Ростислав Гельвич

Русская колыбельная

Художественное оформление: Редакция Eksmo Digital (RED)

В оформлении использована иллюстрация:

© francescoch / iStock / Getty Images Plus / GettyImages.ru

* * *

1

Зимой темнело рано. Со служебного дворика Оак Мэдоу, заведения для психически больных преступников, вид открывался замечательный. Стояли ранние сумерки, шел частый мелкий снег. Куара-Нуво, сияющий вдали, казался огромным пирогом, над которым висела пудра-аура ночных огней.

Альберт щурился. Потрескивала сигарета, которую он зажал в двух пальцах. Сделав ещё одну затяжку, он поперхнулся вкусом начавшего тлеть фильтра.

– Мда, – Альберт отбросил сигарету в урну.

Желание грязно выругаться возникло и тут же утихло. А чего уж там, сам виноват, сам залип, задумался. Альберт хотел уже достать пачку и взять ещё одну сигарету, но тут пикнул замок двери.

Охранник, высунув голову, недовольно сморщился от холода:

– Доктор Горовиц, вас к Пилипчику. Сказал, что срочно, – он не стал закрывать дверь, ожидая.

– Срочно… – машинально повторил Альберт, задумчиво глядя на город. В себя его привело лишь недовольное покашливание охранника. – А? Да… иду-иду.

Охранник открыл дверь пошире, и Альберт быстро скользнул внутрь. Эта ужасно захламленная комнатка служила для охранников раздевалкой. Протискиваясь через груды вещей, Альберт споткнулся о длинную лавку и едва не упал, задев ногой какую-то коробку. Та перевернулась. По полу, покрытому дешевой плиткой, покатились с громким гудящим шумом банки пива.

Охранник замер. Альберт тоже. Алкоголь запрещен на территории Оак Мэдоу, тем более – сторожам.

– Это случайно, – неуверенно проговорил охранник и кивнул, не заметив, как ладонь сама оказалась у него за затылком. – Правда… ничего…

Альберт же, осмотревшись, понял, что всё, в общем-то, порядке. После он мазнул взглядом по банкам, потом посмотрел на охранника:

– Да мне всё равно.

И вышел из раздевалки. Краем уха, пока не закрылась дверь, он успел услышать, как охранник пыхтя собирает банки, кладёт их в коробку и задвигает ее под скамейку.

Пилипчик, Антон Пилипчик, директор Оак Мэдоу, казался немного взволнованным, когда Альберт вошёл. Обычно Пилипчик требовал, чтобы в дверь стучались, но, раз уж вызвал сам – можно и без стука.

Директор стоял у окна, его необъятный живот покоился на подоконнике.

– Ага, явился, – Пилипчик даже не повернулся, когда открылась дверь его кабинета. – Адкинса привезли, – всё так же, не поворачиваясь он кивнул и стукнул указательным пальцем в стекло. – Подойди, погляди.

Альберт подошёл к окну. Приёмная для пациентов располагалась этажом ниже, из окна директорского кабинета виднелся шлагбаум и дорога к приёмной площадке. Сейчас почти всю её занимал массивный, очень широкий, бронированный полицейский фургон.

– Вот уж не думал, что его привезут в такой гробине.

– А то, – хохотнул Пилипчик. – Всю свою семью перебил, в чём же его должны привезти?

Видимо, с бумагами наконец закончили. Задние двери фургона открылись. Первым делом из них выпрыгнул полицейский в полном комплекте защиты, и с автоматом в руках. Он подозрительно огляделся и махнул рукой, – мол, давай, – и тут же раздался громкий звон.

– Ты погляди, он же в цепях! – Пилипчик ещё сильнее навалился на подоконник.

И правда. Человек в униформе ядовито-жёлтого цвета, медленно, с большим трудом, поставил ногу на ступеньку фургона, затем подтянул другую, и только так, медленно, он смог сойти на землю. Тяжелые металлические сковывали движения арестанта.

– Мда… – Альберт покачал головой. – Нам вообще кого-то в цепях привозили? Не знал, что закон это позволяет.

– Умгм… – Пилипчик кивнул и закашлялся, прочистил горло и заговорил. – Кха! Лет пять назад, до тебя еще. Был один насильник. Но он косил, как оказалось, это быстро вскрыли. Так что он быстро получил своё стирание и на этом всё кончилось.

– С Адкинсом будет точно так же?

Вместо ответа Пилипчик отошёл в сторону, к необъятному креслу, сделанному как будто специально под него, и с кряхтеньем и шумом сел.

Альберт последовал его примеру. Кресла для гостей, конечно, уступали директорскому в удобстве.

Пилипчик расположил локти на столе и принялся рыться в пухлой открытой папке, не обращая на Альберта никакого внимания. Но тот знал, что это напускное – Пилипчик всё держит под контролем. Альберт терпеливо ждал пока директор заговорит.

– Кхм! – снова кашлянул тот через минуту или полторы. – Мда… Сложно тут это всё. Потому я и попросил тебя задержаться. Сложное дельце… сложное… Мда…

Альберт всё так же молчал, давая Пилипчику говорить.

– Слышал небось об Адкинсе-то?

– Кто же не слышал.

– За много лет единственный убийца в Содружестве… Кто-то говорит, что вообще – не просто в Содружестве, в мире. Что скажешь? Правда или нет, как думаешь?

– Понятия не имею.

– Вот и я не знаю, – вздохнул Пилипчик. – Но в Содружестве – точно. Как бы к нам сюда не понабежало протестующих… В общем, держи, – резким хлопком он закрыл папку и толкнул её от себя, та проскользила по гладкой поверхности стола. – Адкинса будешь вести ты. За выходные прочтёшь, подготовишься…

Поймав папку, Альберт ещё не совсем осознал, что сказал ему директор, и потому, когда до него дошло, выдохнул одним махом:

– Я?!

Пилипчик кивнул.

– Ага. Хороший случай. А эмпатолог ты неплохой. Радуйся. Такая-то возможность!

– Я… – Альберт, от неуверенности, ляпнул первое, что ему пришло на ум. – Папка? Серьёзно?

– Документы секретные, просто так переслать на электронку нам отказались, – Пилипчик поморщился и скривил губы. – Да какая разница?

– В самом деле…

Раскрыв папку, чтобы хоть как-то занять руки, Альберт уставился в личное дело преступника и неуверенно проговорил:

– Так я же… я же всего три года тут…

– И что? – Пилипчик всплеснул руками, не отрывая локтей от стола. – Говорю же – возможность для тебя самое то. Да и работы-то немного, как раз за следующую неделю справишься. Говорю же, прочти это дело за выходные. Посмотри. Свободен.

Поднявшись, Альберт взял папку и прижал к себе, как, бывало, делал это в университете. К нему тут же вернулись студенческая неуверенность и страх ответственности.

– Всего неделя? А я точно смогу? – папка и правда казалась тяжелой, того и гляди – оттянет руки. – Случай-то непростой.

– Сможешь, Горовиц, сможешь, – махнул рукой Пилипчик. – Давай. До понедельника.

Директор со скрипом повернулся на кресле к ящику стола и заглянул внутрь. Альберт вышел из кабинета и двинулся по коридору. Наверняка уже восьмой час: Альберт и так задержался на работе.

Лифтом он никогда не пользовался. Лин всегда говорила, что на этой своей работе он и так слишком много сидит в кабинете, лишний подъём или спуск по лестнице – хорошая разминка. Неблизкий путь до выхода пролегал через железные двери палат. Обычно Альберт всегда проходил мимо, и не задерживал взгляд, даже если в одной из них был кто-то из его пациентов, но сейчас не смог. Кто бы смог?

Убийца, самый настоящий убийца. Альберт читал о таком только в учебниках. Эмпатология убийцы – что это такое вообще? Как это?

Альберт вздрогнул. На лбу выступил пот, а ноги будто бы специально немного подогнулись возле железных дверей.

Он медленно подошёл к одной из них и заглянул внутрь. Несмотря на одностороннее стекло в наблюдательном окошке, Альберт старался проделать все аккуратно, будто пациент и правда мог его заметить. Но палата оказалась пустой. Как и две соседние. Лишь дойдя до середины коридора Альберт вздрогнул как ударенный током – увидел ядовито-жёлтый цвет униформы.

Он снова взмок от волнения: почувствовал пот даже на спине и вдруг отпрянул, будто его заметили.

– Спокойно… спокойно…

Эмоциональная восприимчивость – ключевое качество хорошего эмпатолога. Иногда это минус. Альберт с минуту стоял и ждал, пока сердце перестанет бешено колотиться. После этого он снова заглянул в палату.

Адкинс.

– Аурей Адкинс… – вспомнил Альберт строчку «Имя» из профиля.

Человек в униформе кричащего цвета совсем не походил на убийцу. «Убийца» Альберту всегда виделся человеком мощным и сильным. Эдаким варваром из всех фильмов, игр и комиксов одновременно. Аурей же оказался очень простым. Роста среднего, жилистый, тонкокостный. Голова большая и лоб высокий, залысины и светлые редкие волосы. Он лежал на спине закрыв глаза, грудь его спокойно вздымалась. Совершенно не впечатлят. Стоило ли такого заковывать в цепи?

Альберт как всегда попытался представить, визуализировать волны эмоций и мыслей, идущих от него к пациенту, а от пациента к нему. Конечно, его сразу затрясло. Альберт знал, что это лишь побочный эффект его впечатлительности, это не по-настоящему, но ему сразу начало казаться, что он уже начал понимать, уже начал проникать в голову Адкинса.

– Альберт. Аурей. Адкинс. Три «А», – задумчиво произнёс Альберт, и в своей задумчивости, сам того не заметив, слишком близко приблизился к стеклу и стукнулся лбом.

Аурей, тут же открыл глаза и перевернулся на бок, хоть звука, вероятно, и не расслышал. Альберт, сам того не желая поймал на себе взгляд голубых глаз. Эмпатолога передёрнуло. Он едва-едва удержался от того, чтобы не отскочить от окошка.

– Это не ты… – прошептал Альберт, медленно делая шаг назад. – Это не ты. Это реакция мозга. Гиперчувствительность. Гиперчувствительность. Уходить. У-хо-дить…

Его отпустило быстро, уже через несколько секунд. Но Альберт остался на месте, приходя в себя. От нервов он сильно вымок, а в уголках глаз выступили слёзы. Утерев их, Альберт глубоко вздохнул, и когда сердце перестало колотиться, двинулся вниз. Он хотел было зайти в уборную, чтобы умыться, но, подумав, прошёл мимо. Никого давно не удивляют беспокойные эмпатологи с красными от слез глазами: привыкли.

Альберту полегчало, когда он вышел наружу: морозный воздух ударил ему в лицо, снежинки припорошили волосы. Быстро-быстро, держа папку в одной руке, а другой выискивая ключи, Альберт побежал, на парковку, к машине. Залез внутрь, нажал кнопку зажигания, и только тогда осознал, что сейчас поедет домой и это ему не очень-то приятно.

То же самое Альберт испытывал и неделю назад. Да что там, даже и две. Три? Четыре? Больше? Альберт не мог ответить, потому что не помнил, он знал лишь, что эти мысли, а точнее, даже не мысли, а эмоции, ощущения, – неприятие, – появились вдруг из ниоткуда и завладели им.

– Совсем зажрался… – Альберт посмотрел на себя в зеркало дальнего вида и слегка улыбнулся. – Верно Лин говорит.

С силой крутанув руль, Альберт развернулся и поехал домой. Путь до Куара-Нуво не такой уж и долгий.

Оак Мэдоу заведение уважаемое, старое, с хорошей репутацией, существовало задолго до Куара-Нуво, располагалось в окружении густого леса. Живая природа всегда благотворно влияла на состояние больных людей, а потому власти не особенно стремились облагородить его: никакой коммерческой выгоды.

Из-за этого, даже несмотря на фонари, темень по обоим сторонам дороги стояла почти непроглядная. Альберт никак не мог отделаться от страха, что один из них погаснет, и темнота леса сразу же нахлынет, затопит дорогу. Поэтому он всегда ехал чуть медленнее, чем мог бы.

Долго ли коротко ли, но ведь дорога все равно вела в Куара-Нуво. Все дороги вели в Куара-Нуво.

Случайный турист мог бы заметить, что город, похоже, состоит только из центральной улицы, на которой теснились казино, гостиницы, рестораны и кафе, клубы и прочие милые сердцу заведения. Жемчужина Содружества, шедевр урбанистики.

Альберта, жившего в Куаро-Нуво на протяжении долгих лет, туристическая наивность веселила. Он-то знал, что душа города находится в спальных районах, наполненных многоэтажками, в одной из которых как раз и жил Альберт. Даже если бы он смог себе позволить жить в отдельном доме, ближе к центру, он бы не захотел.

Центральная улица радушно встречала тех, кто въезжал в Куара-Нуво. Она шумела и сверкала днем и ночью и брала небольшой перерыв только в рассветные часы: туристы засыпали, чтобы проснуться днем и снова выйти на приветливую улицу, с которой совсем не хочется никуда сворачивать. Засыпали и работники сферы услуг: через несколько часов придется вновь развлекать клиентов.

Через шум и веселье невозможно просто так проехать из-за множества прохожих и машин. Но в конце концов Альберт добрался до нужного съезда. В родном районе даже воздух казался другим: все привычно, все знакомо.

Когда часы показали половину десятого, зазвонил телефон. Альберт знал, что это Лин. Нажав кнопку на руле, он сразу тут же выпалил:

– Дорогая? Я скоро буду. Задержался на работе.

– Ага, а то я уж не поняла, – иронично отозвалась Лин. – В магазин заедь, купи колы, работник месяца, а я пока подумаю, пускать ли тебя домой.

Не дожидаясь ответа, Лин бросила трубку. Альберт усмехнулся, покачал головой, и направил машину к ближайшему супермаркету.

Добраться домой Альберт смог лишь к десяти часам. Когда он пытался выбраться из машины с рабочими документами в одной руке и с пакетом из продуктового в другой, Альберт поймал себя на мысли, что выглядит очень банально. Типичный муж. Типичное возвращение с работы. Такое же, как у всех в Куара-Нуво.

Посмотрев вверх, Альберт увидел, что окно кухни его квартиры открыто. Лин, невидимая с улицы, высунула наружу руку и сделала неуловимое движение. Зная свою жену, Альберт мог точно предположить, что она стряхнула пепел с сигареты. Или показала ему средний палец.

Войти в лифт и нажать кнопку с пакетами в руках оказалось той ещё задачкой. В конце концов, оказавшись возле двери своей квартиры, Альберт пару раз стукнул в неё ногой. Спустя несколько секунд послышались тихие шаги.

– Ага, пришёл, скотина, – раздался из-за двери радостный голос Лин. – Нагулялся? Что, думаешь, я тебя просто так пущу?

– Куда ты денешься, – Альберт снова стукнул в дверь.

– А вот хрен тебе! – Лин торжествовала.

Возле глазка загорелась лампочка – Лин смотрела в подъезд, но дверь открывать не торопилась.

– Ага! Что-то в руках. Ставь на пол и отойди на пять шагов. Понял?

Альберт устало выдохнул:

– Да понял, понял…

– Попробуешь войти – вызову полицию!

Улыбнувшись, Альберт решил подыграть. К тому же, он знал: Лин штрафа за ложный вызов не боится.

Наконец, освободив руки, Альберт отошёл в сторону. Лампочка потухла. Лин открыла дверь, высунула голову и, тряхнув тёмным каре, показала мужу язык. После схватила пакет, папку с личным делом Адкинса, затянула их внутрь и закрыла дверь.

– Ага! Так… фу! – Лин грязно выругалась. – Ванильная кола с сахаром! Ты с ума сошёл? Точно будешь ночевать у порога!

Альберт развёл руками и облокотился на стену.

– А это что… – намеренно громко Лин зашелестела страницами папки. – Хм… Ого. Надо же. Тот самый?

– Тот самый, – флегматично ответил Альберт. – И если ты хочешь поговорить об этом, то лучше пусти меня внутрь.

– Да-да-да, не ной, – Лин открыла дверь настежь. – Еда на столе, всё готово. Ещё раз так задержишься без предупреждения – я тебе по морде дам.

Она пропустила Альберта внутрь и закрыла дверь. После, даже не дождавшись, пока тот разденется и разуется, Лин прыгнула на него, обхватив его руками и ногами.

2

Готовить Лин не умела, но кое-какие блюда ей удавались. Овощной суп хоть и выглядел как бурда, но на вкус оказался приятным.

– Эй, – Альберт выгнул бровь, когда жена взгромоздила на стол ноги. – Я тут ем вроде как.

Лин, поглядев на мужа снулым взглядом, отмахнулась. Быстро-быстро она листала папку.

– И вообще-то это личное дело больного. Преступника тем более. Врачебная тайна, слышала о таком?

– Да-да, говна поешь, – фыркнула Лин. – Я тоже почти что эмпатолог.

– Тебя выгнали с третьего курса.

Альберт ляпнул это и тут же закрыл рот. Лин не любила, когда ей напоминали о единственном в её жизни промахе. Удар в больное место мог привести к скандалу.

– Не «выгнали», а «сама ушла», – к счастью, Лин отреагировала на шутку, как на шутку, посмотрев на мужа взглядом, полным сарказма. – Простите, что я не из тех людей, которые могут заплакать над песней из фильма про шоколадную фабрику.

Альберт коротко хохотнул, суп едва не брызнул у него изо рта, пришлось быстро прикрыться рукой.

– Свинтус!

– Лин, дело не в чувствительности, ты просто эгоистка. Эгоист не может быть эмпатологом, хотя эмпатийную чувствительность можно повысить с помощью…

– Я же сказала! – Лин подняла палец вверх и отчеканила: – Как ты достал, а? Поешь. Говна. Зануда. Удивительно, как тебе дали такого пациента, плакса.

Альберт пожал плечами. Лин снова погрузилась в чтение.

– Да-а-а… – присвистнула через минуту. – Откуда в нём это взялось? Фермер, сыродел, несколько лет подряд брал первенство по сыроварению в округе… – она листнула сразу несколько страниц дела вперёд. – Брал первенство, а потом порубил топором жену и дочек. Чудно.

– Я всё ещё ем.

Лин поморщилась, скривила пухлые губы.

– Ага. Так… скучновато выглядит на самом деле. Детство спокойное, никаких тебе предпосылок. Ни убитых животных, ни подглядываний за мамочкой, пока она ходит в ту…

– Лин!

– Да ладно, ладно. Я просто хотела сказать, что это всё действительно выглядит до жути банально. Как в плохом фильме. Человек просто берёт и ни с того, ни с сего рубит всю семью.

– Хм.

К этому моменту Альберт уже поел и приступил к чаепитию. Лин спустила одну ногу на пол, а другой изредка касалась хлебницы. Папку Лин все еще держала в руках.

– Гляди, – сказала Лин. – Решила вот снова прочесть его профиль и заметила.

– Гляжу, – Альберт уставился в строчки с обозначением имени, фамилии, возраста, роста и веса. – Сто семьдесят пять сантиметров, семьдесят килограмм.

– Ниже, блин. Вероисповедание.

– Вероисповедание?

Альберт посмотрел туда, куда указывала ему наманикюренным пальчиком жена. И правда, такого он точно никогда не видел: «Вероисповедание – верующий».

– Так вот зачем нужна эта строчка, оказывается… – задумчив произнёс он, потирая большим пальцем висок.

– Не просто убийца! – торжествующе подтвердила Лин, сверкнув глазами. – Верующий убийца! Мы такое вообще проходили только в теории!

– Мы вообще не проходили… – всё так же задумчиво ответил Альберт. – Про убийц хоть что-то было. Я уже и не думал, что верующие люди остались…

– Выходит, остались, ха! – Лин ткнула мужа кулаком в плечо. – Какой же ты зануда, а? Порадовался бы хоть, может быть ты будешь обследовать последнего на планете верующего человека!

Такое откровенное упоминание работы напомнило Альберту о том, как он сидел в машине и его коробило оттого, то нужно ехать домой.

Неприятное воспоминание. Конечно, Альберт сразу же взял себя в руки, но произнёс всё равно чуть более раздражённо, чем хотел:

– Может быть всё-таки хватит о работе?

Лин наклонила голову и посмотрела на него ироничным, прямым взглядом.

– На то, чтобы наговорить мне нежностей, а потом трахнуть, у тебя будет вся ночь, – тон её немного низкого голоса был мягкий и таинственный. – А пока что можно немного и о работе поговорить, так? Или всё-таки нежности и трахнуть?

Лин улыбнулась и хотела сказать что-то ещё, губы её приоткрылись, но Альберт резко приблизился к ней и поцеловал. Он знал, что Лин только того и хотела.

Следующим утром, как и почти всегда, Альберт проснулся гораздо позже жены. Открыв глаза, он немного полежал, посмотрел в потолок, привел мысли в порядок. Снилось ли ему что-то? Он не помнил точно. Какие-то образы в памяти сохранились, но чересчур спутанные – записать такие в дневник снов вряд ли получится.

Хотя Альберт попытался. Он протянул руку к тумбочке и взял толстую тетрадь, заполненную наполовину – он вёл её ещё с университета. Обычно даже самый красочный сон Альберт описывал лаконично, а записи за последние месяцы вообще казались идентичными.

– Несколько раз просыпался за ночь, – прочёл Альберт запись недельной давности. – Проснулся три раза, – это две недели назад. – Мда.

По крайней мере сегодня он спал крепко.

Обнаженным Альберт направился в душ. Там он застал жену, она прихорашивалась перед зеркалом.

– О, смотри, член, – не прекращая красить губы прокомментировала она. – Я думаю пройтись по магазинам. Хочешь со мной?

Альберт недолго раздумывал.

– Не сегодня. Мне нужно поработать, – он кивнул в сторону папки, валявшейся на диване. – Дело сложное. К тому же, я давно не принимал фанейротим.

– Да-да, фанейротим… – Лин закатила глаза. – Подумать только, стоило бы потерпеть ещё немного и мне бы тоже его выдавали бесплатно.

– Что поделать, я тут эмпатолог, а не ты, – ласково улыбнулся Альберт, поцеловал жену, и прошёл в душ.

Когда он вышел оттуда, Лин уже ушла. Альберт знал, что она ушла надолго – из-за разговора про работу и фанейротим. Вряд ли она в самом деле так уж завидовала. Правда, ещё в университете, Альберт сразу же заметил, что Лин питает к препарату слабость, а теперь и вовсе не могла смотреть, как он принимает его один.

– Ну, да, – Альберт понял, что подумал дикую глупость. – Кому вообще может не нравиться фанейротим?

Он не стал одеваться, принимать фанейротим приятнее обнаженным. Проверил, заперла ли жена, уходя, двери. Возникла мысль удостовериться, отключён ли свет, но Альберт с лёгкостью прогнал этот глупый позыв.

Он быстро достал и собрал ингалятор, развёл по инструкции в дистиллированной воде кристаллы фанейротима и влил в установку нужную дозу. Надел маску ингалятора, сел на диван, расположился так удобно, как только мог, включил испаритель и сделал глубокий вдох.

Преподаватель в университете говорил, что при приеме фанейротима самое главное – первый вдох. Он непременно станет самым глубоким вдохом в жизни. Альберт не понимал этого, пока по долгу службы не начал употреблять фанейротим сам. И правда, первый вдох препарата каждый раз всегда сам собой оказывался самым глубоким.

Альберт ощущал, как с каждым вдохом в его теле рождается ни с чем не сравнимое удовольствие, и расплывается, расплывается сперва по каждой клеточке, каждой молекуле, атому его организма, а после объединяется само с собой, захватывает всё тело. Но удовольствие – не главное.

Алберту казалось, что препарат размягчает, расплавляет мозг, чтобы обновить закостеневшие, истеревшиеся, сгладившиеся извилины. Альберт знал, что на самом деле всё работает совсем не так, но визуализация ощущений – ещё один столп эмпатологии. Какая разница, что там происходит на самом деле, если до фанейротима ты не мог чувствовать мир во всём его многообразии, а после можешь?

Через сорок с лишним минут испаритель отключился сам собой. Удовольствие в теле достигло пиковой точки и, подержавшись немного, начало спадать. Альберт, до того сидевший с закрытыми глазами и плотно сжатыми зубами, ощутил, как расслабляется.

Альберт медленно прищурился. В глаза ему ударил яркий солнечный свет из окна. Дрожащими руками сняв ингалятор, Альберт сделал глубокий вдох (теперь уже не такой глубокий) и поднялся с дивана.

Эффект препарата спадал молниеносно и уже через пару минут пропал полностью. Альберт посмотрел из окна вниз, на снующих, радующихся выходному дню людей, на несущиеся куда-то машины. После он поднял взгляд вверх, к солнцу, яркому даже сквозь серые облака мегаполиса. Альберт усмехнулся, вспомнив вчерашний разговор с Лин.

– Прости, Лин, но ты не из тех людей, которые могут заплакать из-за песни в старом фильме про шоколадную фабрику…

И когда он произнёс это, когда вспомнил мотивы мелодии, по телу его пробежали миллиарды мурашек горя и ещё больше, гораздо больше, чем миллиард, мурашек счастья. Альберт почувствовал, что глаза его щиплет, и по щекам текут слёзы. К работе готов.

Умывшись и успокоившись, Альберт, в чем мать родила, снова вернулся к папке с делом Адкинса.

– Так-так-так… – произнёс Альберт. – Аурей Д. Адкинс… Д.? Ох… Джебедайя… интересно, откуда такое второе имя, зачем? Родился в небольшой коммуне традиционалистов, отец – преподаватель колледжа, мать – поэтесса…

Ещё вчера чтение папки было бы просто чтением. Но теперь Альберт чувствовал, что его мозг податлив, мягок, синапсы и нейромедиаторы его прочищены, будто бы мощной струёй морской воды. Так действовал фанейротим.

Папка с делом пациента теперь казалась не просто сборником старой бумаги и тонкого пластика, а окном в новый мир. В самый увлекательный мир из всех возможных, в бесконечную Вселенную – в другого человека.

Это ощущение Альберт обожал. Каждая строчка в деле рождала в нём отзыв понимания. В такие моменты он как никогда мечтал о том, чтобы повторить это уже с настоящим, живым человеком – провести сеанс эмпатологии сразу после фанейротима. Но это, конечно, было невозможно, излишняя чувствительность могла свести эмпатолога с ума.

– В двадцать четыре, закончив колледж, ты уехал на другой конец Содружества, завёл ферму и женился. До тридцати трёх жил абсолютно нормально, и вот после… Вот.

Альберт ткнул пальцем в тонкий пластик истории болезни. До того все ежегодные медосмотры Адкинса описывались ужасающе скупо. Осмотр в год его тридцатитрёхлетия же был отмечен многократным посещением психиатра и даже эмпатолога. Странно. Если всё дошло так далеко, то почему врачи ничего не смогли выявить?

– Тридцать три года, семь лет назад. Эмпатологи в те времена только учились читать людей и многого не знали. Может быть врач просто чего-то не заметил? Хм…

Альберт понял, что зря теряет время и решил пока отложить вопрос, но нужную заметку в голове сделал.

Шли годы. Всё в жизни Адкинса снова вернулось на круги своя, по крайней мере с точки зрения медицины – абсолютная норма по всем показателям во время осмотров, ничего такого, что могло бы заставить врачей поволноваться.

А потом, в сорок лет, Аурей Джебедайя Адкинс взял топор и убил своих жену и двух дочерей.

– Зачем? Откуда это в тебе?

В мозгу Альберта возник настойчивый позыв пересмотреть медицинскую карту Адкинса ещё раз. Точно такой же, как желание проверить отключен ли свет. Альберт подавил и этот позыв. Дальше. Нужно искать дальше.

Фотографии места преступления, трупов женщины и девочек заставили Альберта удариться в слёзы. Частично из-за жалости к убитым, частично из-за жалости к самому Адкинсу, ведь невольно Альберт представлял себя на его месте. Что чувствует человек после убийства близких?

Листая дело, Альберт вдруг ярко представил, как он убивает Лин. Бьёт по голове, она теряет сознание, а он не останавливается, бьёт её снова и снова, снова и снова… Последняя строчка в признании Адкинса – «Я бил их по головам пока не пришёл в себя», ужаснула Альберта.

Это слишком. Альберт почувствовал, что больше не может терпеть. Он ринулся в душ и, едва найдя в себе силы включить его, обмяк под струями горячей воды, громко рыдая.

Так его и нашла Лин.

– Альберт? – вошедшая с морозца она пахла холодом и снежной чистотой. – Альберт. Ты чего это? – она заглянула в ванную и прищурилась.

Альберт поднял на неё заплаканное лицо и разрыдался ещё сильнее, радуясь, что вода смывает слёзы.

– Лин, милая… Лин…

– Ох…

Лин вздохнула и, прямо в верхней одежде и обуви, подошла к ванной, а потом залезла в неё и села под душ, рядом с Альбертом, обняла его и прижала к себе.

– Альберт, зачем ты так. Нужно было подождать. Ты слишком остро реагируешь.

– Лин! – всхлипнул Альберт. – Лин, милая! Зачем? Ну зачем же он это сделал? Зачем же он это сделал? Убить свою семью, тех, кого так любил, зачем… зачем…

Он вжал лицо в мокрое пальто и зарыдал с новой силой.

Лин спокойно гладила его по волосам.

– Поэтому ты и сделаешь то, что должен. Ты дашь этому куску говна то, чего он заслуживает. Обеспечишь ему тюрьму. Зоопарк. Чтобы люди смотрели-глядели на такое уродище: последнего в мире убийцу!

– Лин… – Альберт еле нашёл в себе силы сдержать слёзы, чтобы заговорить. – Он сам во всём признался. Он хочет, чтобы его судили открытым судом, а после казнили, вот, чего он хочет!

– Хорошо. Тихо.

Мокрая до нитки, Лин поднялась на ноги и отключила душ. Альберт, обессиленный от эмоций, ещё лежал в ванной, тихо всхлипывая. Когда он поднял голову, то увидел на лице жены очень странное выражение, её полные губы слегка кривились.

– Неужели вот это стоит всех этих чувств? Влезть в шкуру другого человека, ощутить это так остро, чтобы тебя прошибло насквозь, как маленького ребёнка?

Альберт не мог ответить. Лин, тем не менее, всё равно поняла, что он сказал бы, если бы мог.

– Вот поэтому я бы и не смогла стать эмпатологом. Положить свою жизнь на то, чтобы переживать чувства какого-то там преступника, влезть в его шкуру, решая, провести ему стирание или отправить в тюрьму… Не для меня, Альберт, – Лин вздохнула и стала раздеваться. – У меня есть ты, и мне этого достаточно. Все остальные – не для меня.

3

За остаток воскресенья излишняя чувствительность восприятий полностью ушла, хотя в субботу Альберта ещё немного потряхивало от сильных образов. Воспоминание о приятном эпизоде в любимой книге, хороший кадр в фильме, красивый цветок, яркий свет рождали в груди Альберта миллионы мурашек, а в глазах слёзы.

К понедельнику это прошло. Альберт проснулся за несколько секунд до звонка будильника, как раз так, чтобы отключить его и не разбудить Лин.

Ему снова ничего не снилось, как почти всегда после фанейротима. Альберт прилежно сделал запись об этом в дневнике сновидений и только потом поднялся.

– Уже проснулся… – сонно промурчала Лин, протирая глаза. – Дверь закрой, ага…

– Конечно.

Альберт всегда просыпался рано, как раз в то самое время, когда город уже не спал, но ещё не проснулся толком, чтобы доехать до Оак Мэдоу быстрее. Хотя, когда Альберт готовил утренний кофе, он самокритично заметил, что встает в такую рань неспроста. Может быть, чтобы не видеть разгуливающих туда и сюда туристов, парковщиков у казино, проституток на углах.

– И что вы делаете тут зимой… – выдохнул Альберт облачка пара, пока выходил из подъезда на улицу. Интересно, раздражают его толкотня и пробки, или все же чужая радость? Ответить Альберт не смог.

Он вел машину спокойно, но быстро, а иногда даже успевал выпить кофе, пока светофор горел красным. Последние недели зрелище толком не проснувшегося города радовало его глаз. Помятые проститутки уходили с улиц – отсыпаться. Хоть Альберт знал, что в центре полно людей и машин, его район казался необычно пустынным. Вдруг он услышал тягучий, будто плач, старческий усиленный громкоговорителем голос, созывающий людей на фаджр. Он раздавался словно из ниоткуда, из тумана, густо замешанного на смоге. Когда-то Альберт знал, что такое «фаджр», ему объяснял знакомый ещё в университете, но забыл, и теперь слово это было для Альберта обычным, никакого особенного смысла не несло.

Альберт иронично хмыкнул. Он ещё не добрался до центра, медленно двигаясь мимо блока, расчищенный от снега асфальт в котором пестрил цветными свастиками, жжёными лепестками, осколками лампадниц, раздробленных колёсами машин, цветным порошком, который так просто не оттереть, не отмыть. Наверное, что-то праздновали ночью. Альберт подумал, что, если открыть окно, наверняка машина наполнится тяжёлым запахом благовоний.

Он и в самом деле открыл окно, но пахло лишь грязью, выхлопом машин, и немного холодным утренним воздухом. Альберт всё равно вдохнул этот воздух полной грудью и закрыл глаза, чтобы почувствовать хоть что-то, но ничего не почувствовал.

Сзади кто-то недовольно засигналил. Альберт быстро закрыл окно и надавил на газ.

Он помрачнел, вспомнив, что проезжал тут во время какого-то праздника летом. Смуглые женщины в цветных сари ходили рядами, пригоршнями расшвыривали цветной порошок, окуривая себя, людей вокруг, проезжающие машины тлеющим пало санто. Именно этот запах Альберту хотелось бы учуять снова: тяжёлый, густой, рождающий в голове образы голоногих шаманов, камлающими ради чего-то хорошего.

Центр заполнился людьми. Конечно, утром горожан не так уж и много. Иное дело – вечер.

Вечера в центре – феерия праздности, а раннее утро – деловитости. Люди шли по делам, и редкие гуляки, каким-то образом оказавшиеся на улице, казались чужаками. Альберт спокойно провожал взглядом их усталые лица и помятую одежду, благо, что времени на это у него достаточно, ведь утренний затор стал обыденным ритуалом. Мрачные лица почему-то обрадовали Альберта.

Альберту казалось, что он выбирался из города целую вечность. Короткая поездка вне города по пустой дороге не помогла: настроение испорчено.

Очень скоро между облетелых деревьев Альберт увидел старый красный кирпич: стены Оак Мэдоу. Как обычно, он прибыл на работу почти раньше всех, мест на парковке оказалось предостаточно. Припарковав машину, Альберт подумывал было не торопясь двинуться в свой кабинет, но тут его внимание привлёк гудок со стороны въезда.

Красный седан Пилипчика. Первый раз за всё время работы Альберта в Оак Мэдоу директор появился так рано.

Альберт спокойно подошёл к именному директорскому месту. Тот припарковался как по линеечке и после, пыхтя, с трудом вылез из машины.

– Пройдём со мной, – одышливо проговорил Пилипчик, приложив руку к груди. – Надо… надо обсудить…

Первые насколько шагов директор дышал как выброшенный на берег кит. Казалось, что даже с расстояния можно расслышать хрип в его лёгких и натруженный стук сердца. Отдышавшись, Пилипчик утер платочком пот со лба и заговорил уже нормально:

– Читал?

– Угу, – отозвался Альберт. – После фанейротима.

Пилипчик гулко хмыкнул и скривился.

– Настолько серьёзно? Мда… – на какой-то момент лицо директора озарилось странным выражением, но он тут же потряс головой, вытирая губы тыльной частью ладони. – Ты не загоняйся так. Если что не сможешь, не осилишь, то так и скажи… Дело ведь сложное, особенно для такого, как ты.

– В смысле? – не понял Альберт.

Ответил директор ему не сразу – они как раз дошли до входа. Альберт, прижимая к себе папку с делом, открыл тяжёлую дверь, и прошёл вслед за Пилипчиком.

Они подошли к лифту.

– Так в каком это смысле «для такого, как я»? – переспросил Альберт.

– Не подумай. Я имел в виду молодость, неопытность. Ты же тут у нас не так давно работаешь…

Лифт двинулся вверх.

– …и не особо понимаешь, как оно всё. Лучший на курсе, я понимаю, особая чувствительность мозга. Но опыт всё равно важен. Согласен со мной?

– Пожалуй, согласен…

В другой ситуации Альберта бы насмешило, что Пилипчик вынужден пользоваться лифтом, хотя его кабинет расположен всего на этаж выше. Но сейчас он думал о другом. Директор, приехавший на работу словно бы специально к его приходу, да ещё и этот странный разговор.

– Чего стоишь-то? – Пилипчик провёл карточкой по замку кабинета. – Давай, проходи, не тут же говорить.

Альберт вошел в кабинет и дождался, пока директор снимет пальто и займёт кресло. Только после этого он сел сам, расположив тяжёлую папку у себя на коленях.

Пилипчик облокотился на стол и с шумом выдохнул воздух. Краем глаза Альберт заметил, что на директорской рубашке, под пиджаком, крупные пятна пота. Он быстро отвёл глаза в сторону.

– Мда… – Пилипчик поцокал языком, сделал глубокий вдох, и заговорил очень проникновенно. – Понимаешь, Альберт… Скоро конец года, время сдачи личных дел, подшивки диагнозов. И как бы так сказать… Адкинс – пациент очень сложный. Наличие такого у нас – огромный, невероятный потенциал. Сам посуди, какой это простор для изучения, для научной работы…

Альберт быстро понял куда клонит директор.

– И для государственного финансирования?

Пилипчик кивнул.

– Так… так я всё ещё не понимаю. Почему дело Адкинса дали именно мне?

– Честно? – директор наклонил голову вправо, с прищуром смотря на Альберта. – Я не думал, что ты так рьяно за него возьмёшься. Ведь осталась всего неделя. Я думал, ты… – директор замолчал и посильнее выпучил глаза, давая Альберту продолжить.

– Думали, я испугаюсь? Завязну? Если опытный врач затянет дело – это не поймут…

– В точку, – стукнул Пилипчик толстым пальцем по столу. – Но если уж ты начал с фанейротима, то не хочу, чтобы это завело тебя куда-то не туда. Слушай внимательно, доктор Горовиц, – привстав, директор перегнулся через стол, опёрся на него животом, наклоняясь ближе к Альберту. – Адкинс должен остаться в Оак Мэдоу надолго, насколько это возможно.

– Но он хочет, чтобы его казнили…

– Казнь? Её все ещё не отменили? – Пилипчик шумно выдохнул и потряс руками. – В каком странном мире мы живём. Так или иначе: ни казнь, ни стирание – ни-че-го! – отчеканил по слогам Пилипчик. – Он должен остаться здесь. Думаю, ты меня понял.

– Я вас понял, – спокойно ответил Альберт, хотя пальцы его немного подрагивали, но голос был твёрд. – Разумеется.

– В таком случае иди к себе и готовься. Мы… ох, да мы же тут уже час с лишним говорим! Скоро у тебя эмпатология Адкинса. Его сейчас разминает Исайя, будете с ним координироваться.

– Хорошо, – ответил Альберт. – Как скажете.

– И зайди ко мне после сеанса!

В свой кабинет Альберт прошёл на негнущихся ногах, чувствуя себя отличником, первый раз в жизни получившим плохую оценку. Альберт ощущал, как внутри него растёт раздражение – недооценили, недопоняли! Однако раздражение понемногу стихало, и уступило место чему-то откровенно мрачному, склизкому, вкрадчиво шептавшему Альберту, что он всё это заслуживает, что Пилипчик просто недоговаривает, чтобы не ранить, не обидеть.

Усилием воли, хотя чуть большим, чем обычно, Альберту удалось прогнать эти мысли. Уже в своём кабинете он наконец снял верхнюю одежду и, за столом, раскрыв папку, долго думал о грядущем сеансе. С чего же начать? Что спросить у Адкинса? Даже не так, спросить – это уже слишком оптимистичный настрой. Можно что угодно говорить пациенту, но врач ничего не добьётся, если пациента будет раздражать один только звук его голоса. Как сделать так, чтобы такого не произошло?

И неискренность тоже может стать проблемой. Нельзя притворяться. Нельзя надеяться только на инструменты, на машину. Эмпатология – это не приспособления, не аппарат. Он важен, но, в принципе, не нужен.

«– Я должен установить связь», – произнёс Альберт, невидяще глядя в папку. – Я должен установить связь, – повторил он.

С чего же начать? Вера? Семья? Обычное приветствие? Будет ли всё так просто… Какой же он, Аурей Джебедайя Адкинс?

Альберт подумал о том, как смотрел на него через стекло палаты. Средний рост, худой, лобастая голова, светлые волосы и залысины… не похож на убийцу. А какие они, убийцы?

Альберт вспомнил о том, как представлял себе убийство Лин. Он нервно сглотнул. Стало неприятно. Вслед за этими мрачными мыслями в его голове вихрем пронеслись другие: про то, что домой возвращаться не хочется, про то, что радостные лица туристов раздражают, а пустой, затянутый смогом и туманом утренний Куара-Нуво навевает тоску.

– Доктор Горовиц?

Альберт дёрнулся. Он и не заметил, как открылась дверь.

– Доктор Зильберман, да… – Альберт неловко улыбнулся, поднимаясь с места. Он подошёл к двери и поздоровался со стоящим на пороге старичком, одним из ведущих психиатров Оак Мэдоу. – Извините, я задумался. Вы что же, с Адкинсом уже всё?

– Уже всё, – Исайя Зильберман не столько пожал, сколько обхватил протянутую ему ладонь, и тут же отпустил её. – Очень спокойный, но не податливый. Не агрессивный. На контакт… не идёт. Говорит, что виновен, хочет открытого суда и казни… думали, что будете делать?

– Сами понимаете, у нас это немного не так работает… Искренность и импровизация.

Зильберман вздохнул.

– Вы уж меня извините, – произнёс он типичным для него, немного дрожащим стариковским голосом. – Никогда не понимал эмпатологию и того, как она работает.

Это ведь не наука. Не думаю, что это то, что нужно в данном случае. Адкинс – убийца, Альберт. А все эти попытки заглянуть в его голову, понять его…

Альберт знал, что Зильберман не пытается ни задеть его, не обидеть. Разница поколений есть разница поколений, к тому же, психиатру трудно воспринять эмпатологию.

– Эмпатология и в самом деле не наука, – ответил Альберт и развёл руки в стороны. – Это методика. Если она – это то, что нужно для вынесения верного решения, то почему нет?

– Дело не в решении, как же вы эдак-то не понимаете… – Зильберман, кривя рот на одну сторону, вздохнул. – Это не муж, который нанюхался стимуляторов и избил жену. Не ребёнок, укравший в ювелирном магазине колечко. Адкинс – убийца. Так ли вы хотите залезть в голову убийцы? Вы никогда с таким не сталкивались.

– С верующими тоже.

Зильберман нервно дёрнулся:

– Вера? – его щёки негодующе затряслись. – Да будь в нём настоящая вера, это было бы лучшее в нём! Вера… вера…

– Вы говорите, как верующий, доктор Зильберман…

– Альберт, вы просто не понимаете этого… И не поймёте уже, наверное, все вы не понимаете. Это кажется вам кряхтением старика, – Зильберман посмурнел, – но что уж тут сказать? Настоящая вера возвышает. И мне бесконечно жаль, что мы ее потеряли. Даже я потерял, ведь я поверить не могу. Будто у меня просто отсутствует какой-то орган, который заставляет… – он запнулся и поправил себя. – Позволяет верить.

– Вы так говорите, будто хотите поверить, доктор.

– Можете смеяться, но правда хотел. Вам-то никто про веру не рассказывал, хотя фамилия-то ваша – Горовиц, вы-то…

Зильберман хихикнул и Альберт не понял над чем.

– Вус эпес махт аид, Альберт? А… – старик махнул рукой. – Не обращайте внимания. С вас спросу нет, вы – «украденный» ребёнок. А мне прадед рассказывал, он-то… – помолчав, Зильберман продолжил. – А может дело не только в вере? Вы не помните, кто вы такой, я почти не помню, и вместе мы – жители Содружества. Может в этом проблема?

– Простите, доктор… так вы это всё к чему?

Зильберман словно не услышал его и пару секунд стоял молча, но после, будто собравшись, ответил уже более спокойно, чем до этого:

– Я ещё застал верующих людей, Альберт, и настоящая вера – возвышает, даже если она тяжела и даже если это испытание. Называя верующим этого убийцу, вы плюёте во всё то, что мы потеряли. Плюёте в этот огромный пласт культуры, который умер и никогда не вернётся.

– По-моему всё то же самое может быть и без веры.

– И всё равно, – сказал Зильберман. – Подумайте над этим, доктор Горовиц. В конце концов здесь мы с вами работаем вместе. И если дойдёт до стирания, то мне кажется, завязано оно будет именно на тех областях мозга Адкинса, откуда идёт его вера. Имейте это в виду.

Альберт не нашёлся с ответом. Зильберман сухо попрощался и ушёл, закрыв дверь.

Уже пора идти на сеанс, но время ещё терпело, несколько минут опоздания не сыграли бы роли. Всё, что занимало Альберта – то трудноуловимый намек в его голове, который ускользал, словно гладкая золотая нить. Как никогда прежде Альберту захотелось разуться, снять пиджак, расслабиться, может это помогло бы, но, нет, времени всё-таки уже почти не осталось.

Подхватив папку, он взглянул напоследок в зеркало, и вышел из кабинета. В голове было пусто-пусто. И именно в этот момент до него дошло. Аурей Д. Адкинс, Джебедайя. Какое странное второе имя. Все любят говорить о себе. Вряд ли Адкинс не любит.

Это обрадовало Альберта. Всё напряжение, цепко державшее его, вдруг ушло.

Перед дверью в комнату консультаций Альберт остановился и мельком взглянул через армированное стекло.

Адкинс сидел за дубовым столом, прикованный наручниками так, чтобы провода от эмпатологического аппарата могли дотянуться до его головы. Вроде всё привычно, но эти наручники… Альберт поморщился. Плохо. С другой стороны, Адкинс – убийца, с этим приходилось считаться.

В дверь Альберт вошёл молча. Кивнул охраннику, стоящему внутри, и тот покинул комнату, встав у входа. Адкинс никак на это не отреагировал, безразлично посмотрев на Альберта, затем наружу, на открытую на секунду дверь. В его голубых глазах не промелькнуло ничего, хотя Альберт не взялся бы утверждать. Адкинс немного склонил голову набок, будто бы к чему-то прислушиваясь.

Альберт расположил папку в углу стола, противоположном от аппарата. Вряд ли она могла ему понадобиться, но папка нужна – создаёт нужный настрой. Адкинс всё ещё оставался безразличен и не двинул ни единым мускулом, смотря на своего врача.

Усевшись на стул, Альберт расстегнул пиджак и пододвинул к себе папку. Раскрыл её. Посмотрел в неё, словно что-то выискивая, а после перевёл внимание на Адкинса и наткнулся на его прямой взгляд. Их зрительный контакт длился секунду, две, три, столько, чтобы уже стать неудобным. Альберт понял, что пора.

– Здравствуйте, господин Адкинс, – сказал он.

«Господин Адкинс» это очень тяжело, но иначе никак нельзя, перейти к обращению по имени нужно было как-то проще, изящнее. При этом подобное обращение – привилегия эмпатолога. Пациент не должен фамильярничать с врачом.

– Я ваш эмпатолог, доктор Альберт Горовиц, – продолжил он.

– Аурей Адкинс, – спокойно и тихо произнёс пациент. – Аурей Д. Адкинс. «Д.» – это «Джебедайя».

– Вот мы и познакомились, – Альберт сухо кивнул и положил ладони на раскрытую папку. – У нас с вами будет несколько сеансов. Я буду задавать вам вопросы, мы будем работать вот с этим аппаратом, – Альберт кивнул головой в сторону окутанной проводами машины на столе. – Я видел, что у вас уже был опыт работы с эмпатологом ранее, так что вам это знакомо.

Адкинс немного помолчал, как бы раздумывая, и лишь затем ответил:

– Не совсем. Мы работали без этого приспособления.

– Значит… значит вы ничего о современной эмпатологии и не знаете… – внутренне Альберт обрадовался тому, что может говорить и это не выглядит натужно. – Что же… думаю, мы всё выясним по ходу работы. Вы хорошо себя чувствуете, господин Адкинс? Никакого дискомфорта, болей в голове?

– Кроме вот этого, – Аурей слабо потряс скованными руками, заставив пластиковые звенья шелестеть, – ничего. Всё хорошо.

– В таком случае – начнём.

4

Альберт не ожидал, что Адкинс заговорит первым, но тот, немного помолчав, будто пытаясь что-то расслышать, слабо скривил губы и взгляд его забегал из стороны в сторону.

– Какая странная комната, – сказал он в конце концов. – Дубовый стол, стены тоже резного дуба. Мрачновато, но здесь приятно находиться. Я думал, всё будет как в моей камере.

Альберт спокойно улыбнулся на нехитрую колкость. Такое поведение пациента его успокоило, настроило на хороший лад.

– Конечно, здание старое, тут полно резного дуба. Кроме того, всё сделано так, чтобы нам с вами было уютно. В этом и суть процесса.

– А когда мне наденут на голову эту штуку? – Адкинс снова кивнул в сторону аппарата.

– Да, в принципе, можно уже сейчас, если вы не против.

– Я не против, доктор. Делайте то, что должны, я в ваших, – Аурей выделил это слово, – руках.

Альберт приступил к привычнной рутине: размотал провода, смазал присоски гелем и прилепил парочку к вискам пациента, а другую к собственным вискам. Альберт делал это уже не один десяток раз. Разве что, с другими людьми, не убийцами.

Альберт почувствовал, как холодная волна пронеслась от его пяток до шеи через ноги и спину.

Убийца.

Альберт осознал, что стоит вплотную к нему, и если тот захочет…

Но, нет, тот лишь хмыкнул, морщась от прикосновения к вискам холодного геля. С чувством облегчения Альберт отошёл от него к своему месту и буквально рухнул на стул.

– Вот и всё, – сказал он. – Теперь себе… – его пальцы слегка дрожали, но Адкинс, кажется, этого не видел.

Или видел? Понимать прямой взгляд его голубых глаз Альберт пока не научился. Ему казалось только лишь то, что Аурей его, вроде как, и не слушает. Или слушает? Первые сеансы – это всегда так сложно. Чужое сознание и чужие чувства – всегда потёмки.

– И когда вы включите эту машину?

– Она включится сама, – отозвался Альберт, положив руки на стол.

Он немного лукавил. Не настолько, чтобы это почувствовалось. Аппарат не мог включиться, потому что не мог отключиться в принципе – он работал по умолчанию, и работал он только при наличии двух важных компонентов.

Один из них врач.

А другой – пациент.

Альберту было немного неловко скрывать это от Адкинса, но эмпатология убийцы всё-таки совершенно особенный случай.

– Что мне делать, доктор?

– Просто отвечайте на мои вопросы.

Альберт сосредоточился так сильно, как мог, чтобы, при этом, не потерять контроль над ситуацией. Визуализация – важная часть процесса, и Альберт почти что видел, как его желание дотянуться до пациента возникает из воздуха, превращается в сильные, но гибкие и аккуратные щупальца с присосками и мощными клювами, как у кальмара, на кончиках. Всем сознанием, всеми чувствами Альберт потянулся. Пока что вникуда.

Он сам не знал, что скажет, ведомый лишь одной целью: понять чувства Адкинса при совершённых им убийствах, понять, достоин ли Адкинс тюрьмы, стирания, или того, чтобы остаться в Оак Мэдоу надолго.

Понять.

– Зачем вы сделали то, что вы сделали?

Главное – не перепутать. Не вообразить себе, что почувствовал пациента, что действительно его понимаешь, когда на самом деле лишь фантазируешь себе понимание. Именно поэтому Альберт первым делом задал тяжёлый вопрос.

– Я честен с собой, доктор Горовиц… – голос Аурея теперь казался Альберту немного приглушенным, но в нём ясно ощущались… сожаление? Грусть? – Я убил их. Это моя вина, мой грех.

Как и всегда, сперва Альберт ощутил лёгкие визуалы чужих эмоций. Затхлую, как воздух в заброшенном сарае, усталость. Настойчивую приторность любви или привязанности – так сразу не ответить. И что-то мрачное, густое, едкое, как дымящие сырые поленья в костре, уже знакомое Альберту, знакомое настолько, что он едва не подумал, что случилось то самое, лжеконтакт, но, нет. Распробовав эти эмоции, переживания, он понял, что они принадлежат Адкинсу. И что же они? Что они могли означать?

Альберт не понимал. И не потому, что длилось это всего долю секунды, как и любой контакт. Другое. Нужно было что-то другое.

По наитию, он быстро пролистал бумаги в папке до фотографий. Вот они, трупы. Жена в обычном комбинезоне для грязной работы. Синие платьица маленьких девочек. Волосы жены шоколадного цвета, слипшиеся, пропитавшиеся засохшей кровью. Головы дочерей тоже разбиты. Все они трое – рядом, на гладких досках пола в старом доме.

Мёртвая женщина на фотографии, мёртвые дети. Лин. Мёртвая Лин. Могла бы это быть мёртвая Лин? Альберт внутренне содрогнулся от такого кощунства: ради работы представлять себе такой ужас. И всё-таки… нет. Он ощутил мрачность, но совсем не такую. То, что он ощутил от Адкинса, было схоже с чем-то другим.

– Господин Адкинс…

– Ради Бога, доктор Горовиц, называйте меня по имени, вам же хочется.

– Аурей, – Альберт с облегчением выдохнул. – Вы не ответили на мой вопрос. Я не спросил, сделали вы это или нет…

– Не «это». Убийство, – снова перебил Аурей.

Привкус, запах металла на языке – уверенность, готовность, решительность. Звучит хорошо, но уверенность может быть ложной, готовность – фанатичной, а решительность – приводить к фатальным последствиям.

– Зачем, Аурей. Ответьте: зачем?

Сначала он не увидел ничего, у Альберта даже промелькнула мысль, что что-то не так.

А после…

Вона чувств нахлынула с такой силой, что глаза Альберта закатились, а он сам едва не потерял сознание. Совсем не то, что чувствовал он в воскресенье, представив, как убивает Лин.

Новое ощущение гораздо хуже. Гораздо хуже и гораздо выше, сильнее. Настолько, что гипотетическое убийство жены показалось Альберту чем-то незначительным и мелким. Его захлестнуло.

Если потуги (…жалкие?..) понять пациента он представлял щупальцами, то от Аурея на него хлынул этих щупалец целый вал, огромное, тёмное, безразличное нечто, пахнущее морской солью, гнилыми водорослями и затхлой водой.

На ту самую долю секунды, в которую и происходит контакт, Альберт потерял контроль и оказался во власти этих чувств.

– Потому что я не мог иначе, доктор, – ответил Адкинс, и он говорил что-то ещё, но Альберт не слышал.

И проблема даже не в том, что он потерял контроль, ведь такое нормально и даже обыденно. Проблема в причине.

Альберт почувствовал, что в этой всепоглощающей мрачности Аурея Д. Адкинса есть что-то схожее с тем, что испытывает, испытывал он.

С тем, что он испытывал в машине – дискомфорт от того, что нужно ехать домой.

С тем, что чувствовал по пути на работу, в тоске по красочным праздникам индийского квартала.

С тем, что ощущал в раздражении от радостных лиц людей.

И что же это было? Что же? Альберт не мог ответить.

– Не могли иначе… – бесконечная доля секунды закончилась, и Альберта отпустило. Он снова был сам с собой наедине со своими чувствами. – И всё же. Зачем?

– Вы же читали признание, – тон голоса Аурея был такой, словно он говорил с надоедливым попрошайкой.

– Конечно. Ссора с женой на бытовой почве. Вы очень сильно разозлились, но описали всё очень досконально. Вы точно всё помните, Аурей?

– Каждую секунду того дня.

Снова. Снова всепоглощающая, хтоническая мрачность, властно подмявшая обоняние и осязание Альберта. Но теперь он был готов разгадать её, хотя бы попытаться.

– И с чего же всё началось? Почему, Аурей?

Тот в ответ опустил лицо ниже и покачал головой.

– Она рассказала мне, как прервала беременность…

Адкинс замялся. Альберт сжался внутренне, представив, что сейчас на него снова нахлынет, но не было ничего. Это его удивило. Конечно, это ещё ничего не значит, но…

– Прервала беременность? – повторил он.

– Да, – Аурей очень глубоко вздохнул и попытался было поднести ладонь ко рту, но не смог из-за наручников. – Я… я всегда хотел много детей.

Запах яблони. Цветов. Лета.

Альберт не прерывал Адкинса.

– Всегда хотел. Но у неё что-то разладилось по женской части и больше мы не могли. Я всегда думал, что так положил Господь, так тому и быть. Я любил своих девочек, вы не подумайте…

Снова те же запахи. Цветы и лето. Что-то хорошее. Альберт понял, что это запахи правды.

– И мы просто в тот день говорили. Корову нужно новую купить. Может быть попробовать что-то новое к конкурсу сыроделов… А потом она сказала, что хочет кое в чём признаться… Понимаете, – Аурей пристукнул руками о стол и заговорил быстрее, в его речи появилось какое-то причавкивание, пришепётывание. – Я бы ведь всё ей простил! Измену даже. Я же так её люблю, доктор…

Цвета. Цветы. Лето. Солнце. Прогулка по траве. Запахи соломы, нагретой шерсти коровы, которую окатили водой из шланга.

– А она рассказала это. И что разладилось у неё именно из-за прерывания. Она его сделала, ещё когда мы только-только женились. Сам не знаю, что на меня нашло, доктор…

Аурей замолчал. Альберт остался в тишине и пустоте чувств. Теперь он понял, что это означало.

Пациент врал.

– Что на вас нашло? – тихо спросил Альберт.

– Я представил, что было бы у нас не двое детей, а трое. Дочка ещё одна, а может и сын… Представляете? Две дочки и сын! Как было бы замечательно…

Правда.

– А она меня обманула. Всё… не спросила. Испортила. И на меня нахлынуло. Я этого не ожидал.

Ложь.

– Вот так, слово за слово и… всё. Я только тогда понял, что сделал, когда уже было поздно. Вызвал полицию. Сдался. Я – убийца. После того, что я сделал, я хочу лишь казни, доктор. И всё.

Альберт почувствовал, что выжат.

– Казней в Содружестве не было уже очень давно.

– Юридически такая возможность есть, я уточнял. И это то, чего я достоин. Я признаю свою вину, – уверенно проговорил Аурей. – Признаю свой грех. Я должен умереть.

Ничего не ответив, Альберт сдёрнул со своих висков присоски и поднялся.

– Уже всё? – спросил Аурей.

– Для первого сеанса вполне достаточно.

Сухо улыбнувшись, Альберт подошёл к Аурею, и, занятый рутиной, думал лишь о том, что, как врач, хочет узнать, хочет понять его. Отговорить страстного желания умереть.

Помочь.

Даже выжатый и почти обессиленный пропущенными через себя эмоциями и чувствами убийцы, Альберт знал, что хочет помочь своему пациенту.

Он примотал провода к положенным для этого частям машины и, взяв папку, сделал шаг к двери, когда его остановил голос Аурея.

– У вас не выйдет, доктор. Правда не выйдет.

– Не… выйдет что? – от неожиданности Альберт закашлялся на «не», но потом взял себя в руки.

– Не выйдет. Но я правда очень ценю. И… знаете, что? Хотите знать, что это?

– Что «это»? – голова у Альберта закружилась.

– Это. Знаете, что? – Аурей улыбнулся, но его глаза наполнились грустью. – То, что вы ощутили, почувствовали. Это беспомощность, доктор.

– Беспомощность… – повторил Альберт, и всё в его голове сошлось.

Он ощутил, что только что произнёс в слух причину того, что так терзало его во время поездок домой и на работу.

Беспомощность. Так просто, как можно не понять самому? Пока он шёл к Пилипчику, сердце билось особенно гулко, а в ушах шумело. Адкинс, он что… знает? Он – знает?

Конечно, как врач эмпатирует пациента, так и пациент тоже чувствует, эмпатирует врача. Но чтобы настолько? Первый раз за весь за все годы работы, пусть опыт и не самый большой, Альберт ощутил, что сеанс эмпатологии проводили скорее с ним, чем он сам. И эти ощущения были неприятны настолько, что выводили, выбивали из себя.

Поэтому он не меньше минуты стоял перед дверью в кабинет Пилипчика, выбитый из колеи. По его спине пот бежал почти что струёй, сердце часто колотилось, а коленки слегка подрагивали. Нельзя, чтобы Пилипчик видел его таким.

Альберт глубоко и часто задышал, успокаиваясь, и удалось ему это далеко не сразу.

Только после этого он постучал в дверь.

– Да-да…

Пилипчик ел сендвич, но сразу же убрал его в ящик стола, когда Альберт вошёл.

– Закончил? Рассказывай.

Что сказать? Как сказать?

– Это было сложно, – уклончиво ответил Альберт, крепко сжав папку в руках, вцепившись в неё пальцами. – Эмпатология убийцы – это тяжело.

– А ты думал, я шучу? Хах, – хмыкнул Пилипчик и откинулся на кресло. – А в остальном?

– Я не могу так сразу сказать…

– Горовиц, не мямли.

Альберт пытался говорить так, чтобы директор ничего не заподозрил.

– За неделю я закончу, – осторожно сказал он. – Это сложно, но я справлюсь.

– Справишься, значит…

– Случай сложный, – повторил Альберт, и это уже далось ему легче, потому что он говорил правду. – Но я справлюсь. Я чувствую, что это вызов для меня. Я обязан справиться.

– Уж справься, Горовиц, – внушительно произнёс Пилипчик. – Найди причину для того, чтобы Адкинс остался здесь до следующего квартала, а там уже я разберусь сам. Не подведи меня.

Альберт не нашёлся, что ответить, и просто кивнул.

5

Альберта слегка потряхивало до конца рабочего дня и всю дорогу домой, пару раз он основательно снижал скорость и парковался, чтобы перевести дух. Первый раз в жизни его настигло это странное состояние.

Его прочитали. Его прочувствовали. Не он, хотя и он тоже, но не до конца – если пациент прочувствовал тебя, а ты его нет, то, считай, ты не справился.

Почти. Лишь это немного успокаивало. Давало возможность держаться, ехать дальше.

Альберт еле-еле подавил желание броситься прямо в объятия жены, войдя домой.

– Ты чего? – даже несмотря на то, что он старался вести себя естественно, Лин сразу заметила, что что-то не так. – Поссорился с кем? Что случилось?

Поначалу Альберт хотел отмахнуться, сказать, что устал на работе, или выдумать что-то ещё, но едва только он посмотрел на жену, то на глаза его сразу навернулись слёзы.

– Лин, я… – он кинулся к ней не разувшись, сбросив пальто на пол. – Лин, я облажался! Как же я облажался! – обняв жену, Альберт ткнулся ей в шею.

– Тихо… тихо… Погоди, дай плиту отключу. Да отпусти ты, чтоб тебя!

В Альберте вспыхнула обида, но только на мгновение. Лин ушла на кухню и вернулась почти тут же, держа в одной руке пачку сигарет, а в другой зажигалку.

– Думаю, окно можно не открывать. Давай, рассказывай.

Он долго не мог понять, с чего ему начать, и даже крепкий табак любимых сигарет Лин не особо помогал – только в голове зашумело и кончики пальцев закололо, будто иголочками. Каждый раз, открыв рот, Альберт тут же говорил что-то не то и замолкал.

Лин терпеливо ждала.

Это и помогло Альберту. В конце концов он ухватил мысль за хвост, понял, успокоился.

– В общем, я провёл сеанс.

Он рассказывал так подробно, как только мог. Если бы повод был сколь угодно другим, менее серьёзным, Лин бы уже недовольно сморщила нос и отщёлкнула в него докуренную сигарету, добавив к этому что-то типа: «Очень мне интересна эта чушь, держи в курсе!».

Сейчас же она просто слушала его, время от времени прикладываясь к сигарете, зажигая её снова, если затухла, ведь хороший табак не портят пропиткой.

А Альберт всё говорил и говорил о том, что Пилипчик требует сдаться, не пытаться поставить окончательный диагноз, о том, что говорил ему Зильберман, о том, что сеанс с Адкинсом вышел не таким, как он, Альберт, хотел. Более коротким, более спутанным.

– Ну? – наконец сказала Лин, когда, перед самым главным, Альберт замолчал. – Чего дальше? Вижу, что это ещё не всё.

– А… – Альберт открыл рот и поперхнулся. – Воды, пожалуйста. Можно?

Недовольно вздохнув, Лин поднялась и вышла в кухню. Альберт же думал, соврать, или просто умолчать, а может…

– Держи, – Лин ткнула ему в руки стакан воды со льдом. – Я туда плюнула, если что.

– Ха, – Альберт неискренне усмехнулся и выпил воду одним глотком. – Спасибо.

– Так что там у тебя дальше? Ну?

– Он…

Альберт ещё немного помялся, но, конечно, скрывать было невозможно.

Да он и не хотел.

– Он прочувствовал меня больше, чем я его, Лин.

Зная, что Лин будет смеяться над его техникой визуализации, он рассказал про прощупывание Адкинса, про свои мысли-щупальца с клювами кальмаров, которые оказались бессильны перед могучим хтоническим нечто чего-то, что хлынуло на него от Аурея.

– Вот, – только после этого Альберт смог замолчать, хотя, тут же, добавил ещё кое-что. – Он назвал это «беспомощностью». Он знал, что я ощутил это в его чувствах. И знал, что нечто подобное я ощущал сам.

Альберт ожидал от жены чего угодно, но только не ленивого щелчка зажигалкой, чтобы закурить ещё одну сигарету, и спокойного:

– Ага, понятно. Ну ты меня и напугал, придурок. Я уж думала, что у тебя что-то действительно серьёзное.

– Что?! – кровь хлынула Альберту в лицо, он дёрнулся. – Да я же… я же… – он никак не мог найти слов.

– Что «я же»? Всего через сутки после фанейротима решил провести сеанс, ну, вот и получай. Простая обратная эмпатология.

– Но раньше такого никогда не было!

– Первый раз в жизни наш золотой мальчик, лучший эмпатолог выпуска, навалил себе в штаны, – пожала плечами Лин и с лёгкой усмешкой выдохнула табачный дым. – Ну, как ощущения?

– Ты… ты не понимаешь! – Альберт еле удержался от желания бросить пустой стакан в пол.

– Полностью – конечно не понимаю, – покладисто согласилась Лин. – А в остальном понимаю. Слушай сюда, придурок, – она быстро приблизила своё лицо к лицу мужа и легко чмокнула его в губы. – У тебя ни разу не было таких пациентов. Ни разу в жизни ты не проводил эмпатологию убийцы, да ещё и верующего. Я уверена, его мозги – это что-то с чем-то. Неудивительно, что тебя накрыло.

Альберт молчал.

– Тем более, – увесисто подытожила свою речь Лин. – Всего через сутки после фанейротима.

– Но… Я… – Альберт почувствовал, что ему стало немного легче, и уже даже не спорил.

– Обосрался! – Лин вскочила с дивана и, приложив ладони ко рту, проскандировала. – О-бос-рал-ся! Ха-ха! С присвистом. Как ощущения, мистер отличник?

Альберт тоже поднялся, подойдя к жене вплотную. Она сделала лёгкий, дразнящий шажок назад, и выдохнула сигаретный дым прямо ему в лицо.

Всё прошедшее, неудачный сеанс и волнения сразу стали далёкими, смешными и не стоящим переживаний.

– Какая же ты задница! – сказал Альберт и поцеловал жену.

– М-м-м! Легче стало?

Ответил Альберт не сразу. Табачным дыханием Лин надышаться невозможно.

– Стало. Прости, что я вот это вот всё… перепаниковал.

– А-а-а… – Лин вставила сигарету в губы Альберту и тот послушно затянулся. – Бывает. Все через это проходили ещё в университете. Кроме тебя, конечно. С боевым крещением. Может и правда забьёшь на этого Адкинса тогда, если там такой мрачняк?

Улыбнувшись, Альберт покачал головой, теперь уже сам выдохнув дым в лицо жене.

– Нет. Теперь я просто обязан разобраться. Странные ощущения, но я не сдамся.

– Приятно, да? – Лин опять его поцеловала. – Чувствуешь их? До этого тебе всё слишком легко давалось, а теперь нет. Знаешь, что это такое? Это амбиции.

Оттолкнув мужа, Лин сделала шаг в сторону кухни.

– Теперь-то мы уже можем поесть?

Готовить Лин умела не особенно хорошо, но Альберта вполне это устраивало. Воспрянувший духом после разговора, он поел с особенным удовольствием.

– И всё-таки, – сказал он, когда дело подошло к чаю, – почему? Почему он меня пересилил?

– Я не думаю, что это нужное слово – «пересилил», – ответила Лин. – Он убийца. Верующий. Судя по тому, что жену из-за прерванной миллиард лет назад беременности убил – вообще отбитый фанатик. Психика такого ригидна до ужаса. Эмоции соответствующие. Удивительно было бы, если бы тебя не накрыло.

Альберт цокнул языком и недоверчиво покачал головой.

– Я не почувствовал особой ригидности. И я же говорил: про аборт – ложь. Эмпатология темы семьи была положительной.

– Во-первых, ты провёл короткий сеанс. А во-вторых, тебя ударило в обратную. Ты вполне мог что-то не так воспринять.

– Правда… – задумчиво ответил Альберт. – И всё-таки… Глянуть бы снова дело. Но я оставил его на работе. Перепаниковал.

Лин вздохнула и закатила глаза.

– Придурок.

– Привезу завтра, – пообещал Альберт. – Нет, я это просто так не оставлю. Я должен… там что-то явно не так. Он точно лгал. Я не ошибся. И эта странная беспомощность. Что он имел в виду? Почему я ощутил что-то похожее в себе, когда на меня нахлынула его беспомощность?

– Каждый из нас ощущал это. Нет ничего такого в том, чтобы иногда оказаться беспомощным.

– Ну, да. Ну, да…

– Но, Альберт, – внезапно Лин заговорила очень серьёзно. – Если дело только в том, что ты с ним не справился, может ну его? Амбиции – это прекрасно, но пациент не должен становиться соперником.

Ответил Альберт далеко не сразу. С минуту, а то и с полторы, он молчал, обдумывая произошедшее за день и сказанное только что женой.

– Знаешь, – наконец ответил он, уверенный, – это и правда амбиции. Но это не значит, что я не хочу ему помочь.

– Чудно!

Альберт потянулся к жене рукой и погладил её по щеке, а после скользнул пальцами ниже, залез под обтягивающую кофточку, под лифчик. Лин улыбнулась и ближе прильнула к нему. С разговорами о работе покончено.

Уже после Альберт заспал в отличном настроении, когда горячая, ещё не остывшая Лин, немного отодвинулась от него со словами:

– Жарко…

Часы показывали чуть больше полуночи – пятнадцать минут первого. Альберт протянул руку, коснулся тёмного каре Лин, и закрыл глаза.

Невозможно засечь момент, в который наступает сон. Но в этот раз Альберту удалось. Плохой признак.

Бодрствование перешло в невнятную дрёму. Альберт сам не знал, сколько ждёт сна, пока наконец не понял, что уже спит. Это и был сон. Липкий, тяготный, неприятный.

А потом и он кончился.

Всё тело Альберта внезапно дёрнулось, как от удара током. Он выпучил глаза в испуге и еле сдержался от крика.

Часы светили в темноте «03:15».

Альберт протянул руку к дневнику снов, нащупал ручку, включил ночник, точно записал подробности сна и после этого снова откинулся на подушку, попытался уснуть. Он думал, что ему не удастся, но на сей раз сон пришёл быстро.

Хотя он и не выспался, все равно по привычке проснулся за два часа до будильника.

Альберт осторожно вылез из-под одеяла и увидел Лин. Она сопела, закинув на него ногу.

В душе Альберт окончательно проснулся и тут же подумал о вчерашнем сеансе и разговоре с женой.

Чувства облегчения так и не пришло. Словно отповедь, которую дала ему Лин, оказалась напрасной. Была ли она такой? Альберт не мог ответить.

Пока Альберт чистил зубы под горячими струями воды, он только и думал о непонятной лжи Адкинса, которая могла оказаться правдой. А еще – о мрачной, бесконечной и всепоглощающей беспомощности.

Мрачные мысли не покидали Альберта пока он варил кофе, выходил из дома, садился за руль. Он почти обрадовался мыслям о работе, о сложном деле: вдруг они отвлекут его от утренней сварливости и недовольства.

Но нет. Снова тягучий призыв на фаджр (Альберт так и не вспомнил, что это такое), снова поездка через те же районы, что и всегда. Смесь смога и тумана осела маслянистой росой на асфальт. Колёса машин быстро растаскали, смешали с грязью остатки цветной краски – остатки старого праздника.

Насмотревшись на грязную разноцветную слякоть, Альберт прибавил газу.

Подъезжая к Оак Мэдоу, он мечтал лишь о том, чтобы не повторилась вчерашняя история с Пилипчиком, выбравшимся пораньше для проникновенного разговора. Хлопнув дверью машины, Альберт невольно съёжился: боялся услышать гудок сзади. Впрочем, зря.

Довольный, Альберт быстро прошёл к зданию.

Он шёл к себе, но, внезапно захотел посмотреть на Аурея. Стараясь не стучать ботинками, Альберт дошёл до знакомой палаты и заглянул через стекло.

Адкинс спал. Безмятежно и спокойно, на спине, засунув ладонь под голову, а другую держа на груди, вздымавшейся под тёплым одеялом.

Что же у Адкинса в голове? Альберт представил, будто бы его эмоциональные щупальца тянутся к Адкинсу через стекло. Конечно, это уже была не визуализация, а простая фантазия. Альберт знал, что виной всему раздражение, а еще то, что Лин назвала амбициями: Альберт ведь хотел раскусить дело просто, наскоком.

А испытал бессилие и беспомощность.

И фантазия осталась фантазией: Адкинс спокойно спал, а за закрытой дверью палаты стоял нервный и раздражённый Альберт.

Он ощутил лёгкий укол зависти, только подпитавший угнетающее раздражение, которое потихоньку перерастало в злость, пусть и не сильную.

«Это ненормально», – вдруг подумал Альберт и пошел к себе в кабинет.

Папка лежала там же, где он её и оставил вчера – на столе, закрытая. Первым делом Альберт налил себе стакан воды и быстро выпил. Легче не стала. Он налил еще и, на сей раз, поднёс стакан ко рту, чтобы видеть колеблющуюся от дрожи в его пальцах поверхность воды.

Невольно он вспомнил Лин. Её ехидную улыбку, ядовитые слова, но ласковый, искренний тон и желание помочь.

– Держи. Я туда плюнула, если что.

Закрыв глаза, Альберт прерывисто выдохнул и, не поднимая век, прикоснулся губами к воде.

К моменту, как стакан опустел, злость и раздражение если не ушли, то сильно утихли. Альберт снова подумал о всём прошедшем, и не ощутил того, что чувствовал всего несколько минут назад.

Теперь уже уверенный в себе, почти что довольный, устроился поудобнее и открыл пластиковую обложку папки с делом. В этот момент ему стало совсем хорошо. Никакого бессилия. Чувство уверенности, Альберт оказался там, где всё ему легко и понятно. Ещё одно дело, только ещё одно дело. Альберт серьёзно кивнул и растянул губы в напряжении.

– Аурей Д. Адкинс, – сказал он.

– Сорок лет, – сказал он.

– Убил жену и двоих дочерей, – сказал он.

– Якобы из-за ссоры на почве прерванной беременности, – сказал он.

Теперь Альберт визуализировал.

В его голове вихрём пронеслось всё пережитое с того момента, как он согласился работать над этим делом. Разговоры с Пилипчиком, раздражение и сварливость, лица туристов в центре Куара-Нуво, мрак, дискомфорт из-за возвращения домой, и, конечно тяжелое слово, красным шрифтом, грифом на секретной папке: «Беспомощность»

– Беспомощность, – сказал он. – Аурей Д. Адкинс. Что же это такое – беспомощность? Что же ты скрываешь? Ничего… Мы ещё посмотрим кто кого.

Альберту до смерти захотелось принять фанейротим не по расписанию, но он легко отогнал эту мысль.

6

Пилипчик будто забыл о существовании Альберта, что не могло не радовать. Он не любил, когда его раздумья прерывали, к тому же он понимал, что директор наверняка заметит, как тяжело ему даётся это дело.

Альберт чувствовал, что директор уже и сам не рад, что впутал его в это. Но, довольный или нет, просто так директор дело Адкинса уж не заберет.

Антон Пилипчик – воплощение тяжёлой руки начальства и точно такой же тяжёлой начальственной справедливости.

Альберта оставили наедине с собой. Время хоть и шло незаметно, но до терапии Адкинса еще далеко.

«Ещё не время», – подумал Альберт. – «Значит, доктор Зильберман…»

Вспомнив откровенную беседу с Зильберманом, Альберт решил, что самое время воспользоваться приказом Пилипчика и попросить у старого психиатра совета.

Он поднялся, схватил папку и быстрым шагом вышел из кабинета.

Кабинет Зильбермана находился в самом дальнем от палат пациентов конце. Самое малосолнечное крыло Оак Мэдоу, доступ света туда закрывали вековые деревья, рубить которые запрещал закон.

Альберт постучал и вошел, не дождавшись ответа. – Исайя предпочитал, чтобы гости входили сразу.

– О-о-о! – Исайя вскинул руку вверх. – Альберт! Входите-входите! Кофе?

– Конечно, доктор Зильберман.

Тот повернулся на стуле и щёлкнул кнопкой кофейника.

Альберт уселся рядом.

Ему всегда казалось, что когда-то давно кабинет Зильбермана служил дворничей, настолько помещение казалось маленьким. Но самого Зильбермана размеры кабинета, кажется устраивали. Недостаток пространства компенсировался уютом.

Места в его кабинете и в самом деле недоставало: несколько старых, пыльных шкафов, целых два небольших стола, три стула. И всё это при лёгком полумраке: всему виной стена из стволов деревьев, стоящих за окном.

– Так что же вы пришли, Альберт? Хотя… – Зильберман прищурил один глаз. – Адкинс, конечно же.

– Пилипчик рассказал?

– Говорил направить вас на путь истинный, – уклончиво ответил Зильберман. – Но даже вопреки его наставлениям, вам нужен совет – это вполне нормально. Верующий убийца. Признайтесь, Альберт, накрыло вас на первом сеансе? Не ожидали?

Кофейник сильно забурлил и отключился. Зильберман захлопотал над кофе, сахара и сливок в его кабинете не имелось, поэтому он угощал только простым американо.

– Не сказать, что так уж сильно и накрыло… – Альберт решил быть откровенным, но без особых подробностей. – Но это и в самом деле было непросто. Знаете, ощущения были… в один момент стало страшно и непонятно. Я к нему тянусь, тянусь, а потом понимаю, что это не я к нему тянусь, а он ко мне тянется! И получается у него лучше, чем у меня.

– Обратная эмпатология, – понятливо закивал Зильберман. – Да, частый гость при работе со сложными пациентами. Вы как, быстро себя в руки-то взяли?

– Да, – соврал Альберт. – Но сеанс всё равно получился коротким.

– Не переживайте. Ваш кофе. Так вы, собственно, зачем?

Альберт приложился губами к чашке. Типичный кислый американо.

– Хотел узнать, как прошёл ваш сеанс, доктор. Я понимаю, что мы всё-таки о разном, но может быть расскажете что-то полезное? Какой Адкинс? Каким он вам показался?

– Хм… – Зильберман отпил кофе. – Если не считать того, что верующий, и того, что убил жену и детей – удивительно благонравен и покладист. Хотя и закрыт тоже. Вот уж не знаю, симптом это или нет.

– Ригиден? По поводу?

– Темы семьи, веры. Что-то ещё, до чего я пока не добрался? Может доберусь сегодня.

– Семьи, говорите… – задумчиво произнёс Альберт. – Он проявлял только положительные эмоции, когда мы говорили о его жене и дочерях. Но стоило только речи зайти о причине убийства – он соврал.

– Расскажите подробнее.

Зильберман крепко призадумался и молчал всё время, что Альберт рассказывал ему о сеансе. Осторожно, будто по тонкому льду ступая, он заговорил лишь когда в кабинете повисла неуютная тишина.

– Значит, вот как. Если это правда… – он замялся, увидев, как напряглось лицо Альберта, и тут же быстро выпалил. – Я не имел в виду, что вы врёте! Не понимаю я вашу эмпатологию…

– Всё в порядке, я вас слушаю.

– Просто… если вы правда восприняли всё так, как оно на самом деле, если это каким-то образом не исказилось, то вы на шаг впереди меня. Поздравляю. Попробуйте копать в этом направлении.

– Но, зачем? В смысле, зачем ему врать о таком, если он сам говорит, что хочет быть казнённым?

– Казнь или стирание – рассудительно проговорил Зильберман, выставив перед собой руки ладонями вверх, будто весы. – Что лучше для верующего человека? Умереть и пребывать в царствии бога, или пройти через… такое? Признаться, меня и самого пугает эта процедура. Напоминает лоботомию…

– Вы видели лоботомированных? – перебил его Альберт.

– Нет, что вы! Только на записях. Конечно, я понимаю, что это совсем не то. Но всё-таки вот так: взять и стереть часть бессознательного, его очаги в мозгу, пусть и дефектные очаги, аберрантные, то, что заставляет человека совершать преступления, разве это не слишком? Разве это гуманно? Как вы считаете, Альберт?

– Я? – переспросил Альберт, а затем рассудительно ответил. – Не вижу, если честно, ничего плохого в том, чтобы быть нормальным.

– И вы бы согласились на такое?

– Это невалидный аргумент, доктор Зильберман. Я не преступник, не ощущаю и не мыслю, как они. – Альберт хотел замолчать, но у него невольно вырвалось. – Эта беспомощность, которую ощущает Адкинс – я её не ощущаю.

– Да, эта беспомощность… Вы же сами сказали, что что-то похожее ощущали и сами, это и стало причиной обратной эмпатологии.

– Нет!

Альберт почувствовал легкое раздражение.

– Точно так же я ощущаю и голод, – всё равно продолжил он. – И страх. И что ещё? Что угодно. Так или иначе, не будем.

– Не будем, – Зильберман улыбнулся и кивнул, отставив пустую чашку в сторону. – Но всё равно, может вам не стоит отмахиваться от чувства, похожее на ваше собственное? Беспомощность Аурея Адкинса, почему именно она? Почему не чувство вины за убийство жены, ведь оно вас не задело.

– Правда… – Альберт впервые подумал об этом с такой стороны.

– Чувства скуки, хоть какие-то переживания по поводу того, что он совершил? Почему какая-то странная беспомощность?

– Хм. И правда. Может быть Адкинс психопат?

– Вот уж не знаю, по крайней мере пока, но разве психопаты способны к эмпатии? – Зильберман откинулся на спинку стула и стрельнул взглядом на часы. – Ох, Альберт, мне бы готовиться. Скоро сеанс.

– Конечно, доктор.

– Помните, Альберт, – сказал на прощанье Зильберман. – Вера, семья, беспомощность. Если дойдёт до стирания – скорее всего очаги будут именно в этих частях мозга. Постарайтесь определить где именно. От вас зависит то, кем наш пациент станет после.

Всю дорогу к кабинету Альберт терзался тяжелыми раздумьями. Взгляд Зильбермана на ситуацию казался ему здравым, но всё равно, что-то во всём этом казалось неверным. Или скорее неточным, может даже недотягивающим.

Недотягивающим до чего? Альберт как мог пытался это понять, но у него не получалось.

Тем не менее, разговор с Зильберманом принёс ему облегчение от переживаний утра и однозначно настроил на предрабочий расслабленный лад.

Вернувшись к себе, Альберт удобно расположился за столом и сладко зевнул. Он закрыл глаза, квёлый от усталости. Ему показалось, что если он уснёт, то погрузится в настоящий сон, которого ему так и не хватало из-за ночного недосыпа.

Но взамен этого снова пришла тяготная полудрёма. И проснулся Альберт разбитым, взмокшим, с мучительной жаждой и ноющей головой. Всё прошло после растворимой таблетки болеутоляющего и стакана воды, но настроение Альберта всё равно ухудшилось, и ни мысли о доме, ни об отдыхе, ни даже о Лин не могли как-то это исправить.

Только когда наступило время проводить сеанс, Альберт взбодрился и даже обрадовался.

– Здравствуйте, Аурей! – Альберт кивнул охраннику, разрешая ему уйти, и, грохнув папку на стол, быстро-быстро стал разматывать провода.

– Здравствуйте, доктор Горовиц, – безразлично отозвался Аурей.

– Сегодня мы с вами поговорим подольше. Надеюсь, вы не против.

– Вы тут главный, доктор.

Когда Альберт прикреплял липучки к вискам Адкинса, руки вдруг дрогнули: он представил, как его снова поглощает ужасное мрачное нечто – беспомощность Аурея.

Но он быстро опомнился.

– Так-так… – Альберт подавил в себе нервное веселье, уселся напротив. – Расскажите. Как вам спалось? Как вам сеанс с доктором Зильберманом?

– Спалось мне хорошо, спасибо, – Аурей отвечал спокойно и тихо, как прилежный школьник на уроке. – Доктор Зильберман хороший врач, я уверен. Он очень тактичен.

– Отлично. Что же… вчера мы остановились на разговоре о вашей семье.

Чистые запахи и вкусы. Альберт ощутил что-то новое. Вчера запахи тоже были, но сегодня они стали сочнее, усилились, расцвели оттенками. Вкусы тоже. Очевидный прогресс.

– Да, доктор.

– Да… Как вы вообще познакомились с женой? Расскажите.

– Это обязательно?

Альберт удивлённо поднял бровь. Адкинс отказывается? Стесняется? Боится?

– Да, Аурей. Или вы не хотите отвечать?

– Почему же, – тот поднял руки вверх так, что натянулась пластиковая цепь наручников, и слегка поморщился. – Никак не привыкну… – то ли хмыкнув, то ли усмехнувшись, Аурей посмотрел на Альберта. – Мы с Донной познакомились во время учёбы в колледже.

– DSLA, – вспомнил Альберт прочитанное в папке название, ощущая привкус книг и запах свежескошенной травы на спортивном газоне. – Далековато вы уехали, на другой конец Содружества.

– На другой конец планеты, – дополнил его Адкинс. – Родители на меня очень давили. Я выиграл грант и смог уехать. Именно об этом я всегда мечтал.

В восприятии Альберта запахло чем-то горьким – слежавшаяся старая одежда, мокрые пропахшие-пропавшие доски пола.

А Аурей тем временем продолжал.

– Там я и встретил Донну. Мы начали встречаться, когда я учился на втором курсе, а она на четвёртом. Она уже закончила учёбу, когда мои родители умерли, – губы Аурея, но смотрел он на Альберта прямо, не отводя взгляда.

Тот никак не мог распробовать чувств, запах и вкус их казались слишком старыми, как выцветшая фотография, когда-то давно Альберт видел такую в музее.

– И что же?

– Я сказал ей: «Донна, мне надо улетать домой, мама и отец разбились насмерть». А она ответила: «Покупай два билета». В тот день я сделал ей предложение.

Альберт едва не поперхнулся нахлынувшим на него валом, который превратился в целую тучу мурашек. Сердце его затрепетало от отголосков чужого счастья.

– Дальше всё как у всех, всё как у людей. Вы знаете, читали же. А потом… Сам не знаю, что накатило… – Аурей замялся.

Альберт что-то ощутил, но не смог уловить что. Но это было и неважно. После такого положительной и светлой реакции на память о жене, на связанные с ней эмоции, он знал, что должен сделать.

– Почему вы сделали это с женой? – хладнокровно и расчётливо нанёс он удар.

Недоумевающий Аурей нервно дёрнулся.

– Я же вам рассказал! – казалось, что дальше он закричит, сорвётся, но заключенный заговорил привычным тоном, хоть и чересчур быстро: почти что затараторил. – Она прервала беременность. – в речи Аурея опять появилось торопливое причавкивание. – Зачем вы спрашиваете это ещё раз?

– Вы понимаете, что не должны врать мне? – на Альберта накатывали волны запаха сырого мяса и привкуса ледяной воды в неблагополучном районе.

– Я не вру, доктор, – покачал головой Аурей. – Вы пытаетесь сделать мне больно, – он не спрашивал, он утверждал, – вы пытаетесь меня вывести. Но я не вру.

Непонятные, странные чувства. Запах мяса и привкус плохой воды пропали в одночасье, а на их место пришло что-то совсем иное. Ощущения? Нащупывание? Будто конфеты-леденцы без вкуса и запаха. Леденцы без вкуса и запаха в голове. Воображаемыми, визуализируемыми щупальцами, Альберт чётко ощущал наличие этих новых конфет-ощущений, но сделать с ними ничего не мог, будто бы трогая их не напрямую, а через пакет, через чужую кожу, через чужой желудок.

Альберт почувствовал, что начинает путаться. Как мог уверенно и спокойно, хотя, на самом деле начиная нервничать, он спросил:

– Если не врёте, то объясните. Я же чувствую, вас Аурей, – он старался говорить вкрадчиво, доверительно. – И вы чувствуете, что я вас чувствую. Говоря про то, что давным-давно сделала ваша жена с ребёнком, вы ничего не чувствуете, потому что этого никогда не происходило. И о самом моменте убийства…

Альберт специально употребил это слово. Вкус-ощущение-наличие топорища, с оттенками земли и старого, впитавшегося пота. Вкус-ощущение-наличие криков жены и детей. Сожаление. Боль. Всё это было, но слабое, не тяготящее Аурея.

– И о том, что вы не знаете, что с вами произошло, что на вас накатило…

– Доктор… – тихо перебил Аурей. – Мне жаль, что я их убил. Но… хватит. Хорошо. Я знаю, что на меня накатило. Знаю. Это вас устроит? Как это изменит то, что я прошу для себя казни?

Альберт чувствовал правду и уверенность в словах пациента. Аурей знал, зачем он убил свою семью, и это знание его поддерживало, грело. Грело?

Он спокойно молчал, глядя на Альберта. Тот подождал, ничего не говоря, пытаясь уже не почувствовать, а увидеть что-то в лице напротив. Но не видел ничего, хотя, казалось, что после вопроса в лоб оставаться безучастным нельзя. Аурей сидел так же спокойно, как и в самом начале сеанса, его голубые глаза с немного расширенными, но в пределах нормы, зрачками, излучали безмятежность.

– Вы замолчали, доктор, – Аурей сидел, немного склонив голову на бок, будто внимательно вслушивался во что-то.

– Потому что вы ни о чем не жалеете! – не выдержал Альберт. – Потому что… Аурей, ваша беспомощность, о которой вы мне сказали в тот раз, вызывает у вас больше переживаний, чем ваш ужасный поступок. Почему? Ответьте: почему?

И Аурей ответил тут же, словно заранее знал, о чем именно спросит Альберт. Доктор же мимолетом ощутил, будто Аурей действительно знал о его намерениях. Но это чувство быстро прошло.

– Почему? – переспросил Аурей. – Донна и дети сейчас в лучшем мире, доктор Горовиц. Я скоро к ним присоединюсь. Мне жаль, что я заставил их пройти через такое, но там, где они сейчас, им лучше. А мы? Поглядите на мир вокруг.

– Мир вокруг… – рассеянно повторил Альберт, ощутив, что на него снова накатывает, как в тот раз.

– Да, доктор. Мир вокруг. Я живу с этим чувством много лет. С того самого момента, как мы с Донной зажили хорошо, как все люди. Когда у нас родились дети. Наша жизнь текла просто, без изысков и рисков, да, мы хорошо жили, но, доктор, это ведь и есть беспомощность.

На Альберта накатывало всё сильнее и сильнее, волны душного мрака захлёстывали его с головой, и он почти что потерял сознание на стуле, а Аурей всё говорил и говорил, глядя на Альберта прямо и не моргая.

– Мы сделали всё, что нужно было сделать в наших жизнях, и дальше всё текло своим чередом. Хорошо текло, вы скажете? Но что это, как не беспомощность? – Аурей уже не просто говорил, он заявлял, требовал, он проповедовал. – Я помню, как мы с Донной познакомились и первый раз переспали. Я закрыл глаза и уснул рядом с ней, а открыл их уже в сорок лет. Вся моя жизнь пролетела передо мной за один миг, а для чего? Ради чего? Беспомощность, доктор. Беспомощность. Я вижу её всюду. Я был беспомощен, когда мои родители давили на меня, и попытался вырваться из этого, но они всё равно победили в своём стремлении. Я был беспомощен, когда узнал о том, что сделала Донна, потому что она даже не спросила меня. Но и она была беспомощна в тот момент. И мои дети были беспомощны, когда я убивал их. Вы чувствуете это, доктор? Ощущаете? Даже сейчас.

– Вы беспомощны, потому что вы находитесь под стражей… – прошептал Альберт.

И Аурей кивнул в ответ.

– Да. Да. Все наши жизни, всех людей мира. Все мы уродливо беспомощны. Мы скованны причинно-следственной связью. Ощущаете это, доктор?

Альберт ощущал, бессильный, раздавленный той горечью, что хлынула на него от его пациента.

– И после этого, вы спрашиваете меня, почему? Почему, доктор?

Очень едко, но удивительным образом без издёвки усмехнувшись, Аурей снял со своей головы липучки и кинул их на стол.

– Не знаю, что вы там чувствовали про аборт, – сказал он. – Донна правда его сделала, но мне было наплевать. Они лишь подтвердила, насколько я беспомощен, я задумался. Я знал, что потеряю контроль над собой, я думал, что пересилю это чувство, эту беспомощность, но не смог. В итоге я сделал то, что должен был сделать, что обязан был сделать, то, о чём слышал предупреждения, то… Это лишь…, впрочем, ладно. Неважно. Чувствуете, доктор? Вы чувствуете это?

Альберт не нашел сил ответить. С огромным трудом он поднялся, снял провода и, взяв папку со стола, ушёл пошатываясь.

7

Альберт вернулся в кабинет с чётким ощущением, что он избит, что из него вышибли всё сознание, весь дух, весь разум. Едва только входная дверь закрылась за ним, он смог лишь защёлкнуть замок, а потом плюхнулся на пол и вытянулся во весь рост.

Пережитое, прочувствованное металось в его голове, колотясь о стенки черепа. Альберт всеми силами хотел обмануть себя, сделать вид, что не понимает ни то, о чём ему говорил Адкинс, ни то, что передалось ему во время сеанса.

Но на самом деле он понимал. Это самое страшное.

Всё стало на свои места, по крайней мере в момент отчаянного бессилия и тоски. Умом Альберт осознавал, что нужно встать, умыться, может быть выпить ещё какое-нибудь лекарство, что поможет ему прийти в себя, успокоиться, но сделать этого, при всём желании, не мог.

Его метало. Швыряло. Лихорадило. Альберт хотел бы ухватиться за что, за какие-то хорошие воспоминания, мечты, но просто не знал, как это сделать.

Он катался по полу, хныча, поскуливая. От пережитого его колотило. Перевернувшись на бок, Альберт скрючился в позе эмбриона и закрыл глаза. Слёзы брызнули из-под закрытых век, и, вроде бы, стало легче.

Мрак. Вокруг только мрак, бесконечный, всепоглощающий, и Альберт никак не мог спасти себя, найтись во мраке. Альберт тонул, задыхался, и никто не мог помочь ему.

Он и сам не заметил, как уснул.

Хороший сон, настоящий.

Альберту снилось, как он познакомился с Лин.

Точнее, как с ним познакомилась она.

На одной из студенческих вечеринок, которые устраиваются везде, всегда и без особенного повода, Альберт впервые в жизни накурился травы и полусидел-полулежал на диване. Абсолютно новые, ни с чем не сравнимые чувства: зрение упорно цеплялось за любое мало-мальски интересное, и Альберту нравилось ловить тягостные, рассеянные мысли.

Он и сам не заметил, как рядом бухнулось ещё одно тело.

Резко звякнули бутылки на небольшом журнальном столике. Лениво повернувшись, Альберт увидел красивые длинные женские ноги в ужасающе безвкусных лосинах, расшвыривающие пустые и полупустые бутылки со стола.

– Смешно… – Альберт глупо захихикал.

– Ага, – ответила Лин. Тогда ещё Альберт её имени не знал, но с тех пор суженая не особенно изменилась: то же каре, те же привычки. – Пиво тут говно.

Лениво оглядывая женские ноги в лосинах, Альберт вспомнил, что вообще-то в руке у него зажат остаток сигареты с травой.

– Хочешь? – дружелюбно протянул он косяк собеседнице, не сводя взгляда с её ног.

Та молча и властно выцепила самокрутку и парой затяжек добила её. Альберт сразу понял, что она курит не в первый раз.

– Трава – говно, – авторитетно заявила Лин. – Сам покупал?

– Не… вообще-то, я сюда с другом пришёл, я раньше вообще не курил, а он меня сюда привёл, ну и дал мне сигарету, сказал, что там трава, и я…

Альберт поймал себя на мысли, что ужасающе многословен.

– Стоп, – сказал он и снова глупо захихикал. – Какую же чушь я несу…

– Ага. Другу своему потом передай, чтобы за хорошую траву можно и заплатить больше. Мог бы вообще зайти в аптеку и взять по закону. Дороже, но того стоит.

Лин закинула ногу на ногу.

– Ты уже три года на мои ноги пялишься.

– Ой! – Альберт дёрнулся и быстро, как ему казалось, повернул голову выше, чтобы увидеть лицо собеседницы. – Извини пожалуйста, я просто… – он резко замолчал. Контролировать себя в таком состоянии тяжело. – Альберт, – наконец сказал он. – Горовиц. Альберт.

Лицо Лин сразу показалось ему немного грубоватым, но красивым. Необычные, жесткие черты лица: точёная челюсть, пухлые хищные губы, карие глаза слегка навыкате. Альберт не помнил, как именно она посмотрела на него, как и не увидел выражение ее лица во сне.

– Zabava, – ответила ему Лин. – Называй меня Zabava.

– Что это вообще такое…

– Слово. Это из другого, мёртвого языка.

Zabava-Лин осмотрела Альберта с головы до ног взглядом уверенной в себе девушки, знающей, что она красива, и знающей, что такое красиво.

– Одеваться ты не умеешь, – сказала она. – Вместо причёски чушь какая-то. Одним словом – dodeek. Зачем я вообще к тебе подсела?

Альберт непонимающе улыбнулся.

– Не будь я пьяной и накуренной – никогда бы к тебе не подсела, – сказала она. – Ни-ког-да!

Только тогда Альберт вспомнил, что видел её пару раз на основах эмпатологии. Ни имени, ни чего-либо ещё о ней, он, конечно, не знал, но припоминал каре.

– Ну, видел и видел, – пожала плечами Zabava-Лин. – Я тебя тоже, допустим. Золотой мальчик, заучка. Ты первый раз накурился и залипаешь, но может быть уже пойдём пройдёмся куда-нибудь?

– Что?

Лин закатила глаза и взяла его за руку.

– Пойдём!

Великолепная ночь. С одной вечеринки они пошли на другую, а потом ещё на одну. Все как в тумане, тут и там особо яркими вспышками всплывали особые, дорогие сердцу воспоминания. Одно из них – нелегальный фанейротим. Они попробовали его где-то в парке за пределами кампуса, уже под утро: оба валились с ног.

Лин сделала глубокий вдох из самодельного испарителя и закашлялась, приложив руки ко лбу.

Альберт уже знал, что такое фанейротим, потому что и в самом деле считался лучшим студентом курса – его допускали к практике.

Он ожидал точно таких же ощущений, как от настоящего фанейротима, но всё оказалось иначе.

– Больно!

– Тихо, чтоб тебя. А то ещё прибежит кто. Сейчас пройдёт.

– Почему-так-больно-то?!

– Потому что он разбодяженный, смешанный. Потерпи.

Удовольствие, не такое стерильное и ровное, как от настоящего фанейротима растеклось по легким. Оно переливчато играло в груди. Альберт заметил, что вместо пылинок в его стекловидном теле теперь плавают контуры каких-то детских картиночек и сообщил об этом Лин.

– Конечно. Мы всю ночь отжигаем. Визуалы из-за усталости.

Она придвинулась к Альберту ближе, но он не сразу это заметил. Она положила руку ему на пах. Альберт удивлённо посмотрел на Лин. Та сосредоточенно расстёгивала ему ширинку.

– Что? – на секунду прервалась она, увидев его взгляд. – Трезвой никогда бы к такому dodeeku не подошла. Радуйся.

Она говорила, как и всегда: твёрдо, уверенно и ядовито. Но в её карих глазах Альберт видел что-то более глубокое, нежное, ласковое, тёплое. Такое же, как вкус ее губ.

А потом Альберт проснулся на самом интересном месте, будто подросток.

Всё наслаждение мгновенно схлынуло прочь.

Альберт снова остался один на один с мраком, который совсем не ослаб, а даже наоборот, усилился, вопреки приятному сну.

Он только яснее увидел контраст между тем, что было раньше и нынешним положением дел. Контраст между молодостью и зрелостью, между расслабленностью и напряжением, между беззаботностью и чувством беспомощности.

Альберт снова забеспокоился о неприятной необходимости ехать домой, о слишком ранних подъемах, чтобы быстро и без оглядки бежать на работу, о раздражающих лицах туристов, о тоске по давно прошедшему празднику в чужом районе… Отмахнуться от них не получалось.

Альберт чувствовал, что начинает осмысленно понимать обуревающий его мрак.

Еле-еле найдя в себе силы, он поднялся с пола. Поднял папку, посмотрел на часы. Конец рабочего дня уже настал. Хотя обычно доктор задерживался на работе подольше, сегодня ему хотелось убежать.

Одевшись, Альберт подхватил папку и вышел из кабинета. Сгорбленный, он вдруг распрямился и сделал вид, что всё хорошо: в коридоре толпились коллеги.

Проходя мимо палат, сам того не желая, Альберт посмотрел на палату Аурея и обмер. Тот стоял вплотную к стеклу и смотрел на него.

– Невозможно… – от неожиданности прошептал Альберт вслух.

Аурей не мог его видеть через зеркальное, с его стороны, стекло. Просто не мог. Может он смотрится в него, как в зеркало? Альберт поспешил успокоить себя и прошёл мимо, хотя точно видел, как Аурей следит за ним взглядом.

Холодный воздух немного остудил больную голову Альберта, и тот всё-таки немного успокоился. Подойдя к машине, быстро открыл дверь, сел внутрь, нажал на кнопку зажигания.

Ничего не произошло. Не было мягкого рычания двигателя, наоборот, он как-то тонко проскрипел и затих. Альберт снова и снова нажимал кнопку, двигатель снова и снова хрипел, пока наконец не перестал реагировать вовсе.

– Чтоб тебя…

Альберт ощутил тягостное чувство удовлетворённости. Всё произошло так, как он того и заслуживает. Как же иначе. Он прислонился к рулю лбом, опустив голову, и глухо завыл, близкий к тому, чтобы разрыдаться.

В окно постучали.

– Альберт? – послышался тихий и глухой голос Зильбермана.

Альберт быстро поднял голову и открыл дверь, удивившись встрече со старым врачом.

– Всё в порядке?

– Машина… не знаю, что… – Альберт запоздало осознал, что Зильберман, в отличие от него, уезжает с работы в положенное время, и нет ничего удивительного, что он на стоянке. – Сломалась. Такси буду вызывать, думаю.

– Такси? Альберт, зачем? Я живу не так уж и далеко от вас, – улыбнулся Исайя. – Пойдёмте! Я подвезу вас!

Альберт почему-то ждал подвоха, понимая, что странные мысли – последствия стресса. Думая отказаться, он всё-таки вышел из машины, не забыв и папку с делом Адкинса.

Зильберман приглашающе указал рукой к своему лёгкому вседорожнику.

– Я вас ещё раньше окликнуть хотел, но вы уж больно быстро шли, – говорил Исайя по пути к машине. – А потом гляжу, сели, а не заводитесь. Не расстраивайтесь вы так, – успокаивающе сказал он, открывая дверь. – Сломалась и сломалась, у каждого бывает!

– Да… конечно… – Альберт сел на пассажирское сиденье и попытался расслабиться.

Оно оказалось удобным, уж явно лучше, чем сиденья в его машине. Должность одного из ведущих психиатров Оак Мэдоу оплачивалась выше должности рядового эмпатолога.

– Вы что-то рано сегодня, Альберт. Чего это так?

Двигатель работал почти неслышно, машина быстро прогрелась, Альберт обмяк на сиденье, безучастно глядя в окно.

– Устал из-за Адкинса, – врать почти не пришлось. – Очень.

– Ох… – Зильберман щёлкнул кнопкой, включая музыку, и тут же убавил громкость. – Колтрейн. Вы не против, надеюсь…

– Конечно, – Альберту было всё равно, музыку он и так почти не слышал, кажется, играл джаз.

– Дело Адкинса, – продолжил Зильберман, следя за дорогой, но поблёскивая очками и в сторону Альберта тоже. – Я совершенно никак не могу пробиться дальше того, о чём вам уже говорил. Мы ходим вокруг да около, ничто, с чем я привык работать, не помогает.

– Правда?

Зильберман быстро-быстро закивал.

– Я даже – смешно сказать! – решил попробовать что-то из тех ещё, старых времён, – захихикал он. – Когнитивные методики, Сонди, MMPI даже… Ничего не добился.

Альберт невольно заинтересовался, хотя и ответил слабым, безучастным голосом:

– Может он уж имел с ними дело?

– Не похоже. Хотя, конечно, всё может быть. – Зильберман надул щёки и выдохнул, покачивая головой. – Вот так вот. А что у вас? Быть может эта ваша эмпатология более эффективна?

Ответил Альберт не сразу, ведь рассказать правду о том, что не справляется с пациентом, он просто не мог. Зильберман терпеливо ждал. Они почти доехали до выезда на дорогу к центру Куара-Нуво, когда Альберт заговорил:

– Всё крутится вокруг того, что он называет беспомощностью, доктор, – и рассказал всё, что произошло на сеансе, за исключением собственной реакции.

Зильберман выслушал его очень внимательно, Альберт описывал произошедшее подробно, упирая на детали. Вседорожник старого врача съехал с центра и встал в пробке по направлению к спальным районам, когда Альберт наконец сказал:

– Вот так вот… и что же, что скажете?

– Затянувшийся кризис среднего возраста. Настолько просто, что вполне может оказаться правдой, – отозвался Зильберман, постукивая ладонями по рулю. – У самых мрачных и ужасных действий очень часто бывают такие банальные предпосылки.

– Думаете? – заинтересовался Альберт, к этому моменту уже втянувшийся в разговор окончательно, успокоенный вечерней дорожной рутиной.

– Садиста или мазохиста третируют в детстве… – машина Зильбермана двинулась, пробка понемногу начала рассасываться. – Сексуальный маньяк подглядывает за занимающимися сексом родителями. Казалось бы, простые действия, но какой ворох сложных связей и взаимодействий они рождают! Человеческая психика – тончайшая вещь. К тому же…

Зильберман замолчал, сосредоточившись на дороге – люди шныряли туда и сюда, переходя в неположенных местах. Альберт ждал сколько мог и, не дождавшись ответа, нетерпеливо спросил?

– Что «к тому же»?

– Извините… к тому же, это понятное мне чувство. Вам-то и тридцати нет, а я… Понимаете, – Зильберман прищурился в напряжении мысли. – Удачный брак. Любимая работа. Всё это тянется и тянется. Любовь сладка, работа приносит удовольствие, это прекрасно, так?

– Так, – через комок в горле ответил Альберт.

– Время идёт. Однажды ты приходишь домой с работы, целуешь жену, ложишься спать. Утром просыпаешься, смотришь на себя в зеркало и понимаешь – это всё. Скорее всего ты уже не добьёшься ничего, сверх того, что у тебя уже есть. Все годы, что остались тебе, будут идти точно так же. Один повторяющийся раз за разом день, за очень редкими, конечно, исключениями…

Зильберман грустно улыбнулся.

– И что с этим поделать? Ведь это не плохо, это даже хорошо, но чёткое осознание того, что в твоей жизни уже ничего нет и больше никогда не будет, что ты беспомощен это изменить, от тебя ничего не зависит…

– Погодите, – перебил его Альберт из чувства противоречия. – Вы же сами сказали. Есть же любовь? Любимая работа? Какие-то другие факторы?

– А что? Любовь приедается. Другие факторы – вилами на воде писаны. А на работе попадётся начальник-самодур и всё, да и к тому же, кто сказал, что начальнику легче? Взять хотя бы нашего Антона, думаете, ему легко? Давление министерства, квартальные отчёты перед комиссией… Он беспомощен не меньше, чем все остальные, а может даже и больше. Адкинса можно понять, – подытожил Зильберман, сворачивая в знакомый Альберту район, где раньше асфальт был изрисован цветными рисунками. – Человек и правда в определённый момент становится очень беспомощен. Но вырваться из этой беспомощности таким методом? Увольте.

Альберт вспомнил Zabavu-Лин из своего сна. Вспомнил мёртвый язык.

– Zabava… – произнёс он вслух слово из него.

– Что?

– Тот спектр чувств, что вы описали. Я вспомнил, как он называется. Русская тоска, – ответил Альберт. – Набоков. Мы изучали его в университете.

– Русская тоска, – снова очень грустно усмехнулся Зильберман. – Беспомощными могут быть целые народы… А где они, русские? Что от них осталось? Русская тоска, русская литература и… – с силой мотнув головой из стороны в сторону, Зильберман пробежался пальцами по кнопкам музыкального центра автомобиля.

В машине заиграла музыка. Джаз. Начавшаяся поначалу медленно и трагично, внезапно мелодия взорвалась эмоциями, силой, красками, скоростью, быстро-быстро петляя и кружась.

– …и русская колыбельная.

Альберт понял, что это название композиции. Не сказать, что ему понравилось, но и отвращения он не испытал. Скорее, он пока что её не распробовал.

– Не так уж и мало, – произнёс он. – Русская тоска, русская литература и русская колыбельная.

– Правда, – согласился Зильберман. – Не так уж и мало. А что осталось от всех остальных? От англичан? Американского народа? От нас? – глаза старого доктора заволокло лёгкой поволокой. – Думали ли французы, превращая пикардийцев, бургундцев и окситанцев в самих себя, что когда-нибудь их постигнет то же самое? Когда мы превратились в одно большое Содружество? Когда мы стали так беспомощны? Что стало причиной? Уход веры?

– Вера… – Альберт вспомнил то, что Адкинс верующий, и почувствовал ледышку в центре груди.

– Или не она, думаете?

– Но…

Альберт ткнул пальцем в стекло, показывая на остатки рисунков, на женщин в национальных одеждах, идущих по улице.

– Это что? Это вы как объясните?

– Это ничего не значит, Альберт, вы этого просто пока не понимаете. Они не индусы, не балийцы, даже те, кто всё ещё молятся, делают это по привычке, не веруя на самом деле. Это уже не молитва, как и рукопожатие – не способ проверить, держит ли человек нож в рукаве. Как давно вы последний раз слышали о религиозном терроризме?

– Простите? – Альберт обмер.

– Не подумайте, – тут же успокоил его Зильберман. – Терроризм – это плохо, это ужасно. Но всё-таки, это выплеск энергии, негативной, но всё же. И выплесков этих не может быть в двух случаях, – он загнул один палец, – либо если ты свят, – загнул второй, – либо если ты мёртв.

– А низкая преступность и отсутствие убийств…

– Вы понимаете мою аналогию. Я не считаю, что мы святы. Соответственно… Мы одни и те же люди, мы – Содружество. Не смотрите на этих людей, – Зильберман махнул рукой в сторону прохожих, чьи национальные одежды выглядывали из-под тёплых курток. – Они этого просто ещё не поняли. Они не понимают, насколько беспомощны.

– Откуда же тогда эта беспомощность в нашем мире? Как она захватила всех нас?

Альберт понял, что шепчет, но музыка уже стихла, и Зильберман его услышал.

– Мы просто свернули куда-то не туда, – ответил спокойно и задумчиво. – Мы очень нормальные, даже представить невозможно насколько. И всё хорошо, всё невероятно хорошо, но эта нормальность зашла настолько далеко, что… Мы не в силах её изменить. Мы что-то потеряли, Альберт, что-то потеряли. И взамен пришла…

– Беспомощность.

Машина остановилась. Альберт сидел, уставившись, залипнув, как тогда, на вечеринке, накуренный, и лишь когда Зильберман вежливо тронул его за плечо, увидел, что они приехали.

– Спасибо, Исайя, – первый раз за долгое время Альберт назвал старого врача просто по имени.

– И вам, Альберт, – отозвался тот, хватая его за рукав. – Альберт, примите совет. Возьмите пару выходных. Отдохните. Вы очень нездорово выглядите. Вы вымотаны.

– Думаете?

– Уверен.

– Так может дадите совет, как разобраться с этой беспомощностью? Что делать? Как вы это пережили?

Альберт хотел, чтобы Зильберман ответил ему, но тот, помолчав немного, отпустил его рукав.

Дверь хлопнула. Джип моргнул поворотником и тронулся вперёд, обдав Альберта лёгким запахом озона.

Альберт думал лишь о том, что Зильберман прав. И это плохо. На работе – плохо. Дома ещё хуже.

Альберт признался себе, что изменить суть вещей он не в силах.

8

Всё стало только хуже, когда он пришёл домой. Внутренний дискомфорт трансформировался во внешний. Звоня в дверь, Альберт чувствовал, что его шатает, а когда Лин открыла, он и вовсе не вошёл, а ввалился внутрь и повис на жене.

– Альберт!

– Как же я устал… – прошептал он в ответ.

Невероятно. Как нелегальный фанейротим в его сне, точно так же по телу расходились волны, но волны не удовольствия, а ужасного дискомфорта. Мрака.

Вся жизнь, как плохое видео на давно уже не использовавшихся жёстких дисках, проносилась у Альберта перед глазами, и она сбоила, пикселизировалась, зависала. Жизнь – низкокачественный фильм.

– Альберт!

Альберт, уже осевший на пол, безучастно смотрел на жену. Его знобило.

– Да ты весь горишь!

– Я перенервничал… – тихо произнёс он, чувствуя, что двигаться ему не хочется совсем, но лёгкими движениями всё же стаскивая ботинки. – Помоги, пожалуйста…

Лин не стала препираться, быстро рванув защёлки на его обуви и стянув с него пальто.

– Не хочу говорить «а я же говорила», – гневно шипела она сквозь зубы. – Но я же говорила!

– Да-да…

Жена тащила Альберта словно раненного или тяжелобольного. Лин помогла Альберту дойти до кровати и, толкнув бедром, повалила на неё.

– Раздеваться не надо, – Лин перевела дух, поправляя причёску. – Сейчас за жаропонижающим схожу. Лежи.

– Я… выходной…

– Да-да, потом позвонишь. А если нет – я сама.

Альберт не заметил, как она вышла из комнаты, а после вернулась. Он к тому моменту закрыл глаза, и разлепить веки стоило ему немалых сил.

В руке у Лин мелькнул короткий шприц для экстренных уколов.

– Готов? Не дёргайся, а то промажу.

Альберт едва не засмеялся, потому что подумал, что сопротивляться не может совершенно точно, но тут Лин с размаха всадила иголку ему в бедро, прямо через одежду, и вдавила поршень до самого конца.

Он почувствовал резкую боль, но она длилась всего каких-то пару долей секунд. А после Альберт вдруг обнаружил, что в ушах шумит, а визуальная реальность сминается, искажается, крутится в его глазах волчком, и исчезает в одной точке, смытая.

Альберт понял, что спит.

Но и не спит тоже.

Не в силах двинуться, он чувствовал, что балансирует на той тонкой грани, которая отделяет дрёму от полноценного сна, но грань эта слишком тверда.

Её не пересечь.

«Терминальная стадия беспомощности…», – подумал Альберт, – «Может быть что-то изменится дальше?»

Легче стало, но не сразу. Альберт не мог сказать, сколько времени прошло: час или миллион лет, всё так же горел лоб, всё так же мгновенно высыхали изредка выступающие слёзы, но скоро ломота в руках и ногах прошла, а трясучка прекратилась.

Наступил более или менее спокойный сон. Темнота. Но Альберт чётко понимал, что не бодрствует, а грезит наяву. Такое с ним происходило впервые.

Первым делом он ощутил, как его глаза смещаются. Точнее, не совсем глаза, а точка зрения, место визуального восприятия. Фокус сместился сперва куда-то вбок, потом влево, а потом мягко пошел вниз, будто проглоченный, прошел через горло, грудь, немного задержался в животе, а после скользнул правее, куда-то под рёбра.

Как ни странно, дискомфорта не чувствовалось. Альберт быстро привык.

Появились сны.

Ощущения какого-никакого покоя сменилось удивительным расщеплением, Альберт почувствовал себя атомом, раздробленным на множество картинок, в которые иногда хотелось заглянуть. Себя осознавал лишь Альберт, который смотрел на всё это, Альберт-наблюдающий.

Альберт-наблюдатель, парящий, растворённый в темноте, чей взор находился где-то в печени, смотрел на себя-ребёнка, играющего в доме родителей, читающего книги. Сон казался одновременно и цветным, и чёрно-белым: цветно-чёрно-белое видение. Когда тебя растворяет в первичном бульоне, невозможно воспринять категорию цвета.

Альберт-подросток разговаривает с друзьями. Он в гостях. Играет с собакой. Что бы это значило? Разве это должно что-то значить? Альберт-наблюдающий не понимал, и образ игры с собакой быстро исчез, поглощённый тьмой.

Щелчок.

Знакомство с Лин, повторение того, прошлого сна, но теперь он длился дольше, потому что нравился Альберту-наблюдающему. Он смотрел, как тогда, много лет назад, он проснулся в комнате Лин, в её кровати, и, прищурив глаза, видел, как она сидит перед зеркалом и красится. Альберт-на-кровати помнил, что такая девушка, как Лин, не подошла бы к нему трезвой, и боялся открыть глаза. Теперь-то он уж точно видел, что она очень красивая. А Лин заметила, что он смотрит, и сказала: «Хочешь вечером сходить куда-нибудь?»

Щелчок.

Выпускной. Диплом с отличием. Альберт-наблюдающий смотрел, как он, в чёрной мантии, с шапочкой на голове, выходит на сцену и получает диплом, а ректор читает речь, перечисляет его заслуги. Смотрели из зала родители. Смотрела Лин и улыбалась. Была ли она за него счастлива? Альберт-наблюдатель знал, что была. И был счастлив сам.

Щелчок.

Оак Мэдоу. Пилипчик, пожимающий ему руку в первый рабочий день. Приятно, тоже приятно. Особенное отношение к себе всегда радовало Альберта.

Щелчок.

Пациенты. Сначала очень простые, потом больные по-настоящему, с просто странной, или даже вовсе искалеченной психикой. Всем, всем им Альберт смог помочь, справился с самыми серьезными делами, которые на него возлагали.

Щелчок.

Успех. Ровное плато. Альберт-наблюдающий смотрел, как день за днём вон приезжает на работу и уезжает с неё, и ничего не происходит. Смотрел, как понемногу задерживается на работе дольше, а уезжает раньше, сам не зная, – тогда не зная, – почему, но теперь-то видя это полностью.

Щелчок.

Щелчок.

Щелчок.

Щелчок.

Ничего, ничего нового.

Щелчок.

Аурей Джебедайя Адкинс.

Альберт-наблюдающий будто бы снова оказался в кабинете с дубовым столом такими же стенами, только теперь в вырвиглазной, «опасной» униформе, прикованным к столу. А Аурей зачем-то прикреплял ему к вискам липучки, да и к своим тоже.

«Почему вы так беспомощны?», – спросил Аурей, – «Что вы потеряли?», – спросил Аурей, – «Что вы потеряли?», – переспросил он.

И Альберт-наблюдающий не мог ответить.

«Посмотрите на себя, вы думаете, что вы – это что-то хорошее? Вы убили!», – сказал Аурей, – «Вы – убийца!».

Альберт-наблюдающий хотел ответить, что не убивал, о каком вообще убийстве идёт речь? Но, как часто бывает во снах, рот у него не открывался, и тело не двигалось.

«Убийца!», – повторил Аурей, а потом, сделав неуловимое движение плечами, он поплыл едкой дымкой и растворился, превратился в трёх Альбертов: один Альберт – чёрный, другой – обычный, а третий такой же, как и Аурей перед своим растроением, в тумане, в дымке.

Обычный Альберт – в маске. Альберт-наблюдающий захотел потянуться к маске, снять её, но та упала сама, и под этой маской не нашлось лица.

Чёрный Альберт – мрачен и чёрен, так мрачен и чёрен, что выделялся даже на фоне тьмы, окружающей Альберта-наблюдающего.

А Альберт в дымке растворился, как только Альберт-наблюдающий подумал о нём, потому что на самом деле никакого Альберта в дымке и не было.

«Вы виновны!», – прогремел голос Аурея – «Виновны!»

Альберт-наблюдающий чуть не закричал и проснулся.

Часы отсвечивали шесть вечера.

Лин спала рядом, спокойно дышала, лёжа на боку, лицом к мужу. Альберт повернулся к ней и посмотрел в её лицо, безмятежное и прекрасное, коснулся её губ и встал с кровати.

Только сейчас он понял, что за ночь ужасно пропотел, одежда пропиталась потом почти насквозь. Альберт разделся, дошёл до ванной и кинул её в стиральную машинку. А после зашёл в душ.

Голова у него всё ещё гудела из-за сна и усталости, и мрак из мыслей никуда не ушёл, новсе же Альберт чувствовал себя немного лучше. Он добрых тридцать минут простоял в душе, просто наслаждаясь покоем и горячей водой. Десять минут – закрыв уши ладонями, чтобы звук воды стал глухим, как бы далёким. Это успокаивало. Альберт знал, что это подсознательное.

Когда он вышел из душа, Лин уже хлопотала на кухне.

– Ой, посмотрите, кто это тут у нас! – сказала она, держа в губах неприкуренную сигарету. – Ха, член, – указала пальцем, ведь Альберт не был одет.

– Ха, член, – отозвался он скорее по обязанности, чем искренне. – Мне всю ночь такое снилось…

– Да я знаю, кряхтел, ворочался и стонал. Интересно, что они в эти свои жаропонижающие штуки добавляют…

Альберт молчал, глядя на дурачащуюся жену.

– Ладно-ладно, – та, видимо, неверно истолковала его молчание. – Я правда волновалась вот и вогнала тебе больше, чем нужно. Зато ты хорошо поспал. Почти сутки. Что тебе снилось-то? – с интересом поинтересовалась Лин, подойдя к Альберту ближе, одновременно нащупав на столе зажигалку.

– Точно не скажу, – ответил Альберт, потому что сон помнил плохо. – Но вроде что-то фрейдистское. И связанное с Адкинсом.

Он тут же пожалел, что упомянул пациента. Всколыхнулся мрак.

Лин, сделавшая особенно глубокую затяжку, округлила глаза.

– А вот об этом я хотела поговорить.

Зашумел чайник. Лин широко шагнула и оказалась у плиты отключила чайник, разлила чай по чашкам.

– Ты не думаешь, что как-то слишком уж… ну, со всем этим делом?

– Что? – Альберт сделал вид, что ничего не понимает, хотя всё на самом деле понимал.

– Не «что», чтоб тебя! – чуть повысила голос Лин. – Ты доработался до жара и потери сознания! По-твоему, это нормально?

– Это фанейротим… – неуверенно ответил Альберт. – Я слишком остро реагирую…

– Мне всё равно, фанейротим или нет. Я хочу сказать, что ты слишком…

Лин вскрикнула, потому что, размахивая рукой, едва не влепила сигарету в стену. Злобно её затушив, она, как ни странно, слегка успокоилась, и заговорила уже не так эмоционально:

– Ты завяз в этом деле, неужели не видишь? Стал задерживаться на работе, стал… у меня такое ощущение, что это дело тебе дороже меня… – Лин говорила непривычно тихо и грустно.

– Не дороже, – ответил Альберт. – Просто я…

Альберту захотелось рассказать ей всю правду, всё то, что он осознал за последние дни. Что он что-то потерял. Что-то исчезло из его жизни, и, хотя он понимает, что, чувствует, но вернуть это не может. Что он ещё любит её, и любовь эта не стала хуже, но просто притупилась.

Альберт хотел бы рассказать, как-то передать ей то, что он ощущает. Про эмпатологию Адкинса, про русскую колыбельную, про «потерянных» детей, про все, что появилось в его жизни и сложилось вместе, как детальки паззла, в одну большую и всесильную беспомощность.

Но Альберт, глядя на Лин, понял, что не может. Что перед ней он точно так же беспомощен, как и перед всем остальным.

– Zabava… – произнёс он слово мёртвого языка, вспоминая о русской тоске. – Помнишь? Zabava. Я люблю тебя, Zabava.

Лин посмотрела на него недоверчиво, сделала маленький шажок вперёд, и он тоже шагнул ей навстречу и обнял её с ужасным чувством, что врёт, хотя на самом деле он не врал, и это ещё хуже.

– Я тоже люблю тебя, Альберт… – Лин смотрела ему в лицо, ожидая поцелуя.

И Альберт её поцеловал, чувствуя вкус сигарет и кофе на её губах.

Привычный ритуал примирения успокоил Лин. Она снова превратилась в саму себя, уверенную и пробивную.

– Я всё рассказала Пилипчику, – сообщила она уже за завтраком, – думала, что всё-таки лучше позвонить тебе, но ты спал, так что пришлось самой.

– Извинюсь завтра, – тихо проговорил Альберт, через силу отправляя в рот кусок яичницы. – Покряхтит и поймёт.

– Не завтра, он тебе два выходных дал. Сказал только, чтобы ты, как сможешь, поработал над делом. Хочет решение к концу недели.

– Да я помню, помню…

Внутренне Альберт обмер, Пилипчик от своего не отступился, то есть нанес ему, Альберту, удар ниже пояса. Два сеанса – слишком мало, до конца недели четыре дня.

– Ага, – кивнула Лин. – Говорил, чтобы вы уже это обсуждали.

– Обсуждали, конечно… – Альберт почувствовал, что злится, и по большей части не из-за того, что Пилипчик на него давит.

Нет, Альберт понял, что просто не может быть дома, ему тошно.

Лин наколола на вилку последний кусок яичницы.

– Но сегодня ты работать не будешь. Отдыхай. Увижу, что ты прикоснулся к этой папке – запихну её тебе в зад. Понял?

Альберт снова растянул губы в неискренней улыбке.

– А завтра сходим куда-нибудь, если хочешь…

– Уж, конечно, – ответил Альберт, отодвигая тарелку с недоеденным. – Сходим. Я уже наелся, извини пожалуйста.

Желания есть не было, хотя последний раз Альберт ел вчера утром. Пара кусков жареного яйца угловатым кирпичом лежали в желудке, их хотелось выцарапать оттуда, чтобы избавиться от этой мерзкой тяжести.

Альберт никак не мог избавиться от мысли, что происходит что-то неправильное. На самом деле всё вроде бы даже хорошо. Но Альберт не мог убедить себя в этом.

Время тянулось. Медленно, по секунде. Альберт не мог не смотреть на часы, будто выполняя ненавистную работу. Ещё он чувствовал вину из-за Лин. Чем она заслужила такое отношение? Альберт, словно запертый, прятал глаза. Он многое бы отдал, чтобы лечь и уснуть, но после сна длиною в сутки был отвратительно бодр.

Вечер перетёк в ночь. Лин предложила посмотреть фильм и Альберт согласился, радуясь, что не придётся говорить. В какой-то момент чувство неправильности в груди даже утихло, и Альберт подумал, что сможет уснуть. Но Лин, которую он обнимал, прижалась к нему плотно. Ещё плотнее. Как тогда, когда они сидели в парке, только познакомившись, она нащупала его член.

Чисто механически он ощутил возбуждение. Морально почувствовал, что это его немного раздражает.

Лин ничего не говорила, извернувшись, обняв его, дыша ему в ухо. Её гибкие пальцы скользнули Альберту в штаны, обхватили член, массируя его.

Тот был возбуждён животно, механически, но никак иначе. Сейчас ласки жены не доставляли ему ничего, совсем ничего, ни удовольствия, ни дискомфорта. И даже когда она, с красными от возбуждения щеками, скользнула вниз, высвободила его член из штанов и быстро взяла его в рот, он ничего не почувствовал. Не было ничего. Даже совсем чуть-чуть. Разве что слегка.

– Ах… – вздохнула она, когда Альберт из чувства долга сжал пальцы на её волосах и притянул к себе для поцелуя.

Навалившись на Лин сверху, одной рукой Альберт прижал жену к себе, а вторую запустил ей под футболку, пробежал пальцами по выступающим рёбрам, дошёл до груди, сжал напряжённый, твёрдый сосок.

Лин тяжело застонала.

Ей это нравилось. Как? Как? Альберт сжал её маленькую грудь так, чтобы остались следы. Лин глухо вскрикнула и вцепилась пальцами в его спину и мягко укусила его за скулу.

Альберт и хотел бы воспринимать всё иначе, но уже голую жену, бесстыдно раскинувшую под ним ноги, распластавшуюся в удовольствии, он видел куклой; свой член, твёрдый, как палка, поблескивающий её смазкой, видел странной мясной трубкой, для доставления биологической жидкости из одного тела в другое. Её сладкие стоны не вызывали в Альберт ничего.

Ничего, совсем ничего.

Они занимались сексом с час, и Лин в конце, вымотанная, даже не смогла пойти в душ. Альберт отнёс её к постели и положил, не расстилая, укрыл покрывалом.

– Ложись… – прошептала Лин.

– Я – работать, – тихо ответил Альберт, он ждал, что Лин возмутится, но та уже тихо сопела.

Времени – чуть больше часа. Это немного, но всё же успокоило Альберта: сутки прошли, наступило то самое «завтра». Хотя бы здесь, пусть и чисто технически, он не обманул Лин.

9

Ночь, полная нудной работы, не подарила Альберту ничего, кроме муторного осознания под утро: наступил следующий день, на работу уже завтра. Возможность сбежать вызвала у него на лице мимолётную улыбку, а потом он подумал о Лин – вдруг почувствовал: так быть не должно.

Чтобы отвлечься, Альберт опять зарылся в документы. Он прочитал всё из папки, из начала в конец и из конца в начало, но ничего дельного не нашёл, а самая важная зацепка уже известна – семь лет назад Аурей Д. Адкинс обращался к эмпатологу.

Семь лет назад для молодой эмпатологии – считай, что целая жизнь. «Не совсем. Мы работали без этого приспособления», – вспомнил Альберт, как ответил ему Аурей на первом сеансе. Может быть причина в этом? Может быть тот эмпатолог что-то не заметил?

Быстро-быстро Альберт включил компьютер, нашёл сайт клиники, которой пользовался Адкинс и узнал номер телефона. Альберта не остановило даже раннее утро, почти ночь. Там, на другом конце содружества, времени на несколько часов больше.

К тому же, Альберт знал, что позвонил бы даже ночью. Такие клиники работают круглосуточно.

– Вы позвонили в клинику имени Святого Лазаря, – раздался типичный женский голос на другом конце провода. – Напоминаю, что наш разговор записывается, слушаю вас.

На краю сознания Альберта мелькнула мысль: хорошо бы знать, кто такой этот «святой Лазарь». Имя задевало что-то в памяти. Что-то неконкретное.

Молчание могло затянуться. Альберт заговорил:

– Здр… кхм, здравствуйте, – его голос сорвался: он всю ночь не раскрывал рта. – Соедините меня с кем-нибудь из администрации.

– По какому поводу, простите?

Альберту почему-то захотелось соврать, как в кино про детективов, чтобы отогнать эту мысль ему даже пришлось приложить усилие.

– Я эмпатолог из Оак Мэдоу, доктор Альберт Горовиц. К нам недавно перевели Аурея Д. Адкинса, может вы слышали…

Краем уха Альберт услышал, как там, на другом конце провода, женщина, или девушка, тихо ойкнула и задержала дыхание.

– …мне нужно поговорить с кем-то, кто знает про его эмпатологию. Это было семь лет назад. С кем вы можете меня соединить?

– М-минуточку… – судя по звуку, диспетчер положила трубку на стол и даже не включила музыку ожидания, Альберт слышал нервно переговаривающиеся голоса, телефонные звонки, эхо шагов в пустом коридоре.

Он даже успел немного заскучать, когда внезапно услышал:

– Извините, доктор Горовиц… я могу соединить вас с главным врачом нашей клиники, но… может быть вас переключить на доктора Кенью?

– Доктора Кенью?

– Он тут работает уже больше десяти лет, он наш единственный эмпатолог…

– Это он эмпатологировал Адкинса! – Альберт едва не подпрыгнул на стуле, закричав в трубку, тут же исправился, извинился. – Простите… да, конечно. Соедините с доктором Кенью.

– Хорошо, ждите… – и прежде, чем перевести линию, голос всё так же нервно, напряжённо произнёс. – Доктор Горовиц, вы уж сделайте всё, чтобы наказать его. Сделайте то, что нужно!

Это немного смутило Альберта. Он хотел ответить спокойно, может даже как-то успокаивающе, но вышло у него не менее нервно, чем у диспетчера в приёмной.

– Я… постараюсь… – подрагивающе сказал Альберт. – Сделаю то, что нужно, правда…

Женский голос не ответил. Щёлкнуло в слуховом динамике – линия перевелась. Привычный щелчок телефонной трубки настолько напомнил Альберту щелчки из его сна, что он вздрогнул и на миг подумал, что всё ещё спит, но вокруг была реальность.

За то время, что шли долгие гудки, Альберт успел посмотреть на фотографию Кенью во вкладке «Персонал» сайта клиники. Невысокий пожилой смугловатый человек доверительно улыбался с фотографии, сложив руки. Глаза. Глаза у доктора Кенью очень живые.

– Слушаю вас… – раздалось в трубке с мягкой бархатной хрипотцой.

– Здравствуйте, я – доктор Альберт Горовиц из Оак Мэдоу, – представился Альберт. – Я по поводу Адкинса. Семь лет назад вы проводили эмпатологию…

Насколько мог быстро Альберт обрисовал ситуацию.

– Было ли что-то необычное в его действиях? В его чувствах?

– Мне трудно сказать, – Кенью или то ли очень медленно говорил, то ли просто отвечал осторожно. – Это было, всё-таки, семь лет назад… А в документах ничего нет?

– Минуточку, – Альберт зашелестел тонким пластиком. – Нет, ничего.

– Так значит и правда ничего.

Кровь бросилась Альберту в лицо. Вот так и всё? Он почувствовал, как сжимает мобильный телефон сильнее и сильнее.

– Вы уверены? – тускло переспросил он.

– Да, – тут же раздалось у трубки. – Наш психиатр просто переволновался. Мы перепроверяли основные эмоциональные реакции Адкинса. Тогда мы ещё не так активно использовали фанейротим и эту вашу новую технику… Мы справлялись и так.

Альберту показалось, что только в последней фразе он услышал от Кенью что-то человеческое.

– Послушайте, – сказал он почти умоляюще. – Пожалуйста, попытайтесь что-нибудь вспомнить. Вы знаете, что сделал Адкинс. Мы тут пытаемся разобраться, больной он человек или хладнокровный убийца. Это очень, очень важно.

– Я понимаю! – поспешно ответил Кенью. – Говорю же вам, у Адкинса была пара небольших расстройств на нервной почве. Небольшие проблемы со сном, аппетитом…

Альберт быстро перебил собеседника:

– Он употреблял понятие «беспомощность»?

– А? Что… – он замялся или пытался вспомнить? Альберт не мог понять. – Откуда же мне помнить, доктор, это семь лет назад было! Слушайте, если у вас там проблемы, то обратитесь официально, не надо давить…

– Доктор Кенью! – взмолился Альберт. – Это… это очень важно. Я хочу помочь ему… – бессильно сказал он. – Да, он убийца, но помощь ему нужна – я хочу всего лишь ему помочь. Может быть…

– Я всё сказал, – отозвался голос Кенью из трубки, уже не такой обаятельный бархатно-хриплый. – Но, если я что-то вспомню… Продиктуйте мне свой е-майл.

– Что? Может я лучше вам напишу? Ваш указан в разделе персонала.

– Продиктуйте, – напористо повторил Кенью.

Удивлённый, но безразличный, Альберт продиктовал.

– Ага. Записал. Я напишу вам, если что-то придёт мне в голову, – сказал Кенью. – Спасибо, – Альберту показалось, что он услышал в голосе на том конце провода участливость, но решил, что ему показалось. – Всё равно благодарен вам.

– Надеюсь, вам удастся помочь Адкинсу.

Писк завершённого разговора. Отняв трубку от уха, Альберт поднёс её к глазам. Почти час прошёл.

Сзади раздался лёгкий шорох. Альберт обернулся и увидел спокойную и бодрую Лин, стоящую в дверном проёме его кабинета.

– Давно тут стоишь? – Альберт знал, что вопрос глупый, сонной, или только что подошедшей, Лин совершенно не выглядела.

– Не особо, но часть разговора слышала, – тон Лин был деланно-безразличный. – Давно за работой?

Альберт мотнул головой из стороны в сторону, одновременно с этим нервно сглатывая.

– Не особо. Встал раньше тебя, как обычно.

– Ага, – прищурилась Лин. – И что? В самом деле так сильно хочешь помочь этому своему Адкинсу?

– Это моя работа…

– Помочь, – с нажимом повторила Лин. – Это не «работа», это другое.

– Помочь, – кивнул Альберт.

Лин хотела сказать что-то ещё? Альберт снова почувствовал, что ему хочется фанейротима, а может даже присоединить к своим и её вискам провода, чтобы почувствовать, ощутить, понять.

У него зашумело в ушах, когда Лин, мягко ступая, покачивая бёдрами, подошла к нему вплотную. Вид у неё был такой, словно она сейчас скажет что-то плохое.

Но она улыбнулась. Очень мягко и даже слегка виновато.

– Сегодня выходной, – Лин прижалась к груди мужа. – Не надо думать о том, как помочь Адкинсу. Давай поможем друг-другу. Выберемся в город? Как давно мы этого не делали…

– И правда, – согласился Альберт. – Как давно.

Мысли о холодном воздухе, прогулке, уютном столике в кафе, не вызывали у него чувства вины.

– Хорошая идея, – произнёс он и, встав на цыпочки, поцеловал жену в макушку.

Воздух снаружи и в самом деле изрядно прохладен, за ночь стало еще морознее. Холодно, но не снега, ни метели, ни инея не наблюдалось. Лин всегда одевалась тепло, а вот Альберт погоду недооценил.

На самом деле, не так уж и печально. Ведь это отвлекало.

– Такси скоро будет, – сказала Лин. – Непривычно. Сколько мы не заказывали такси?

– Даже думать не хочу о том, что делать с машиной… – прищурился Альберт, вздрагивая под пальто. – Столько мороки.

– Я уже звонила. Механик сказала, что там работы часа на полтора. Она разберётся и пригонит машину сюда, я всё уже оплатила.

Альберт во все глаза смотрел на ранний Куара-Нуво, в котором что-то изменилось. Туман успел раствориться, и смог, обычно непроглядный из-за капелек воды в воздухе, теперь выглядел как запотевшее стекло. Альберт смотрел на тускло поблёскивающие небоскрёбы в центре, куда они собрались ехать.

Устроившись на заднем сиденье подъехавшего такси, Альберт прижался к плечу жены головой, та прижала к нему голову.

– Так давно не был в центре, – сказал Альберт. – Каждый раз по нему езжу, но гулял по нему очень давно.

– Да… – тихо ответила Лин.

Дальше они ехали молча. Районы спальных многоэтажек понемногу превратились в заполненные разными магазинчиками улицы. Альберт смотрел на идущих людей, не туристов, обычных людей, и вспоминал разговор с Зильберманом в его машине.

Толпы людей. Они отличались кожей, причёсками, одеждой. Альберт смотрел на них, не моргая, расфокусируя взгляд всё больше и больше. Всё в его поле зрения превратилось понемногу в цветные пятна, перетекающие друг в друга.

Альберт зевнул, ему хотелось спать, но, вместе с тем, и не хотелось. Пограничное состояние ему парадоксально нравилось – мозг Альберта устал и не мог отдать должное терзавшим его переживаниям.

Он и не заметил, как машина резко свернула и остановилась.

– Приехали, Альберт, – сказала Лин. – Выходим.

Они оказались в самом центре центра Куара-Нуво, рядом с казино, отелями и богатыми ресторанами.

– Мы с тобой прекрасно смотримся, – Лин выдохнула белое облачко, стряхивая с лацканов Альберта невидимые пылинки. – Научила я тебя одеваться, а?

– Ещё как научила, – суховато ответил Альберт.

Он взял Лин под руку.

– Куда пойдём? – спросила она.

– Веди. Ты бываешь в центре чаще.

– В таком случае… – она заставила его обернуться вокруг своей оси, встать спиной к ресторанам и казино. – Куда-нибудь не в такой центр.

Альберт сухо хмыкнул, почти усмехнулся.

– В «центр», но не в «такой центр», – сказал он. – Вполне в твоём духе.

Они двинулись вперёд, почти тем же путём, которым Альберт обычно ехал на работу. Мысль о том, что теперь он идёт по улице, а не сидит в машине, заставляла его улыбаться едкой, не очень приятной, как ему самому казалось, улыбкой.

Лин заметила это не сразу, а когда заметила, ткнула его в рёбра кулачком.

– Чего лыбишься?

– Всё кажется, что сейчас увижу себя едущего в машине, – признался Альберт. – А я в машине увижу идущего по улице себя, – продолжал он. – Я, когда еду часто смотрю вокруг. Мне не нравятся туристы.

– А кому местных они нравятся? – Лин пожала плечами.

– Не потому, что они туристы…

Альберт поёжился. Подмораживало. Хорошо было бы зайти куда-нибудь. Но мест, казавшихся ему хорошими, не было, только сплошные рестораны и казино.

– А почему же? – спросила Лин, не дождавшись, пока Альберт продолжит.

– Я всегда езжу через один район, – Альберт начал издалека. – Там однажды был какой-то праздник, и я ехал мимо. Это так красиво…

Лин смотрела на Альберта с искренним интересом, и тот подумал, что хорошо бы как-то передать ей то, что он чувствовал тогда, когда открыл окно и некрасивая радостная женщина в цветном окурила его душистыми благовониями.

Мысли о фанейротиме мелькнули уже который раз и сменились мыслями о холоде. Альберт еле-еле сдержал крупную неприятную дрожь.

Он поднял вверх правую руку и пошевелил пальцами, изображая что-то, сам не зная, что. Он думал, что Лин его как обычно высмеет, но та задумчиво произнесла:

– Кажется, понимаю о чём ты. Индийский райончик? Или какой-то другой?

– Не знаю… Но это было так хорошо. Больше я не заставал ни одного такого праздника. Подумать только, – сказал Альберт, вдыхая полную грудь ледяного воздуха, – ведь я такого никогда не видел! Ни до, ни после. «Эти туристы, погляди на них», – сказал он, дёрнув подбородком, указывая на людей. – Представляешь их на таком празднике?

– А нас? – Лин игриво улыбнулась. – Вот уж не думала, что ты антиглобалист.

– Что? Ничуть! – возмутился Альберт. – Это не вопрос глобализма, это… просто мы такие одинаковые и с этим ничего не поделать… – он чуть не произнёс слово «беспомощность», но говорить о работе с Лин явно не стоило. – Просто, если все короли, то никто не король. Если все одинаковые, то никого и нет?

Немного подумав, Лин ответила:

– Очень странная логическая цепочка.

– И всё-таки…

Лин ничего не сказала, прижавшись к нему.

– Не думай об этом. Всё есть так, как есть, и с этим ничего не поделаешь. Раньше надо было думать.

То, что Лин заговорила словами Зильбермана, заставило Альберта остановиться и округлить глаза. Он был ошеломлён настолько, что холод тут же взял своё: Альберт крупно задрожал, почти затрясся.

– Да ты замёрз!

Лин схватила его за руку и потащила в сторону ближайшего дайнера, безвкусно копирующего стиль дальних уголков Содружества.

Альберт не мог даже сопротивляться. Да и не хотел.

«Она понимает», – думал он, – «Она в самом деле всё понимает!», – думал он, – «Но, если так, то почему…»

Пискнул индикатор входящих. Зазвенел колокольчик на двери. Альберт оказался в тепле и тут же задрожал ещё сильнее, а Лин тащила его дальше и дальше, к угловому дивану красного кожзаменителя.

– Садись, – сказала она, почти толкнув его на диван, и тут же отвернулась к подошедшей официантке, – два больших американо, да и всё пока что, наверное.

Официантка записала заказ и ушла, а Альберт, так и не снявший пальто, почувствовал, что ему смешно.

– А вот что осталось от американцев… – сказал он. – Американо. И название континента… тоже не так уж и много, думаешь, Лин?

Та непонимающе посмотрела на него чуть расширившимися глазами.

– Неважно, – сказал ей Альберт, чувствуя, что говорить ему хоть и не легко, но проще, чем утром, и уж тем более до этого. – Сядь пожалуйста, Лин. Я бы хотел поговорить.

10

Этот дайнер олицетворял то немногое, что осталось от старой Америки – стилизованный под классические телешоу: красные диванчики, узкие столики, официантки в коротких, но не слишком, юбках и фартуках.

Альберт подумал об этом, когда молчал, и Лин тоже молчала, глядя на него, потягивая кофе из чашки. С момента, как он сказал про разговор, прошло уже не меньше минуты, и Альберт всё ещё молчал. Лин тоже не говорила, лишь однажды произнесла:

– Неплохой кофе, – она прикоснулась губами к остывшей жидкости. – Не самый плохой в этом городе. Ты, если хочешь что-то сказать – говори. Я уже поняла, что это про работу.

Голос жены был мягок, а тон успокаивал. Альберт сам не ожидал, но у него вырвалось:

– Не самый плохой… – полуиспуганно-полуудивлённо он выпучил глаза, а потом добавил, медленнее и тише. – Я не справляюсь с Адкинсом, Лин.

– Хм? – Лин сделала подалась вперед, облокотившись на крышку стола.

– Не справляюсь с Адкинсом, – повторил Альберт.

– Я это поняла. Просто хочу подробностей.

Альберт вздохнул и посмотрел по сторонам. Справа, через большое окно, можно было увидеть людей на улице. Шли по делам, сливались в одно большое нечто, Альберт поморщился и отвернулся влево, к стойке. После этого посмотрел на жену.

– Я не знаю, как это объяснить, – признался он. – Я рассказывал про первый раз. Я думал, что держу ситуацию под контролем, но меня захлестнуло, я просто не смог ничего сделать.

– А второй раз?

– Точно так же, только ещё сильнее. Адкинс не испытывает ничего особенного из-за убийства своей семьи. Самое мрачное его чувство – беспомощность. Это нечто огромное. Завязанное буквально на всём. Кризис среднего возраста, недовольство изменениями в мире…

– Погоди, – Лин аккуратно подняла два пальца, прерывая Альберта. – Ты мне что-то подобное говорил там, на улице?

– Да, – кивнул Альберт. – И это пугает меня сильнее всего. Всё, что связано с этой его беспомощностью, находит во мне отклик. Раньше я об этом не думал, но я сталкивался со всем этим.

Опустив взгляд вниз, Лин тихо спросила:

– И с чем же ты таким сталкивался?

Альберт понял, что промолчать не получится, свести разговор на нет. Если уж говорить, то говорить полностью.

Начал он издалека:

– Вот я уже говорил. Ты сказала, что это антиглобализм, но я вообще в таких категориях не рассуждаю, это… Какой смысл? Если все одинаковые, то никого и нет.

– Ты это уже говорил.

– Да! – Альберт едва не опрокинул чашку, всплеснув руками. – Если все одинаковые, то, подумать только, кто же мы в конечном итоге? Ни традиционных праздников в индийских кварталах, ни русской колыбельной, ни… – Альберт вспомнил, как Зильберман назвал его «украденным» ребёнком, ему захотелось что-то сказать про свои корни, но он ничего о них не знал, и ему стало стыдно, он резко оборвал себя на полуслове. – Ничего.

– Ничего? – вопрос был риторическим, Лин не стала дожидаться ответа и пожала плечами, саркастично заметив. – Ничего и ничего. Что можно-то с этим сделать?

– Вот!

Альберт бешено закивал.

– Это беспомощность. Ты же видишь, ты же тоже понимаешь… Что-то уходит. Уходит навсегда. А что мы? Что мы?

– Это не беспомощность, – подумав, ответила Лин. – Это прогресс. Неизбежность. И это неважно. Что ещё, кроме этого? Вряд ли мысли об индийских праздниках поразили тебя настолько сильно.

– Да…

Она поняла, что дело не в праздниках.

– Это как-то касается меня? Нас?

Альберт нервно кивнул и, видя, что жена больше не заговорит, начал рассказ.

Он многое бы отдал, чтобы подключиться к ней. Чувствовать её больше, чем всегда, строить речь так, чтобы её это не задело.

Мечты оставались мечтами. Альберту приходилось говорить.

– Я не знаю, сколько это продолжается, – начал он, – может пару месяцев, но я чувствую, что что-то не так. Со мной.

Альберт думал, что рассказ у него выйдет сухой и короткий, что ему придётся отмалчиваться, но, нет. Словно плотину прорвало. Слова полились рекой. Альберт говорил. Рассказал про то, как просыпался по нескольку раз за ночь, как тревожно ему было ехать домой и там, как он занимал себя бессмысленными делами, чтобы подольше задержаться на работе и не думать ни о чём. Как он осознал это совсем недавно, после эмпатологии Адкинса и разговоров с Зильберманом.

Лин слушала. Она почти не смотрела на него. Изредка только, будто случайно, её взгляд поднимался от стола или чашки, но тут же она устремляла его куда-то вниз.

А Альберт говорил, всё говорил и говорил, и не мог наговориться.

– И сны, – сказал он. – Я видел сны с тобой, два раза, о том, как мы познакомились на той вечеринке. Это такое счастье, понимаешь? А теперь? Что со мной теперь? Вся моя жизнь пройдёт вот так? – сказал он.

Он подождал, ему хотелось, чтобы что-то сказала и Лин тоже, но она молчала.

– Вот так? – повторил он. – Я не знаю, что с этим делать. Это… это… – из груди Альберта рвалось невысказываемое, неописуемое, точнее, нужное слово он знал, но Альберт не хотел использовать именно его. Но, в конце концов, пришлось. – Это беспомощность, – сказал он. – Сколько беспомощности вокруг! Посмотри… Я беспомощен. Мир беспомощен. Народы. Люди. Все. Я так не могу.

Ему хотелось говорить ещё и ещё, но он замолчал. Уж слишком долго Лин молча водила пальцем по ободку чашки.

Она заговорила лишь когда молчание совсем уж затянулось.

– Ты меня-то любишь? – внезапно спросила она.

– Что? – Альберт приоткрыл рот в удивлении. – Я…

– Любишь меня, спрашиваю?

– Лин, я же не о том…

– Любишь?!

– Да…

– Тогда в чем проблема? – Лин не дала ему договорить. – Ты любишь меня. Я тебя. Этот Адкинс – опасный сумасшедший, и зря ты попытался с ним разобраться. Сдай дело. Забудь о нём. Всё будет хорошо.

– Лин… – Альберт едва не ударил кулаками по столам от раздражения. – Да, это из-за Адкинса. Именно поэтому я не могу просто взять и сдать дело. Ведь если я не разберусь с этим для него, то, как я разберусь с этим для себя?

– Ты просто не справился с больным мозгом. Он сумасшедший. И ты не потянул. Это нормально.

– Я должен разобраться!

– Как-нибудь разберёшься, – флегматично пожала плечами Лин.

– Я должен ему помочь!

Лин, откинулась на спинку дивана, сложила руки на груди и скривила губы.

– Ну, конечно, помочь должен. Не ври себе. Первый раз в жизни столкнулся с тем, что тебе не по зубам. Гордость взыграла?

– Лин!

– Что «Лин»?! – она взглянула в чашку и поморщилась. – Пусто! Плеснуть бы тебе в морду… И ты ещё называл меня эгоисткой? Тебе настолько насрать на всё и на всех, кроме себя, что ты готов ради своего… да чтоб тебя! Это настолько дороже меня?!

– Да не дороже! – лицо Альберта покраснело. – Тебе просто не понять!

– Уж простите, – издевательски протянула Лин. – Великие мысли нашего золотого мальчика не объясняли на факультативах!

– Да нет, это объясняли на тех курсах, с которых отчислили нашу недоучку!

Если у Альберта от злости лицо краснело, то у Лин – бледнело. Красный и распалённый Альберт понял, что сказал, только тогда, когда увидел, что губы его жены слишком уж сильно выделяются на белой, как бумага, коже.

В такие моменты от Лин нужно бежать. Она может сделать любую глупость. На краю сознания у Альберта промелькнуло давнее воспоминание, как она едва не запустила в него кипящим чайником.

Но сейчас он почувствовал что-то совсем иное. Лин замерла, а ее лицо так и не ожило.

А потом она молча поднялась и стала надевать пальто.

– Лин? – Альберт тихо переспросил. – Лин? Ты куда?..

– Не знаю, – холодно ответила та, глядя вперёд, вникуда. – Может быть мне нужно побыть одной. А может быть я пойду, залезу на крышу казино «Вавилонская башня» и спрыгну с него. А может что-то ещё. Почему бы тебе не посидеть в этом грёбаном дайнере и не оставить меня в покое?

– Лин…

Альберт прикоснулся к жене, взял её за кончик рукава. Та замерла.

– Я сейчас тебя ударю, – прошептала она.

Её руки тряслись. Альберт понял, что она на грани, и отпустил рукав. Он думал, что она просто уйдёт, но Лин, прежде чем сделать шаг, произнесла:

– Если так сильно хочешь его понять – проведи сеанс под фанейротимом. Тогда уж точно поймёшь, золотой мальчик.

С прямой спиной, как королева, Лин прошла к выходу из дайнера. Вышла. Пошла так, чтобы Альберт не мог видеть её из своего окна. Но Альберт туда и не смотрел, потому что знал, что она бы этого не хотела.

Он перебирал памяти все разы, когда они ссорились, и не мог вспомнить подобной реакции. Они с Лин говорили другу-другу вещи и пообиднее, но там всё было иначе, не так, как сейчас. Альберту захотелось позвонить Лин, сказать что-нибудь, но он не хотел ее беспокоить.

К тому же, она ушла, даже не попытавшись его понять.

Альберт сидел за столом и не моргая смотрел в пустую чашку из-под кофе. На высохший ободок жидкости, пятна на белой керамике.

– Закажете что-то ещё?

– А?

Молоденькая официантка почему-то сделала шажок назад, повторив уже менее уверенно, выражение её лица считать не получилось. Альберту стало неловко, захотелось взглянуть в зеркало или умыться.

– Закажете что-то ещё? – повторила она.

– Я… – произнёс Альберт, и тут же закрыл рот и покачал головой.

– В таком случае, ваш столик… извините.

– Конечно.

Он приложил телефон к портативному терминалу, оплатил две чашки кофе, и вышел из дайнера. Шёл снег, некрупный, но частый. Стало холоднее.

Альберт не чувствовал холода. Некоторое время он стоял, склонив голову, пытаясь в вытоптанном снегу рассмотреть следы жены. Ведь наверняка же они там были. Может по ним можно бы её найти? Альберт стоял и смотрел так долго, что в определённый момент подумал, что и в самом деле их рассмотрел, а потом он вспомнил, что не знает, в какой обуви сегодня Лин, и нервно рассмеялся.

Альберт сделал шаг. Потом ещё один. А потом ещё и ещё, просто пошёл, двинулся куда-то, сам не зная куда, так и не подняв головы, будто скрывая своё лицо. Он шёл совсем близко к дороге, потому что проезжающие мимо машины, запах озона, жжёного масла и просто едкого выхлопа немного оживлял его, может и отвлекал.

Вглядываясь в лица встречных прохожих, изредка замечая рекламные вывески, иногда ловя ответные взгляды пешеходов и автомобилистов, Альберт шёл вперёд.

В голове было пусто. Альберт поймал себя на том, что, обычно, у него в голове почти всегда происходят какие-то процессы, почти всегда продолжается внутренний диалог, но теперь его нет.

«Странно…», – с трудом подумалось ему, – «Мне было так тяжело все эти дни, когда смотрел на людей, ехал мимо них, было так непросто, даже с Лин было непросто. А теперь она куда-то ушла, её нет, и я…».

Тут мысли споткнулись. Альберт не знал, что думать дальше. Он хотел, чтобы Лин вернулась, однозначно. Но точно так же он никак не мог избавиться от чувства лёгкой обиды.

Эта обида, как ни странно, что-то изменила. Альберт не чувствовал больше ничего, кроме неё, словно обида на жену была не чем-то лёгким, а наоборот, животным инстинктом, необходимым для выживания, как чувство голода.

Альберт посмотрел на часы. Почти двенадцать. Ноги всё ещё несли его, и Альберт не смотрел куда именно. Единственное, что он видел периферийным зрением, что уже давно покинул центр.

Сколько он шёл? Альберт потерял счёт времени, но подумав о том, что прошел немало километров, почувствовал, что ноги у него замёрзли и болят.

Он достал телефон, чтобы проверить, звонила ли жена. Не звонила. Альберту показалось, что она позвонит, вот-вот позвонит, а потому он не стал убирать аппарат в карман, держал перед собой, раз за разом нажимая кнопку включения, чтобы экран не затух. Поднялся ветер, пальцы замерзли и не слушались, и Альберту все-таки пришлось положить телефон в карман.

Альберт грел руки в карманах пальто. Ветер чересчур усилился. Альберт поднял голову, осмотрелся вокруг, и внезапно понял, что он почти пришёл к домой – оставалось пройти квартал или полтора. Как-то так ноги сами пошли привычным маршрутом.

Логично до горечи. Беспомощно до печали.

Альберт усмехнулся. Конечно. Куда же ещё он мог прийти, как не домой. Даже полностью отдавшись случаю, он прошёл той же дорогой, какой ходил всегда.

Дойдя до подъезда, Альберт вошёл внутрь, и, только оказавшись в тепле, понял, насколько же холодно на улице. У него сразу потекло из носа, пришлось утереться рукавом, благо, что в лифте Альберт ехал один.

Подойдя к двери своей квартиры, он хотел открыть её ключом, но не смог. Сначала Альберт подумал, что просто замёрзшие пальцы плохо слушаются, но, нет, с той стороны был вставлен такой же ключ.

– Лин! – бешено заколотил кулаком в дверь Альберт. – Лин!

Бесконечная секунда, две, десять. Лёгкие шаги.

Альберт сказал тише, чем хотел:

– Лин, это я…

Провернулся ключ. Дверь открылась. Лин стояла дверном проёме, а из-за её спины звуки кухни, раскаленной плиты.

Молча отойдя в сторону, жена пропустила Альберта в прихожую и закрыла дверь.

– Лин, – сказал Альберт. – Лин, я…

– Мудак ты, – перебила его Лин и криво усмехнулась. – Я бы тебе сковородкой по башке дала. Но она занята. Жарю яичницу…

– Лин!!!

Кинувшись к жене, Альберт обнял её, прижал к стене, поцеловал. Та запищала, отбиваясь, но не сильно – довольная.

– Извини пожалуйста, Лин…

– Ты тоже извини, – шептала она ему, не прекращая обнимать. – Я тоже…

Лин смотрела на него виноватым взглядом и осторожно улыбалась.

– Наговорили мы друг другу чуши, да? – Лин коротко всхлипнула, утёрла выступившие слёзы.

– Да…

Альберт снова приблизился к ней, взял её лицо руки, поцеловал, уже нежнее, более тягуче, с наслаждением. Губы Лин, мягкие, с привкусом губной помады и ее собственным, ни с чем не сравнимым, самым лучшим запахом.

– Но ведь всё будет хорошо, даже если сейчас есть проблемы? – прошептала она между поцелуями. – Мы же постараемся?

– Да…

– И даже если всё меняется, даже если всё правда так, как ты говоришь, и правда есть эта беспомощность, всё же будет хорошо?

Альберт отстранился от жены. Поцеловал её мокрые от слёз глаза и пообещал.

– Да, – в этом обещании тоже чувствовалась ложь, но иного типа. – Всё будет хорошо, – сказал Альберт.

А подумал он тем временем: «Я во всём разберусь».

– Лучше тебе умыться», – сказал Альберт. – Накрывай на стол.

Лин скрылась в ванной комнате.

Альберт же, сняв верхнюю одежду, прошёл в кабинет, проверить кое-что.

Там, достав из рабочего стола испаритель и ампулы с фанейротимом, Альберт кинул беглый взгляд на экран монитора, и увидел уведомление: пришло письмо.

– Альберт, я накрыла! – донеслось из другой комнаты.

– Иду! – ответил он, быстро открывая электронную почту.

«Re: По поводу Адкинса», – тема сообщения. И приписка, – «Удалите после прочтения».

Ампул достаточно, испаритель исправно работал. Прикрыв их папкой с делом Адкинса, Альберт свернул вкладку электронной почты и вышел к жене.

11

Произошедшее вернуло Альберту аппетит, он, признаться, не понимал, в чем дело: таинственное письмо от Кенью, или же примирение с женой, что именно вернуло его к жизни? А может быть причина в том, что он не ел почти сутки?

– Так что же ты делала? – спросил Альберт у жены, отодвинув пустую тарелку и расправившись с чашкой кофе. – Когда ты ушла. Я уж подумал, что ты действительно пойдёшь к «Вавилонской башне» …

Лин поморщила нос:

– Идиотское название. Нет, мне просто нужно было проветрить голову. Сперва остыла на холодке, потом зашла посмотреть пару вещей в магазин… Ну, потом вызвала такси. Я думала, ты уже там.

– Я шёл пешком.

– Ну не идиот ли? – Лин всплеснула руками.

– Мне тоже нужно было проветриться. Я думал обо всём… Мне жаль, что мы друг друга не поняли.

– Извини, что я не могу понять тебя так, как ты этого хочешь, – сказала Лин. – Но я и правда не могу. Как и ты меня.

– Но-но… – улыбнулся Альберт. – Вроде бы это моя профессия.

– Эй!

Альберт кивнул:

– Да, конечно. Ты права. Просто это очень важно для меня. Я в самом деле хочу помочь Адкинсу.

– Альберт, – вкрадчиво ответила Лин, – дорогой, давай начистоту. В самом ли деле хочешь? Не торопись отвечать.

Она посмотрела твёрдо и прямо, но длилось это всего секунду – собрав грязные тарелки и чашки Лин ушла на кухню.

Альберт остался в комнате один, но все его мысли были о пришедшем письме, да о испарителе фанейротима. И о самом фанейротиме, конечно. Мысли о том, что он задумал сделать, будоражили, немного пугали.

– Альберт?

– Да… Да, извини, – он улыбнулся, подумав о том, что «залип», как тогда, на вечеринке, Лин уже вернулась с кухни, её руки были слегка красны от горячей воды. – Я хочу помочь ему. Точно так же, как я хочу помочь себе. Может быть потому, что я боюсь, что стану таким же, кто знает? – слабо улыбнувшись, Альберт подмигнул Лин. – Ведь я тоже вижу всё… так. Мир беспомощен. Я беспомощен.

Со вздохом Лин села назад за стол.

– Не надо пытаться спасать Адкинса. И мир не спасти, сколько не пытайся. Они этого не заслуживают.

Склонив голову набок, Альберт вопросительно поднял бровь вверх.

– Адкинс сумасшедший, его не надо спасать, с ним уже всё ясно. А мир просто такой, какой есть. Беспомощен или нет – разве он стал хуже?

– Вроде бы не стал… – медленно проговорил Альберт. – Кажется, я понимаю о чём ты.

– Может быть оно так и должно быть? – упорно продолжала Лин, нервно растирая покрасневшие пальцы. – Ни убийств. Преступность почти нулевая. Мы живём так хорошо, как вообще можно представить. И цена этого – то, что Адкинс и ты считаете беспомощностью. Беспомощность это? Хорошо, а я спрошу: может это беспомощность успеха?

– Если все нормальные, то никого и нет!

– Не думай об этом!

– Пожалуй… может мы и правда неплохо живём… К хорошему быстро привыкаешь…

Лин неопределённо качнула головой – ни да, ни нет:

– Или я просто не понимаю. Но если всё живут хорошо, то может понимать и не надо?

– Может и не надо. Может мы и правда что-то потеряли именно потому, что нам это уже не нужно. А может быть потеряли так давно, что уже поздно искать.

Альберт резко поднялся с места и подошёл к жене. Он накрыл её ладони своими, поднёс их к своим губам и поцеловал её изящные пальцы.

– Всё будет хорошо. Я разберусь. По крайней мере постараюсь.

– И вот об этом тоже… – быстрое движение руками и теперь уже Лин держала ладони Альберта в своих. – Не старайся наизнос. Никакого сеанса под фанейротимом. Я это со злости сказала.

– Я похож на сумасшедшего? – эта ложь далась Альберту легко, и он, краешком сознания, даже успел было подумать, что начал к такому привыкать. – Если эмпатология Адкинса и без фанейротима – дело тяжёлое, то с фанейротимом я… не знаю. Может с ума сойду.

– Альберт, это серьёзно, – Лин смотрела снизу-вверх, будто с молитвой на устах. – Не надо.

– Не буду, – соврал Альберт. – Мне нужно поработать. Отпустишь?

Лин разжала руки, обняла мужа, вжавшись лицом в его живот.

А потом Альберт ушёл в свой кабинет.

Первым делом он переложил испаритель и ампулу из-под папки. Он и сам ещё не решил, стоит ли ему идти на такое. Эмпатология под фанейротимом – то, от чего предостерегают с первых курсов обучения.

После взгляд Альберта упал на уведомление о пришедшем письме. Не без труда он откинул мысли о завтрашней эмпатологии и сел на место. Снова открыл вкладку с письмом.

«Re: по поводу Адкинса. Удалите после прочтения».

Что же там?

Е-майл незнакомый, но это Кенью. Эта таинственность – либо глупость, либо безумие. Либо что-то ещё? Альберт не знал.

Он открыл письмо.

«Здравствуйте. Извините за меры, которые я принял. Прежде всего повторюсь: удалите письмо после того, как прочтёте. Не пишите мне на этот емайл, он одноразовый. Не звоните, я буду всё отрицать. Не пишите на рабочий емайл, я вам не отвечу, если вы свяжетесь с моим начальством, я буду всё отрицать и утверждать, что это письмо вы написали себе сами».

Пока что письмо выглядело глуповатым. На ум Альберту сразу пришли мысли о теориях заговора или о чём-то другом столь же глупом и нелепом. Теперь он понял, зачем Кенью попросил продиктовать ему емайл.

Альберт продолжил чтение.

«Я сам не знаю, зачем пишу вам это. Мне было бы проще забыть обо всём случившемся, но я не могу. Может быть, потому что я эмпатолог, уж вы-то понимаете, кто попало им стать не может. Именно поэтому я и решился вам написать. С момента, как Адкинс сделал то, что сделал, я каждый день корил себя за то, что семь лет назад не предпринял никаких мер».

Альберт попытался представить, как говорил бы это Кенью перед ним. Если верить тексту, то от него веяло бы едко-уксусными на вкус и запах волнами осознания вины.

Если верить тексту, конечно же.

«Адкинса направил ко мне наш психиатр. Ему показалось, что результаты тестов Адкинса немного аберрантны и тот что-то скрывает. Сами понимаете, мы не могли как-то надавить на него, но рекомендовать эмпатологотерапию могли.

Я думал, что не понадобится больше одного сеанса. Тогда фанейротимом и техникой мы почти не пользовались, всё было сложнее, и не так, как сейчас. Но я всё равно почувствовал, что с ним что-то не так. От Адкинса веяло страхом, ужасом. Чем-то ещё мрачным. С огромным трудом я смог разговорить Адкинса».

Сердце Альберта застучало быстрее. Что же?

«Он сказал мне, что слышит голоса».

Альберт перечитал, не веря себе.

«Он сказал мне, что слышит голоса. Один голос. Это серьёзно, вы понимаете. Я подумывал отправить его назад к психиатру, но тут уже он меня убедил – мы сошлись на том, что это нервное. Борьба за титул лучшего фермера, только что родившиеся двойняшки. Вы понимаете, это стресс.

Я взял с него обещание, что, если это повторится, он обратится к специалистам. Он не обращался. На следующий год осмотр не выявил ничего».

Альберт подумал о том, что через семь лет Адкинс убил своих жену и детей.

«Никаких документов нет. Я ничего не фиксировал и это моя ошибка. А если бы и были, я бы вам их не прислал. Может быть убийство не связано с этим эпизодом, может он в самом деле был переутомлением на нервной почве. Я не знаю, доктор. Но теперь вы знаете немного больше. А мне немного легче.

Надеюсь, что это вам поможет».

И ещё одна строчка.

«P.S. Я знаю, что должен просить прощения у жены и дочерей Адкинса. Но они мертвы. Прощения мне просить не у кого. Мне жаль, что я ничего больше не могу сделать. Надеюсь, они бы меня простили».

Альберт перечитал её ещё раз и ещё. Ещё раз и ещё. Он думал об этом весь остаток дня. Даже засыпая он думал, представлял, как сказал бы это Кенью в живом разговоре: «Надеюсь, они бы меня простили». А как бы он спросил это у тех, кого Адкинс убил? Альберт не знал. Сердце его стучало особенно сильно и гулко. Уснул он не сразу, размышляя о том, почему Аурей сделал то, что сделал. Беспомощность беспомощностью, но если это правда дефект, аномалия, галлюцинации?

Как никогда раньше Альберт ощутил, что несмотря на гордость в желании раскрыть это дело, несмотря на собственное осознание беспомощности, ему стало легче, и он в самом деле хочет Аурею помочь, как хочет помочь врач больному человеку.

Альберт уснул.

Следующий день начался так же, как и всегда. Он проснулся рано, принял душ, приготовил чашку кофе, и зашёл в кабинет за папкой Адкинса. Взял её, и шагнул к выходу.

Он не забыл про испаритель и ампулу, просто вдруг подумал, что может быть это и не нужно? И решил определиться по пути. Или уже в Оак Мэдоу.

Зажав папку в подмышке, Альберт думал, что можно в самом деле оставить Адкинса на дообследование. Ведь это никому не повредит. Ведь если Адкинс и правда

«слышит голоса. Один голос»,

то это тем более будет кстати.

«Мне жаль, что я ничего больше не могу сделать. Надеюсь, они меня простят. Я очень беспомощен».

У Альберта побелело в глазах. Он едва не уронил чашку. Достав спрятанные испаритель и ампулу и сунул их в папку так, чтобы они не выпали.

Дорога до работы и лица людей, густой смог с туманом, старческий тягучий голос, призывающий к фаджру.

Альберту захотелось смеяться, но желание быстро прошло, превратившись в кривую улыбку, ухмылку. Он вспомнил, что такое фаджр. Фаджр – утренняя молитва. Правда ли те, к кому обращён этот призыв, молятся? Или они делают это по привычке? Альберт знал ответ.

– Фаджр – не совсем фаджр, – сказал он вслух, поглядев на отражение своих карих глаз в зеркало заднего вида. – А русская колыбельная – не совсем русская. И не совсем колыбельная. Но это всё, что у нас осталось.

Как ни странно, эта мысль чуть-чуть подняла ему настроение. Потому что Альберт осознал, что всё это время Лин была права.

Аурей Джебедайя Адкинс просто-напросто сумасшедший. И глубина его беспомощности – вера больного человека. Значит, единственный способ показать ему, что никакой беспомощности на самом деле нет…

Альберт скосил глаза на папку с делом. Та лежала на переднем пассажирском сиденье и приоткрылась, испаритель и ампула скользнули по гладкому пластику страниц, выпали из папки.

Альберт улыбнулся чуть шире. В сердце его был страх, но стучало оно быстро из-за предвкушения чего-то хорошего.

Как обычно, парковка Оак Мэдоу была пустой. Альберт быстро припарковался и почти что бегом ринулся в здание, а оттуда по лестнице на второй этаж, в кабинет. Адкинс, несмотря на раннее время, не спал, смотрел из непрозрачного окна в коридор.

Альберта это даже обрадовало. Адкинс ждал, или это ещё одно совпадение? Альберт не знал. Ему было всё равно.

Его сердце колотилось часто-часто. Он очень долго ходил по кабинету кругами, пока не успокоился достаточно, чтобы перечитать документы в папке. Он заглянул в них только для вида, потому что всё, что нужно, он знал и так, а ненужные подробности таковыми и остались.

Парковка Оак Мэдоу понемногу заполнилась машинами. Седан Пилипчика, городской вседорожник Зильбермана, транспорт прочих коллег. Альберт знал, что пока Зильберман доковыляет до своего кабинета, пройдет не меньше десяти минут, а там уже и время осмотра Адкинса подойдёт.

Эмпатология будет после.

А значит настало время принимать фанейротим.

Как и всегда Альберт приготовил раствор. Руки слегка подрагивали, потому что было во всём этом что-то запретное, незаконное. Альберт вспомнил сон про знакомство с Лин, ту его часть, где они были в парке и точно так же готовили себе раствор фанейротима, только другого.

Приятные мысли. Альберт закрыл маской испарителя нос и рот, сделал глубокий вдох.

И была радость. И было счастье. И была эйфория. Именно для этого и употребляют фанейротим те, кто делает это нелегально. Время ускорило ход, расслабленный от удовольствия на стуле Альберт уставился в циферблат, глядя, как минутная стрелка совершает оборот. Время он рассчитал грамотно. Самый пик эффекта препарата закончился тогда, когда Зильберман закончил консультацию.

Альберт знал, что может отказаться. Но зачем?

Одним махом поднявшись со стула, он пошатнулся, но тут же усилием воли заставил себя встать прямо. Это оказалось легко. Взял со стола папку. Выходя из кабинета, посмотрел на своё отражение в дверце шкафчика с книгами и подмигнул.

По коридору шагалось легко и замечательно. Альберту хотелось бы идти подольше, но он слишком быстро дошёл до нужной комнаты.

– Доброе утро, – поздоровался он с прикованным Адкинсом и махнул рукой охраннику, разрешая ему выйти наружу.

– Доктор Горовиц, – вежливо склонил голову Аурей и глухо пошумел пластмассовой цепью наручников. – Я вижу, что вы сегодня в хорошем настроении.

– Ещё в каком!

Всё было весело, всё было интересно. Заиграй внезапно музыка, Альберт бы кинулся в пляс, но даже намазывать гелем липучки и лепить их Аурею и себе было немногим хуже.

– А вы ведь изрядно напугали меня!

– Я знаю, – Аурей снова склонил голову. – Извините меня за это. Я так ощущаю.

– Я вас не виню! Что вы! Что вы!

Альберт сделал глубокий вдох, почувствовав, что как-то слишком радостен.

Аурей, восприняв это, как ожидание ответа, сказал:

– Доктор Зильберман сказал, что скоро со мной всё решится.

– Возможно сегодня! – подтвердил Альберт, всё ещё немного экзальтированным, радостным тоном.

– И что это будет?

Альберт, обрадовавшись возможности не вести разговор самому, отвечал весьма охотно:

– Либо передадим вас суду, либо стирание, либо же оставим здесь, – тут же он спешно добавил, – на дообследование.

– Стирание? – Аурей снова склонил голову на бок и удивлённо проговорил. – Ох… Понял.

– Да, – Альберт быстро закивал так, что провода затряслись. – Мы выявим, что конкретно в вашем мозгу вызвало у вас желание сделать то, что вы сделали.

– Убить.

– Убить, – согласился Альберт. – И сотрём эти очаги. Вы станете нормальным! Хотели бы такого?

Аурей молчал, а потому Альберт говорил дальше:

– Вы ведь и в самом деле изрядно напугали меня! Но я узнал, я всё понял! Вы ведь продолжали слышать голоса всё это время, да?

– Голос.

Аурей ответил так безразлично и спокойно, что Альберт немного опешил, но после, осознав, что тот с ним согласился, торжествующе спросил:

– То есть, вы и правда признаёте, что это были галлюцинации! Как часто вы слышите этот голос?

– Каждый день все эти семь лет. Он говорил мне, что было и что будет. Он сказал, что если я разрешу Донне рассказать об аборте, то не выдержу, что я сорвусь. А потом он сказал, что я должен сдаться. Когда пришли вы, он говорил мне, что вы хотите. Что было и что будет.

– Я понимаю, к чему вы ведёте, – Альберт погрозил Аурею пальцем. – Беспомощность. Знаете, может быть в этом и была моя ошибка, – он пожал плечами, закатив глаза. – Я думал, что смогу понять мрак, что внутри вас. Думал, что у него есть причина, и попытался эту причину прочувствовать, осознать. Но теперь я вижу, что вы просто-напросто больны. Этот мрак в вас – это симптом, вы понимаете? Я думаю, что вы должны попытаться прочувствовать меня. Во мне сейчас столько радости!

Аурей прищурился и улыбнулся уголком рта.

Альберт продолжал говорить на небывалом у него ранее душевном подъёме:

– Не знаю, как получалось у вас, но я обычно представляю, что от моей головы идут… такие… щупальца. Попробуйте это представить, прочувствуйте меня. Прикоснитесь к этой радости, Аурей. Поймите, насколько вы больны. Поймите, насколько вы неправы. Эта ваша беспомощность, причина всех ваших проблем, поймите, что это аномалия, ошибка, аберрация, поймите!

Альберт совсем уже не следил, что нёс его язык, и наговорил он такого, что говорить было строжайше запрещено: любая попытка давления могла спровоцировать агрессию, психоз.

Но Аурей улыбнулся чуть сильнее и ответил так же спокойно, таким же тоном, каким говорил всегда:

– Я попробую.

Альберт представил. Визуализировал всё, насколько мог. Самое лучшее, что было в его памяти, подстёгиваемое пост-эффектами фанейротима, всё, насколько мог, восторг играющим поутру солнцем, счастье от приснившихся снов с Лин, мысли о том, что беспомощность, так терзающая его самого – это не беспомощность, это взгляд на себя, на мир, ошибочный взгляд.

В фанейротиновом счастье Альберт видел, всё, что он из себя представляет, перетекает через провода к Аурею, и даже не перетекает, а напрямую транслируется из мозга в мозг через лоб мощными волнами.

Это были белые волны, белая энергия, идущая через провода. Альберт желал, знал, что Аурей поймёт. Прочувствует. Альберт знал, что Аурей не может не понять. Это не то, чему можно сопротивляться, эмпатология работает не с мыслями, она работает с атмосферой, с чувствами, с тем, чему сопротивляться невозможно никогда. Эмпатология работает с подсознательным.

«Доктор», – представлял себе Альберт слова Аурея, – «Я… я сделал зло, доктор, простите, я понимаю, что я сделал! Доктор!»

Вот-вот.

Ещё немного.

Секунда ожидания, почти предоргазменного.

А потом настала тьма.

Из комнаты выкачали весь воздух. Альберт вдохнул тяготную душную затхлость. Ощутил во рту тухлую пустоту.

– Не может быть… – прошептал он.

Одурманенный фанейротимом в одну долю секунды, уже в другую он ощутил, как протрезвел. Ушла радость. Ушли эйфория и восторг. Аурей сидел перед ним, грустно улыбаясь, такой слабый, покорный и беспомощный.

Альберт почувствовал, что падает в бесконечную пустоту.

Ещё недавняя его радость, невероятная, обернулась невероятным же мраком.

В ушах Альберта зашумело. Целый мир перестал существовать.

Альберт очутился концом тоннеля, другим концом которого был Адкинс. Альберт знал, что то, что ощущает он, ни в какое сравнение не идёт с тем, что ощущает Аурей, источник этого ужасного мрака.

– Как же вы… ведь я же принял фанейротим…

– Настоящие счастье и понимание не заменить препаратом, доктор Горовиц. Этого слишком мало.

Руки Альберта затряслись. Он, глухо всхлипнув, опустил голову на стол, на живот, накрыл голову руками и задрожал.

– Как же… ведь я же…

– Успокойтесь.

Тёплое и жестковатое прикоснулось сперва к его пальцам, а потом к его волосам – ладонь Аурея.

– Вы думали, что беспомощность – это причина. Или вера. Вы ошибались. Это – следствие. Следствие, доктор. Мы что-то потеряли, доктор…

– Что?.. – прошептал Альберт.

Но Аурей не ответил, и тут же Альберт отдёрнулся, осознав – пациент гладит его по голове. Едва не упав, он еле удержался на стуле, но липучки слетели с его висков.

На место мрака пришёл испуг.

– Вы сумасшедший… Вы… вы больны, Аурей! Если это перешибает даже фанейротим… Вы… это нужно… нужно исправить…

Альберт, протрезвевший, вспотевший от пережитого, представил, что случится, пойди всё чуточку иначе. Хрупкое сознание, размягчённое фанейротимом…

– Это будет стирание, – тихий голос Аурея его немного успокоил, но следом добавил немного раздражения.

– Да! – Альберт поднялся, нервно вытирая остатки смазки на висках. – Я… Я…

– Я не спрашивал, – спокойно перебил его Аурей. – Это будет стирание. Антон Пилипчик расстроится.

– Это не его дело! – Альберт едва не сорвался на крик.

– Я попрошу один раз, доктор, хотя знаю… Не надо, доктор. Это моё и ваше дело. Пожалуйста, не надо. Я хочу умереть.

Альберт замер на месте, глядя на Аурея. Никогда ещё на лице у того он не видел такого выражения, просящего выражения.

Не найдя в себе сил ответить что-то, Альберт взял со стола папку.

Аурей сказал очень мягким, почти что просительным тоном:

– Я – в беспомощности тела. Вы – в беспомощности духа. Мир – потерянный, тоже беспомощный. Извините за это всё, доктор.

С силой толкнув дверь вперёд, открывая, Альберт вышел из комнаты.

Он принял решение, быстрым шагом двигаясь по коридору. Бумажная волокита в таких делах была вовсе не нужна.

– Стирание, – сказал он Пилипчику сразу с порога его кабинета и, увидев, как толстое лицо директора краснеет от злости, добавил. – Вы можете делать что хотите. Мой вердикт – стирание.

Пилипчик, красный, очевидно злой, но молчаливый, несколько секунд сидел, недовольно сопя, а потом достал из ящика стола бланк документа:

– Стирание так стирание. Заполняй.

12

Альберт, стоя перед зеркалом, задумчиво оправлял галстук. Выходило не очень, он слишком отвык ходить без него.

Ещё и Лин отвлекала.

– Как думаешь, платье или костюм?

Альберт обернулся, чтобы увидеть жену в нижнем белье, примерявшую на себя плечики с одеждой: строгим чёрным платьем и чёрным же брючным костюмом.

– Вообще, лучше ни то и ни то, – Альберт улыбнулся, оглядывая жену с ног до головы, та специально развела руки в стороны, ничего не прикрывая. – Но если серьёзно, то костюм лучше. Строже. Всё-таки это не праздник.

– Костюм так костюм, – Лин пожала плечами. – Мне-то всё равно. Вообще не понимаю зачем я должна туда идти.

– Ну, стирание провожу я, считай это достижением.

Пилипчик, конечно, не стал ничего говорить Альберту, когда тот подписывал документ. Может быть Антон почувствовал, что момент не самый подходящий, а может быть просто не захотел спорить, но он, безропотно приняв вердикт Альберта, прошёлся по нему взглядом и бросил:

– Уважаю твоё решение. Заявление об увольнении напишешь после стирания.

Альберт, ожидавший чего-то такого, сухо ответил:

– Конечно.

– Так что сперва закончишь с процедурой, а после – ко мне в кабинет.

– С процедурой?! Я?! – такого Альберт не ожидал.

– А то, – скривил губы Пилипчик. – Сам заварил это всё, сам и разгребай.

Про увольнение Альберт жене ещё не говорил, но не из страха. Его вообще не было.

Переживания прошли уже тогда, когда Альберт приехал домой, потому что, обдумывая всё произошедшее снова и снова, он раз за разом приходил к выводу, что не мог поступить иначе.

Просто не мог.

– Такое уж достижение, – Лин пожала плечами. – Не считаю это чем-то таким, но всё-таки. Сразу вспоминаются все эти старые фильмы. Комната, огороженная со всех сторон, куда пускают газ или где колют смертельную инъекцию…

– Скорее уж электрический стул, – серьёзно ответил Альберт. – И много фанейротима. Думаешь так просто стереть что-то в чьём-то мозгу?

Лин быстро надела костюм, Альберт, уже готовый, ждал её у выхода.

– Как я? – спросила она, подойдя.

– Отлично. И ещё кажется, что ты выше меня, – улыбнулся Альберт.

Лин ткнула его кулаком в бок. Они вышли из квартиры.

– Почему это похоже на электрический стул? – спросила Лин в лифте.

– Его зафиксируют и пропустят ток через мозг. Что-то типа электро-судорожной терапии. Подробностей расписать не смогу, извини, я сам их не знаю.

Лин махнула рукой.

– Сейчас мне это же не кажется таким уж безвредным… – обеспокоенно протянула она.

– В любом случае поздно что-то менять.

– Главное, чтобы ты не жалел.

Альберт, открывая дверь машины, остановился и крепко задумался, глядя в небо.

– Я и не жалею. Ведь ты оказалась права. Адкинс в самом деле болен. Это самое разумное, что я могу сделать. Отправлять его в суд? Зачем? Оставлять его на дообследовние, чтобы Пилипчик использовал его ментальное состояние как повод выбивать гранты и научные регалии?

Вспомнив, что после стирания ему нужно написать заявление об увольнении, Альберт поморщился.

– Ты чего?

– Просто… – ответил он, садясь за руль.

Дороги свободнее, чем обычно – будний день, до обеда ещё не дошло, Альберт ехал быстро. Сегодня ему не хотелось наслаждаться видами. Даже проезжая индийский район, он увидел машину для чистки дорог, сворачивающую перед ним.

Асфальт был чист настолько, насколько это можно, с него смыли последние остатки краски.

Альберт хмыкнул.

– Что такое? – тут же отозвалась Лин и тронула его за плечо.

– Это тот самый район, – ответил Альберт. – Индийский район. Теперь тут ничего не осталось из рисунков на асфальте. Не думал, что дороги чистят зимой.

– Когда тепло и снег тает – чистят. Ты слишком серьёзно это воспринимаешь. Ведь когда-нибудь в этом районе настанет время другого праздника, они снова разрисуют асфальт, снова выйдут гулять и радоваться. Ведь так?

Альберт улыбнулся, отгоняя подальше мысль о том, что праздник рано или поздно перестанет быть их праздником, и станет чем-то безликим, всеобщим.

– Может и так.

В отличие от свободных дорог Куара-Нуво, ближе к Оак Мэдоу Альберт всё чаще встречал заторы. Ему пришлось сделать то, что он не делал уже очень давно: достать из бардачка пропуск в лечебное заведение и прилепить на лобовое стекло.

– Пресса, – объяснил он жене. – И протестующие. Первый убийца за долгое время, чего ты хочешь.

Телевизионные фургончики, фрилансеры, блогеры с портативными камерами, смартфонами и дронами, заполонили всё пространство, и последние пару километров до Оак Мэдоу Альберту пришлось ехать очень медленно – он опасался кого-то задавить.

Ближе к въезду на территорию учреждения на капот его машины кинулась толпа: заснять лицо, попытаться взять комментарий. Охранник, вышедший из будки, разогнал людей и поднял шлагбаум, позволив Альберту заехать. Тот благодарно кивнул, проезжая к своему месту.

– Ужас, – подытожил он, глуша двигатель. – Не выйду из здания, пока они все не уедут.

По пути к зданию Альберт увидел Зильбермана, стоявшего у самого входа. Тот пожал ему руку, степенно поздоровался с Лин и с лёгкой торжественностью произнёс:

– Не позволите украсть у вас Альберта ненадолго, леди?

Лин обаятельно улыбнулась и прошла внутрь.

Зильберман то ли закашлялся в кулак, то ли хрипло, по-стариковски, захихикал:

– Так что, Антон скинул процедуру на вас?

Альберт кивнул.

– Да-да… – Зильберман снова хрипло засмеялся. – Он думает, что будет скандал. Надеется, что Адкинс устроит шоу, знаете ли. Стирание, верующий убийца…

– Хочет отомстить? – флегматично задал вопрос Альберт и тут же ответил на него сам. – Его дело. Мне всё равно. Я напишу заявление сразу после процедуры.

– Это я тоже знаю… – взгляд Зильбермана посерьёзнел. – Не волнуйтесь, Альберт. Я осматривал Адкинса. Он абсолютно спокоен и сказал мне, что сам хочет пройти через стирание.

– Правда?

Альберт всмотрелся в лицо Зильбермана. Тот, кажется, не врал.

– Правда, – кивнул старый врач. – Так что всё будет хорошо, не бойтесь. Что же до вашего увольнения – я напишу вам рекомендацию. Возможно, вам придётся переехать, но эмпатолог, который смог убедить последнего верующего убийцу этого мира согласиться на стирание… Пилипчик сам не знает, какого специалиста теряет.

– Надо же… – сам того не хотя, Альберт улыбнулся.

– Именно, – согласился Зильберман. – Так что не бойтесь. Идите и готовьтесь. Всё будет хорошо.

Ещё раз пожав руку Зильберману, Альберт вошёл внутрь и сразу же наткнулся на Лин.

– Не позволите украсть у вас Альберта ненадолго, лэ-э-э-эди? – издевательски протянула она, закатив глаза под самый лоб.

– Какая же ты иногда говнюк! – ответил Альберт и чмокнул её в губы.

С Адкинсом невозможно было бы увидеться до начала самой процедуры, да Альберт и не думал об этом. Он хотел показать Лин место, где всё случится. Удивительно, но оно это в самом деле оказалось таким, каким она его себе и представляла.

– Ты гляди, и в самом деле! – Лин радовалась как девчонка. – Зеркальное стекло, комната для зрителей, а там его поджарят на электрическом стуле!

– Проведут стирание, – укоризненно сказал Альберт. – Это вовсе не похоже на электрический стул. Он не сидит, он стоит. А руки и ноги фиксируются, чтобы пациент не навредил себе, когда начнутся судороги.

– Судороги!

– Ему будет очень хорошо. Невероятно хорошо. Фанейротим, Лин, – Альберт притянул к себе жену и тихо добавил. – Ты будешь здесь. Не надо думать, что ему плохо, мы не причиняем ему боли.

Лин улыбнулась и кивнула.

Улыбалась ли она когда всё началось? Альберт знал, что Лин сидит за зеркальным стеклом, на стуле в первом ряду, потому что зрителей там немного: Пилипчик, представитель министерства, да и сама Лин. Ему хотелось бы видеть лицо жены, поддержку, но это было невозможно. По какой-то странной задумке, исполнитель процедуры и сам пациент могли смотреть лишь на часы, висящие над зеркальным стеклом.

Часы показывали без пятнадцати минут шесть часов дня.

Стоя возле аппарата стирания, Альберт ждал, когда введут Адкинса. Ему хотелось прикоснуться к аппарату, всё перепроверить.

Альберт ограничился тем, что быстро осмотрел всё, что мог осмотреть, не поворачивая голову.

Открылась дверь. Охранник ввёл Адкинса, помог ему, скованному, подняться на возвышение. Снял наручники, плотно прижал Адкинса к щиту аппарата, зафиксировал его ремнями, после зафиксировал руки, и лишь затем расковал его ноги.

– Здравствуйте, доктор Горовиц, – тихо сказал Адкинс. Его голова подёргивалась от действий охранника.

– Здравствуйте, Адкинс.

Разговаривать нельзя, но не ответить Альберт не мог. К тому же, охранник долго возился с ремнями, всё затянулось.

Именно сейчас Альберт задался вопросом, которым не задавался всё это время. Голос в голове у Адкинса, чей же он был? Спросить это сейчас было бы, конечно, не к месту.

Адкинс, безразлично опустивший голову, внезапно поднял её.

– Доктор… – сказал он, но тут охранник, уже закончивший с ремнями, грубо повернул его лицо к себе, нажал на заднюю часть щёк, раскрыл рот, и вставил фиксатор, чтобы тот не прикусил язык во время терапии.

Говорить Адкинс уже не сможет.

Альберт понял, что пора начинать.

Привычным движением сломав верхушку ампулы фанейротима, он сделал раствор и влил его в ёмкость испарителя. Надел маску на Адкинса, зафиксировал её так плотно, как было нужно, и включил испаритель.

После он надел на голову Адкинса шлем с электродами.

Фанейротим действует очень быстро. Альберт знал, что Аурей уже испытывает эйфорию. Никаких вопросов задавать не полагалось, но Альберту захотелось спросить:

– Вам хорошо?

Аурей кивнул.

– Всё в порядке?

Аурей снова кивнул.

– В таком случае мы начинаем, господин Адкинс.

И Альберт щёлкнул выключателем.

Машина загудела. Глаза Аурея широко раскрылись, а зрачки, невероятно расширившись, после сузились в иголочные кончики.

Аурей захрипел. Стиснул зубы. Даже со стороны было видно напряжение мышц его челюсти. Из его рта потекла, пенясь, слюна, её было так много, что, казалось, ещё чуть, и она дойдёт до ноздрей в плотно надетой маске.

Аурей трясся всё сильнее и сильнее, почти что в такт равнодушному гудению машины.

Альберт, посмотрев на часы, увидел, что прошло почти десять минут.

Он щёлкнул выключателем, и тут же Аурей повис на щите, сдерживаемый от падения лишь фиксирующими ремнями.

Охранник вытащил фиксатор изо рта Аурея, вытер слюну с его подбородка, и поднёс заранее заготовленный флакон к носу пациента.

– Аурей, – сказал Альберт, подойдя ближе. – Аурей!

Тот сначала посмотрел на Альберта осоловело, но вдохнул запах из флакона и уже через пару мгновений в его глазах появилась осмысленность.

– Доктор Горовиц? – Аурей улыбнулся так искренне и широко, как не делал этого при разговорах с Альбертом ранее никогда. – Это… это всё, да? Правда?

– Что вы чувствуете?

– Сожаление. Я зря убил… – с лица Аурея сошла улыбка, когда он заговорил об этом. – И голос… я его больше не слышу. И больше не чувствую, м-м-м… присутствия? Странно…

Альберт кивнул охраннику. Тот указал рукой, чтобы Альберт отошёл, и начал отвязывать Аурея от щита. Лишь снова сковав его цепью, охранник разрешил Альберту подойти.

– Вы смотрите, – сказал Аурей, смотря на часы. – Без пяти шесть… Пять минут осталось.

– До чего?

– До шести часов. Вы поймёте, доктор. Подумать только, как много времени прошло… в моей голове такая тишина… Я не чувствую того, что было там раньше, доктор. Я не верю.

– Не верите? В смысле…

Аурей промолчал, щурясь, глядя на свои закованные руки.

А потом внезапно заговорил:

– Он сказал мне, что мог бы и остаться, но уйдёт.

– Кто, он?

– Голос, доктор. Он сказал, что вы хотели бы знать… Этот голос, который я слышал. Это был голос Бога, доктор Горовиц. И я слышал его всегда.

– Всегда?

Альберт опешил и поймал такой же удивлённый взгляд охранника.

Неужели стирание не сработало?

Аурей продолжал говорить:

– Всё время, что вы приходили ко мне, я его слышал. Думаете, всё это время, я так внимательно слушал вас? Я слушал его, доктор. Он говорил мне о том, что вы хотите знать, о том, что… ох, осталась минута до шести часов… Знаете, даже в последнюю нашу встречу, помните? Он сказал мне, что Антон Пилипчик будет очень недоволен. Кто такой Антон Пилипчик, доктор?

У Альберта внутри похолодело. Он замер, не в силах что-то сказать.

Охранник, подошел к Адкинсу и взял его за воротник.

– Ну, ты! Замолчи!

Аурей повернул лицо к Альберту.

– Я и в самом деле больше не верю. Хотел бы, да не могу. Пять секунд, доктор.

Альберт отсчитал их про себя.

А потом свет померк. Утробный звук пошёл откуда из глубин земли, всё затряслось, задрожало. Стены Оак Мэдоу завибрировали, с потолка посыпалась штукатурка.

– Что происходит?!

Ни Альберт, ни Аурей на крик охранника не ответили, и тот выбежал наружу.

Альберт стоял, не в силах двинуться с места.

Здание ходило ходуном.

– Удержите вашу жену здесь, доктор.

– Откуда вы…

– Он сказал перед тем, как уйти.

В комнату вбежала Лин.

– Что происходит?! Уходим скорее!

– Нет! – прокричал Аурей, почти неслышимый из-за шума. – Не уходите!

– Альберт!

Альберт взял жену за руку и посмотрел ей в глаза.

– Лин, – сказал он, но ничего больше сказать у него просто не получалось. – Лин…

Она его поняла. Пару раз дёрнулась, пытаясь выпорхнуть из комнаты силой, а потом подошла к нему и обняла, коснувшись мокрой от слёз щекой его уха.

Всё тряслось, и здание тоже, вот-вот готовое развалиться. Но даже шум землетрясения смог заглушить другой шум, другой треск – звук крошащихся кирпичей и чей-то рёв.

Альберт закрыл глаза и прижал жену покрепче, готовясь умереть. Но рёв утих, повеяло свежим воздухом, кожу лица Альберта закололо падающими снежинками.

Открыв глаза, Альберт посмотрел вверх, и не увидел потолка. Его не было. Над Оак Мэдоу стояло невиданных размеров чудовище, которое сорвало с учреждения крышу, вместе со вторым этажом, и откинуло её в сторону.

Альберт смотрел во все глаза, но не смог бы описать это чудовище при всём желании. Оно преображалось каждую секунду. Волосатые козлиные ноги превращались в человечьи, а те – в щупальца, после оно становилось чем-то и вовсе невиданным, каким-то дымным силуэтом, а потом снова перетекало во что-то более привычное глазу. На фоне потемневшего неба и полной Луны, чудище казалось ненастоящим, красочным аттракционом, иллюзией.

Чудовище занесло ногу над тремя людьми под ним, и Альберт готов был уже оттолкнуть жену дальше, что та хотя бы попыталась сбежать, но нога не пошла вниз, пролетела над ними.

Монстр просто сделал шаг, громоподобный, оглушающий. Переступил Оак Мэдоу. И пошёл дальше.

– Что это… – прошептал Альберт. – Это… это…

– Я бы ответил вам ещё полчаса назад, – сказал Аурей, пожав плечами. – А теперь не могу. Может это моя галлюцинация? Наша галлюцинация? Я больше не могу верить в Бога, доктор Горовиц. Здравствуйте, Лин.

Лин всхлипнула сильнее.

– Откуда… – Альберт осёкся. – Как же. Голос.

– Голос… Охранник унёс с собой ключ… Впрочем, какая разница. Тут-то нам лучше, чем там, куда оно двинулось.

Они прошли к обвалившейся стене, Аурей, Лин и Альберт. Было видно, как чудовище, вдавливая ноги в землю, круша постройки и ломая деревья, движется к Куара-Нуво. Несмотря на медлительность шагов, чудовище быстро отдалялось, и вскоре уже стало невозможно за ним наблюдать оттуда, где они стояли.

– Доктор Горовиц, здесь есть место, откуда его видно.

Альберт сразу понял о чём речь.

– Хорошо…

Лин, немного успокоилась и следовала за ним индифферентно, почти безразлично. Аурей двигался медленно, из-за наручников и прочей навешанной стали.

– Это комната охраны, – сказал Альберт, открывая дверь. – Аккуратнее, тут скользко, пол из пластмассовых плит…

Он провёл Аурея и Лин к заднему дворику, где курили охранники. Выпуская Лин, Альберт вспомнил ещё кое-что. Вернувшись назад в комнату, он наклонился, почти нырнул под скамейку.

Коробка, полная пива, осталась на месте. Альберт взял три банки и вышел во дворик.

Чудовище почти дошло до Куара-Нуво. Аурей и Лин стояли и смотрели на широкую спину и мощные руки. Светящимися ручейками в так и не развеявшемся полумраке двигались из города потоки машин по автострадам. Чудовище двигалось к городу, аккуратно переступая эти ручейки.

– Лин, тебе это нужно, – Альберт щёлкнул банкой пива и протянул её Лин. Та вцепилась в неё и осушила одним махом, почти давясь. – Аурей?

– Благодарю, – Аурей взял свою банку и сделал несколько глотков.

Альберт тоже приложился. Пиво было почти безвкусным. Но в голове из-за него скоро-скоро повис лёгкий туман. Стало легче, ненамного, но легче. И Альберт смотрел.

Со служебного дворика Оак Мэдоу, заведения для психически больных преступников, вид открывался замечательный. Стояли ранние сумерки, шел частый мелкий снег. Куара-Нуво, сияющий вдали, казался огромным пирогом, над которым висела пудра-аура ночных огней.

Как ребёнок, жадный до сладкого, монстр шёл к городу, раскинувшемуся перед ним беззащитно и беспомощно.

Content

Ростислав Гельвич
Русская колыбельная

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12