Шиншилла стала куда покладистее, и дальнейший путь прошел безо всяких происшествий. Машина постепенно набирала скорость, катясь по ночному шоссе. Влад открыл окна – он любил ездить с ветерком – и Саша порадовалась, что надела его радужный свитер грубой вязки. Саша смотрела в окно на пролетающие деревни, слушала музыку – кажется, передавали «Скорпов» – и искренне радовалась жизни. Разговаривать не хотелось: слишком много всего нужно было в себя вместить. Изредка кто-то из них ронял слово или кидал бородатую шутку, и на этом общение кончалось еще на полчаса.

Раньше Саша думала, что идеальная дружба – это когда вам всегда есть, о чем поговорить. Когда вы можете говорить, не затыкаясь, о музыке, об искусстве, о школе, да о чем угодно – и вам никогда не наскучит. С Владом было совсем по-другому. С ним было интересно беседовать, и не менее интересно молчать. Когда он молчал, с него слетала маска шута, и перед Сашей представал живой, настоящий и безмерно грустный человек, у которого в жизни произошло много чего плохого.

Когда Саша разговаривала с Аней – много лет та была единственным человеком, ураганом врывавшимся в ее одиночество – паузы в разговорах были почти невыносимы. В основном говорила Аня, и Саша слушала ее, изредка вставляя комментарии. А потом у Ани кончались темы для разговора, и в воздухе повисало ощутимое, неловкое молчание, настолько густое, что его можно было резать ножом. Саша всегда боялась этого самого молчания, потому что ей становилось так неловко, что можно было провалиться под землю. Она, как могла, разбавляла тишину, своими идиотскими шутками про все подряд, неинтересными историями, скучными планами на будущее, смешными и наивными зарисовками для своих будущих произведений, которые скорее всего так и осядут в ящике ее письменного стола – чтобы получить ответ, состоящий максимум из пары междометий. А потом молчание вновь повисало, и Саше становилось очень неловко.

С Владом все было иначе. Может быть, потому, что он умел слушать с искренней заинтересованностью, и в его глазах шутки казались не такими идиотскими, истории интересными, а произведения великолепными, а, может быть, потому, что Влад изначально был из ее мира, но, когда Влад молчал, Сашке было вовсе не неловко. Скорее спокойно.

Прошло уже, наверное, часов пять или шесть, и Сашу снова начало клонить в сон. Они забрались в такие дикие места, что радио больше не ловило. Влад поставил единственную и любимую кассету, но вскоре надоела и она. В полной тишине, слушая только шум мотора, они ехали по рассветной дороге, любуясь пейзажами. Иногда, раз часа в два-три, Владлен останавливал машину, чтобы у Саши не затекали ноги, и они гуляли по полю, собирая одуванчики. Она сплела Владлену огромный венок, который даже налез на его огромную взрослую голову, и этот венок, уже слегка жухлый, гордо покоился на заднем сиденье.

– Если устала и хочешь отдохнуть, ложись на заднее сиденье, там есть плед, – сказал Влад. – Полежи немного, поспи. Нам осталось ехать совсем чуть-чуть, но уже без остановок. Рассветный час – самый сложный. Обычно в такое время наиболее сильны темные твари.

– А почему мы поехали ночью?

– Потому что утром здесь – ну, не здесь, конечно, а на выезде из города – была бы толпа доппельгангеров, которые пытаются выехать на работу. Это летчикам хорошо – раз, спланировал в воздухе, и ты уже на месте. Пробки тут огромные, твари нервные, могут и сожрать под шумок. Ну так что, пойдешь спать?

Саша сонно покачала головой и вылила себе в чашку остатки кофе из термоса. Делать так, конечно, не очень хорошо, ведь если Влада потянет в сон, то они могут даже попасть в аварию, но он ничего не сказал по этому поводу, и девочка решила, что можно. Кофе на вкус был даже не горький – действительно, лучший кофе, который она пробовала в своей жизни. Он взбодрил Сашу, и она куда осмысленнее глядела в окно, думая о своей жизни и перебирая бесконечные варианты того, что могло бы сложиться иначе. Влад ей не мешал, неспешно давя на педаль газа и думая о своем.

В конце-концов пришла к выводу, что все, что ни делается, к лучшему, а Влад тем временем снизил скорость, и вскоре остановился. Отчего-то Шиншилла взбрыкнула и отказалась ехать. Влад долго ее уговаривал, поглаживая по приборной панели, умолял, но без толку. В какой-то момент он распсиховался и рявкнул, что сдаст эту чертову колымагу на металлолом но все без толку – мотор только сердито взревел, а потом заглох вовсе.

– Шиншилла считает, что дальше мы должны идти пешком. Говорит, что это будет честно. Пойдем? Только куртку надень. Холодно.

Действительно, собирался рассвет, и было зябко. Саша поежилась – несмотря на свитер и курту, ее пробирал озноб. Влад же размялся – и побежал.

– Давай за мной! Они сейчас приедут! – позвал он, но спустя несколько минут и сам начал задыхаться. – Видно было, что ему нечасто приходится бегать.

И тут Саша увидела остановку. Ту самую, что ей снилась. Без всякого указания маршрутов и расписаний, без крыши, так, железная коробка, она стояла буквально в ста метрах от них, продуваемая всеми ветрами. Владлен бежал изо всех сил, двигая локтями, и Саша помчалась за ним. Ее охватил дикий азарт – успеть, успеть, только бы успеть, а там будь что будет. Дать кондуктору билетик, который прихватил в спешке, отсыпать мелочь и усесться на мягкое, проваливающееся синее сиденье, на котором можно подпрыгивать на кочках. Смотреть на проезжающие мимо города с селами и гадать, куда тебя привезут.

Троллейбус показался из-за поворота, и Сашино сердце зашлось от предвкушенья. Именно этот троллейбус и снился ей все время. Всамделишный, с зелеными фарами, без номеров и без проводов. И он медленно подъезжал к остановке.

– Влад, давай же! – Саша, задыхаясь, ускорилась. Быстрее. Еще быстрее. Ей никак нельзя опоздать.

Сердце колотилось так, как будто сейчас выпрыгнет из груди, перед глазами замелькали красные круги, а в ушах зашумело. Несомненно, второе дыхание – выдумка. Конечно, Саша могла бы легко применить свои силы и полететь, но Шиншилла права. Так было бы нечестно.

Они уже почти подбежали к остановке, как вдруг Влад ойкнул и схватился за хрустнувшее колено. А потом со всего размаху упал на асфальт.

– Влад! Владик! – Саша бросилась к нему. Но Влад замахал руками.

– Им нужна ты. Ты, а не я. Беги. Ты успеешь.

Троллейбус был все ближе и ближе. Сейчас Саша добежит, войдет в салон, отдышится и будет смотреть в окно. А с Владом они поговорят… когда-нибудь завтра. Если Саша вообще сможет смотреть ему в глаза.

– Никуда я не побегу, – рявкнула Саша и бросилась его поднимать.

Влад охнул и кое-как поднялся. Колено его распухло, и сгибать ногу не получалось.

– Потянул связку, наверное, – выдохнул он, держась за несгибающуюся ногу. – У меня… в рюкзаке… мазь… иди, давай…

Саша покачала головой и подставила ему свое плечо. Влад оперся на нее – учитывая, что она даже не доставала ему до плеча, выглядело это очень смешно – и они очень медленно пошли к остановке. Словно в замедленной съемке, Саша видела, как открываются двери и выходит Вадим Абрамович. Он почесал пузо, под кондукторским жилетом, огляделся и тяжело вздохнул.

– Не время, Леопольд. Пока что не время. Приедем в другой раз.

И троллейбус уехал, мигая фарами. Ошарашенная, Саша уселась на скамейку под козырьком остановки и обреченно начала рыться в бездонном рюкзаке Влада, проверяя все бесконечные нашитые карманы, в поисках пресловутой мази.

– Все было зря, – бормотала она. – Все было зря. Я потеряла свой шанс. Смыла его в трубу.

– Я же говорил тебе, – тихо сказал Владлен, без всякого упрека. – Бросила меня и побежала бы. Я бы не обиделся, честно. Я многое переживал, переживу и это. А тебе это было важнее, чем мне.

– Ты же мой друг. А друзей не бросают.

– Может быть, это была проверка, – вдруг сказал Влад и, сморщившись от боли, растрепал ей волосы. На подбородке у него наливалась кровью ссадина. Выдержишь ты поездку или нет. Кто их знает, эти волшебные троллейбусы, у них своя логика. Не исключено, что на самом деле это обычный троллейбус.

– Да, ты прав, наверное. Главное, что у тебя есть я, а у меня есть ты, – грустно улыбнулась Саша. – Кажется, я нашла мазь.

Красно-синий в полоску пузырек пестрел постоянно меняющимися буквами. Охая от боли, Владлен выдавил на ладонь буро-зеленую каплю и принялся растирать красное распухшее колено.

Так они и сидели на остановке молча. Совсем уже рассвело, и по дороге уже начали ехать редкие автомобили. Саше казалось, что все внутри нее сдулось, как воздушный шар, который проткнули иглой, и теперь что-то так и валяется резиновым подобием где-то внутри. На Влада она не злилась. Хотелось, конечно, сорваться и накричать на него, обозвать разными неприятными словами – но у нее и так было слишком много огорчений за этот длинный день.

Разогнув ногу, Влад осторожно встал и сделал пару шагов. А затем закурил.

– Ну, что, – бросил он. – Поехали домой?

– Поехали, – согласилась Саша.

Троллейбус исчез, ловить было абсолютно нечего.

Глава 21

Подсолнухи

Скучно. Скучно и хочется спать. Мать оставила Сашу в покое – спасибо таблеткам. Давно надо было сходить к психиатру. Спасибо таблеткам-таблеточкам, блистер, капсула, катаешь на языке, глотаешь и клонит в сон, – хорошо…

На обратном пути, Саша долго отходила от неудачной попытки догнать троллейбус. Уселась на заднее сиденье и отказывалась разговаривать с Владом, который вещал за двоих. О том, как ему жаль. О том, что он хотел бы все исправить, и они непременно смогут поехать туда еще раз – бензина ему хватит, а с Шиншиллой он договорится.

– Не надо никуда ехать, – прошептала Сашка. – Помнишь, что сказал Вадим Абрамыч? Еще пока не пришло время. Вот когда придет, тогда и поедем.

– А как ты поймешь, пришло время или нет? – спросил Влад, в очередной раз закуривая сигарету. – Ведь ты не знаешь, готова ли. Я вот точно не готов: я не вижу смысла что-либо менять. Да и зачем, собственно, если нам с тобой и так хорошо?

– Ты, может, и не готов, зато я – на все сто, – Саша тяжело вздохнула. – Понимаешь, это такое необъяснимое чувство, когда тебя зовут туда, откуда ты родом. И ты сразу понимаешь, что никогда не принадлежал обычному, серому миру с его порой жуткими правилами, которые иногда бывают менее логичны, чем законы во снах.

– Наверное ты права, – ответил Владлен. – Прости меня. Я не хотел, чтобы все так получилось. Столько дней искал этого летчика, ходил по знакомым темным тварям, выяснял у Номида, когда летчик пойдет на Рынок, торговался с ним по поводу карты – этот пройдоха хотел обменять ее на мою душу, представляешь? Еле-еле с ним договорился. Понятия не имею, зачем летчикам душа, они же только акрофобов и едят.

– Ты ни в чем не виноват, – отрезала Саша.

В принципе, так оно и было. Владлен сделал все, что мог, и даже больше. В реальном мире о ней так не заботился. И от этого Саше стало еще грустнее.

– Ну, не переживай, – тихо сказал Влад. – Хочешь, сейчас приедем домой и закажем пиццу, а потом будем весь день валяться в кровати и смотреть мультфильмы по телеку. По местным каналам иногда такое показывают, умереть можно. Вроде детский мультик, а так жутко, что можно и крышей поехать.

– Давай, – безразличным тоном согласилась Саша.

Ей казалось, что никто и ничто уже не поднимет ей настроения. Шиншилла выехала на шоссе, и Влад включил музыку. На этот раз из динамика донесся рок-н-ролл. Голос вокалиста, грустный и уставший, показался Саше странно знакомым, но она отмела эту мысль. Она слушала множество старинных групп, и наверняка был в этом списке и этот певец. Музыка ей нравилась, и она устало прислонилась к стеклу. Уставшие от ночного бдения глаза сами закрылись, и Саша задремала.

Когда она проснулась, Шиншилла уже сворачивала на улицу, где жил Владлен. Саше всегда казалось интересным, почему он, имея возможность создать что угодно – хоть дворец с миллионом комнат – ютится в однокомнатной квартире в пятиэтажке.

– Все просто, – ответил Влад, когда она задала этот вопрос. – Не привык я жить во дворцах. Как-то раз, когда мне по долгу службы надо было отправиться в Америку – мои работы выставлялись однажды в Штатах – я оказался в номере отеля и провел там целую неделю. И, ты представляешь, сначала мне казалось, что это предел мечтаний: я мог позволить себе все, что хотел. И тогда же я уставил комнату отеля гитарами, смотрел плазменный телек с утра до ночи. А потом спустя три дня на меня накатило жуткое ощущение одиночества, и я понял, что каналы все равно будут показывать одно и то же дерьмо, а гитары, какие бы дорогие они ни были, все равно не научат меня играть как мне нужно. Тогда я и осознал, что самое страшное для человека – это одиночество. И с той поры решил, что лучше уж буду жить в однушке, пусть чтобы принять там душ, надо пошаманить, пусть застывший жир на плите копится веками – но с кем-то. С кем-то, кто разделит мое одиночество.

– Ты прав, – сказала Саша. – Одиночество – это ужасно. Ты словно заперт…

– Как в камере, да. Внутри тебя создаются и рушатся в одночасье целые миры, и тебе абсолютно не с кем с этим поделиться. Чувство съедает изнутри, и ты ничего не можешь с этим поделать.

И тут Саша поняла, что расстраиваться из-за троллейбуса глупо. Ну и что, что они не добежали. Ну и что, что было грустно. Главное, что они с Владом сейчас вместе, их двое, и они друг у друга есть.

Тем временем Шиншилла припарковалась около подъезда, и Влад открыл дверь и потянулся, разминая затекшие ноги.

– Ну, что, – спросил он. – Завалимся есть пиццу и смотреть мультфильмы?

– Давай на крышу, – вдруг сказала Саша. – Там тепло и не душно.

– Давай.

Влад погладил Шиншиллу по капоту, тщательно убрал из нее весь накопившийся за их поездку мусор, вычистил пепельницу и улыбнулся, смотря ей прямо в фары, а потом помахал рукой. И Саша готова была поклясться, что машина им подмигнула. А потом Влад взял Сашу за руку и взлетел на крышу.

Настроение у нее медленно поднималось, и не хотелось ни о чем думать. Ни о троллейбусе, ни о заброшенных стройках и странных людях, которые хотят забрать ее туда, откуда она родом. Возможно, потом найдет ответ на свой главный вопрос, но сейчас это может и подождать.

В данный момент Саше просто было хорошо. Солнце светило именно так, как хочется: не в лицо, а куда-то в волосы, обволакивая своим теплом и заставляя жмуриться от удовольствия. На крыше пятиэтажки нет забора – хотя на самом деле на им там быть полагается. Трава растет отовсюду, прямо из шифера, а под антенной можно увидеть настоящие грибы. Фиолетовые, желтые и почему-то ядовито-зеленые, как трава на детских рисунках.

Владлен сидел рядом, колдуя над закипающим чайником. У него, как всегда, на ногах синие остроносые ботинки в белую крапинку, такие красивые и забавные, словно из другого времени. Ладонь со сбитыми костяшками лежала на зеленых джинсах и отстукивала простенький ритм. Рубашка расшитая турецкими огурцами смешно топорщилась под мышками.

Влад закрыл глаза и с удовольствием потянулся, подставляя лицо солнцу. Его, кажется, вообще не волновали никакие вселенские проблемы, и он просто жил, так, как считал нужным. Саше казалось, что этому нельзя научиться – нужно просто уметь так делать с самого рождения.

– Когда вот так светит солнце, я чувствую что жив, – он говорил как всегда очень тихо, и, чтобы понять, что он там вообще бормочет, пришлось напрягать слух до предела – Точнее, я ощущаю, что по моим венам бегут красные кровяные тела, легкие качают воздух, во всем теле трепет, а ветер раздувает мои волосы, и в такой момент думается, что все мои двадцать три пары хромосом и клетки тела будто совершили путь до Луны и обратно. И я собрался.

– Но это же не настоящие лучи и не настоящее солнце. Ты ведь можешь побывать в космосе, если захочешь.

Влад щербато улыбнулся и почесал нос. Из пачки с постоянно меняющейся упаковкой и цветом вылетела сигарета и, кокетливо покачиваясь, прыгнула ему в рот. А затем загорелась.

– Я уже был в космосе. Я бродил по поясу Койпера, заглядывал в самое сердце Плутона, в его замороженное, полностью ледяное сердце, танцевал ча-ча-ча на горе Олимп и трогал руками золотую табличку «Вояджера».

– Ненавижу, когда ты бахвалишься.

Когда Саша смотрела на него, на его идиотские усишки, на эти кудри и на зеленые глаза, ей почему-то ужасно захотелось плакать. Она не понимала, почему: давно привыкла, что плакать можно только от боли, и это чувство казалось ей очень странным, ведь Влад никогда не делал ей ничего плохого. Такое состояние накатывало на нее очень и очень редко: память как будто бы пробуждалась, сыпались ассоциации – заброшенный дом около общежития, разрисованный всякими таинственными знаками – рок-музыка из прошлого столетия – походы с бабушкой и дедушкой на речку – волшебные герои, существующие только в ее воображении – так больно, что даже хорошо. А еще вспомнился затхлый, но такой домашний запах бабушкиной квартиры и гудящие провода троллейбуса без номеров.

Разгадка вертелась на языке, словно какое-то особенно изящное уравнение, которое получается после того, как ты час выводил формулу. Влад из ее мира. Он такой же, как Саша. Такой же взбалмошный, такой же изломанный и такой же абсолютно неправильный.

Пусть это звучало слегка шизофренично – хотя во снах все звучит довольно странно – но когда Сашина мать год за годом талдычила, тупо и упрямо, как отбойный молоток, что она живет в своем собственном мире и не собирается оттуда выходить, ей жутко хотелось уцепиться хотя бы за это. Понять что она не одна такая странная в этом мире. Может быть, это чистейшей воды эскапизм, но когда Сашу волновали такие мелочи?..

– Тебя раздражает то, что я так долго путешествовал по миру снов, что могу изменять эту причудливую реальность, как захочу?

– Я не говорила, что меня это раздражает. Мне скорее немного грустно.

И это была правда. Ей нравилось, когда Влад так по-ребячьи бахвалился, приукрашивая в прямом смысле существующие только в его голове похождения – пояс Койпера, надо же! – и по-детски бесить ее своими манипуляциями с пространством. В такие моменты с него слетала вся взрослость, и Саша понимала, насколько же Владлен молод душой. Она забывала то, что ему уже тридцать три.

Но как бы Влад не старался, он все равно не мог дать Саше того, что ей было нужно. Поездку на троллейбусе без номеров. В этот момент Саша особенно остро это поняла: сколько бы они не старались и сколько бы не пытались поймать этот загадочный троллейбус, у них все равно это не выйдет. Ведь Саша должна это сделать сама. Троллейбус сам приедет к ней, когда она будет готова.

Окурок Влада взлетел в воздух и превратился в яркий подсолнух, который тут же прирос к потрескавшемуся от времени шиферу и кокетливо помахал миллионом желтых лепестков.

Солнце светило так ярко и так по-настоящему, что Саша расслабилась. Ушли куда-то все разочарования и полные боли и грусти одинокие дни. Она закрыла глаза и почувствовала, как ее целует солнце. У нее летом было много веснушек, и раньше она их стеснялась – один раз, кажется, во втором классе, пришла в школу вся веснушчатая, а ее подняли на смех. Маша, тогда, говорила ей, что эти веснушки выглядят, как прилипшие к лицу жучиные какашки. Ее довели до слез и, придя домой, она в ярости принялась тереть щеки лимонным соком, чтобы веснушки исчезли.

Но сейчас ей было уже все равно – какое-то по-хорошему странное состояние, когда ушли все волнения и осталось только доброе спокойствие. Пусть солнце ее целует, Саше нравятся ее веснушки, и нравится, как она выглядит.

Ей вновь захотелось плакать и кричать от радости, – на этот раз от радости. Захотелось расцеловать Владлена в его вечно небритые щеки, а потом кружить с ним по крыше, непременно, увлекшись, упасть – и взлететь высоко в небо. Захотелось придумывать всякие волшебные штуки и рисовать иллюстрации к своим сказкам, где все герои изломанные, уставшие, но бесконечно добрые и всегда побеждают зло. А еще захотелось включить музыку маминой молодости и валяться подсолнуховом поле, которое выше тебя и уходит далеко-далеко в небо.

Саша почувствовала, как сквозь нее проходила колоссальной мощи энергия. И в этот момент она поняла, что может все, что захочет. Плевать она хотела на то, что толстая и веснушчатая. Плевать на слово «невозможно». Ведь возможно все, на что у тебя только хватит смелости.

– Эй, – Владлен вдруг растрепал Саше волосы. – Открой глаза. У тебя, кажется, получилось.

– Получилось… что?..

И тут Саша с удивлением поняла, что они уже не на крыше. Не было видно треснувшего горячего шифера, не было видно кирпичных строений, не было антенн и заграждений. Прямо сквозь кровлю вылезли подсолнухи. Целое поле подсолнухов. Саша не понимала: то ли они с Владом такие маленькие, то ли подсолнухи поставили себе цель дотянуться до неба и поприветствовать солнце.

Они всамделишные. Настоящие! Тянутся высоко вверх, стебли твердые и толстые, а внутри цветка черные яркие семечки. Прямо как в моем любимом сне.

– Ты создала их сама! – Владлен готов прыгать от счастья. – Ты создала их! Я же говорил, что самое главное – сконцентрироваться! Если в тебе такая сила, то ты легко научишься управлять снами, как я!

Саша глупо и по-детски улыбнулась, а потом встала на ноги, подошла к самому огромному и самому яркому подсолнуху и погладила его стебель. Действительно, зеленый и всамделишный. Она не знала, как долго будет действовать волшебство, получиться ли его удержать, но это уже был первый шаг. Теперь она поняла, что когда-нибудь сможет вот так же взять и призвать троллейбус. Выйдут оттуда Леопольд и Вадим Абрамыч, пожурят ее за то, что так долго медлила – а потом все вместе они поедут в те места, которые существуют только во снах, потому что они слишком хороши для реальности. В место, откуда Саша родом.

И она надеялась, что Владлен отправится с ней.

Глава 22

День рождения

С того момента, как Саша научилась управлять своими снами, прошло немного времени. Они успели и полетать, и облазить целый огромный лес, побродить в лабиринтах Библиотеки, перепугав доппельнгангеров – те, кажется, уже давным-давно приняли их за неповоротливых детенышей своего вида, потерявшихся на полпути к выходу.

Словно чувствуя что-то, Влад постоянно пытался занять Сашу. Тренировал ее, загоняя до такого состояния, что даже летать становилось сложно, а какие-то несуществующие мышцы разражались фантомными болями – Влад, добрый, мягкий и покладистый Влад внезапно оказался суровым учителем. Путешествовал с ней по разным уголкам мира снов, гоняя Шиншиллу без передышки. Они даже умудрились побывать на границе с Государством: и Саша порадовалась, что так и не приняла гражданство. Не умела и не любила она жить за бетонной стеной, окруженной колючей проволокой. Пару раз они ездили в Парк развлечений, где Саша оказалась впервые во время своего путешествия, и она готова была поклясться, что в какой-то момент видела очень знакомую лодку, проплывающую по реке.

Дел было много, и за новыми впечатлениями и развлечениями постепенно исчезла грусть из-за того, что они так и не попали на троллейбус. Текли дни, неспешно и тепло, и рассказывать о них Саша не хотела никому: слишком уж хорошо было надуше. Таким с кем попало не делятся.

Иногда Саша думала, что их дружба с Владом была слишком честной, слишком светлой и слишком идеальной, для реальности. И именно поэтому потом стало так больно и тяжело.

Но это было потом, в иной, ненастоящей реальности. В мире, где Саша просто маленькая грустная школьница, которая навозным жуком закопалась в своих проблемах и не могла найти выход. А в настоящем мире где время шло по параболе, час мог длиться мгновение, а минута растягивалась в час пи пополам, Саша наконец-то уговорила Влада отпраздновать день рождения, и он принес гигантский именинный торт.

Торт был просто огромен, величиной с половину Сашки, и она даже не знала, смогут ли они съесть его вдвоем. Владлен еле дотащил эту громадину до стола.

– Уф, – пробормотал он, ставя торт на стол. – Надо будет превратить часть торта в машинное масло и отнести его Шиншилле. А то еще расстроится, что мы не позвали ее на праздник.

– Она у тебя вообще довольно обидчивая.

– Ну, конечно, – Владлен хохотнул. – Станешь тут обидчивой, если тебя забудут в лет на пять. Я чудом вспомнил как водить нужно. Машина, юная леди, для человека обычно не просто средство передвижения. Это боевая подруга, вечный свидетель нервных срывов и неудач, да много что еще.

Саша, тем временем, устанавливала свечи, левитируя их к торту. Свеч было целых тридцать четыре штуки, и она боялась, что торта на них просто не хватит. После того случая, как она вдруг взяла и создала на крыше целое поле подсолнухов, ей стало гораздо проще концентрироваться: ни одна свеча не улетела, не погнулась и не разломилась пополам, а встала ровно на то место, где ей положено было быть. Владлен проводил свечи тоскливым взглядом – в пачке, которую они купили в местном супермаркете, осталось чуть меньше четверти.

– Это так странно, праздновать свой день рождения, – сказал Владлен, почесывая затылок. – Особенно, если тебе уже тридцать четыре года.

– Ты вообще его когда-нибудь праздновал? Глупый вопрос, но все же.

– Конечно, праздновал, – как и стоило ожидать, Влад вовсе не рассердился. – С мамой. Она всегда пекла огромный торт, который потом мы не могли доесть и разносили соседям, дарила очередную бесполезную безделушку или книгу, которую я давно прочитал, – я говорил, что лучше роликовые коньки вещь более нужная, но она, гладила меня по голове и говорила, что я стал уже совсем взрослый. И так было каждый год. Последний свой день рождения я отпраздновал в восемнадцать, когда сбежал от матери с альбомом своих рисунков и пачкой сигарет в кармане. Да, я отчетливо помню, как мы пили тогда с лучшим другом – подумать только, он тогда даже еще не женился.

– Разве женитьба – это так важно?

– Конечно, важно, – Влад поднял руки, будто защищаясь. – Это очень важно, когда ты любишь человека настолько сильно, что готов провести с ним целую жизнь. Но когда твои друзья потихоньку женятся и перестают появляться на праздниках, где вы всегда собирались мужской компанией, это как-то… не знаю. Не люблю я свадьбы.

– Наверное, найти такого человека очень сложно. Бывает же так, что в мире семь миллиардов людей – и половина из них все-таки одинока.

– Сложно, не спорю. Многие ошибаются и потом проходят через долгую процедуру развода. Некоторые понимают, что ошиблись с выбором, но не разводятся, потому что так не принято – и живут себе долгие года, люто ненавидя друг друга и передавая эту ненависть детям. У меня так было с мамой и отчимом. И с моим сводным братиком – сейчас ему уже двадцатник, наверное, но мы не общаемся. Не испытываю никакого желания.

Саша представила, что могло бы случиться, если б ее мама вышла замуж во второй раз, да еще и родила бы ребенка, и решила, что вряд ли бы смогла это принять. Вписать в свою жизнь человека, который непременно потребует называть его отцом и будет разбрасывать везде носки. Простить маму, которая будет все время второму ребенку. «Да, я понимаю Влада.», подумала Саша и кивнула ему.

– Ладно, не будем о грустном, – Владлен подмигнул Саше, щелкнул пальцами, и все свечи разом загорелись светящимися огоньками. – Я желаю, чтобы мы с тобой никогда не поссорились и раз за разом влипали в новые приключения.

Владлен со всей силой задул свечи, и в воздухе запахло паленым воском. Потом он отрезал кусок торта – шоколадного с орехами – и отдал тарелку Саше.

– Что ж, – сказала она. – Можно поздравить тебя с тем, что ты на год ближе к смерти.

– Вот поэтому я и не люблю все эти дни рождения, – ответил Владлен. – Чего толку поздравлять? Плакать надо. Мне уже тридцать четыре, а я ничего не достиг, ничего не сделал, да занимаюсь эскапизмом, путешествуя в собственных снах. Все это эфемерно и не стоит даже выеденного яйца.

– Ну, не скажи, – обиделась Саша. – То есть наша с тобой дружба ничего не стоит?

– Дружба – это другое. Пожалуй, это единственное светлое пятно, которое у меня вообще было. Не злись на своего старого слугу, юная леди.

– Ненавижу, когда ты так говоришь, – Саша хихикнула. – Когда-нибудь мне тоже исполнится тридцать четыре года, если доживу, конечно. И тогда посмотрим, что да как.

– Доживешь. Еще как доживешь. Это сейчас кажется, что время тянется бесконечно, как прилипшая к подошве ботинка жвачка. А потом вдруг – оп! – и тебе уже двадцатник стукнул. Оп – и тебе тридцать три. И ты стоишь, смотришь растерянно, мол, как же так, мне же всего недавно было восемнадцать. Недаром напридумывали столько кризисов среднего возраста – надо же как-то оправдать собственное нежелание стареть.

– Но ведь нельзя бесконечно быть молодым. Нельзя бесконечно ввязываться в какие-то истории, в какой-то момент все равно придется взять и повзрослеть.

– Конечно, придется. А, может, и нет. Мне вот тридцать четыре, а я по-прежнему не ощущаю себя взрослым. Я как ребенок, который напялил на себя одежду взрослого человека и с удивлением обнаружил, что она пришлась ему впору. А вылезти из нее уже не получается.

Так они и говорили, поедая огромный торт. Светило солнце, пели птицы, и Саше было спокойно и хорошо. Она не думала ни о матери, которая наверняка придумает что-то, чтобы в очередной раз ее обидеть, ни об одноклассниках и школе, ни о реальности вообще – было просто хорошо так спокойно сидеть с Владленом и разговаривать о всяком неважно-важном. О чем-то эфемерном, таком, что потом и не вспомнишь, но день этот непременно будет греть душу еще очень долго.

Саше было очень хорошо, и впоследствии она поняла, что так продолжаться дальше попросту не могло. В этот момент они с Владленом стали настолько близки, насколько вообще могут быть близки люди, прежде чем их разбросают по разным концам галактики. И совершенно логично, что это должно было закончиться и оборваться. Нелепо, как и вся Сашина жизнь в принципе, и Саше оставалось только размазывать слезы по лицу и прокручивать этот день, неловко и воровато, как ребенок, вытащивший из шкафа шоколадку, которую мама настрого запретила трогать.

Вместе с Владленом они отрезали треть торта – все должно быть по-честному – и Владлен превратил его в канистру масла, а потом они спустились к Шиншилле, кормили ее тортом и пели песни. Влад притащил из дома гитару и валялся на крыше машины, наигрывая странные, но прекрасные шутливые песенки. Они пели вместе, и Сашка была уверена, что и Шиншилла подпевает тоже.

Это был последний радостный день в жизни Сашки. Последний день когда она была счастлива.

Глава 23

Реальность

– Влад, а скажи… – Саша задумчиво перебирала струны гитары. – Ты на самом деле существуешь, или только мне снишься?

– Я снюсь тебе, но это же не значит, что меня не существует на самом деле, – улыбнулся Влад. Он парил в воздухе с другой гитарой, которая сама наигрывала Лестницу в небеса. – Говорят, во сне не бывает несуществующих лиц. Всех людей, которые снятся тебе во снах, ты когда-то встречала. Разве это не здорово? Мы могли увидеть друг друга – совсем-совсем случайно – а потом запомнить так, что теперь снимся друг другу ежедневно.

– Да, наверное.

Саша все наигрывала и наигрывала аккорды на гитаре, пытаясь придумать хорошую, живую песню. Пальцы ее за месяцы практики уже взяли баррэ, и она наигрывала нечто похожее на битловскую «She loves you», быстро меняя аккорды. Что-то свербело внутри нее и не давало покоя. Влад недостаточно искренен с ней. Ведь если он существует в реальной жизни, почему он ни разу не пришел ее проведать? Только и делает, что улыбается и рассказывает о всяком разном? Почему они так похожи? Слишком уж он идеален, чтобы быть настоящим. Понимает Сашу с полуслова, выслушивает все ее подростковые глупости знает, каково это – полнейшее беспросветное одиночество.

– Все-таки ты существуешь или нет, Владлен? Я так бы хотела увидеть тебя в реальном мире. Показать тебе свои рисунки, сыграть что-нибудь на гитаре: не надо было так мучительно потом просыпаться. Даже если ты живешь не в Москве, я бы все равно нашла деньги, сбежала бы из дома и приехала бы к тебе.

Саша говорила быстро и горячо, подбирая слова, и она видела, как с каждым сказанным ей словом серело и серело лицо Владлена. Словно из него потихоньку выпускали воздух.

– Я живу в Москве, – тихо сказал он. – Но то, что ты увидишь… тебе не понравится. Не хотел бы я, чтобы маленькая девчонка видела такое. Весь этот ужас.

– Я давно не ребенок, мне уже тринадцать, – крикнула Саша, сжимая кулаки. – Ты сам говорил, что я довольно умная для своего возраста. Я считаю себя взрослым человеком, так отнесись ко мне, как к взрослой! Как к человеку, равному тебе по уму, иначе какая же это дружба?

– Ты чего, я не считаю тебя глупой, – Влад поднял руки, будто защищаясь. – И маленькой тоже. Я никогда не видел, чтобы тринадцатилетняя девочка пошла с Государством на конфликт. И чтобы тринадцатилетняя девочка путешествовала с Туристами – подумать только, – с Туристами, а они абы кого не берут. Ты сражалась с доппельгангером на ножах. Такое можно разве что прочитать в фантастической книге. Но, понимаешь, я действительно считаю тебя своей лучшей подругой… и мне будет очень больно, если ты во мне разочаруешься. Я-то уже давным-давно в себе разочаровался. Так что, давай все оставим, как есть: дружим во снах, у нас все хорошо, вон, недавно ходили на Рынок. Хочешь, сгоняем в Библиотеку? Хочешь, в озере поплаваем?

Влад умоляюще смотрел на нее, будто ребенок, который съел все конфеты и ужасно не хочет попасться маме, но Саша была непреклонна.

– Откуда мне знать, существуешь ты или нет. Если ты существуешь – то почему я тебя не помню? А если нет– то к чему тогда все эти эскапистские пляски? Я могу в любой момент поговорить со своим воображаемым другом и в реальном мире, и мне вовсе необязательно для этого ложиться спать.

– Я не воображаемый друг, – зашипел Владлен. Зашипел и ощетинился, словно кошка, которая вот-вот выпустит когти. – Я человек, я живой, у меня есть свои желания, а, самое главное – я мыслю, все по Декарту. Просто я не хочу показывать тебе то, что неприятно видеть мне самому. Разве это не ясно? Я доверяю тебе, считаю тебя своей единственной подругой, просто не хочу, чтобы ты это видела, понимаешь?

– Что там может быть такого, чтобы ты боялся мне показать? Ты серийный убийца?

– Нет, но…

– Ты похотливый плешивый старик?

– Нет, я…

– Тогда в чем проблема, Влад? Я действительно хочу тебя увидеть. И, поверь, с последствиями разберусь сама.

Влад молчал, отвернувшись к обоям. Тишину нарушали только гитарные переборы. В этой квартире они поселились совсем недавно, привлеченные огромной коллекцией музыкальных инструментов и окном во всю стену, чтобы вечерами любоваться на закат. А еще здесь вкусно пахло травами и какими-то благовониями.

Влад молчал, наигрывая какую-то космически странную мелодию, и Саше отчетливо захотелось его стукнуть. Не сильно так, по затылку. Чтобы наконец перестал быть меланхоличным чудиком, снял свою маску и стал собой. Собой со всеми вытекающими и без всяких вычурных выражений, через которые приходится продираться, чтобы хоть что-то понять.

Наконец – Саша не знала, сколько прошло времени, может, час, а может, два – Влад повернулся к ней, и на его лице горела темная, убийственная решимость.

– Я дам тебе свой адрес в реальном мире. Хочешь – ищи, не хочешь – забудь. Если тебе так уж нужна эта информация – ты ее запомнишь. Не сказать, что я буду рад видеть хоть кого-то, но для тебя я попробую сделать исключение. Только не жалуйся потом, что тебя обманули или что ты совсем не того ожидала, идет?

– Идет, – радостно сказала Саша и… проснулась.

* * *

Просыпаться для Саши всегда было странно. Непривычно возвращаться в реальность, где предметы не летают, все подчиняется законам физики, а ты опять одинок. В комнате пахло пылью, пыль будто пропитала все вокруг, и Саша сама постепенно превращалась в пыль. Странно это все.

Какой сегодня день? Не ясно. Какой сегодня год? Кажется, две тысячи четырнадцатый. Да, точно, март две тысячи четырнадцатого года. Саша настолько сильно потерялась во всех этих снах с размытыми границами сегодня и вчера, что совершенно забыла, как ориентироваться в реальном мире. Она встала с кровати и прошла на кухню, прямо в пижаме и босая. Волосы, спутанные и висящие колтунами, лезли ей в лицо, и Саша убрала их в «конский хвост». В полной задумчивости – на часах десять утра, а, значит, мама работает – она налила себе чаю и осторожно пригубила его.

Жутко хотелось спать, хотелось обратно в свой, настоящий мир, но Саше казалось, что она что-то забыла. Что-то очень и очень важное, то, ради чего она вообще проснулась сегодня, а не перевернулась на другой бок, тщетно пытаясь силой рвануть себя обратно в сны. Кажется, Влад что-то говорил… Влад. Точно. Адрес всплыл в ее голове, и Саша от радости подпрыгнула, чудом не разлив чай. Прыжок вышел такой громкий, что снизу по батарее тут же заколотили. Плевать. Саша бросилась в комнату и зашла за свою занавеску.

За занавеской была кровать матери. Когда-то, когда Саша была совсем маленькой и только переехала в эту однушку, мама повесила занавеску и разделила комнату пополам. Но почему-то мамина половина всегда казалась ей куда больше чем собственная. Двуспальный диван в углу. Чешская стенка, заполненная посудой. Наверху книжная полка. Огромное окно без всякой сетки, гигантский подоконник, на котором можно уютно усесться. Мать не любила, когда Саша не по делу заглядывала в к ней, да и Саша сама не рвалась: не хотела лишний раз раздражать ее.

Но сейчас повод был веский, и Саша отмела прочь все угрызения совести. Забравшись ногами на скользкую табуретку, она принялась рыться на маминой полке с книгами. Любовные романы, любовные романы, фантастика, томик Стругацких… вот она! Тоненькой книжицей в углу полки приютился атлас Москвы. Она улеглась на материну идеально заправленную кровать прямо с ногами, и принялась листать атлас. Нужный адрес нашелся где-то на двадцать восьмой странице.

– Так, это совсем другой район, надо ехать на метро, – пробормотала Саша. Схватив атлас под мышку, она ринулась в свою комнату.

Живо натянув прямо поверх пижамы свитер, она вытащила из копилки сто рублей – должно было хватить на билет туда и обратно. Накинула джинсовую куртку, сунула стольник в карман и живо, прямо на голые ноги, зашнуровала кеды. Ключи нашлись в кармане осеннего пальто, и Саша подумала о том, что на улице, наверное, сейчас совсем холодно.

И не ошиблась. Все еще лежал снег, предвесенний город выглядел неприглядно и уныло. Ни белизны, ни зелени травы, так, удручающая серость. Пели птицы, кричали что-то дети на улице. Саше стало холодно, и она укуталась в свою джинсовую куртку покрепче. Двадцать минут пешком, а потом она попадет в метро: автобуса можно было даже не ждать. Ходили они с промежутком в полчаса.

Однако ей повезло, и не успела она пройти мимо остановки, как он показался из-за поворота. Контролеров не было, и Саша уселась на месте для пожилых людей, чтобы отслеживать появление этих строгих людей сине-красной униформе. Наушники были воткнуты в уши, а сердце пело.

Сегодня она, наконец, увидит Влада. Может быть, он освободится после работы, и они пойдут гулять в парк и есть мороженое. Может, будут сидеть у нее дома, пока мать не вернулась, и писать песни, разговаривать обо всем на свете и обсуждать новые прочитанные книги. Может быть… Все может быть, главное, что Влад реален. Что Саша его не выдумала. Что он не ее воображаемый друг.

Автобус подъехал к Метрополитену, и она по привычке подобралась, готовая к новому нападению. Сейчас пол-одиннадцатого утра, а, значит, не час пик, и доппельгангеров будет мало.

Саша аккуратно спустилась в метро и получила проездной. Две поездки, которые необходимо рассчитывать мудро. Она не будет убегать, не будет прятаться – она встретится с опасностью лицом к лицу.

Но опасности не было. И через очки, и без люди по-прежнему были людьми. Слегка хамоватыми, наглыми и, возможно, чуть нервными, но людьми. Никто не отращивал себе дополнительную пару конечностей, а лица оставались лицами, безо всяких клыков и щупалец. Тем не менее, Саша никак не могла позволить себе расслабиться, зная, что чуть что, стоит только потерять бдительность – и ее тут же сожрут, напугав перед этим до седых волос. Одна станция, вторая… бесплотный голос в динамиках звучал точно так же, как и в ее снах, это нервировало. Правда, этот голос знакомые остановки, и в нем не было ничего нечеловеческого. Какая-то женщина в мехах и в темных очках все пялилась и пялилась на Сашу, и Саша, снедаемая беспокойством, отправилась в другой конец вагона. Неужели доппельгангер? Неужели Парацельсы научились, наконец, превращаться в женщин?..

Поезд, наконец, доехал до нужной станции, а ответа Саша все еще думала об этом. В полной прострации она вышла на поверхность и подпрыгнула. Судя по тому, как больно она ударилась стопами о жесткий, мокрый после дождя со снегом асфальт, это все-таки не сон. Во все глаза она смотрела на незнакомые ей дворы и детские площадки, вывески магазинов и длинную, проходящую через несколько станций метро улицу-шоссе. Саша никогда еще не выходила за пределы своего района за все тринадцать лет, разве что, когда ездила в детский оздоровительный лагерь, да и то тогда автобус быстро просвистел через город, даже не дав ей запомнить, что да как.

В новом месте нужно было быть осторожнее. Мать наверняка уже сейчас решила выйти покурить и зайти домой, Саша же такая невезучая. Кто угодно мог наплести матери что-нибудь про Сашу. Телефон в кармане, как нарочно, разразился трелью, и Саша отключила его. Когда-нибудь мать ее поймет, наверное. Поймет и простит. Но не сегодня.

Сброшенный звонок придал Саше решимости – ее уже ждет скандал дома, и просто так вернуться было бы просто обидно – и она принялась искать по карте нужный дом. Пару раз пришлось спрашивать у редких прохожих, и всякий раз Саша вздрагивала, думая, что перед ней окажется темная тварь. Голову слегка мутило – наверное, от лекарства – да и все вокруг представало каким-то нечетким. Казалось, что Саша все может, стоит только как следует сконцентрироваться – но сконцентрироваться она не могла. Что-то вечно ей мешало, а еще жутко хотелось спать.

Искомый дом оказался психиатрической больницей номер один имени Алексеева. Она была совсем не такой страшной, как та, в которой Саше пришлось побывать: высоченное, крепко сложенное кирпичное здание напоминало скорее дворец. Наверное, Владлен доктор. Саша об этом уже догадывалась. Раз так, он сейчас работает – может быть, стоит дождаться шести вечера и встретить его у выхода? Наверняка у них будет куча времени, чтобы поговорить.

Ноги уже принесли Сашу к проходной, и у нее жутко затряслись поджилки.

– Ну? – недружелюбно спросил толстый охранник.

Саша задрожала, но сжала кулаки и взяла себя в руки.

Спокойно. Саша победила доппельгангера, спасла Эрика и долгое время путешествовала по снам, разве разговор с простым охранником ей не по зубам?

– Мне нужен… э-э… доктор, который у вас работает. Владлен.

– Не знаю такого, – охранник пожал плечами. – Я тут, понимаешь, всех докторов по именам не знаю. Фамилию скажи.

– А-а… А фамилию я не знаю, – тихо сказала Саша. – Мне бы просто пройти, а там я поспрашиваю и разберусь. Пропустите, пожалуйста.

Она понимала, что ее оправдательная речь звучит весьма и весьма нелепо, но ничего не могла с собой поделать. Внутри заворочался комок обиды. Сейчас ее попрут прочь, и она вернется домой и никогда не узнает то, существует ли Владлен на самом деле.

Но то ли у охранника было хорошее настроение, то ли так сошлись звезды, но он почесал толстый живот и криво улыбнулся неровными зубами.

– Давай сюда свой паспорт, так и быть, пропущу. К любимому, что ль, собралась, а то что так трясешься вся?

– У меня нет паспорта, – растерянно пролепетала Саша. – Мне только тринадцать.

– Что ж ты будешь делать, – сказал охранник, а потом непечатно выругался так, что Саша просто стояла сама не своя. – Ладно уж, проходи, время на тебя буду тут тратить. Не говори только никому, что я тебя пустил: потом проблем не оберешься. Беги, постреленок.

Повесив на шею больничный пропуск, Саша проскользнула через турникет и, наконец, попала во двор. Кое-как ориентируясь по карте, она нашла в приемный покой. В регистратуре, что ли, спросить?

Стены вестибюля выкрашены в грязно-розовый цвет. Вдоль стен в кожаных креслах сидели старушки и медленно вязали чулки. Изредка кто-то поглядывал на часы и тяжело вздыхал. Матери больных, вдруг подумалось Саше, и она поежилась. Если вдруг так случится, что она загремит в больницу, наверное, мать не будет ее так дожидаться – спихнет на кого-нибудь. А если бы ее лечил Владлен, это, наверное, было бы очень здорово.

Стараясь выкинуть это из головы – мысли о психушке Сашу пугали – она подошла к регистрационной стойке с неприветливой женщиной в зеленом халате.

– Милочка, вы к кому? Приемные часы с пяти и до семи, – пробормотала женщина в халате. – А пока извольте дожидаться.

– Но мне очень надо, у меня, вот, даже пропуск есть, смотрите, – пролепетала Саша. – Мне к Владлену нужно.

И тут женщина вдруг расхохоталась. Ехидным, мелким и сыпучим, как бисер, смехом, от которого Саше стало жутко неуютно. Поскорее бы встретиться с Владом и сбежать с ним из этого места. Наверняка он сможет взять отгул.

– К Комиссарову, что ли? Еще одна малолетняя фанатка, надо же, откуда вы все беретесь. Буквально на неделе забегала одна и все трясла своим буклетиком с неопримитивизмом. И, самое главное, добилась же своего! У него случился нервный срыв, и он ее прогнал, а потом его пришлось повязать! Ну, а ты чего хочешь? Не видишь, проблемы тут у твоего кумира?

– Владлен мне не кумир, – неожиданно для себя самой рявкнула Саша так, что женщина испуганно попятилась. С ее лица исчезла эта самая мерзкая улыбочка, да и сама она стала какая-то серая и маленькая. – Он мой лучший друг, и мне срочно надо с ним увидеться.

– Говорю же, милая, неприемные часы сейчас. Хотя… раз уж Андрей тебя пропустил, без паспорта и всякого такого, значит, действительно у тебя важное что-то. Подожди, я медсестре скажу, она, как обход будет делать, ему передаст.

Саша решила, что, как только она встретится с Владленом, непременно его убьет. Тоже мне, занятой человек, только в приемные часы. И что это еще за фанатки? Саша не понимала ровно ничего. Ей казалось, будто все вокруг знают, что происходит, кроме нее самой.

– Вы не понимаете, мне надо к нему. Он назначил мне встречу, и…

– Как он может назначить тебе встречу, если у него даже доступа к телефону нет? – вновь удивилась тетка из регистратуры. – Ну, надо же, фантазер. Каким-то образом взял да подцепил себе девчонку, да еще и такую маленькую. Вот что современное искусство с людьми делает.

– Ну, пожалуйста, – поняв, что другого выхода нет, Саша начала канючить. Она не любила это дело, потому что в такие моменты казалась себе жутко слабой и противной девчонкой. – Мне, правда, надо срочно его увидеть. Это дело чрезвычайной важности, я проделала такой путь, через всю Москву…

– Господи, что ж ты будешь делать с этими малолетками, ходют и ходют, мочи моей нет, – выдохнула тетка. – А меня кто пожалеет? Меня за такое могут и с работы уволить. Надо же, и Андрея подговорила, умная какая оказалась. Иди отсюда, не морочь мне голову. Будут приемные часы – спустишься и поговоришь с ним, если он захочет тебя видеть. Давай, давай, иди, не мозоль мне глаза.

– Ленка, это что у нас тут за чудо стоит? – неожиданно с лестницы спустился какой-то врач. Веселый, усатый и в очках, он отчего-то напомнил ей Альберта Андреевича. – И крику-то сколько. По какому поводу бунтуем?

– Да вот, посмотрите на нее, – заныла Ленка. – Приперлась, Андрей ей даже пропуск выделил, и стоит такая, мол, подать ей Комиссарова! Сейчас же причем подать, а не в приемные часы! Где же я ей сейчас его достану-то? Из-под земли, что ли, вытащу? Родить мне его, что ли?

– Ну, во-первых, у нас сейчас по плану как раз обход, и уж в случае Комиссарова она точно не помешает, – хмыкнул врач. – Он сегодня что-то в ударе, от каши отказался, расплескал всю по комнате, санитару в нос дал… Как бы без вязки не обошлось.

А потом врач посмотрел прямо на Сашу, и у нее внутри что-то скукожилось. Она задрожала от страха: казалось, этот странный врач может сделать с ней все, что угодно, и об этом никогда не узнает даже ее мама.

– И вот не понимаю я, что так вас всех к нему тянет, медом намазано, что ли? Пойдем, пойдем к твоему Комиссарову, чудо ты рыжее, – врач растрепал ей волосы: жест, который от чужих людей Саша ненавидела больше всего на свете. – Только не отставай.

В спину им летели крики возмущенной медсестры, которая пожелала врачу много всего нелестного, в том числе увольнения, а они тем временем лавировали по бесконечным лестницам. Пахло сыростью, ладаном и чем-то очень страшным. Чем-то нехорошим. Тем, что навсегда может изменить твое сознание, превратив навечно в пускающего слюни непонятно что – только теперь до Саши дошло значение слова «овощ».

Врач вел ее по коридору из десятков палат, в которых не было дверей, и везде были люди. Плачущие, кричащие, играющие сами с собой в шахматы и домино и лежащие пластом. Всякий раз, когда они оказывались у очередной палаты, сердце Саши замирало: неужели Владлен там? Что он забыл в этом жутком месте? Но они шли дальше, и Саша вновь и вновь сталкивалась с неизвестностью.

Наконец, врач привел ее к палате в самом конце коридора. Узкая, похожая на пенал, палата пахла духотой и пылью. С потолка свешивались чьи-то капроновые колготы, грязные и заношенные настолько, что уже стояли колом. Кто-то громко и протяжно закричал.

– Вот он, любовничек твой, – засмеялся врач и пропустил ее в палату.

Сердце Саши сделало очередной кульбит… и упало куда-то в пятки. В палате было четверо человек. Один из них играл в шахматы с самим с собой – шахматы были криво слеплены из хлебного мякиша, и когда очередная фигура падала замертво, мякиш съедался. Второй валялся на койке и с отсутствующим видом ковырялся в носу, вытирая засохшие сопли о грязную невнятного цвета больничную пижаму. Третий лежал и читал книгу – и все было бы ничего, если бы он не страдал жутким нервным тиком, из-за которого его лицо раз в полминуты непроизвольно перекашивалось в отвратительные гротескные гримасы. А на четвертой койке, примотанный бинтами по рукам и ногам, лежал…

– Влад! – Саша бросилась к нему, худому, заросшему, бородатому, но такому родному. И тут же отшатнулась: у кровати стоял ужасный запах мочи, немытого тела и еще чего-то жутко неприятного. Наверное, лекарств.

– Он настолько ушел в себя, что отказывается даже принимать душ, – пояснил врач. – Раз в неделю его насильно тащим, он так вырывается, кусается даже иногда. Он у нас… буйный, поэтому приходится вязать.

Владлен лежал с закрытыми глазами, настоящий и живой, и Саше отчего-то стало так страшно, что она развернулась и хотела было побежать домой. Плевать уже на него, плевать на сны, только бы остаться в живых. Только бы ее оставили в покое и не примотали бы к соседней койке бинтами.

Но Влад открыл глаза. Такие же зеленые, цвета майской травы, но потухшие, без огонька.

– Все-таки нашла меня, надо же, – голос его был скрипучий, как давно не смазанное колесо. – Я же тебе говорил, что не следовало. Что, нравится?

Саша стояла, глупо и по-детски открыв рот, не зная даже, что сказать. Что-то бурлило внутри нее, и она не могла дать этому чувству правильного названия. Гнев? Испуг? Разочарование?

– Надо же, он обычно не хочет ни с кем разговаривать. Лежит да пускает слюни, – сказал врач. – Иногда буйствует. К нему вообще часто заходят… фанаты. Он же вроде бы как был художником, ну, до того, как мы его забрали. Стоят, передают деньги, сигареты, вкусности всякие – он не берет, так хоть нам в ординаторской будет, с чем чаю попить. Ну, что, Владлен, будешь еще буянить? Я его лечащий врач. Вот уже с сентября-месяца пытаемся что-то сделать, только случай абсолютно безнадежный. Вот до чего людей доводит искусство. Будешь буянить, спрашиваю?

– Пока не буду, – тихо сказал Владлен. – Развяжите меня, пожалуйста, я хочу поговорить с подругой.

– Если ты не причинишь ей и себе вреда.

Бинты сняли, и он подал Саше руку, но та испуганно отшатнулась. Владлен грустно и совсем по-владленовски улыбнулся.

– Что, теперь я тебе не нужен? Тебе было приятнее, когда я спокойно говорил с тобой на философские темы, сидя на подоконнике нашей квартиры? Лучше бы я с самого начала попридержал язык. Меньше было бы проблем.

– Я… просто… не знала, что все так повернется, – тихо сказала Саша.

– Хочешь, выйдем во двор. Я давно не был на улице. Семен Егорыч, не поделитесь сигареткой?

– Что с тобой делать, – вздохнул врач. – Идите. У вас полчаса, а потом я вынужден буду вас разлучить. Надо подкорректировать лечение. И, ради Христа, Комиссаров, принимай душ хоть иногда, все-таки с девочкой разговариваешь.

Во дворе было чуть спокойнее, чем в палате. Стояла маленькая кирпичная церковь – как сказал Саше врач, это теперь был морг. Пахло весной, и стояли крики больных. Кто-то ввязался в драку. Владлен плохо стоял на ногах, и Саше пришлось его поддерживать – так он поддерживал ее когда-то, когда она только-только училась летать.

Шатаясь, он дошел до скамейки и с наслаждением на нее опустился. А потом закурил сигарету – повалило вонючим серым дымом, так, что Саша закашлялась. Владлен же только прикрыл глаза от удовольствия.

– Давно я не выходил на улицу. Ну, что, довольна теперь? Ты получила все, что хотела.

– Что происходит, Влад? Почему ты… как… – Саша ловила ртом воздух, как рыба, вытащенная из воды. Было слишком много вопросов и слишком мало ответов.

– Да, в сентябре меня положили в психиатрическую больницу. Скажем так: в какой-то момент мне стало мало времени сна, и я решил его… увеличить. Сначала снотворное в аптеке, потом психиатрические препараты… А потом я нашел одно очень интересное вещество. Кладешь его на язык – и переносишься в грезы наяву. Мне было очень весело, пока я не перестал путать жизнь и эту серую реальность. Так я и попал сюда.

– Но почему, Влад? Почему ты предпочитаешь сны реальности?

– А ты как думаешь? – самым ужасным в этой ситуации было то, что Влад говорил ее словами. Высказывал ее мысли. – Может, в реальности я и оказался в полном дерьме, но кого это волнует, когда во снах я – король? Там я могу делать все, что хочу, гулять там, где хочу, вытворять всякие штуки с пространством и временем… Я повелитель снов, и реальность – это очередной сдерживающий меня блок. Когда-нибудь я окончательно уйду во сны и растворюсь в них, осанусь навсегда.

Саша поняла, почему всякий раз, как только она появлялась во снах, Владлен уже был там, и у нее мурашки пробежали по коже. На глаза навернулись слезы.

– Влад, – прошептала она. – Влад, зачем… зачем ты это с собой…

И тут Влад оглянулся, затушил окурок о скамейку и схватил ее за руку. Хватка у него оказалась крепкая, и запястье больно сжало.

– Ты же знаешь, что ты такая же, как я, – быстро и горячо зашептал он, оглядываясь на спешащего к ним врача. – Такая же, не от мира сего. Тебе тут не место, как и мне. Я знаю одного… человека, он даст тебе таблетки, и мы навсегда окажемся вместе. Я и ты. Будем вечно летать вне всех измерений, повелевать снами, временем и пространством, просто скажи да, и…

– Не буду! – рявкнула Саша. – Не буду я! У меня и так из-за этих снов куча проблем! Я не сумасшедшая, ясно?

– Да ладно, – Влад усмехнулся.

И тогда Саша врезала ему. Со всей силы. Кулак ее пришелся точно в челюсть, и он покачнулся, как свалившееся от ветра дерево. По губе у него потекла струйка крови, и Владлен испуганно улыбнулся.

– Я никогда, никогда не стану такой, как ты, ясно? Я нормальная, и мне ни разу не вперлось ломать свое психическое здоровье в угоду такому, как ты! Я сразу поняла, что тебе все это время было на меня плевать. Конечно, чего стоит придумать какие-то штуки во снах, это же не реальная жизнь. Тебе плевать, что у меня проблемы с матерью, плевать, что я не хожу в школу, тебе на все плевать! Ты вообще слышишь себя? Ты хочешь, чтобы я порушила свое психическое здоровье только ради того, чтобы общаться с тобой чаще, ты… ты гребаный эгоист, вот ты кто! Какого черта я вообще с тобой общалась все это время?

Влад затрясся, мелко-мелко, и Саша впервые увидела на его лице настоящую, неподдельную ярость.

– Ну, конечно! – закричал он.

Саша до этого момента не знала, что Влад умеет повышать голос. Он всегда разговаривал с ней еле слышно. Когда он кричал, голос смешно подскакивал на гласных, как у ребенка, и выглядел жалко и по-детски. Саша бы даже рассмеялась, будь это обычная дружеская беседа. Но ей было слишком страшно.

– Конечно! – орал Владлен. На них уже оглядывались другие больные, но ему было, как всегда, плевать. Плевать на все. – Что ты ждала? Что я буду выслушивать твои детские проблемы? Ой, подумать только, мама меня не любит, ой, какая жалость. Моя мать ни разу меня не навестила, и что теперь? Думаешь только о себе!

– Это ты думаешь только о себе! Жалкий инфантильный…

– Уходи, – процедил Влад.

– Я, – Саша ощущала, как мир рушится у нее прямо на глазах. – Я не хотела ничего такого…

– Уходи. И не возвращайся больше никогда, не говори со мной, не трогай меня, не прикасайся, не… – он уже даже не кричал, он визжал так, что другие больные смотрели на него круглыми глазами.

– Влад!

– Ну что же вы наделали, юная леди, – мягко сказал подбежавший Семен Егорыч. Он подхватил исступленного Владлена под руки и аккуратно затолкал ему в рот какое-то лекарство. Тот успокоился и замолчал, глупо и прямо глядя перед собой в никуда. – Он только-только уходил в ремиссию. Ну, что, порадовались? Посмотрели на то, как люди в больнице живут? Может, еще придете?

– Отпустите меня домой, пожалуйста, – тихо сказала Саша сквозь слезы. – Я хочу к маме.

Словно сомнабула, Саша двигалась по коридорам больницы, теребя бесполезный уже пропуск. Все было кончено. Все разбилось, как хрустальная ваза. Охранник что-то кричал ей вслед, когда Саша выбежала из больницы, перепрыгнув через турникет, но ей было плевать. Ей уже на все было плевать.

А потом Саша опустилась на скамейку в каком-то сквере – и дала волю слезам. Она никогда так не рыдала, как в тот день. Все было кончено. Отныне и навек.

Фаза III

Вперед к солнцу

Вы когда-нибудь слышали о Саше Мамонтовой? О девочке, которая потеряла все, а потом снова научилась летать? Учиться летать всегда больно, ведь ты так испуган, что вовремя забываешь делать взмахи – и несешься камнем к земле. А еще ты можешь возгордиться и воспарить к небу, будто Икар – и увидеть, как плавятся и опаляются солнцем твои руки.

Если вы еще не слышали о Саше Мамонтовой, то самое время узнать. Узнать и прочувствовать на своей шкуре, что это такое – учиться летать.

Глава 24

Как учиться летать?

В голове у Саши было пусто. Звенела мартовская капель, за окном лаяли собаки. Кричали дети – дети всегда кричат, когда радуются. И самой Саше сейчас тоже жутко хотелось, чтобы исчезли куда-то все эти стены, и она стала бы самой собой: маленьким испуганным ребенком, который отчаянно хочет, чтобы мама пришла и спасла ее. Только вот мама не поможет.

Саша обнимала себя руками, вспоминая о том, как им с Владом было хорошо – и в этот момент отчетливо поняла, что этого больше не случится. Никогда Владлен больше не будет с ней летать, и они не будут рыться в заброшенных библиотеках, выискивая что-нибудь особенно безумное и интересное в чертогах разума, не будут убегать от чего-то жуткого и безликого, когда и страшно, и весело. Саша все потеряла.

Теперь, при мысли о Владлене, она видела не улыбчивого сухопарого мужчину с черными кудрями, а психически больного, скорчившегося на кушетке в смирительной рубашке. Он не буйный, нет. Просто овощ. Лежит целыми днями и путешествует по созданным им мирам в голове.

От воспоминаний Сашу затрясло. Она поморщилась и задрожала, зажмурившись. Хватит. Этого больше не случится. Не случится никогда. В конце концов, их дружба с Владленом и так была слишком светлой и длилась странно долго для такого знакомства. Она это заслужила. Она ведь слишком много грубит матери, хамит учителям и практически не ходит в школу. Так ей и надо, набитой дуре.

– Навоображала себе невесть что, – тихо сказала Саша. – Напридумывала себе добрых друзей, которые за тебя в огонь и воду, насочиняла того, чего на самом деле не бывает. Хватит. Пора жить в реальном мире.

Словабыли тихими-тихими и не значили вообще ничего. Саша прекрасно понимала, что, в какой сон она бы не провалилась, Владлен все равно будет ждать ее там. Либо настоящий, либо навеки застывший в ее голове счастливый образ поэта, который скажет нужные и правильные слова, которые Саша так хотела бы услышать – и что-то в ее сердце снова встанет на место.

Жутко раскалывалась голова. Подступила тошнота к горлу. Накатила жуткая слабость, и Саша осела на кровать, и опустила веки – перед глазами крутились славные желто-зеленые мушки. Наверное, это оттого, что Саша слишком много спала. И спит.

Саша посмотрела на пыльную комнату, отделенную занавеской. На украденный из библиотеки учебник рисования, покрытый толстым слоем пыли. На нетронутые книги, которые она так хотела почитать. И на таблетки в блистерах, лежащие на столе. Желтые, синенькие, таблеточки без названия, аккуратно разложенные по дням, чтобы случайно не произошло передозировки.

Осознание накатило на Сашу, как на город обрушивается цунами. Сердце зашлось дикой болью, и она щипала и тыкала саму себя, пытаясь понять, во сне она или нет. Вся суть проблемы состояла в том, что сны в последнее время ей снились настолько красочные, что невозможно было понять, спит она или нет.

Саша вспомнила советы Владлена – воспоминание больно кольнуло по сердцу – и посмотрела на себя в зеркало. Ее лицо, никаких изменений. Рыжая, веснушчатая – правда, пузо почему-то исчезло. Видимо, за все то время, пока она спала, организм отчаянно боролся со стрессом, перерабатывая и перерабатывая жировые отложения. Хоть какой-то плюс.

Все еще не до конца понимая, что происходит, Саша бочком прошествовала на кухню, решив заварить себе кофе. Она не любила кофе – слишком уж горький и вяжет на языке – но кофе давал ей ясность мысли. Саша подумала, что, наверное, было бы здорово согнать всю эту одеревенелость и, наконец, до конца проснуться.

На кухне сидела мать и беззвучно плакала. Увидев Сашу, она разрыдалась окончательно.

– Что случилось, мам? – раньше ей не доводилось видеть ее в слезах. Первый раз проявляла эмоции, хоть какие-то, кроме гнева и убийственно-холодного спокойствия. И отчего-то у Саши тоже подступили слезы к горлу. Ей стало так стыдно, что она захотела провалиться под землю и больше никогда, никогда не видеть мамины глаза, полные слез и какого-то непонятного разочарования. Голос Саши дрожал, и отчего-то получалось очень не эмоционально, хотя Саша настолько была переполнена стыдом и раскаянием, что готова была прямо сейчас взорваться.

– Господи, проснулась, наконец-то, хоть с людьми разговаривает, – мать всхлипнула, вытирая слезы платком. – А ты разве не помнишь? Целый месяц никуда не ходила, все лежала да спала, по шестнадцать, по двадцать часов. На кухню выйдешь, выпьешь чаю – и снова спать. А потом еще и пропала куда-то, на весь день, с концами. У меня чуть сердечный приступ не случился. Сашенька, зачем? Зачем ты все это делаешь? Хочешь в гроб меня свести? Я же старалась, водила тебя по психиатрам, когда это все началось, водила тебя и туда, и обратно, и ноги твои кривые выправляла, и сидела с тобой, когда ты температурила – не бросила тебя, болезную. За что мне это все, Саш? За что ты так меня не любишь?

Лучше бы она на нее накричала. Лучше бы она сидела с каменным лицом и цедила оскорбления. Тогда все было бы по-прежнему, и Саша могла бы отгородиться от всего этого и углубиться в свои мысли, но нет. Что-то происходило. Ломался огромный идол племени Тау, и из обломков выходил живой человек. Настоящий. Совершающий ошибки. Способный чувствовать. Плачущий. Не идеальный, не молчащий, но по-настоящему живой.

И в этот момент Саша осознала, как сильно на самом деле она любит собственную мать. Что ее не раздражают ни постоянные крики, ни идиотские вопросы, ни отмашки на просьбы перевести ее в другую школу, ничего. Ведь мать была единственной, кто о ней беспокоился все это время. Единственной, кому было не плевать.

Саша медленно, как на эшафот, шагнула к матери – и мать прижала ее к себе, покрывая поцелуями и перебирая ее волосы. От матери пахло корвалолом и прокисшим молоком, но это все было абсолютно не важно, ведь у нее были такие непривычно мягкие объятия, что Саша прижалась к ней, ища защиты. Саша не помнила, когда мать обнимала ее в последний раз – наверное, еще в раннем детстве, и это было так давно, что Саша уже не помнит толком.

Саша обнималась и обнималась с матерью и ощущала себя полностью под защитой. На мгновение ей показалось, что она готова рассказать ей все на свете – про Влада, про туристов, про сны и про охоту на шишиг, про доппельгангеров и про метро, но поняла, что не сможет никогда. Не сможет все это вспоминать. Ведь всякий раз, когда она будет вспоминать Владлена, у нее перед глазами будет больничная палата без дверей и заросший бородатый мужчина, пускающий слюни.

– Все в порядке, мам. Теперь все будет в порядке. Я больше не хочу спать, – Саша сказала это скорее себе, чем матери. Она прекрасно понимала, что спать ей придется, иначе в какой-то момент она просто упадет без сна – но во сне мог прийти Владлен. И этого она боялась больше всего. – Какой сегодня день?

– Тринадцатое марта, – мать тяжело вздохнула. – Среда, и занятия ты пропустила. Ты не ходила в школу почти месяц. Просто лежала, смотрела на меня отсутствующим взглядом, как будто ты не здесь, а где-то в другом месте. И не докричишься. Я думала, что уже тебя потеряю.

Говорить было сложно, ведь Сашу душили слезы. В этот момент она полностью осознала, насколько – тяжело – бывает говорить самые простые и правильные слова.

– Прости меня, мам. Прости, пожалуйста. Я больше никогда не буду много спать, и принимать эти чертовы таблетки перестану и не буду себя плохо вести, только перестань плакать, пожалуйста, мам, я, правда, больше не буду. Я даже в школу начну ходить, ну пожалуйста, я…

Мать все обнимала и обнимала ее, поглаживая по голове. На кухне, на их уютной, правда, давно требующей ремонта кухне все еще играло радио. Ведущий заливался фальшивым сверхтеплым смехом, рассказывая об очередной новости из мира музыки. Заглушая голос ведущего, хлынула музыка – какой-то очень знакомый и грустный рок-н-ролл. И Саша, не понимая, что делает, взяла мать за руку и потащила в центр кухни, начиная танцевать.

Вместе они танцевали этот диковинный, жуткий танец, напоминающий пляску святого Витта. Мать держала ее за руку и дергалась туда-сюда, туда-сюда. В этот момент Саше страшно захотелось разрыдаться, но танец успокаивал ее, выражая всю нежность к матери, всю нереализованную потребность в ласковом слове, которого Саша отроду от нее не слышала. Песня закончилась, и они расхохотались.

– С вами было радио «Крот», это тринадцатое марта две тысячи четырнадцатого года, и у нас в гостях знаменитый американский музыкант Эрик Ковлер. В возрасте сорока лет Эрик внезапно заинтересовался Россией и русской культурой, и теперь учит русский язык и желает в первый раз в своей жизни приехатьна гастроли. Будьте уверены, мистер Ковлер, мы ждем вас, ведь в России очень много ваших фанатов. Как известно…

Мать приглушила радио, и голос ведущего смолк. На мгновение Саше даже стало его жаль – в конце концов, именно этот голос был ее добрым спутником во все ранние подъемы. Именно его Саша передразнивала и закатывала глаза от его странных формулировок, и постоянно делала потише – и именно с этого голоса началось тогдашнее Сашино приключение.

– Знаешь, – мать говорила тихо и очень робко. – Раз уж ты сегодня не пойдешь в школу, давай сходим куда-нибудь вместе. Например, в кино. Когда ты последний раз была в кино?

* * *

На удивление, в школе было спокойно. Никто не лез к ней с ненужными вопросами, никто не пытался посмеяться над ней или уличить в чем-то неприятном, нет: все как будто забыли про ее существование, привыкнув к тому, что последняя парта у окна теперь всегда будет пустовать. После того, как Саша предоставила Елене Федоровне справку от психиатра, она вдруг резко перестала спрашивать ее на уроках и в принципе старалась не подходить близко к ее месту, словно считала Сашу прокаженной. И ее это вполне устраивало.

Она сидела в душном классе на очередном уроке литературы, честно пытаясь вникнуть в проблемы автора и продраться через путанные объяснения учительницы. Она ведь когда-то хотела стать писателем, даже пробовала начинать писать книги – но тут же забрасывала, ведь рядом постоянно была Аня, которая вечно смеялась над ее робкими пробами пера и разбирала ее произведения на цитаты. Плевать Саша хотела на эту толстую дуру и ее замечания, на самом деле.

Да, раньше ей хотелось стать писателем, а потому ходила на все уроки литературы и сидела в первом ряду, с интересом слушая о гиперболах и лексических повторах, отрабатывала дома парцелляцию и посещала лекции филологического факультета Университета, чтобы применить полученные знания на практике и написать самую детскую и самую честную книгу, которую только видел мир. Но сейчас Саша не хотела ничего, кроме как свернуться калачиком и тихонько умереть, так, чтобы никто не видел.

Потому что все, чему она училась, все, что она так любила, оказалось ложью.

– Мамонтова, – отныне Елена Федоровна обращалась к ней исключительно по фамилии. Саша закатила глаза, ожидая очередного скучного задания. – Что ты там делаешь?

– Читаю книгу, – честно ответила Саша. – Зачем задавать вопросы, на которые ответ известен. – Потому что мне неинтересно то, что вы рассказываете. Может быть, в ваших уроках и есть то, что мне когда-нибудь понадобится, но сейчас все, что я слышу, ваши безумно интересные истории про вашу внучку и вашу собаку. Мне это до глубины души безразлично.

Елена Федоровна уже не стала даже удивляться. Когда за Сашей захлопнулась дверь, она вернулась к своему обычному занятию: пространным речам о том, какие наглые в последнее время стали ученики, а вот в советские-то времена то!.. Саше было глубоко плевать, что там было быс ней в советские времена, а потому она зашла в туалет, села на подоконник, раскрыла книгу и подставила лицо солнцу. Солнце светило в оконные стекла, словно звало на улицу, на эти ещё холодные мартовские улицы, молчаливо дожидаясь, пока Саша, наконец, смирится, выбежит из школы и сунет наушники в уши, танцуя под музыку и встречая робкую поступь весны.

– Нет, – сказала Саша и отвернулась от солнца, раскрывая книгу. – Я обещала маме, что не буду больше прогуливать. Хватит. Догулялась уже.

Саша знала, что сейчас она дождется урока и извинится перед Еленой Федоровной. В конце концов, она, Елена Федоровна, уже старая и она совершенно не виновата в том, что у Саши не хватает терпения постоянно выслушивать ее странные истории. Да и оценка Саше нужна. Хотя бы какая-нибудь, кроме «неуда».

Когда, наконец, часы пробили три, из школы постепенно схлынули все ученики. Казалось, что дети рвутся прочь, стараясь поскорее вырваться из места, в которое их засунули не по их воле, чтобы заняться чем-то интересным. Например, поиграть в компьютерные игры. Или пошляться по улицам. Все, что угодно, только не заходить опять в надоевшие кабинеты и просиживать там штаны, задыхаясь от духоты и выслушивая оскорбления.

Школа всегда остается у каждого человека в сердце. Просто кто-то запомнит веселые переменки, общение с друзьями и невероятно добрых и честных учителей, которых после урока непременно хотелось завалить вопросами и слушать, как Аристотель слушал Платона, а кто-то запомнит лишь духоту, слезы и испачканные мелом ладони.

Саша стояла у кабинета с начерченной мелом цифрой тридцать девять, подпирая стену. Стена была вся в побелке, и Сашина черная футболка с принтом рок-группы тоже сразу же стала какая-то белая. Из находившегося рядом женского туалета остро несло застарелой мочой, и Саша поморщилась. Поморщилась и заглянула в кабинет.

Елена Федоровна все еще была на месте. Старая, высохшая и совсем не страшная, она трясущимися от старости руками собирала свою сумку и искала очки, чтобы пойти домой.

– Елена Федоровна, – Саша твердо встала в дверях. Не бояться. Не бояться никого и ничего. – Я пришла извиниться. Не хотела вам грубить.

– Я понимаю, – Елена Федоровна сидела, сгорбленная и пропахшая мелом. Внезапно Саша поняла, что они с ней одного роста. И ее она так боялась? И ее появления ждала с замиранием сердца? И ее рецензии на свои сочинения она так пугали ее? – Вы, молодежь, вечно куда-то спешите. У вас свои переживания, свои страхи – и, конечно, вы думаете, что вас никто не понимает. Я всего-то хочу вас научить не только тому, что предписывает школьная программа, а самой жизни, чтобы не так больно было падать. А слушать или нет – это ваше дело. Чего тебе нужно, Мамонтова? Тебя месяц не было в школе, потом ты суешь мне свои справки – чего ты хочешь от меня?

– Я перевожусь в другую школу, – хотела сказать спокойно, а вышло горделиво. – В мае принесу аттестат, с сентября уже буду учиться в другом районе.

Как будто бы это не бегство. Как будто бы Саша не сбежала из собственной школы – семь лет ненависти и усталости, семь лет духоты и издевательств и семь лет пропахших мелом ладоней. Можно подумать, они сейчас просто мило обсуждают очередную ошибку, которую Саша допустила в школьном сочинении.

Елена Федоровна переменилась в лице, и Саша подумала, что сейчас она просто-напросто раскричится. Заставит ее делать какое-нибудь особенно сложное задание и доведет ее до слез. Ведь Саша, классе в пятом, частенько плакала у нее на уроках.

– Что за школа? – она говорила сухо и отрывисто.

– С литературным уклоном. В Марьиной роще. Буду туда ездить на метро и постигать азы словесности. Говорят, что в этой школе девяносто процентов поступают на филфак, а оставшиеся десять в другие вузы.

– Что ж, – Елена Федоровна поджала губы, но это казалось смешным. Уставшая семидесятилетняя женщина с трясущимися узловатыми руками и неряшливым пучком на голове. – Не собиралась тебя неволить. У тебя хороший потенциал, Александра.

Впервые за несколько месяцев классная руководительница назвала ее по имени.

Саша чувствовала, как по ее лбу течет струйка пота – слишком уж жарко здесь было. Хотелось открыть окно, хотелось высунуть голову и вдыхать сочный мартовский воздух, с запахами подтаявшего снега и очередной булочки, что выпекает соседняя пекарня.

– Вы так думаете?

– Я знаю. У тебя хорошие сочинения, что бы ты не пыталась мне говорить. У тебя хороший язык, неплохо выходят предложения, и, я думаю, в будущем это как-нибудь, да откликнется. Если бы ты следовала общепринятым правилам русского языка и литературы, ты была бы такой отличной ученицей. Жаль, что ты уходишь от нас, – она говорила это с каким-то усталым безразличием. – Ты ведь была такой хорошей девочкой. Учить тебя было одно удовольствие, если бы не твое странное поведение в последние месяцы. Я понимаю, что тебе сейчас трудно, и постараюсь тебе помочь. Аттестат у тебя будет – если перестанешь хамить учителям и прогуливать уроки. Согласна?

– Да, – Саша кивнула. – Еще раз извините меня. Я, правда, не хотела.

Елена Федоровна лишь махнула рукой, что была вся в мелу. Рука задела футболку Саши, и на ней остались белесые отпечатки. В былое время Елена Федоровна наверняка довела бы ее до слез своими придирками по поводу отсутствия у Саши школьной формы, но, кажется, такие мелочи сейчас ее уже не волновали.

– Иди. Надеюсь, ты примешь во внимание то, что тебе сказали. И постарайся, хотя бы немного, общаться с одноклассниками. Пожалуйста, Саш. Они такие же люди, как и ты.

Саша кивнула, уже зная, что не выполнит ее просьбу. О чем она может пообщаться с одноклассниками? О том, как она путешествовала по другим мирам и вызывала поле подсолнухов в один момент? О том, как она пролетала над городом и пыталась заглянуть в чужие окна? О дружбе и предательстве?

Отчего-то одноклассники с их дурацкими играми на телефонах, матом, криком и стремлением поменьше учиться и побольше пинать балду казались ей такими детьми. Детьми, которые никогда не видели пускающего слюни единственного и лучшего друга.

– Постараюсь. До свидания, Елена Федоровна.

Саша надела клетчатое пальто и вышла из школы. Пиная ногой камешек и слушая музыку, она принялась ждать автобус, который должен был отвести ее домой. Роберт Плант разливался у нее в ушах соловьиными трелями, одиночество наваливалось огромным снежным комом, а слезы подступали к горлу.

Ничего. Саша взглянула в глаза своему отражению в окне автобуса. Она справится. Когда-нибудь она обязательно научится жить заново.

Снова научится летать.

Глава 25

Отец

Весь конец марта и начало апреля Саша промаялась с долгами. Долгов за то время, пока ее не было в школе, накопилось действительно много. Где-то контрольная, где-то самостоятельная, где-то диктант: все это необходимо было написать и переписать снова, зазубрить наизусть, чтобы забыть после сдачи и вырезать как ножом где-то на подкорке мозга. Умом Саша понимала, что сама была в этом виновата, но ничего не могла с этим сделать: нервов тратилось все больше и больше.

Каждый день Саша приходила в школу к восьми утра и уходила оттуда в пять вечера, успев отсидеть на всяких дополнительных занятиях, которые ей к черту были не нужны. Она приходила домой, снимала с усталых ног красные кеды, прямо в футболке и джинсах валилась на кровать и закрывала глаза. От переутомления перед глазами мельтешили красно-желто-зеленые мушки, а голова кружилась и болела, но Саше так даже нравилось.

Ей нравилось то, каким резким рывком она вернулась в реальность. Как нагоняет пропущенное. Как из-за кучи домашнего задания спит по пять-шесть часов: мозг ее был настолько измотан, что просто отключался и включался по звонку будильника, не показывая совершенно никаких снов. И это тоже было ей по душе.

Никаких больше странных и пугающих снов с несуществующими родственниками, никакого больше Владлена, – ничего. Ей немного было жаль снов с троллейбусом, ведь именно эти сны были самые-самые настоящие из всех. Наверное, она все-таки заржавела? Или нет?

Времени на обдумывание этого всего совершенно не было, ведь Саша крутилась, как белка в колесе. Многие учителя по старой памяти спокойно давали ей задание, с некоторыми пришлось помучиться, особенно с биологичкой: этот бульдозер категорически отказался ставить ей что-нибудь, кроме «не аттестации» за триместр, а потому Саше пришлось прибегнуть к помощи Елены Федоровны.

Но были в этой сплошной текучке работы и положительные моменты. Что-то поменялось после того, как Саша силком вырвалась из сладких грез, и теперь, независимо от того, какая на дворе была погода, они с матерью ходили гулять. Выбирались в торговые центры, где мерили странные, сделанные для инопланетных людей шмотки. Сидели в кинотеатре на каком-нибудь диснеевском мультфильме и всю дорогу домой обсуждали его. Мама рассказывала Саше о своей молодости, о девяностых, о том, как она когда-то подрабатывала на рынке, о музыке, которую она слушала раньше. Все это казалось Саше самым настоящим волшебством.

Рассказывала она и о папе, хотя очень не любила этого делать. При одном вопросе мамино лицо перекашивалось, и она качала головой: раньше. Сейчас же мама, хоть ее и приходилось долго упрашивать, неохотно делилась крохами информации, которую Саша жадно ловила и удерживала у себя в памяти, как жадно ловит остатки воды страдающий от жажды.

– Он был рыжий, как и ты. Рыжий, кудрявый и с зелеными глазами. Когда я его встретила, подумала, что он человек не из нашего времени: больно складно он говорил всякую бессмыслицу, которая потом вдруг резко обретала смысл.

Это было очередное воскресенье, и они пошли гулять в лес. Мама сидела на валяющемся на земле бревне и курила. Длинная и тонкая, сигарета казалась Саше чем-то инопланетным, а сизый дым – следом от сгорающего топлива космического корабля.

– А как вы познакомились?

– На дискотеке. Моя подруга, твоя крестная, потащила меня на танцы. Я все отнекивалась, мол, у меня дела были, сама знаешь, в девяностые с этим было трудно. А потом встретила его: он выступал со своей группой. Был там гитаристом. Было что-то очень странное в том, как он перебирал струны своей гитары. Казалось бы, это была просто музыка, но что-то она такое дергала в сердце, отчего хотелось плакать. После концерта начались танцы, и он подошел ко мне. Мы поговорили и решили выйти прогуляться. С того момента и начались наши отношения.

Мать улыбалась чему-то своему, вспоминая давно прошедшее время. Времена, что никогда больше не вернутся. И Саше стало очень горько за нее. Никто не просил ее рождаться так не вовремя, никто не просил отца уходить в самый сложный для мамы момент. Это Саша виновата в том, что мама не стала учительницей, как хотела, а горбатится в офисе за двадцать тысяч в месяц.

– А почему он ушел, мам? Почему даже не захотел увидеть меня?

Саша ожидала, что сейчас мать раскричится, но та просто смотрела в пространство, держа сигарету. Руки ее мелко-мелко тряслись.

– Странная история приключилась. Мы встречались – долго, два года. Год жили вместе. Даже собирались сыграть свадьбу, а потом я однажды проснулась, и он исчез. Чтобы ты понимала, он не сбежал. Он действительно исчез. Не было никаких его вещей, ни волос от бороды в ванной, не было подарков, которые он мне делал. Он пропал со всех наших совместных фотографий. Я искала его, бегала в тот клуб – а мне сказали, что такая группа никогда у них не выступала. Не помнили его и наши общие знакомые. Его лучший друг сказал мне, что никогда его не видел. Мне казалось, что я сошла с ума и куда-то исчезли три года моей жизни – а потом я узнала, что беременна тобой. И ты родилась, такая же рыжая и такая же странная, как и он. И я так боюсь, что ты тоже исчезнешь.

Мать снова курила и курила, и Саша, вся дрожа, обняла ее. Сигарета дотлела, а мать так и сидела рядом с ней на бревне, рассеянно поглаживая ее по голове и растрепывая спутавшиеся кудрявые волосы. Саша прекрасно понимала, что маме очень плохо, и она пыталась подобрать слова, чтобы рассказать ей что-нибудь, чтобы дать понять, что все в порядке – и не могла.

Кто же она такая? Кто ее отец? Почему он исчез? Владлен, наверное, нашел бы ответ на это. Максимально бредовый и бессмысленный, но правильный. И тогда все бы встало на место, все клетки тела и все двадцать три пары хромосом. Но Влада не было рядом и никогда больше не будет, а потому Саша чувствовала, как вселенная валится у нее под ногами и исчезает, а сама она летит в какую-то черную кромешную бездну.

Когда Саша была маленькая, она часто себе представляла, что у нее есть отец. Взрослый, непременно с бородой, высокий и сильный, он гладил бы ее по голове и рассказывал истории из своей молодости, а потом сажал бы ее на плечи и катал по квартире. Она расспрашивала про отца и у мамы, и у бабушки с дедушкой, но никто не мог дать ей честного и правильного ответа. Картинка счастливой фальши разбивалась в Сашиной голове, оседая обломками где-то на подкорке мозга.

Нельзя. Нельзя было так поступать, ни с матерью, ни с ней. Нельзя. Но Саша ничего не могла с собой поделать – она еще крепче прижалась к матери и закрыла глаза.

– Пойдем домой, мам, – тихо сказала она. – Становится холодно.

* * *

Единственное, что Саша так и не смогла восстановить – это дружбу с Аней. Аня подчеркнуто игнорировала ее, иногда разражаясь оскорблениями, и вела себя так, будто Саша – пустое место. Хорошо хоть, больше не приходилось выслушивать оскорбления в лицо. Про маму, про отца, про то, какая Саша толстая и глупая, какая она ленивая и безалаберная.

Раньше она бы непременно начала задумываться по этому поводу и нещадно корить себя за то, что она не заслуживает Аниной дружбы, но сейчас ей было все равно. Нет, наверное, оставался какой-то осадок в глубине души, иначе почему ей было слегка грустно от того, что они больше не гуляют вместе?

Прогулки с Аней – редкие, буквально раз-два в месяц и длившиеся где-то два-три часа – когда-то очень сильно ее радовали. Тогда они шли, обсуждали что-то и разговаривали обо всем на свете. Точнее, немного не так. Разговаривала обо всем на свете Аня, а Саша ждала своей очереди для того, чтобы рассказать ей про что-то свое. Про троллейбус, про маму, про то, что она ждет не дождется лета, чтобы в одиночестве прогуливаться по улочкам их района. Предложить слазать на заброшку – там в подвале, наполовину затопленные, кукольные головы пластиковых пупсов, насаженные на железные штыри. Говорят, что когда-то там были сатанисты. Это же интересно, может, сходим?

В основном Саше не везло, и Аня либо отмалчивалась, либо быстро переводила тему, и опять приходилось выжидать, чтобы сделать нужный ход. Но иногда – правда, крайне редко – Саше везло, и она долго и увлеченно рассказывала о всем, что ее интересует.

Сейчас же Саша остро поняла, что, будь даже они с Аней подругами – нормальными подругами со своими секретами и шутками – то она ни за что бы не смогла рассказать ей все то, что творилось у нее на душе. Владлена Аня непременно окрестила бы педофилом, ведь в ее ограниченном уме просто не укладывалось такое понятие, как дружба между мужчиной и женщиной. Туристов она просто бы не поняла… хотя – кто бы понял? Кто бы понял, почему Саша в последнее время предпочитала вставать в шесть утра и встречать раннее утро, вдыхая весенний прохладный воздух и слушая пение птиц? Почему она так верит во все это? И почему ей иногда так сильно хочется плакать и смеяться одновременно?

Она сидела на последней парте, усиленно выписывая очередной пример по алгебре. Математичка у них была хорошая: Саша никогда ей не грубила, даже в самые худшие свои дни, и та отвечала тем же, давая ей максимально легкие примеры и веря в то, что у нее все получится. Что-то вещала математичка, но нетерпение уже витало в воздухе: до конца урока оставалось буквально пять минут, и ноги уже подрагивали от желания освободиться от школьных стен и выйти на улицу. Весной в школе усидеть особенно сложно.

– И, помните, это обязательно будет на ГИА… – начала учительница, но звонок прозвенел, заглушая ее речь. Саша неторопливо собиралась, краем глаза посматривая за Аней и Машей, которые собрались погулять. Да, внезапно осознала Саша, без горя и зависти, для Ани Маша действительно хорошая подруга. Они всегда могут пойти и посидеть в фастфуде, им по пути домой, они одинаково ограниченные во всем, что касается учебы и жизни в принципе. Им не понять, что это такое – полнейшее и беспримесное одиночество.

Впрочем, Сашу все это не волновало: надо было спешить на дополнительные занятия по английскому. До чего она их ненавидела! Суховатая Татьяна Александровна, что вела иностранный, вечно ругалась на нее по поводу ее «рязанского акцента» и кривого почерка, непременно смешивала ее с грязью и устраивала ругань по поводу и без. В прошлом полугодии, в декабре, кажется, Саша на нее сорвалась, оскорбив в ответ, и у них установились подчеркнуто холодные, но, в общем-то, нормальные отношения.

Интересно, почему взрослые люди перестают тебя трогать, только если ты ударишь в ответ?

Единственное, что радовало Сашу на занятиях – это Оля. С этой девочкой она познакомилась совсем недавно, когда начала приходить на занятия для отстающих. Изначально Саша планировала, как обычно, засесть на последней парте и зарыться носом в учебники, параллельно читая книгу, но у жизни были на нее свои планы.

Новая знакомая была очень высокой и очень красивой. Каштановые длинные волосы, доходящие до пояса, широкая юбка и свитер с кедами. Оля уже училась в одиннадцатом классе и приходила в кабинет английского готовиться к ЕГЭ. От нее пахло табаком, и раньше Сашка частенько видела ее с сигаретой за школьным двором. Общаться они начали совершенно случайно: Сашка что-то спросила, Оля ей ответила, и они завели беседу.

Нет, она определенно была не тем человеком, кому Саша рассказала бы про сны – но с ней не было так одиноко. Тем более Оля тоже любила рок-музыку и даже играла в школьной группе на барабанах.

– Ты свободна сегодня? – вопрос прервал размышления.

Саша даже немного вздрогнула: старшеклассница возвышалась над ней, как подъемный кран. Чтобы посмотреть ей в глаза, пришлось запрокинуть голову высоко вверх.

– Вроде бы да, – Саша неопределенно повела плечами. – Английский бы только отсидеть. А что?

– Может, прогуляемся? Так, пошляемся по району, я тут знаю неплохую крышу, где можно посидеть.

– А нас не поймают?

– Ешкин кот, – Оля закатила глаза. – Кому к черту вообще нужна эта крыша?

Первой мыслью Саши было решительно отказаться. В конце концов, она потеряла все, что имела, и теперь не имеет никакого права развлекаться. Но потом до нее дошло, что, скорее всего, в свободное время она будет заниматься исключительно самобичеванием, а потому согласилась.

Гулять в новой компании оказалось довольно веселым занятием. Сначала Оля взяла себе пива, слезно умоляя продавщицу продать без паспорта, а потом настреляла себе огромную пачку сигарет: Саша смотрела на эти взрослые, (совсем как у Владлена!) штуки с огромным интересом, но пробовать отказалась. Потом как-нибудь.

– Я никогда тебя раньше на английском не видела, – сказала Оля, открывая бутылку пива. – Обычно на занятия ходят либо егэшники, либо двоечники, а ты вроде ни то, ни другое.

Они сидели на крыше пятиэтажки, свесив ноги и опираясь на хлипкие заграждения. Внизу сновали люди, такие маленькие и смешные, как жучки, и Саша немного расслабилась, хоть и боялась высоты. Точнее, падения. Во сне это было не так страшно, ведь там всегда можно легко спланировать на землю, максимум, отделавшись порванным кедом и разбитой коленкой.

– Я прогуливала долго, – улыбнулась Саша, не зная, стоит ли рассказывать новой знакомой всю эту странную историю. – Не хотела в школу ходить.

– Ну и правильно, – сказала Оля. – В школе всегда скучно, по крайней мере, в нашей. К одиннадцатому классу совсем устанешь, поверь. У нас некоторые вообще на уроках не появляются. Так, ходят на подготовку к ЕГЭ и думают о том, куда поступать.

– А как ты поняла, куда хочешь поступить? – вдруг спросила Саша. Неужели она такая взрослая, что даже знает, чем она хочет заниматься в жизни? То есть даже взрослее Владлена – воспоминания снова будто ножом резанули по сердцу.

Но девушка только поморщилась и отхлебнула еще пива из стеклянной бутылки. А потом откинула голову и закрыла глаза, подставляясь лучам закатного солнца. Ее длинные каштановые волосы красиво блестели в солнечном свете, так, что Оля казалась какой-то неведомой принцессой зачарованного королевства.

– Да хрен его знает. – Я вообще не особо люблю учиться. В плане, получать новые знания – конечно, а вот сидеть в этой душной школе, слушать этих старых перечниц, которые сами не понимают, что объясняют – увольте. Я считаю, что в семнадцать, а тем более в пятнадцать лет странно задумываться, кем ты станешь в жизни. Большинство людей даже работают не по специальности: поступили, куда мама сказала или случайно выбрали, а потом оказалось, что ошиблись с выбором. Я бы как-нибудь реформировала эту систему – да вот только кто станет меня слушать?

– Я вот не знаю, кем я хочу стать. Математику я не понимаю, с физкультурой все плохо, а другие предметы не вызывают ничего, кроме скуки. Литература – может быть, я люблю читать, даже сама что-то писала, но копаться в этих бесконечных голубых занавесках… не мое.

– Возможно, ты будущий писатель, – серьезно ответила Оля. – А, может, будущий учитель литературы. Жизнь вообще штука странная, может так повернуться, что никогда не узнаешь наперед. Не задумывайся пока над этим, ведь тебе всего тринадцать. А потом – найди дело, которое тебе по душе, и двигайся вперед. Я думаю, дело у тебя есть – оно есть у каждого. Нужно только покопаться в себе.

Она допила пиво и аккуратно поставила бутылку так, чтобы она ни в коем случае не упала на заграждение.

– Когда будем спускаться, главное, не забыть бутылку, – сказала она. – Нельзя мусорить. Особенно, мусорить там, куда планируешь прийти еще раз.

Солнце закатывалось за горизонт, освещая нагретый шифер последними лучами. Саша сидела на крыше, по-турецки скрестив ноги, слушала Олины истории про рок-концерты, которых для ее семнадцати лет было довольно много, жмурилась от радости и не думала ни о чем плохом.

Возможно, учиться летать проще, чем кажется. Нужно только не бояться разбежаться и прыгнуть.

Глава 26

Школьная рутина

Последний долг. Саше осталось досдать только английский, больше в этой школе ее ничего не держало. Осталось только разобраться с одним пересказом – и можно будет просто считать дни до окончания учебного года. Саша даже завела себе календарь и палочками вычеркивала дни до начала лета. Как раз шел конец апреля, а, значит, учиться осталось совсем немного.

В самый жуткий и скучный час – на уроке русского языка или литературы – когда Саше становилось так жутко скучно, что она готова была уснуть прямо на парте, только бы не выслушивать в очередной раз все эти странные не относящиеся к уроку истории, она подпирала щеку рукой, закрывала глаза и думала. О том, как она поступит в новую школу и обязательно найдет себе друзей и подруг. О том, как будет одна кататься на метро – каждый день, это же прямо целое приключение! О том, что в школе не окажется ни одного плохого учителя, а уроки будут жутко интересные.

Впрочем, в этой школе тоже неожиданно нашелся кто-то, кто действительно всегда рад был ее видеть.

Новая подруга стала для Саши стимулом не прогуливать уроки, а разбираться с долгами честно и до конца – как и положенно настоящему, не заржавевшему человеку. Теперь она прилежно отсиживала свои девять уроков – восемь обычных и один дополнительный – а потом уходила гулять с Олей. Шлялась с ней по дворам, пила кока-колу прямо из бутылки и хохотала вместе с нею до колик после очередной шутки. Иногда Саша не была полностью уверена в том, что Оля общается с ней не из жалости – зачем одиннадцатикласснице тринадцатилетка, да еще и такая, как Саша? – но спросить отчего-то боялась. Ну и ладно. Пусть она сама об этом думает.

Саша сидела на уроке по английскому языку, ковыряя цифру «семь» на учебнике. Иногда это ее успокаивало, иногда раздражало. Сейчас же она ковыряла эту пластиковую обложку, оставляя продольные царапины только ради того, чтобы не плюнуть и не сбежать с дополнительных. Последний долг, Саша. Помни об этом.

С последним долгом закончатся все ее мытарства, а, значит, она снова будет спать по восемь часов – и кто-то может взять и прийти в ее сны. Кто-то темноволосый и зеленоглазыйю И она вовсе не была уверена в том, что он вновь окажется милым и добрым другом.

– Мамонтова! Мамонтова! – англичанка смотрела на нее, качая головой. – Я же попросила тебя перевести абзац!

– Да, Татьяна Александровна, сейчас, – пробормотала Саша. – А какой текст мы вообще читаем?

В классе грянул смех, и Саша с удивлением поняла, что ей не больно и не обидно. Ведь впервые в жизни смеялись не над ней, а над тем, что она сказала.

– Лунатичка, – прошипела Аня со второй парты, где они с Машей очень удобно устроились за Сашиной спиной. – Небось, в очередной раз обдолбалась. Говорят, ее в дурку положили, вот она и не ходила.

– В дурку? – удивленный Машин шепот было слышать еще противнее, и Саша особенно громко читала этот чертов текст, стараясь сконцентрироваться только на нем.

Хватит. Нагеройствовалась уже. Так нагеройствовалась, что принесла матери очень много боли. Не хватало еще, чтобы ее опять вызвали в школу за драку. Истинная смелость состоит вовсе не в том, чтобы бросаться на обидчика с кулаками, вдруг подумалось Саше. Она в том, чтобы этого обидчика проигнорировать.

Так сказал бы Владлен, и от этой истины ей стало чуточку спокойнее. Сейчас. Сейчас окончится урок – еще полчаса – а потом еще один, потом надо сдать пересказ и можно будет в очередной раз пойти с Олей на крышу. У Оли сегодня праздник – после долгих мытарств она сдала пробный ЕГЭ по английскому аж на девяносто семь баллов, а потому позвала ее скоротать время перед огромной вечеринкой с кучей людей.

Сашка знала, что у человека могут быть и другие друзья, помимо тебя, но это не плохо и не больно. Это абсолютно нормально, ведь так бывает у всех. Кроме нее самой.

У Саши так уж повелось, что каждый человек, которого она встречала на своем пути, становился ее единственным и лучшим другом – а потом либо предавал ее, либо исчезал из ее поля зрения. Так случилось с Аней, подругой детства, с Владленом, и, скорее всего, так будет с Олей, и со всеми, кто ей попадется. Это не плохо и не хорошо. Скорее, закономерно.

Саша все читала текст, а потом долго и муторно отвечала на вопросы, выслушивая блеяние своих одноклассников, которые были не в состоянии построить предложение из трех слов. Параллельно черкала что-то в тетради, дожидаясь звонка. Шепотки сзади жутко действовали ей на нервы, и она старалась углубиться в работу, чтобы не сорваться и не ударить, как следует эту толстую дуру носом об парту.

Наконец, прозвенел звонок, и толпа одноклассников – этот урок у них всех был последний – устремилась к выходу, создавая огромную толкучку. Саша же уселась за парту и, не торопясь, начала читать книгу по рисованию, которую собиралась вернуть в школьную библиотеку. Интересно, подумала она, а Владлен тоже занимался по этой книге? Наверное, Саше стоило бы взять у него уроки: это все «бы» теперь занимало особую стопку в шкафу Сашиных мыслей.

Аня, тем временем, сидела сзади нее и никуда не собиралась уходить. Это был очень плохой знак – Саша убедилась в этом, как только класс начал заполняться новыми людьми: отстающими, и теми, кто сдает ЕГЭ.

– Здорово, – Оля отбила ее кулачок и уселась рядом. – Что, сегодня опять на крыше?

– Да, наверное…

Саша хотела спросить, где Оля купила такую красивую резинку для волос, как вдруг Аня наглым образом влезла в их разговор.

– А ты не думаешь, что она сбросит тебя с этой крыши? – Аня говорила так громко, что на нее обернулось полкласса. – Она же в дурке лежала. Потому и не ходила ни черта. Тебе вообще не страшно рядом с ней находиться?

Ну, все, подумала Саша. Это конец. Сейчас Оля посмотрит на нее, презрительно скривится и отсядет в другой конец кабинета, только чтобы не видеть ее больше.

И Оля скривилась. Однако губы ее произнесли совсем не то, чего Саша ожидала.

– Не лезь не в свое дело, кусок дерьма жирного. Лежала – и лежала, тебе-то какое дело. Как будто больше всех надо. Смотри, чтобы тебя не положили.

И тут Саша увидела, как перекашивается Анино лицо. Оказывается необязательно было выслушивать оскорбления четыре года кряду. Ей вдруг стало легко и спокойно – впервые за то время, что они пересекались с Аней – и она засмеялась. Сплетница вдруг сдулась и как будто даже стала ниже ростом. И рухнула на стул – как колосс с глиняными ногами.

– Вы… да вы… Ты-то что смотришь, а? Лунатичка придурковатая. Сдать бы тебя в психушку, да только жаль, что твоя жирная мать тебя любит.

– Еще раз назовешь мою мать жирной, Степаненко, – голос Саши был холоден от гнева, – и я тебя изобью. Да-да, руками. И ничего мне за это не будет. Я же психическая.

Саша по-птичьи наклонила голову к плечу и широко, безумно улыбнулась, и округлила глаза: за стеклами очков они будто становились еще огромнее. А потом затряслась, дико хихикая. Смех словно прорывался наружу помимо воли.

– Чокнутая, просто чокнутая, – прошептала Аня. В глазах у нее явно читался страх.

– И что ты мне сделаешь, а? – улыбалась Саша, не замечая, что на них смотрит весь класс. – Пожалуешься своей мамаше? Так ей плевать, иначе почему я все еще не в дурке? Или твоя всемогущая мамочка в этот раз не поможет?

– Заткнись!

Два Аниных подбородка мелко затряслись, она вскочила и выбежала из класса, не забыв как следует хлопнуть дверью.

– Ничего себе малолетки распоясались, – присвистнула Оля, не замечая, как испуганно на нее смотрит Саша. – Лезут не в свои дела. С кем хочу, с тем, блин, и общаюсь.

– А тебя правда не волнует, что…

– Волнует, в некоторой степени, – Оля была не из тех, кто любит и умеет врать. – Если у тебя беды с башкой, то это твое дело. Не люблю, когда меня в такое впутывают. Не хочу быть тем самым человеком, которому придется все это расхлебывать. Но по поводу этой дуры – не парься. Просто не парься. Завидует она тебе, что ли? Все пырилась на тебя, как на явление Христа народу. Это она от злости сказала.

– Думаешь?

– Конечно. Может, я скажу тебе прописную истину, которую как следует надо зарубить на носу и выучить, как стихи Пушкина, но тем не менее. Не существует никакой разницы между психически здоровым и психически больным человеком. Главное, чтобы вам было комфортно вместе тусоваться, а остальное придет.

И в этот момент Саша поняла, что, кажется, нашла себе хорошего друга. И для этого не понадобилась ни беготня по снам, ни перевод в другую школу.

* * *

Этим вечером она возвращалась домой дико уставшая, но в приподнятом настроении. У нее появилась подруга, долги были полностью ликвидированы, мать перестала так сильно ее контролировать, и Саше показалось, что жизнь понемногу налаживается. Становится лучше все время, как пел Джон Леннон. Еще немного, еще чуть-чуть, и все станет совсем хорошо.

Укладываясь ночью в постель, она немного нервничала. Ей ужасно не хотелось думать о том, какую кару мог приготовить обиженный Влад. Напустить на нее доппельгангеров? Стравить с Существами? В голове всплыл рокот Зеленого шума, который представлялся Саше гулом самолета, сбрасывающего бомбу, и ее затрясло.

– Идет-гудет зеленый шум, – пробормотала она, делая глоток чая. – Идет, гудет и вас найдет.

– Что ты там говоришь, Саш? С кем ты разговариваешь? – крикнула мать из спальни.

– Ничего, мам, все в порядке! – не хватало еще, чтобы мать решила, что Саша окончательно поехала крышей. – Так, песню напеваю.

Саша долго не хотела идти спать. Был вечер пятницы, а, значит, она могла сидеть на кухне с чашкой чая и читать книгу, потихоньку перелистывая страницы. Книга была довольно увлекательная, и Саша читала ее час, два, три, пока не обнаружила, что уже по третьему разу читает одну и ту же страницу. Ей очень хотелось спать, но засыпать было нельзя.

Спать означало снова увидеть Влада. Опять погружаться в этот веселый, странный, необузданный, но в чем-то даже логичный мир, в котором все было наоборот. Саша уже решила для себя, что хватит с нее снов – но мозг отчаянно требовал отдыха.

В отчаянии она налила себе еще кофе. Кофе был жутко крепкий и противный на вкус, но это помогло – на какое-то время, пока ее не затошнило, а глаза не начали слипаться. Саша все сидела и сидела, пытаясь вчитываться в книгу, но вскоре поняла, что это бесполезное и неблагодарное дело, и начала считать до тысячи, чтобы точно не заснуть. Где-то на пятьсот семидесяти трех часы пробили два, и Саша уснула.

Она проснулась в десять утра от того, что мать поставила чайник. В недоумении потягиваясь, Саша обнаружила, что на ней все еще уличная одежда. Правда поверх наброшен клетчатый плед.

– Я же тебе говорила, нечего по ночам сидеть, – сказала мать, наливая себе кружку кофе и закуривая в окно сигарету. – Прихожу на кухню воды попить, а ты дрыхнешь. Я подумала, может, отнести тебя, да хрен поднимешь уже, вон какая выросла. Укрыла пледом, и хватит с тебя.

Саша озадаченно встала и ущипнула себя за руку. Вроде бы не сон. Рука была абсолютно нормальная, с пятью пальцами и телесного цвета, не розовая, не синяя и не прочих инопланетных расцветок. Значит, она в реальности. Влад не пришел к ней. Оставил ее в покое, как и обещал – и от этого стало жутко больно, словно кто-то подошел и вогнал нож ей в сердце, а потом забыл вытащить. Вот она, цена дружбы. Стоит только довериться человеку в последний раз – и тебя уже предают. И так будет всегда.

Впрочем, что-то беспокоило Сашу, но она смутно понимала, что именно. Волнение росло, пока она наливала себе чай и закусывала булочкой. Пока чистила зубы, как следует проходясь по ним щеткой. Тревога не отступала до самого вечера, ни когда она делала домашнее задание, ни даже когда уселась рисовать.

И лишь в тот момент, когда Саша решила отдохнуть и прогуляться по улице, до нее дошло. Вытащив наушники из ушей, она удивленно, устало и обессилено опустилась на розовую скамейку. Кажется, скамейка была только что окрашена, но ее это не особо волновало.

Осознание пришло неожиданно.

Саша не увидела Влада не потому, что он не захотел ей явиться. Она не увидела его только потому, что за время сдачи долгов окончательно разучилась видеть сны.

Глава 27

Концерт

Когда Саша поняла, что больше никогда не увидит снов, она в какой-то момент даже этому обрадовалась. Подумаешь, горе. Больше всего на свете она боялась того, что увидит Влада: не злого, не кричащего на нее, а всамделишного, доброго и безмерно уставшего от всего, что с ним произошло. Влад бы подал ей руку, и они бы полетели куда-нибудь. Туда, куда еще не ступала нога человека.

Саша поражалась тому, сколько они обещали сделать друг для друга – и не успели. И не успеют вовсе. Они не съездили к Краю мира, не пошли дразнить доппельгангеров, не отправились в местную картинную галерею – черт возьми, Влад даже не показал ей свои картины.

А хотел ли он показывать их вообще? Ведь они ни разу не говорили о том, чего он хочет и почему – нет, все время предмеиом разговора была Саша, будущее Саши, родители Саши, ее стремления и ее паника из-за того, что она медленно перестает быть ребенком. Наверное, Влад именно из-за этого и обиделся, ведь она оказалась такой… эгоисткой. Зацикленной на себе маленькой дрянью.

– Подумать только, – шипел кто-то в голове Сашиным голосом, – тебе дали настоящего друга, человека, который понимал бы тебя полностью – и даже его ты ухитрилась потерять. Это все твоя вина, жалкая, ничтожная…

Саша трясла головой, будто слон, которого одолели мухи, но голос все звучал и звучал. Когда было совсем невмоготу оставаться один на один со своей совестью – а именно совестью и был этот странный голос, по крайней мере, Саша хотела так думать – она вставала и шла к матери. Просто стояла рядом и смотрела, как та вышивает, смотрит телевизор или читает очередной глупый женский роман: рядом с матерью было не так страшно. От скуки Саша даже начала смотреть один из ее сериалов – и внутренне посмеивалась над карикатурностью сюжета и персонажей.

Так продолжалось, наверное, до мая – а потом Сашу резко поймала Оля где-то в школьных коридорах.

– Сашок, танцуй! – подруга была странно возбуждена, в ее глазах прямо-таки плескалось буйное, пугающее счастье. – Мой папа выцарапал два билета на Эрика Ковлера! Это же легенда неоклассического рока, Мамонтова, ты понимаешь? Ты должна пойти со мной, иначе…

– Иначе что? – улыбнулась Саша, выныривая из своих тягучих, липких, как деготь, мыслей.

– Как – что? – Оля непонимающе уставилась на нее, как будто Саша только что сказала несусветную глупость вроде того, что два на два равняется пяти. – Тогда ты пропустишь отличный концерт! Ковлер, конечно, может сколько угодно орать о том, как он полюбил Россию, но факты говорят сами за себя: в последний раз он приезжал в Россию с концертом еще когда ты пешком под стол ходила. Ну так что, пойдем?

– Пошли, – согласилась Саша. – Мне только маму надо будет предупредить.

Впоследствии Саша думала о том, что все события отчего-то складывались настолько гладко, что по ним можно было бы кататься, как на катке. Но сейчас она дала свое согласие только потому, что знала – мама в жизни не отпустит ее ни на какие концерты. Она Сашу даже в секцию записать отказалась, потому что в таком случае Саше пришлось бы возвращаться домой в девять вечера.

Однако Оля, кажется, все поняла и нехорошо прищурилась.

– Ну ты даешь, конечно, Мамонтова. Как можно не хотеть идти на концерт, особенно на Ковлера? Да ты, небось, даже песен у него никаких не слышала, слушаешь только дедов своих. Сейчас, подожди, я тебе включу.

Саша подумала о том, что звонок на урок будет ровно через минуту, но Оле, кажется, было наплевать: деловито цепанув девочку за плечо острыми ноготками с фиолетовым маникюром, она оттащила ее в женский туалет и воткнула наушники в уши.

– Слушай. Это про его жену, короче, мне очень нравится. У него же жена пять лет назад умерла, он, говорят, до сих пор ни разу с другими женщинами не встречался. Только и делает, что сидит, горюет и песни пишет. Чудак-человек, – Оля всегда говорила так быстро, что Саша иногда даже не успевала за ней. – Я прям даже удивилась, что он все-таки решил приехать – и к нам, в Россию. Ладно, чего это я, слушай.

Саша покосилась на название песни – «Марта», просто и со вкусом – и приготовилась скептически закатить глаза. Ей не нравилась современная музыка, потому что в ней не было ритмов гитары и барабана, не было этой сильной, будоражащей, сжигающей изнутри энергии, и невысказанных мощных чувств – только унылые биты и монотонный текст про женщин и наркотики.

Но песня ей неожиданно понравилась. Добрый, уставший и отчего-то очень знакомый голос поведал ей удивительную историю о мальчике, потерявшем все, и его подруге, которая стала для него будто лучиком света в самый темный час. Этот самый неведомый Саше Ковлер не использовал барабанов или, не приведи Господь, биты, нет – он просто пел под гитару, нежно и пронзительно, и песня жутко резанула Саше по сердцу, ведь она опять вспомнила Влада.

Наверное, Оля права. Ей нужно развеяться, нельзя же ходить только в школу и обратно. Рисование и попытки писать тоже заброшены, – каждый день она только и делает, что приходит домой и валяется на кровати, часами вчитываясь в одну и ту же страницу любимой книги. После того, как они с Владом поссорились, Саша не жила, а существовала, подолгу валяясь без сна в своей душной, по-весеннему жаркой комнате и постоянно думая о том, как все могло повернуться, если бы она не была такой дурой. Ночные бдения изматывали ее. Она могла не спать по два, три дня, пялясь отсутствующим взглядом в учебник на уроках и с ужасом осознавая, что у нее в голове ни единой мысли.

– И как тебе? Я же говорю, Ковлер гений, – тараторила Оля, не замечая ее смятения. – Ему пророчат звание второго Боба Дилана, прикинь? А по его альбому про Марту собираются аж фильм снимать! Правда, это не профессионалы, а какие-то энтузиасты из американского кинематографического университета, ну да и не важно. Главное, что снять собираются! Может, он будет и главную роль играть. А то, что он едет в Россию – вообще жесть. Ну так что, ты со мной?

– Я не знаю, отпустит ли меня мама, – Саша тяжело вздохнула.

Возможность развеяться, отринуть, наконец, эти идиотские воспоминания и погрузиться с головой в музыку опьянила маленькую девочку Сашу и дала ей новую надежду, которой, скорее всего, не суждено было оправдаться. Мать, которая ее с таким трудом воспитывала и тряслась за нее всякий раз, когда Саша возвращалась из школы поздно, никогда не позволит пойти на рок-концерт. Она и на прогулки-то ее со скрипом отпускает.

Ольга, кажется, не понимала всего масштаба проблемы, а потому просто махнула рукой.

– Ну, хочешь, я с ней поговорю и объясню ситуацию. Типа, ты не одна идешь, а с подругой, тем более, с совершеннолетней. Да не паникуй ты, Мамонтова, все будет в шоколаде. Твоя мама не сможет устоять перед напором моего природного обаяния и сразу же тебя отпустит.

– Хотелось бы верить, – скептически протянула Саша.

Ее одновременно удивляло и забавляло то, как подруга относилась к окружающей действительности. Она была, наверное, тем самым человеком, который, наступив на лужу в новых ботинках, не расстроится, а решит, что самое время для купания – и непременно обрызгает каждого прохожего. Оля не видела ни в чем проблем ни в чем, и столкнувшись с любой неприятностью выходила сухой из воды и с улыбкой на лице.

Может быть, мама все-таки ее отпустит. Кто знает. В другой момент своей жизни Саша – настоящая, не ржавая Саша, погребенная где-то внутри под сотней неприснившихся снов и сломанных надежд – ухватилась бы за возможность побывать на настоящем рок-концерте, да еще и бесплатно, обеими руками. Она бы непременно нашла лазейку в строгом материнском запрете и оторвалась бы на полную, смачными глотками втягивала бы всю эту свободу – но это была, другая Саша, которую не бросал лучший друг, и которая никогда не была у психиатра.

Теперь же, она устала от жизни настолько, что ей было уже все равно. И даже если бы концерта не получилось, она бы абсолютно не обиделась – просто нашла бы повод отоспаться. И как раз это безразличие пугало Сашу больше всего.

– В общем, делаем так, – сказала Оля, смешно уперев руки в боки. – После уроков встречаемся у раздевалки старшаков и идем к тебе домой. Ждем, пока твоя мама придет и уговариваем. Я пошла на свой первый рок-концерт в двенадцать, так что, поверь, язык у меня подвешен хорошо. А теперь ты как знаешь, а я побежала на алгебру, не ровен час пропущу разбор этого чертова параметра. – и она как вихрь умчалась на урок, а Саша осталась в женском туалете. Села на подоконник и подставила лицо весеннему солнцу: на биологию не хотелось совершенно. Опять сидеть на первой парте, слушать, как одноклассники обсуждают ее за спиной – все равно она уже все сдала и получит свои законные четверки-пятерки.

– Осталось совсем немного потерпеть, – пробормотала Сашка. – Осенью уже в новую школу.

Она все-таки решилась и позвонила, сгорая от стыда и лепеча что-то невразумительное про то, как ей нравится литература и как она хочет учиться в этой замечательной школе. Директор, женщина лет пятидесяти, вспомнила ее и согласилась принять – при условии, что Саша сдаст в июне необходимые экзамены. Литература Сашу не беспокоила: сочинения у нее всегда получались хорошо, и это признавала даже Елена Федоровна, которая вечно тыкала Сашу в речевые ошибки и несогласие с авторской позицией. А вот над словесностью, наверное, придется попотеть: у них такого предмета даже не было, даром что их класс считался гуманитарным.

Ну да ничего: с Сашей столько всего случилось, что ей теперь какая-то словесность. Найдет учебник в библиотеке, сдаст экзамены и перейдет в другую школу, где все будет понятно и хорошо, и над ней никто уже не будет смеяться.

В коридоре послышались шаги и она юркнула в кабинку: не хватало еще попасться завучу. Шаги стихли, и Саша опять уселась на подоконнике. Было так спокойно и хорошо, что ничего не хотелось делать. Не хотелось опять тревожиться о будущем, переживать из-за Влада, думать об отце и о том, как он мог так поступить с ее матерью – хотелось просто подставить лицо солнцу, чтобы стало еще больше веснушек, и жмуриться от удовольствия.

Весна. В голове Саши медленно просыпалась большая, больная весна, и из-за этого она опять ощущала то самое чувство, которое всегда охватывало ее, когда она видела троллейбус. Она сидела у окна, медленно срывала со своей души зачерствевшую, ржавую корку и просто молилась о том, чтобы мать разрешила ей пойти на концерт.

И плевать, что у этого самого Ковлера она слышала всего одну песню.

* * *

Дождаться Олю было невероятно сложно: она освобождалась только в пять, и Саша успела сбежать с биологии, съездить домой, пообедать, зачитаться Жюлем Верном, набросать человеческий череп в качестве упражнения и вернуться обратно в школу, а у старшеклассников тем временем только закончились уроки. Оля, устало потирая глаза, надевала свою кожанку с кучей значков, а Саша смотрела во все глаза на школьный коридор, будто видела его впервые.

Как всегда, в коридоре жутко пахло пылью и мелом. Мимо прошла биологичка и нехорошо покосилась на Сашу, но та, как обычно, сделала максимально незаинтересованный вид. Странно, но по вечерам школа отчего-то нравилась Саше больше, чем днем: не сновали то тут, то там, невыносимо мерзкие одноклассники со своими колонками, из которых непременно играл русский реп, не ходили по коридорам злобные стервятники-учителя, искавшие очередную жертву. По вечерам они предпочитали чаевничать у себя в кабинете, а в коридорах было совсем пусто: разве что уборщица все ходила с ведрами.

– Я тебе могу еще дать послушать этого Ковлера, – тем временем Оля вновь перешла на свою любимую тему. – У него куча песен есть и куча альбомов, пока он не впал в эту свою депрессию. Говорят, он на Боба Дилана равняется, а его ты вроде любишь.

– Но зачем равняться, если можно сделать что-то свое?

– Все уже придумано до нас. Теперь, когда все музыкальные жанры открыты, а рок перешел все границы и постепенно смешивается с рэпом, сложно придумать что-то новое. Да и все новое – это всего лишь забытое старое. Кто сейчас – ну, разумеется, кроме тебя? – вспомнит Боба Дилана с его посланиями детям шестидесятых, если есть Ковлер, наш современник?

– Не нравятся мне твои мысли, – Саша обиженно покачала головой. – Мне вот Боб Дилан нравится. Он так проникновенно поет, что мне хочется стать частью той эпохи.

– Не надо жить той эпохой, живи нашей. Всегда говорят, что там хорошо, где нас нет. Вот и тут то же самое. Ты же никогда там не жила, с чего это в шестидесятых лучше, чем сейчас? Живи своим временем и своей жизнью и, может быть, ты чего-нибудь эдакого и добьешься. А про голос – ты просто не слышала, как Ковлер вживую поет свою «Марту». Никогда не думала, что гитара может плакать.

Таким манером, разговаривая о всякой ерунде и обсуждая учителей, они сели на автобус и доехали до Сашиного дома. Честно говоря, Саша собственного дома стыдилась – а потому никогда не водила туда Аню, а больше подруг у нее до этого и не было. Она не хотела почему-то, чтобы Аня по-хозяйски расхаживала по ее маленькой квартирке, кривила нос при виде плесени, расползающейся на кухне и в ванной, будто аристократка, зашедшая случайно в свинарник.

Саша жутко боялась, что Оле что-то не понравится, однако та, кажется, была из породы людей, которые чувствуют себя удобно при любых обстоятельствах: только-только войдя в дом, она начала носиться по коридору, восторженно охая и нахваливая кое-как поклеенные маминым братом обои, разглядывая Сашины кривые рисунки и с интересом присматриваясь к рыбкам на плитке ванной. А потом преспокойно уселась на диван в кухне и принялась рассказывать Саше про очередной альбом Ковлера.

– Это был самый первый, он тогда еще даже школу не закончил, представляешь? Он не был совершеннолетним, чтобы подписывать договор со звукозаписывающей студией, пришлось просить его мать. Здорово, а? Вот люди времени не теряют. Я к ЕГЭ готовлюсь, а кто-то уже альбом записал. И какой альбом-то, а? Мысли взрослого человека, а не вчерашнего школьника! Сейчас, подожди, я тебе включу…

На всю утлую кухоньку с липким от грязи линолеумом грохотала акустическая гитара – Саша даже не знала, что гитара вообще может так звучать – под пение этого самого Ковлера, а Саша сидела на стуле, поджав под себя ноги, пила чай и пыталась отделаться от мысли, что этот голос ей странно знаком. Как будто они давным-давно беседовали.

В двери повернулся ключ, и мать вошла в квартиру, нагруженная сумками, будто ломовая лошадь. Злая и уставшая, она даже не поздоровалась с Сашей и, как была, в плаще и в туфлях, отправилась на кухню курить. Саша, грустно предвкушая скандал, последовала за ней.

– Мама, это Ольга, моя подруга из школы, я тебе про нее рассказывала. Оль, это мама.

Мать уже открыла рот, наверняка, чтобы сказать какую-нибудь гадость или выгнать Олю из дома прочь – Саша не знала, зачем матери это делать, но такой вариант нельзя было исключить, не зря же она никогда не водила Аню домой… Но тут Оля дружелюбно помахала Сашиной маме и улыбнулась, отпивая чай из кружки с отколотой ручкой.

– Здравствуйте, вы Сашина мама? Очень приятно познакомиться, меня Олей зовут. А вы где работаете? В офисе? Наверное, это сложно, одной ребенка тащить, я надеюсь, Саша вам помогает. А где вы научились такой вкусный чай заваривать, никогда такого не пробовала. Научите?

Оглушенная таким напором, мать молча и с каким-то потерянным видом чиркнула зажигалкой и затянулась. А потом отчего-то предложила сигарету и Оле. Теперь обе курили на кухне. Поняв, что сейчас лучше не вмешиваться, Саша тихонько – в какой-то момент она научилась передвигаться практически бесшумно – вышла из комнаты. Она слышала лишь обрывки разговора на повышенных тонах, и гадала, получится или нет. Ею вдруг овладел такой дикий, детский азарт, что Саша была бы жутко расстроена, если бы ничего не получилось.

– Александра! – мать позвала ее спустя полчаса.

Саша уже морально готовилась к крикам, что ни на какой концерт она не пойдет: хоть за эти два месяца отношения с матерью у нее весьма улучшились, Мамонтова прекрасно понимала, что та по-прежнему трясется над ней, как нищий над последней, оставленной на черный день, монетой. Ведь Саша – единственное, что у нее осталось.

Саша не думала о том, что когда-нибудь ей придется вырасти, окончить школу и уйти от матери – может быть, даже к молодому человеку, который у нее обязательно когда-нибудь будет – ведь это все казалось таким далеким и несбыточным. Когда тебе тринадцать, ты кажешься сам себе абсолютно бессмертным, а жизнь долгой и тянущейся, как жвачка.

Мать и Оля сидели на кухне и преспокойно пили чай, и, надо же, мама спокойно курила, стряхивая пепел в пепельницу.

– Сядь на стул, не мельтеши, – сказала она и затушила окурок. – Значит, так. Ольга, вроде бы, девушка самостоятельная, поэтому, так и быть, я вас отпущу. Но от нее ни на шаг! Никаких встреч с парнями, никакого алкоголя и, не приведи Господи, сигарет! Никакого первого ряда! И чтобы в десять – на крайний случай в одиннадцать – была дома!

– Но, Мария Викторовна, – Оля скептически прищурилась. – Большинство концертов как раз в одиннадцать и оканчиваются. Вы не волнуйтесь, я на кучу концертов ходила, нам там нет ничего страшного.

– Ну, ладно, – мать неожиданно сдалась. – Чтобы дома была в двенадцать. И чтобы все время телефон был включен.

Саша не могла поверить своим ушам. Чтобы мать – мать, которая разрешала ей видеться с подругой максимум час, поедом ее ела за опоздания и заставляла отзваниваться на пороге школы – дала разрешение? Уму непостижимо! Наверное, Оля ее заколдовала. Или сказала что-то, от чего нельзя отказываться. Или дала ей денег.

На вопросы подруга лишь улыбалась и говорила о том, что знает, как правильно попросить. Они распрощались, и Оля поехала к себе домой, в Коньково, а Саша осталась дома. Вяло размазывая по тарелке прогорклую овсянку, она несмело подняла глаза на мать.

– Мам, ты меня и вправду отпустишь?

– Сказала – отпущу, значит, отпущу, – пробормотала мать, занятая чтением очередного любовного романа в мягкой обложке из ближайшего супермаркета. – Хорошую ты себе подругу нашла, Саш. Эта Оля – девочка серьезная, сразу расписала мне все, что я хотела – и ответственности у нее побольше, чем у Аньки твоей. Вы все еще общаетесь?

– Нет, давно перестали. С тех пор, как я ей локтем по животу двинула, – скучающе ответила Саша и продолжила копаться в овсянке. – Да она больше меня и не трогает, так, треплет всякие гадости, да и плевать я на нее хотела. Все равно летом экзамены сдам и переведусь.

– Ты смотри, не говори никому из одноклассников, что переводиться решила, – предостерегла ее мать. Ее голос не предвещал ничего хорошего. – А то не получится сдать экзамены, а они не забудут. Дети в этом возрасте очень злые, Саш. И такой, как ты, с ними будет очень трудно.

– Ну, спасибо, мам, – пробормотала Саша, уткнувшись в тарелку.

По правде говоря, такой, как она, действительно будет трудно. Ведь Саша так и не научилась врать, толком не умеет общаться и не знает, как получать то, что ей нужно. Ей проще сделать все самой, а не просить других – и потому она никогда не вписывалась в коллектив. В детском саду ей проще было читать книги, а не носиться в дурацких играх в дочки-матери, в школе тоже больше нравилось сидеть в уголке и читать очередной томик Пушкина, а не обсуждать домашку или учителей. Аня пыталась ее расшевелить, звала на всякие сомнительные мероприятия вроде антикафе или скалолазания для начинающих, но, всякий раз натолкнувшись на непоколебимый запрет Сашиной мамы, быстро остывала.

Саша знала эту свою особенность – а потому была живо удивлена, что Оля предложила ей дружбу. И что ей почему-то вовсе не было сложно помочь Саше убедить мать, не было сложно приехать: наверное, из всех людей, что остались в реальном, крепко стоящем на ногах мире, она ее единственная приятельница.

Опять вспомнился Влад, и Саша с силой заскребла вилкой по тарелке. Получила недовольный окрик матери и втянула голову в плечи. Ну уж нет. Хватит. Хватит постоянно страдать. Сколько можно переживать по поводу всякой ерунды, которая привиделась ей во снах? Саша заслужила радость, заслужила одобрение и настоящую дружбу, она за месяц сдала все долги и теперь имеет полное право пойти на концерт этого самого Ковлера.

Когда он будет? В воскресенье? Еще бы дожить до этого дня.

* * *

Концерт должен был проходить в одном клубе на Ленинском проспекте и начинался в семь вечера, но Оля настояла на том, чтобы они приехали к пяти: можно будет и мерч купить, и со знакомыми поболтать, и, может быть, даже сходить в бар (маме об этом конечно знать не стоит).

Весь этот день Саша была как на иголках. Она давно сделала уроки, еще вчера, проснулась ни свет ни заря и то и дело поглядывала на часы, надеясь, что следующий оборот часовой стрелки пойдет быстрее, чем предыдущий. Саша пыталась рисовать, но в голову ничего не шло, пробовала забыться чтением, но, поймав себя на том, что вот уже полчаса читает одну и ту же страницу, отложила книгу.

Минуты тянулись, медленно, часы неумолимо тикали, а Саша валялась на кровати, прикрыв глаза. Ей совершенно нечего было делать, и, чтобы опять не скатываться в раздумья и рефлексию, она попыталась уснуть.

Так, вяло и лениво, прошел почти весь ее день, пока, наконец, часы не пробили четыре и она не понеслась из дома на автобусную остановку, накинув джинсовую куртку прямо на домашнюю футболку со штанами. Мать кричала что-то ей вслед, совала битком набитый рюкзак, но Саше, кажется, было все равно: так сильно она хотела вырваться из гнетущего серого и беспросветного состояния.

Поезд – Саша уже совсем отвыкла от того, сонного Метрополитена, пугающего и по-своему очаровательного – привез ее на станцию Ленинский проспект, где ее уже ждала Оля. Вся в значках и нашивках, она крутилась перед ней в своей неизменной кожанке и улыбалась, помахивая билетами на танцпол.

– Придется, правда, стоять, но это же самое веселое, особенно, когда слэм начинается, – охотно делилась она впечатлениями, шагая впереди Саши в какие-то дворы. – Помню, когда мне было пятнадцать, попала на концерт одной локальной группы в Питере, так там такой слэм был, вообще. Два ребра сломали.

– И твоя мама после этого отпускает тебя на концерты? – Саша приоткрыла рот от удивления.

Оля со скучающим видом пожала плечами, а потом вытащила из пачки сигарету.

– Ну да, а что такого? Не терпеть же меня постоянно в доме, слоняющуюся без дела. Она, понимаешь, даже в какой-то момент сама меня начала на концерты выгонять, чтобы я под ногами не болталась.

– Тоже так хочу, – Саша старалась убрать из голоса идиотскую зависть, но у нее так и не получилось сделать это до конца.

– Тебе только тринадцать, вот мать за тебя и боится. Не переживай, подрастешь слегка – и она сама тебя начнет из дома выгонять. Мама у тебя мировая. И, вообще… Опа, Серый!

Запнувшись на полуслове, Оля со всего размаху бросилась на шею к какому-то парню, тоже в кожанке, который стоял и курил у черного хода. Высокий, этот самый Серый носил ярко-красную бандану, которая выглядела так, как будто кто-то капнул кетчупа на его блондинистые кудрявые волосы.

– Ну, здорово, здорово, – басовито улыбнулся он. – Пришла на старого доброго Эрикинса? Говорят, старик совсем потерял голос. Ну, конечно, пять лет сидеть затворником – а потом написать «Мои глаза открыты» – многого стоит.

– И не говори, «Марта» из этого альбома, будто бальзам на сердце.

Они все болтали и болтали, и Саша остро начала ощущать себя третьей лишней. Может, она отойдет, чтобы им не мешать? Посидит где-нибудь в уголочке и подождет, а потом, когда Оля освободится, найдет ее сама. Саша дернулась, и Серый это заметил.

– А это еще что за мелочь у тебя тут, Ольхен?

– Подруга моя школьная, Сашка, – Оля улыбнулась. – Великий человек, слушает только старый рок.

– Только… То есть она не слышала даже Ковлера? Что уж говорить о… – и Серый бросился в пространные перечисления всяких русских и англоязычных групп, о которых Саша даже слыхом не слыхивала. – Подожди, не может быть так, чтобы ребенок не знал Бам!

– Так потому и не знает, что ребенок, – хмыкнула Оля. – Ты их тексты-то хоть видел?

– Видел, – Серый яростно размахивал руками. – Нормальные тексты! Ща, как там тебя, мелкая, иди сюда, послушай-ка вот это…

С этого момента, кажется, Саша вписалась в их компанию. Ей в уши сунули наушники и заставили прослушать кучу странных и абсолютно непохожих друг на друга композиций разных рок-групп. Серый и Оля взахлеб спорили про какой-то недавно распавшийся российский коллектив, и им, кажется, было очень комфортно. Они отошли прочь от клуба и пошли в парк Горького, взяв с собой еды из ближайшего фастфуда. Серый подбросил Сашу и усадил к себе на плечи, чем вызвал у Оли смешок. Было всего шесть, но толпа к клубу все прибывала и прибывала, а они втроем сидели на траве, поедая картошку фри и запивая ее кока-колой.

– Значит, так, – раздавала Оля инструкции. – Тебя в прошлый раз в первом ряду уронили и сломали нос, так что моя очередь быть в числе первых. Будешь с Сашкой сидеть, смотреть, чтобы она не свалила или не потерялась.

– А чего это я? – возмутился Серый.

– Того это, что Ковлер – мой любимый музыкант.

Ответ был безапелляционен, и Серый сдался. Прихватив Сашу и снова усадив к себе на плечи – и не поймешь, то ли Серый такой сильный, то ли она стала легче – парень потащил ее к клубу.

Клуб – Саша не запомнила названия, все расплывалось перед глазами и плясало – фонтанировал ярко-зеленым светом, а молодые девчонки и мальчишки, что стояли вокруг, бурно обсуждали новый альбом загадочного Ковлера. На мгновение Саша ощутила испуг: вдруг кто-то узнает, что она и слышала-то только его одну песню? Но ребятам, кажется, было наплевать: они спокойно подходили к Оле, обсуждали с ней какие-то моменты, шутили общие не очень понятные шутки, и от этих шуток Саше вдруг стало очень спокойно и тепло.

Интересно, если подготовка к концерту такая домашняя и веселая, что будет на самом концерте?

– Держи-ка, – Серый достал из своего огромного рюкзака две зеленых бутылки с пивом. – Разопьем? Чтобы перед концертом.

– А Сашке?

– А Сашке я кока-колу взял, – Серый подмигнул и достал еще одну бутылку из рюкзака. – В тринадцать рано еще пиво пить.

– А какое пиво на вкус? – полюбопытствовала Саша.

Серый пожал плечами.

– Такое, как квас, только кислое. Не знаю, мне нравится– перед концертом слегка прочистить мозги самое то.

– Ага, только в туалет потом не бегай каждые пять минут, прочищатель, – Оля засмеялась. – А тыы этого алкогольного гения не слушай. Здоровый образ жизни – это самое главное.

Они сидели у клуба, прямо на асфальте, пили и слушали музыку. Раньше Саша не думала, что можно врубить ее громко, не в наушниках, и никто тебя при этом не осудит и не потребует «выключить эту ерунду», замахиваясь рукой. Ей было хорошо, и она надеялась, что так будет еще долго.

Наконец, ближе к семи клуб открылся. Оля, как и обещала, проскочила вперед, каким-то чудесным образом оказавшись в первом ряду, а Серый, крепко держа Сашу за руку, чтобы не потерялась, облюбовал удобное местечко рядом с баром.

– От меня ни на шаг, – сразу сказал Серый. – Даже если захочешь на Ковлера посмотреть.

– А чего это мне на него смотреть? – удивилась Саша. – Обычный человек, хоть и музыкант.

– Ну, как знаешь, – усмехнулся Серый. – Ольхен, вон, так в него влюблена, мочи нет. Лет пять, наверное, с ним носится, все мечтает, чтобы он ей альбом подписал. Даже письмо ему писала в Америку, он, вроде бы, даже что-то и ответил.

– А что, это плохо, что ли? Она же не серьезно все это делает.

– Да нет, не плохо, – Серый пожал плечами и заказал себе еще колы с ромом. Концерт еще даже не начался, но взгляд его уже был порядочно затуманен. – Девчонки – сложные существа. Мне кажется, проще понять высокомолекулярную химию, квантовую физику и основы экономики – чем то, что творится в голове у девчонки. Поэтому мы, парни, их так любим.

Забыв о сути вопроса, Серый принялся философствовать, прихлебывая ром. Саша уже хотела вежливо попробовать ограничить поток его словоизвержения, но внезапно на сцене повалил дым. Стробоскопы в зачарованном танце стреляли тут и там, и перед притихшей толпой появился музыкант.

Высокий, худой и с гитарой, он казался странно одиноким посреди всей этого сборища людей, пришедших за хлебом и зрелищами. Саша не могла увидеть его лицо – но ей опять показалось что-то знакомое в этой сутулой спине, в простецкой полосатой футболке и нарочито неряшливых джинсах.

Ковлер закашлялся в микрофон, и толпа ликующе взревела, превратившись в единую массу с сотней ртов и рук. Подумав о том, что творится сейчас на первом ряду, Саша поежилась. Наверное, музыканты сами боятся тех, кто приходит слушать их песни.

– Привет, Москва! – сказал Ковлер ужасно знакомым голосом. – Я очень рад, что вы остались вместе со мной после этого пятилетнего перерыва. Мне очень жаль, что в какой-то момент я просто не мог творить – но благодаря вам и вашей любви я оправился. И я надеюсь, что вам понравится мой новый альбом. Генри!..

– Охренеть, – прямолинейно высказался Серый. – Не думал, что он позовет полноценную группу. Смотри-ка, барабанщик, клавишник, басист – он, никак, вторых «Пинк Флойд» создать хочет?

– Да ему до «Пинк Флойд» как до китайской границы на карачках, – обиженно бросилась защищать своих кумиров Саша.

Серый в ответ лишь хмыкнул и заказал пива.

Музыканты начали играть песню, и Саша с удивлением поняла, что не чувствует больше ничего. Все опасения ушли на задний план, и единственное, что ее сейчас волновало, это гитарные аккорды, ноты, взятые на синтезаторе, и барабанные партии. Ковлер пел, почти кричал, о любви и прощении, и Саша подумала о том, что Владу бы эти песни понравились.

Словно зачарованная, Саша подошла поближе к толпе и вслушалась в песню, словно это помогало ей понять что-то, чего раньше не получалось выразить словами. Оля была права: казалось, не обладая никаким особым талантом, Ковлер пел так пронзительно и честно, что Саша чувствовала, как с каждой взятой им нотой с нее слетает накопленная за эти непроглядные месяцы без Влада ржавчина. И плевать, что Саша слышала эти песни впервые: ей хотелось стать куда ближе к певцу, узнать о нем все – и переслушать всю его музыку.

Закончилась эта песня – и началась вторая, а потом и третья. Неведомым образом Саша переместилась в самый центр толпы, и какой-то взрослый мужчина посадил ее к себе на плечи. Она, не слыша своего голоса, радостно кричала, поднимая руки вверх. Стробоскопы все мигали и мигали, толпа при белом, космическом свете двигалась замедленно, будто во сне.

Саша жадно смотрела по сторонам и слушала во все уши, стараясь впитать все вокруг и запомнить этот день на всю свою жизнь.

На восьмой песне у нее уже начали слегка уставать ноги, но она все равно не хотела назад, к Серому и его глупому бару с алкоголем. Подумать только, – принимать алкоголь, когда играет такая музыка… Больше всего на свете Саша сейчас хотела, чтобы это продолжалось вечно. Чтобы стреляли светом стробоскопы, превращая людей в заторможенных инопланетных существ, грохотали динамики и ревела толпа. Саша впервые ощутила, что это такое – быть частью толпы, частью общества, хотеть всего и сразу и осознавать, что другие хотят этого же – другие с тобой.

Может быть, все это время не она не могла вписаться в общество, потому что общество не подходило ей? Может быть, все это время ей просто надо было найти свое собственное место, где ее приняли бы, как свою?

Концерт, как и все хорошее, кончился. Все реже и реже вспыхивали стробоскопы, все чаще Саша слышала пьяные выкрики, а Ковлер уходил на передышку и просил воды. Под конец, на «Марте» он просто сел на сцену, свесив ноги, и достал акустическую гитару. Под рев толпы его совсем не было слышно, и Саша хотела было пробраться поближе, чтобы хотя бы увидеть его лицо – и была подхвачена за шкирку.

– Куда это ты? – Оля усмехнулась. – Не, на первых рядах сейчас будет столпотворение. Девчонок вроде нас просто-напросто задавят.

– И чего это ты ушла с первых рядов? – из-за рева толпы ничего не было слышно, и Саше приходилось орать. – Там же «Марта» твоя любимая.

– Много ты понимаешь, – крикнула Оля и схватила Сашу за руку. – Пошли скорее, потом объясню!

Оля тащила ее прочь из сбывшейся сказки, из обители связанных одной нитью людей, и Саша упиралась всеми конечностями и пыталась отбиться от подруги.

– Куда мы идем?

– Серый где? А, упился и дрыхнет у бара? Ну и плевать, нам больше достанется. Давай, давай, Мамонтова, шевели поршнями.

– Куда мы идем?!

– Все очень просто, – они перешли почти на бег, и Оля уже начала задыхаться: типичная проблема курильщиков. – «Марту» он играет всегда последней, я же смотрела его лайвы. А после того, как он отыграет последнюю песню, он пойдет… к выходу! К служебке! А там мы, и он подпишет мой плакат, и…

– Оль, – все-таки Серый был прав насчет ее фанатизма. – С чего ты взяла, что ты там будешь одна?

– Ну, конечно, я буду не одна, – Оля припустила еще быстрее. – Но одной из первых буду точно: все фанатки обычно остаются дослушать «Марту».

Оказавшись у служебного входа – он представлял собой неприметную дверь, соседствующую с щедро разрисованной граффити стеной – Оля осела на пол и тяжело задышала.

– Уф… ненавижу… физуху… Зато… мы первые, – она перевела дух, порылась в рюкзаке с торжествующей улыбкой и достала плакат.

Саша посмотрела на наручные часы на запястье подруги и ужаснулась: было без пяти одиннадцать.

– Мне надо будет скоро ехать домой.

– Да ладно тебе, давай останемся. Не убьет же тебя мать, если ты опоздаешь на полчасика? Или позвони ее и предупреди.

Не зная, что и делать, Саша вытащила телефон из кармана… и со вздохом сунула обратно. По закону подлости эта бандура, годная лишь на то, чтобы звонить и отправлять сообщения, но держащая зарядку месяцами, пикнула и выключилась.

– Ну, значит, сам рок-н-ролльный бог говорит тебе подождать Ковлера, – хохотнула Оля. – Да не парься ты, все будет окей. Я просто попрошу его подписать плакатик, и мы поедем домой. Может быть, даже с Серым – он обычно всегда шляется после концерта и клянчит деньги на догон.

Они стояли, наверное, минут десять, а, может, двадцать. Толпа девчонок все прибывала и прибывала, некоторые были даже с цветами и рисунками, и каждая желала лишь одного – чтобы Ковлер их заметил. Чтобы он расписался хоть где-нибудь.

Наконец, когда уже стемнело и Саша решила развернуться и пойти домой, дверь служебного входа под общий визг открылась. Музыкант вышел, окруженный толпой охранников, и неумолимо начал двигаться к выходу, не обращая внимание на ополоумевших фанаток. Вот он приготовился отпихнуть Олю, стоящую практически рядом… но тут глаза Ковлера и Сашины встретились, и Саша выдохнула от изумления.

– Саша? – Эрик пошатнулся и схватился за сердце. – Саша, я так рад тебя видеть!

Выкрикнув это на самом настоящем русском (правда, с чудовищным акцентом), Эрик Ковлер отпихнул охранников и, не обращая внимания на разочарованные возгласы толпы, опустился на одно колено и заключил в объятия одну маленькую, не понимающую, что происходит, рыжую девочку, которая застыла с открытым ртом.

Глава 28

Марта

– Эрик? – Саша не могла поверить своим глазам. – Это… правда ты?

Но Эрик был всамделишным. Он смотрел на нее, такой же дистрофично худой, и такой же патлатый как во сне. Щетина у него на щеках медленно начинала превращаться в самую настоящую бороду. Эрик махал ей рукой и пытался говорить на русском с невыносимо милым грассирующим акцентом.

Оля, открыв рот от удивления, смотрела то на абсолютно счастливого Эрика, заключающего Сашу объятия, то на Сашу, которая непривычно открыто улыбалась во весь рот.

– Вы знакомы?! Это же просто какой-то бред! Сон! – воскликнула она. И от того, что предположение было максимально близко к истине, Эрик и Саша расхохотались.

– Я никогда бы не подумала, что ты действительно решишь найти меня, – сказала Саша на английском: ей казалось, что после кучи дополнительных занятий с Татьяной Александровной она могла бы уже с чистой совестью переехать в какую-нибудь англоговорящую страну. – Зачем ты вообще поехал в Россию?

– Я… – Эрик осекся и с растерянным видом взял цветы у одной из фанаток.

Цветы остро пахли духами – что-то острое и пряное, от чего тут же засвербило в носу – и Эрик, не зная, что делать, сунул цветы своему менеджеру, толстому, облаченному в костюм мужчине делового вида который следовал за ним по пятам.

– Давай позже поговорим об этом, – сказал Эрик и смущенно потупился. – Сама понимаешь, мне просто необходимо порадовать всех этих девчонок. Подвезу тебя с твоей подругой до дома, хорошо?

– Ух, ладно, – пробормотала Саша и вышла с Олей на улицу.

Едва они оказались на свежем воздухе, Саша облегченно застонала и осела прямо на асфальт. Приятно пахло ночью, слышались пьяные вопли – и она обреченно подумала о том, что мама, кажется, теперь уж точно ее убьет. Ведь она никогда не приходила домой так поздно.

Надо было срочно что-то придумать. Какую-то отмазку, глупую, но правдоподобную, чтобы мать не рвала на себе волосы, и не подняла на нее руку – додумать она не успела – Оля с требовательным видом помахала рукой перед ее лицом.

– Что это, блин, за хрень?! – старшеклассница рвала и метала. – Почему вы с ним знакомы, и при этом ты даже не знала, что он музыкант? Так не бывает, это шиза какая-то! Самая настоящая шиза!

– Это действительно долго объяснять, – Саша вздохнула. – И, честно, ты мне вряд ли поверишь. Потому что я сама иногда до конца не верю всему тому, что со мной произошло.

– После того, как сам Эрик Ковлер бросился тебя обнимать, да еще и крича при этом по-русски, как он рад тебя видеть, я всему готова поверить. Ты, что, серийная убийца? Или твой отец – дипломат, но шифруется? Я уже ничего не понимаю.

– Тогда слушай.

Над ярко-черным небом светили прожекторы клуба, в котором выступал Эрик Ковлер. Рядом, на парковке, остановилась машина, старая Лада «девятка», и из нее грохотала странная, непохожая ни на что музыка, которую можно было описать лишь одним словом: басы. Загулявшиеся фанаты Ковлера братались с болельщиками, у которых тут же, на Лужниках, проходил матч любимой команды. От служебного входа расходились небольшие группы довольных девочек-фанаток, каждая из которых любовно прижимала к себе плакат с автографом. А прямо на асфальте, всматриваясь в черное-черное небо и вдыхая запах ночи, сидели Оля и Саша.

Саша активно жестикулировала, описывая темную тварь с восемью руками, и перерезанное горло одноклассницы. Не забыла упомянуть о девушке, которая ей нахамила в первом осознанном сне – сейчас это казалось такой мелочью. Оля слушала, не перебивая, только покачивала головой и смолила сигареты одну за другой. В другое время Саша сказала бы, что у нее скоро наступит никотиновый передоз – да, она знала, что это такое, хоть и не курила даже – но сейчас она была настолько погружена в воспоминания, что даже этого не заметила.

Она впервые открывала кому-то, что приключилось с нею за все эти сумасбродные, странные, но такие свободные и счастливо-несчастные девять месяцев. Рассказывала про доппельгангеров, про Рынок и летчиков. Про Библиотеку и про неведомую электричку, которая все мчит и мчит по рельсам, собирая клыкастых и обросших шерстью пассажиров.

Добравшись до встречи с Владом, она ощутила ком в горле. На глаза навернулись слезы – но Саша продолжила рассказывать, сжав кулаки. Ведь без него картина не была бы полной. Их встреча в психушке – завершающий штрих в этой истории.

– В общем, больше мне не снятся сны, – тихо сказала Саша и устало выдохнула. – Не хочешь верить – не верь, мне плевать. Мне уже на все плевать.

– Я не говорила, что тебе не верю, – непривычно мягко отозвалась Оля. – Знаешь, этот мир изучен не до конца, а потому вполне может быть… всякое разное. Возможно, ты переносилась в другую вселенную и думала, что спишь. Все может быть. Но, знаешь, то, что ты можешь похвастаться дружбой с самим Эриком Ковлером – это слишком круто. Если бы девчонки из нашей группы в ВК знали бы – удавились от зависти.

– Ты же никому не расскажешь?..

– А кто мне поверит, – Оля хохотнула. – Это все звучит, как рассказ какой-то влюбленной малолетней дурочки. Известный музыкант – и тринадцатилетка. Оборжаться можно. В любом случае, я надеюсь, что он не педофил – иначе какая пропадет история!

– Иди ты, – Саша пихнула ее локтем в бок.

Постепенно толпа у служебного входа редела, а небо становилось все более и более светлым. Саша могла только гадать, сколько звонков поступило на ее давно разрядившийся телефон – но это ее отчего-то не волновало. Что-то внутри нее, – какая-то часть, до сих пор не разучившаяся верить в чудеса, – упорно талдычила, что все будет в порядке. Что мама ее не убьет.

Эрик вышел из служебного входа и нервно закурил, кивнув Саше. Та подошла к нему. Уже не понимая ничего, Эрик взял почти исписанную ручку – Саша удивилась тому, насколько сильно у него красные пальцы – и расписался на торжественно врученном Олей плакате. А потом дал ей сигарету, какую-то американскую и с запахом мяты, достав ее из ярко-зеленой пачки.

– И так каждый день, да? Столько людей? – удивленно спросила Саша.

– К сожалению, – Эрик кивнул. – Я должен радоваться каждому оставленному мной автографу, ведь эти ребята по-настоящему меня любят, а, значит, покупают каждый мой диск, и я могу позволить себе практически все, чтобы хотя бы на мгновение не чувствовать себя несчастным. Но окружение этих людей… Не знаю, их слишком много.

– По-моему, вы не должны жаловаться, – заметила Оля, старательно пряча в рюкзак вожделенный плакат с автографом. – Все-таки эти люди платят вам деньги, которые обеспечивают вам прекрасную жизнь с домом и собакой. Прямо-таки американскую мечту.

– Если бы только деньги значили в этом мире все, милая девочка, – Эрик грустно улыбнулся. – Миссис Ковлер тоже понравились бы твои слова.

– Может, поторопимся? – Саша дернула его за рукав пиджака явно с чужого плеча, который он накинул на скорую руку. – А то меня мама заругает.

– Подожди ты, – Оля махнула на нее рукой. – Мистер Ковлер, а скажите, пожалуйста, каким образом концепция отказа от собственности…

– Саша права, – заметил Эрик. – Я связался с менеджером, он сейчас подгонит машину с водителем, и я прослежу, чтобы вы, девчонки, добрались до дома.

В самом деле, к парковке подъезжал – Саша подавила острое желание истерически расхохотаться – черный блестящий «Кадиллак» из ее сна. Хромированные диски колес блестели в свете уличных фонарей, которые еще пока что не погасли. Немногословный водитель открыл дверь, и Саша с удивлением опустилась на кожаное сиденье. В салоне пахло мужским одеколоном и чем-то еще, отстраненным и холодным. Саша уставилась в окно, смотря сквозь затемненные окна и думая о том, как непредсказуемо иногда складывается жизнь.

Когда автомобиль тронулся, Саша съежилась в углу, стараясь не смотреть на Эрика. Эта ситуация становилась все причудливей и причудливей. В салоне играл какой-то идиотский ремикс «Стены», части второй, и этот ремикс выводил Сашу из себя.

Оля же, кажется, вообще не задавалась экзистенциальными вопросами – таким уж она была человеком – и преспокойно болтала с Эриком на отличном английском о концепциях, правде, навязчивых мыслях и о том, как они с Сашей познакомились. Стоит отдать ему должное, Эрик не смутился и бойко отвечал на все вопросы. Для рок-звезды он был странно застенчивым, и Саша даже не думала о том, что все может так обернуться.

«Кадиллак» доехал до Олиного двора, и та, пожав руку Эрику и чмокнув Сашу в щеку, вылезла из машины и бодро поскакала в звенящий утром подъезд. Саша застонала и сползла по кожаному сиденью, пытаясь сделаться как можно меньше.

– Кажется, моя мама меня убьет, – тихо сказала она.

– Прости, – ответил Эрик. Он устало поскреб пальцем отросшую бороду. – Я правда хотел тебе помочь и отвести пораньше: не хотел бы, чтобы моя подруга возвращалась домой одна. А потом они налетели…

– Я тебя не виню, но… Зачем ты вообще приехал в Россию? Оля – а она твоя фанатка уж не знаю сколько лет – говорила, что ты загорелся этой самой любовью совсем недавно. Что произошло?

– Я пытался найти тебя, – Эрик улыбнулся. – Хотя бы за тем, чтобы отблагодарить. Ты мне, все-таки, жизнь спасла, тогда, в парке аттракционов. Ты знаешь, почему я отказался подписывать этот договор?

– Строчка о том, что нельзя представлять мертвых? – почему-то Саша уже знала, что ее догадка окажется правдой.

Эрик невесело ухмыльнулся.

– Моя жена, Марта. Мы встретились, когда я еще даже не закончил школу. Она возилась со мной, когда я прогуливал уроки и играл на гитаре. Была рядом с самого начала – и не дожила до того момента, когда я оказался на пике популярности. Лейкемия. Она сгорела буквально за полгода – а мы планировали ребенка. Ты знаешь, – он говорил куда-то в пространство, нехорошо замерев, – я так бы хотел еще раз ее увидеть. Во снах, не во снах – как угодно, меня это не волнует. Я так много не успел ей сказать. Вместо того, чтобы быть с ней – тогда, в больнице, когда ее госпитализировали впервые – я проводил свою первую автограф-сессию. Эта идиотская популярность так сильно меня радовала тогда – каким же я был глупцом. Я просто хотел встретить ее, чтобы извиниться.

Музыка из салона грохотала все сильнее и сильнее. Ремикс «Стены» перешел в какие-то абстрактные хип-хоп биты, и Эрик развалился на сидении, прикрыв глаза. Саше он в этот момент казался пугающе беззащитным. Точь-в-точь Малахольный, как его нарекли поначалу Туристы.

– Сколько времени ты не мог проснуться? – Саша никогда не задавала ему этот вопрос, пока они еще были вместе с туристами.

Она сразу поняла, что спросила зря: буквально на секунду лицо Эрика перекосилось и стало таким же отчужденным, каким оно было в момент их знакомства. Буквально на секунду, но Сашу опять пробрало до мурашек.

– Долго. Очень долго. Иногда я видел Марту – но то была другая Марта, злая и рассерженная. Она говорила, что никогда меня не простит, что я бесчеловечный моральный урод – и, хоть то, что притворялось Мартой, и было право, я знал, что она никогда бы. А потом пришла ты – и появились мои новые русские друзья.

Машина остановилась, и Саша, потерянно кивнув Эрику, начала вылезать из салона, уже предчувствуя крик, который поднимет мама. Однако Эрик вылез с ней.

– Я поговорю с ней и объясню, что все в порядке, – сказал Эрик. – Она знает английский?

– Она в школе немецкий изучала, – Саша тяжело вздохнула. – Извини, но тут ты не поможешь. Меня ждет серьезная взбучка, и я должна принять ее с достоинством.

– Значит, буду говорить на русском, – Эрик нахмурился. – Мне давно надо было попрактиковаться.

Саша хотела возразить – но махнула рукой. Все равно ей не светит ничего, кроме головомойки, так что какой смысл затевать спор?

Мать открыла дверь, злая и сонная. Она уже хотела начать кричать, как вдруг увидела Эрика – и ее перекосило от удивления. Конечно, ведь она видела его фотографию, когда давала Саше разрешение посетить его концерт.

– Что…

– Здравствуйте! – у Эрика был забавный акцент, от чего слова звучали ломано и резко. – Я Эрик, я есть друг вашей дочери. Я виноват в том, что она не пришла домой рано. Вы понимайете английский?

Мать покачала головой и хотела уже захлопнуть дверь перед носом нежданного гостя, но тот поставил ногу в дверной проем.

– Пожалуйста!

Саша не знала, о чем они говорили – ее отправили спать, как только она зашла в квартиру, и пока Эрик объяснялся с ее матерью, она лежала на кровати в собственном закутке, переодевшись в пижаму, и прислушивалась к тому, что происходит. На кухне почему-то было тихо, только изредка был слышен шум закипающего чайника. Мама не кричала – и это Сашу радовало. Она не знала, как Эрик объяснит ей их знакомство, и как докажет, что он не педофил и не извращенец и на что спишет странности, произошедшие с ним за последние несколько лет.

Но одна вещь вертелась у Саши в мыслях. Мир снов все равно настиг ее. Сашины друзья пришли за ней – неизвестно откуда, неизвестно, как, но пришли. И, возможно, они ей помогут. Помогут снова научиться видеть сны.

Глава 29

Родственные души

Спать без снов – очень странная штука. Это как телепорт, который переносит тебя в другой день: закрываешь глаза, открываешь снова, – и вот уже утреннее беспощадное солнце светит прямо в лицо, мать хозяйничает на кухне и гремит посудой, а из радиоприемника доносится полонез Огинского.

Саша сонно разлепила веки. Все, как и обычно. Надо идти в школу, чтобы учить там бесполезные правила построения сложносочиненных предложений, чертить унылые графики и висеть пузырем на физкультуре. Она обвела взглядом: пылинки, красиво танцующие в солнечном луче, заваленный книгами колченогий письменный стол, фотография маленькой Саши на море, прилепленная к оконному стеклу, тряпичный браслет с концерта Эрика на руке…

Мысли собрались в единую картинку, и Саша подскочила на кровати. Прямо в пижаме побежала на кухню – и одновременно с разочарованием и облегчением выдохнула. Эрика на кухне не было, однако откуда-то в обычно пустовавшей вазе появились цветы. Почесав затылок – матери, вечно злой и усталой от работы в офисе, цветов не дарил никто и никогда, разве что на день рождения – Саша наклонилась к цветам, чтобы принюхаться – и с удивлением заметила привязанную к нежной хризантеме почти незаметную маленькую открытку.

Открытка пахла мужским одеколоном – терпкий, но приятный запах. Стало ясно, чьих рук это было дело. Ради интереса она развернула открытку.

Мелким убористым почерком без единой подписи был набросан телефонный номер, начинающийся с «плюс единицы». Саша посмотрела на часы – шесть тридцать утра.

– Сашка, ты чего так поздно? – потирая уставшие глаза, на кухню вошла мать, и Саша торопливо скомкала открытку и сунула в карман пижамных штанов. – В школу опоздаешь.

– Прости, мам, – Сашка, и широко, до щелчка челюстей, зевнула. – Я же спала буквально часа два, не больше. Может, сегодня не…

– Нет уж, сама собралась на этот концерт гребаный – сама и справляйся с последствиями, – мать покачала головой. – Одевайся и езжай в школу.

В другой раз Сашка непременно послушала бы мать и обязательно побежала ловить автобус, но что-то ей подсказывало – какое-то шестое чувство, благодаря которому ей удавалось никогда не ржаветь – что никто не заметит ее отсутствия. В конце концов, май-месяц, весеннее утро: как идти в школу при такой погоде?

Наскоро проглотив яичницу, Саша вылетела из дома и понеслась к остановке. Чудом успела на отъезжающий автобус, немного проехала – и благополучно вышла, свернув в маленький лесопарк. А затем она вытащила открытку из брюк и трясущимися руками набрала номер.

– Да? – ответил сонный мужской голос после минуты молчания. – Говорите. Я слушаю. Это менеджмент? Мистер Попов?

– Эрик? – тихо сказала Саша. – Это я. Я не разбудила?

– Конечно, разбудила, – ответил Эрик, и Саша испытала жуткий укол совести ровно до того момента, как Эрик рассмеялся. Смеялся он заливисто и странно, как маленький ребенок, который только-только понял, что такое смех. – Но это неважно. Ты в порядке?

– Кажется, да. Мне нужно поговорить с тобой. Срочно. Понимаешь, я запуталась, жутко запуталась, – говорить это было очень сложно, слова будто отказывались лезть из гортани и решили навечно там окопаться. – И я не знаю, к кому…

– Когда-то ты спасла мне жизнь, – Эрик говорил абсолютно серьезно. – Благодаря тебе я познакомился со всеми моими друзьями, которым удалось то, чего за эти пять лет не удалось сделать моему психотерапевту. Так что я сделаю для тебя все. Где мы встретимся?

– Сейчас, подожди, я пересчитаю мелочь, мне хватит на проезд…

– Забей. Просто скажи адрес, и я подъеду где-то через час.

Покосившись на автобусную остановку, Саша покаянно назвала адрес и уселась на остановку, достав из рюкзака дряхлую книгу про светлое советское будущее. Она нашла эту книгу в недрах собственной книжной полки – а, может, стащила из школьной библиотеки и забыла вернуть – и совершенно зачиталась. Саша не знала, сколько времени она провела, сидя в жутко неудобной школьной форме на холодной железной скамье, но, когда она подняла глаза, к остановке уже подъезжало черное с шашечками такси.

По Эрику невозможно было сказать, что он проснулся около часа назад. На тощих ногах красовались специально потертые новенькие джинсы, раздолбанные кроссовки шаркали по мокрому после ночного дождя асфальту, а футболка с одной из старинных рок-групп топорщилась на впалой груди. Волосы его были по-всамделишному растрепаны, и Саша бросилась к нему в объятия.

– Ну, ну, – Эрик потрепал ее по волосам. – Пойдем, тут есть кафе или что-то вроде того? Последний раз ел еще до того, как отыграл концерт.

– Тут только шавечная за углом, – пробормотала Саша и покраснела.

– Что такое шавечная?

– Поверь, лучше это попробовать, чем слушать чужие отзывы, – сказала Саша.

Мать, кажется, уже ушла на работу – она всегда выходила на улицу около половины восьмого – а потому они, не боясь попасться, сидели на парапете и уминали горячую шаверму, болтая ногами и наблюдая за проплывавшими облаками. Эрику традиционное блюдо русского пролетариата жутко понравилось, и он, прихлебывая ужасающий кофе без молока и сахара, довольно жмурился на весеннем солнце.

– Рассказывай, что у тебя случилось, – Эрик достал из красно-белой пачки толстую сигарету. Предложил и Саше, но она, как всегда, отказалась. – С мальчиком своим поругалась, что ли?

– С каким еще мальчиком?!

– Ну, с этим, черноволосым таким, – Эрик засмеялся. – Ваша дружба – это прям секрет Полишинеля какой-то. Альберт следил за тобой, когда ты ушла от нас: боялся, что влипнешь по незнанию в какую-то нехорошую ситуацию. И как только он этого черноволосого приметил, сразу понял, что к нам ты уже не вернешься.

– Фу, – Сашу передернуло. – Ему тридцать четыре, какой встречаться? Понимаешь, Эрик, он был… моим лучшим другом. Единственным человеком, который меня понимал, с которым я могла быть самой собой. Мне не надо было шутить идиотские шутки, громко разговаривать, чтобы заполнить неловкую пустоту, не приходилось строить из себя черт пойми кого. Мы могли разговаривать обо всем на свете – а теперь его нет.

Саша долго рассказывала Эрику обо всем, что случилось с ней после того, как она ушла от туристов. Рассказала она и про троллейбус, а Эрик удивленно округлил глаза, но перебивать не стал.

– … а потом он… просто накричал на меня, и я убежала. Мне было так страшно, что я тоже стану такой, а потом я поняла, что он не виноват, и что я его единственная подруга, и мне так плохо, как будто из меня… вырезали частичку моего сердца, – поняв, какую глупость она сказала, Саша осеклась.

Эрик, однако, ничего не ответил и лишь озабоченно покачал головой. А потом достал еще одну сигарету. Рядом была голубятня, и Саша слышала лишь шум проезжающих машин и курлыканье голубей. Что-то крикнул продавец шавермы своему помощнику – и вновь стало так тихо, как только может быть тихо в семь тридцать утра.

– Понимаешь, – сказал Эрик, – вы оба не так поняли друг друга. Он подумал, что ты не хочешь больше видеть с ним сны и не желаешь быть его подругой, а ты решила, что он обязательно сделает тебя сумасшедшей. Судя по тому, что ты рассказывала, он очень одинокий человек, а одинокие люди редко умеют общаться. Они почти всегда понимают других неправильно. Я тоже таким был, пока не встретил Марту: именно она меня и научила с людьми общаться.

– Ты поэтому пошел во сны, да? Хотел ее вернуть?

– Хотел, – серьезно кивнул Эрик. – Мне понадобилось пять лет, долгое заточение в собственном сне и один поход в горы с туристами, чтобы понять очевидное. Альберт Андреич все мне объяснил. Марту уже не вернуть, и сколько бы я не страдал по ней, ничего уже не будет как прежде. Я пытаюсь снова научиться жить своей жизнью: опять даю концерты, выкладываюсь по полной, начал ходить по магазинам и решил, что заслуживаю хотя бы съездить на море. Я никогда не виделморе. Может быть, у меня даже получится найти себе девушку – например, мисс Пристли, моя гримерша, частенько оказывает мне знаки внимания. Впрочем, это неважно. Лучше скажи, что ты делала все это время?

– Ну, мы с Владом путешествовали по мирам… – Саша тихонько выдохнула и, покраснев от стыда, начала пересказывать Эрику свои приключения, – а потом про мать, рассказала как проснулась, и как мать трясла ее и заливалась слезами.

– Вы оба потеряли контроль, – Эрик покачал головой. – Такое случается с людьми, когда они встречают свою родственную душу. Тебе сразу кажется, что больше тебе никто не нужен. Если бы вы с Владом встретились сразу в реальной жизни, я бы не удивился, если бы вы сбежали куда-нибудь в другой город проживать долгую счастливую жизнь.

– Я же сказала, мы не встречаемся. Ему же тридцать четыре года.

– Я и не говорил ничего про отношения, заметь, – Эрик поднял палец вверх. – Дело в том, моя дорогая Саша, что ценность отношений необязательно возрастает, если люди встречаются. Я видел многие пары, которые абсолютно друг друга не понимали и готовы были расплеваться при первой неурядице, и видел друзей, которые понимали друг друга так хорошо, что заканчивали друг за другом предложения. Иногда случается, что людям не нужны романтические отношения, чтобы стать еще ближе друг к другу. И, на самом деле, я рад, что так сложилось: представь, что могло бы случиться, будь Влад был твоим ровесником? В такое время у людей, особенно у мальчишек, в голове часто играют гормоны. Вы могли бы совершить что-нибудь непоправимое – и тебе пришлось бы это расхлебывать.

– Да, наверное, – ответила Саша. – Понимаешь, когда я увидела Влада, то поняла, что… как будто нашла старшего брата. Человека, который всегда поймет и поможет. Который никогда не станет осуждать. Мы столько всего не успели сделать – и теперь я как будто потеряла часть души. Сердце постоянно болит и не может остановиться, а жизнь кажется такой… блеклой, как будто из нее исчезли все краски. Я всегда хотела пойти на рок-концерт, например, а когда попала, поняла, что не испытываю эмоций. Вообще. Я как будто была за толстенным стеклом, которое скрывало от меня всех этих солнечных и веселящихся людей. Я не чувствовала ни-че-го. И сейчас тоже не чувствую.

– Ты боишься, что это из-за Влада, да? – Эрик тяжело вздохнул. – Видел я, как люди болезненно воспринимают исчезнувшую дружбу, но чтобы так… Наверное, вы действительно родственные души.

Родственные души… Саша почувствовала, что, кажется, нашла ответ на свой вопрос. Вот почему ей так плохо. Вот почему она все это время усиленно пытается заржаветь, таскаясь на сомнительные мероприятия и прогуливая школу в компании странных бородатых мужчин. Из-за этого она не может спокойно ни спать, ни есть. Они с Владленом все это время были больше, чем друзья, больше, чем семейная пара – они были родственными душами.

– У каждого человека есть своя родственная душа, – Эрик подмигнул ей. – Некоторые люди находят ее сразу, а некоторым приходится ждать до сорока, до пятидесяти лет. И только в тот момент, когда люди находят родственную душу, они обретают истинное счастье. Так было всегда. Так было с моей Мартой – и именно поэтому после ее смерти я потерял смысл жизни. Но у тебя все еще впереди: найди Влада и поговори с ним. Я уверен, что если вы действительно так связаны, то вы помиритесь. Ведь ему, скорее всего, так же плохо сейчас, как и тебе.

– Но как же я его найду? Мне кажется, что если я еще раз приду в ту самую больницу, обратно меня уже не выпустят. Найдут у меня какую-нибудь шизофрению и поселят с Владом в одной палате. Буду с ним делиться передачками от мамы.

Эрик, мрачного Сашиного настроя не оценил и достал еще одну сигарету. Он курил, как паровоз, испуская вонючий дым кольцами, и этот дым оседал на Сашиных рыжих кудрявых волосах и на дедушкиной джинсовой куртке. Саше казалось, что она вся уже прокоптилась, пропахла табаком, и теперь, как только она придет домой, мать точно поймет, что в никакую школу она сегодня не ходила.

– Ты же можешь найти его во сне, – сказал Эрик. – Да, вы увиделись случайно, но есть ведь места, в которых он часто бывает. Тот же Рынок, например. Да, мир снов большой и опасный, но ты не одна. Я тебе помогу. Альберт Андреевич поможет.

– Я потеряла способность видеть сны, – сухо выдала Саша свою самую главную и самую мрачную тайну.

И она ожидала определенно не такой реакции. Она ждала, что Эрик покачает головой и скажет, что в этом случае он бессилен. Она ждала, что он посмотрит на нее, как на прокаженную, – как это так – лишиться способностей видеть сны, это же хуже, чем стать инвалидом. Но Эрик лишь солнечно улыбнулся.

– Я же сказал, Саша. Ты не одна. Мы сможем решить эту проблему.

– Как ты можешь мне помочь? Сомневаюсь, что двое человек…

– А кто сказал, что нас будет двое? – Эрик снова ей подмигнул. К нему медленно возвращался весь его боевой настрой. – Я приехал в Россию не только для того, чтобы давать концерты. Я нашел вас. Всех вас нашел. И Альберта Андреевича, и Поварешку, и Атеиста, и даже Писателя. Мы давали друг другу адрес – Я всю компанию отыскал, кроме тебя. Наша встреча оказалась случайной.

– И что, ты думаешь, Альберт Андреевич меня не прогонит? Я же ушла от вас.

– Не думаю, – серьезно ответил Эрик. – Он всегда называл Влада и тебя лучшими своими учениками. Надо к нему съездить. Он живет где-то под Москвой. И лучше бы трогаться прямо сейчас, потому что вечером ему еще на работу.

– Подожди, – Саша нервно постучала пальцами по дощатой поверхности парапета. Звук получился гулким и противным. – Сейчас?

– Ну, ты же хочешь снова научиться видеть сны, верно?

Перед глазами встала мама, которая слезно молила Сашу не влипать снова в неприятности – а потом она вспомнила Влада на койке в больнице, и ее сердце вновь сжалось. И тогда Саша сжала кулаки и кивнула.

Глава 30

Каменный дом

Электричка неспешно шла вперед, стуча по рельсам. В тамбуре, несмотря на запрет, отчетливо пахло сигаретами, и запах просачивался даже в вагон. Час был малолюдный, ы вагоне почти никого не было. Только бабушки-курортницы, решившие с утреца пораньше проведать собственную дачу, уставшие студенты, что в очередной момент послали все пары подальше и отправились домой, да искатели приключений.

Есть в электричках что-то романтическое. Может быть, дело в том, что, когда ты бегаешь от контролеров, ты успеваешь применить тактику, логику и физические навыки, на лету спланировать, когда именно нужно бежать и в какой вагон. А может, дело в том, что, когда становиться уже совсем невмоготу сидеть, можно выйти в тамбур и стоять, неспешно покуривая сигарету – в том, что это запрещено, есть какая-то особая адреналиновая романтика – и посматривая в окно. Глядеть на пролетающие маленькие деревеньки и исписанные граффити и выцветшими признаниями в любви заборы.

Саша ехала с билетом и не курила, а потому не ощущала никакой романтики: для нее существовал только душный вагон, в котором невыносимо воняло куревом, колбасой и немытым телом, легкий приток свежего воздуха из раскрытого окна и неудобное синее сиденье с налипшими на него древними сталагмитами из жвачки.

Эрик, впрочем, радовался, как ребенок. Он поминутно смотрел в окно, торжественно предъявил контролеру оба билета, раздал пару автографов, каждые полчаса выбегал покурить в тамбур и возвращался отвратительно пахнущий, но абсолютно счастливый.

– Ты когда-нибудь видела Альберта Андреевича?

– Нет, только во сне. А какой он?

– Веселый, – Эрик задумался. – Добрый очень, объяснил мне, как в Москве чем пользоваться, прогулялся со мной, достопримечательности все показал. Научил, как на этих поездах пригородных ездить. А от билета на концерт отказался, сказал, он больше по старому. Прямо как ты.

– А он точно мне поможет?

– Точно-точно. Он, знаешь, сколько времени по снам путешествует? Я уверен, у него такое уже случалось.

Пролетали мимо городки и поселки, а Сашу разморило: она ведь спала всего два часа. Прислонившись к Эрику, она смежила веки: поезд укачивал. Сон накатывал, как тогда, на фальшивой платформе, когда она впервые в жизни попала в ловушку. Так же сладко слипались глаза и так же казалось, что со сном закончится все. Ей уже было безразлично все, даже предстоящая встреча с Владом (это одновременно и пугало до трясучки, и давало робкую надежду, что все будет хорошо), а уж внезапная встреча с Эриком тем более оставила ее равнодушной. В другое время Саша наверняка бы расспросила его, каково это – жить в Америке и каждый день расплачиваться долларами, пялиться на небоскребы, но отчего-то ей было уже совсем не до этого. Просто жутко хотелось спать…

– Платформа «Авангард», – прошелестел женский бесплотный голос, и электричка резко встала.

Саша проснулась и, ничего не понимая, вышла из вагона, ориентируясь больше на Эрика… и была оглушена налетевшим на нее серым вихрем.

– Пришла-таки беглянка, подумать только! Надо же, она и в самом деле такая рыжая, я все удивлялся, понимаешь, у девчонки будто пожар на голове. И сморило. Конечно, а как иначе, – два с половиной часа ехать, да еще и в духоте такой. Музыкант, ты бы Революционерке хоть попить с собой взял, а то совсем ухайдокал ребенка! Ну, ничего. Сейчас мы дойдем до моего дома, Вера Павловна вас обязательно накормит – и не смейте даже отказываться! – а потом и поговорим по душам, понимаешь. Идет?

Оглушенная этим фонтаном энергии, Саша лишь испуганно моргала и переводила взгляд то на Эрика, то на Альберта Андреевича. Выглядел Альберт Андреевич точно так же, как и во сне: те же очки-половинки на хитром щекастом лице, та же седая борода, из-за которой он был похож на странствующего барда, тот же затрапезного вида вязаный свитер. Взгляд его ярко-синих глаз попеременно бегал то в одну, то в другую сторону, а руки жили своей жизнью: то поправят очки, то полезут в карман заляпанных грязью джинсов, то и вовсе начнут жестикулировать будто отдельно от своего хозяина.

– Мы с Верой Павловной давно сюда перебрались, на дачу. Все равно студентам с курсовой можно и по Скайпу помогать, а она давным-давно из конструкторского бюро на пенсию ушла. Вот так и живем, печку, вон, топим, хорошо… Зимой, правда, приходится перебираться на московскую квартиру, но три месяца потерпеть можно, – дети-то уже взрослые и отдельно живут.

Саша устало плелась за Эриком и Альбертом Андреичем, мечтая упасть прямо тут и уснуть. Заметив ее состояние, Эрик подхватил ее на руки, как ребенка.

– Я могу и сама пойти…

– Да ладно тебе, – Эрик улыбнулся. – Вырастешь – сама захочешь, чтобы тебя мужчины на руках носили. Тем более ты легкая совсем, отчего бы такую девчонку не понести?

Как только Саша увидела дом Альберта Андреевича, сон моментально слетел с нее, как будто она выпила банку энергетика, на которые мать ей запрещала даже смотреть. Он жил в небольшом, но жутко уютном кирпичном доме, сделанном вручную и покрашенном в синий цвет. На уютной веранде над дверью красовалась деревянная покрашенная детской рукой божья коровка, яблони у дома стояли в цвету, – их аромат кружил голову, а качели, тоже самодельные, скрипели на легком ветерке. В доме загорелся свет и послышались шаркающие шаги.

– Ба, кто это тут у нас, – Поварешка оказалась такой же настоящей, как и сам Альберт Андреевич. – Неужто Революционерка приехала?!

Сухая, низенькая, пожилая, она опиралась на клюку и, пошаркивая, подошла к Саше и обняла ее. От нее приятно пахло лавандой, а огромные очки в роговой оправе делали глаза Поварешки куда больше, чем они были на самом деле.

– Ты не представляешь, как американец-то девчонку ухайдокал. Я прихожу, а она, понимаешь, на ходу спит.

– Пусть поспит, – весело ответила Поварешка. – На часах девять утра, я сама, почитай, только встала. Пусть отдохнет с дороги, а потом поест.

– Не надо меня просыпать! – запротестовала Сашка. – То есть укладывать. А вот от еды я бы не отказалась.

Она покраснела, но желудок поддержал ее жалобным аккомпанементом: с утра она съела разве что шаверму. Когда-то Сашка наедалась такой на целый день, но в последнее время ей хотелось есть все чаще и чаще. Быть может, она, наконец, растет, и скоро вытянется хотя бы до метра шестидесяти, чтобы на физкультуре не стоять в самом конце?

– Ты не переживай, Революционерка, еды на всех хватит, и на тебя, и на Альберта Андреевича, и на американца твоего, – Поварешка всплеснула руками. – А исхудала-то как, Господи ж ты божечки! Кожа да кости! Когда я тебя в последний раз видела, то была всем девкам девка: румяная, с пузиком, а сейчас что? Не ровен час, собаки во дворе подумают, что им кости обглодать принесли!

– Вера, прекрати, – сурово нахмурил брови Альберт Андреевич. – Не смущай Революционерку. Что за манеры? Девчонка, понимаешь, два с половиной часа в душной электричке тряслась, а ты ей еще и хамишь!

– Ничего я ей не хамлю, я правду говорю, – покачала головой Поварешка. – Ну, молодежь, что толку на пороге-то стоять? Проходим, ботинки снимаем, руки моем обязательно – мало ли, кто сейчас в этих самых электричках шляется?! – и за стол. Я борща сварила – самое то после долгой дороги.

Не понимая, что происходит, Саша крутила головой в разные стороны, будто кукла. Оглянувшись на Эрика, она тоже аккуратно сняла кеды и, стесняясь разных носков, зашла внутрь дома.

Внутри пахло травами, едой и немного сыростью, но Саше этот запах нравился: больно ассоциировался с домом. На каменных стенах висели чудом поклеенные старые выцветшие обои, кое-где обои отклеились, и было видно газету «Известия» за девяносто девятый год. Покрашенная в ядовито-коричневый лестница вела наверх, на второй этаж, где играло радио: передавали «Землю в иллюминаторе».

– Не снится нам ни рокот космодрома, – пропел Альберт Андреевич в седые усы. – Ни эта ледяная синева… Революционерка, Музыкант, чего застыли? А ну, давайте за стол! Борщ сам себя не съест, понимаешь!

Саша уселась за криво сколоченный, но прочный и устойчивый стол, на который кокетливо была наброшена аляповатая скатерть в цветочек. Вкусно пахло борщом, и рот Саши наполнился слюной. За окном кто-то закричал – Саша увидела совсем маленькую светлоголовую девочку в сарафане. Девочка побежала к самодельным качелям и, сбросив тапочки, взлетела ввысь, к небесам.

– Аля, сильно не раскачивайся! – прикрикнула на нее Поварешка, продолжая стучать тарелками.

– Ба, почему? Я солнце сделать хочу! – у Али, совсем малышки, не было передних зубов, и она шепелявила.

– Я тебе дам – солнце! Вот родители приедут, и делай, что хошь, хоть солнце, хоть луну! А со мной чтоб качалась, как все! А то ишь, удумала! Все деду расскажу!

– А дед мне разрешил, – обиделась Аля и раскачалась еще сильнее.

– Аля, ничего я не разрешал! Быстро замедлись, а то никакого похода в бассейн! – прикрикнул Альберт Андреевич, и Аля со вздохом шваркнула босыми ногами по земле, замедлив качели.

Эрик и Саша смотрели то друг на друга, то по сторонам, ощущая себя невероятно неловко.

– Никакого сладу нет, – бурчала Поварешка, наливая горячий, только что приготовленный борщ и с грохотом ставя тарелку перед Эриком. – Вишь, знает, что дед ее любит, и веревки из него вьет. Ну ничего, вот позвоню я ее родителям… А ты кушай, Революционерка, кушай, наверное, проголодалась с дороги-то.

Саша, покраснев до корней волос, принялась есть суп – она действительно жутко проголодалась – стараясь посильнее греметь ложкой, чтобы не слышать, как препираются Поварешка и Альберт Андреич. Заметив это, Эрик усмехнулся.

– Ты не шибко переживай из-за них. Сама знаешь, милые бранятся – только тешатся.

– Мама говорит, что когда люди ругаются, это значит, что у них какие-то проблемы, – Саша нахмурилась. – Вон, внучка не слушается, запреты какие-то непонятные. Разве это хорошо?

– А ты посмотри, как они ругаются, – улыбнулся Эрик. – Совсем беззлобно – никакой попытки задеть за живое. Так, небольшой спор. Для стариков это привычно: они воспитаны в другом времени и попросту не знают, как выражать любовь. Смотреть надо не глазами, а сердцем.

Саша доела борщ и откинулась на удобный стул, накрытый вязаной салфеткой. Как ни странно, сонная одурь отступила, и теперь она была готова поговорить с Альбертом Андреевичем. Эрик вышел в сад и задымил сигаретой: он всегда курил после еды, потому что считал, что съеденное так лучше усваивается. Поварешка убрала суп в погреб и пошла на второй этаж – отдыхать, наверное. На уютной кухне остался только Альберт Андреевич, который с видимым удовольствием прихлебывал кофе с молоком.

– Вы, молодежь, не цените время, – пробормотал он, снова ставя на плиту джезву. – Все пьете свою бурду растворимую, понимаешь. А кофе – это, все-таки, одно из лучших изобретений человечества наряду с пивом.

– Я пробовала пиво, и оно не очень вкусное, – робко сказала Саша. Отчего-то она чувствовала жуткую неловкость наедине с Альбертом Андреевичем: хоть они и расстались вполне мирно, ее не покидало ощущение того, что она их бросила.

– Тю, ты просто еще ребенок, Революционерка, – отмахнулся Альберт Андреевич. – Хорошего пива даже не пробовала. Ну, успеется. А теперь рассказывай, что у тебя случилось такого срочного.

– А вы точно не сердитесь, что я ушла? – казалось, когда Саша задала этот вопрос, ей стало гораздо легче. Словно ушло у нее из груди что-то сдавливающее и неприятное.

– Да какой сердиться, – Альберт Андреевич тепло улыбнулся и отцовским жестом потрепал ее по голове. – Разве я сердился, когда Владик ушел? Знал ведь, что к этому все идет. Он, понимаешь, был прямо как ты: маленький, разве что годка на два постарше тебя, шебутной, все пытался понять, откуда доппельгангеры приходят. Я ему говорю, – много будешь знать, скоро состаришься, а он все, не отставал, – мол, расскажите да расскажите. Все ему растолкуй да покажи, – неуемный был ребенок.

– Почему же он ушел? – спросила Саша.

Альберт Андреевич пожал плечами и открыл окно пошире. Комнату наполнил запах цветущей яблони, и она тихонько улыбнулась: май – лучший месяц года.

– Ушел – и ушел, бывает такое. Он, понимаешь, всегда хотел углядеть суть вещей. Подогнать все под четкую обывательскую логику. Мы-то, туристы, всегда к снам относились, как к данности. И к ловушкам, и к монстрам всяким. А он, понимаешь, все хотел узнать, что, как, почему. Вот и ушел в свободное плавание. И я знал, что ты тоже уйдешь. С того момента, как ты пошла через Город страхов.

Саша вспомнила улицы в огне, вспомнила вопли за спиной и поежилась. С того дня началось ее огромное приключение, тогда она, тогда еще ничего не понимающая толстая маленькая школьница, пошла, как ей думалось, на свою собственную смерть, чтобы спасти незнакомого человека. И тут ее пронзила догадка. Догадка была настолько яркая и простая, что у нее помимо воли губы сами растянулись в дурацкой улыбке.

– В лодке же было два места, не так ли?

– Правильно, – Альберт Андреевич тяжело, по-стариковски крякнул. – Если бы ты испугалась идти через Город, место в лодке бы сразу обнаружилось, и мы доставили бы тебя до метро, не успела бы ты даже понять, что происходит. Обнаруживая людей в ловушке Парка, мы всегда предлагаем им идти до Города. И, понимаешь, согласилась только ты. И прошла. Ты всегда была особенной девочкой, Революционерка. И этот мир – мир снов – принадлежал тебе с самого начала. После города Страхов ты снова попала в ловушку – и этого я, честно говоря, не учел. Когда сигналка подала тревогу, мы гребли со всей силы – и, слава Богу, нашли тебя.

Альберт Андреевич допил кофе, со стуком поставил кружку с отколотым краем на подоконник и уселся рядом с Сашей, запустив руки в седые виски. С удивлением Саша осознала, какой Альберт Андреевич все-таки старый.

– Так вот, мы очень часто набираем попутчиков и развозим их по нужным станциям метро. Кто-то уходит сразу же. Кто-то остается с нами, как Атеист или Музыкант. Но было всего два случая, когда человек долго-долго оставался с нами, а потом – раз! – и ушел.

– Первым был Влад, да?

– А второй – ты. Вы с ним очень похожи. Такие маленькие – старому человеку вы всегда будете казаться детьми, уж прости – такие храбрые и такие удивительно одинокие. Вы, понимаешь, обязаны были встретиться.

– А теперь я все спустила в трубу, – от жалости к себе что-то свернулось внутри, и Саша почувствовала, как горло что-то сжало. Какой-то спазм. Говорить стало трудно, и она моргнула: мир тут же затуманился. – Я даже сны перестала видеть. Я так хочу его вернуть, Альберт Андреевич…

Альберт Андреевич лишь налил ей еще чаю. Чай приятно пах мятой и ромашкой, и Саша обняла кружку руками: так теплее.

– Пей, Революционерка, и слушай. Нехоженых троп в мире снов много, очень много, и не факт, что нам известны места, о которых знает Влад. В конце концов, он больше пятнадцати лет путешествует в одиночку. Но если мы все соберемся и пойдем его искать – то обязательно найдем.

– Но как? Там же целая вселенная…

– Милая моя Революционерка, ты действительно думала, что я бросаю своих птенцов? Помнишь книгу, которую я тебе подарил?

Сашка несмело кивнула. Альберт Андреевич улыбнулся и продолжил.

– Я чувствую каждую вещь, которую когда-то дарил людям. И, если я вдруг беспокоился о тебе, я мог поманить книгу – и она звала меня. В свое время я учил Владика водить – и даже подарил ему машину.

– Шиншилла? – Саша не могла поверить своим ушам. – Так это ваш подарок?! Я думала, он призвал его из подсознания…

– Он мог спрятать мой подарок в подсознание на долгие годы, а потом вытащить – но все это время я знал, где он и что с ним. В мире снов, конечно же. Так что не волнуйся ты так, Революционерка: найдем мы твоего друга. Всем миром найдем. Остается тебе только заснуть.

– Но я не вижу снов больше, – Саша потупилась и спрятала лицо за огромной кружкой так и не допитого чая. – Я просто закрываю глаза и просыпаюсь на следующий день. И так уже очень давно.

Альберт Андреевич замолчал, напряженно обдумывая что-то. Пальцы его, стариковские и узловатые, постукивали по скатерти, и Сашу это немного нервировало. Закричала от радости внучка Аля, всхрапнула громко Поварешка, и все стихло. Саша посмотрела в окно и увидела, как Эрик подталкивает самодельные качели, раскачивая Алю: кажется, им вовсе не мешал языковой барьер.

– Это дело поправимое, – наконец, подал голос предводитель туристов. – Я тебя, понимаешь, загипнотизирую. Дело это, конечно, не научное, но когда сны были областью науки?

Саша была ошарашена. Где-то в на соседней улице громко залаяла собака, и все стихло.

Честно говоря, она не любила все эти псевдонаучные штучки вроде гипноза: мама говорила, что гипноз используют бродяги, чтобы похищать детей и пожилых женщин. Потому таких вещей Саша побаивалась. Ведь Альберт Андреевич может сделать с ней все, что угодно, и об этом никто не узнает: мама-то думает, что Саша в школе, протирает штаны за партой и учит деепричастные обороты.

А потом Саша вспомнила Влада и его застывшие, тусклые глаза. Вспомнила его желтые от налета зубы и жадность, с которой он выкуривал единственную за много дней сигарету. Вспомнила, с какой он надеждой обращался к ней. Как они ехали всю ночь за троллейбусом и валялись на ромашковом поле, держась за руки.

И тогда Саша взяла себя в руки и кивнула.

– Делайте, как считаете нужным, Альберт Андреевич. Мне действительно нужно спасти Влада.

– Я же говорил, что эта девчонка нигде не пропадет, – усмехнулся тот и налил себе еще чаю.

Глава 31

Гипноз

Сначала хозяин дома допил свой чай, а потом, тряхнув седой кудлатой головой, вытащил из кармана джинсов старенькую кнопочную «Нокию».

– Алло? Собирай всех, мы входим в фазу. Да, сейчас. В смысле, почему не предупредил?.. Да потому что форс-мажор. Революционерка вернулась.

Он встал и поманил Сашу за собой. Около кухни находилась еще одна комнатка, совсем маленькая: дверь в нее была такая неприметная, что Саша ее даже не сразу ее разглядела. Внутри находился лишь утлый диван с торчащими пружинами и старый, покрытый пылью комод.

– Сыновья комната, но он тут редко бывает. Так, раз в полгода приезжает погостить. Ну, да это понятно, ему из Питера добираться неблизко, – пробормотал Альберт Андреевич. – Ложись и не бойся ничего.

Раньше Саша думала, что гипноз – это обязательно пассы руками и загадочные слова, которые непременно произносятся грудным угрожающим голосом фокусника. Но Альберт Андреевич не достал волшебную палочку и не предложил ей угадать карту.

– Вспомни свое самое счастливое что с тобой происходило, Саш, – он впервые назвал ее по имени за все время их общения, и от этого у девочки слегка потеплело на душе. – Самое-самое счастливое, ничем не омраченное.

Саша села на диван, ойкнула от того, что одна из торчащих пружин впилась ей куда-то под копчик, и задумалась. Разве у нее были счастливые воспоминания до того, как она встретила Влада? Разве ее жизнь не была серым и беспросветным существованием все эти тринадцать лет?

– Если не можешь вспомнить что-то близкое, вспомни детство. Самое-самое далекое детство, три года, четыре.

И Саша задумалась. Она думала пока голова не разболелась. Все воспоминания, связанные с матерью, нельзя было назвать счастливыми: в них мать либо кричала на нее, либо замахивалась с подзатыльником, либо рвала ее рисунки. Да, сейчас все стало гораздо лучше – но память о всех недавних событиях отравляла мерзкая сосущая тоска по Владу. Даже недавний концерт Эрика померк в этой чертовой тоске. Все такое серое и бессмысленное – неужели у нее действительно нет никаких хороших воспоминаний?

– Два года, годик, – тепло бормотал Альберт Андреевич, и его голос словно подбодрил Сашку.

Она задумалась и вспомнила. Точно. Да-да, это может сработать.

– Когда я была маленькой, я жила у бабушки с дедушкой. У них было весело, мы ходили часто в блинную, на речку купаться, я дружила с окрестными ребятами, которые вовсе не были задаваками, – говорила Саша скорее себе, но Альберт Андреевич не перебивал ее, лишь покачивая головой. – Мы и на дачу часто ездили. Бабушка с дедушкой всегда меня любили.

– А теперь ляг поудобнее, но руки и ноги не скрещивай. Очки сними. Закрой глаза и сконцентрируйся на этом. И слушай то, что я тебе говорю. Представляй свои ассоциации и постарайся их запомнить.

Саша послушно улеглась и прикрыла глаза. Голова шумела, а перед глазами роились какие-то мушки. Ей тут же стало дико неудобно и она захотела поменять положение, но Альберт Андреевич уже начал говорить. Он читал что-то нараспев, методично и мелодично, а Саша честно принялась вслушиваться.

– … и на этом месте ты построишь свой дом… какой он будет? Высокий? Или маленький, тихий, аккуратный? Какие будут стены у твоего дома? Большие, толстые или тонкие?.. А есть в доме глубокие подвалы, большие, запутанные?.. Что находится в этих подвалах?.. Или это будет легкий дом… с лёгкими летними стенами… потому что в твоём мире никогда не бывает зимы?.. Какие окна в твоём доме: попробуй увидеть их… Это большие… лёгкие… стеклянные… всегда открытые окна… Или маленькие, аккуратные… очень тёплые окошки… со ставнями…? Какой вход в твой дом… дверь…? Представь… Это тяжёлая дверь с золотой ручкой… Или это стеклянные двери, которые открываются, стоит слегка толкнуть?.. Будут ли замки на дверях твоего дома?..

Саша представляла квартиру бабушки и дедушки в маленьком, богом забытом городке. Там всегда пахло старостью и затхлостью, но Саша любила этот запах. Она вообще любила запахи, которые никому почему-то не нравились. Ей четыре, и она болтает ногами, сидя на табуретке. На кухне вкусно пахнет блинами, и бабушка суетится вокруг сковородки, подбрасывая все больше и больше теста.

– Блин за маму, блин за бабушку, блин за дедушку, – говорит бабушка и выкладывает ей на тарелку огромную кучу блинов.

На столе столько всего вкусного, что глаза разбегаются: тут тебе и сметана, и варенье, и сгущенка, и колбаса даже! Ешь – не хочу! Только есть мысль, которая не дает Сашке покоя.

– А за папу блин?

– Пока папы нет, нельзя за папу блин есть, – говорит бабушка, сурово сдвинув брови. – Ты вон, лучше, за дедушку съешь. А еще лучше два: зря он, что ли, велосипед тебе весь день починял?

Сашка считает это абсолютно справедливым, а потому она отправляет сразу два блина в рот.

– За дедушку!

Глаза слипались, и Саша как будто наяву видела и бабушку, и дедушку, и их старую квартирку. В старенькие еще стеклянные окна залетал тополиный пух, и маленькая Саша всегда гонялась за ним по всей комнате. А когда ей становилось скучно у бабушки с дедушкой – а такое бывало крайне редко – она просто ложилась на ковер в гостиной и рассматривала сетчатый от трещин потолок. И на какой-то момент девочке стало так хорошо, как никогда не было: будто что-то теплое разлилось у нее по венам.

Сначала стало тепло рукам, потом ногам, потом покраснел от тепла нос: Саша чувствовала, как жар поднимается все дальше и дальше, будто она погружается в горячую ванну. А потом тепло дошло до сердца, и Саша уснула.

* * *

Когда Саша открыла глаза, она сначала даже не сразу поняла, что изменилось. Та же комната, тот же светлый кирпичный домик, только вот почему-то небо неестественного ярко-алого цвета. Саша встала, надела дедушкину куртку и вышла на кухню: оттуда доносился гомон.

– А я тебе говорю, что не бывает так, когда человек резко перестает видеть сны! – распалялся старый добрый Рок-н-ролльщик перед Альбертом Андреевичем. – Эту всю дрянь контролирует Государство, и если ты не гражданин, никто не запретит тебе видеть сны! Снов могут лишить только за какую-нибудь провинность, за туризм, например. Но она же не…

– Да не попадалась она, успокойся, – махнул рукой Альберт Андреевич. – Помнишь Слесаря? Который с нами четыре года путешествовал? Его, когда поймали, лишили способности видеть сны, так никакой гипноз не помог. Я, понимаешь, даже ничего не делал, так, воспользовался парой психотерапевтических штучек. Она, видимо, сама не хотела видеть сны, так что… О, Революционерка, уснула, наконец-то! Может, чаю?

За столом сидели все: Поварешка, Писатель, Эрик и даже Атеист. У Саши подкосились ноги: неужели они все помогут ей найти Влада? Почему нельзя было обойтись только Альбертом Андреевичем?

– Меня одного он не послушает, – ответил Альберт Андреевич на невысказанный вопрос. – Он, понимаешь, всегда был очень высокого мнения о своей персоне и совершенно справедливо считал меня старым дураком и обывателем, который ничего не понимает в мире снов. А вот остальные… может, хотя бы дадут тебе возможность поговорить с ним.

– Я смотрел по координатам машины, – сказал Рок-н-ролльщик, сверяясь с огромной картой у него в руках.

Карта, как Саша поняла, тоже была одной из волшебных штук, изготовленных Альбертом Андреевичем: ее никогда не разворачивали полностью, потому что она могла быть маленькой, размером с атлас, а могла по площади стать больше всей Земли. Точки на ней постоянно менялись, и улицы то переносились на другой край, то раздваивались, то вовсе исчезали – такова была природа снов.

– И что? Где он?

– Я так понимаю, он забыл про то, что машина – твой подарок. Я думаю, если б он держал это в голове, то давно сотворил бы свою. Так что да, сейчас он где-то в районе Библиотеки.

– Библиотеки? – переспросила ошарашенная Поварешка. – В солнечный день? Там же полно доппельгангеров! И как он только не боится…

– Понимаешь, дорогая моя Вера Павловна, – произнес Альберт Андреевич. Он удобно уселся на стул и залихватским жестом допил кофе. – Мальчику плохо. Иначе он, скорее всего, пребывал бы где-нибудь на озере Грез или у речки Путешественницы: дни нынче жаркие, а он всегда любил купаться. Специально ведь лезет на рожон – нарывается, хочет драки.

– Да это же чистое самоубийство, – хмыкнул Атеист, и Саше жутко захотелось стукнуть его чем-нибудь тяжелым. – А что, если его сожрут доппели, это будет отличным уроком, почему не надо соваться днем с огнем в Библиотеку.

– Что ж, – сказал Альберт Андреевич, откладывая кружку с допитым кофе. – Ты подогнал наш автобус, Рок-н-ролльщик? Мы едем в Библиотеку.

– А это обязательно? – Атеист зевнул до щелчка челюстей. – Я вот, например, не хочу, чтобы меня сожрали всякие монстры. У меня, вообще-то, летняя сессия на носу, мне долги досдавать надо!

Альберт Андреевич очень нехорошо на него посмотрел, и Атеист замолчал. Писатель отложил тетрадку со своим opus magnum, и кивнул: пора было идти.

Микроавтобус – тот самый, на котором Саша когда-то отправилась в одно из своих первых путешествий по снам других людей – стоял на проселочной дороге. Те же вырвиглазные цвета, те же потрепанные круглые фары и те же заляпанные грязью колеса. Он загудел, и Саша залезла в салон и уютно устроилась в самой задней части: был там удобный диванчик, где можно было с комфортом развалиться и не думать о том, что тебя будет укачивать.

Писатель снова захотел сесть рядом с ней, но Саша сделала вид, что спит: уж очень ей не хотелось снова слушать про похождения эльфов и гномов в мире, подозрительно похожем на Толкиновский. Писатель погрустнел и уселся куда-то вперед, продолжая строчить.

– Музыкант, поведешь? – спросил Альберт Андреевич и уселся рядом с Сашей. – Рок-н-ролльщик тебе покажет дорогу, он у нас штурман.

Эрик кивнул и поспешил к кабине.

Саше очень хотелось, чтобы поездка прошла хорошо: чтобы Влад не умер, захотел с ней говорить, и чтобы они стали добрыми друзьями, как раньше. Что-то, мерзкий червячок внутри, ехидно подсказывал, что, как раньше, все равно не будет. Останется между ними эта мерзкая ссора, как ни крути.

А потому Саше было очень неловко, что все Туристы решили ей помочь. Она же ушла от них тогда, погнавшись за наваждением. Троллейбус без номеров, ее проклятие и ее же благословение. Троллейбус, который придет ее забрать домой. Туда, откуда она родом. Разве такое вообще бывает?

– Не переживай что ушла, – улыбнулся Альберт Андреевич. – Все мы прекрасно понимаем, каково тебе было. Сложно быть самой младшей в команде, особенно если учесть, что мы занимаемся, в сущности, не очень законными вещами. Но ты привела к нам Музыканта – и за это тебе огромное спасибо.

– Не за что. Если бы я его не спасла, он сошел бы с ума.

Альберт Андреевич кивнул и снова замолчал, уткнувшись в очередную книгу. Саша же смотрела в окно: улочки-улочки-улочки. Они проехали город, а потом вновь свернули на проселочную дорогу. Сердце заходилось в волнении, и руки у Саши тряслись крупной дрожью: она не знала, чего боится сильнее, увидеть Влада или не увидеть.

Ведь придется снова смотреть ему в глаза, снова слышать его голос – и, возможно, он будет не так дружелюбен, как раньше. Всякий раз, когда Саша ссорилась с людьми и встречалась потом – случайно или нет – она боялась к ним подходить, ведь они казались какими-то… склеенными. Будто их разрезали на мелкие кусочки, а потом поработали и поставили все на место. Вроде бы тот же самый человек, а вроде бы и нет.

Саша очень боялась, что Влад тоже окажется склеенным, и тогда она не то, что заговорить, посмотреть на него не сможет.

– Приехали! – крикнул Эрик с жутким акцентом, и микроавтобус остановился.

Альберт Андреевич приложил палец к губам, умоляя быть как можно тише, и поманил всех за собой.

Библиотека была по-прежнему на месте, ничего не изменилось. Только окна были освещены, оттуда доносился шум, а памятника Писателю не было во дворе.

– Этот памятник – что-то вроде охранника Библиотеки, – шепотом сказал Альберт Андреевич. – Если на территорию попадают чужие, то он встает с постамента и идет защищать хранилище.

Саша неожиданно поняла, почему Альберту Андреевичу понадобилась толпа туристов, и похолодела.

– А если кто-то погибнет…

– Не погибнет, – отмахнулся Альберт Андреевич. – Все-таки на территорию Библиотеки и доппельгангеры маленькие часто бегают, сны чужие без спроса поглядеть. Писатель не просто так здесь стоит. Его дело – пожурить и домой отправить.

И тут Саша услышала жуткий грохот. Гранитный Писатель возвышался над зданием, огромный, монументальный. Саша почувствовала, как внутри все перевернулось. Ноги затряслись, и она села прямо на землю. Руки затряслись, и Саша подумала, что ее сейчас, кажется, уничтожат.

– В вестибюль, быстро! – прикрикнул Альберт Андреевич. – Поварешка, прячься, остальные – задержите памятник!

Альберт Андреевич схватил ее за руку и протиснулся через внутрь, – дверь была заколочена кое-как и держалась на честном слове. Торчащая доска больно ободрала Сашке локоть и, кажется, порвала дедушкину куртку, но Саше на это сейчас было абсолютно наплевать. Глаза ее были заняты другим.

Доппельгангеры танцевали, дикий, ни на что не похожий, нечеловеческий танец. Они как будто водили хороводы, и глаза их, провалы абсолютной тьмы безо всякой радужки, горели все сильнее и сильнее, а круг хоровода потихоньку сужался и сужался. А в центре круга сидел …

– Влад! – Саша прижала руку ко рту.

Влад не был склеенным. Он был всамделишным и совершенно таким, каким Саша в последний раз видела его во снах. Прислонившись к книжному шкафу, он замер прямо на пыльном полу, поджав под себя ноги в фиолетовых в крапинку ботинках, и смотрел исподлобья на раскрытую книгу, которую держал в руках.

Саша дернулась, но Альберт Андреевич ее остановил.

– Это заколдованный круг, Революционерка. Попадешь внутрь – и вырваться уже не сможешь.

– Но что же делать, они же сейчас его у-убьют, они…

– Надо разорвать круг, – серьезно произнес Альберт Андреевич. – Я разрываю, а ты тащи его, за руку выволакивай. Прежде, чем круг сомкнется снова, у тебя будет не больше десяти секунд. Поняла?

– Да, Альберт Андреевич.

Саша собралась и на всякий случай проверила, завязаны ли шнурки. Пот лил с нее градом, руки тряслись, а в висках стучали багровые молоточки. Сердце колотилось, как припадочное, и больше всего на свете Саше сейчас хотелось тоже сесть на пол и разреветься, глупо и по-детски.

Альберт Андреевич взял… самую обычную булавку и уколол ближайшего к нему доппельгангера. Из постоянно меняющейся спины потекла черная кровь. Доппельгангер взвизгнул, вырвал руку из круга: и в этот момент Саша понеслась.

Она поняла, почему из круга невозможно выбраться: ноги как будто приросли к земле, и двигаться было очень сложно. Теперь ее вес будто бы увеличился на несколько сотен тонн. А еще этот голос, внутренний червячок, что нашептывал плюнуть на все и сесть на пол, прижаться к Владу – друзья же должны быть всегда вместе, верно?

– Не дождешься, – Саша злобно сплюнула на пол и понеслась к Владу.

Тот, похоже не осознавал где находится, и даже не поднял на Сашу взгляда, когда она схватила его за руку. Он вяло перебирал ногами, не заботясь о том, что Саша могла остаться в круге навечно. Она со злости толкнула Влада вперед – и упала за ним, вырвавшись за пределы зачарованного пространства.

Оставшись без добычи, доппельнгангеры завизжали, но ничего не успели сделать: Саша, держа Влада за руку, неслась за Альбертом Андреевичем. Момент – и они на улице. Еще секунда – и они несутся обратно к микроавтобусу.

– Уходите прочь, люди! – взревел Памятник, и в пяти сантиметрах от автобуса топнул ногой. На асфальте остался отпечаток. – Вон!

Эрик газанул, и микроавтобус умчался прочь.

Глава 32

И снова троллейбус

Автобус несся на полной скорости, подпрыгивая на ухабах. Залитый кровью Атеист охал, лежа на диванчике.

– Черт возьми, я так и знал, что нельзя было в это соваться, – ныл он. – Этот чертов памятник меня по носу щелкнул! Чуть мозги последние не выбил, а у меня завтра пересдача по инженерной графике, и как я туда пойду, такой красивый?

– Тихо, – пробормотал Рок-н-ролльщик, аккуратно прохаживаясь по ране ватой. – Это просто ссадина, ничего такого. Сотрясение, возможно, есть, так что подумай о том, чтобы его не было, когда проснешься дома.

– Легко сказать, подумай, когда так башка болит, – проныл Атеист.

Саше все еще было жутко от того, что происходило. Она всегда знала, что мир снов не самое мирное место для прогулок, но чтобы так… Памятник мог убить кого-то из туристов. Доппельгангеры могли съесть Влада. Неужели Атеист был все-таки прав, и Влад шел на осознанное самоубийство?! Ничего не хотелось делать, – только свернуться калачиком и заплакать.

– Возьми, Революционерка, – Альберт Андреевич дал ей таблетку «Корвалола». – Положи под язык и успокойся. Ты хорошо держалась, хотя тебе всего тринадцать. Мало кто, когда впервые видит ритуал поедания души, может не напрудить в штанцы.

– Это был ритуал поедания души?! – у Саши подкосились ноги. – А как… а что… а неужели…

– Успокойся и выпей «Корвалол», – мягко сказал Альберт Андреевич. – Ритуал поедания души заканчивается, когда доппельгангеры обступают жертву вплотную. Мы успели вовремя. А теперь иди и делай то, ради чего ты попросила помощи.

– А если он меня не будет слушать…

– Значит, заставь! – прикрикнул на нее Альберт Андреевич. – Ты уже через многое прошла, не будь трусихой. Ради того, чтобы ты смогла, понимаешь, поговорить со своим ненаглядным, Атеист чуть не лишился головы. Так что руки в ноги и вперед.

Микроавтобус приехал к дому Альберта Андреевича, и все вышли на улицу. Атеист причитал, что никогда больше не ввяжется в подобные приключения и все потирал голову, ссадина на которой давно уже исчезла без следа. Эрик разговаривал о чем-то с руководителем, экспрессивно махая руками. Рок-н-ролльщик уселся прямо на траву и листал какой-то песенник.

Пора. Они с Владом остались одни, и медлить больше было нельзя.

– Влад… Владик…

Но Влад не слышал ее, – он все сидел на полу и рассматривал злосчастную книгу. Сашка посмотрела ему в глаза и ужаснулась: раньше они горели зеленью, а теперь совершенно поблекли и взгляд был мутный, как тогда, в психушке. Он неотрывно глядел на одну и ту же страницу, не перелистывая ее. Саша заглянула ему через плечо и чудом не сдержала слезы.

«Сны Владлена Комиссарова» – гласила надпись на корешке. А на страницах были они с Владом. Танцевали на улице, катались с ледяной горки, купались в озере. Саша в купальнике – в сознании Влада она была ярко-ярко-рыжая и как будто светилась изнутри – брызгалась и громко визжала от радости.

Не выдержав, она захлопнула книгу, и это, кажется, привело Владлена в чувство. Он непонимающе моргнул, тряхнул черными кудрями и уставился на Сашу так, как будто видел ее в первый раз.

– Чего тебе нужно? Ты не захотела со мной общаться, вот теперь и получай, – обиженно сказал он.

Какой же он все-таки ребенок, подумала Саша. Маленький ребенок, который лишился подруги и изо всех сил делает вид, что ему море по колено. Оказывается, Влад тоже умеет играть в эти игры, когда говоришь не то, что думаешь – или он так думал на самом деле? От звука его голоса, как Саша и боялась, на сердце стало очень-очень больно, и она зажмурилась, чтобы не заплакать.

– Я пришла с тобой поговорить.

– О чем нам с тобой разговаривать, Сашок? – Влад грустно улыбнулся. – Ты все правильно сказала тогда, в психушке. Ты умная, светлая, у тебя все впереди, целая жизнь. Поменяешь школу, подрастешь, найдешь себе новых друзей и тебе будет совершенно побоку на какого-то вечно грустного сумасшедшего взрослого мужика.

– Не говори так, Влад. Я действительно зря сказала тогда это все. Просто, понимаешь, – заготовленные давно слова вылетали у нее из горла, как будто заученные наизусть. – Я не хотела тебя обидеть. Ты был моим лучшим другом – моей родственной душой, если хочешь – и таким останешься на всю оставшуюся жизнь. Ты не поверишь, как мне было плохо все это время. Как будто…

– … от твоего сердца отрезали кусок, – тихо сказал Владлен. – Прости меня, Саш. За то, что я сказал тогда. Я не хотел вовсе, чтобы ты уходила: у меня так давно не было друзей. Наверное, это я виноват. Я был так ослеплен нашей дружбой, что верил, главное – это сны. И твое мнение меня вовсе не интересовало. Мне было плевать, что скажет психиатр, плевать, что у тебя начались проблемы по учебе и с семьей, главное, что ты, такая яркая, такая необыкновенная, рядом со мной.

– Но сны так и останутся снами, Владик. Разве ты бы не хотел, чтобы я была с тобой все время – только в реальности?

– Фу, реальность, – выдохнул Влад как-то очень вяло. – Мне было так плохо без тебя, Саш. Я не мог ни о чем думать, хотел даже, чтобы у меня душу вырвали – без души не будет чувств и воспоминаний, а без них не бывает боли, верно? Я так хотел все вернуть, ежеминутно, ежесекундно думал, что бы я сказал… Ты никогда меня не простишь, правда?

– Это ты никогда меня не простишь, – выдохнула Саша… и заплакала.

Она редко плакала навзрыд, от этого мама отучила ее еще в раннем детстве. В основном, если Саша плакала, никто, кроме самой Саши, не мог этого понять: у нее даже не менялся голос. Ее выдавали только слезы, катившиеся по лицу. Но в этот раз все было по-другому. Не могла она больше сдерживаться и ревела, ревела в голос, освобождая все накопившееся. Она так много хотела рассказать Владу: и про неизбывную, беспримесную тоску, что появилась у нее после их ссоры, и про то, как ей было плохо, ведь Влад приручил ее, дикую, шугающуюся ото всех – а потом бросил. Саша многое хотела сказать, но из горла выходили только рыдания.

– Саш, ну ты чего, как маленькая, все же хорошо, все в порядке, – Влад обнял ее, и обнял так крепко, что у девочки сперло дыхание.

Руки Влада дрожали, и неожиданно Саша поняла, что он тоже плачет. Взрослый мужчина обнимал ее и плакал, тихо, почти неслышно. Они прижались друг к другу лбами – для этого Владу пришлось согнуться в три погибели – и закрыли глаза. И какое-то время Саша ощущала только биение чужого сердца и теплую руку, поглаживающую ее волосы.

– Капец, что мы тут устроили. Взрослые люди, а разревелись, как маленькие, – тихо улыбнулась она. – Давай больше никогда не будем ссориться? Ни за какие коврижки.

– Давай, – улыбнулся ей Влад и незаметно вытер лицо рукавом желтой в фиолетовый цветочек рубашки. – Как ты меня нашла-то вообще? Я так спрятался специально, чтобы ты никогда не догадалась, где искать.

– Альберт Андреевич помог, – и Саша рассказала про Шиншиллу.

Влад неодобрительно покачал головой.

– Альберт Андреевич, конечно, тот еще жулик, но я рад, что ты его встретила. Иначе ты бы неделями блуждала по снам – и никогда бы меня не нашла. Но сейчас не время. Мне срочно надо кое-что тебе показать.

Сразу «кое-что» показать у Влада не получилось: Альберт Андреевич затащил его на ужин, где он скрупулезно выпытывал у Комиссарова подробности многих и многих путешествий. Качая головой, учитель заносил правки в свой труд про темных тварей, а потом спрашивал еще.

– Эх, ты, – вздохнул Альберт Андреевич. – Так много всего мог бы сделать – и потратил драгоценное время на препирательства. А если бы мы вовремя не подошли? Дурак ты, Одиночка. Умный, но все равно дурак.

– Не называйте меня так, мне уже не шестнадцать.

– Для меня ты всегда будешь мальцом, понимаешь, – хохотнул Альберт Андреевич. – Как и Сашка, и Музыкант, и даже Рок-н-ролльщик. Все вы в какой-то степени мои дети, всех вас я поднял на ноги и научил простейшим вещам.

Отобедав с Туристами, Саша долго прощалась с каждым из них. Эрик выпытал у нее адрес и клятвенно обещался писать хотя бы раз в неделю, Рок-н-ролльщик дал слова новой песни, а Поварешка рецепт того самого борща. И даже Атеист, смурной, вечно ноющий Атеист пожал ей руку.

– Ты, Революционерка, никогда не пропадешь, хоть и девчонка, – заявил он, и из его уст это звучало, как настоящая похвала.

Саша еще хотела бы повидаться с туристами. Остаться в теплом доме Альберта Андреевича и Веры Павловны, есть борщ и играть с Алей, общаться с Эриком и переругиваться с Атеистом, но Влад обещал ей показать что-то важное. И ведь она в любой момент сможет вернуться и путешествовать по снам: теперь она это умеет.

– Мы всегда ждем тебя, Революционерка, – подмигнул Альберт Андреевич. – Тебя и Одиночку.

– А почему вы дали ему такое прозвище?..

Альберт Андреевич усмехнулся в усы.

– Он всегда был… себе на уме. Вроде с нами, а вроде бы и нет. И контракт с Государством порвал втихую, согласившись на все условия. Ты поосторожнее с ним, Саш.

– Обязательно.

Саша крепко обняла Альберта Андреевича, поцеловала в лоб старую Поварешку, пожала руку Эрику и помахала Писателю с Рок-н-ролльщиком. А потом взяла Влада за руку, и они пошли прочь по проселочной дороге.

– Что именно ты хотел мне показать? – спросила Саша.

Влад молчал, странно и немного потусторонне улыбаясь: если бы не его сердце, которое билось с левой стороны, Саша бы точно подумала, что это самый настоящий доппельгангер.

– Скоро узнаешь, не хочу портить тебе сюрприз. Скажем так, за все это время у меня было, чем заняться. А ты что делала в реальном мире?

– Ну…

Саша взахлеб рассказывала Владу обо всем, что с ней случилось пока они не виделись: про концерт, и про Олю, и про то, как они с Эриком ехали на электричке: теперь, когда они с Владом помирились, ее жизнь вновь обрела смысл, все события последних недель вдруг взыграли новыми, непередаваемыми эмоциями. Саша фонтанировала событиями, – как же ей, оказывается, не хватало Влада!

Он совсем не изменился, разве что на скуластом лице проступила черная, почти сизая, щетина. Все так же слушал, внимательно и терпеливо и с явным интересом, по-птичьи наклонив голову к плечу, так же постукивал ногтями по любой ближайшей твердой поверхности и только глаза еще оставались блеклыми.

Они шли по дороге в поселок, проходя мимо заброшенных заколоченных домов и развалин. Вышли на дорогу, где изредка проносились автомобили – и подошли к остановке.

– Закрой глаза, – попросил Владлен.

– Зачем?

– Ты мне доверяешь? Тогда закрой.

– Хорошо, – Владу Саша доверяла, как себе.

Она уселась на скамейку, держа друга за руку – она дико боялась, что Влад исчезнет, стоит ей потерять его из виду– и приготовилась ждать. А потом она услышала голос: такой знакомый голос, будто из снов – и ее захватило то самое чувство.

– Я же говорил, что она не заржавеет, – Вадим Абрамыч, такой всамделишный, выбрался из троллейбуса без номеров и с удовольствием приземлился на траву. Колени его слегка хрустнули, и он охнул. – Ну что, Сашка, ты, наверное, уже заждалась приглашения поехать?

– Куда поехать, Вадим Абрамыч?

Она думала, что он рассердится на этот глупый и бестактный вопрос, но Вадим Абрамыч только хитро улыбнулся и закурил сигарету.

– Разве ты не помнишь, Сашок? Не помнишь, почему тебе так тоскливо там, в обычном мире? Забыла Влада и почему тебе было так плохо без него? Папу своего не помнишь?

– Конечно, не помнит, – из троллейбуса вылез Леопольд, по-прежнему в джинсовой куртке с нашивками. – Как она будет помнить, если она почти четырнадцать лет в том мире прожила? Ну, ничего, сейчас поможем.

Леопольд щелкнул пальцами, и Сашину голову наводнили странные воспоминания. Рыжий мужчина, что играет с ней и черноволосым мальчиком в догонялки, река, в которой так приятно мочить ноги, огромный яблоневый сад, плодов зреет – бери – не хочу. А потом темнота и страх. Догадка обрушилась на Сашу с такой силой, будто на нее что-то упало сверху, и она крепко сжала руку Влада.

– Я из этого мира, верно? Мы родились в нем, я и Влад. А потом вы зачем-то отправили меня туда.

Леопольд грустно кивнул.

– Нам – и твоему отцу – необходимо было вас спрятать, так хорошо, чтобы никакие темные твари не добрались. И единственное место, которое подходило, это реальный мир. Было сложно, но вы нашли друг друга и справились. А теперь поедем домой? Президент будет рад, если его дети, наконец, вернутся.

– А что будет с реальностью?

– В том-то и дело, что ничего, – подмигнул ей Вадим Абрамыч. – Ты вернешься на свое место, и твоя личность навеки сотрется из разумов людей, которые тебя окружали. Тебя попросту больше не будет в реальности, ведь ты вернешься домой.

Домой… Раньше Саша рванула бы впереди своего визга. Села бы на мягкое сидение троллейбуса и смотрела на проплывающие мимо деревеньки, пока троллейбус вез Сашу в ее мир. Мир неизведанный, немного пугающий, очаровывающий. Но сейчас – как Саша бросит маму? Как она бросит Серого, Олю, новую школу? Мир реальный слишком зовет ее.

Саша вспомнила о мамином рассказе и о том, как она боялась, что Саша тоже исчезнет. Чувство вины ярко заалело где-то в глубине ее сердца. Папа бросил маму, и, что, Саша теперь тоже ее бросит?

И Саша помотала головой.

– Пусть Влад едет, если хочет, а я… потом, наверное. Вся та ерундистика, которая со мной происходила за это время, научила меня одному: как бы не был хорош мир снов, мое место в реальной жизни. Может быть, что-то изменится, тогда через несколько лет я вновь захочу попасть сюда – но пока что мое место не здесь.

– Мы уважаем твое право, Саша Мамонтова, – кивнул Леопольд. И посмотрел на Влада, который явно мялся, не зная, что сказать. – А вы, молодой человек? Вы последуете за сестрой или вернетесь в мир снов навсегда?

– Я пойду за своей сестрой, – Влад выдохнул: кажется, это желание далось ему с потом и кровью. – Хорошо, наверное, было бы проще полностью исчезнуть из реальности, но как же я буду без нее? Без своей родственной души? Я уже чуть было ее не потерял.

И тогда Вадим Абрамыч и Леопольд помахали им руками. Водителю, кажется, было все равно, а вот Вадим Абрамыч был явно расстроен.

– Что я скажу Президенту, – бормотал он. – Что я скажу Президенту…

И троллейбус без номеров тронулся, медленно набирая скорость и освещая дорогу зелеными фарами. Саша и Влад держались за руки и смотрели ему в след. Троллейбус тронулся, уходя уже навсегда в мир, откуда Саша была родом. В мир снов и фантазий.

Но ей впервые не было от этого жутко и плохо. Чувство отныне навеки было рядом с ней, и она поняла, что это такое. Что значит принадлежать дому. И что значит быть частью семьи. Чувство, когда ты не один. И теперь, когда она получила все, что хотела – нормальные отношения с мамой, хорошую школу и преданных друзей – ей не о чем больше было тосковать.

И что-то Саше подсказывало, что дальше будет только лучше.

Глава 33

Старые друзья

Когда троллейбус уехал, Влад погрустнел.

– Тебе не понравился сюрприз? – спросил он. – Я так долго их искал, упрашивал остановиться… хотел сделать тебе хоть что-то приятное, чтобы ты меня простила, сестренка.

– Нет, конечно, ты чего, – поспешно сказала Саша. – Просто… понимаешь, странные они какие-то. Вроде так хотели, чтобы мы к ним приехали, а вроде… помнишь, как мы за ними бежали? Законы снов, все-таки непостижимы и нам с тобой их до конца не понять. И вообще, правильно я тогда сказала. Надо в реальности жить, а не в фантазиях.

Влад, тяжело дыша, сел на асфальт и достал термос с чаем. С этим самым термосом они когда-то ездили ловить троллейбус – тогда Влад, кажется, повредил колено. Уж не было ли это подстроено?..

– Тебе легко говорить, Саш. Тебе только тринадцать, из которых здесь ты провела год. Сможешь быстро адаптироваться, вырастешь и будешь вспоминать об этом периоде своей жизни с легкой усмешкой. Может, напишешь книгу, в которой выведешь меня, как главного персонажа, преувеличив мои достоинства и преуменьшив недостатки. Может, даже не удосужишься имя поменять. А я? А что я?

– Что – ты? – перебила его Саша. – Ты известный художник, тебе, вон, до сих пор твои фанатки всякие передачки таскают, и это сколько времени прошло!

– И что? Какая разница, если на данный момент я лежу в психушке, Саш? Ты там и получаса не провела, сразу к маме попросилась, а я там уже сколько живу! Знаешь, каково, не различать сон и реальность?! Когда во сне куда лучше, чем в самом прекрасном месте в реальном мире?..

– Знаю, – тихо сказала Саша. Она опустилась рядом на асфальт – он был теплый, нагретый солнцем – и аккуратно взяла Влада за руку. – Знаю, поверь. Еще год назад я бы с радостью уехала на этом троллейбусе, но не теперь. Все, что мне нужно было – это мой лучший друг. Мой брат.

Влад намеренно не смотрел на Сашу, и она поняла, что случилось: ему страшно. Конечно, как тут не бояться? Когда привык, что в этом мире ты король и тебе подвластно все, а тут появляется какая-то ражая девчонка, и рушит все твои планы. Хочет забрать тебя обратно, туда, где ты беспомощнее котенка.

– Ты знаешь, а ведь ты права, – тихо и испуганно начал Владлен. – Я искал друга всю свою жизнь. Друга, который бы понимал меня с полуслова. Который никогда бы не осудил, с которым можно было бы болтать ночами напролет. У меня было множество приятелей, и в вузе, и во время выставок, но ни один из них меня не понимал по-настоящему. Они смеялись у меня за спиной, надо мной и моими картинами, а потом спрашивали, какие наркотики я принимаю, чтобы так рисовать. Хочешь верь, хочешь – нет, а я никогда не принимал наркотиков. Только лекарства.

– Верю. Верю, брат. Я тебе верю. И я хочу, чтобы ты вернулся. Вернулся домой, в наш, реальный мир. Ведь если я стала твоим другом, что тебе еще здесь нужно?

– Мне страшно, понимаешь?.. Я не знаю, чем я буду заниматься, что буду делать – я настолько привык к тому, что можно летать, доставать какие-нибудь необычные штуки, привык к здешним законам. Я просто не выживу в реальном мире.

– Я тебе помогу. И мы встретимся в том мире – вместе. И пройдем все неурядицы и житейские трудности, бок о бок. В конце концов, я же твоя сестра.

– Ты права, – тихо сказал Владлен. – Я подумаю над этим, честно. Правда подумаю.

– Хорошо, – сказала Саша… и проснулась.

В доме Альберта Андреевича было тихо и спокойно: играло радио на втором этаже, что-то шипело на сковороде у Веры Павловны. Изредка что-то кричала Аля – а потом замолкала. Саше страшно не хотелось выныривать из того моря спокойствия, в которое она угодила, но пришлось. Часы показывали аж три часа дня – и скоро ей надо было быть дома, иначе мама начнет волноваться.

– Заходи еще, Сашенька, – улыбнулся Альберт Андреевич. – Мы с Верой Павловной и с Алей всегда будем рады тебя видеть, во сне и наяву.

– Обязательно, Альберт Андреевич.

Снова долгая дорога в электричке, короткое прощание с Эриком – ведь ему надо ехать на следующий концерт – и бегом домой, чтобы мама ни о чем не догадалась. Скучные учебные будни – в мае всегда трудно учиться, особенно когда все долги закрыты и учителя учат скорее по старой привычке, чем по долгу.

Что-то жгло Сашу изнутри, не давая ей сосредоточиться ни на чем, даже на рисовании. Какое-то странное чувство, ничуть не схожее с тем, что она ощущалатогда, рядом с троллейбусом. Предчувствие перемен.

И оно не подвело Сашу.

Проснувшись утром первого июня – по привычке рано – она отправилась завтракать на кухню, все еще не до конца понимая, что учеба окончена. Теперь только надо сдать экзамены в новую школу, и все, здравствуй, восьмой класс без унижений и страданий. Солнце, уже по-летнему теплое, светило ей в лицо, с улицы остро пахло яблоневым цветом, и Саша открыла окно на полную. И сделала погромче радио: играла «Марта».

– Сейчас восемь часов утра, и с вами радио «Крот», дамы и господа! Наступает лето, целых девяносто два дня сладкого, непередаваемого чувства свободы, и ваше дело, как вы их потратите. Столько музыкальных фестивалей впереди – даже не знаем, удастся ли выбраться на этот раз. А какие у нас нынче новости в этот прекрасный денек? С вами наш корреспондент Василий Уткин. Василий, здравствуйте!

Радио тем временем все изливалось и изливалось новостями, и Саша уже подняла руку, чтобы сделать его потише.

– … таким образом, референдум о поддержке этого кандидата пройдет сегодня вечером. Что еще нового, Василий?

– Не скажу, что это важная новость, но она пришла в наш штаб буквально пять минут назад. Владлен Комиссаров, известный художник и первооткрыватель метамодерна, был признан абсолютно вменяемым и покинул психиатрическую больницу. Как вы думаете, ляжет ли он туда обратно?

– Я думаю, что да. Эти художники настолько эмоционально нестабильны, что…

Мыслей диктора по поводу художников и их психики Саша уже не слышала. Быстро пролетев в комнату, она, пытаясь не разбудить мать – воскресенье, как-никак – переоделась в уличную одежду и, так и не позавтракав, вылетела на улицу, оставив маме записку. Адрес она помнила практически наизусть, так что Саша сидела сначала в автобусе, а потом в метро, умоляя поезд ехать как можно быстрее, надеясь, что она не ошиблась. И что радио не ошиблось. Четыре остановки на метро – и вперед, к больнице.

Владлен стоял у кирпичных ворот в старом, залатанном, но вполне себе модном черном пальто и курил, испуганным взглядом смотря на здание больницы.

– Влад! – крикнула Саша и бросилась к нему в объятия.

Влад вовсе не напоминал тот ужас, который Саша увидела тогда, в больнице. Ухоженный и подстриженный, Влад полностью напоминал себя во снах, только вот вместо цветастых шмоток на нем красовалось черное пальто.

– Холодно, – улыбнулся он. – Все еще немного знобит. Нервы, наверное.

– Владик, ты все-таки это сделал! Ты вернулся в реальность!

– Ну, конечно, я вернулся, – грустно улыбнулся Влад. – Как я еще мог поступить, чтобы быть с тобой, здесь? Ты ведь моя сестра. Только вот я не знаю, что мне теперь делать. Куда бежать, с кем бороться и что придумать.

– Что делать – что делать. Живи. Живи так, как ты жил во снах – и я думаю, что у тебя получится. А сейчас… давай, пожалуй, прогуляемся. Нас ведь ждут впереди такие дела…

– Пошли.

Влад улыбнулся, на этот раз открыто и счастливо, и его глаза вновь наконец загорелись светом и стали зеленые-зеленые, как трава в мае. Саша взяла его за руку, и они пошли по улице, не обращая внимания на то, как недоуменно оглядывались на них прохожие.

Ведь светило солнце, и впереди было три незабываемых месяца. Месяца разговоров, концертов, выставок и приключений. И никаких снов для этого не понадобилось.

Конец.

Content

Александра Чацкая
Троллейбус без номеров

Фаза I Погружение

Глава 1 Сашины сны

Глава 2 Ссора с Аней

Глава 3 Государство Снов

Глава 4 Эрик и туристы

Глава 5 Город, где сбываются худшие страхи

Глава 6 Ловушка

Глава 7 Путешествие по чужим снам

Глава 8 Психолог и рыбалка

Глава 9 Блестящий черный «Кадиллак»

Фаза II На дне

Глава 10 Свободное плавание

Глава 11 Рынок

Глава 12 Две драки

Глава 13 Владлен

Глава 14 Самый кошмарный Новый год

Глава 15 Полеты над городом

Глава 16 Библиотека снов

Глава 17 Психиатр

Глава 18 Посиделки на крыше

Глава 19 Торговля снами

Глава 20 Шиншилла

Глава 21 Подсолнухи

Глава 22 День рождения

Глава 23 Реальность

Фаза III Вперед к солнцу

Глава 24 Как учиться летать?

Глава 25 Отец

Глава 26 Школьная рутина

Глава 27 Концерт

Глава 28 Марта

Глава 29 Родственные души

Глава 30 Каменный дом

Глава 31 Гипноз

Глава 32 И снова троллейбус

Глава 33 Старые друзья