Михаил Кормин

Красная река, зеленый дракон

Художественное оформление: Редакция Eksmo Digital (RED)

В оформлении использована фотография: © frédéric Michel / iStock / Getty Images Plus / GettyImages.ru

* * *

Выражаю благодарности своей семье, друзьям и близким, неизменно поддерживавшим меня в ходе создания этого произведения. Отдельно – Петру Борисовичу Фадееву. А так же особую признательность Юронен Наталье Викторовне, библиографу краеведческого отдела библиотеки имени А.И. Куприна в городе Гатчина, за помощь по поиску уникальных архивных материалов. Все события и персонажи в книге вымышленные. Любые совпадения с реальными историческими прототипами случайны.

Зимогор

Серое небо и мелкий дождь – вот то, что было вокруг. Молчали темные ели, достававшие своими вершинами до самых туч. Не было слышно ни железнодорожного перегона, ни машин на далеком шоссе. Дорога из рыжих битых кирпичей шуршала под колесами велосипеда. Паша казался неестественно чужим в этом царстве приглушенных цветов и развалившихся домов с двускатными крышами, когда ехал в своей желто-зеленой, режущей глаз одежде курьера по улицам опустевшего дачного поселка. Тишина и безлюдье наполняли все вокруг. Глухой поселок, пустой и гулкий. Хотя, на самом деле, от Сиверской на велосипеде не так уж и далеко. Чуть меньше часа, если знать, как ехать. Можно было, конечно, и на электричке, но поезда не ходили, подчиняясь железнодорожным ритмам, всегда делавшим перерыв в движении поездов в середине дня, и пришлось своим ходом, сделав крюк со стороны Маргусов. Но это, в общем-то, мелочи. Паша уже почти полгода подрабатывал курьером. И его вот так, на собственном велосипеде, отправляли и в более удаленные поселки, соседствовавшие с Сиверской или Вырой. Приходилось крутиться. И крутить педали, как Паша шутил про себя, неспешно проезжая мимо очередного покосившегося забора. Шутка, как ему казалось, была удачной. Времени на доставку еще было много, если верить навигатору.

Застройка по обе стороны дороги менялась несколько раз – так, будто Паша перепрыгивал из одной реальности в другую. Наверное, ничего подобного ему раньше не встречалось. Вот желтые стены маленькой одноэтажной развалюхи начала прошлого века, огороженной от дороги наспех поставленной оградой. В развалюхе явно кто-то живет, если судить по перевернутым бочкам у входа в дом и цветам на окнах. Вот – особняк с коричневым забором, из-за которого виднеются покрытые дорогой темно-синей черепицей крыши, а вот – совсем уж чудовищная, напоминающая кучу мусора хибара. Длинный дом, почти развалившийся от времени, со множеством пристроек. И во дворе ходит стая грязных белых коз, и вслед за едущим на велосипеде курьером вдоль забора, истошно гавкая, бежит огромный алабай, утробно рычащий и выискивающий дыру в ограде, залатанной шифером и картоном… И ни одного человека. Во влажном, тягучем сумраке середине осени, когда вокруг еще тепло, но листья уже пожелтели, а травы перестали расти, когда птицы собираются в стаи, и черными точками с щебетом рассекают низкое серое небо, готовясь к перелету, никто не встретился Паше на дороге. Даже у сельского магазина, на торце которого висела табличка, сообщавшая о том, что здесь же располагается фельдшерско-акушерский пункт, никого не было.

Курьер миновал недостроенную церковь, пару заросших канав с мутной водой, на которой сыпавший в безветрии дождь оставлял мелкую рябь, детскую горку с забытой кем-то коляской и подъехал к спортивному полю – большой, лишенной деревьев площадке на опушке леса. Дома примыкали к ней лишь с одной стороны, а сразу за спортивным полем начинались бурелом и елки. Пара ржавых футбольных ворот с провисшей капроновой сеткой, белой, намокшей от дождя, стояли почему-то рядом друг с другом у самого леса, и казалось, что сосны своими рыжими корнями вот-вот вцепятся в них, и утянут в темную чащу.

Именно у спортивной площадки Паша решил остановиться. Не слезая с велосипеда, он запустил корпоративный мессенджер с заказами. Отметил, что доставка на 16:30 уже на месте (до пункта назначения оставалось буквально пара поворотов, а потом по прямой, через четыре дома), и принялся изучать возможные варианты из того, что он еще успеет развезти сегодня. По большей части, предлагались доставки по Сиверской. Это было совсем неплохо, очередная поездка за пределы поселка в эту смену не входила в его планы. Так что шанс быстро отдать посылку, успеть на обратную электричку (по расписанию перерыв между поездами как раз заканчивался) и развезти еще два или три заказа был. Паша нажал на зеленую кнопку приложения, делая знак оператору, что готов к новому заказу.

С ветви ели, под которой Паша остановился, сорвалось несколько крупных дождевых капели. Они упали на экран, и окно закрылось, так что удостовериться в том, дошло ли сообщение до обрабатывающего заказы (сегодня на телефоне вроде бы Валентина Петровна, раньше работавшая в кондитерском магазине у вокзала) у Паши не получилось. Но времени на то, чтобы повторно отправлять сообщение уже не было, да и телефон, кажется, завис. В службе снабжения на курьерах экономили. Но хоть не заставили ставить корпоративную программу на его собственный смартфон. Зашуршав зеленым целлофановым плащом Паша, снова взобрался на велосипед. Перезагрузить смартфон он решил после того, как вручит посылку. Пора ехать. Посылка, лежавшая в опечатанном синем мешке за сиденьем, привязанная для надежности скотчем, ждала своего хозяина.

Однако в последнюю минуту что-то заставило Пашу, уже упершего одну ногу в педаль, и занесшего вторую для того, чтобы оттолкнуться от земли, обернуться.

На желто-рыжей глине, как раз на следах от колес его велосипеда, медленно растворяющихся в мутной жиже лишенной асфальта деревенской дороги, стоял алабай.

Похоже, что это был тот самый огромный пес белого цвета, с рыжими и бурыми, словно грязь на дороге и лишайник на темно-сером еловом стволе, пятнами на боках, что хотел наброситься на Пашу, когда тот проезжал мимо дома с козами. Как он выбрался и как бесшумно смог подобраться? Неужели бежал, не издавая ни звука, через полдеревни? На самом деле, это было совсем неважно.

Алабай стоял и смотрел на Пашу. Над головой пса склонился, намокнув от дождя, куст с какими-то желтыми, почти облетевшими цветами, росший около обочины. Со стороны железной дороги послышался приглушенный стук колес товарняка.

Поняв, что будет дальше, Паша оттолкнулся от земли и, вскочив в седло велосипеда, принялся прокручивать педали. Велосипед, скрипнув, понесся мимо еловых стволов. Мокрый смартфон выскользнул из руки и скатился в заросли лопуха у дренажной канавы. И Паше показалось, что в зарослях что-то булькнуло. Семенов, офис-менеджер, вычтет стоимость смартфона из зарплаты Паши. Но сейчас это тоже было неважно. Гораздо важнее было крутить педали изо всех сил, поднимая брызги в попадавшихся на пути лужах. Потому что через шуршание шин, гул ветра в ушах и шорох зеленой целлофановой накидки Паша слышал дыхание огромной собаки. И удары ее лап по тем лужам, через которые секунду назад промчался его велосипед – гулкий чавкающий звук, больше похожий на то, что собачьи лапы не наступают в жидкую грязь, а наоборот – вырываются из нее откуда-то снизу. Какое-то «обратное чавканье», как назвал этот звук для себя Паша. Удивляясь тому, что такие звуки вообще существуют в природе. Хотя, возможно, Паше все это только лишь казалось. Но, оглянувшись назад, около очередного поворота на очередную безлюдную улицу с высокими деревянными заборами, которые в случае чего нельзя было даже перепрыгнуть, он увидел, что собака, действительно, бежит за ним.

Теперь, без телефона, Паша слабо ориентировался на улицах поселка. Помнил он направление своего движения смутно. Но адрес остался в памяти: Дачная 8. Не слишком оригинальное название улицы для дачного поселка при железной дороге, возникшего в свое время на пустом месте посреди леса. Но все же этот ничем не примечательный адрес мог стать для Паши спасением. Получатель, может быть, ждет заказ. Оставалось надеяться на то, что какой-нибудь пенсионер сейчас ожидает его приезда. Если оператор отправил СМС… Кто, кто сегодня на телефоне, Петровна, вечно не знающая, на какие кнопки нажимать?..

Паша несся на велосипеде мимо сгоревшего дома, на обвалившейся крыше которого были видны кусты, мимо поляны с огромными соснами, на которых висели две «тарзанки», мимо поленницы дров у чьих-то закрытых ворот и мимо старого ржавого микроавтобуса, лежавшего без колес у колодца. Пионерская, Садовая, Зеленая. Названия улиц – таблички, на которых останавливался его взгляд, не имели никакого отношения к Дачной. Поселок уже заканчивался. Впереди, через несколько домов, виднелось то ли болото, то ли небольшой пруд, за которым темной горой поднимался из сгустившейся послеполуденной осенней мглы лес. Слева тянулись заросли ивняка, в глубине которого стояла одинокая водонапорная башня. А по правую сторону дороги остались только две улицы, уходившие вглубь деревни. Пес, конечно же, не отставал, все так же молча преследуя велосипед курьера. Паша не видел собаку, но каким-то образом ощущал присутствие животного, и намерения его в отношении себя.

Первым оказался поворот на Советскую, вторым – на улицу Стрелкина. Дома здесь, на окраине поселка, были вообще лишены каких-либо заборов. И походили скорее на временные постройки, сколоченные из досок и фанеры. Однако, после напоминающих бытовки строителей сооружений неожиданно, словно из-под земли, возник огромный особняк с коваными воротами. На которых Паша различил табличку: «Дачная». Цифра около названия улицы была двухзначной.

Паша притормозил, чтобы развернуться. Дорога стала совсем плохой, почти непроходимой – то, что начиналось дальше, и вело к лесу, было уже скорее не дорогой, а болотной тропинкой, обрамленной кустами. Молчаливый пес, казалось, плыл белым пятном под мелким дождем, почти летел над лужами, вытягивая вперед длинные белые лапы. Теперь он был справа, и Паша, вдохнув полную грудь воздуха, снова принялся крутить педали, надеясь не пропустить на скорости дом, куда он должен доставить заказ.

Каменный забор – это 15, значит 8 – совсем рядом. Цифра 8 будет слева. 12, 10…

Восьмой дом по улице Дачная, на самом краю поселка, у кромки леса, там, где извилистая река Кобринка, рождаясь в болотах, несла свои воды в Суйду, меньше всего походил на чью-либо дачу. Огромное прямоугольное здание с двумя рядами окон, часть из которых на первом этаже даже не остеклены, а заколочены редкими досками. Между досками видны куски полиэтилена. Стены из неотесанного горбыля, черные от сырости. Вход – двустворчатая дверь, обитая темным кожзамом. Во дворе козла, на которых лежит березовое бревно, куча серых валунов, какие-то канистры, трубы, арматура и мусор. На двускатной крыше кирпичная труба, почти рассыпавшаяся от времени. Паша, объезжая по заросшей подорожником тропинке размокшие картонные коробки, железки и хлам, направился к крыльцу. Остановился, ища взглядом собаку. Но либо пес отстал, либо просто еще не успел добраться до дома. Намокшая клейкая лента, прикреплявшая посылку к багажнику велосипеда, отлеплялась плохо. Ступени лестницы на пороге, которая вела к двери, проседали от тяжести шагов. Паша дернул дверную ручку. Дверь была заперта.

Пришлось стучать. Сперва в дверной косяк, затем, обойдя здание, в окна. Паша нашел какую-то доску, лежавшую на земле, поднял, несколько раз стукнул в одну из досок, заменявших ставни, затем в другую. Принялся долбить по раме, но увидев, как она ходит и трещит от ударов, остановился. Ответа все равно не было. Зато от доски отлетело несколько щепок. Хлюпая сапогами по лужам, он вернулся на крыльцо.

В этот момент белый алабай появился из-за поворота. Увидев Пашу, пес неспешно пошел в его сторону. Собака, похоже, понимала, что курьер теперь не на велосипеде, и спешить ей уже некуда. Это означало, что Паше точно нужно было поторопиться.

Дождь стал сильнее. Капли его шуршали в листве росшей у самого порога старой яблони. Лес вдалеке стал как будто бы чуть светлее, а тучи на небе напротив, потемнели.

– Откройте, – Паша начал стучать в дверь, но влажный дерматин, из-под которого местами торчали куски белой ваты, поглощал звук ударов. – Я из «Искорки», вам посылку сегодня доставить нужно было.

Из-за двери послышались какие-то звуки. Хотя, это могли Паше и показаться.

– Тут собака чья-то, и дождь. Номер заказа 415, вам позвонить должны были. Вы мне звонили наверное, но у меня телефон сел. Откройте, пожалуйста…

Теперь за дверью уже явственно слышалось неясное ворчание. Кто-то чем-то стукнул, послышался скрип. Похоже, открывался замок. Паша надавил на дверь плечом. Алабай стоял у самого крыльца. Большую голову с прижатыми усами пес склонил к земле, красноватые глаза в упор смотрели на Пашу. Дождь стекал по шкуре алабая маленькими струйками. И звук, исходивший от собаки, больше напоминал вибрацию – нечто низкочастотное, совсем не похожее на обычное рычание. Больше всего это напоминало движение какой-то волны, передававшееся через влажный осенний воздух, словно электричество. Тугое, давящее ощущение опасности, захлестнувшее Пашу. Однозначное молчаливое намерение пса. Паша его чувствовал. Пес приготовился к прыжку, и наконец-то издал хоть какой-то понятный звук: утробный рык, перешедший на бегу в визг. Раскрылась глубокая пасть с широким красным языком. Паше показалось, что во рту зверя неестественно много слишком длинных зубов, отчего-то блеснувших на мгновение зеленым.

Но дверь уже открывалась. Наконец, щель между двумя створками стала достаточно широкой для того, чтобы Паша мог протиснуться в нее. Просунув в темноту за створками сперва руку с посылкой, а потом и голову в зеленом капюшоне накидки, Паша прошмыгнул во мрак. И уже внутри, понимая, что собака бросится за ним, начал нащупывать на двери замок. Дверь нужно было закрыть. На всякий случай. Через пару секунд после того, как Паша, соединив туго поддающиеся створки дверей, щелкнул чем-то металлическим в насупившей полной темноте, он ощутил удар в дверь. А затем еще один. И еще. Собака со странным упорством пыталась взять дверь штурмом. И теперь уже не молчала, хрипя и заливаясь глухим лаем.

Паше ничего не оставалось, кроме как ждать. Через некоторое время пес успокоился, поняв, что с дверью ему не справиться. А глаза Паши привыкли к темноте. Прихожая, где он оказался, была пустой. Как, видимо, и весь дом. Рядом никого не было. Именно поэтому никто и не открывал. Вся возня за дверью, какие-то вздохи и звук движения – скорее всего, не более, чем плод фантазии и следствие страха. Вообще, похоже, что створки двери все это время были открыты, просто набухли от воды, и стоило их подтолкнуть, нажав плечом, как они подались. Да и дом, кажется, вообще не тот. Наверное, нужен следующий, раз этот пустой. И если собака уже ушла, то пора выходить, садиться на велосипед и ехать отдавать посылку адресату.

Паша провел рукой по двери. Темно, и ничего толком не разглядеть. Если бы был телефон, то можно было бы включить фонарь. Но телефон лежит сейчас где-то в грязи, и нащупать щелкнувший замок (замок ведь явно был, раз что-то щелкнуло, когда Паша закрывал двери) не получалось. Даже дверной ручки не найти.

Потратив, наверное, минут десять на безрезультатные поиски замка, Паша вспомнил, что окна первого этажа затянуты пленкой и заколочены совершенно ненадежными на вид досками. Через них можно было бы с легкостью покинуть дом, пока его хозяева не вернулись. Если таковые, конечно, существуют. Вряд ли чего-то хорошего можно было ожидать от обитателей столь мрачного сооружения на краю поселка, которые даже на закрывали дом, когда уходили из него. Посылка все еще была у Паши в руке. Паша провел ладонью по двери еще раз, сделав это скорее не с целью найти замок или ручку, а чтобы окончательно удостовериться в том, что их нет, прислушался к звукам на крыльце и, удостоверившись, что открыть дверь не удастся, а за дверью – тихо, направился вглубь дома.

Выключатели не работали. Были ли вообще под потолком лампы, Паша разглядеть не смог. Может быть, электричества в доме просто не было. Если в здании поселились какие-то бездомные, то электричество обычно отключали, обрезая провода, тянущиеся от столбов. Похоже, здесь была та же история. Паша двигался по темному коридору на ощупь, направлялся к светлому прямоугольнику впереди – к дверному проему, за которым начинались комнаты. Дом внутри действительно оказался совершенно пустым. Не в пример заваленному мусором двору. По крайней мере, в прихожей не было ни мебели, ни вещей. Комната, в которую вошел Паша, так же была совершенно пустой. Свет в ней, пробивавшийся через заколоченные окна, был тусклым. Высокий потолок, дощатый пол. В дальнем углу, у противоположной от входа стены, на которой виднелись еще два дверных проема, которые вели, судя по всему, соседние помещения – большой белый прямоугольник печи. Абсолютная тишина, не считая Пашиных шагов. А еще чистота. Паше всегда представлялось, что такие вот «заброшки», ничейные дома без хозяев это просто кучи будущих гнилых бревен, медленно рассыпающиеся от времени. Он видел такие много раз, объезжая месяц за месяцем окрестности Сиверской и Вырицы. Покинутые людьми, дома медленно рассыпались. В некоторых оставалась даже мебель, посуда, или высохшие цветы на окнах. Они горели. Или их разбирали на стройматериалы соседи. Но чаще они становились жертвами именно времени и непогоды. И заглянуть внутрь, увидеть, что внутри, совершенно не составляло проблемы. Достаточно было просто остановиться около участка и посмотреть через забор. Обрушившиеся стены и просевшие крыши не скрывали интерьера. А внутри всегда были горы мусора.

Но этот большой дом совершенно не походил на то, что можно было встретить в других дачных поселках. Согласно неписаным законам дачной жизни, его должны были превратить в некое подобие огромного мусорного бака, куда обитатели соседних участков стаскивали бы все, что представлялось затруднительным вывезти за пределы поселка. Так старые дома продолжали участвовать в общей жизни, служа людям до самой своей смерти в зарослях иван-чая и крапивы. Тут даже такой, мусорной, жизни не было. Здешняя пустота была неживой. Словно бы законсервированной. Вычищенной и прибранной. Только непонятно, кем. Все прочие пустые дома доживали свой век, подчиняясь течению времени, а этот явно не собирался со временем по какой-то причине мириться. Стоял ему наперекор, сопротивлялся своей неминуемой смерти.

Именно на такие мысли навело Пашу увиденное в большой комнате с белой печью.

Но от этого было даже проще. Если дом не нужен никому, даже самому времени, значит, никто не будет сожалеть о выбитом окне и разломанных досках. Паша уже стоял около стены и разглядывал оконный проем, занавешенный старым покрывалом с разноцветными, выцветшими кругами. За покрывалом, заменявшим занавеску, действительно, вместо стекла был целлофан. И слой досок, из-за которых долетал шум дождя. Но одну деталь Паша не смог различить с улицы. Кроме досок и огородной пленки на окнах были еще и решетки. Точнее, прутья из ребристой арматуры, установленные вдоль. Снаружи их было не разглядеть. Это существенно усложняло задачу. Старый дом превратился в мышеловку с захлопнувшейся дверью. Прутья держались крепко.

Такие же решетки были и на втором, и на третьем окне, словом – на всех окнах в большой комнате первого этажа. Один из проемов в стене у печи вел в пустую кладовую. Второй на лестницу, идущую на верхний этаж, но подняться туда было нельзя. Лестница, лишенная некоторых ступенек, обрывалась где-то на середине, не доходя до пролета. Наверное, поэтому окна на верхнем этаже и остались со стеклами. Их просто никто еще не успел вынести и приспособить под теплицу у себя на городе.

Удостоверившись в том, что с решетками ему не справиться, Паша решил, что, наверное, стоит все-таки попытаться выломать дверь. Или найти что-то, чем можно разломать одно из окон. События приняли более чем неприятный оборот. Вариант с доставкой сегодня новых заказов уже не рассматривался. Паша вполне был бы удовлетворен тем, чтобы просто покинуть развалины, в которых он застрял по случайности.

В кладовой было пусто. В прихожей, совсем недавно ставшей для Паши настоящим спасением, тоже. Ища какой-нибудь инструмент из тех, что обычно оставляют у самого входа в дом, например – молоток или топор (кто его знает, что может попасться), Паша несколько раз со злостью толкнул входную дверь. Сгустившийся дождливый сумрак на улице, окутавший дом, делал поиски почти бессмысленными. Оставалось только проверить небольшой закуток под лестницей. Там обнаружилось несколько разбитых пивных бутылок, тускло отсвечивавших зеленоватым стеклом, стопка перевязанных бечевкой пожелтевших газет и велосипедный насос без ниппеля. Ничто из вышеперечисленного не могло помочь справиться с решетками или дверью. Паша вздохнул, вышел из-под лестницы и тяжело опустился на деревянный пол около белой печи. Пододвинул к себе пакет с посылкой и решил, что нужно подождать.

Большой старый дом все так же молчаливо нависал над Пашей, сумерки наполняли комнаты. Дождь барабанил по доскам заколоченных окон. Иногда легкий ветерок (к ночи стало холодать) поднимал то один, то другой лоскут драных занавесок. Время тянулось медленно. На самом деле Паша не знал, что делать дальше. Мысли спутались в один клубок. И только сейчас стало понятно, что все перед этим – и попытки нащупать замок, и включить свет, и даже поиски чего-то, что могло бы помочь взломать решетки, он делал автоматически, почти не думая. Подчиняясь инстинкту, который вел его все это время, заставляя не размышлять, а искать любой возможный выход из случившегося. Так же, наверное, и алабая по деревни вел инстинкт за его велосипедом. Но пес оказался умнее. Или ему просто повезло. В дом он не вошел. А Паша оказался здесь. И теперь, когда шок прошел, и мысли снова стали выстраиваться в правильном порядке, одна за другой, страх быть покусанным собакой показался ему даже немного смешным. Гораздо страшнее было остаться здесь навсегда.

Паша вспомнил одну из историй, которую прочитал на паблике «Вестника Гатчины». В какой-то деревне на чердаке заброшенного дома в прошлом месяце нашли скелет. Новые хозяева, купившие дом у старичка, поднялись на чердак, приставив позаимствованную у соседей лестницу. На чердаке, куда никто не заглядывал уже, наверное, лет десять, лежал скелет женщины. Как потом выяснилось, это была жена деда, пропавшая несколько лет тому назад. Следов насильственной смерти не нашли. Как говорили, женщина зачем-то поднялась на чердак, но дверь захлопнулась, а старичок, страдавший одной из разновидностей заболеваний, отнимавших краткосрочную память, просто убрал лестницу и забыл об этом. Так что десятилетние поиски его жены завершились уже после продажи дачи. Прочитав об этом Паша еще подумал, что история совершенно бредовая, и быть такого не может. Человека можно услышать и найти почти всегда. Или даже не так. Человека можно почти всегда найти там, где есть люди. Потерявшиеся в лесу или в горах не в счет. Но скелет, найденный на чердаке дома, в котором при этом жили – уже перебор.

Время шло. Паша сидел на полу. Хотелось пить. Подойдя к окну, он протянул ладонь под дождь. Набрал горсть, сделал глоток, но тут кто-то постучал в доски на окне, на противоположной стороне дома. Паша отскочил от стены. Вернулись хозяева? Наверное, пока лучше не отвечать. Может, показалось. Однако, через некоторое время – еще несколько ударов в доски на окне. После тишина, и снова стук, но на этот раз уже, кажется, в стену.

Паше подумалось, что это кто-то из соседей. Увидели лежащий у порога велосипед, решили узнать, что происходит? Хозяева, наверное, не стали бы стучать в стены и окна, ведь он сам, совсем недавно, делал то же самое. Неожиданно Паша понял, что количество ударов неизвестного в точности совпадает с тем, которое он делал каких-нибудь два или три часа назад, обходя здание. Места тоже были примерно те же. Это удивило.

– Эй, вы меня слышите? – Паша крикнул в колышущиеся лоскуты на окне. Ответом ему был порыв ветра, бросивший развивающиеся тряпки и обрывки полиэтилена в лицо, а после – дождевые капли и шум деревьев на ветру. – Вы что там ходите, открыть можете?

Никто не отозвался. Стуков больше не было. Могли ли это быть ветки дерева, или просто порыв ветра, оторвавший часть крыши? Могли. А могли и нет.

Выбраться из дома, видимо, не удастся. Интересно, как скоро Семенов начнет его искать? У «Искорки» (на самом деле, идиотское название для курьерской службы, занимающейся доставкой по субподряду) в принципе были координаты места, куда следовало привезти посылку. Если родители заявят в полицию, то через какое-то время к дому придут. Если это тот дом. А если все-таки не тот? И сколько теперь тут сидеть, снова пытаться кричать? Допустим, до утра Паша пробудет здесь, это совершенно точно. Утром появятся соседи, кто-то выйдет из домов. И, наверное, можно будет докричаться до них, позвать на помощь. Это самый лучший из вариантов. Паша решил поступить именно так. Спать можно будет на газетах, если вынести их из-под лестницы. Он поднялся с пола, снял мокрый зеленый плащ и бросил его в центр комнаты.

В этот момент раздался стук в дверь.

Значит, все-таки не показалось, и кто-то действительно ходил около дома. Перспектива встретиться с возможными обитателями «заброшки» уже не пугала. Напротив, это было даже хорошо. Теперь у Паши была хотя бы возможность вернуться домой.

– Я тут, откройте. Дверь заклинило, – прокричал Паша из комнаты, подбегая ко входной двери. И на всякий случай зачем-то добавил, – я не бомж.

Из-за двери донесся какой-то непонятный звук, после которого удары стали сильнее.

– Толкайте давайте, ее изнутри не открыть, замка нету! – Паша с силой пнул по двери. Под дерматином звякнуло, послышался скрип, внизу зашуршало. – Поддается уже!

Створки стали расходиться в стороны, впуская тусклый вечерний свет в темноту. Холодный ветер и дождь следовали за светом. Погода на улице испортилась. Несмотря на то, что дверь открылась, тот, кто стоял на пороге не думал успокаиваться. Он стучал теперь с удвоенной силой. Так, что дрожал дверной косяк. Паша вцепился в край одной из створок, но пальцы соскользнули с мокрой дерматиновой обивки. Он снова схватил дверь, потянул на себя. И щель стала больше. Дверной косяк трещал от ударов.

– Что ты долбишь так-то, давай дави.

Снова послышался глухой урчащий звук, и в щель просунулась рука с пакетом. Точно таким же, какой Паша привез с собой в поселок. Паша не мог сказать с уверенностью, так как полутьма скрадывала цвета, но на владельце руки был точно такой же плащ, как и у него. Желто-зеленого цвета. Неужели еще один курьер?

– Мансур?

Рука продолжала тянуться из света в темноту пустого дома. Но ее владелец не показывался из-за двери. Вместе с рукой вытягивался и рукав плаща. Ни удары в дверь, ни утробное нечленораздельное мычание при этом не прекращалось. На улице лил дождь. Паше показалось, что на запястье руки, протянувшейся прямой линией от самых дверей до конца прихожей, и все продолжавшей удлиняться, вытатуирована маленькая черная птичка. Эту татуировку Паша сделал еще в девятом классе, тайком от матери, когда был влюблен в Светку с Первомайской. Они тогда вдвоем сделали их себе, даже в Питер прокатились для этого вместе, и снимали три дня квартиру на Заневском. Потом Светка уехала в Эстонию.

У Мансура такой татуировки точно нет. Почему-то наличие черной птицы на запястье удивило Пашу гораздо больше, чем бесконечная гибкость руки в зеленом плаще. Дверь больше никто не пытался открыть. Стихли и урчащие звуки, и стук. В щель между створками просунулась морда белого алабая. Пес посмотрел на курьера, молча затряс мокрыми ушами и убрал голову из щели. Попытавшись дернуть приоткрытую дверь несколько раз, Паша понял, что она снова не поддается. Стоящего на пороге владельца руки отчего-то было совершенно невозможно разглядеть. Во дворе стемнело еще не окончательно, но стоило взглянуть за дверь, сфокусировать взгляд на том месте, где рука начиналась, и вообще-то должны были находиться локоть, плечо и тело того, кто бешено ломился в дом еще несколько минут назад, как взгляд сразу же перескакивал то на ступени крыльца, то на дальние деревья, то на крыши соседних домов. В одном из которых Паша заметил свет, маленький желтый огонек настольной лампы. Но пытаться докричаться до кого-то на соседнем участке, через дождь, Паша не стал.

Он покинул прихожую, прошел в комнату. Бесконечная зеленая рука, словно водопроводная труба, начинавшаяся в темноте прихожей, уходила в пустую кладовую. На целлофане рукава мерцали дождевые капли. Ни посылки, ни Пашиного плаща на полу не было.

– Пиздец какой-то.

Паша, наклонившись, прошел под рукой. Висела она как раз на том самом уровне, где должна была быть вытянутая рука обычного человека. Хотя теперь, когда у нее не было видно ни локтя, ни кисти – больше напоминала какой-то толстый садовый шланг. Паша потрогал руку. На ощупь совершенно обычная, человеческая рука. Ничем не отличавшаяся от, например, его. Если не принимать во внимание ее неестественную длину и неподвижность. То, что пакет с посылкой, который до этого сжимала рука, только появившись в двери, принадлежит ему, Паша понял сразу. Точно так же, как и то, что зеленый плащ тоже его, на самом деле. Было очевидным, что если рука не проявляет никаких признаков агрессии, а тот, кто так и стоит за дверью, не намерен ее убирать, можно попытаться хотя бы забрать посылку. На корпоративный плащ Паша претендовать не стал.

В кладовой, лишенной окон, было темно и пусто. Зеленый рукав тянулся во мрак, туда, куда свет из входного проема уже не доставал. А кисть, похоже, упиралась в стену. Паша вытянул свои руки, пытаясь нащупать посылку в темноте. Но вместо стены или пакета его пальцы натыкались на пустоту. Стены, той, около которой он совсем недавно ходил в поисках каких-нибудь инструментов, не было. Паша сделал шаг вперед, потом еще один, задел плечом зеленую руку, которая не шелохнулась, но стены впереди так и не появилось. Дальше идти совершенно не хотелось. Поэтому Паша, выставив вперед правую ногу, стал тянуться в темноту изо всех сил, нащупывая хоть что-то твердое носком ботинка. Там, впереди, должна была быть стена. Он был уверен, что всего лишь несколько сантиметров отделяют его от досок. В этот момент что-то толкнуло его в спину. Паша оступился, на мгновение остался стоять на одной ноге, а после свалился в темноту. Краем глаза он заметил неясное белое пятно, мелькнувшее в дверном проеме, который почему-то превратился в стремительно уменьшающийся прямоугольник света, из которого все так же торчала непомерно длинная зеленая рука, уходившая во мрак.

Паша инстинктивно закрыл глаза, чувствуя, что падает.

А через секунду, открыв их, понял, что сидит на стуле.

Такие стулья он видел у своей бабушки, в Луге. Старый, «венский», может быть еще дореволюционный, с полукруглыми подлокотниками и скрипучими ножками. Попытавшись подняться, понял, что к стулу он привязан, а сам стул каким-то образом закреплен на полу. Встать было невозможно. Точно так же, как невозможно было разорвать синюю канцелярскую ленту, которой были примотаны его руки к подлокотникам – точно такую же, какой в офисе утром он приматывал посылку к багажнику велосипеда. Стул стоял посреди комнаты, внешний вид которой мало чем отличался от интерьера заброшенного дома. Такие же дощатые стены, правда, без окон, такой же пыльный деревянный пол. Зато, в комнате был массивный каменный стол, располагавшийся прямо перед Пашей. На столе лежал серый пакет, та самая посылка, которую курьерская служба «Искорка» обязалась доставить в поселок Карташевская не позднее 14:00 сегодняшнего дня. На противоположном от посылки конце стола стояла лампа с зеленым абажуром. Ее приглушенный свет был тем единственным, что позволяло хоть что-то разглядеть вокруг. А еще в комнате, определенно, была дверь. Потому что Паша услышал, как она открылась. И кто-то в комнату вошел, сразу же направившись к столу, отодвинул второй стул и сел за стол. Положил на стол какие-то бумаги. Паша не мог разглядеть лица вошедшего. В тусклом свете лампы были видны только его руки в черных кожаных перчатках. Бумаги, которые вошедший положил на стол, оказались ворохом пожелтевших газет. Кажется, тех самых, что Паша нашел под лестницей. Руки в черных перчатках начали перебирать ветхие листы, разложив газеты на две неравные стопки. Паша разглядел выцветшие буквы, заголовки статей, какие-то фотографии.

Руки в перчатках перекладывал бумаги из правой стопки в левую. На некоторое время замирали, поднимали лист с записями вверх, к темноте. Видимо, туда, где было лицо вошедшего. Наверное, он что-то читал. А затем газетный лист снова отправлялся на стол. Так прошло чуть меньше минуты. Затем вошедший отвлекся от газет, сцепил руки в замок, расположив их на куче бумаги, и обратился к Паше тихим, спокойным голосом с акцентом:

– Ну что ж, Павел… Павел, как видите – с делом вашим мы ознакомились. И оно не несет в себе ничего хорошего.

Паша молчал.

– Конечно, можно было бы сослаться на трудное детство, и прочее, но личность вы сформированная. Поэтому у нас к вам, даже скорее – у меня лично к вам, есть некое предложение. Я хотел бы дать вам возможность добровольно стать одним из тех, кто поможет нам. Раньше вы называли таких людей, кажется, зимогоры. Überwinternder mann, оставшийся в деревне на зиму горожанин. Так в русской традиции, в литературе. Так раньше говорили даже в деревнях. Традиции нужно знать.

– О чем Вы вообще? – Паша попытался повернуть голову, чтобы посмотреть, не стоит ли кто-то за его спиной. Сосед Валера, когда его задержали около вокзала, рассказывал, что опера часто работают в паре. По крайней мере, тогда с ним разговаривали двое. – Вы что, из полиции что ли?

Человек в черных перчатках не ответил на вопрос, и заговорил вновь, будто бы не слышал Пашиных слов:

– Павел, вы зря делаете вид, что не понимаете. Я ведь сказал, что про всю вашу деятельность, про все, что вы в деревне делали нам известно. Как же лично Вы предлагаете мне поступить, в таком случае, если намерения Ваши стали понятны?

– Да какие намерения? Я посылку должен был доставить. Вот эту, – Паша кивнул в сторону угла стола, где все еще лежал пакет, – доставить посылку и уехать. На Дачную 8. Это же этот дом, правильно все?

– Посылку? Этот пакет? А вы хоть понимаете, что в нем? Вам же известно, как и всем, кто находится в границах территории, что любые передачи запрещены.

Руки в черных перчатках потянулись к посылке. Человек, сидевший перед Пашей за столом, втянул посылку в темноту. А из темноты она появилась уже без упаковки. Обычная картонная коробка, которую руки в черных перчатках поставили на стол.

– Ты знаешь вообще, что в ней? – Говоривший немного изменил свой тон. – А что, если мы ее откроем, прямо сейчас?

– Открывайте… Я не понимаю, вы из полиции что ли? Там что, какие-то вещества запрещенные, или что? Вы меня подставить хотите? Я курьер просто, работаю от организации, что в посылке вообще не знаю, все вопросы к юрлицу. У меня у матери дядька в суде, в Питере, работает.

– Павел, я уже сказал Вам, причем очень понятно сказал, объяснил, что мы хотим. Хотим мы от Вас только сотрудничества, и ничего больше, – руки в черных перчатках начали осторожно разрывать мягкий картон, – а Вы продолжаете, раз за разом, говорить, что ничего не понимаете… Нам ведь почти день целый пришлось потратить на тебя. До тебя ведь уже четверо было. И они согласились. Почему ты отказываешься?

– Какие зимогоры, что за слово вообще?

– Есть такое слово. От тебя будет требоваться совсем немного. Ты будешь частично занят. Занят не весь, как вы там у себя говорите. Просто останься здесь на определенное время, и все.

– Где здесь, вы меня задержать собрались? Так основания должны быть. Я все понимаю, но всегда ж договориться можно. У меня плащ был, там документы, паспорт, карточка от офиса.

– Павел, карточки свои ты себе оставь. На них никто претендовать не будет.

Человек в черных перчатках замолчал. Посылка была распакована. По крайнем мере, та часть, что была повернута к темноте, к противоположному от Паши краю стола.

– Я не понимаю, вас всех что – так привлекает центральный пункт сбора в Гатчине? – Голос говорившего стал тише.

– Вы что…

– Нет, Павел, в 154-й мы тебя не отдадим. Мы все, как я и сказал, очень нуждаемся именно здесь в тех, кто будет присматривать. Зимогоры… Смотри, что ты в своей посылке привез. Как думаешь, можно было такое в поселок привозить?

Руки одним быстрым движением развернули коробку распакованной стороной к Паше и опустились ладонями на стол, замерли. В коробке была человеческая голова. Закрытые глаза, бледная кожа, коротко стриженые взъерошенные волосы. Небольшой шрам на подбородке, слева – след от осколка кирпича, отлетевшего, когда мальчишки кидали камни с гаражей за детским садом, в пятом классе, и один случайно срикошетил о большой валун. Паша узнал свое лицо. В коробке лежала его отрезанная голова.

– Вы чего… – Паша снова попытался встать со стула. – Вы чего тут вообще?

Ответа не было. Зато за спиной послышался какой-то звук. Значит, точно какие-то неадекваты. Сейчас точно что-то еще скажут. Может быть, денег хотят, но какие деньги у курьера-то? Да, сейчас заговорят, сейчас…

Однако, никто не заговорил. Не зашевелились и руки в черных блестящих перчатках. Тот, кто только что разговаривал с Пашей, кто повернул к нему лицом отрезанную голову (может быть, она просто очень похожа на его, может быть, это все вообще какая-то резиновая маска, как говорили – «элемент психологического давления»…хотя, на что давить-то, зачем…) молчал. Время шло. И ничего не менялось. Паша мог только изредка напрягать мышцы, силясь хотя бы немного ослабить дававшую на запястья синюю ленту. Звуков за спиной тоже было не слышно. Возможно, напарник беседовавшего куда-то ушел. Может, там у них вторая дверь. Наверное, нужно хотя бы попробовать снова подняться, попытаться уйти. Если это вообще не полиция, а какие-то бандиты местные, или вербуют куда-то. Что за «зимогоры»? Бред, конечно, ну а вдруг?

Паша выгнул шею, напрягся всем телом. И в ту же секунду ощутил, как что-то полоснуло по горлу. Пролетело, как легкое перо, едва задев кожу. Словно лист, или птичье перо. Следом за этим пришла слабость, боль под самыми скулами, холод и мутная, густая темнота. Потемнело в глазах как-то чересчур быстро, свет лампы стал угасать. Паша попытался сделать вдох, но у него не получилось.

В последние секунды перед тем, как беспросветное черное поглотило его окончательно, Паша перевел стекленеющий взгляд на стол. Там все так же лежала картонная коробка. И руки в черных перчатках были все так же не подвижны.

Голова, лежавшая в коробке, открыла глаза.

Фашисты

– Ты вот скажи, что тут вообще написано? Не кажется, что наркоман какой-то писал? – Дмитрий Юрьевич указал на лист бумаги, лежащий на столе.

– Но ведь со слов все зафиксировано, как и раньше делали, – Костя чуть привстал со стула, словно стараясь разглядеть, тот ли лист, что он отнес сегодня утром секретарю, лежал на столе.

– Ты давно-то стал все со слов записывать? Что тебе про регламент говорили, и про форму говорили? Стандартные формулировки же есть. Какая «зеленая рука», какие головы?

– Обычные головы. Что было, то и зафиксировали. Вчера же только на планерке…

– Константин, ты пойми, ты сотрудник еще молодой, – Дмитрий Юрьевич пошевелил мышкой на столе, чтобы компьютер не вошел в спящий режим, – ну – молодой здесь, в отделении. Куст поселков у тебя небольшой, многие как говорится – депрессивные. А Сиверская это другое. Я ж не случайно с наркоманами сравнил. Вот все же понятно – у тебя закладчики, Фролов и этот, на «М»…

– Максаков.

– Да, Максаков. Ты что с ними делать собираешься? У меня мундепы уже звонят, – Дмитрий Юрьевич многозначительно кивнул на телефон, – на городской звонят. Знаешь, что говорят, повторить? Отчет требуют из отделения. Каждую пятницу, в десять утра, как планерку, по ситуации. У них там комиссия какая-то внутренняя. Ты понимаешь вообще? Отчеты по поселку Куровицы, Кость.

– Я понимаю, Дмитрий Юрьевич.

– И вот теперь ты этот бред про руки зеленые сюда приносишь, и говоришь, что так и надо? А то, что это вообще не твоя зона, а Ольшанского Сергея, и вообще такое брать не надо, если не срочное, не рассматриваешь?

– Как не брать, там же на территории же, там детский лагерь, там дети – мне по сотовому позвонили, сказали приехать. Ольшанский на выезде был.

– Ну, вот раз он на выезде был, а тебе хватило ума все это взять – так бери и веди до конца, – Дмитрий Юрьевич пододвинул заявление к Косте, – все это твое теперь, Константин. В нагрузку к курьеру и тем четырем цыганам. Вперед.

Костя взял бумагу, поднялся со стула. Дмитрий Юрьевич развернулся к компьютеру, и принялся что-то набирать на клавиатуре:

– Как обычно, тридцать дней. Это точно не уголовка, обычное административное. Ответишь и дальше сам знаешь. По остальному тоже.

– Да, Дмитрий Юрьевич. На неделе к цыганам поеду опять. Так и катаемся к ним, а толку никакого.

– Завтра поедешь, или сегодня.

Константин вышел из кабинета. Прошел за свой стол, положил заявление в общую папку, стоявшую в шкафу за спиной, сделал пометку в ежедневнике и, на всякий случай захватив с собой ксерокопию, сделанную еще вчера, вышел из отделения.

Ольшанского опять не было на месте. В дверях Костю встретила Света:

– Ну что?

– Ну, все это мне передал.

– Я же говорила тебе, что теперь так и сделает. У Ольшанского вообще отпуск с послезавтра на неделю, так что смотри.

– Смотрю… Ладно, поеду уже, а то опять орать начнет, если увидит.

– Давай. На обед брать тебе что-нибудь? А то мы в «Максиму» пойдем все.

– Не, сегодня так где-нибудь. Еще в Карташевку ехать придется, походу.

– Ладно, давай.

Пользоваться личным транспортом Дмитрий Юрьевич не разрешал. Поэтому, сев в служебную «Тойоту», Костя направился по месту нахождения заявителя.

Сиверский медленно просыпался от сана. Дожди, лившие почти неделю, наконец-то закончились. Ярко-синее осеннее небо было ясным. Ехать до пионерлагеря от отделения было от силы минуты три, и можно было бы даже дойти пешком. Но все-таки машина пригодится, если к вечеру нужно будет отправляться в деревни. За окнами тянулись ряды коричневых дощатых заборов, одноэтажные кирпичные дома, березы и ели. Листва на деревьях почти облетела. Наверное, сегодня последний теплый день. Или один из последних. В прозрачности осенней прохлады чувствовались первые заморозки. Оставив машину у шлагбаума, Костя направился по асфальтовой дорожке к административному корпусу – двухэтажному зданию с зеленой крышей. Изо рта шел пар.

Внутри было пусто. Гулкие длинные коридоры, выкрашенные бежевым стены и пластиковые окна. Косые лучи низкого осеннего солнца пробиваются через уже покрывающиеся пылью стекла. Все смены закончены, в лагере никого нет. Если бы Кувшинина не пришла в тот день на территорию, совершенно случайно, как она сама говорила, забыв документы на проходной, то о произошедшем вообще бы никто не узнал до весны. Однако, в тот день заведующая по хозяйственной части все-таки оказалась в лагере. И теперь ждала Костю у себя. В маленьком кабинете у лестницы на второй этаж, в самом конце коридора. Дверь которого была приоткрыта.

– Константин Васильевич, спасибо что зашли, я думала от вас не придет никто.

Молодой человек с темными волосами и аккуратным тонким лицом привычно улыбнулся, стоя в дверном проеме:

– Ну как же, нам ведь в любом случае нужно отреагировать. Вы мне звонили, руководство лично поручение дало. Учреждение детское, сами понимаете, важно. Но конечно, что-то сделать будет не просто сразу.

– Да я понимаю. Но нам ведь тоже надо сообщать. Директор очень, скажу так, наряжено отнеслась. Это ведь для нас объект важный очень. Может, чаю?

– Конечно. Только давайте сначала осмотрим все, я зафиксирую, а потом уже чай. А то мне сегодня еще ехать, – хотя, в глубине души Костя надеялся, что Кувшинина забудет про чай, так как снова выслушивать от нее истории обо всем, происходящем в лагере в эти смены, ему не хотелось.

– Хорошо, да. Мне все равно чайник сверху приносить надо, – после этих слов заведующая по хозяйственной части засеменила белым пятном в желтоватом полумраке коридора перед участковым, ведя его к пожарному выходу – туда, откуда ближе всего было идти к месту преступления.

Территория лагеря была пуста так же, как и административный корпус. Шаги идущих по серой асфальтированной дорожке гулким эхом отдаются среди пустого, полуоблетевшего леса. Дорожка вела вниз, к оврагу, отделенному от проезжей части забором. Костя не знал, откуда у Кувшининой номер его телефона. Возможно, кто-то из знакомых сообщил ей, что новый участковый берется почти за все дела. Позавчера, уже вечером, она позвонила, и долго рассказывала о случившемся. Так оно и бывает: новый человек в поселке становится тем, к кому присматриваются особенно внимательно. И беспокоят по любому удобному поводу. Конечно, если рассуждать здраво, то ей нужно было отказать. Однако сам факт того, что кто-то обращается именно к нему лично заставил Константина «среагировать», как говорил Дмитрий Юрьевич. Репутация, в этом, собственно, и было сейчас все дело. А помимо нее еще и в том, что Косте нравилась его работа. И теперь он пробирался через покрытые холодной росой крапивные заросли к камню, про который рассказывала ему Кувшинина тем вечером.

Камень, «наш Лунный камень», как говорила тогда Кувшинина, почти кричавшая в телефонную трубку, был изуродован. Огромная гранитная глыба, лежавшая в овраге, еще с начала прошлого века считавшаяся символом не только лагеря, но и всей дачной местности на этом берегу Оредежа. Когда-то этот камень называли просто «Большим», но со временем его переименовали в Лунный. Кувшинина утверждала, что про него написано даже в уставе лагеря (интересно, где), и археологи, в свое время изучавшие этот обломок древней скалы, однозначно признали, что когда-то он служил язычникам в качестве жертвенного алтаря. «Понимаете, он же огромный, далеко видно, мы детям рассказываем – историю когда рассказываем, и о поселке, и вообще, а тут такое». Почему Лунный? Кувшинина не знала. Не знал, на самом деле, никто. Когда-то краеведы писали, что это просто измененное название от «валунного». А жители окрестных улиц, еще до Революции, говорили, что он настолько большой, что закрывает ночами Луну. Вот и все существовавшие объяснения. Кувшинина в своем вечернем разговоре напирала именно на то, что камень это памятник. А случившееся это акт вандализма. Хотя, никаким памятником камень никогда не был. Костя это проверил.

Спуск в овраг был узкой тропинкой, петлявшей между зарослями молодого ивняка. Поворот, другой, и вот – оба участковый и Кувшинина уже стоят у Лунного камня, большой глыбы темно-бежевого цвета. Земля вокруг утоптана, и видно, что люди приходят сюда часто. Солнечный свет отбрасывает полупрозрачные тени от растущих рядом елок и молодых берез на поверхность валуна, покрытую мхом. И на легком ветру ветви деревьев шевелятся. Вторя им, извиваются и тени, пляшущие на зеленом мху камня.

– Вот, Константин Васильевич, смотрите. Что ж за люди-то сделали? И на самом видном месте, почти на верхушке. Это ж и с улицы видать, и со стороны, где дети ходят.

Костя обошел валун, сделал несколько шагов назад, заглянул за камень сзади. Камень действительно был большим. Выше человеческого роста в самой своей верхней части. Лежал, наполовину погрузившись в склон оврага. Там, где поверхность его была более-менее гладкой, лишайник и мох были расчищены. И вместо мха, обращенный к небу, хорошо различался большой рисунок, занимавший почти всю верхнюю, плоскую часть валуна – зеленая пятиконечная звезда, каждый луч которой был немного изогнут вправо и заканчивался грубо выведенной змеиной головой с раскрытой пастью. На «зеленую руку», которую в рисунке увидела Кувшинина, это было похоже слабо. Единственное сходство состояло, в том, что короткие лучи, или – змеиные тела, походили на пальцы.

– Тамара Павловна, это же не рука, это «свастон», как говорят сейчас. Слышали, наверное. Свастика. Фашисты такие рисовали.

– Не может быть! – Кувшинина сняла очки, словно думая, что без них сможет лучше рассмотреть рисунок. – Я ж ясно руку видела.

– Похоже, но Вы рассмотрели, наверное, не до конца. Да и рост у Вас, извините…

– Я понимаю, но свастика-то как, на территории пионерлагеря тем более. Это ж статья, да?

– Уже нет. Раньше статья была, административного. В прошлом году отменили. И вот, собственно, – Костя указал рукой на рисунок. – Может, ваши детишки и балуются, на прощание? Это хулиганство, конечно. Но надо разбираться.

Кувшинина молчала, приглядываясь к рисунку. Наличие на подотчетной территории зеленой свастики, пусть и такой странной, ввергло ее в ступор. Она обошла валун слева, взобралась на пригорок, посмотрела на Лунный камень еще раз. Потом достала телефон и сделала несколько снимков.

– Знаете, Костя, я думаю, что это не наши ребята. Вы вот сейчас такое говорите… Ну, понимаете хоть, что свастики тут никто рисовать не будет. Мы же им рассказываем, водим по местам. Вы человек новый, откуда вы к нам кстати?

– Из Всеволожска.

– Ага, оттуда. Переехали. А вообще историю Сиверской знаете, что тут было? Во Вторую Мировую? У нас каждое лето вот про это все… И слеты, и ветеранов оставшихся зовем, двадцать первого числа, в июне – около камня вот ребята все, выстраиваются. И приходит Омар Яковлевич. Он партизаном был, знаете, как все рассказывает? Дедушке уже почти девяносто, а еще приходит, с внучкой правда. И рассказывает всем ребятам: они вот тут, где вы стоите, стоят, а он говорит. Нет, наши точно не могли.

– Вы во всех своих, скажем так, воспитанниках, уверены?

Последовала неловка пауза. Было слышно, как по дороге за оградой проехал грузовик. Где-то залаяла собака.

– Знаете что, Костя, – Кувшина спустилась со склона, – я думаю, надо конечно со всем этим разобраться. Мы эту вот дрянь не убирали специально, чтобы Вашего приезда дождаться. Теперь попрошу, чтоб стерли, если еще сотрется… Но Вы сможете как-то все это мягко, скажем так, ну…

– Вы имеете в виду, чтобы никто не узнал? Так мы же дело начали, все зарегистрировали. Или вообще, отзываете? – Последнее было сказано Костей с робкой надеждой.

– Нет, что Вы, нет, конечно! Но вы ж знаете, что будет, если вот такой слух пойдет, что свастики – в лагере детском, одном из лучших по Ленобласти? На объекте культурного наследия.

– Это не объект культурного наследия.

– Для нас объект. Да и не свастика это может быть вовсе? Вон – на руку все-таки похоже. И у свастики никакой голов нет.

– Тамара Павловна…

– Так, все, – Кувшинина повернулась, направившись к тропинке, по которой они совсем недавно шли, продираясь через мокрые кусты, – давайте чай пойдем пить. Холодно, да и Вы же еще ехать куда-то собирались? Чаем-то уж напоить Вас я не забуду.

Костя кивнул.

Чай пили на втором этаже, в приемной директора. Кувшинина отчего-то не захотела спускаться вниз, и вскипятила электрочайник прямо там. Длинный пустой стол, десяток черных стульев у окон. Над столом директора портрет, триколор и грамоты. В углу кабинета шкаф с книгами. Солнце поднялось высоко, время близилось к полудню. Кувшинина достала откуда-то распечатанную коробку конфет и несколько сушек в зеленой пластиковой пиале. Говорили о разном. Обсудили недавние дожди, которые «чуть не смыли дом, который из старой кирхи переделали в Дружной Горке», поговорили о том, что снова дорожает сахар, и что осень в этом году какая-то поздняя.

– Кость, а вам жилье служебное дают, наверное?

– Частично компенсируют за съем. Оно как бы государственное, конечно. Выдали. Но тут в принципе и от Гатчины недалеко, если что, можно было бы и там.

– А родители, наверное, во Всеволожске, девушка там?

– Мама, да, а так девушки нет.

– Ну, смотри, – Кувшинина как-то незаметно перешла на «ты», – может и здесь останешься, семью заведешь, вот у Людмилы Игоревны, Самсоновой, ну, которая в доме культуры, ты наверное не знаешь ее еще, дочка…

Потом чай был допит, в пиале осталась всего одна сушка. Во время разговора у Кувшининой несколько раз звонил телефон. Видимо, она отправила фотографии свастики (или руки) директору. Но та сбрасывала звонок. На прощание, уже внизу, Кувшинина придержала выходившего Костю за рукав:

– Константин, я прошу тебя, по-человечески – если вдруг звонить кто будет, ты не рассказывай. И вообще. Понятно, для УВД это все мелочи. А нам нет. Всякое может быть, для нас в первую очередь. Мы это уберем все, а ты попробуй найти, поговори как-то, чтобы не было больше такого. Разное бывает, дети же. А если не дети?

– Ну, сделаем все, что может, Тамара Павловна. В наших интересах тоже, чтобы особо шум не поднимался, – Костя все отчетливее понимал, почему Дмитрий Юрьевич был недоволен тем, что он взял заявку у заведующей по хозяйственной части, однако теперь деваться было уже некуда. Так или иначе начавшееся дело (скорее всего, проведет как хулиганство, с невыявленными лицами) надо было закрывать.

– Понимаю. Но ты к Медведеву сходи, Олегу. Он одно время в школе, которая интернатская, историю преподавал. Он все знать про это должен, с детьми общался тогда. Потом, правда, ушел. Ну как ушел, там племянник в закончил институт у кого-то из администрации, сюда вернулся, и пристраивать надо было, а Медведев как раз тогда поругался с кем-то, и контракт не продлили. Сейчас какие-то курсы в Интернете ведет, сам говорил. С него начни, он всех по Сиверской знать должен.

Сидя в машине Костя видел, как Кувшинина, вышедшая из здания следом за ним, помахала рукой, села в свой красный «Пежо» и укатила в сторону центра. Костя помахал ей в ответ.

Пообедав, участковый как и планировал отправился в Карташевскую. По дороге размышляя над тем, сколько времени должно пройти до того, как он объявит Кувшининой о том, что дело закрыто. Конечно, тридцать дней надо будет выждать, так или иначе. Сейчас октябрь. Может быть, к Новому году. Плюс к этому, под конец квартала можно свести отчетность. Перспектив в раскрытии всего произошедшего Константин Васильевич Пивоваров, участковый уполномоченный по Кобриноскому сельскому поселению, не видел. Незаконные граффити, порча имущества и тому подобные вещи могут сработать, только если будет испорчено именно чье-то имущество. Огромный валун в овраге, пусть и на территории детского оздоровительного лагеря, который до сих пор по привычке все называли пионерским, таковым не являлся. Тем более, территория поселка Сиверский не входила в зону ответственности Пивоварова. А Ольшанский заниматься всем этим не будет. Значит, теперь остаются только формальности, и не более. Но ответ на действия заявителя произведен, диалог налажен, работы ведутся. Значит, теперь стоит сосредоточиться на более важных делах. В конце концов, на подотчетной территории уже давно творится какая-то ерунда.

Машина шла хорошо. Костя включил радио.

От Сиверской до Карташевской на машине ехать не более двадцати минут. Для того, чтобы добраться до деревни, нужно двигаться из поселка по Белогорскому шоссе. И следовать строго на восток. Вдоль лесов и полей, поросших борщевиком. Над головой сапфировое осеннее небо, а вдалеке золотые и угольно-черные леса – осиновые, березовые и еловые, теряющиеся за горизонтом. Потом нужно проехать через Белогорку, небольшую деревню с усадьбой купцов Елисеевых, превратившуюся со временем в развалины. Ее островерхие башни на крыше укрыты от дождя ржавыми листами железа, а разноцветные изразцы, когда-то украшавшие крыльцо, исчезли несколько лет назад без следа. Формально усадьба расположена на территории НИИ Растениеводства. Ехать нужно вперед, мимо магазина, и тогда башни разрушенного «Елисеевского замка» можно отлично разглядеть из-за крон разросшихся лип и тополей. Однако, ни к усадьбе, ни к НИИ заворачивать не следует. Дорога все еще ведет вперед, к мосту через Оредеж, туда, где река несет свои красно-бурые воды через заросли черемухи и все еще, несмотря на осень, изумрудно-зеленой сныти. За мостом будут Старосиверская, длинным полукольцом обрамляющая реку на северном, противоположном самой Сиверской, берегу. А после дорога опять выведет вас в поля, тянущиеся до самых Куровиц. Слева окажется Грибановский лес. После Куровиц, завернув налево, вы окажитесь на шоссе, ведущем к Кобрино. Но и в Кобрино вам не нужно. За следующим поворотом, напротив Руново, нужно свернуть в самый настоящий темный лес, где вековые ели окружают, заслоняя ветвями свет солнца. Здесь нужно снова следовать строго по прямой, никуда не сворачивая, мимо старых урочищ, потерявшихся в бурьяне, мимо ведущих в темноту елового сумрака тропинок и едва различимых в рыжей хвое ручьев. Потом вы окажитесь около железнодорожного переезда – там, где все еще видны развалины лесничества. Тут, чуть севернее железной дороги, находятся Новые Маргусы: несколько улиц с дачными домами. А на противоположной стороне, через железную дорогу, и будет ждать Карташевская, появившаяся в начале прошлого века, во времена дачного бума, охватившего Петербург, Гатчину и Лугу.

Маршрут этот Костя знал хорошо. Каждую неделю, на протяжении последних месяцев, с самого начала лета, он исправно следовал по нему. И сегодня, как и всегда, остановился в Белогорке, чтобы купить в магазине минеральной воды. Людей у магазина было мало. Возле самого входа двое подростков рассматривали что-то на экранах телефонов. Рейсовый автобус, только что развернувшийся, пронесся мимо. Водителю нужно было успеть к электричке, чтобы забрать новых пассажиров. Пыль, поднятая его колесами, улеглась. Костя купил воды, вышел на улицу, и увидел незнакомого старика, продававшего картошку. Старичок сидел под раскидистым кустом, на тропинке, ведущей от автобусной остановки к магазину. Как ему удалось так быстро оказаться здесь и разложить свой товар, Костя не знал. Еще несколько минут назад, когда он входил в магазин за минералкой, старика не было. Может быть, приехал на автобусе? Маловероятно, но и такое возможно. В Сиверской порой встречались разные, иногда очень предприимчивые, пенсионеры. Но Белогорка совсем не то место, где можно выстроить бизнес на торговле картофелем. Даже если у тебя его всего два ведра, и часть клубней ты разложил на картонной коробке, которую установил перед собой вместо столика.

Фактически претензий у Кости к старику не было. Понятно, что если начать разгонять всех пенсионеров, пытающихся хоть как-то заработать себе на жизнь в деревне, то очень скоро в этой деревне места не будет в первую очередь тебе самому. Участковый решил подойти к деду, чтобы хотя бы познакомиться. Всех «своих» торговцев он старался знать в лицо. Это правило у него пошло еще со времен Всеволожска.

– Доброго дня, отец, – Костя стоял около старика, все еще раскладывавшего свой товар на картоне. Помимо картошки, у сложенных по-турецки ног незнакомца появились, словно сгустившись из пыльного осеннего воздуха, старые советские игрушки, какие-то разноцветные тряпки, пластиковое ожерелье, ваза желтого стекла и несколько старых компакт-дисков. Старик, словно не замечая участкового, снова запустил руку в потертую спортивную сумку, из которой он все это и извлекал, вытащив оттуда пачку журналов с кроссвордами – такие журналы обычно продавались на автобусных остановках.

На вид старику было около шестидесяти. Костя даже не мог припомнить, чтобы в последнее время встречал здесь, в Белогорке, кого-то из торговцев. Обычно пенсионеры если и решались выйти «на панель», то делали это поближе к цивилизации. То же Кобрино, например, или Прибытково с его железнодорожной платформой и толпами молодежи из Питера, отчего-то полюбившей в последнее время поселки по этому направлению электричек. Там, ближе к людям, было и безопаснее, и прибыльнее. Кто будет покупать что-то здесь, в деревеньке с единственным магазином? Разве что дачники или кто-то из случайно проезжающих. При этом шанс встретиться с кем-то из местной шпаны здесь, на отшибе, очень велик. Костя сам помнил относительно недавний случай, произошедший лет пять назад в той же Карташевской. Тогда на бабулю, весьма преклонного возраста, разложившую доморощенные огурцы и букеты из желтых ирисов, собранных в дренажной канаве у железнодорожной станции, вечером напали двое. Произошло это еще при прошлом участковом, подробностей Костя до конца не знал, и вся эта история была услышана им от Дмитрия Юрьевича. Бабушку «под белые руки» довели до дома, дело было вечером. А потом, привязав за одну ногу ко входной двери, а за другую – к двери, ведущей из сеней на кухню пытали до утра, открывая то одну дверь, то вторую, а то и обе одновременно. Дмитрий Юрьевич мрачно назвал это «сельским пилатесом». Таким образом у бабушки пытались узнать, где она хранит деньги, полученные от торговли. Однако, денег у старушки не было, все полученное она отправляла внучке в Кингисепп. Напавшие, конечно, ей не верили, и, забрав несколько сотен рублей из шкафа, телевизор и что-то из посуды, ушли под утро, оставив бабулю привязанной к дверям.

Нашли старушку через три дня. Но умерла она раньше, как говорили, еще до ухода грабителей. А тех, кто ее привязывал, через полгода поймали в Пскове.

Бывали, конечно, и совершенно обратные случаи. Например, Костя сам как-то раз разнимал драку торговцев, не поделивших место у очень выгодного перекрестка. Тут раз на раз не приходилось. Но всегда устраивать уличный лоток для торгующего на месте, которое для этого не предназначено (вне зависимости от того, кто за этим местом следит – полиция или местные) было большим риском. Дед рисковал. Но это его, похоже, совершенно не волновало. Да и выглядел он для здешних мест немного странно.

Дед явно был из уроженцев Азии. Смуглый, невысокого роста, с короткой стрижкой, ежиком, торчавшим над круглой макушкой. Редкая борода и усы – светлая щетина, хорошо заметная на смуглом лице. Брови домиком поднимавшиеся над узкими, полуприщуренными глазами. Причем брови совершенно черные. Нос широкий, высокие скулы и на лбу несколько вертикальных складок, словно в дополнение к тем морщинам, что покрывали щеки и виски. Странный старик. Не походил ни на азербайджанца, ни на киргиза. Казах? Хотя, казахи за подобного рода торговлей раньше замечены нигде в окрестностях Сиверской не были. Одет дед был в спортивный костюм, поверх которого он зачем-то накинул куртку-штормовку цвета хаки.

– Отец, я к тебе обращаюсь. Добрый день, говорю, – Костя достал из кармана куртки удостоверение и, на несколько секунд раскрыв его перед лицом торговца, снова спрятал в карман.

Дед наконец-то отвлекся от своего хлама, который он, похоже, разложил уже весь и теперь оценивающе смотрел на то, верно ли все расположено на картонном прилавке. Поднял глаза на Костю и кивнул, не улыбаясь.

– И тебе доброго дня, начальник.

– Торгуете?

Старик на минуту опустил голову. Видимо, решал, что ответить. Костя понимал, что момент сейчас довольно серьезный. Окажись на его месте кто-то другой, может быть, старику действительно пришлось бы платить штраф. Может быть, даже по протоколу с квитанцией. Или начались бы бесконечные созвоны с кем-то из своих, кто «держит» этот пяточек у магазина (Костя точно знал, что тропинка от остановки ничейная, потому что она никому не нужна из-за нерентабельности).

– Нет, – ответил старик. Оказывается, он не искал ответа на вопрос Кости, а просто стряхивал мелкую березовую листву с широкой бежевой пиалы, лежавшей на картонке. – Мне торговать уже смысла никакого нет. Так отдаю.

– Что, и картошку?

– И картошку. Тут же НИИ Растениеводства. Знаешь, как в семидесятые еще в Волосовском районе картошку ценили? Из Волосовского то есть? Говорили – самая лучшая на всю область. А может и в Союзе. Столько сортов новых вывели.

– Ага, слышал. И что ж, Вы тут теперь эту картошку бесплатно раздаете всем желающим?

– Не эту. Не ту, точнее. Той-то уже нет. Легендарная была. Это так, остатки, хочешь пару штучек? На огороде посадишь. Картошку. Может расплодится?

Дед говорил все это с совершенно серьезным лицом. Сумасшедшие уже встречались Косте. С возрастом люди начинали вести себя странно. Но этот старичок отчего-то не очень походил на такого, выжившего из ума, пенсионера. По крайней мере, пока что. В интонации его чувствовалось нечто такое, что говорило о его полной вменяемости. Хотя быть могло все, что угодно. Но пока дед не ведет себя буйно Костя как участковый сделать ничего не мог.

– Да некуда мне ее складывать сейчас, отец. Я ж по делам еду. Может кто еще возьмет. Как, люди-то подходят? А то я погляжу, тут особо никого и нет.

– Да не очень, если честно.

– Так, а что ты тут сидишь-то тогда?

– Люди ведь идут иногда. Им может быть нужны разные вещи. Да и мне тоже приятно. Что дома-то сидеть. Ты, например, подошел. Сам, заметь. Вот, хочешь что-то на память взять? Ну, если картошка не нужна. Хотя я, конечно, тебе бы ее порекомендовал.

Старик указал смуглой рукой на разложенное на картонке.

Костя поглядел на «товар». Судя по тому хламу, что лежал на картоне – старик все-таки мог быть сумасшедшим.

– Давай так, дед… Кстати, тебя как зовут?

– Петр Александрович.

– Ну вот, Петр Александрович, давай значит так. Я на всякий случай тебе сообщу, что незаконная торговля, в принципе, запрещена. Хоть здесь, хоть где-то еще. Я, конечно, верю тебе, что ты просто так раздаешь это все, картошку – включительно. Но кто-то другой если будет – он тебе не поверит. Поэтому так…

Мимо прошла женщина в сиреневом платке, покосившись на старика и полицейского. Хлопнула дверь магазина. Порыв теплого осеннего ветра поднял в воздух несколько бурых березовых листьев и, покружив над головой Петра Александровича, бросил их на картонку. Костя продолжил:

– Так вот. Я сейчас у тебя возьму что-нибудь, отсюда. А ты, на сегодня хотя бы, уйдешь. Завтра меня тут не будет, наверное. Я вообще где-то раз в неделю в Белогорке появляюсь. По средам обычно. А вот в остальные дни меня не бывает. И сегодня ты уйдешь, хорошо?

Дед задумался. Его узкие глаза прищурились. Потом он провел рукой по голове, взъерошив короткий белоснежный ежик, и кивнул.

– Добро, начальник. Я тебя понял. Ты сегодня что-то возьмешь, как подарок, а я ухожу и на сегодня заканчиваю. Дома побуду. А дальше – как пойдет?

Костя пожал плечами, подразумевая, что дед вроде бы все понял верно.

– Тебя кстати как зовут, господин полицейский?

– Константин Васильевич Пивоваров.

– Константин, хорошо… Бери тогда, что понравится.

Выбирать, действительно, было из чего. Каким-то волшебным образом старик извлек из своей небольшой на вид сумки огромное количество всевозможных ненужных предметов. Которые занял всю картонку, потеснив картошку. Солнечные лучи падали на пустые бутылки от советского одеколона. Разноцветное стекло преломляло их, многоцветная радуга бледного осеннего спектра освещала пластиковых игрушечных собачек, потертые заколки, булавочницы и зеленые от времени медные монеты. Делая их какими-то волшебными и сказочными. Словно прибавляя ценности вещам, давно утратившим и ценность, и какое-либо значение. Целый калейдоскоп многообразия хлама, покрытого ржавчиной и пылью, лежал перед Константином. Выбор был трудным. Потому что ничего из того, что предлагал старик, не было нужным. Или хотя бы интересным для Кости. Взгляд просто не мог остановиться на чем-то определенном. И блуждал от одной безделушки к другой. Так, что даже разглядеть то, на чем на секунду останавливался взор, было невозможно. Будто Петр Александрович попросил его выбрать одну из чешуек хамелеона, притаившегося на картонке. Но выбрать какую-то одну было невероятно трудно. Потому что они постоянно меняли цвет. А может быть и форму.

Наконец, Костя решил, что нашел то, что может помочь ему справиться с дедом. В куче разноцветных пуговиц, белых, фиолетовых и синих, оранжевых и коричневых, похожих на маленькие черепашьи панцири, лежала небольшая металлическая звездочка. Октябрятская. Но без портрета Ленина, хотя помнил Костя такие звездочки с портретом, как-то обнаружив одну в вещах старшего брата. А с костром в центре на пересечении лучей. И надписью: «Всегда готов». Со сломанной застежкой-булавкой. Просто пятиконечный кусочек железа.

– Вот, смотри отец, я это возьму, – Костя поднял звездочку, сверкнувшую темно-бардовой эмалью в солнечных лучах.

Старик улыбнулся, хлопнул себя по коленям, и показал большой палец участковому.

– У, Константин Васильевич, ты как будто знал, что выбирать. Знаешь, откуда она у меня? Нет, конечно. А как вообще ко мне попала? Ее на Лялином лугу нашли. Мальчишки когда-то давно копались в глине у берега. Кто-то из них и потерял. Или клад закапывали свой. Знаешь, сколько я кладов таких по Оредежу находил? Кучу просто. В банках из-под конфет, в пакетах целлофановых. Закапывали в земле, в песок на берегу. Идешь, а они заметны. Свежая земля где, особенно летом. Но я их не трогаю обычно, так теперь там и лежат закопанные. Нельзя же ведь клад забирать, если он тебе не нужен. Ребята закапывали, а мне они …

– Отец, алле, ты тут вообще? – Время уже поджимало, а старик, польщенный вниманием полицейского, решил затянуть разговор. – Мы с тобой про что говорили? Я беру одно из твоей коллекции, из твоего товара, а ты уходишь на сегодня. Было же дело? Или мне тебе сейчас начать статью зачитывать полностью по правонарушению?

Дед продолжал улыбаться, но со своего места так и не поднялся.

– Да понимаю я, Константин, что у тебя работа. Ты ж все еще на задании. Я пойду сейчас. То, что нужно, ты взял. Вещь хорошая, сильная, с такого места… Ты хоть знаешь, что за место-то? Не знаешь, недавно приехал. В карман положи и забудь. Единственное попрошу – сходи в магазин, купи старику водички, а? Пока я собирать все буду. Купишь, и я уйду. Я тебе даже денег дам, на. – Петр Александрович достал из-за пазухи смятый, серо-зеленый от времени, полтинник и протяну его Косте. – Сходи, пожалуйста, сынок.

Последние слова он проговорил уже без улыбки. Тон его изменился, и из веселого, говорливого деда он превратился в одного из тех мрачных, тихих пенсионеров, что сидят вдоль дорог с последними своими вещами, оставшимися от той, старой, жизни. Продают их, продают и ее. Для того, чтобы хоть как-то продлить свою жизнь нынешнюю.

– Сходи, Костя. Сам медленно встану ведь. Мы вот фашистов тут били. А теперь как бы самим лоб не разбить, если быстро поднимусь.

Костя отодвинул от себя тянущуюся руку с банкнотой. Ему вдруг стало жалко старика. Жалко по-настоящему. Как говорили, от сумы и от тюрьмы не зарекайся. Работая участковым, Костя как никто другой знал правоту этих слов. Но если «сума» или «тюрьма» еще могли как-то остаться в стороне, то вот старость ждала всех. Она могла быть и такой. От этого, в конце концов, тоже никто не мог быть застрахован.

– Со своих куплю, не переживай. Только я когда вернусь, чтобы тебя тут не было, уважаемый. А дальше как знаешь. График тебе озвучили.

Костя отправимся к магазину. Уже на кассе, пробивая полторашку воды без газа, он решил, что деду в принципе не мешало бы дать хотя бы сто рублей на дорогу. Старик, определенно, неместный.

– Семеновна, слушай, – обратился он к продавщице, что-то искавшей на маленьком кассовом мониторе, – скажи, а дед этот давно тут ошивается уже? Ни разу его не видел, чей вообще?

– Какой дед-то?

– Ну вон, под березками?

Семеновна вытянула голову из красного жилета, надела круглые очки и пару секунд смотрела туда, куда указал участковый. Потом повернулась к Косте, пожала плечами и продолжила изучение монитора, иногда нажимая указательным пальцем на клавиатуру кассы, на несколько секунд замирая в ожидании результата:

– Нет там деда никакого, ты чего? Сами же всех пенсионеров распугали рейдами своими.

Посмотрев еще раз через стекла витрины, участковый убедился, что под деревьями действительно никого не было.

Костя вышел из магазина, держа под мышкой бутылку с водой, и подошел к тому месту, где еще несколько минут тому назад сидел Петр Александрович. Ни коробки, ни вещей под деревом не оказалось. О том, что здесь кто-то был напоминала лишь помятая трава у корней.

Пивоваров пощупал лежавшую в кармане металлическую звездочку. Она была на месте. Острые лучи кололи пальцы. Показаться все это, конечно же, не могло. Старик ушел так же неожиданно и незаметно, как и появился. Даже воды дожидаться не стал. Может быть испугался. Или специально разыграл цирк с водой, чтобы улизнуть незаметно. С сумасшедшими стариками такое могло быть. Ремиссия или деменция. В общем – полоумный, «поехавший» дед. Надо будет как-то посмотреть, может где-то еще появится. Главное чтобы Петр Александрович не ушел таким образом из дома. А то через одну или две недели окажется, что пожилой мужчина в розыске. И все отделение получит еще одно нераскрытое в перспективе дело. Причем на его, Пивоварова, участке. Какой-нибудь окончательно выживший из ума дачник, например, решил начать самостоятельную жизнь на старости лет.

Хотя, все это могли быть домыслы. Старик исчез. Просто пропал. Свернул торговлю. Ну и хорошо, что все сложилось так. Старик сегодня есть – завтра нет. У Кости на память о нем остались полтора литра воды из сельского магазина и октябрятская звездочка в кармане куртки, о которой он уже через пару минут забыл. Как и советовал старик.

На телефон писали из Карташевской. Ждали. Оказалось, что Костя опаздывает почти на полчаса.

Колесо

Лиза поставила чашку на стол. Чашка, несколько минут простояв неподвижно, сдвинулась со своего места и оказалась на середине столешницы. Глухой скребущий звук на несколько секунд наполнил комнату, и стих. Все повторялось точно так же, как и пять последних вечеров. Начиная с того дня, как около дома Матвеева, заброшенного уже много лет, нашли велосипед.

Велосипед принесла в магазин Федотова. Дачница, жившая на Руновской улице круглый год, в отличие от большинства своих соседей, которые приезжали в Карташевскую только лишь на лето. Лиза тогда работала уже вторую смену, устала и сил просто выставить Федотову на улицу, вместе с велосипедом, в тот день у нее просто не было. Может быть зря, ведь она могла тогда выгнать Марию Павловну, называвшую себя «ведьмой», известную всему поселку тем, что входная дверь ее маленького, заполнявшегося каждое лето многочисленными родственниками дома расписана непонятными знаками. Рунами, как говорила сама Федотова, которые были призваны защитить ее дачу от воров. Правда, было не очень понятно, кто из грабителей решится проникнуть на дачу, во дворе которой находилась всегда аккуратно убранная могилка с маленьким крестом. Могилку было отлично видно с дороги. Лиза, как, пожалуй, и все в Карташевской, не знала, кто там лежит. На вопросы Федотова, несколько лет купившая дом именно на Руновской из-за своей любви к непонятным знакам и всевозможным мистическим совпадениям, не отвечала. Вообще, она была удивительно немногословна, когда ей задавали прямые вопросы о ее жизни и делах. Что было странно, так как о новостях и происшествиях в Карташевской, даже самых незначительных, по мнению жителей поселка, Федотова могла говорить без остановки.

И в тот день, когда Лиза впервые увидела велосипед, Федотова, как и всегда, была чрезмерно многословна. Дверь магазина открылась как раз в тот момент, когда двое мальчишек из тех, последних, дачников, что уже собирали свои вещи и готовились к отъезду в город, расплатились за газировку и направлялись к выходу. Федотова появилась в дверях, загородив детям проход. На ее голове была ярко-красная панама, и очки были мокрыми от пота.

– Лиз, смотри-ка чо! – Указала Мария Павловна на велосипед, который она толкала впереди себя. Шины велосипеда были грязными и оставляли на полу хорошо заметные рыжие полосы. С рамы капала вода.

– Ну, велик. Вижу. Купили себе?

– Ты что, деньги откуда. Я же когда библиотекарем работала в Гатчине, мне вообще насчитали пенсию знаешь сколько? С гулькин нос, если иначе не сказать. Нашла.

– Так что нашли… Он же чей-нибудь, наверное.

– Не, ничейный. Знаешь, где я его нашла-то?

– Ну, где?

– У Матвеева…

Лиза вышла из-за маленького прилавка, позади которого стояли стеллажи с консервами, макаронами и кофе, поправляя светлые, упавшие на лоб волосы. Она собиралась получше рассмотреть находку Федотовой, но услышав, откуда та притащила этого «железного коня», сразу же остановилась, затем сделала несколько шагов назад, нащупала правой рукой швабру и ненадолго задумалась. Первым желанием Лизы было, действительно – просто отхлестать Федотову шваброй и вытолкнуть ту из магазина «Светлячок» вместе с велосипедом. Однако вместо этого Лиза, понимая, что по деревне, пусть и опустевшей на две трети из-за осеннего отъезда дачников, после этого непременно пойдут нехорошие слухи, сдержалась. И начала молча вытирать грязные следы от шин, недобро поглядывая серыми глазами на Федотову. Федотова же стояла, как ни в чем не бывало, с выражением неподдельной гордости на лице. Видимо, считая, что она совершила какой-то очень хороший поступок:

– Ну что, Лизонька, участковому-то звонить будешь? Не в Кобриноское ж Фроликову, в администрацию. Бесхозный предмет, надо сдавать, так сказать, регистрировать…

Где-то в глубине души Федотова так и осталась библиотекарем с тягой к каталогизации.

Сказать о том, что про Матвеевский дом, на участке которого Мария Павловна нашла велосипед, в поселке ходила дурная слава – значит, не сказать ничего. Огромный, темный, двухэтажный, стоявший на Дачной улице около самого леса (кто вообще додумался дать название «Дачная» проулку на самом отшибе?), он всегда притягивал к себе внимание и местной детворы, и приезжих.

Появился он очень давно, вроде бы еще до войны. По крайней мере, так говорили. Вроде бы одновременно с Новыми Маргусами, из которых Карташевская и возникла. Странно это наверное выглядело. Сами Новые Маргусы, названные по находившейся поблизости мызе, располагались по одну сторону от дороги. А большой дом стоял дальше, на другой стороне, в глубине леса. Лес потом, с появлением железнодорожной ветки на Лугу, застроили дачами. То, кому дом принадлежал тогда, да и вообще, откуда взялся среди елового леса, почти что на самом болоте, Лиза не знала. История дома для жителей поселка начиналась гораздо позже, во времена Второй Мировой. Когда Карташевская, как и весь юг Ленинградской области, были оккупированы немцами. В Карташевской фашисты создали один из филиалов «ДУЛАГ-154», концентрационного лагеря. Конечно, был он не единственным. И в Вырице, и в Рождествено существовали такие филиалы, временные базы размещения военнопленных. Основной, самый крупный из лагерей, был в Гатчине. Однако, именно Карташевская стала первым из таких мест. Именно здесь, в самом конце июня сорок первого, оказалось несколько десятков (если не сотен) захваченных в плен солдат. Привезли их в Карташевскую для ремонта разбомбленной Варшавской железной дороги. И разместили как раз в Матвеевском доме. Дом так называли уже тогда, по традиции, восходившей к имени или фамилии одного из его бывших владельцев. В поселке пленных солдат назвали «севастопольцами». Говорили, что их взяли в окружение именно в том, южном, городе, а потом привезли под Гатчину. Местным запретили не только кормить пленных, получавших нормированный паек, но даже близко к ним подходить. За разговоры могли расстрелять. Время шло, и пленные стали умирать.

Умирали они прямо в большом темном доме.

Тех, которые погибали, заменяли новыми. Казалось бы, и дорога уже закончена, и на улицах «севастопольцы» встречаться начали все реже. Однако, в Матвеевский дом привозили все новых и новых людей. Везли их и из Гатчины, и из соседних деревень. В этом же доме размещалось и несколько офицеров, несмотря на то, что комендатура поселка была ближе к железной дороге. Но начальство регулярно навещало Дачную улицу, как говорили старики.

Мертвых немцы хоронили в лесу, около поселка. Через тридцать лет после войны, когда начали вести раскопки и перезахоранивать то, что осталось от военнопленных, на улицах находили скелеты. Но большая часть могильных холмиков, заросших к тому времени травой и кустами, осталось в лесу. Памятник солдатам и сейчас стоял на Красной, главной улице Карташевской. Одни говорили, что в могиле лежит больше двух сотен бывших обитателей Матвеевского дома. Другие – что тогда удалось найти всего три истлевших скелета, которые торжественно везли по улицам деревни в новых гробах, и захоронили у памятника.

Все это Лиза читала в местной газете, когда только приехала в Карташевскую из Тосно, по совету тети устроившись работать в магазин. Знали это, наверное, все жители. Даже в доме культуры где-то хранилась книга, альбом с воспоминаниями старожилов, рассказывающий обо всем этом. И конечно, огромный дом, который отчего-то все никак не хотел разваливаться, внушал страх не только ей. Кто знает, что там происходило в свое время, сколько на самом деле людей умерло до того, как фашисты ушли из Карташевской?

Ответа на этот вопрос ни у кого не было. Но то, что у дома была очень нехорошая слава знал каждый житель. Заброшенных домов в Карташевской вообще было немало. Чего стоила одна «дача литераторов» – несколько щитовых домиков за железной оградой, в которых никто постоянно не жил, кроме охранника и полудюжины одичавших собак. Но никакой из них не вызывал такого трепета и страха местных, как Матвеевский. По слухам, обходили его стороной даже цыгане, жившие табором совсем рядом. Если к дачникам или постоянным жителям Карташевской они наведывались на участки регулярно, чтобы взять что-то из того, что плохо лежит на дворе или за незакрытой дверью, то Матвеевского дома избегали. Хоть вокруг него и было всегда множество различного хлама, который пригодился бы и в хозяйстве, и – на пункте приема металла. Кто-то даже слышал, что сами цыгане говорили про то, что дом проклят.

Лиза помнила, как еще в первый год по приезду, гуляя летом по поселку, зашла на Дачную и остановилась перед Матвеевским домом. Было тепло. Долгий июньский вечер пришел в Карташевскую. Где-то на дачах играла музыка. По пыльной дороге приезжали автомобили, с железнодорожной станции шли люди. Пахло дымом. Наверное, кто-то решил истопить баню. Лиза стояла около участка, у которого даже не было ограды, и смотрела на высокий черный сруб. Небо стало желтоватым, уже начались белые ночи. Лиза хотела было перешагнуть границу участка, как вдруг кто-то потянул ее за рукав. Обернувшись, она увидела высокого худого темноглазого цыгана в спортивной шапке-петушке. Цыган указал Лизе на дом, и махнул рукой.

– Вам нужно что-то?

Цыган не ответил, только замычал, тряся небритым подбородком, выпучил глаза и указал на темный дом еще раз. Из-за поворота появилась пожилая полная цыганка с двумя подростками, один из которых нес в руках целый комок парниковой пленки:

– Нику, ты чего к девочке пристал?

Нику, так звали цыгана, принялся тыкать пальцем в сторону темного дома, не отпуская рукав Лизиной куртки.

– Она что, туда собралась? – Цыганка зашагала быстрее. Дети пробежали мимо, скрывшись в конце улицы. – Ты дурная что ли, девочка?

Лиза посмотрела на женщину с волосами каштанового, почти рыжего цвета. На шее у цыганки висело несколько золотых цепочек. Платок с вышитыми не то цветами, не то котятами закрывал грудь.

– Да, посмотреть хотела. А что, это ваше все что ли?

– Да Боже упаси, что ты. Не знаешь что там люди пропадают?

– Нет, – честно ответила Лиза.

– Так знай и туда не ходи. Вообще, вы дачники сюда приезжаете уже столько лет, а место-то нехорошее. Что вас тянет всех сюда. Ладно, нам жить негде – где дали участок, там и дали. А вы-то зачем?

– Я не дачница, я в магазине работаю.

– Я в магазин не хожу, у меня Вадома ходит или Дика. Не Ника же пускать, ты погляди на него – четвертый десяток уже, а так и не заговорил, дурачок дурачком, мычит только. Вот как к дому этому подошел однажды, маленький когда был, так и стал таким. Уж скорей бы кто эту хибару спалил бы, вообще. Да так просто ее не поджечь… Тебя как зовут-то?

– Лиза. А вы что, гадать будете сейчас?

– Лиза, ты точно дурная. Думаешь, цыгане гадать могут всем, кого встретят? Меня Шофранка зовут. Ты если к нам когда придешь – то меня спроси, или Аню. У нас дом вон там, в конце улицы около речки. Не зря ж тебя к этому месту потянуло. – Цыганка взглянула на дом. Немного помолчала, потом подошла к затихшему Нику и обняла его за плечо. – Пойдем, родной. Она туда не полезет наверное теперь. Рано ей еще, нечего ей там делать пока. А ты молодец, следишь. Молодец.

Ника улыбнулся, показав редкие зубы.

– Ты девочка запомни, туда ходить не надо. Там всякое бывает. Сама эта деревня место нехорошее, а дом этот – самое нехорошее. Мы тут тоже не по своей воле живем. Могли бы ушли бы давным-давно отсюда.

– Хоооозяин… – Вдруг заголосил Нику, все еще улыбаясь. – Хозяяяяин!!..

– Тихо, маленький, тихо, – Шофранка стала оттаскивать цыгана от Лизы. – Осторожнее мимо места этого проходи просто, и все, девочка.

С этими словами пожилая женщина в разноцветном платке повернулась к Лизе спиной и повела бормочущего Нику по улице, в сторону леса, поминутно что-то говоря ему на ухо и поглаживая по плечу.

Лиза осталась стоять одна, наблюдая, как в оранжевом летнем мареве пролетают над большим черном домом отправляющиеся на ночлег вороны. Черные птицы возвращались из деревни в еловый лес, хрипло каркая над двускатной крышей. Больше Лизе подойти к дому, который, как она после узнала, назывался Матвеевским, не хотелось. С тех пор она вообще старалась не появляться на Дачной улице. Даже не от того, что боялась старого дома, о котором в деревне ходили неясные пугающие слухи. А потому, что не хотела больше встречаться с цыганами. Конечно, после этого случая она много раз видела и детей (наверное, это и были Дика и Вадома – две девочки-подростка), и Нику, и еще кого-то из их, должно быть, родственников, прогуливавшимися по Карташевской. Но Шофранка больше ей на глаза не попадалась. И ничего не напоминало Лизе про «проклятый дом».

До тех пор, пока Федотова не притащила в магазин велосипед.

– Ну, и что делать с этим будем? – Федотова прислонила измазанный грязью руль к стене. – Я Пивоварову звонила, он будет сегодня. Сейчас уже едет, говорит, с Белогорки. Давай пока у тебя дома постоит.

– С чего его у меня-то ставить? Сами нашли, притащили, у себя и ставьте.

– Да ко мне внуки приедут на выходных. А Пивоваров горит, что вещдок.

– Ну себе пусть его и забирает тогда.

– Так вещдок не совсем, пока о пропаже никто не заявил… Короче, Лизка, тебе трудно что ли? Все равно сарай весь пустой, и на летней кухне у тебя места много. Когда тетка твоя уезжала, она ж тебе дом оставила одной. Сказала, чтоб ты присматривала. Трудно ради дела хорошего подержать? Хозяин может через пару дней найдется, вот и отдашь.

Тетя Лизы, действительно, разрешила жить ей на своей старой даче, чтобы Лизе не пришлось каждый раз уезжать из поселка после работы. Ехать в Тосно было слишком далеко. А дача, переделанная из старого довоенного дома, оказалась теплой, с печью. Несмотря на то, что в Тосно Лиза все-таки наведывалась, раз или два в месяц, на даче она действительно жила одна.

Спорить с Федотовой было бесполезно. В конечном счете, у велосипеда рано или поздно все равно нашелся бы хозяин. И Лиза согласилась. Буквально через пару минут после этого и участковый появился в магазине. Федотова сразу же накинулась на Костю с рассказами о том, как она совершенно случайно проходила утром мимо Матвеевского дома, и увидела лежавший на земле велосипед. Двери дома были закрыты, доски на окнах целы, а значит, в дом владелец велосипеда проникнуть не мог. Пока цыгане или кто-то еще не забрал велосипед себе, Федотова решила спасти ситуацию. И приволокла его в магазин. Причем по причине того, что ездить на велосипедах она не умела ей пришлось идти пешком через грязь.

– У березы, где поворот идет на Зеленую, знаете, что со щебенкой вообще? Там не то что велосипед, машина не проедет. Еле проволокла по этому всему.

– Оно и видно, что там грязь, – Лиза отправилась в подсобку за новой тряпкой для швабры, – весь магазин в болото превратили. Скоро все заквакаем. Теперь убирать самой, а люди уже идут.

Участковый согласился с Федотовой, что велосипед лучше оставить на хранение где-то в самой Карташевской. Лизе показалось, что он просто не хотел пачкать багажник служебной машины. Пивоваров предложил для начала развесить объявления о пропаже велосипеда на столбах. Федотова согласилась взять на себя эту задачу, начав с церкви и детской площадки. Дом Лизы, а точнее, ее тети, в качестве временного хранилища для велосипеда не вызвал у Пивоварова возражений. И, обменявшись с продавщицей телефонами, чтобы в случае чего сразу же отправить владельца велосипеда к ней, Пивоваров уехал «на патрулирование поселка», как сказал он сам. Ушла и Мария Павловна. Видимо, придумывать объявления. Лиза оттащила велосипед в подсобку. А вечером отвезла к себе домой, поставив в дальнем углу веранды, летней кухни, возле большого, во всю стену, окна.

Именно с появлением облепленного грязью велосипеда в ее доме, как она теперь понимала, наблюдая за медленным самопроизвольным перемещением чашки по столу, и начали происходить странные вещи.

Дожди закончились, и наступила та короткая пора осени, что бывает перед окончательным похолоданием. Уже не «бабье лето», но еще и не полная, абсолютная слякоть, которая захватывает весь мир серой пеленой, делает дороги непроходимыми, небо похожим на серую мешковину, а сухую траву черной из желтой и коричневой. С приходом сумерек грязь подмерзала, и от дневного тепла не осталось и следа. Ветер стал холодным. Но небо все еще оставалось ясным. Ночами звезды сияли в голых ветвях, отражались в замерзших лужах, и узкий месяц медленно плыл над Карташевской. Лиза возвращалась в эти дни домой чуть раньше обычного. Магазин, работавший после летнего наплыва дачников до восьми, можно было иногда закрывать даже на полчаса пораньше. Дом, в котором она жила, был в середине Красной улицы, в конце тупика, отходившего от детской площадки у поселкового клуба вправо.

Именно в один из таких поздних осенних вечеров, когда фонари уже зажглись, но по причине того, что столбы стояли слишком далеко друг от друга – превращали улицу в черную реку непроглядной темноты, из которой через равное расстояние виднелись островки ярко-желтого фонарного света, Лиза возвращалась домой, разговаривая с подругой по телефону. Повернув к своему дому, она на пару секунд замешкалась, не выпуская из руки телефон, начала искать ключи от ворот в сумке, и тут заметила, что в доме горит свет. В тот вечер Лиза не предала случившемуся особо значения, решив, что просто забыла нажать на выключатель, уходя из дома. Однако, на следующий вечер свет снова оказался зажженным. А на полу, прямо посреди спальни, лежала пустая кастрюля, неизвестно как покинувшая кухню. Кастрюлю Лиза убрала на место, поставила чайник на плиту, щелкнув старой конфоркой, и отправилась смотреть телевизор. Но прямо посреди передачи новостей – разрыдалась, ощутив, что ее накрыла волна неясного пока еще страха. Неужели кто-то пробирается в дом, пока ее здесь нет? Лиза начала звонить тетке. Та жила в Нарве, переехав в Эстонию вслед за мужем. Голос тетки был уставшим, Лиза поняла, что звонку она не очень-то рада:

– Лизка, ты что дуришь вообще, какие кастрюли? Я тебе дом целым оставляла. Что, что в комнате? Забыла поди, и все. Я откуда знаю, почему ты вещи свои разбрасываешь там, посуду. Ты дом не спалила хоть, надеюсь? Все, давай уже. Я может к лету приеду хоть, посмотрю, давай, ага.

Разговор оборвался. Чайник на кухне засвистел. Вода закипела, и Лизе пришлось идти через темный коридор, чтобы его выключить.

На кухне было светло. Большие окна темнели на стене, занавески Лиза еще не задернула. Старый, оставшийся еще от тетки календарь, пятилетней давности, все так же висел над столом. Фотография желтых берез над синим озером, в котором отражалось небо и облака. Обведенное число – 17 апреля, с пометкой: «Заправить газовый баллон». Лиза сняла чайник с огня. В соседнем доме кто-то зажег свет. Вечернее небо было ясным, на малиновом горизонте появились первые искры звезд, и Лизе почти что удалось убедить себя в том, что все произошедшее, действительно, не более чем случайность. Она просто слишком боялась, что в дом мог проникнуть кто-то из воров. Хотя и окна были целы, и двери заперты. Воровать у нее, конечно, было особо нечего. Пока квартира в Гатчине достраивалась, а кредит нужно было выплачивать с зарплаты магазинного продавца (хорошо, что процент был небольшим, Лиза успела проскочить в какую-то из программ по совету матери, работавшей в школе), денег у нее дома почти что не было. Но само присутствие рядом кого-то чужого, из местных, не очень радовало. Тем более Лиза все-таки помнила, что Карташевская – это временное явление. Скоро она переберется отсюда. И начнет уже жить у себя, в своей собственной квартире, в городе.

Что-то звякнуло в шкафу. Раздался скрип дверцы. Металлическая кастрюля со звоном вывалилась с верхней полки, и глухо ударившись о деревянный пол, покатилась к ногам Лизы. Лиза вскрикнула, опрокинула чайник, обожгла запястье. Выбежала из кухни, не включая свет, и не спала почти до трех часов ночи, прислушиваясь к звукам, которые могли донестись из глубины дома. Но дом молчал.

После этого случая Лиза работала в магазине с перебинтованной рукой. И каждый раз возвращалась домой со страхом. Ей казалось, что предметы следят за ней, меняют свои места. В углу комнаты, граничившей с летней кухней, в которой стоял грязный велосипед, образовалась куча хлама. Нет, там не были навалены вещи. Там не было мусора, но по какому-то странному стечению обстоятельств все, что падало на пол неминуемо катилось именно туда. Случайно свалившаяся со стула футболка, словно подгоняемая ветром, оказывалась именно около той стены. Упавшую на пол ложку, словно речной волной, прибивало к плинтусу именно в том углу. Даже прилетевшие с улицы сухие листья несло именно на летнюю кухню, к велосипеду, темневшему на фоне больших окон облепленным глиной остовом какого-то животного, поднятым из болота. Ночью дом скрипел, шуршал и вздрагивал. Вздрагивал так же, как Лиза от этих скрипов и шорохов.

Звуки в стенах слышались то в одной, то в другой комнате. Может быть, это мыши устраивались на зимовку? А через два дня после того, как кипяток обварил ей руку, Лиза в первый раз увидела, что чашка медленно ползет по столу.

Начиналось движение чашки после десяти вечера. Вне зависимости от того, пустой она была, или нет, чашка, если ее оставить на столе, подползала к середине стола и останавливалась. Больше не двигалась, замерев белым пятном на желтой, выструганной древесине. Стояла так до тех пор, пока ее не убирали или не передвигали на прежнее место. В последнем случае она снова начинала ползти к стола середине. Ползти медленно, едва заметно, шурша фарфоровым дном. Но каждый раз расстояние до противоположного края стола, казалось, становилось все меньше. Кружка останавливалась в центре столешницы, все ближе и ближе к стене, у которой стол стоял. За стеной была летняя кухня. На контрой был велосипед. Кружку можно было оставить до утра на том месте, до которого она доползла, и тогда ничего не происходило. Лиза могла спокойно спать, если не трогала кружку. Но если кружка оставалась на краю столешницы, то она всю ночь с едва слышным шорохом перемещалась, мешая спать. От этого звука казалось, что что-то неуловимо меняется вокруг, что сам воздух меняет свою структуру, скручивается в какие-то плотные потоки, водоворотами уходившие на летнюю веранду, освещенную холодным звездным светом темного неба осени. И с каждый вечер это ощущение усиливалось. Даже если ничего не предпринимать, не мешать происходящему, не ставить кружку на стол и не обращать внимание на предметы, в отсутствие Лизы словно сами собой подползавшие к стене летней кухни.

Порой в моменты движения кружки из-за стены раздавался металлический скрип велосипеда, заглушавший шорох кружки.

И сейчас происходило то же самое.

Потоки, как говорила Лиза сама себе, усилились. И чашка перемещалась. Лиза сидела в кресле. По телевизору шла программа новостей. Лиза, изредка поглядывая в экран, писала обо всем происходившем Федотовой. Кто еще мог все это объяснить, если не бывший библиотекарь, перебравшийся в Карташевскую из-за «мистического», по ее мнению, названия улицы? Конечно, первые дни Лиза была по-настоящему зла на Марию Павловну, но пенсионерка, судя по всему, даже не могла предположить, какие последствия повлечет за собой ее предложение оставить велосипед у Лизы:

– Лизоноька, прости меня. Я не знала.

– Я тоже. Вообще никогда в это не верила.

– Это точно велосипед виноват, как думаешь?

– Я не знаю, но его надо убрать. Как только его привезла, все началось.

– Ок. Я завтра с Пивоваровым поговорю. Придумаем что-нибудь. Он все равно своих цыган пропавших ищет. Еще говорят и курьер с Сиверской у нас пропал. Может это его велосипед?

Лиза прочитала последнее сообщение от Федотовой, но отвечать не стала, а просто положила телефон на пол и с ногами забралась в кресло. Если велосипед мертвеца стоит в этом доме, то что тогда? Ни Лиза, ни ее тетка никогда бы не разрешили кому-то притащить в дом такое. Только кто здесь будет Лизу слушать? Здесь она чужая, хоть и прожила в поселке уже несколько лет. Трудно было отказать. Вот и досоглашалась, на собственную голову. И сидела теперь, дрожала, смотрела про «Зарядье» и биржевые индексы, пока белая фарфоровая кружка, купленная в хозяйственном, соседнем с продуктовым, магазине, перемещалась по столу. Еще на несколько миллиметров приблизившись к стене.

Лиза уже не пыталась найти происходящему какое-то объяснение. Страх, вот то единственное, что окружало ее теперь в то время, пока она одна находилась дома. Возвращаясь с работы, она все чаще подумывала о том, чтобы бросить все и уехать из Карташевки. В конце концов, здесь ее ничего не держало. Она почему-то была уверена, что «барабашка», как она называло все это движение внутри комнат, не последует за ней. Уверенность в том, что происходящее неким образом связано именно с велосипедом, и с Федотовой, нашедшей его в тот злополучный день в магазин, а может быть – и с пропавшим курьером (Лиза не хотела называть его мертвецом) была полной. Но почему такая уверенность укоренилась в ней, Лиза понять не могла. И желания понимать не было. Хотелось просто хотя бы один раз за неделю выспаться, и чтобы вся эта чертовщина прекратилась. Тем более, что утром, когда она шла на работу, и стояла у прилавка, все как-то забывалась.

– Лиза, ты не молчи только. Может к батюшке завтра вместе сходим? – Федотова снова начала писать в мессенджере, чтобы, видимо, подержать Лизу. – Или хочешь, я к тебе приду. Я знаю, как с этим справиться. Читала.

– Нет, спасибо, не надо больше. – Ее только тут еще не хватало!

– Лиза, смотри, ты ни в коем случае не пропадай со связи. Отписывайся каждые двадцать минут, что там у тебя происходит. И если что мне или Пивоварову звони.

– А он что, умеет с барабашками бороться, наряд вызовет?

– Лиза ты как-то все сейчас не так воспринимаешь.

– Хорошо, Мария Павловна. Если что я буду писать.

Лиза снова отложила телефон, уже привычно взяла ползучую кружку со стола (каждый раз, когда та уползала от нее, Лизе казалось, что вот сейчас она ощутит что-то, напоминающее сопротивление от магнита, притягивающего кружку к стене, но ничего подобного не было), и отправилась на кухню. Налила чай, открыла старенький дребезжащий холодильник, доставшийся от тетки вместе с домом, отрезала колбасы, сделала бутерброд, вернулась к телевизору, и продолжила смотреть передачу. Губернатор открывал новый детский сад. Авиасообщение с Колумбией восстановили.

Вечер тянулся медленно. Никаких сверхъестественных происшествий больше не происходило, и, обнаружив, что на часах уже пол-одиннадцатого, Лиза решила, что пора отправляться спать. На этот раз она не стала оставлять кружку на столе, а отнесла ее в раковину. Вымыла посуду, проверила сумку – все ли собрано для того, чтобы завтра, проснувшись, сразу же отправиться на работу, выключила свет на кухне и отправилась разбирать постель.

Спальня находилась слева от входа в большую комнату, за печью, которую Лиза всю зиму исправно топила дровами, оставшимися еще от тетки и лежавшем в сарае на дворе. Она почти заснула, когда услышала звон. Резкий звук наполнил дом, сопровождаемый глухими, долгими ударами. А потом – треск и скрежет.

Лиза соскочила с кровать, включила фонарик телефона. Неужели цыгане?

– Кто там? – Крикнула она в темноту не чтобы услышать ответ, а скорее для того, чтобы дать понять ворам, если таковые здесь есть, что дом не пустой. Но сразу же замолчала. Допустим, они узнают, что она здесь, и что тогда? Уйдут что ли?

Ответа не было. Включив свет в спальне, Лиза накинула на плечи олимпийку, натянула джинсы и, стоя перед черным проемом неосвещенного коридора, прислушалась. Звук доносился с веранды, из летней кухни. Звон не прекращался, и скрип стал сильнее.

– Там что, этот велик сраный летать что ли начал теперь?.. – Тихо проговорила Лиза и, посветив фонариком, высунулась в коридор. На часах было почти два ночи. Конечно, самое время звонить участковому или Федотовой. Мария Павловна трубку не брала, отделение полиции тоже. Молчал и телефон Пивоварова. Поэтому Лиза решила хотя бы посмотреть на то, что происходит в доме перед тем, как уйти из него. На помощь можно было, конечно, позвать Мурата, владевшего продуктовым, но скорее всего, спит, как и все прочие.

Она осторожно открыла окно спальни. Вторые рамы, сохранявшие тепло на зиму, в окно вставлены еще не были, поэтому сделать это было нетрудно. Спрыгнула на холодную землю и принялась осторожно обходить дом, включив видео на телефоне. Кто бы сейчас не ломился на летнюю кухню, его можно было бы снять, чтобы потом предъявить видео как доказательство. Ведь рано или поздно кто-то в отделении полиции все равно, снимет трубку.

Звон бьющегося стекла становился слышен все отчетливее. За спиной остался, постепенно исчезая, свет от лампочки под потолком спальни, пробивавшийся через открытое окно. Еще несколько шагов, и его, света, вообще нет, а есть только темнота. Лиза старалась идти как можно тише. Звуки же впереди становились громче. И вот, обогнув бочку для дождевой воды, ржавые столбы между, которыми была натянута веревка для сушки белья, кусты смородины, уже два года приносившие не больше двух-трех кружек мелких кислых ягод, и пустую грядку с зеленью, на которой летом росли кинза и укроп, Лиза оказалась около угла летней кухни. Остановилась там, где большие окна остекления с белыми, облупившимися рамами поблескивали во мраке. Пригляделась. Окна дрожали. Их кто-то ломал.

В темноте через мутные, запыленные стекла трудно было что-то разглядеть. Неясная, темная фигура ворочалась на летней веранде как раз там, где находился велосипед. На земле, в бурьяне, валялись осколки стекол и деревянные плашки от рам. Кто-то просто выломал одно из окон, выбил его и забрался на кухню. Лиза пригнулась, присела на землю, подняла телефон над головой так, чтобы камера могла заснять происходившее. Но на экране вообще ничего разглядеть было нельзя. Поэтому она подошла к разбитому окну ближе, оперлась одной рукой на обломки стула, выброшенного с летней кухни неизвестным, и заглянула внутрь.

Трудно было понять, кто орудует сейчас внутри дома. Но этот кто-то был один. Фигура то поднималась с пола, то снова опускалась на него, вставая, кажется, даже на четвереньки. Лизе даже на какое-то время подумалось, что это вообще не человек, а может быть, медведь. Или обезьяна. Хотя, откуда обезьяна в Карташевке? По слухам, кто-то держал в одном из коттеджей каракала. Но каракал это не обезьяна, а вроде бы кошка, да и обезьяны совершенно точно не носят одежду. Даже если они живут в поселке. А на того, кто разносил сейчас летнюю кухню, был надет какой-то плащ или дождевик – когда незнакомец натыкался на стену или предмет, а хлама на летней кухне накопилось немало, полы плаща поднимались в воздух. Наверное, все-таки дождевик, из обычного полиэтилена. Цыган – и в дождевике? Возможно. Или какой-то наркоман, может быть даже приехавший из города. В последнее время их много, говорят.

Незнакомец прошел совсем рядом с разбитым окном, задев его боком. В отблеске молодого месяца, поднявшегося из-за деревьев, Лиза различила даже цвет плаща – зеленый, а на рукаве надпись большими белыми буквами: «Курьерская служба Искорка».

Твою же мать.

Дура Федотова принесла ей вещдок, но у себя не оставила. Такая ли она дура? Может и нет. Лиза дура, это точно, как тогда старая цыганка и говорила. Значит, действительно велосипед принадлежал раньше курьеру. Причем совершенно точно, курьер не по доброй воле расстался с ним. Может быть даже тот, кто у него забрал этот велосипед курьера в итоге и убил. И забрал его одежду. Так вполне могло быть. И теперь этот убийца пришел за велосипедом. Скрыть улики. Кто его знает, может там отпечатки пальцев, или еще что, ДНК какое-нибудь. Лиза слабо представляла, как ДНК могла бы помочь Пивоварову в поиске предполагаемого убийцы курьера, и вообще, искал ли участковый пропавшего работника доставки. Но если кто-то в зеленой курьерской куртке пришел в ее дом, и теперь бродит по летней кухне, разбрасывая вокруг дома вещи, вылетающие в окна – то это значит, что пришел он именно за велосипедом. Лиза пока не решила, как появление незнакомца связано с непонятным движением чашки по столу и прыжками кастрюли по полу. Сейчас это вообще не имело значения. Гораздо важнее было то, что от дома нужно уходить. И уходить как можно более тихо, чтобы неадекват в зеленой ветровке не понял, что она здесь. Хорошо, что он не услышал ее крика, когда выламывал окно. Может быть он сейчас вообще под чем-то, и тогда дела совсем плохи. Да что он там вообще делает, велосипед же около самого окна стоял, сразу видно же?

Лиза начала отползать от летней веранды, с которой все еще доносились грохот и звон. Она решила добраться до сарая, за которым начинался забор, а после уже выбежать со двора через калитку. На середине пути Лиза ощутила, что ее телефон в кармане джинсов вибрирует. Не разгибаясь, она попыталась выключить вибрацию, нащупала трубку, но палец скользнул по экрану, и громкая связь мессенджера включилась от неловкого нажатия. Через секунду над огородом раздался истошный заспанный голос Федотовой:

– Лизонька, что случилось у тебя, чашка опять поползла?

За забором залаяла проснувшаяся собака. Лиза бросила мерцающий телефон в траву, прикрыла динамик рукой и выключила трубку, надолго прижав палец к боковой кнопке. Федотова и здесь смогла навести суматоху. Лиза замерла. Теперь она старалась даже не дышать, вглядываясь в темноту за своей спиной. Явно ведь услышал. Кто бы там ни был. Даже если соседский пес проснулся, и теперь заливался лаем за забором, бренчал цепью и рвался с привязи, то тому, кто пробрался в эту ночь на летнюю кухню крик бывшего библиотекаря из Гатчины тоже ведь должен был быть хорошо слышен? Однако, незнакомец не погнался за ней, не побежал во след. Лиза не увидела погони, зато ее взору предстало нечто другое.

Похоже, грабитель наконец-то нашел то, что искал. Это действительно был велосипед. В проеме разбитого окна показалось первое колесо. Погнутое, так же, как и рама. Конечно, месяц не очень хорошо освещал дом и огород, но даже в полумраке можно было с легкостью различить, что велосипед теперь сломан. Вслед за велосипедом, выброшенным из окна, появился и тот, кто вломился в дом Лизы. На нем действительно был зеленый непромокаемый плащ, такой, который обычно носили курьеры. Человек был невероятно сутул. Или просто держал голову обращенной лицом к земле. На фоне квадратных стекол веранды видны были только его плечи, узкая спина, руки. Покинувший дом переминался с ноги на ногу, никак не разгибая шеи – все смотрел и смотрел зачем-то на землю… И тут Лиза наконец-то поняла, в чем дело.

У выбравшегося с летней кухни человек не было головы.

Безголовый начал медленно и упорно шарить руками по земле. Он снова искал велосипед, лежавший совсем рядом. Лизе стало понятно, почему незнакомец не услышал ни крика Федотовой, ни ее слов, продолжая разносить веранду в поисках велосипеда. Ему просто нечем было слышать. Конечно, и видеть он ничего не мог. Добраться до велосипеда он был способен только на ощупь, и, найдя его, опершись на раму, облокотился теперь спиной на стену веранды. Собака за оградой замолчала.

Безголовый все неподвижно стоял около ее дома, словно чего-то ждал. В бледном, зыбком свете месяца он походил на статую велосипедиста, у которой кто-то из деревенских хулиганов отколол голову. И если бы не полы плаща, чуть заметно развивавшиеся на поднимающемся холодном ветру, его действительно модно было бы принять за памятник, который кто-то по старой деревенской традиции брать все то, что плохо лежит – притащил к себе на дачу из какого-нибудь заброшенного пионерлагеря. И поставил вместо пугала, в устрашение воронам.

Лиза дрожала. То ли от холода, то ли от страха – пока что она не понимала. Увиденное не заставило ее кричать или бежать. Но привело к оцепенению, схожему с тем неподвижным состоянием, что было у безголового. Так и стояли они, почти друг напротив друга. Не более чем в двух десятках шагов один от другого. И неясно было, понял ли жуткий велосипедист, что она где-то рядом, или нет. Девушка не стала дождаться его реакции. А продолжила движение к сараю, поминутно оглядываясь. Но безголовый все еще не двигался, словно давая ей возможность уйти. Хотя Лиза и была уверена, что он, этот странный человек, это странное существо – торс на двух ногах с руками, лишенный головы, просто не подозревает о ее присутствии. Неизвестно еще, как бы он поступил, узнав, что кто-то есть рядом.

Так – Лиза очутилась за сараем, в промежутке между дощатой стеной и забором, за которым жалобно поскуливала и подвывала соседская собака, совсем недавно еще лаявшая во весь дух. И неподвижными, остекленевшими глазами уставилась на безголового незнакомца в зеленом плаще.

А тот, наконец, зашевелился. Ноги его остались неподвижны, но грудь изогнулась, повернувшись в сторону калитки так, будто в поясе у него находился какой-то механический шарнир. Дернулись руки, плащ вспорхнул на ветру полупрозрачным, мутно-зеленым пятном. А после и ноги стали поворачиваться вслед за туловищем, прокручиваясь на пятках. Так же медленно, тягуче, как и тело, будто бы человек без головы двигался не в воздухе. А плыл в чем-то вязком, напоминающем клей или мед. И каждое движение давалось ему с трудом, ему приходилось преодолевать сопротивление того, что окружает безголовых мертвецов. Лиза, увидев странные, противоестественные движения существа, четко осознала, что это вовсе не живой человек, а просто мертвые мышцы и кости. «Потоки мешают. Потоки препятствуют. Те самые, что двигали чашку, но не воздуха, а чего-то еще. Потоки самого мира…» – промелькнуло у Лизы в голове. Отчего ей в голову пришли такие фразы, она не знала.

Мертвец направился к калитке. Он шагал, зная направление. Изредка отклоняясь торсом то вправо, то влево, покачиваясь на шарнире-пояснице, когда ноги ровно стояли на земле. В такие моменты руки его безвольно болтались вдоль тела. Видел он, или нет то, что было перед ним, Лиза не знала. Наверное, чувствовал, ощущал, толкая перед собой поскрипывавший велосипед. Безголовый, медленно бредущий по тропинке, даже не заметил, как заднее колесо велосипеда отвалилось от оси. Ощутив, что велосипед едет плохо, теперь он просто нес его в руках, иногда опуская на землю, чтобы проехать теперь уже единственным, передним, колесом, не более метра или двух. В ночной тишине еле слышались скрип спиц и редкий скрежет велосипедной цепи.

Жуткий незнакомец вышел из калитки и направился мимо забора на Красную улицу. Через пару минут он уже исчез из виду, оставив после себя разбитые стекла веранды, открытую калитку и одиноко лежавшее на огородной дорожке колесо от велосипеда.

Пес на соседском участке, за спиной Лизы, завизжал и принялся молча рваться с цепи – так, будто хотел последовать за мертвецом или, наоборот, убежать от его как можно дальше. Лиза услышала, как с шумом открылась дверь на крыльце участка за забором, и сосед прокричал псу заспанным голосом:

– Чижик, едрить твою мать, ты чего там разорался?

Чижик не ответил, загремев цепью, скрылся в своей будке, продолжая повизгивать от страха. Зато, услышав голос соседа Лиза, словно глотнув воздух, вырвавшись из-под воды, набрала полные легкие и закричала. Лизу трясло. Что-то исчезло вместе с безголовым, пропало оцепенение. А вместе с его исчезновением пришел ужас:

– Дядя Валера, это я! Тут мертвец, дядя Валера, мертвец на участке, безголовый!..

Гости

Олег Иванович Медведев, тот самый историк и краевед, к которому Кувшинин отправляла Костю Пивоварова, находился на дощатой открытой веранде, наблюдая, как Оредеж неспешно несет свои воды мимо темно-красных склонов сырого от дождя оврага. По крыше дома, одиноко стоявшего на повороте реки, к которому через Гольмдорфов лес вела вымощенная булыжником старая Церковная улица (Медведев называл ее именно так, по-дореволюционному) барабанил дождь. Серые тучи плыли над рекой. В домах над оврагом, на противоположном берегу Оредежа, топились печи. Столбы сизого дыма поднимались из труб вверх. Сосны с выбеленными ветром корнями покачивались, и осиновая роща около санатория, забор которого виднелся правее застроенной части улицы, горела пурпурным и желтым яркой осенней листвы. Вода в реке бурлила на перекатах, у плоских камней, на которых летом купальщики жарили перловиц. В июне река покрывалась облаком синих стрекоз и белых поденок, и ночами было слышно, как летучие мыши носятся над ее водами, ловя насекомых. Но сейчас была осень. Осень, перевалившая уже за середину. Вместо стрекоз и поденок по воде плыли желтые листья.

Медведев любил это место. У этого места была своя история. Сердце Сиверской. Конечно, раньше здешний лес был гораздо больше. Но и сейчас старые ели, скрывавшие плотной завесой ветвей дом от посторонних глаз, все еще хранили эту историю и эту память. Память о том, что когда-то было на этой земле. Деревья не сдавались безжалостному напору времени, несмотря на то, что в округе появились уже асфальтированные дороги, детский интернат, а когда-то тут, прямо на месте леса, собирались даже строить спортивный центр. Но пока что строительство прекратилось. Надолго ли? Медведев не знал. Все в этом мире меняется, и он, человек, разменявший уже седьмой десяток, знал, что иногда перемены бывают очень неожиданными. Мир это место, где происходит много чего неожиданного. И единственное, что спасало Медведева и его семью все эти годы – это возможность ориентироваться в круговороте изменений. Плыть мимо камней и порогов, идти вверх или вниз по течению, двигаться по бурлящей реке, стараясь не наскочить на валуны.

Медведев родился здесь, в Сиверской, в конце 50-х. Мать рассказывала ему о войне. И о том, как во время оккупации ей пришлось возглавить отряд добровольцев в немецком трудовом лагере. Когда пришли фашисты, они жили «на слободке», Строгановом мосту, в старом деревянном доме на четверых хозяев. Ее мужа куда-то увели. Мать осталась с двумя детьми, его сводными братьями, во второй год оккупации, одна. Тогда она пришла в комендатуру к немцам, и сказала, что готова работать на них. Как, каким образом – не уточняла. А маленький Олег не спрашивал. Но потом смог найти архивы в Гатчине. Мать работала осведомителем для оккупантов. Денег ей не платили. В то время деньги, и рейхсмарки, и рубли, почти не ценились. Гораздо ценнее была еда: хлеб, сало, немецкие пайки. Деньги стали просто бумажками, которыми обменивались на рынке. Матери за ее работу выдавали продукты.

Сводные братья Медведева умерли еще до того, как Олег Иванович появился на свет – в 1947, от тифа. До самой своей смерти, в середине 90-х, мать старалась не вспоминать то время, очень мало говорила про войну с Олегом и его отцом, работавшим на железной дороге.

Медведев был благодарен матери. Не только за то, что она спасла его тогда, после оккупации устроившись в лесничество, чтобы хоть как-то прокормить сына, ведь ни на какую другую работу ее не брали (а могли и вообще отправить в лагеря, но некоторым из людей, работавших в оккупацию на фашистов как-то удавалось проскочить через гребенку КГБ). И не только за то, что она поддержала его в желании поступить на Исторический факультет ЛГУ, хотя отец и был против. Помощь матери была, прежде всего, в молчании. Конечно, сама она помощью это наверное не считала, а скорее молчала как все, остальные, по-настоящему пережившие ужасы Великой Отечественной, не рассказывавшие о них почти не кому. Тем более – пережившие так, как она. Именно это молчание матери привело Медведева в архив. В архиве он смог найти то, что, в свою очередь, привело его несколько лет тому назад в этот дом.

Начинал он просто с восстановления исторической справедливости. Проводя исследования только лишь для себя самого. А теперь, благодаря времени, проведенному за старыми метриками и документами, регулярно собирал здесь, в Сиверской, своих гостей. Приезжавших в дом у реки.

Но кем же были эти гости Сиверской?

Это были: Лидия Семеновна Синицина, свободная художница из Волосово, Дмитрий Юрьевич Загорный, старший участковый уполномоченный и капитан полиции, обеспечивавший работу своих подчиненных в Сиверской и прилегающих деревнях, а так же чета Алехиных – Светлана и Игорь, из Петербурга. Гостей было совсем немного. Всего лишь пять человек, если считать самого Медведева. Все они собрались в доме Серьезного Человека, шестого.

Хозяина особняка на краю леса, шумевшего сейчас хвоей на ветру, все называли между собой именно так. А в разговоре просто обращались к нему на «Вы», не уточняя имени и отчества. Серьезный Человек мог позволить себе выстроить дом и собрать их всех здесь. Но без Медведева это собрание было бы совершенно бесполезно. Именно Медведев смог возродить частичку «Ordo Viridis Draconis» на берегах Оредежа. Тайного ордена, пришедшего в Сиверскую вместе с немецкими оккупантами, и просуществовавший здесь всего несколько лет. Пока Советы не прогнали из Гатчинского района немцев. В те дни почти все члены «чешуйки» (так называла членов ордена мать Медведева, уже умирая в больнице), были убиты. Кроме нее.

Медведев нашел крупицы информации о тайной организации в обрывках дневника какого-то полубезумного партизана, которые привезли в Гатчину после того, как архивы на чердаке библиотеки в Прибытково залило водой. Партизан умел писать, был грамотным, но слабо понимал, что предстало перед его взором однажды в лесу между Меньково и Карташевской. Вспоминая предсмертный рассказ матери, Олег Иванович собирал все доступные ему данные о «Ordo Viridis Draconis», «Ордене Зеленого Дракона». Вспоминая, что бургомистр Сиверской Тельнов, подписывавший распоряжения о назначении матери на участки «работ особой важности» (которые сам Медведев видел в архиве), где она должна была собрать информацию о настроениях населения – неизменно расписывался зелеными чернилами. Медведев пять лет провел архивах Петербурга и области, чувствуя, что некая сила тянет его к тайне Ордена. Но как и зачем члены чешуйки могли оказаться под Гатчиной, и что они тут на самом деле делали – он все еще понимал слабо.

Тогда Олег Иванович начал наводить справки по своим петербуржским друзьям, переписывался по электронной почте с какими-то невнятными эзотериками из Берлина, Праги и Сиднея, но со временем понял, что они, похоже, не более чем шарлатаны. Достоверных данных нигде не было. В своем небольшом домике на Куйбышева он собрал библиотеку, скупая антикварные издания. Что-то приходило по почте, за чем-то он ездил к букинистам сам, пару раз даже в Москву. Но по-прежнему поиски хоть какой-то стоящей зацепки, отличной от невнятных слухов и записей устных рассказов якобы посвященных, были тщетны. Историческое образование и проснувшаяся еще в молодости тяга к краеведению помогали, но то ли истории о тайных ритуалах Ордена были просто враньем или галлюцинацией неизвестного партизана, то ли Орден так хорошо скрывал свою деятельность, что даже фашисты не знали о том, кто находится в их рядах… За несколько лет поисков Медведев так и не смог что-либо узнать об Ордене, и уже было совсем отчаялся.

Мысли о том, что в своих исследованиях он свернул куда-то не туда пришли весной 2010-го. Как раз тогда он повздорил с директором школы, уволился с работы и сидел дома, перечитывая Дворкина и «Бардо Тодол», вспоминая о том, что еще в институте хотел жениться, и пришел к выводу, что его жизнь и профессиональная деятельность, в общем-то, кончены – он обменял их на поиски чего-то несуществующего. С такими мыслями он лег в тот день спать.

А ночью во сне к нему пришел Зеленый Дракон.

На дворе стоял август. Придорожные канавы были сухими, красноватая пыль лежала на подоконнике. Олег Иванович открыл окна, чтобы было не так душно, и заснул с открытыми окнами, под гул редких машин и разговоры прохожих, доносившиеся через палисадник с улицы. Высокие мальвы, росшие на клумбе под самым окном, розовыми цветами задевали занавески.

Сначала была темнота. Что-то черное, клубящееся, потом – мягкий, изумрудный свет, становившийся все более ярким, проникавший в самое сердце. Именно такие мысли пришли Медведеву во сне: свет, проходящий через глаза к сердцу. Хотя никаких глаз во сне у него не было. Да и его самого, казалось, не было в этом сне. Было только непрерывное, клубящееся сияние, менявшее свой цвет с черного до белого через зеленый. Был звук барабанов, были высокие горы под низким, набухшим зимней грозой небом с крупными хлопьями снега. Каменные стены с пещерами, в которые вели цепочки темных следов, едва различимых в поднявшейся метели. Были какие-то реки, песчаные острова, оливковый ил и горячее солнце. Все это накладывалось одно на другое, перемешивалось, и нельзя было уже различить, где песок, а где снежинки. Тени каких-то зданий, пирамиды и храмы. Проплывая через все это, меняясь и извиваясь вместе со своим сном, Медведев меланхолично думал, что все, что он видит не более чем следствие его исторического образования. Хотя раньше он никогда не ощущал себя во сне именно так. Картины были настолько яркими, понятными и обыденными, даже привычными, что он нисколько не удивлялся им. Будто каждую ночь путешествовал по этим клубящимся пространствам. Как это бывает порой только лишь во снах.

Постепенно видения меркли. Свет уходил, и стало понятно, что он больше не нужен. Все эти образы, величественные скалы, барханы и заснеженные пропасти были только лишь подготовкой к чему-то большему. Медведев понял, к чему, когда ощутил вибрацию пространства вокруг.

Дракон пришел. И все стразу стало ясно. И все книги, злоключения матери, которую после оккупации не брали на работу никуда, кроме как в лесничество, болезнь и смерть братьев во время войны… Все, произошедшее ранее получило свое место и значение с приходом Дракона, древнего извивающегося змея, поднимавшегося изнутри Олега Ивановича, и одновременно окружавшего его бесчисленными невидимыми кольцами. А потом Дракон заговорил.

Проснувшись, Медведев не помнил слов. Но совершенно точно знал, что сказал Дракон. Столь странное обстоятельство нисколько его не смущало. Еще он знал, что нужно делать. Дракон показал Медведеву знаки – пять одинаковых рисунков, которые должны появиться около Сиверской для того, чтобы искания Медведева завершились успехом. Для того, чтобы Орден, его чешуйка, был снова возрожден на этой земле, оставаясь тайным как и в начале прошлого века. Оказалось, никто из немецких солдат и офицеров ничего не знал о Ordo Viridis Draconis. Каждая чешуйка Дракона, всегда состояла из пяти членов и одного, шестого, соединявшего их всех в единое целое. Для того, чтобы тело Дракона продолжало извиваться через века и тысячелетия. Медведеву не нужно было иных пояснений. Он знал, что где-то еще, может быть – в Петербурге, Москве, Лондоне или американском Фениксе, в какой-нибудь маленькой деревеньке близ Каира, или где-то еще, есть такие же чешуйки. Маленькие, мерцающие в бесконечной ночи зеленые искры. Ни одна из них не знает о существовании другой, но все они чувствуют одна другую, и чем больше их будет в этом мире – тем сильнее станет Дракон, крепче станут его чешуйки. Тот самый Дракон, что пришел к Медведеву во сне, как когда-то много лет тому назад, приходил он к его матери и всем тем, прочим, что помогал змею. Но не смогли закончить свой труд из-за прихода советских войск. Дракон, как теперь понимал Медведев, поступал так всегда – приходил изнутри к каждому, кого он считал достойным. Именно это позволило Ordo Viridis Draconis оставаться тайным тысячелетиями.

После той, душной, запыленной августовской ночи все в жизни Олега Ивановича начало выстраиваться и меняться как бы само собой.

Через пару недель позвонил Серьезный Человек. Он так и представился:

– Знаете, Олег Иванович, я человек серьезный. Говорить по телефону мне особенно не хочется. Приходите в дом, который стоит на берегу. За Гольмдорфовым лесом. Вас пропустят. Там и пообщаемся.

С тех пор Медведев так и не смог узнать, принадлежит ли этот дом Серьезному Человеку, снимает ли он его у кого-то, или же находится в нем по причине неких государственных дел. Работавшие в доме были всегда любезны с Медведевым, но молчаливы, и со временем он перестал донимать расспросами уборщиц и садовников. Серьезному Человеку очень нужно было стать губернатором. Ленобласти или Петербурга он не уточнял. Помощь Медведеву была единственно возможным путем для Серьезного Человека занять эту должность. На резонные замечания о том, что подобного рода назначения требуют определенной поддержки Серьезный Человек заверил, что поддержка есть, однако указал, что «там, как и везде, не все так просто, разные силы, понимаете же, разные группы». Нужен был именно Медведев. О том, откуда пришла такая информация Серьезный Человек тоже не сказал.

– Вы поймите, я к этой должности совсем не стремлюсь. Но, во-первых, я не один. А представляю коллектив. Я бы с большим удовольствием сейчас в Москве был, а не вот здесь. Но если сказали – значит сказали.

– А кто сказал?

Серьезный Человек не ответил снова, а сразу начал торопиться, посмотрел на часы и вышел из комнаты, даже не попрощавшись. После этого разговора Серьезный Человек начал перечислять Медведеву небольшие, но ощутимые суммы. Медведев создал краеведческий подростковый клуб «Сиверские ужи». Оформил его как некоммерческое объединение. И у Олега Ивановича отпала необходимость искать новую работу в школах Сиверской. Это позволило полностью сосредоточиться на делах Ордена.

Синицина и Загорный пришли к Медведеву почти одновременна, в конце осени. А петербуржцы Алехины были последними, в начале зимы.

Так Олег Иванович собрал чешуйку, зная, что все окружающие его теперь будут преданы общему делу. Правда, каким будет это, общее, дело Медведев в самом начале не имел ни малейшего представления, и опирался только лишь на свои ощущения. Нелегко было и с новоприбывшими. Общались все они между собой мало. И на первых парах их было трудно заставить делать то, что просил Дракон. Особенно тяжело участие в редких ритуалах, устраивавшихся всего два раза в год, весной и осенью, давалось Синициной и Светлане. Со временен привыкли и они. Медленно, постепенно чешуйка стала настоящей семьей. И хотя никаких изменений в судьбе ее членов, тех изменений, за которыми они пришли в самом начале к Медведеву, а значит и к Дракону, не происходило, никто не пытался торопить события. Все были полны уверенностью, что обещанное будет исполнено. Когда Медведев завершит ритуал, начатый когда-то, а 1941-м их предшественниками.

Хотя, и ритуалом-то это назвать было нельзя. Скорее – медленная, тихая подготовка чему-то серьезному, скрывшаяся за ставшими обыденными действиями, повторявшимися два раза в год. К тому, что должно вот-вот случиться. Время, прошедшее с появления Дракона во сне Олега Ивановича, тянулось медленно. Минуло уже десять лет. Но подобные дела, как полагал Медведев, делались не быстро. «Сиверские ужи», укомплектованные сиротами и детьми из многодетных малоимущих семей, принципиально не из Гатчинского района или Ленобласти, исправно выполняли свою функцию. Ни у кого не возникало лишних вопросов. Опыт общения с детьми у Медведева был, а Серьезный Человек всегда, в случае необходимости, предоставлял родителям компенсации за молчание. Или подключал «административный ресурс», как он говорил, каждый раз после этих слов кивая куда-то в сторону и назад. Так, словно «ресурс» стоял прямо сейчас за его спиной.

Сегодня был день последнего подготовительного ритуала. Маленький финал великой работы, затянувшейся почти на восемьдесят лет. Пора начинать собрание.

Медведев еще раз посмотрел на реку. Вода поднялась. Желтая трава у берега длинными прядями дрожала в холодных потоках. На противоположном берегу, у колодца, какая-то женщина в красной панаме и очках пробиралась по малиннику в сторону лестницы, идущей по склону на Набережную улицу, в Старосиверскую. Остановилась, поднесла правую руку ко лбу, чтобы защитить глаза от дождя, с полминуты смотрела на Медведева, а потом махнула ему рукой. Медведев помахал женщине в ответ, хоть и видел ее в первый раз. Инстинктивно улыбнулся, хоть и знал, что с того берега улыбка будет не видна. Дачники на «Южных странах», как называли эту часть поселка из-за пляжа в основании обрыва, прогревавшегося в самом начале купального сезона, были дружелюбны. Женщина развернулась и стала подниматься по ступеням крутой лестницы, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух.

После того, как дачница ушла, и Олег Иванович снова остался один на один с осенним сумраком, рекой и гудящими на усилившемся ветру деревьями сердце Медведева наполнилось спокойствием. Он до сих пор опасался, что дела чешуйки станут известны кому-то, кроме ее членов. Появлявшиеся на том берегу люди до сих пор пугали. Хорошо, что ритуал проходил в межсезонье. Так, будто Дракон хотел обезопасить себя ото всех. В любом случае, без лишних глаз и без лишних людей поблизости всегда лучше.

Медведев глубоко вздохнул. Воздух был холодным и сырым. Он выпрямил спину, как делал всегда перед началом церемонии, закрыл глаза и почувствовал движение воздуха вокруг себя, похожее на то, которое возникает когда, большая птица проносится над головой. Ветер взъерошил волосы. Медведев вытянул правую руку вверх, сжал кулак и привычным уже жестом поднес его к груди, изогнув локоть в особом, известном только адептам Дракона, жесте. Вокруг сжатого кулака Медведева беззвучно заплясало полупрозрачное изумрудное пламя.

Настала пора войти в дом. Все уже собрались, и сидят по своим местам, ожидая его появления.

Олег Иванович левой, не окруженной пламенем, рукой отворил стеклянные створки, отделявшие коридор от террасы, и привычным шагом направился в гостиную. Там, за продолговатым белым столом, действительно, сидели все пятеро. Пустовал лишь стул во главе стола. На который Медведев и опустился, вытянув руку с растопыренными пальцами, и положив ее на стол. Пламя сразу же исчезло. Это значило, что собрание начинается.

Сперва обсуждали то, что еще нужно сделать, подвели итог по знакам на земле и камнях. Четыре уже нанесены, «змеиные длани» на Лунном камне в Сиверской, на валуне у Старых Маргусов – в самом начале ручья, заваленного булыжниками, и на заросшем урочище у Поддубья. Конечно, не забыли и самый первый знак. Но вспоминали о нем с неохотой, так как в ходе работы стало понятно, что он должен был быть последним. Не критичный, но досадный промах. Находился он на чердаке Матвеевского дома в Карташевской. Это теперь было ясно, что он должен был замкнуть пентаграмму. Но тогда, в самом начале, Синицина с Алехиными выбрали именно то место потому, что Карташевская была дальше всего от Сиверской на схеме, что привиделась однажды Медведеву во время его снов. Ведь чем дальше, тем меньше шансов, что кто-то догадается?

Именно так говорила Синицина, сидя после своего первого выхода с баллончиками краски, «реагентом» и трафаретами в травмпункте Волосовской больницы. Она сломала ногу после того, как ей пришлось прыгать со второго этажа Матвеевского дома. Стоило всем троим закончить нанесение знака, как стены затрещали, и лестница, по которой они до этого поднимались наверх, изогнулась, ухнула и обвалилась, оставив в стене лишь несколько торчавших ступенек. Алехины смогли, держась за них, спуститься, Синицина – нет и, упав, раздробила лодыжку. Однако, травма художницы, готовой как оказалось на многое ради мировой славы, была не самым неприятным последствием появления пятилучевой зеленой свастики с головами змей на концах.

Знак разбудил Ансельмо Дель-Фаббро, «Старого Кузнеца», как называл его Медведев. Ведь именно так звучала эта фамилия при переводе на русский. При жизни это был комендантом детского концентрационного, а если официально – то трудового, лагеря в Вырице. Глава той чешуйки начала прошлого века, которая не успела закончить начатое. Олег Иванович понимал, что говорить о «пробуждении» старого итальянца, попавшего под Гатчину из Австрии, так любившего в свои редкие визиты в подопечное ему учреждение (на самом деле, наведывался он туда за материалом для ритуалов) приезжать на русской тройке со звенящими бубенцами в сопровождении любимого алабая Оззи, было не совсем верно. Никакого Ансельмо уже не существовало и в помине. После того, как во время отвода немецких частей из Карташевской кто-то из местных пустил Ансельмо пулю в голову из винтовки Мосина, о коменданте было говорить бессмысленно. Медведев точно знал, что итальянец погиб в Карташевской. Именно в Матевеевском доме, ставшем для той, прошлой чешуйки Ordo Viridis Draconis чем-то вроде дома Серьезного Человека – для нынешней.

И тем не менее, первая змеиная свастика что-то пробудила в темном, заброшенном доме. Это был не совсем начальник лагеря. Были это отзвуки, призраки, какие-то неясные отголоски того сознания, которое присягнуло на верность Дракону, может быть даже до того, как вступить в ряды Рейха. Эхо былой личности, обосновавшееся в доме, и до сих пор, наверное, пытавшееся завершить ту работу, что оно когда-то начало. Да и потом, не только лишь один комендант мог оказаться в составе этого сгустка силы, разбуженного неосторожно начертанным древним знаком. Могло оказаться, что все члены тогдашней «Общества Зеленого Дракона» очутились там, образовав некий единый клубок некротической энергии. Включая мать Медведева. Но проще было говорить именно о Кузнеце.

Уверенность в том, что бывший комендант лагеря в Вырице не ушел от пули давал Медведеву рассказ одного старичка, видевшего, как тело высокого мужчины в офицерской форме, с простреленной головой, немецкие солдаты загружали в машину. А то, что Дель-Фаббро проснулся подтвердила активность цыган и деда. Потерявших нескольких из своих хранителей «проклятого дома» за считанные месяцы. Комендант искренне ненавидел цыган еще при жизни, и Медведев в принципе представлял, что он чувствовал (если тени могут что-то чувствовать, конечно), когда увидел, кто бродит рядом с его владениями… Однако, и это не слишком беспокоило Олега Ивановича. Хуже было другое. Дух старого коменданта, по мере появления новых рисунков на камнях, призванных обозначить вершины звезды, начал выходить за пределы дома. Силы мертвеца стали распространять на сопредельные дачные участки и поселковые улицы. Его интерес вызывали уже совершенно случайные люди, никак не связанные с Ordo Viridis Draconis и теми, кто ему противостоял. И с этим воздействием Дель-Фаббро на «гражданских» нужно было что-то делать.

На это Медведев указал Загорному:

– Дмитрий Юрьевич, а ты в курсе, что по Карташевке ходит безголовое тело, кадавр, лишенный по воле действий бывшего коменданта концентрационного лагеря в Вырице разума, но сохранивший мотивацию?

– Это Пашка Голубев что ли? – Загорный попытался пошутить. – Он и раньше-то не особо с головой дружил…

Шутку полицейского никто не оценил. Повисла неловкая пауза. После которой Дмитрий Юрьевич проговорил:

– Знаю, конечно. Мать его подала уже в розыск. Из конторы его курьерской тоже сообщили, что он пропал. Посылку ведь так и не доставил, с чехлом для планшетника… Пришлось Пивоварову отдавать, это же его участок. Пивоваров ищет. На нем пропажа цыган, помимо прочего, по заявлению Шофранки Агаповой. Они же тогда на самом деле думали, что у них девчонки с тем парнем убежали. Год почти ищем.

– И как, найдете?

– Вряд ли. Хотя про Пивоварова не уверен. Он же молодой, специфики, как и говорю, не понимает. Ольшанский бы точно не нашел. А этот даже у Кувшининой заявление по Лунному камню взял. И как хулиганство оформил. Я, конечно, поговорил там, с таджиками, которые уборщики, они обещали до весны не трогать знак.

– Дмитрий Юрьевич, я не про это говорю. Знак, если раз нанесен правильно – его хоть ты самолично стереть можешь, ничего уже не изменится. Это психогеография называется. Я про покойника спрашиваю, что делать будете?

– Ну что, не знаю… Ловить?

– Мертвеца ловить безголового, всем отделом? – Медведев взялся двумя пальцами за переносицу, закрыв глаза не несколько секунд и склонов голову над столом. – Я считаю, что надо как-то притормозить. В идеале вообще избавиться от этого нового участкового. Во Всеволожск его отправьте. Или еще лучше пусть Матвеевский дом проверит, отправьте его в гости к мертвецам. Может, там ему понравится, и он не вернется. А по Голубкову этому …

– Голубеву.

– Хорошо, Голубеву. Так вот, по Голубеву – просто подождите. Я уверен, к концу ритуала остатки витальных энергий из тела уйдут. И ваш безголовый сам тихо разложится где-нибудь на берегу Кобринки. Главное, чтобы он просто никуда больше не залез, таких как он тянет к незавершенным при жизни делам. Я же говорил, это все испарения Кузнеца. Он частью своей энергии, той, между прочим, что Лидия Семеновна благодаря своему порыву творческому разбудила, распространяется. Как зараза. Буквально оживляет все, к чему прикоснется… Я просто к тому, что если вот этот, велосипедист, до кладбища какого-нибудь дойдет, то их там, таких вот, уже не один будет, а несколько. Ты про эбонитовую палочку в школе же проходили, про передачи энергии, про заряды там, различные? Вот они и передаются, один от другого. А у вас там еще, в Карташевке, и монумент с захороненными. И будем надеяться, что этот Голубев на нем еще не побывал. Все мертвое от силы знаков, через Кузнеча, становится немного живым. Тебе что, восстание мертвецов, разной степени разложения, нужно в дачном поселке?

– Мне нет.

– Мне тоже. И шум сейчас, вот именно сейчас, вообще не нужен, понимаешь ведь? А слухи пошли.

– Понимаю. А откуда про слухи-то известно?

– Форумы городские читал. Паблики. Людей слушал, информантов расспрашивал. Краеведческий опыт. В общем, купируй каким-нибудь образом. Поймайте тихо, заприте где-то в подвале старой дачи. Или сожгите самого кадавра. Вам виднее.

Пятый знак, который планировалось нарисовать после сегодняшнего ритуала, и «открыть центр», как Медведев говорил, объясняя дальнейшие действия чешуйки, должен был появиться на бывшем военном аэродроме, западнее поселка Сиверский.

Внесли кофе. На улице стемнело. Гости постепенно затихли, не начиная новых бесед. Медведев понял, что время настало. Попросив унести кофейные приборы, еще раз поблагодарив Серьезного Человека за возможность находиться здесь всем вместе, Олег Иванович велел присутствующим переодеваться, и сам тоже отправился в подвал, где у него лежала большая спортивная сумка. С ней он всегда, на протяжении последних десяти лет, отправлялся в гости к Серьезному Человеку. В сумке находился длинный, до самой земли, темно-зеленый балахон с капюшоном, скрывавшим лицо, и большой охотничий нож, доставшийся в наследство от отца-карела. Отец называл его «ерапуко», и часто брал собой на рыбалку, чтобы обрубать черемуховые ветки на спусках к реке. На рыбалке Медведев не был уже много лет.

Зал жертвоприношений был на первом этаже. Пол вымощен белым кафелем, на стенах несколько свернувшихся, словно змеи, садовых шлангов. С их помощью удобнее было убирать после ритуала, просто поливая пол водой.

Мальчика, сидевшего с кляпом во рту на стуле посреди белого зала, звали Степаном. Он приехал в летний лагерь из Петрозаводска. Преимуществом ритуалов, проводимых весной и осенью, помимо всего прочего было то, что в начале первой смены никто из детей не знал никого из своих товарищей, и случайное исчезновение кого-то из подростков всегда проходило незамеченным. А осенью, когда все разъезжались по своим городам и поселкам, кто-то обязательно пропадал со связи, терялся и не отвечал на письма товарищей по кравеведческо-поисковому отряду «Сиверские ужи». В этом не было ничего удивительного.

Пятеро фигур в зеленых одеждах, таких же, как и балахон Медведева, полукругом выстроились у Степана за спиной.

Когда все было закончено, и Алехины с Серьезным Человеком начали убирать зал, тщательно уничтожая все следы ритуала (печь котельной дома на изгибе реки пришлось усовершенствовать, дополнив несколькими колосниками), а Синицина, собрав весь материал для «реагента», начала процесс возгонки в альбуминогенераторе, Медведев отправился в сауну. Сауна находилась в подвале, рядом с комнатой, где он переодевался.

Олег Иванович надел черные сланцы, достал из сумки мыло и полотенце, уложив запачканный кровью балахон на самое ее дно, и открыл дверь в предбанник, размышляя о том, насколько Дель-Фаббро было проще собирать материал для нанесения змеиных дланей тогда, в Вырице. За стеной было слышно, как гудит огонь в топки печи котельной.

В сауне было уже жарко. Минут через двадцать в парную вошел Загорный. Старший участковый долго смотрел на обитые серебристыми осиновыми досками стены. Потом провел ладонью по красному лицу, смахнув с него пот:

– Хорошо сегодня, Иваныч. Хорошо натопили.

– Да, – Медведеву не хотелось говорить, сухой жар обжигал губы.

– Видишь, как все быстро прошло. Светка только в самом конце опять заистерила. Чуть на пол не свалилась, как в самом начале. Устала она, кажется.

– А ты не устал что ли?

Загорный промолчал, поведя волосатыми рыжими плечами. Облизал усы языком от пота.

– Слушай, – Медведев прищурился от жары, – ты правда, порешай там что-то с этим безголовым.

– С которым из?

– С обоими. Но начни лучше с нового участкового. Он же может и операм в итоге что-то сказать, в район.

– Ага, с этим твоим опять… латифундистом, разговаривать, чтоб все отзывал.

– Ну, какой же он мой. Он такой же мой, как и твой. Всем мы вместе, Дима. Вместе же?

Загорный кивнул:

– Вместе-то вместе, только он первый уехал, оставаться даже не стал на уборку до конца, когда самое грязное.

– Ну, не царское это дело. Он в большем говне возится. В этом его задачи.

– Это точно. Ты это, когда пойдешь до дому?

– Захода два еще наверное, не больше. Сегодня что-то совсем сил нету. Немец этот тянет еще, тянут в Карташевке. Я как нож занес, так прямо почувствовал, что они как-то… Ну, знаешь, как веревками. Невидимыми. Это не от змея, а именно от них. В общем, ерунда какая-то, ни разу такого не было.

– Ни разу, и вот опять. Ладно, – Загорный поднялся с полка, – с Пивоваровым порешаю, конечно. Хороший парень, но видать совсем тупой. Как-нибудь уберем, ты не переживай, Иваныч, ты ж меня знаешь.

Медведев кивнул, вытирая пот со лба:

– Знаю, Дим, знаю. Ты ж ко мне в школу в свое время ходил.

– Ага. Я просто про то, когда пойдешь спрашивал-то чего – за мной Ольшанский заедет. До дома отвезет. Давай, и ты с нами вместе, что по холоду-то через лес тащиться.

– А он-то тут каким боком?

– Ну, я ему знаешь что сказал?

– Дурь поди какую-нибудь?

– Примерно. Я ему сказал, что мы масоны. И если что, то его к себе примем. Если хорошо себя покажет. Теперь и работает лучше, и вопросов не задает, и видишь – польза от него. Мотивация.

– Дурной ты Димка, дурной и был дурным всегда.

Загорный махнул рукой, улыбнулся и вышел из парной. Медведев остался.

Гольмдорфов лес шумел над домом на берегу темной, неразличимой уже в сгустившемся осеннем сумраке реки. На противоположном высоком берегу обрыва мерцали желтым окна домов. Ветер гнал по небу тучи, изредка в просветах между ними показывались звезды, отражавшиеся белесыми искрами в водах Оредежа. В доме Серьезного Человека, отбывшего в неизвестном направлении, выключили свет. Ольшанский приехал на своем внедорожнике и увез Загорного и Медведева. Осенняя ночь опустилась на берег, сомкнувшись над верхушками деревьев. И только печь в котельной, усиленная дополнительными колосниками, гудела до самого утра, раскалившись красным.

Звезда

Цыгане выстроились цепью перед входом на участок. Их было не меньше двух десятков, собравшихся в то утро под ясным, синим небом на краю Карташевской. Некоторые – местные, жившие в самом конце Дачной улице сразу в двух домах, превратившихся за то время, пока осевший в Карташевке табор населял их в целый маленький городок из сараев, крытых переходов и закоулков хозяйственных построек. Некоторые приехали из соседних деревень. Их машины стояли поперек улицы, загородив подъезд полицейскому автомобилю. С момента разговора Медведева с Загорным прошло две недели. Пивоваров, вместе с Ольшанским, были направлены на проверку Матвеевского дома. Дмитрий Юрьевич объяснил необходимость визита в Карташевскую тем, что велосипед (теперь уже всем было ясно, что принадлежал он пропавшему Паше Голубеву) нашли именно там, и в последнее время около дома видели каких-то подозрительных людей. Явно не цыган, возможно – приехавших из Питера. Следовало изъять вещдок, оставленный Пивоваровым в поселке, у продавщицы магазина «Светлячок», и начать обыск строения.

– Дмитрий Юрьевич, может все-таки в район сообщим? – Спросил Костя, когда Загороный описал ему поставленную задачу.

– Может быть, и сообщим. Похоже на убийство. Но ты сначала сходи и проверь. Там у тебя кстати еще и хулиган какой-то по участкам ходит, велосипеды ворует, говорят.

– Никто не сообщал.

– Не сообщал, а я знаю. Потому что работаю на этом кусте деревень столько, сколько ты на свете не живешь. Короче, идите. Завтра с утра и поедете, пока головы свежие. Хоть посмотрите. А потом уже официально, если что найдем, в район сам позвоню. И пусть уже следаки там разбираются, если реальная уголовка.

Так Пивоваров и Ольшанский оказались в то утро в Карташевской. Но казавшаяся рядовой проверка разваливающегося дома вылилось во встречу с цыганским табором. Цыгане просто стояли на улице, и было совершенно непонятно, зачем они там все появились. Проехать дальше было невозможно. Первым из машины, тихо матерясь, вылез Ольшанский. Затем, выключив мотор, и Костя покинул кабину. Цыгане сделали вид, что не заметили их появления. Они просто стояли и разговаривали между собой, или прохаживались вдоль домов. Где-то играла музыка, доносившаяся, судя по всему, из динамика телефона. Кто-то из цыган сидел на корточках, провожая Ольшанского и Пивоварова долгим взглядом красноватых глаз, кто-то отходил в сторону при их приближении. Но никто не заводил с ними разговора.

– Так, что это тут, проехать дайте, – Ольшанский обратился к какому-то старику в меховой шапке, но тот сразу же развернулся и направился в противоположную от полицейского сторону, – машины уберите свои!

– Серега, хрен с ними, пошли уже.

– Да как хрен-то, их же тут толпа целая, с утра. Проехать не мы только не можем. Это ж вообще на участке твоем, давай, разгоняй.

Костя оставил Ольшанского разбираться с цыганами, а сам решил подойти поближе к дому, чтобы хотя бы издалека рассмотреть его и прикинуть, как лучше зайти внутрь. В это время кто-то толкнул его в плечо:

– О, знакомый старый, как там тебя, Константин Васильевич, да?

Костя обернулся. За его спиной стоял тот самый старик, которого он встретил в Белогорке, Петр Александрович. Только теперь он был одет не в спортивный костюм, а в ярко-оранжевую шубу. Белый ежик коротких волос, казалось, светился на фоне морозного синего неба. Старик был в черных очках, но Костя сразу же его узнал.

– Здравствуй, отец. Ты-то тут откуда, с Белогорки что ли, или с Сиверской?

– Я ни там, ни там не живу.

– Местный?

– Тоже – нет…

– Бродяжничаешь, значит?

– Костя, ты вот сейчас совсем не те вопросы задаешь. Посмотри – товарищ твой так хочет с тобой в дом старый, Матвеевский, пройти, что прямо кажется, сейчас вот ребят начнет дубинкой разгонять. А что вы тут забыли-то? Или кто-то вас сюда отправил?

Последние слова Петр Алексеевич произнес так, будто совершенно точно был уверен, что Костя поехал на обыск дома не по своей воле.

– Работа у нас такая. Вы если вот путешествуете по округе, то знаете что тут происходит?

– Наверное, знаю. Не поверишь… Я даже знаю, что тебя отправили на поиски пропавших цыганских девчонок и паренька того из табора. А потом и курьер на тебя свалился.

– И откуда?

– Как откуда, Шофранка сказала, вон она, около твоего напарника Ольшанского стоит.

Старик кивнул на толпу цыган, окруживших Серегу. Полная женщина, что-то кричавшая Ольшанскому, указывая на дом. Ольшанский пытался ее успокоить. Еще Костя заметил троих мужчин-рома в черных кожаных куртках, находившихся немного в отдалении от столпотворения, куривших, переговаривавшихся между собой и поминутно смотревших то на Шофранку и Ольшанского, то – на него самого и Петра Александровича.

– Так, а к цыганам-то Вы какое отношение имеете?

– Я у них как бы за главного.

– Ну, судя по всему, это у них главная женщина вон та. Агапова Шофранки Михайловна, даже паспорт ее я в свое время видел, когда в отделение приходила детей искать.

– Это так, чтобы коллега твой понял, куда попал вообще. Кость, ты вот точно уверен, что туда пойти хочешь, в дом этот? Я вот тебе, может быть, даже и не советовал бы.

– А что так, с ромалами своими там склад какой-то устроили? Кислота с солями или вещи, с огородов дачников, хранить негде? – Костя решил спрашивать напрямик, понимая, что дело принимает, судя по курящим цыганам в черном, серьезный оборот.

– Нет. Ты зачем так вообще, ты ж участковый, твое оружие это слово, а не вот это, – Петр Александрович указал на трамват в кобуре, висевший на поясе Кости. – Ты что думаешь, они бы вас тут двоих просто не поубивали, что ли, всей толпой? Если бы хотели?

Костя промолчал.

– Вот и поразмышляй дальше. Я на самом деле тебе вещь хочу очень серьезную сказать, Константин Васильевич. Ты в дело очень нехорошее влез. Понятно, что в дом тебе придется пойти, ты ж «при исполнении». Только послушай, если оттуда вернешься – зайди на Руновскую. Знаешь где Федотова живет?

– Знаю. Ее не знать трудно, при всем желании, с велосипедом этим она все и начала. А теперь продавщица у нее дома живет, Лиза Никишина, из «Светлячка». К ней кто-то в дом недавно вломился, она к Федотовой и переехала. И Федотова что, тоже из ваших?

– Ты пока вопросы не задавай, с Марией Павловной пообщаешься. Думаю, вопросов у тебя еще больше появится после сегодняшней вашей, совместной, с господином Ольшанским, операции. Кстати, звездочка у тебя?

Костя машинально хлопнул по нагрудному карману куртки. С момента встречи со стариком у магазина прошло довольно много времени. Но значок он таки не оставил дома. И не выбросил, хотя много раз хотел это сделать. Все не было удобного случая. Каждый раз, взяв звездочку в руку, и только решившись оставить ее на тумбочке в прихожей, или вообще отправить метким броском в урну, Костя сразу же отвлекался на что-то другое. И звездочка, появившись на свет из одного кармана, сразу же оказывалась в другом, до лучших времен, когда снова подвернется повод достать ее, рассмотреть, решить, что этот хлам совершенно не нужен и, вместо того чтобы расстаться с ней навсегда – опять машинально переложить ее в карман.

– Да, вижу что у тебя, – старик улыбнулся, – так вот, ты там про нее не забывай. Когда войдешь. Как нужно будет, обязательно достань. Ты поймешь, что нужно.

– Я поймут. Только я вот не понимаю, что вы тут забыли все. Почему тут собрались, если у вас там, в доме этом, склада нет, и если «заваливать» вы нас не собираетесь?

– Чтобы не пустить тебя в дом. Туда вообще никому ходить нельзя. Ольшанский туда не пойдет, а тебя отправит.

– И что, не пустите при исполнении людей? Нам помощь вызывать? За полчаса приедут.

– За полчаса-то вряд ли. Но ты ж собрался туда идти, и я так понимаю, тебя не приказ ведет на самом деле. Константин, ты подумай, что тебя этим вот всем заниматься заставляет? – Старик обвел рукой улицу, облетевшие деревья, ветхие дома по обеим сторонам от дороги. – Что тебя тянет сюда, что ты во Всеволожске не остался?

– А откуда Вы про Всеволожск знаете?.. Не знаю. Тяга к справедливости. – Проговорил Костя первое, что пришло на ум.

– Ну вот, сам и сказал. Справедливость, значит. И ты ее в доме этом хочешь найти, по приказу руководства в него залезая? Скажи еще, что тяга к порядку и закону. Ну, ищи, что тут скажешь. Иди короче, раз собрался. И этого, своего, буйного забирай. Только если из дома потом выйдешь – зайди к Федотовой, не забудь.

Разговор Ольшанского с Шофранкой тем временем, судя по всему, зашел в тупик. Цыгане в черных куртках оживились, подойдя ближе. Ольшанский кому-то звонил, потом фотографировал машины, перегородившие дорогу. Одна из цыганок попыталась выхватить у него телефон. Ольшанский увернулся, и потянулся за дубинкой.

– Деда Бадмаев, деда Бадмаев, он не понимает ничего! – Молодой цыган быстрым шагом шел к Петру Александровичу. – Он сейчас бить начнет уже, ты зачем нам ментов увезти не дал? Они тем у себя детей наших забирают, а мы теперь еще и смотреть на это все должны? Сколько ищут, таки не нашли никого, хотя все знают…

– Гриша, ты же понимаешь, что они сделать ничего не могут. Я вас предупреждал, чтоб заявление не писали.

– Не хотят потому что, – Гриша плюнул под ноги Пивоварову, – сколько ищешь, скотина?

– Гриша, так, все, давайте расходитесь уже, а то этот с дубинкой и правда сейчас получит… Шофранка, уходи! – Петр Александрович начал махать руками старой цыганке. – Не отговорить. Пусть идут. Шофранка, убирай ребят, ты что, не поняла что ли?

Старик направился в сторону Агаповой, подойдя начал что-то тихо шептать ей на ухо, указывая то на Ольшанского, то на Костю.

Ольшанский, вырвавшись наконец из толпы цыган, тяжело дыша, стал рассказывать Косте о произошедшем:

– Ты смотри, сука какая, орать начала. Они все сразу и прибежали, еще больше. Я Загорному уже позвонил, если не пустят к дому – говорит, уезжайте и с людьми потом приедет. Все толпой кричат, что мы не делаем ничего. Хотя Загорный сам лично тогда в Гатчину ездил, общался по их пропажам. Я сам же его отвозил, перед управлением еще весь день просидел, помню, в кабине. Убежали детишки, сами, точно говорю, а они на нас все сваливают. Про что ты с дедом этим их говорил?

– Да так, главное ж оружие участкового – слово. Расходятся, теперь пропустят. К свадьбе готовились, гости тут решили машины поставить.

– Кость, да какая свадьба, они мутят что-то.

– Может. Не знаю. Но уходят теперь, все уладили уже… Уходите ж, Агапова?

Шофранка кивнула. Петра Александровича нигде не было видно. Цыгане начали расходиться. Часть направилась к краю поселка, часть – уселась в своим машины, кто-то начал яростно сигналить, чтобы теперь уже полицейские убрали автомобиль с проезда. Мимо Кости проехал цыганский «Запорожец» темно-оранжевого цвета. В окно задней двери высунулся Гриша, показал Пивоварову кусок арматуры и прокричал:

– Работайте, козлы! Крышуете тут деревню своих, нам валежник даже забирать из леса не даете. Ночью осторожно ходи, начальник. Деда тут только за вами смотрит, как в Колпанах будешь, осторожней ходи, оглядывайся! Может вы наших детей и украли, жопы собачьи?!!

Гришин крик растаял в холодном воздухе под рычание мотора «Запорожца», выпустившего клубы синего дыма. Цыган на Дачной не осталось, и теперь ничто не мешало полицейским войти в Матвеевский дом.

По участку они пробирались один за другим, обходя хлам, остатки парников, поваленные ветром деревья и заросли крапивы, иней на которой уже подтаял за утро. На старой яблоне, росшей рядом с крыльцом, висело несколько почерневших от первых заморозков яблок. Костя иногда пристально смотрел на напарника, вспоминая слова старика, Петра Александровича Бадмаева, о том, что Ольшанский не будет заходить в дом. Произнесено это было со странной уверенностью. Так, будто дед хотел убедить его в этом. Точно так же и сам Ольшанский говорил о поездке Загорного в районное управление, на предмет поиска цыганских детей. Под ногами хрустел сухой бурьян. Черная земля была твердой.

Дом обошли два раза. Никаких повреждений на фасаде не обнаружили. Все так же окна были закрыты, а стены целы. Входная дверь из кожзама, на которой кое-где виднелись дыры, из которых торчали клочки пожелтевшей ваты, приоткрыта. Проходя мимо остатков дровяного сарая, крыша которого просела и заросла мхом, они спугнули большую белую собаку. Собака, глухо зарычав, убежала куда-то вглубь участка.

– Надо будет что-то с этими псами делать, конечно, – Костя поднял с земли мокрую палку и запустил ею в кусты, туда, где исчез пес. – Их на старой даче писателей расплодилось уже столько, что скоро на детей начнут нападать. Со сторожем поговорить что ли, или бригаду из города вызывать?

– Что сторож тебе, он бухает, и их подкармливает. Он их и расплодил. В Кобрино муниципалам позвони, приедут.

– Надо бы, надо бы.

На самом пороге Ольшанский остановился, и начал рыться в маленькой синей сумке, висевшей через плечо. Он достал телефон и, похоже, прочитал какое-то неприятное. После чего скривил лицо и обратился к Пивоварову:

– Так, Костян, давай иди пока вовнутрь, мне с Ленкой поговорить надо. Сын в саду походу свалился где-то, палец вывихнул. Она собирается заявление на воспитательницу писать, на имя директора.

Одному Косте идти в дом не хотелось. В памяти снова всплыли слова старика Бадмаева, которые тот говорил совсем недавно.

– Серег, может подожду, ты поговоришь?

– Что, зассал что ли? – Ольшанский улыбнулся, набирая номер. – Да не бойся ты. Понятно, что дом пустой это страшно очень. Ты вспомни, как по закладчикам своим ходил. Или как к тому алкашу, который голый с ножом в многоэтажке на Типанова в двери стучал, поехал. Так же поди ждал кого-то? Иди давай, я если что «прикрою»… Да, Лен, что там?… Ага…

Костя не видел, нажал Ольшанский на кнопку вызова, или нет. Но напарник повернулся к нему спиной и направился к старой яблоне. Остановился под ней и стал о чем-то говорить, иногда кивая головой или, напротив, пожимая плечами. Пивоваров решил, что в любом случае Ольшанский присоединится к нему, и, дернув за ручку двери, вошел в темную прихожую.

Осознание правоты слов Петра Александровича наполняло его сердце. В дом, похоже, действительно, не стоило входить. И Ольшанский отчего-то не захотел сопровождать его в этом обыске, доведя только лишь до дверей. Костя не знал, почему, но решил, что это может быть месть за то, что он все-таки взял то дело о хулиганстве от Кувшининой. Заведомо нераскрываемое и бессмысленное. Жалоба, на которую Ольшанский, конечно же, не обратил бы никакого внимания. Это как-то ущемило самолюбие Сергея. И, в принципе, Сергея можно было понять.

Приглушенный голос напарника слышался из-за двери. В доме было тихо и достаточно светло. Низкое солнце холодного осеннего утра пробивалось через щели досок на окнах. Не считая какой-то кучи мусора, лежавшей под развороченной лестницей, которая вела на верхний этаж, внутри дома было абсолютно пусто. Костя прикинул, что если Серега поможет, то наверх можно было бы и забраться, посмотреть, что там. Если первый этаж пуст, то вполне вероятно, что на втором что-то есть. Пивоваров все еще сомневался в обоснованности решения Загорный отправить их вдвоем сюда. Дурная слава дома, который по идее должен был развалиться еще несколько лет тому назад, освободив место для какого-нибудь коттеджа, с высоким каменным забором, туями во дворе, баней и красной крышей, покрытой финской черепицей, делала его плохим местом для убежища предполагаемого убийцы курьера. Если, конечно, к исчезновению курьера был причастен кто-то из местных. А если кто-то из пришлых, чужих, то наоборот, хорошим? В этих деревнях, совершенно непохожих на Всеволожск, могло быть все, что угодно. Костя не отправился в эту добровольную ссылку, если бы не задержал в свое время одного из друзей сына помощника главы администрации с метадоном. Ну, или хотя бы знал, что тот, пойманный вечером паренек – друг сына помощника главы. Именно после того случая ему ясно дали понять, что Сиверская это самое лучшее и безопасное из того, на что он может рассчитывать. Да Костя, на самом деле, и сам порядкам устал от того безумия, что творилась в последние годы, с началом новых строек и вселением в высотки новых жильцов, во Всеволожске. Или – убедил себя в этом, что устал и хочет сменить место работы. Чтобы не так обидно было перебираться в Сиверский. И теперь он, по приказу руководства, пытался найти что-то в разваливающемся доме на краю поселка при железнодорожной станции. Но скорее всего, не найдет ничего.

Подойдя к лестнице, взглянув вверх и поняв, что одному подняться наверх действительно невозможно, Пивоваров пошевелил ногой мусор, лежавший в тени угла. Мусор оказался грязным, изорванным зеленым плащом, скрывавшим остатки нескольких велосипедов с искореженными рамами. Различив очертания велосипедов, Пивоваров сразу же бросился к входной двери, чтобы показать находку Ольшанскому:

– Серега, я нашел кажется. Загорный правду говорил!

Дверь оказалась закрыта. Костя толкнул ее плечом. Она не поддалась. Похоже, кто-то заблокировал ее с улицы.

– Серег, твои шутки что ли? Открывай, тут реально великов куча целая!

Пивоварову с той стороны двери никто не отвечал. Костя набрал номер Ольшанского. Телефон напарника был выключен. Костя достал на всякий случай травмат (в этот момент он очень пожалел, что Загорный запрещает пользоваться боевыми патронами на выезде), взвел, убрал с предохранителя. Прислушался, надеясь все-таки различить голос Ольшанского за дверью, который, может быть, все еще разговаривает по телефону с женой. Но с улицы все так же не долетало ни звука.

Зато со стороны лестницы послышался глухой удар чего-то тяжелого о деревянный пол. Костя увидел, как со второго этажа свалилось нечто большое и, надо думать, тяжелое. Темный предмет мешком выпал из проема, в котором когда-то был пролет лестницы. Ударился об пол совсем рядом с кучей велосипедов. А потом поднялось на ноги.

Это было тело человека, лишенное головы.

Не теряя ни секунды, безголовый побежал к Пивоварову, стоявшему у закрытой входной двери, в тени прихожей. Костя начал стрелять. Шум от хлопков травмата поглощали деревянные стены. Костя попал, это он знал совершенно точно. Высадил всю обойму, и видел, как твердые резиновые пули ударяли о тело бежавшего. Застревая в нем. Когда пуля попадали, все безголовое тело вздрагивало. Но бежавший не останавливался, а продолжал движение. Когда безголовый оказывался около окон, скупо освещавших комнату, Костя видел, что одет он в изодранные джинсы и футболку, которая когда-то была белой, а сейчас приобрела неясный, серо-коричневый цвет от грязи.

Безголовый, топая в тишине по скрипучему полу, бежал именно к нему, вытянув вперед руки. Костя сильнее сжал в кулаке рукоятку травмата, и когда нападавший был уже совсем рядом, ударил того в грудь. Конечно, если бы у нападавшего была голова – то удар пришелся бы в висок. Но сейчас приходилось действовать именно так. К удивлению Кости, ощущение от удара было странным. Таким, будто бы он угадил кулаком в подушку, или в кучу сухой травы. На миг даже показалось, что под грязной футболкой нет ничего, и все происходящее Косте просто кажется. Однако, сильные руки незнакомца сдавили плечо, потянули в дальний угол комнаты, под лестницу, в темноту, рассеяв ощущение нереальности. Сила безголового была невероятной. Костя видел пули, застрявшие в боках и животе напавшего, черневшие темными пятнами на футболке. По идее, они должны были отскакивать, а здесь тело их не отпускало, втянув в себя наполовину. Костя понял, что это курьер. Тот самый, Пашка из «Искорки». Пропавший совсем недавно, владевшим зеленым дождевиком и любивший свой велосипед, на кортом он, отказавшись от курьерской развалюхи с погнутыми спицами, приехал в Карташевку. Мысли эти пришли к Косте одновременно с осознанием того, что безголовое тело Павла Голубева дотащило его почти до середины комнаты.

Костя уперся ногами в пол. Свободной рукой уцепился за трухлявый подоконник – так, что загнал в ладонь несколько заноз. Но мертвец не отставал. Напор его то усиливался, и тогда он подтягивал Пивоварова на несколько сантиметров ближе к куче велосипедов, то ослабевал, давая участковому передышку. Пальцы мертвец не разжимал, скорости не сбавлял, но Костя замечал, что безголовый слабеет. Даже внешне тело того менялось, становилось каким-то вялым, руки и ноги подгибались. Костя продолжал лупить Пашку кулаком с зажатым в нем травматическим пистолетом по спине и бокам. Но ударов Пашка просто не ощущал, и продолжал тащить Костю во мрак. Через несколько минут борьбы оба они были уже около лестницы.

– Ольшанский, открывай дверь, ты что делаешь!? Тут реально этот мертвец, Серега, Лизка Никишина правду говорила! – Костя все еще не оставлял надежду на то, что напарник придет к нему на помощь.

Труп Голубева рывками, уже на шатающихся ногах, затягивал его под лестницу. Казалось, что еще пара минут – и силы окончательно покинут безголового. Он как-то странно подпрыгивал, выгибаясь всем телом, когда Костя, теперь уже молча, поняв, что на помощь ему никто не придет, упирался и пытался вырваться из его объятий. Однако, именно этих нескольких минут, а может даже и секунд, в которые из безголового могла бы уйти вся сила, и не хватило Пивоварову.

Безголовый, в последнем резком броске, развернулся и толкнул Костю вперед. Костя упал на пол. Травмат выскочил из его руки. Мертвец сзади, словно повторив Костины движения, тоже свалился на ветхие доски, распластался на них и, силясь перевернуться на живот, начал махать руками в полной тишине. Ноги его несколько раз согнулись. Тело словно переломилось пополам где-то в районе солнечного сплетения, грудная клетка с плечами выгнулась вперед. Но встать Голубев не мог. То ли время его пришло, то ли силы, потраченные на поимку и борьбу с Костей – были теми, единственными, что давали мертвому телу возможность двигаться, и теперь оказались истрачены. «Завод кончился», – подумалось Косте.

Лежа грудью на досках, участковый ощутил что-то твердое в кармане куртки. Это была та самая звездочка от Петра Александровича. Костя запустил ладонь за пазуху, и нащупал острые, металлические края значка трясущимися после борьбы с мертвецом пальцами.

Безголовое тело, все так же силясь подняться с пола, мелко дрожало.

Но что было с Пашей Голубевым дальше Костя уже не смог увидеть. Комната, освещенная мягким, пыльным светом желтого осеннего солнца, понеслась вдаль. За ней последовала прихожая, входная дверь, разрушенная лестница. Туда же устремился, слившись в одну точку, потолок и пол, и извивающийся мертвец на полу. Костю тянуло вниз, или назад – в темноту, мимо прикрытой зеленым плащом кучи велосипедов и еще дальше. Но куда, понять было невозможно.

Силе этого притяжения Костя противостоять не мог. Только крепче сжимал в руке значок. Потому что эта была какая-то иная, совсем другая сила, нежели хватка мертвых рук до этого. Еще через несколько мгновений Пивоваров уже не ощущал собственного тела. Но все еще чувствовал, что движется, несется все быстрее и быстрее куда-то в неизвестном направлении. И собрался уже было закричать, как все неожиданно кончилось.

И падение, и полет, и движение, ощущения перемещения в пространстве исчезли сами собой. Оказалось, что все это время он просто сидел в углу комнаты, закрыв глаза. И ему было невероятно страшно. Страшно от того, что он, как и другие ребята, слышал звон. На улице был июль, теплый летний день. Полдень. Самое время идти и играть. В лесу, или в деревне, на улице. Раньше в это время его забирали из сада, и он до самого вечера носился по пыльным дорогам, вдоль огородов. Но однажды мама не пришла за ним, его забрали незнакомые люди, и отвезли сюда, «в детский трудовой лагерь в Вырице, где из всех вас сделают достойных граждан». Так говорила старшая воспитательница. В полдень в лагере нельзя было играть. Они тут работали, спали. Иногда их били. Но все это было ерундой. Работать, конечно, было тяжело. Но гораздо страшнее было, когда кого-то из них забирали в лазарет, и оттуда он больше не возвращался. Или, как сейчас – слышался звон колокольчиков со стороны главных ворот лагеря.

Вчера они пололи капусту. На жаре, до самого вечера. Кто-то даже упал, его подняли, отвезли в лазарет. А потом, уже ночью, уложили на кровать. Кто упал? Сашка Овчинников, парень из Тайцев. На два года младше всех, кто был в комнате. Самый маленький. В комнате их постоянно было человек пятнадцать. Постоянно кого-то уводили, а потом приводили новых.

Сейчас все дети, все четырнадцать, кроме Овчинникова, который не смог встать с кровати целый день после того, как вчера свалился от жары на огороде, забились по углам. Кто-то тихо сидел на своей кровати, укрывшись одеялом. Кто-то под столом. Две девочки притаились за шкафом. Все знали, что колокольчики звенели совсем близко. Колокольчики повозки с разноцветными лентами, запряженной тройкой лошадей, как будто из сказки. Это означало, что комендант приехал. Зайдет, скорее всего, именно к ним, в эту комнату.

Знал это и Костя, хотя сейчас его звали здесь совершенно иначе. Как – он не знал. Костя слышал шаги, шум шагов в коридоре. Голоса. Звон посуды – с пути коменданта спешно убирали пустые ведра и поднос с колесиками, на котором по комнатам развозили похлебку из сурепки. Какая-то веснушчатая темноволосая девочка, сидевшая на полу совсем рядом с Костей, прошептала:

– Дельфабра идет, Дельфабра, – и закрыла лицо ладошками. На вид девочке было не больше семи лет.

Дверь отворилась. Вошла Кукушкина – высокая, крупная женщина в оливковой кофте и длинной белой юбке. Костя, как и все в комнате, ненавидел ее. Если остальные воспитательницы хоть иногда подкармливали детей, или давали им возможность уйти с работ пораньше, то Кукушкина не делала этого никогда. И била чаще и сильнее, чем все остальные.

За Кукушкиной в комнату вошел мужчина. Он хорошо разглядел лицо вошедшего. Было оно совсем обычным. Пройди такой человек мимо Кости по улице – он бы его никогда не заметил его в толпе. Правильные черты, высокий лоб, большие глаза. Тысячи таких людей, наверное, ходили где-то по миру. Костя запомнил его одежду: высокие блестящие сапоги, расстегнутый от жары мундир, серебристые полоски на лацканах, блестящие прямоугольники на петлицах воротника. Штаны серого цвета и черные перчатки.

Кукушкина указала человеку на Овчинникова:

– Вот этот. Он слабый совсем. Можете забирать, если опять нужен. Толку от него у нас не будет уже, конечно. Дня два-три протянет.

– Хорошо. – Человек говорил негромко. – Но надо еще одного. Покрепче. Мне будет мало одного. Дайте еще.

Костя решил, что слова человека какие-то неправильные. Это, наверное, называлось акцент. И увидел, что Кукушкина указывает на него.

– Вот этот, крепенький, сильный какой, хороший. Я бы не отдавала, санитарки на него смотрели ваши – говорят, хороший. Но надо так надо. Забирайте. Вставай давай.

Кукушкина подошла к Косте, сидевшему под подоконником, и, схватив за рубашку на спине, подняла с пола.

– Вставай, кому говорю. Государству послужишь. Мы вас кормим-поим, теперь пора отрабатывать…

– Не хочу я никому служить. Я к мамке хочу… – Вдруг, сам того не желая, проговорил Костя детским голосом. Но снова садиться на пол не стал, а подошел к кровати Овчинникова. – И Сашку не трогайте, поняли? Папка вас всех найдет и перестреляет, как свиней. Он так говорил.

Кукушкина, не дав Дель-Фаббро, глаза которого на секунду округлились, ничего сказать, с такой силой ударила Костю по затылку, что он свалился на пол.

– Ты что, гаденыш, говоришь-то? Понятно теперь, почему тебя сюда отправили. Падаль мелкая.

– Тише, тише, – мужчина остановил Кукушкину, которая хотела ударить Костю еще раз, – мальчик разумный. Я вижу, хорошо говорит. Много знает. Ты же хороший мальчик, правда?

С этими словами немец подошел к Косте, лежавшему на полу, голова которого гудела от удара Кукушкиной, присел, словно стараясь лучше разглядеть лицо ребенка, и приложил руку в черной кожаной печатке к его груди.

– Я вижу, у тебя храброе, справедливое сердце, мальчик. Ты смелый… А это у тебя что?

Мужчина сжал нагрудный карман на рубашке Кости. Костя отбросил его руку в сторону, собрав, как ему казалось, все оставшиеся силы, и вытащил из кармана маленькую октябрятскую звездочку – красного цвета, с костром посередине и надписью «Всегда готов». Сжал ее в кулаке, и с силой ударил Ансельмо Дель-Фаббро, коменданта детского трудового лагеря в поселке Вырица, в белую рубашку на животе:

– Не твое дело.

Это сделал именно Костя. А не тот мальчик, которым он был секунду назад. А может быть, и они оба.

Офицер не ожидал подобного развития событий и, пошатнувшись, сел с корточек прямо на пол, смешно вытянув ноги в блестящих высоких сапогах. Кукушкина вскрикнул, закрыла рот ладонями и начала поднимать немца с пола. В проеме открытой двери заметались санитарки. Пока она его поднимала, фуражка упала с головы Дель-Фаббро и закатилась под одну из кроватей. Несколько детей засмеялись. Но стоило Кукушкиной повернуть голову в их строну, смех сразу же прекратился.

– Да, сильный мальчик. Хороший. Вы верно говорили. – Дель-Фаббро наконец-то встал на ноги, поднял с пола фуражку, и возвышался теперь над Костей, сжимавшим в кулаке звездочку, черной колонной, обрамленной сиянием июльского солнца, которое лилось из больших окон детской спальни. – Я заберу его. Только сейчас покажу один небольшой фокус остальным ребятам. Прямо сейчас.

С этими словами немец начал медленно снимать черные перчатки. Костя зажмурился, понимая, что сейчас произойдет что-то очень нехорошее.

Но не произошло ничего.

Комната, так же, как и пустой Матвеевский дом до этого, стала уменьшаться, удаляясь и растворяясь в неизвестно откуда взявшейся черноте. Детский трудовой лагерь исчез без следа. И только ощущение ужаса, охватившее сердце Пивоварова в тот момент, когда немец стоял над ним, все стягивая и стягивая, как при замедленной съемке, перчатку с руки, никуда не ушло. Костя ощутил, что звездочка все еще в его руке. Именно эту звездочку дал ему Бадмаев, и ее же хранил неизвестный Пивоварову мальчик много лет тому назад в Вырице. Хранил в своем нагрудном кармане, как память об отце.

Сам же Костя сейчас несся вперед. Или назад. Или просто двигался в пространстве, одновременно во множестве направлений. И за ним по пятам, во всех этих немыслимых направления одновременного перемещения следовал кто-то еще. Присутствие этого, кого-то, и было причиной того ужаса, что поселилась внутри Кости, и постоянно напоминала ему о немце-коменданте. Черная колонна, мундир, лицо и перчатки. Вихрь тихой, сдержанной, но от этого не менее сильной ненависти именно к нему. Это был тот, кого веснушчатая черноволосая девочка назвала Дельфаброй. Немецкий офицер, забиравший детей. И отвозивший сюда. В Карташевскую. В большой черный дом, и так полный военнопленных.

Через несколько мгновений или десятилетий, проведенных в попытках спастись от преследовавших его злобы и презрения, несшихся по беспросветному мраку, Пивоваров различил отблески огня в темноте. Четверо подростков, которые чем-то поливали стены Матвеевского дома. Костя не видел, что цыганские дети льют на стены. Но скорее всего это был бензин. Три девочки, и один мальчик. Начало мая. Ночь. Почти зацвела черемуха. У мальчика в руках факел из ножки стула, обмотанной тряпками. Именно этот факел и является источником света, на этих тряпках на трухлявой деревяшке и пляшет пламя.

– Наташка, Вадома, Дика, вы чего там возитесь? Давайте быстрее. Запалим нахрен все это, и уедем все вместе. – Мальчик, которому было не больше четырнадцать, оглядывался вокруг. Он не хотел, чтобы кто-то узнал о том, что они собираются сделать. Костя чувствовал это.

– Вадик, кар тути андэ кэрло, возьми и помоги! – Вадома, самая старшая, зло прошипела из-за кустов на брата. – Ты чего вообще раньше времени зажег?

– Чтоб вам виднее было. Выливайте все давайте.

– Вылили уже. Наташ, корова, вылила?

– Да щас уже, чего орете-то… Все.

– Давай, отходи тога. Дика, ты как, готова тоже?

– Готова, готова. Канистру-то куда?

– Что как дура-то, тут брось. Сейчас как запалим – не до канистры будет, пластиковая она.

– Ну, да.

Девочки, закончив обливать стены бензином, подошли к Вадику. Вадик осмотрел их работу, цокнул языком, и ничего не сказал. Передав на время факел Наташе, достал из-за пазухи черную балаклаву. Надел ее, и, забрав факел, махнул девочкам рукой:

– Начинаем, короче.

Девочки, как по команде, достали смартфоны и включили запись видео. Вадик подошел к дому поближе. Кто-то из девчонок догадался включить фонарик. Теперь мальчика было хорошо видно. Луч холодного электрического света, как софит, падал прямо на него:

– Бахталэс, братья. Мы уже говорили на канале, что готовились к этому целый месяц. Наши семьи слишком давно живут в этой деревне. И ходит вокруг этого дома. Старый дед говорит, что одни мы не справимся. Шофранка тоже не разрешает, когда мы приезжаем сюда. И все кто старшие говорит, что пока помощи не будет, мы с домом сделать ничего не сможем. Так вот, мы уходим, сегодня ночью. А дом исчезнет. Как все и говорили – исчезнет дом, исчезнет и то, что внутри. Дом мы поджигаем. Его называют нехорошим? Да. Но нам сидеть и ждать, пока кто-то неизвестный придет и поможет уже надоело. Нас не ищите, все равно не найдете. Запись эта на нашем канале последняя. Спасибо всем, кто донатил. И когда все это сгорит, наши семьи будут свободными. Лачи рят, спокойной ночи.

С этими словами Вадик поднес факел к стене дома. Но фонарик смартфона неожиданно погас.

– Эй, вы чего там? – Вадик крикнул в весеннюю ночь. – Девчонки, на зарядку не не ставили что ли?

Вадику никто не ответил. Стена дома не хотела гореть, хоть и блестела от бензина. А потом и факел Вадика погас, и Костя понял, что дети оказались каким-то образом внутри пустого здания. Как это произошло, он не знал. Вокруг было темнее, чем это бывает обычной майской ночью. Поселок пропал. Всем телом Пивоваров ощущал какой-то недобрый, яростный ветер, давивший на него со всех сторон. Часть той ярости, что гналась за ним. Но этот ветреный сумрак постепенно рассеивался, по крайней мере, в одной точке перед ним. Там, где находилась вытянутая Костина рука, сжимавшая металлическую звездочку. Звездочка еле заметно мерцала золотистым и розовым, то вспыхивая, то опять потухая. Казалось, что она не лежит в ладони, а стала теперь частью самой руки Кости. Разгораясь все сильнее, наполняла кисть жаром. И от этого жара хотелось вытянуть руку еще сильнее вперед. Что Костя и сделал.

Свет звезды увлек его за собой, пронося через темноту, ночь, ветер и бревенчатые стены.

В ту же секунду он оказался внутри Матвеевского дома, следуя за пропавшими детьми. На втором этаже. Хотя ни лестницы, ни прохода на первый этаж он не видел. Вокруг было огромное помещение, больше походившее на пещеру. Единственным источником света по-прежнему оставалась звездочка, горевшая уже оранжевым, словно костер на ее эмали стал самым настоящим огнем. Пивоваров летел вперед. Он плыл в черноте. Дом окружал его, давил, словно стараясь не пустить дальше. Но Костя принял решение, что ему нужно двигаться. Отчего-то он был совершенно уверен в том, что только лишь продравшись через давящую темноту он сможет вырваться из него на свободу. Ведь на самом деле он сейчас все еще находится в нем.

Вскоре то, невидимое, что преследовало его все это время, и окружившее теперь со всех сторон, стало еще сильнее. Какие-то неясные потоки тянули вниз, разрывали Костю на части, душили, выкручивали суставы. А еще впереди возникло нечто, к чему дом, или то, что находилось в нем, очень не хотел подпускать Костю. Пивоваров уже знал, что это. Силы Дель-Фаббро, того, чем стал немец после смерти, силы всех тех, кто помогал ему во время оккупации поселка, и даже теперь, после смерти, не расставался с комендантом пытались скрыть от Пивоварова рисунок. Точно такой же, какой Кувшинина увидела в Сиверской, на Лунном камне. Рисунок, источавший мертвенный зеленый свет. Споривший с сиянием Костиной звезды все сильнее и яростнее с каждой секундой, пока Костя приближался к нему. А точнее – с каждой секундой, пока рисунок выступал из темноты, проявляясь из клубившегося черного ничто.

Нарисован рисунок был на полу. Костя видел его четко и ясно. Так, будто ему удалось все-таки забраться на второй этаж. Мир расслоился. Часть Пивоварова находилась в Матвеевском доме, который стоял на Дачной улице, в поселке Карташевская. Часть же прибывала где-то еще, в мире, где Дель-Фаббро был частью дома, самим домом, пятью душами или разумами тех, кто когда-то составлял чешуйку Ордена Зеленого Дракона и одновременна чем-то иным. Более древним, страшным и сильным, чем любые фашисты, мертвые или живые. В том мире, где эта единая сила, как вода на океанской глубине, пыталась сейчас раздавить и смять Костю, тоже была зеленая свастика. Она медленно вращалась в черной тягучей пустоте. Там, в мире Дель-Фаббро, где война так и не закончилась, где все так же в вечном круговороте хитросплетения зеленых, тугих потоков, извивалось что-то невообразимое. У той свастике, повторившей нарисованный на деревянном полу Матвеевского дома знак, тоже были головы на концах. Не змеиные, а человеческие. Головы четырех цыганских детей и одного курьера из Сиверской. Живые. И все они видели Костю. Теперь все они заметили его, приближающегося, с горящей золотым звездой в руке.

Из глазниц голов вырвалось нечто, что в мире Карташевской, Гатчины и Севрской, в мире, где были велосипеды, автомобили и дороги, полицейские и продавцы сельских магазинов, можно было бы назвать тонкими зелеными лучами, разрезавшими твердую, монолитную тьму. А в этом мире, где все образы, как Костя уже понял, являлись не более, чем порождением его разума, и все на самом деле было совсем иначе, и не имело ни форм, ни структур, ни цветов, известных в том, обычном для Пивоварова, мире, у этого не было названия.

Живая пентаграмма, по воле Старого Кузнеца наделенная подобием разума, сама себя охранявшая от любых покушений извне. Она врезалась всей болью тех, кого за последнее время смог убить пробудившийся Дель-Фаббро, в Костину грудь. Костя закричал. Как звучал этот крик, был ли он слышен где-то – «там», или «здесь», Костя не понимал. Но в этой черной Вселенной, где были только лишь два источника света – его, оранжевый, и другой, изумрудно-зеленый, крик этот через какое-то время превратился в волну, подобную той, что проносится по безжизненному морскому дну на глубине. Он привлек внимание кого-то из этого дна обитателей.

Это был уже не мертвый фашистский офицер. Он ведь все прошедшее время был здесь. Именно он сейчас пытался выгнать его из своей сердцевины, являясь одновременно и пентаграммой, и мертвыми головами на ее концах, и всем мраком, что не прекращал попыток растерзать Костю. Проснулось нечто большее. Дель-Фаббро трепетал, ослабляя хватку и растворяясь. Пентаграмма гасла, пропадали лучи и головы. Костя почувствовал, что Кузнец боится. Но испугался он не того, что Костя сможет вырваться из дома, уйти от него. В своих силах Дель-Фаббро был более чем уверен. Он боялся того, что шло на Костин крик. Это что-то уже заметило свет звезды Пивоварова, и теперь двигалось к ней. Костина рука сияла.

Звезда пела светом, стараясь разогнать бескрайнее черное вокруг. Но она была слишком мала и слаба, чтобы в одиночку противостоять сейчас тому, что поднималось к Косте из глубин, недоступных даже призрачному фашисту. Свет звезды несся во мрак вместе с Пивоваровым, теряясь, затухая и исчезая.

Мертвец

Первый снег выпал в Карташевской. Меньше недели, в конце октября, продлилась серая морозная слякоть, с хрустящим тонким льдом на лужах, ветрами и разноцветными листьями под ногами, белесыми от изморози. Потом как-то сразу полетели первые мелкие снежинки. За несколько часов лес и поля вокруг поселка покрылись сугробами. Электрички с долгими гудками неслись через пургу. Затем появилось солнце, пришедшая оттепель принесла ураган, сваливший несколько старых берез на пересечении Горького и Советской. Деревья упали на машину, стоявшую под ними. Приезжал эвакуатор, вместе с бригадой МЧС, чтобы распилить большой, темно-серый, поросший мхом ствол. За первым снегом опять начались холодные дожди, лившие неделю, превращавшие под гул ветра небо и землю в единое серое месиво. Холодало. Земля остыла. И вот наступил первый, по-настоящему холодный день, предвещавший новый снегопад – тучей, темными буграми поднимавшейся из-за горизонта, со стороны Соснового Бора, от моря.

После полудня небо, ясное и синее с самого утра, заволокло. К шести часам, когда стемнело, снегопад стал по-настоящему сильным. Пустой поселок тонул в снегу. Белая завеса крупных мокрых хлопьев не позволяла различить хоть что-то прямо перед собой. В магазине у Лизы в тот день было от силы десять покупателей. Выручка совсем небольшая, но работать все равно нужно. Вечером она выключила свет, закрыла на ключ подсобку и дверь главного входа, опустила железные жалюзи на двери и отправилась на Руновскую. В доме тетки она теперь не жила. Лишь иногда приходила, взять что-то из вещей, и почти полностью перебралась к Федотовой. Конечно, она планировала возвращение в теткин дом, так как жить с шумно Марией Павловной было не особенно удобно. Однако недавнее происшествие не позволяло сделать это в ближайшее время. Впереди зима, окно на летней кухне нужно было вставлять заново, но для этого нужны были хоть какие-то деньги.

К тому же, Федотова решила взять ее себе в ученицы. Выяснилось, что бывший библиотекарь способна не только рисовать руны на двери своего дома, но при желании может помочь Лизе в некоторых действительно важных вещах. Например, сделать так, чтобы безголовый никогда больше не мог приблизился к ней вновь. Правда, со слов самой Марии Павловны.

Сначала Никишина не верила пожилой женщине в очках. Даже идя утром, после нападения безголового, к ней домой, сомневалась, правильно ли она все делает. Но Федотова открыла с таким выражением лица, будто бы ждала ее, хоть и было всего пять часов утра. А Лиза ей еще не звонила. Выслушала Лизу, Федотова напоила ее чаем. Начала говорить, снова извиняясь, что она даже не предполагала, что так может получиться с велосипедом. С самого начала она вообще-то думала, что участковый все-таки увезет его в Сиверскую, и там поместит на какой-нибудь склад, в крайнем случае, поставит в гараже УВД. А на складе, так далеко от поселка, никто до велосипеда не доберется. Оставлять его там, у старого дома, чтобы велосипед с «таким уровнем энергии» (так и проговорила, поправляя очки) было слишком конечно неразумно. Но кто ж про этот уровень энергии тогда знал? Ведь действительно, все произошедшее было случайностью… Все ведь было тихо. Но что-то потревожило нежить в старом дом, и все это началось. А теперь еще, на самом деле, и продолжиться.

Лиза кивала, уставившись в окно, за которым медленно светало. Уверенности в правдивости слов Марии Павловны у Лизы не было. Федотова это поняла:

– Лизка, слушай, я знаю, ты вот сейчас может, думаешь, что я из ума выжила, так? Наверное, половина Карташевской про меня так думает. А вторая половина уверена, что вообще ума у меня никогда не было. Но смотри, сейчас покажу.

Федотова ушла с кухни. Вернулась с рыжим котом, который зевал, щурясь от яркого света. Положила кота на стол. Кот, даже не думая встать на лапы, свернулся клубком. Он был большим и пушистым.

– Васька, ну-ка, давай, как мы с тобой делали?

Кот замурлыкал, но глаза не открыл. Федотова села на табуретку около Лизы, и подняла вверх правую руку. Кот, не меняя свой позы, поднялся на несколько сантиметров со стола и завис в воздухе. Похоже, он даже не проснулся. Федотова сделал несколько движений рукой. Кот, все так же лежа на воздухе, со свесившимися лапами и хвостом, поплыл в спальню и, судя по всему, приземлился где-то на кровать.

– Лизка, прости, правда. Все это есть. Ты же видишь. Тебе не показалось, на самом деле так. Мертвецы иногда ходят. На самом деле есть, и безголовый этот – он как призрак, он как кукла. Только без хозяина. Таких делали раньше, чтобы они всякие вещи в дом приносили. Сделают, из дерева, из тряпок, не из мертвечины конечно, и он как бы идет по соседям, забирает, что плохо лежит. К себе в дом тащит. Ну а там-то, в Матвеевском, ни дома нет, ни хозяина. Нечисть одна. Какие начисти вещи? Вот он и стал ходить, без цели. Как робот, понимаешь. Что последнее запомнил, уж не знаю чем они там после смерти запоминают, тем более без головы… Прости, Лизка, правда прости.

– А почему он без головы-то?

– Там долгая история, Лиза. Правда, долгая.

Оказалось, что Федотова переехала в Карташевскую несколько лет назад не просто так. Ее дальние родственники были последними савакотами, финнами, которых еще при шведах переселяли в места под Гатчиной с Карельского перешейка, из провинции Саво. Вместо тех финнов, что бежали от шведов в Новгород. Себя к савакотам Федотова не причисляла, но помнила о том, что когда-то в прошлом ее родня была частью того, исчезнувшего, народа.

– Ну, конечно у нас в Гатчине и финны-инкери есть, и ижора там, прочее. Но вот таких, чтобы как я – не осталось уже, на самом деле. Мать из финнов, а отец из води был, с Усть-Луги. Вот и что скажешь теперь, кто я? Последняя, говорю, зато видишь какую силу дали, как будто как раз, чтобы род завершить. Моим никому это не интересно. Дети выросли, кто в Питер вообще уехал, кто куда. Я осталась. И почувствовала, что нужно как-то развивать, знаешь.

– А что развивать-то?

– Ну, дар этот. Книжки читать начала.

– Ну, а сюда-то зачем приехали? Вам что, в Гатчине развиваться было сложнее?

– Не угадаешь, откуда что придет, опять же, кое-что бабка говорила в свое время. Теперь оказалась. Позвали. Тут и цыгане эти, и Бадмаев, Петр Александрович. И дом, собственно, из-за которого все и началось. Слышала ж про, Бадмаева же знаешь?

– Нет.

– Ему дача раньше принадлежала одна в поселке. Сейчас другие перекупили, конечно. Зеленая, на Железнодорожной. Сразу на повороте, как идти от станции. Тут рядом совсем. С витой такой оградой, на два хозяина вроде бы. Он раньше какого-то профессора была, еще до войны. Ну, профессор умер, а дачу купил Бадмаев. Хотя говорят что родственники его, но это официально. А так его инициатива, скажем так. Он ведь и раньше сюда наведывался, еще в самом конце позапрошлого века. Петр Александрович, на свое 150 лет, приобрел, к юбилею… Хотя ему тогда может и больше уже было. Тот, который еще Распутина лечил, помнишь же? Ты чего. Ну, читала же по него что-то?

– Нет, не знаю, не помню. Не читала вообще ничего этого. Что голову морочите какими-то стариками, Бадмаевым каким-то, про дачу рассказываете, зеленую. Я ж спрашиваю, что тут творится вообще.

– Лиз, ты хоть в Интернете тогда посмотри. Потом спрашивать начинай. Вот как посмотришь, так и поговорим, а раз я сказала, что дело есть – значит дело есть, и все.

В таких разговорах с Федотовой и проходили теперь вечера Лизы. Трудно было не поверить в то, что бывавшая жительница Гатчины рассказывала правду. Способность заставить кота летать не являлась единственным талантом из тех, которыми обладала Мария Павловна. Федотова действительно собирала лечебные травы, как и подозревали в поселке, и могла лечить людей. Если те этого на самом деле хотели. Особенно Федотова гордилась тем, что нашла за прудом, в самом начале леса, целое поле какого-то ужасно редкого в округе пальчатокренника. И рассказала Лизе, в один из вечеров, убрав звук на телевизоре, что иногда из леса к ней приходят черные люди, «как лешие, Лизонька», и что-то ей говорят. Как будто зовут с собой. Но Федотова каждый раз отказывается идти с ними. Лиза задавала редкие вопросы, думая о том, что старушка, несмотря на трюк с летающим котом и знание названий двух десятков растений из местного леса могла все-таки сойти с ума – одно другому совсем не мешало. То, что Федотова решила сделать ее своей ученицей, объявив об этом в одно субботнее утро, Лизу ничуть не смутило. В конце концов, она готова была проводить время в компании полоумной дачницы с большей охотой, чем в доме тетки. Где все напоминало о страшном событии той ужасной осенней ночи.

– Лизка, я вот верю в судьбу. Человек я немолодой. Столько, сколько Петр Александрович не проживу точно. А передавать все это кому-то придется, так или иначе. Ты если здесь, и стала частью, как говорится, всего происходящего – значит, тебе это и придется как-то перенять, что ли. Уж как, не знаю. Смотри, учись. Принципы понимай, суть, а не вот внешнее, и тогда будет толк и польза. Судьба твоя значит такая, а моя, помимо всего прочего, передать тебе. И точка.

Тянулись осенние дни. Федотова, показывавшая вечерами Лизе полеты кота, по-прежнему никак не реагировавшего на действия своей хозяйки, иногда ездила Гатчину, к детям или старым подругам. Возвращалась в поселок через день или два, ругая контролеров электрички. Лиза ходила на работу в магазин «Светлячок». Иногда Мария Павловна пыталась научить ее каким-то словам, которые якобы должны были помочь облегчить зубную боль или заставить огурцы прорастать быстрее. А закончив свои уроки, опять заводила разговоры про Матвеевским дом.

В деревне уже исчезло несколько велосипедов, прямо из сараев или с улицы, где они стояли под навесами. Федотова была уверена, что это проделки безголового мертвеца. Ясное дело, не просто мертвеца, а того курьера, что пропал в поселке. Все замыкалось на старом доме, там была настоящая причина происходящего. Федотова даже знала, что это за причина. Причиной были неупокоенные души, обитавшие там.

– Мария Павловна, хорошо, пусть там нечисть в доме. Велосипеды-то нечисти зачем?

– Кто ее, нечисть, знает. Они всегда какую-то ерунду делают. Шум наводят. Вот, в этот раз велосипеды забирают. Раньше, говорят, коров воровали. И людей. Теперь велики. Им нужно чтобы страх был. Чем больше страха – тем они сильнее. А отчего страх идет, не важно. Ты главное помни, что в церковь теперь ходи. Хотя б по праздникам. Помолись, как умеешь, если чувствуешь что.

– А что я чувствовать теперь должна?

– Да откуда ж я знаю, ну – там, беспокойство какое-то. Что-то должно быть, а иначе как?

Несмотря на всю тягу к рунам и заговорам, на полном серьезе рассуждая о бессмертном старике с Железнодорожной и бесах из леса, Федотова была на удивление набожной.

В один из дней, ближе к двум часам, когда и Мария Павловна, и Лиза (в магазине выключили электричество, ветер оборвал какой-то провод на улице, Мурат разрешил не приходить до завтра), мимо дома Федотовой на полной скорости пронесся оранжевый «Запорожец», в котором сидели цыгане. Машина, мчавшаяся по улице, была хорошо видна из окна кухни.

– О, Лизонька, смотри, начинается. Скоро гости будут у нас с тобой.

– Какие гости? Вы тут с цыганами общаетесь?

– Нет, нет, что ты, эти вот алхимики – это Бадмаевские ребята. Нет, гости не они будут. Но тоже, от него. Скоро совсем, если нормально пойдет, увидишь. За этим, собственно, я сюда и переехала.

После этих слов Федотовой не было в Карташевской целых четыре дня. Она снова уехала в Гатчину. А вечером, когда Мария Павловна вернулась, и на улице стемнело, Лиза услышала громкий стук на пороге. Этот стук испугал ее, напомнив про то, что безголовый мертвец все еще ходит по поселку. Федотова, ничуть не смутившись, пошла открывать дверь:

– Вот, говорила ж я тебе. Смог, значит. Как, не знаю, но смог. И даже до нас с тобой добрался!

Рыжий Васька высунул голову из спальни, недовольно мяукнул и скрылся под кухонным столом.

Когда Федотова отворила входную дверь, впустив морозный воздух в маленькие сени, Лиза увидела лежащего на пороге участкового Пивоварова. Участковый был бледным, с закрытыми глазами, почти не дышал, а правая рука его была в запекшейся крови и, кажется, ожогах.

– Ну, Лизка, давай, помогай, потащили милиционера, – скомандовала Федотова и немного отодвинулась в сторону, чтобы Никишина тоже могла подхватить Костю под руки. – На диван неси его, в большой комнате. Пока так положим, а дальше поглядим.

Буквально на следующий день Федотова стала называть его Мертвецом:

– Ну как, встал Мертвец там наш, или нет?

На вопрос Лизы о том, почему Мария Павловна именует участкового именно так, ведь он вроде бы жив Федотова показала продавщице статью в «Вестях Гатчины», еще двухдневной давности. В статье говорилось, что в поселке Карташевская, на Дачной улице, в заброшенном доме, обнаружен обезглавленный труп. Тело, по информации УВД, принадлежит участковому, Константину Васильевичу Пивоварову. Рядом с мертвым телом нашли более десяти велосипедов и их частей. Все велосипеды ранее принадлежали жителям поселка. На данный момент начато дознание, но уже сейчас ряд источников указывает на то, что именно Пивоваров мог быть причастен к краже транспортных средств граждан. И, возможно, исчезновению людей в поселке.

– Вот от того и называю. Мертвец Константин. Ловко они его, конечно.

– Кто они?

– Да менты с Сиверской. Это все их работа. Но, так случилось, опять же – судьба, не иначе.

После этого Федотова рассказала Лизе, что старший участковый Сиверской состоит в тайном обществе. Чем общество это занималось точно, Федотова не знала, так как подобраться к ним у нее до сих пор не получилось. В этом же обществе состоял и старый краевед Медведев, раньше работавший учителем, и еще несколько человек, которых Федотова видела несколько раз, но имена их ей неизвестны.

– Драконийцы, Лизка. Ну, рептилоиды там, может, не знаю. Бадмаев про Зеленого Дракона говорил, называл их Ordo Viridis Draconis. Чем-то подобным фашисты раньше занимались. Здесь, в Карташевке прямо. В Матвеевском доме.

– Что, серьезно верите в мента из Сиверской, который в сектанты подался? Я ж его видела, какой из него сектант, он же поди вечером с пивом у телика сидит, брюхо на стол перед собой кладет.

– А что, сектанты вот какой-то внешний вид особенный имеют?

Лиза задумалась. Продолжать разговор не стала.

Пивоваров несколько дней лежал без движения, дышал, не открывая глаз. Федотова, все это время словно не замечавшая участкового на диване, спокойно ходившая мимо него, и позволявшая рыжему Ваське спать на Костиной груди, в один вечеров отчего-то проговорила:

– Слушай, давай хоть умоем его. Понятно, что его теперь вроде как и нет, и жилье у него поди казенное тоже забрали, считай бомж бомжом. Но так ведь тоже нельзя, валяется здесь, в грязи весь.

– Может, в больницу его?

– Ага, а больница сразу к Загорному пойдет. Даже у фельдшерши вон, велосипед безголовый спер. Она мне сама говорила недавно, что подарок от депутатов пропал, ей летом еще подаренный, чтоб на выезды ездила. Как наградной, то есть. Понятно, что сейчас-то уже никто велики не крадет. Но сказали ж, что это вот он, – Федотова указала на Костю, – все устроил. Как думаешь, что она сразу же сделает, после оказания первой помощи преступнику, который не мертвым оказался, а валялся все это время в моем доме?

Отмывали Костю молча. Одежду снимать не стали. Федотова постеснялась. Стащили только грязную куртку, закатали рукава, расстегнули ворот на рубашке. Пивоваров был в крови, пыли и трухе от гнилых досок. Кровь, похоже, была его собственной, с правой, обожженной руки. Лиза, протирая пальцы Пивоварова, нащупала под слоем грязи что-то твердое, на тыльной стороне кисти. Решив, что это комок земли или кусок дерева, потерла сильнее, но твердый предмет не отставал. Потом, всмотревшись, увидела, что на покрасневшей коже поблескивает что-то металлическое. Это была октябрятская звездочка, покрытая красной эмалью, с белой надписью вокруг языков пламени костра. Звездочка была глубоко вдавлена кожу, будто впечатана. Кожа, окружавшая края звездочки, уже зарубцевалась.

– Ничего себе, бодимодификейшен… – Федотова провела пальцами по значку. – Это ж надо так было. Не отколупывай только!

Она ушла в спальню, и вернулась оттуда с пузырьком ярко-желтой жидкости:

– На вот, облепиховое масло. Смажь там по краям. Не думала что так вот его завертит-то. Чтобы прям в мясо вросло. Сильное значит было все это. Ну, зато теперь точно не потеряет. Смажь ему, говорю, где красное, вокруг, быстрее заживет.

Так, наспех очищенный от грязи и крови, Пивоваров пролежал у Федотовой до конца недели. Лизе было неудобно ночевать в доме ведьмы (или библиотекаря, Никишина еще не определилась, как называть теперь Марию Павловну). Диван был занят. Спать приходилось теперь на полу, в спальне Федотовой, на старом матрасе. Ночами Федотова возилась в кровати, сипела и не давала спать. Лиза уже подумывала вернуться к себе. В один из вечеров она, выйдя из магазина, остановилась, задумавшись, под фонарем, около переезда. Редкие снежинки падали сверху, попадали в круг желтого фонарного света и, долетев до земли, встречаясь со снова оттаявшей после оттепели грязью, исчезали. На переезде был опущен шлагбаум. Станционная смотрительница в оранжевом жилете поднялась на металлический балкончик своей бетонной будки-стакана и всматривалась куда-то вдаль. За шлагбаумом, со стороны лесной дороги на Кобрино, машины светили желтыми фарами.

Лиза думала, куда ей пойти сегодня. Соседи понемногу помогли заделать разбитое окно на летней кухне парниковой пленкой. В доме тетки теперь можно было ночевать, если хорошенько его протопить. И ужаса он более не вызывал. С появлением Кости, с того момента, как безголовый перестал бродить по деревне, дом стал просто домом. А ползущие по столу чашки, скрипящие доски, звенящие кастрюли и сами собой закатывающиеся в угол предметы стали воспоминанием. Жизнь как будто вернулась в свое прежнее русло. Но где-то был еще ведь и дом Федотовой, с ее летающим котом, дикими заговорами, все еще неподвижно лежащим на диване полицейским и туманными намеками пенсионерки на причины всего происходящего. На одной чаше весов была ипотека, Гатчина, тетка из Эстонии и работа в магазине. На другой – матрас на полу, древние племена, тайны, какой-то вечноживущий Бадмаев, руны и черные фигуры, приходившие к Федотовой из леса.

Товарняк с шумом помчался через переезд, застучал по рельсам. Цистерны то и дело заслоняли свет фар машин, ждущих, когда состав проедет.

– Да пошли вы в жопу все, – тихо проговорила Лиза себе под нос, и направилась на Руновскую. Заночевала она снова на матрасе, но с полной уверенностью в том, что сделала правильный выбор.

Было это в пятницу.

А в субботу утром Пивоваров открыл глаза и, с шумом втянув в себя воздух, прошептал:

– Ох ты…

– Ну, вот и Мертвецы у нас заговорили! Васька, брысь с участкового. Теперь, правда уже бывшего. – Федотова, в ночной рубашке и с маской из крема на лице, которую она всегда делала утром, по выходным, склонилась над Костей. Кот с урчанием убежал к шумевшей от ветра натопленной печи.

Очнувшийся Пивоваров в первый же день, услышав о том, что его обвинили во всем происходившем в Карташевской, что якобы его труп найден в Матвеевском доме, собрался сразу же ехать к Загорному, и начать разбираться. Но Федотова его остановила. Забрала у него севший телефон и выбросила в туалет на улице. Возвращаться во Всеволожск тоже, особо смысла не было. Памятуя о случае с другом сына приближенного к административным кругам Пивоваров понимал, что там его ничего хорошее не ждет. При этом Косте не верилось в то, что Ольшанский специально запер его в доме, решив поближе познакомить с тем, кто там обитал. Но согласился хотя бы выслушать Федотову. Федотова перед тем, как рассказать Косте историю того, что обитает в доме, сначала решила выслушать его собственный рассказ о том, как он очутился на пороге ее дачи.

Пивоваров не помнил. Точнее, все его воспоминания обрывались после того, как он, пронзенный зелеными лучами, устремился в черную бездну.

– И что, как оттуда выбрался, не помнишь? И откуда штука эта у тебя на руке? – Федотова пристально посмотрела в глаза Пивоварову, указав на звездочку.

– Если честно – вообще нет. – Костя попытался сжать руку, но боль от ожогов была слишком сильна.

– Странно, странно все это, – пробормотала Федотова, – ну ничего, разберемся как-то потихоньку. Главное, что ты оттуда живым вышел. Относительно, конечно. Не для всех. Но, думаю, тебя-то уверять в том, что какая-то нечисть в том доме есть, мне не нужно?

Необходимости в этом, действительно, не было. Костя, отлично помнивший и встречу с безголовым трупом, и свои странные перемещения в пространстве и времени, признал: «Ну, что-то такое там есть, конечно».

Рассказывала Федотова медленно, не торопясь. Давая Косте возможность отдохнуть, а Лизе – переварить то, что продавщица услышала. Ушло у нее на это несколько дней. Начала она с военного времени, повторив все то, что Никишина и так, уже знала – про «севастопольцев», оккупацию, про перезахоронения у мемориала.

А потом перешла к тому, как Матвеевский дом был связан с детским лагерем в Вырице.

Кто такой Дель-Фаббро на самом деле никто не знал до сих пор. Ясно, что он итальянец. Федотова предполагала, что, может быть, это Дель-Фаббро имел какое-то отношение к упоминавшимся в книгах Дель-Фаббро из Австралии, создавшим в начале 30-х в Аделаиде фашистскую молодежную организацию и «женский центр взаимопомощи». Под патронажем Кафедрального собора Франциска Ксавьера. Муссолини называли «сыном кузнеца», так как его отец, действительно, занимался кузнечным делом. А «fabbro» переводилось с итальянского как «кузнец». Опыт работы в библиотеке дал Марии Павловне умение наводить справки по внутренним каналам относительно разных вопросов. Могло статься и так, что имя наводившего в военные годы ужас на всю округу коменданта было не более чем псевдонимом. И комендант из Вырицы к австралийским фашистам никакого отношения не имел. В общем, о происхождении Дель-Фаббро точно узнать никому ничего так и не удалось. Даже Бадмаеву.

– Вы вот подумайте сами, Мария Павловна, где Аделаида, а где Вырица с Карташевской?

– Лиза, Земля круглая. Исключать никакую из возможностей нельзя. Но это все несущественно. Откуда этот Дель-Фаббро взялся не особенно интересно. Гораздо важнее то, что он тут делал. И чем в итоге закончил.

– Как-то странно вообще связываете все, Мария Павловна. На кенгуру он, что ли, в Вырицу прискакал? Сами ж до этого говорили, что его и австрийцем тоже называли, а не австралийцем.

– Слушайте… А может и правда как-то эти ваши «кузнецы» друг с другом связаны? Ну, допустим, кто-то в Австралии, кто-то у нас, в Карташевской был. А кто-то еще где. Не знаю. В Монголии какой-нибудь. Или Аргентине? – Костя повернулся на диване на другой бок.

– Может быть. Про это ты, вот про такие инсинуации глобальные, у Бадмаева спроси. Он это любит. А меня не перебивай, и слушай дальше, Константин. Тебя, Лиза, кстати, тоже касается. А то оправлю кота левитировать для практики. В сарай.

Знал ли что-то о деятельности Дель-Фаббро бригадфюрер СС Франц Шталкер, руководивший Гатчинским концлагерем ДУЛАГ, и в формальном подчинении которого были все остальные филиалы оного? В своих официальных отчетах о Кузнеце он не упоминал. Но Федотова сомневалась, чтобы дела Ансельмо оставались для непосредственного руководства тайной. Если Дель-Фаббро привлек к себе внимание СС, то, скорее всего, мог ссылаться на обычные для того времени эксперименты – по переливанию крови, по изучению особенностей человеческого организма, и прочее, так распространенное на оккупированных территориях. Дель-Фаббро в Карташевской пытался с помощью древних ритуалов и манипуляцией с человеческой энергией помочь солдатам Германии в их походе на восток. А позже, когда стало понятно, что сопротивление Советов не остановить, и они начитают вести контрнаступление – пытался с помощью «магических практик» (Федотова говорила именно так) сдержать силы противника. А заодно и обеспечить себе вечную жизнь. Для этого нужна была кровь. Однако, та осторожность, с которой Дель-Фаббро действовал, не убивая всех своих подопечных, «севастопольцев» в Карташевской трудовой колонии, а привозя новых, из других частей сети концлагерей, намекала, что действия его все-таки не должны были иметь особой огласки даже в фашистских кругах. Железную дорогу на Лугу ведь тоже нужно было как-то восстанавливать. А большая часть магических опытов австрийско-австралийского итальянца заканчивалась смертью тех, на ком он их проводил.

Созданная комендантом лагеря в Вырице ячейка оккультистов, со слов Федотовой, поклонялась Зеленому Дракону, обещавшему им помощь в борьбе с советской властью. Или даже бессмертие. Но для самого Дель-Фаббро все разговоры о вечной жизни, по крайней мере – такой, какой он себе представлял ее тогда, остались не более чем обещанием. Здесь Федотова разразилась длинной речью о том, что по большому счету все подобного рода договоры с инфернальными силами являются не более, чем обманом. Из Гатчины фашисты ушли в январе 1944-го. Ансельмо был застрелен еще в июле того же года. Когда вез из Вырицы новый материал для своих ритуалов. Двоих детей.

День был жаркий, комендант ехал в своей открытой повозке, запряженной тройкой, по пыльным дорогам Карташевской. Правил он сам. В повозке, позади коменданта, сидел его любимый белый пес Оззи. Сзади, медленно, не обгоняя, следовал черный автомобиль. В котором, помимо водителя и охранника из младших офицеров, было два мальчика. Один просто лежал на заднем сиденье и бредил. Другой сидел рядом и смотрел в окно на медленно проплывавшие мимо дома, прохожих, деревья и небо. Дель-Фаббро подъехал к Матвеевскому дому, остановил лошадей. Их начали распрягать. Лошади, взмокшие на жаре, похрипывали и били копытами по высушенной солнцем земле, поднимая облачка рыжей пыли – просили воды. В то время двор Матвеевского дома, обнесенный оградой из досок, не был пустым. В нем находились сараи, длинный барак (места всем работникам в самом доме уже не хватало) и несколько навесов, для дров и инструментов.

Машина с детьми остановилась у ворот. Водитель ждал, пока повозку коменданта уберут с проезда, а лошадей отгонят в стойло.

Дель-Фаббро уже шел к дому, на втором этаже которого находились его кабинет, а на чердаке – лаборатория. Чтобы подняться на второй этаж, нужно было пройти между рядами двухуровневых нар. Так Дель-Фаббро, приезжая сюда из комендатуры, мог видеть общее состояние подопечных, выбирая по необходимости новый материал для своей работы. Но в тот жаркий июльский вечер он не смог оценить, все ли из обитателей дома здоровы, бодры и готовы к труду на железной дороге. И, возможно, к тому, чтобы еще чем-то, более существенным, послужить на благо Рейха.

Во дворе дома Дель-Фаббро ждали партизаны. Небольшая группа из семи человек. Узнавшая, что на самом деле происходила в те годы в Матвеевском дома. Один из ушедших в лес в самом начале оккупации жителей поселка застал коменданта и его соратников в лесу за деревней, на болоте. Когда они, после очередного ритуала, собственноручно избавлялись от того, ненужного, что неизменно оставалось, и было следствием их дел. Пораженный, партизан, как мог, записал все увиденное и отнес записку, «официальным рапортом», командиру отряда. Командир, два раза прочитав листок, мелко исписанный кривыми буквами, принял решение о том, что происходящее в Карташевской нужно прекратить немедленно.

И после этого, жарким вечером в середине июля 1944-го года, на дворе Матвеевского дома началась стрельба. Охраны у дома в тот вечер было мало. Партизаны выбрали момент возвращения Дель-Фаббро, когда большая часть офицерского состава еще оставалась в Вырице, выполняя поручения по итогам инспекции, а рядовые наблюдали за работами по укладке железнодорожного полотна.

Один из мальчиков, тот, что до этого сидел у окна, воспользовался суматохой и решил бежать. Он смог выбраться из черного «Фольксвагена» и бросился от деревни в сторону леса, вслед за уже отступавшим партизанским отрядом. Из семи членов отряда выжило только трое. Мальчик до самого начала весны жил вместе с ними, а потом его отвезли в Ленинград.

На земле перед Матвеевским домом лежало пять тел. Четверо пришедших из леса и комендант лагеря в Вырице, Ансельмо Дель-Фаббро, с простреленной головой.

– Стрелял мой отец. – Федотова сидела за столом и размешивала сахар в кружке. Иногда ложка задевала дно, и тогда раздавался чуть слышный металлический звон. – Он тогда и выжил. Он же первым и увидел всех этих, в зеленых балахонах, в лесу. Говорил, что ночью разглядел их на поляне у ручья, и записал увиденное. Пристрелил того немца. Так, что опознать даже, говорили, было невозможно. Потом ушел вместе с товарищами и тем пареньком обратно, в лес. Между прочим, до конца войны дожил, потом в Гатчине служил… Вставайте, покажу сейчас вам кое-что.

Федотова поднялась из-за стола и направилась к двери. На улице было холодно. Снова выпал снег, укрыл деревья в саду, лужи и дорогу. Он таял, с крыши капало. Федотова взяла из прихожей лопату, стоявшую в темном углу, за мешками с картошкой, и протянула ее Косте:

– На, разомнешься. Пора уже. Судя по тому, как ты возишься на диване ночами – силы у тебя есть.

А после этого отвела Лизу и Костю к холмику с крестом, у самого забора. Тому самому, который весь поселок называл «могилкой», и, глядя на который, крутил у виска, неизменно вспоминая «сумасшедшую бабку».

– Копай, Константин.

Костя вопросительно взглянул на Федотову:

– Там что у вас, батя закопан?

– Костя, не в твоем положении шутить. Копай, а там увидишь.

Земля была еще мягкой, подтаявшей. Лопата шла хорошо. Копать пришлось недолго. Через пару минут лопата уперлась во что-то твердое.

– Вот, а теперь вперед давай, только к крестику ближе. Как траншейку такую. И осторожней.

В яме, отмеченной крестом, лежал продолговатый сверток темно-серого брезента. Когда Костя закончил очищать его от мокрой земли, Федотова встала на колени и достала сверток из ямы. Развернула прямо на снегу. В свертке лежала винтовка Мосина, советская «трехлинейка». И пара десятков патронов к ней, завернутых в прозрачный целлофановый пакет.

– Мария Павловна, вы что, сдурели что ли? У вас тут оружие на участке. Его ж как минимум надо в сейф. На охотника вы вообще не похожи, откуда это богатство? – Пивоваров, оперившись на лопату, принялся разглядывать винтовку. – Да она и рабочая поди еще, судя по всему. Постреливали что ли у себя в библиотеке-то?

– Вот именно из этой винтовки папа мой того гада здесь, в Карташевке, и пристрелил. Голову снес «на ура», как говорил. Прямо в лоб. А относительно оружия – так ты сейчас, извини, Константин, не при исполнении уже, посмертное составление протокола это, конечно, интересно. Но вот прямо ноу-хау – мент на вечной службе. Забудь уже. Думаю, и не такое ты видел. Пошли в дом, правда, а то вдруг кто увидит.

Передав винтовку Лизе, заставив Пивоварова закопать ямку, восстановив видимость маленькой могилы, Федотова направилась к крыльцу:

– Тут вообще у могилки двойная функция: и искать никто не станет в земле оружие, если кто и расскажет. Ну, вдруг. И сама по себе могилка на участке как бы отпугивает непрошеных гостей. Психология. Вот ты, Пивоваров, мог бы подумать, что там не собачка или кошка закопанная лежит, а это?

– Я – нет.

– Вот, то-то и оно. А еще участковый, с людьми общаешься.

Все деревянные части винтовки, и приклад, и накладка на стволе, была исписана маленькими значками – прямыми и ломаными линиями. Складывавшимися в узоры, идущими одна за другой по несколько вряд, или же расположенными в разнобой. От этого казалось, что деревянные части винтовки раскрашены кем-то под шкуру леопарда.

– Сама делала, у мужав в гараже. Выжигатель у сына на время попросила, сказала, что для клуба пенсионеров надо помочь картину доработать, чтобы на стенку председателя повесить. Руническая винтовка получилась, в наследство от родителя. – Войдя в дом, Федотова положила «трехлинейку» на стол, прямо на клеенчатую скатерть в цветочек, между сахарницей и чайником. – Но это все так. На всякий случай. Тут важнее другое. Вы вот скажите мне, ничего здесь не замечаете? Оба?

И с этими словами Федотова указала на самый конец приклада. Там виднелся знак, выбивавшийся из общего ряда. Был он больше и как будто бы гораздо старше того, что библиотекарь собственноручно нацарапывала на «трехлинейке». Пять линий одинаковой длины, расходившихся в разные стороны из одного центра. Знак, походивший на цветок, был вырезан на твердой древесине глубже рун Марии Павловны, и выкрашен красной краской.

– Висикарикинен.

– Чего? – Лиза взяла было винтовку в руки, но сразу же опустила на стол.

– Пятиконечник, Лизка. Вот примерно такой, какой у нашего Мертвеца на руке.

– Так у него же там звездочка октябрятская.

– А это без разницы. Я ж тебе говорила все это время – ты на принцип смотри, на суть. А не на то, кто что делает внешнее.

– Как узел Осмо что ли?

– Ну, примерно да. Хоть что-то запомнила.

Такие знаки очень давно, еще до прихода сюда новгородцев, финнов и шведов, рисовали на своем оружии местные племена. Отец Федотовой, вожанин, решил, что знак поможет ему выжить в той, уже далекой, войне. И, похоже, знак действительно помог. Ну, а может отец Федотовой просто умел стрелять лучше и быстрее уклоняться от чужих пуль, чем другие.

Когда-то «пятиконечником» отгоняли от домов злых духов. Его рисовали на земле в коровьих загонах, по всем четырем углам. Иногда проводили ножом, не надрезая кожу, по лбу больного, и тогда он выздоравливал. Главным условием было то, чтобы «пятиконечник» рисовали не разрывая линий, и ни разу не оторвав руки от рисунка. Такую эту звезду-цветок, по словам Федотовой, называли еще «пятикорневой» – линии, расположенные по круг центра, у нее были устремлены как бы куда-то в глубину, в другой мир. И там действовали, скрыто от людского глаза.

– Вообще, вот очень хороший охранный знак, говорят. Даже если заблудился, в лесу, или что еще – то просто на пятке правой висикарикинен хоть веточкой нарисуй, и иди. Тогда даже что-то не пускает если, то уже от твоих следов само убежит.

– Ну, хорошо все это, Мария Павловна, – проговорила Лиза, – а нам-то что от этой всей истории, если до этого говорили, что мертвец в доме как-то связан с современными, живыми, из Сиверской, сектантами, Костю к мертвецу и заманившими? Это вот все зачем, винтовку включая?

– Что значит «зачем»? Ты подумай. Все взаимосвязано. Судьба, говорю же. Может, Пивоваров вообще там не случайно оказался? И знак этот, и ружье отцовское, и все вообще… Я думаю, Бадмаев мог специально ждать.

– Да опять Бадмаев Ваш…

– Ну, он, и что? Понимаешь, Лизка. Эти мертвецы. Ну, их так просто не убьешь. Не знаю вот, как тебе сказать даже. Костя поди понимает. Он был там, знает, что это такое. Они же призраки, по сути. Как ветер, дым. Что ты дыму сделаешь, пока он из трубой идет? Хоть камни кидай, хоть ножом руби. Ничего. А этот дым он ведь не от огня. Он от другого. Как… Ну, как мысленный дым, что ли. Дым от того, что раньше было. Дым от этого фашиста, которого застрелили. Сейчас ставший плотнее.

Федотова подошла к окну, за которым снег таял все быстрее, и земля снова становилась черной по всему огороду. Высокие ели, росшие у дороги, покачивались на ветру. По небу быстро плыли белые облака.

– Как-то стало так, что нежить из дома уплотнилась. И Костя в этом тоже, своим визитом к ним, поучаствовал. И краевед этот из Сиверской, тоже. Призрак обрел структуру, Лизка. Как тело, но немного иное, чем у меня, у тебя, у Кости или у кота вон, например. Так Бадмаев и говорил, так и есть.

– Вы что ж, со стариком своим Костю как приманку туда бросили?

– Нет, Костя сам пошел. И старик его отговаривал. Правду ж отговаривал, Константин?

Константин кивнул, внимательно слушая Федотову и понимая, о чем она говорит.

– Вот именно. Это все Медведев со своими друзьями. Такими же ненормальными, как фашисты в свое время были. А значит, раз он, Дель-Фаббро, стал… Ну, плотнее как бы, из-за этих вот, любителей Дракона в Сиверской, мы и его сможем обратно отправить. И их тоже, успокоить. Потому что они все связаны, все вместе, как по радиосвязи, или по вайфаю. Сигнал передается из одной точки в другу. Чтоб было понятнее. И нет источника – нет и приемника. Но, конечно, можно и приемник от источника убрать.

– Так и кто их них «приемник», а «приемник» кто?

– Думаю, они и сами этого на самом деле не знают. Говорю же, сумасшедшие… Лиз, ты на меня-то так не смотри, хорошо? Я, между прочим, и тебе помогла, ошибку свою исправив, и Костю подлечила.

– Ладно. Ну и как успокаивать, например, тех, которые из Сиверской? Так же как и отец Ваш?

– Не исключено, Лизавета. Но сперва попробуем другой способ. Если эта винтовка один раз Дель-Фаббро смогла убить, значит и еще раз сможет. Хотя сначала я вас все-таки к Петру Александровичу отведу. Нам всем у него в гостях полезно будет побывать. Дело-то серьезное. Завтра. А потом и покончим со всем этим.

Костя и Лиза молчали, глядя на Федотову. Бывшая библиотекарь тоже, на некоторое время, затихла. После чего, удобнее устроившись на табурете, пододвинула ближе к Косте тарелку с печеньем, которое Лиза вчера принесла из магазина:

– Ты ешь, не стесняйся. Лопатой махать, конечно, можешь, но тебе силы нужны, чтобы восстанавливаться. Скоро охотиться на призраков пойдем.

Огонь

Электричка мерно стучит своими колесами, и мимо окон проносится темнота. Вагон покачивается. Сиденья оранжевые, деревянные, выкрашенные масляной краской. В вагоне пусто. На стенах вагона редкие объявления. На поворотах двери, ведущие в тамбур, открываются, отъезжая в разные стороны, а потом сами собой захлопываются. Одна ударяет о другую со звуком, едва различимым, если находишься в самой середине вагона. Именно там и сидел сейчас Олег Иванович Медведев, поставив в ногах свою спортивную сумку. Контролеры в последней электричке, идущей из Луги в Санкт-Петербург, редко проходят по вагонам. Ехать от Сиверской до Карташевской немногим более пяти минут.

О случившемся с Пивоваровым, о том, что участковый смог выбраться из Матвеевского дома, Медведев узнал сразу же. В тот момент, когда Дель-Фаббро упустил Костю из пространств над бездной. Летящая во мрак, подобный тому, что окружал сейчас электричку, звезда, вспыхивавшая и угасавшая среди клубящегося ничто, была явным знаком того, что Пивоваров смог спастись. Как теперь быть, и что делать? Медведев знал, где участковый окажется в первую очередь. Окажется он в доме Федотовой. После жертвоприношения у Серьезного Человека, в особняке на повороте реки, дачница в очках и красной панаме никак не выходила из головы старого краеведа. За прошедший с того времени месяц он смог выяснить, кем она была. И сразу же понял, что появилась она в тот вечер на берегу Оредежа не просто так: «Лесные зверюшки расскажут ведьме о том, что происходило в доме». Хотя, ни в каких зверюшек Олег Иванович, конечно же, не верил. Рассказать о ритуалах Зеленого Дракона, регулярно проходивших в доме, Федотовой мог кто-то из работавших на участке, например, садовник. Да и сама она, скорее всего, не первый раз приходила туда, к обрыву у быстро бегущей реки. Как знать, сколько ритуалов уже застала, и что ей вообще известно? Но рассуждать нужно не так. Спрашивать нужно о том, когда вслед за Федотовой в Гольмдорфов лес наведается теперь Бадмаев.

Четыре года тому назад Медведев уже сталкивался со стариком в Сиверской. Там, где автомобильный мост выходил на усадьбу Фредериксонов, около кинотеатра. Медведев шел по улице. А Бадмаев шел ему на встречу. Когда они поравнялись, старик просто начал задавать вопросы. И стало сразу же понятно, что старик знает все. Но в его версии событий, разворачивавшихся на протяжении последних десяти лет в округе, главным действующим лицом был Дель-Фаббро, а вовсе не Медведев:

– Олег, послушай. Я мог бы, конечно, и кого-то еще попросить. Чтобы они, эти кто-то, все прекратили. Но я хочу, чтобы ты сам понял, что творишь. Подумай, просто вспомни, как все начиналось. Ради чего ты все начал вообще. Не знаю, может быть, цели правильные. Мать твоя была хорошей женщиной. Скорее, не плохой, по-своему. Время тогда было такое. Но что ты-то хочешь? Что пытаешься доказать? Я же верю все-таки, ты не только лишь из-за того, что немец тебе наобещал, иди Дракон твой. Ты ведь не знаешь на самом деле ничего. А пока эта пиявка к тебе присосалась, Кузнец.

Видимо, под «кем-то, кто может все прекратить», старик имел в виду цыган. Медведев их не боялся. И тогда, на мосту, у искрящихся молодой зеленью красных берегов Оредежа сказал, что намерен завершить начатое сам. Не только потому, что слишком многое уже сделано. И не по тому, что хочет доказать, что его мать совершенно напрасно была обвинена в помощи фашистам – она, действительно, помогала. Но не фашистам, а своим детям. Узнав все, что знает теперь он, Олег Иванович, знает, Медведев хотел еще и успокоить мать, душа которой оказалась в ловушке старого дома вместе с остальными, мертвыми, членами чешуйки военного времени. А еще он хотел получить, чего не смог достичь итальянец.

– Про маму твою вопрос спорный, очень спорный… А ты, что ты достичь решил? Что он не получил, ты понимаешь? Он пуль слишком мало получил, одна в голову для такого, свихнувшегося, это очень мало. Ты же знаешь, кто я, и зачем здесь. Твой Дракон, Кузнец, все это, с чем ты связался – оно, я уверен, уже рассказало тебе. Зачем ты с ними дела вообще какие-то имеешь после этого?

Медведев был уварен, что Дель-Фаббро хотел обрести вечную жизнь. И вечную власть над миром. Не ту, что была у фашистов. А настоящую, такую, от которой мир не имел бы больше власти над ним. Проговорил он эти слова как будто бы от своего имени, но Бадмаев понял, что фраза эта пришла к Медведеву во сне, во время одного из визитов Зеленого Дракона.

Старик не сказал тогда на это ничего. Ушел, растворившись в толпе спешивших на вокзал. Но Медведев знал, что с той поры он всегда рядом. Наблюдая за тем, что происходит в чешуйке, и как она меняется, становясь сильнее день ото дня.

И вот, с появлением Пивоварова, все начало меняться. Хотя, вполне вероятно, что перемены начались раньше. Когда Дель-Фабро стал получать все больше сил, заглушая то, чистое и безличное знание, что наполняло сны Медведева. Теперь он полупрозрачной тенью парил где-то на периферии сновидческого зрения, обретая формы то офицера СС, то просто темного, сумрачного облака, то белой собаки, возникающей в глубине пейзажа из сна. Поделать с этим ничего было нельзя. Только лишь окончание ритуала растворит мертвого коменданта. Освободит всех остальных. И наполнит Медведева той силой, что сейчас все еще держит мертвеца в мире живых. Чем быстрее будет завершено задуманное, тем быстрее исчезнет Дель-Фаббро. Олег Иванович знал это, и хотел этого всей душой.

Медведев понимал, что Кузнеца следует сохранить до завершения ритуала. Ведь он был тем сосудом, что копил в себе необходимые Дракону потоки, начиная еще с прошлой, незаконченной, работы. Был сосудом, хранившим их и для Медведева. Теперь – Олег Иванович ехал в Карташевскую, зная о намерениях Федотовой и о том, что Костя жив. Чтобы воспрепятствовать их визиту в Матвеевский дом.

Дель-Фаббро взвыл, когда старая библиотечная ведьма достала из земли винтовку. Вой этот был не звуком. А чем-то, что заставило Олега Ивановича похолодеть, сидя в своем домике Куйбышева, и выронить на пол раскрытую книгу.

Финал ритуала уже близок. Даже то место, где все должно завершится, уже выбрано. Оно было центром невидимых линий, гудевших сейчас где-то в темном пространстве Дракона, на пересечении пяти лучей огромной пентаграммы, вершинами которой являлись нарисованные по всей округ Синициной змеиные длани – заброшенное поле, чуть севернее последнего дома за оврагом, на самой границе Сиверский. Там, где во Вторую Мировую была одна из общих могил, со временем забытых и распаханных под колхозные угодья. Место ждало. А Кузнец, напуганный тем, что кто-то из потомков его убийцы снова держал в руках заговоренную винтовку, ждать не мог. В зверином ужасе метался он где-то в том, темном Матвеевском доме, ставшим для него клеткой. Рвался наружу, звал Медведева. Став во много раз сильнее, чем еще пару месяцев назад, Дель-Фаббро все еще помнил свою смерть и страдания, ее сопровождавшие. Влияние его на Медведева (это краевед вынужден был признать) стало в разы сильнее.

Электричка остановилась. Олег Иванович вышел в морозную ночь. Поезд понесся дальше, на Петербург. Перрон был пустым. Пройдя вдоль бетонной платформы, Медведев спустился вниз по лестнице к канаве, через которую был переброшен ветхий железный мостик. Когда Медведев шел по нему, то листы железа гулко ухали в темноте, подрагивая под ногами. Сухой бурьян в человеческий рост шуршал, задевая сумку. Шел он в темноте, ощущая присутствие в поселке древней, могучей сила. Шел мимо участка с усадьбой певца Печковского, мимо Железнодорожной улицы, в самом начале которой находилась старая дача Бадмаева. А потом – свернул на Руновскую. И увидел дом, где сейчас находились, и скорее всего, спали, Мария Павловна, Лиза и Пивоваров.

Первой проснулась Лиза. От того, что ей было трудно дышать. Комнату наполнял дым. Был он хорошо заметен даже в темноте. Серые клубы висели в воздухе, заслонив свет фонарей с улицы. Желтые плафоны на Руновской превратились в звезды со множеством лучей. Лизу спасло только то, что она лежала на полу, на своем жестком матрасе – дыма внизу было меньше. Никишина вскочила и принялась расталкивать Федотову. Та проснулась и бросилась искать очки на тумбочке, тихо ругаясь. Вдвоем они выбежали из спальни и подняли Костю, который уже начал кашлять. Большая комната у печи тоже была в дыму.

– Свет не включайте, – прокричал Костя, натягивая куртку, – на кухне газ, баллон. Искра может пойти! Дверь не открывайте пока!

Но было уже поздно. Федотова в ночной рубашке и тапочках, с пуховиком на плечах, запинаясь о пустые ведра и грабли в сенях, повернула засов, и дверь распахнула. В ту же секунду на дальней стене комнаты, там, где стоял шкаф с книгами и сервизом, показались языки пламени. Федотова остановилась на пороге и вместо того, чтобы выскочить во двор, побежала обратно, в спальню.

– Мария Павловна, ты куда? – Костя был в прихожей, помогая Лизе одеться.

– Пивоваров, молчи, Лизку выводи.

Дам висел под потолком, глаза слезились. Костя вытолкнул Никишину в дверной проем, и сам выскочил следом за ней. Через секунду из горящей дачи показалась Федотова с сумкой через плечо, куда она наспех побросала свои документы, и брезентовым свертком, в который была завернута винтовка.

– Все, самое ценное спасла считай. Боженьки, что ж делать-то теперь?

Дом пылал. Его дальняя, обращенная к соседнему участку стена была полностью объята пламенем. Огонь уже перекинулся на соседский сарай, стоявший вплотную к забору. Свет в доме соседей горел, по участку метались тени – люди заливали сарай водой, закидывали огонь мокрым, смешавшимся с грязью снегом, пытаясь не подпустить огонь к дому.

Лиза щурилась, гладя на пламя, плясавшее уже около конька крыши. Трясущимися от холода руками набрала номер на телефоне, чтобы вызвать пожарных. Оператор уточнял адрес. Стало понятно, что дачу Федотовой не спасти. Библиотекарь, считавшая себя ведьмой, стояла рядом с Никишиной. Открытая настежь входная дверь поскрипывал на теплом от огня ветру. Темнота прихожей озарялась желтыми и оранжевыми вспышками. Пивоваров взглянул в сад, через который к дому шла тропинка, зажатая между по-зимнему голыми кустами крыжовника. Калитка была открыта. На тропинке стоял пожилой мужчина. У ног его Костя разглядел спортивную сумку и пару пустых флаконов от жидкости для розжига костров. В руках у мужчины был нож.

– Медведев, козел старый, что ж ты наделал-то? – Федотова направилась к мужчине. Тот, молча, шагнул к ней. И, не говоря не слова, вытянул вперед руку с ножом. Федотова охнула. Костя не смог разглядеть из-за едкого дыма, что произошло дальше. Но библиотекарь, стоявшая на тропинке спиной к Косте, схватилась за грудь. Брезентовый сверток и сумка вывалились из ее рук. А вслед за ними повалилась на снег, искрившийся в отсветах пожара, и сама Федотова. Медведев опустился на корточки, еще несколько раз поднимал и опускал нож. Затем, перешагнув через пытавшуюся подняться Марию Павловну, направился к Лизе, все еще объяснявшей службе спасения по телефону какой из домов в Карташевской горит.

Поняв, что собрался сделать старик дальше, участковый бросился на него. Но Медведев поднял нож вверх, и на секунду Косте показалось, что лезвие блеснуло зеленым, а руку, держащую рукоять ножа, окружает ореол изумрудного света. Невидимая сила отбросила Костю на сухие кусты. Лиза заметила Медведева и побежала к калитке. Старик, развернувшись, полоснул в гудевшей пламенем темноте ножом. Лиза вскрикнула, прижав руку к левому боку, упала на колени. Нож задел ее, разрезав куртку. Горячая боль обожгла все тело. Теперь бежать она не могла. Оставалось только идти вперед, к улице, по тропинке мимо спортивной сумки, держась руками за раненый бок.

Костя подбежал к лежавшей на земле Федотовой. Голова библиотекаря была повернута на бок, на толстых стеклах очков плясали отражения языков пламени. Размотал сверток, достал покрытую рунами винтовку. Времени заряжать ее сейчас не было. Патроны, завернутые в пакет, нужны было еще как-то распаковать, а мокрые, замерзшие от снега пальцы не слушались. Старое ружье, неизвестно сколько провалявшееся в земле, могло вообще не стрелять. Схватив «трехлинейку» за цевье, Костя с размаху ударил Медведева по спине прикладом.

Удар был сильным. Костины руки дрогнули. Медведев пошатнулся, но не упал. А повернулся лицом к Пивоварову. На какое-то время Косте почудилось, будто бы лицо старика ему знакомо. Обычное, правильное лицо. Подобное тысячам. Такое же лицо было у Дель-Фаббро. Только сейчас, на этом ничем не непримечательном лице, ставшим желтым от огня, были седая щетина и морщины. Наваждение сразу же прошло. Буквально через секунду ощущение того, что не старый сумасшедший краевед из Сиверской, а комендант детского трудового лагеря из Вырицы смотрит сейчас на Костю, исчезло. И Медведев опять превратился в обычного старика с ножом.

– Константин Васильевич, собственной персоной, – проговорил он. – Здравствуй, Константин.

После этих слов Олег Иванович, забыв о Лизе, устремился к участковому. Но получил еще один удар прикладом винтовки. На этот раз в грудь. Костя, кажется, даже услышал хруст ребер. Но старик все еще не падал на землю. Наоборот, он начал медленно подниматься в воздух.

Словно рыжий кот Федотовой, оставшийся в полыхающем сейчас доме, с помощью которого библиотекарь учила Лизу «управлять видимой реальностью», Олег Иванович воспарил над землей в свете пожарища. Он завис над огородом. Ветер трепал его разметавшиеся седые волосы. Расставленные руки, в одной из которых был зажат нож, сияли зеленым. Если бы у винтовки был штык, то Костя мог бы достать Медведева. Но штыка не было. И Медведев был недосягаем для Пивоварова.

Наступила тишина, в которой слышалось, как огонь гудит, пожирая одну за другой доски старой дачи, как пощелкивает шифер на ее крыше. Лиза добралась до калитки, выбежала на улицу и смотрела на то, что происходит на участке, из-за еловых ветвей. Участковый стоял напротив парившего в клубах дыма краеведа, медленно отступая к мертвому телу Федотовой. Единственным, что могло спасти его от летающего старика с ножом, были патроны, которыми он до этого пренебрег. И то, что «трехлинейка» все еще была в рабочем состоянии.

То, что Медведев завис в трех метрах над землей полностью неподвижно могло показаться только лишь издалека. Костя, уже разрывавший целлофан, вставлявший длинные, блестящие патроны в коробку ствола, видел, что старик дрожит, что руки его искривляются, и ноги, словно у того, безголового, тела в Матвеевском доме, чуть заметно изгибаются под странным углом. Так, как если бы Медведев не висел в воздухе, а лежал на дне ручья с чистой прозрачной водой, а Костя – смотрел на него с поверхности, и все, что находилось на дне, вторя движению ряби водной поверхности, мелко подрагивало в ритме движения волн. Винтовку Мосина Костя видел живьем всего четыре раза в жизни, причем один из них здесь, на участке Федотовой. Но примерно представлял, как правильно уложить обойму. Потянул ручку затвора на себя. Потом ударил ладонью по ручке с круглым набалдашником, чтобы та встала, щелкнув, на место. Почувствовал запах оружейного масла, такой же, как когда-то в тренировочном тире Всеволожска. Неужели Федотова следила за винтовкой, смазывая металл? От Федотовой этого вполне можно было ожидать.

Медведев тем временем, выставив руку с ножом вперед, уже плыл к Косте. Плыл в воздухе он медленно. То ли старику с трудом давалось умнее летать, то ли присутствие винтовки с вырезанным на прикладе пятиконечником мешало ему, сдерживая и не давая подобраться к Косте быстрее. Скорость полета краеведа была совсем небольшой. Костя, сидя на земле, прицелился.

Выстрел прогремел над спящей Карташевской, заглушив и гул огня, и крики с соседнего участка. Пивоваров не попал. Обожженная после визита в Матвеевский дом рука не могла держать винтовку прямо, пришлось положиться только лишь на удачу. Пуля прошла мимо Медведева, гораздо правее старика. Дернув за ручку затвора, выбросив гильзу, Костя прицелился снова, но Медведев был уже совсем рядом. Ударом ноги он выбил винтовку из рук Кости и так, словно державшие его силы в одно мгновение исчезли, всем телом свалился на Пивоварова, прижав того к сырой земле. Левым локтем Олег Иванович уперся в Костино горло. Занес нож, ударил, но Пивоваров сбросил с себя старика и, не поднимаясь на ноги, неловко толкнул того в плечо правой, обожженной, рукой, в которой поблескивала звездочка. Это был даже не удар, а попытка просто удержать Медведева на расстоянии. Рот краеведа открылся, будто бы Олег Иванович пытался что-то крикнуть. Но вместо звука он издал только какой-то нечленораздельный хрип и, поднявшись на ноги, попытался пнуть все еще лежащего Костю в голову. Пивоваров схватил ногу старика обеими руками, потянул на себя. Медведев свалился на снег, бешено размахивая перед собой ножом, не позволяя Косте приблизится.

Лиза что-то кричала Косте с улицы, указывая на дорогу. Темная улица озарилась светом фар. Несколько автомобилей въехали на Руновскую. Пивоваров решил, что это пожарные. Но совсем скоро стало ясно, это фары не принадлежат большим пожарным машинам. Из оранжевого «Запорожца», остановившегося в числе прочих легковых автомобилей у калитки, выскочил Гриша, еще несколько дней назад угрожавший Косте. В руках у которого была арматура, та семя, которую он показал участковом с заднего сиденья. Десяток цыган вбежал в сад, направляясь к борющимся на земле. Бадмаев, приехавший вместе с ними, успокаивал Лизу, усадил ее в какую-то из машин и присоединился к бегущим на помощь участковому.

Цыган заметил и Медведев, обернулся на шум, и в эту секунду Костя смог ударить его правой рукой в висок. Когда металлическая звезда на Костиной руке прикоснулась к морщинистой щеке старика, Пивоварову почудилось, будто бы разряд электричества пронзил всю его кисть до самых костей. Может быть, это была просто боль от ожогов, а может и что-то иное. Медведев дернулся, попытался нанести еще один удар ножом, но Костя, уже поднявшийся со снега, отпрыгнул в сторону, чуть не угодив ногой в какую-то яму.

Цыгане уже были рядом. Какой-то высокий полный паренек ударом ноги поддел стоявшего на четвереньках Медведева под живот. Но тот даже не шелохнулся. Над спиной краеведа зависла Гришина арматура.

А потом громкий хлопок разметал стену дома Федотовой. Там, где была кухня.

Взорвался газовый баллон.

Столбы белесого пламени вырвался из окон, стекла оконных рам посыпались в стороны. Языки огня с грохотом взметнулись к темному небу. Дождь из обгоревших досок, осколков посуды и штукатурки накрыли цыган, Медведева и Костю. На соседнем участке со скрипом ломающихся подпорок упала на землю часть догоравшего сарая. Кто-то из цыган прикрыл лицо рукой, спасаясь от жара и щепок. Кто-то повалился в снег. Костя успел укрыться за кустом сирени, почувствовав всем телом, как волна от взрыва пронеслась по участку. Медведева отбросило в сторону, но, не успев коснуться земли, он снова завис в воздухе. Ножа он не выпустил до сих пор. Поднявшись выше, чем в прошлый раз, под ругань встающих с земли цыган и пристальный, обращенный прямо на него взор Бадмаева, вдруг запрокинул голову назад, словно разглядывая небо, Медведев поплыл в воздухе в сторону елей, росших по краю Руновской улицы. И скрылся за их хвоей. Судя по всему, он возвращался в Сиверскую.

Гриша подошел к Косте:

– Ну что, служивый, свалился? – Цыган помог ему подняться. – Наверное, все-таки лично ты детей не забирал.

Лиза вышла из машины. Кто-то из цыган протянул ей винтовку Федотовой:

– Стрелять-то умеешь?

Лиза помотала головой.

– Теперь научишься. Оно если бабкино было, а бабка тебя к себе забрала, значит твоим теперь ружье будет. Мент из него не стрелок.

Бадмаев склонился над Федотовой, подобрал ее сумку и бросил в пламя, плясавшее на пороге дома.

– Не успела, Мария Павловна. На день не успела.

Петр Александрович подозвал к себе цыган, что-то им проговорил, и те принялись поднимать мертвую женщину с земли, уложив на брезент, как на носилки. После чего понесли Федотову в сторону пылающего сруба, туда, где провал в разрушенной взрывом газового баллона стене был особенно большим. Вернулись обратно они уже без Федотовой:

– Так лучше будет, Константин. Пожарные приедут скоро, зачем им это все видеть? Просто, очередной несчастный случай, и все.

Крыша дачи просела, скрыв жаром останки своей бывшей хозяйки. Из-за забора высунулась голова соседа, художника, как и Мария Павловна, жившего в Карташевской почти круглый год. И лишь иногда по неотложным делам уезжавшего в Питер.:

– Что там у вас, тушить-то начали хоть?

– Да вот, ребят позвали, Алексей Игоревич, – проговорила Лиза.

Сосед неодобрительно поглядел на «ребят», которые должны были помочь в тушении дома. Цыгане, сонно переговариваясь друг с другом, бродили по участку.

– Ну, давайте, мы у себя закончили все почти. От сарая вообще ничего не осталось. Хорошо хоть на дом не перекинулось. Что было-то? Проводка поди, да?

– Ну, наверное.

– А Мария Павловна где?

Лиза указала на догорающий дом. Сосед больше не стал задавать вопросов, и скрылся за забором. В домах на Руновской зажигался свет. Разбуженные пожаром и суматохой люди выходили на улицу. Цыгане спешно усаживались в машины. Бадмаев подошел к Косте, осмотрел его руку и сказал, что пора ехать.

– А дом как же?

– Дом сейчас потушат.

Со стороны центра поселка, сигналя и освещая улицу синим светом маячка-мигалки, на Руновскую заезжала пожарная машина.

Ехали они все вместе в одной «Ниве», по темной дороге, за колонной цыган. Лиза, державшая винтовку на коленях, и Костя – на заднем сиденье. Бадмаев спереди, рядом с пожилым цыганом, то и дело поглядывавшим в зеркало заднего вида. Миновали магазин, дом культуры, выехали на Дачную через проулок, идущий вдоль леса. Пивоваров видел, как Матвеевский дом чернеет на фоне озаренного все еще не унявшимся пожаром неба. Через пару поворотов вся колонна автомобилей остановилась на расчищенной от кустов площадке, которую цыгане использовали как стоянку, засыпав щебнем еще в прошлом году.

Со скрипом открылись большие металлические ворота. Костя несколько раз проходил мимо них. Но попасть во двор ему таки не и удалось. Даже когда он еще в позапрошлом году приехал в Карташевскую по заявлению Шофранки, считавшей, что дети просто убежали из поселка, цыгане встретили его на этой же стоянке. И внутрь не пустили. И вот, сейчас он въезжал во двор цыганского табора, осевшего в Карташевской еще в середине прошлого века, во времена «оттепели», когда кочевавшим до этого по всей Ленобласти рома начали выдавать первые участки. Двор был большим. Забор терялся где-то в лесу. Два бревенчатых дома, обросшие множеством пристроек, объединились в одно огромное здание. И если бы не разный цвет, темно-синий у одного, и желтый у другого, то их с легкостью можно было бы принять за один. Двор освещали прожекторы, из тех, что обычно устанавливают настройках. Их свет всех, кто был в это время на дворе, делал неестественно бледными, словно плоскими и ненастоящими. Толпа цыганок, дети и несколько стариков перемещались по двору, в ожидании мужчин.

Шофранка подошла к машине, где сидели Бадмаев, бывший участковый и продавщица «Светлячка». Сама открыла переднюю дверь. Помогла выбраться из машины Петру Александровичу. Цыганки помоложе поддерживали под локти Лизу, пока та, держась за раненый бок одной рукой, и сжимая другой винтовку Федотовой, выходила из машины.

Из-под ног Пивоварова, стоило ему ступить на землю цыганских владений, врассыпную бросилось несколько кур. В стойле у самых ворот Костя разглядел смирно стоящую старую лошадь. А рядом с ней – телегу, переделанную из автомобильного прицепа с большими колесами. Бадмаев, разминая руки, подошел к участковому.

– Ну что, Константин, считай, я с вами встретился все-таки. То самое «завтра», про которое вчера Мария Павловна говорила, наступило.

– Вижу. Но как-то не так она, видимо, встречу представляла. Это же был Медведев, про которого она и рассказывали?

– Да, Олег. Когда-то очень неплохой парень.

– Бывший школьный учитель, теперь сектант. Вы же в курсе про Ordo Viridis Draconis?

– В курсе Константин, в курсе. Хорошее названия с классическими корнями. Латынь. Я предпочитаю их просто Культом Дракона называть, Зеленого. А уж как они сами себя именуют, мне без разницы.

– А как немцы их называли, тоже знаете?

– Немцы? Думаю, так же. А может даже и никак. Я вот вообще не уверен, что Дель-Фаббро видел все это именно в том свете, в каком видит теперь Олег. Но с комендантом они переплетены после всего произошедшего очень крепко.

– Олег Ваш даже летать научился.

– В смысле? – Бадмаев взглянул на Пивоварова так, будто бы не понимал, о чем тот говорит.

– Вы что, не видели, как он в воздух поднялся и в Сиверскую полетел?

– Я, Константин, много чего видел вообще за свою жизнь. Полагаю, что Мария Павловна тебе рассказывала про мой возраст. И будь уверен, что это правда. Библиотекарь, пусть и бывший, из Гатчины, врать не будет. – Петр Александрович улыбнулся. – А вот про все остальное, про полеты там какие-то, и так далее я тебе так скажу. Ты хоть сейчас можешь у ребят спросить, у кого угодно, видели они, что Медведев улетел, или нет. Все они тебе, как один, скажут, что нет. И я с ними спорить не буду. Пошли лучше вовнутрь. Тут разговаривать не особо удобно.

У самого порога Костя остановился, разглядывая бревна дома. Краска с них слезала большими хлопьями, обнажая потемневшую от времени древесину.

– Слушайте, а цыгане эти, вообще, здесь каким образом с фашистами связаны?

– Эти цыгане особенные. Мы еще с бабкой нашей Шофранки договорились когда-то, что они будут жить здесь. Они на таких, как мертвец из Матвеевского дома, охотятся. На мулло парва бэнг. Живых мертвецов. Думаешь, я им тут зря в свое время я землю в Карташевской выбивал, чтобы именно здесь табору остановиться позволили?

– Про таких я не слышал ни разу. Тоже какие-то сектанты?

– Нет, что ты. Древняя традиция, еще с римского времени. Ну, а то, что не слышал – так это не страшно. И свои-то про них сейчас уже не многие знают. Помнят их не многие, и сами они не все помнят. Агапова тоже не особо верила в самом начале. Каждый раз, так или иначе, им про дело их напоминают.

– Кто?

– Жизнь напоминает. Сама жизнь и стечение обстоятельств. По их же собственной версии мулло воруют детей, вырывают им языки и варят в черных котлах черных подземных пещер. В воде от подземных родников и росе ядовитых трав. Чтобы дети стали такими же мулло, как и они, лишенными костей, подобно змеям. Чтобы у них отнялись речь и память… Ну, насчет того, правда все это или нет, я не знаю. Но то, что в округе, в здешних деревнях, даже еще до войны, всегда много чего происходило, знаю совершенно точно. Но у меня немного иная версия причины происходящего.

– У происходящего что ли много версий может быть? Я вот совершенно уверен после сегодняшней ночи, что во всем виноват Медведев. Он же сумасшедший. Убийца с ножом. Если Федотова права была, то и Загорный вместе с ним. Думал, что сектантов этих еще в девяностые разогнали всех. Сейчас, ну, остатки какие-то где-то остались. А эти буквально под боком.

– Версия своя у каждого, да. И у Маши… У Марии Павловны была, с ее наследием историческим, и отцом. Тоже, кстати, очень хороший человек был, как и она. У Медведева своя, с этими всеми его переодеваниями и песнопениями. У цыган отдельная. И у тебя тоже. Видимо, у Лизы тоже – ей просто не хочется возвращаться снова туда, где кроме квартиры в новостройке Гатчины ее ничего не ждет. А у меня собственная.

– И какая же верная?

– Моя, конечно. Я же тебе это все сейчас говорю. Думаю, если б ты у Дель-Фаббро спросил, а он бы мог говорить, то и он бы свою тебе озвучил. И однозначно единственно-верной ее бы назвал. – Рассуждая так, Бадмаев вошел в цыганский дом. Лиза с цыганками уже покинула двор. Шофранка посчитала, что ее рана неглубокая, но Никишиной лучше все-таки отлежаться где-то в женской части табора. Ворота закрыли, двор опустел. Не считая еще не до конца проснувшейся собаки и нескольких грязных длинношеих цыплят, на нем уже никого не было.

– Только вот ничего Дель-Фаббро тебе не ответит уже. Он же по-цыганскому мулло теперь. Да может и был всегда. За него теперь Олег Иванович Медведев говорить будет. Судя по сегодняшнему представлению. До самого конца. И то, про что я Олега с его амбициями неуемными школьного историка предупреждал, произошло. В Карташевке ему никогда особо рады не были. А теперь и вообще ему тут показываться не стоит. Вот ты, Костя – заходи. Я, правда, тоже редко тут бываю, все времени нет. Но приглашаю, на правах Хозяина. Нику меня так до сих пор называет, я не против.

Входная дверь в странную постройку цыган находилась между желтым и синим срубами, в нагромождении больших прямоугольных ящиков, сложенных в какое-то подобие еще одной, маленькой, постройки. Внутри дом цыган выглядел не менее странным, чем снаружи. Будто бы повторяя неестественную форму фасада, со множеством казавшихся ненужными окон, с какими-то металлическими листами, прибитыми к стенам, с расписанными граффити, наспех приколоченными досками, внутри он был так же запутан, как выглядел и снаружи, при первом взгляде на него. И наполнен множеством ненужных вещей – старые стулья, металлические трубы, детские игрушки, части садовых инструментов, груды кирпичей, пакеты, коробки и мешки. Костя подозревал, что все это могло быть снесено сюда с дачных участков. Но некоторые из вещей были очень старыми. Может быть, даже старше самой Карташевской. И откуда они взялись здесь, в переплетении комнат и коридоров, понять было невозможно.

Бадмаев и Костя двигались вперед, буквально разгребая кучи самых разнообразных предметов, порой загромождавших пароход, минуя одну проходную комнату за другой, или идя вдоль длинных, напоминавших Пивоварову общежитие, коридоров. Иногда переходы между комнатами были быстрыми – небольшой ярко освещенный отнорок, соединявший их. Иногда долгими, темными и тягучими, с тусклыми светильниками, пылью и шуршащими обрывками обоев на стенах. Казалось, что Бадмаев ведет его куда-то вниз, под уклон, и тогда пол кривился, ход заворачивал и изгибался. Иногда нужно было чуть ли не карабкаться вверх – под таким немыслимым наклоном мастера уложили доски под ногами. Обычно двери по бокам коридоров были открыты. Костя видел цыган, сидевших на стульях или в креслах, за столами или на диванах, о чем-то беседовавших, куривших или смотревших телевизор. Иногда комнаты были совершенно пустыми. Где-то готовили еду – чувствовался запах острого. Иногда пахло спиртным или чем-то неприятным, похожим на химические реагенты. Мимо пробегали дети, коты смотрели на Пивоварова и Бадмаева со старых антресолей. Однажды Костя чуть не задел головой клетку с ярко-желтой канарейкой. Дом был живым. Что-то постоянно падало, гремело. Из-за коридоров слышались голоса: смех, ругань, крики или песни.

За окнами на стенах комнат, двери в которые были распахнуты, то наполовину занавешенными тугими шторами, то их лишенными, мелькал лес. Потом возникли крыши домов. А после – многоэтажки, опять сменившиеся лесом. Несколько раз Костя с удивлением замечал, что на горизонте маячат какие-то горы, а однажды, кажется, увидел даже море, покрытое первым льдом. Хотя уверенности в том, что он все это действительно видит, не было. Шли он довольно быстро.

Закрытые двери встречались редко. Большинство из них были заколочены крест-накрест досками.

Бадмаев заметил его удивление, когда они снова проходили мимо одной из комнат, на полу которой в свете ярких солнечных лучей трое детей возились с игрушками. За стенами цыганского лабиринта ведь должно было быть только лишь сумрачное, ранее осеннее утро. И в предрассветной мгле никакого солнца возникнуть не могло.

– Константин, ты не переживай. Тебе не кажется. Разные комнаты в разных местах. Может быть, даже по всему миру. Это особенный дом, войти в него могут не все. Как думаешь, Медведев бы, если мог, упустил бы такую возможность? Тут много выходов. В Карташевскую ведет только один. Все остальные в другие места. В разумных пределах, конечно. Когда табор останавливался здесь, это было условием. Они теперь тоже, кочуют. Но иначе, не на лошадях. Говорю же, что это особенные цыгане. Хотя бывает, что и обычных сюда впускают, если нужно. Не замечал, что иногда вот такие сборщики металлолома, или лудильщики, ну или другие, я уж не знаю, чем там они еще занимаются, – по тону Бадмаева Костя понял, что о занятиях цыган тому все отлично известно, – то совершенно неожиданно возникают, то пропадают на улице? Идешь, идешь – видишь, что есть, а завернули они за угол со своей тележкой, и пропали. Я вот как минимум пятнадцать выходов таких из этих «нор» знаю только в Гатчинском районе.

– А зачем им машины то тогда?

– Кому «им»?…Остальным? Ну, какие-то цыгане особенные, какие-то совершенно обычные. И вот обычным машины нужны. Как ты за городом без машины-то будешь, если у тебя дома с таким количеством дверей, ведущих в другие стоянки охотников на мулло, нету? Да и знаешь, у нас же климат какой – за городом без машины нельзя. Я однажды поехал в Ильеши, из Кипени. Так автобус ждал почти полтора часа. А весна была, пришлось дальнобоя стопорить.

Казалось, что коридоры не закончатся никогда. И комнаты будут следовать одна за другой, меняясь нескончаемым калейдоскопом картин из цыганской жизни. Мог ли Бадмаев водить Костю по ругу?.. Но еще через две каморки, стены одной из которых были завешаны пыльными гобеленами, а в углу стояло чучело медведя, а в другой на полу, на невысоких матрасах-лежаках спали несколько цыган, освещенных огнями фиолетовой неоновой вывески, свет которых лился в окна (там, где цыгане спали, была глубокая ночь), Петр Александрович остановился. Перед ними в стене была дверь темно-красного дерева. Коридор уходил вправо, растворяясь в бесконечности других комнат, дверей и переходов между ними.

Комната, в которую Бадмаев привел Костю, была совсем небольшой. Без окон, с единственной железной кроватью, круглым столом, тремя стульями и платяным шкафом в дальнем углу. Стены и пол были выкрашены желтым. У входа лежал маленький разноцветный коврик со сложным орнаментом из геометрических фигур, расходившихся от центра к его краям. Бадмаев снял свою оранжевую шубу, которая приобрела золотистый оттенок в свете единственной лампы, висевшей под потолком, и указал Косте на стул:

– Ну что ж, Константин Васильевич, присаживайся. Чай будешь?

Костя вспомнил, что не завтракал. Это, в общем-то, было вполне естественно, учитывая события прошедшей ночи. Чай он тоже еще не пил. И кивнул.

– Который сейчас час, кстати?

– Это так важно? Можешь считать, что никакой. Время здесь движется немного иначе, как говорят рома. Это, кстати, не их точка зрения на происходящее, а по-настоящему. То есть, так оно и есть.

– Это что ли поэтому Вы так долго живете?

– Возможно и поэтому, – Бадмаев вдруг захохотал, снова став походим на сумасшедшего старика, того, каким он первый раз встретился Косте в Белогорке, – возможно. Хорошо сейчас сказал. Так чай-то будешь? Что киваешь, да или нет?

– Давайте чай.

Оказалось, в комнате Бадмаева имеется еще и маленький холодильник, на котором стоит белый электрический чайник. Старик достал из платяного шкафа, забравшись в него почти целиком, две белые чашки костяного фарфора, настолько прозрачные, что через них при желании можно было разглядеть свет лапы, и пару блюдец. Одну чашку он осторожно поставил перед Костей. Вторую взял себе. Вода в чайнике закипела. Петр Александрович нажал на большую красную кнопку, положил в каждую чашку по чайному пакетику, налил кипяток.

– Извини, больше уж никакого чая нет. К вашему приходу так рано сегодня никто не готовился.

– Федотова говорила вчера, что к вам нас отведет.

– Но не так же рано, не так… Вообще, жалко конечно ее. – Бадмаев достал откуда-то маленькую серебряную ложку и протянул Косте. – Очень хорошая была женщина. Очень. Многие вещи понимала правильно, и делала правильно. В своем аспекте реальности. А теперь случилась такая ерунда, что и поправить, в общем-то, невозможно. Но и предотвратить было нельзя.

Костя вытащил пакетик из чашки, намотав его на ложку. Отпил немного.

– Разве кто-то пытался? Или Вы про это не знали, что вот Медведев придет?

– Догадывался. Но не знал. Как можно будущее знать, это же все инсинуации. Рано или поздно Дель-Фаббро притянул бы его сюда, чтобы остановить Машу, тебя и Лизу. Раз уж Федотова решила, что ей удастся очистить дом.

– И ничего сделать не могли, цыган своих прислать, к примеру?

– Они не мои. Они сами по себе. Я сам по себе. Просто, в определенных условиях, много лет назад, нам пришлось пойти на некое сотрудничество. Без которого они бы, например, не смогли остаться здесь надолго. Это судьба, про которую Федотова говорить любила.

– Вы что, еще и в судьбу верите? – Костя почувствовал, как чашка в руке, на которой была звезда, дрожат. Снова здоровой и крепкой рука уже не будет никогда.

– Ну, а что ты думаешь, тебя из Всеволожска сюда отправило? Как считаешь?

После этих слов Бадмаев снова громко расхохотался. Костя, сонными глазами рассматривавший лампу под потолком, взглянул на старика. И увидел, что вместо того перед ним теперь сидит тот самый друг сына помощника главы, которого он когда-то по случайности взял с нескольким граммами запрещенного белого, похожего на крупную соль, порошка. Паренек с длинными светлыми волосами, курносым носом и в ярко-синем худи улыбался точно так же, как и в тот день, когда Пивоваров валил его на землю на Майской улице, в районе Всеволожска со странным названием Румболово. Парень сделал большой глоток чая из кружки, а когда поставил ее на идеально белый круг блюдца – снова оказался стариком с короткой стрижкой, раскосыми глазами и поднятыми вверх треугольниками бровей на загорелом лице.

– Вот и думай после этого, судьба или нет. Судьбу, говорят, делаем мы. Иногда кто-то за нас, используя нас как часть судьбы для себя. А иногда и их, этих, использующих, что-то заставляет поступать так или иначе. Ну, и как тогда быть?

– Так это Вы что ли тогда были? Я тут из-за Вас что ли теперь сижу, в деревнях этих?

– Это, Константин, вопрос из той же серии, видел ли ты сегодня ночью, как краевед над Карташевской летает, или нет. В любом случае, то, что ты оказался здесь лучше, чем во Всеволожске сидеть. Там бы ты просто не прижился. Да и не прижился ведь, так же? Значит, какая разница, если теперь насущные проблемы надо решать и вопросы, как принято говорить у вас, полицейских, задавать по существу. Мне про те вопросы, которые вы в своих участках задаете, если что, цыгане рассказывали. Ты вот на руку хотя бы свою посмотри, обожженную. И подумай, вспомни, как ты из Матвеевского дома выбрался. И задай мне вопрос, почему дом – Матвеевский, что здесь вообще происходит, и как все это прекратить.

– То есть Вы думаете, что я это обязательно спрошу? А может, я просто отдам сектантам, или мертвецу, расписную винтовку и по-тихому уеду куда-нибудь подальше? Может, я окончательно уверен в том, что «версия событий» от Федотовой единственно верная?

– Не отдашь. И не уедешь. Знаю, не уверен и спросишь. Я бы спросил, будь на твоем месте. Дело не только ведь в винтовке, а в тех руках, что ее держать будут. Медведев теперь, вместе с Дель-Фаббро, от вас не отстанут. Ладно, Марии Павловны больше нет. Вы-то с Лизой еще живы. И значит угроза для старого Ансельмо-Кузнеца. И для Медведева, потому что пока он сюда, в Карташевку, не приехал, мертвец над ним еще не имел такой власти, как теперь. А стоило Олегу ступить на перрон – и пропал Олег, исчез, считай, и осталось что-то среднее между фашистом мертвым и старым краеведом. И что он теперь там, у себя, думает, я даже не предположу. Может, считает, что не в Сиверской он даже, а тут. Или в Вырице сорок четвертого. Или еще где.

– Может быть, сдать их всех в район? Кто-нибудь позвонит, и все.

– Думаешь, поможет? Загорному позвони. Федотова говорила, ты пытался… Вообще, Константин, я до сих пор удивляюсь тому упорству, с которым ты пытаешься решить не решаемые обычными средствами вопросы – именно, обычными средствами. Тут я даже не знаю, кто нужен. Охранка ваша, какая-нибудь, ФСБ там, и прочее. Но мне кажется, не успеешь. Пока будешь их убеждать в том, что в Сиверской засели сектанты, все и закончится. Для тебя тоже. Так, как Дель-Фаббро и рассчитывает. Новая встреча твоя с Медведевым не более, чем вопрос времени.

– И что делать? Медведев же, как я понимаю, все это ради своего мертвеца затеял. Или мертвец с помощью Медведева что-то делает. Но итог-то один – главный здесь это их Зеленый Дракон.

– Вот тут, Константин, ты все совершенно верно говоришь. Ключевая фигура, если в отношении подобного такие слова можно применять, это Зеленый Дракон, viridi draco. «Драгоне верде», как сказал бы Дель-Фаббро. Но одну вещь ты не учел.

После этого Бадмаев сделал долгую паузу, допил чай из белой кружки, поставил ее со стуком на блюдце и произнес, подняв палец вверх, словно указывая на лампу:

– Дело в том, Константин, что Зеленый Дракон – это ты и есть.

Формула

Бадмаев решил рассказать Пивоварову сказку. Он так и проговорил, откинувшись на спинку стула, под светом пыльной лампочки в маленькой комнате: «Сейчас, Константин Васильевич, я расскажу тебе цыганскую сказку». И начал говорить.

Эта история началась очень давно. Еще в восемнадцатом веке. И очень далеко отсюда. С того, что в одном из обедневших дворянских родов, в Полтавской губернии, родился Григорий Иванович Карташевский. Сын священника, с самого детства он обладал склонностью к столь значимой науке, как математика. Поэтому неудивительно, что в итоге на его долю выпал нелегкий труд преподавания оной. Правда, не у себя на родине, а в Казанской гимназии. Откуда, впрочем, через несколько лет, он ушел без объяснения причин. Дальше путь его лежал в Москву, а потом и в Петербург. Где Карташевский стал директором департамента в главном управлении духовных дел иностранных исповеданий. Странные переплетения жизненных путей. Его возвели в чин попечителя Белорусского учебного округа, а уволили со службы по состоянию здоровья в 1835-м, в возрасте пятидесяти восьми лет. По тем временам – довольно солидный возраст.

К тому моменту Карташевский уже был состоятельным человеком, женившимся на сестре Аксакова, Надежде, в 1817-м. Аксакова взяла его фамилию. Познакомились они на квартире, где Карташевский читал ученикам свои лекции. В общей сложности у них было семеро детей. Про пятерых из которых сохранились хоть какие-то, обрывочные, скудные сведения. Например, то, что один из сыновей, Николай, был убит при обороне Севастополя. Но о двух старших сыновьях, Матвее и Якове, никаких упоминаний не сохранилось. Так, словно их навсегда вычеркнули из истории рода.

Кто-то считал Карташевского гением, кто-то просто взбалмошным и странным чудаком, соединившим в себе любовь к теологии отца и тягу к математике, наполнившую его сердце еще в ранней юности. Математику называют языком Бога. Как бы то ни было, время, проведенное в роли начальника управления духовными делами, отвечавшего не только за традиционные, например – католические или протестантские, ни и за более экзотические ответвления «инославия» в Российской империи, за языческие верования и буддистские практики, иудаизм и ислам, не прошли для Карташевского даром. На склоне лет он увлекся богоисканием в самом странном его проявлении. Чем, по рассказам, отпугнул от себя своих бывших учеников и поклонников по академической среде. Например, Лобачевского и Бертольса.

Произведенный после отставки со службы в чин тайного советника, а за год до своей смерти, случившейся в 1840-м – и в сенаторы, Карташевский уже почти не появлялся в Петербурге. Шум города и хозяйственные дела отвлекали его, и всю заботу о быте семьи взяла на себя супруга. Григорий Иванович, как шутили тогда, «удалился в лес». Точнее, нашел себе небольшой участок земли в южной части Петербургской губернии. И выстроил на нем дом. Дом стоял на краю леса, у луга, по весне и осени затапливавшегося мелководной безымянной речкой Кобринкой. Дом этот даже не был мызой в обычном понимании этого слова. Небольшое подворье, подходившее разве что для местных крестьян из «чухонского» населения этого края, обитавших тогда в округе. Но никак не для сенатора. Эти земли, разделенные еще в до-финское время между местными племенами, считались особенными. Оредеж, протекавший совсем рядом, когда-то был границей владений вожан и ижорцев, а после – новгородцев и подданных Великой Швеции. Земли, прилегавшие к реке, именовались «великим пограничьем».

Карташевский полностью погрузился в свои исследования. И вот однажды смог создать некую формулу.

Кто-то говорил, что это «формула, подтвердившая существования Бога», соединившая в себе множество вычислений и доказательств, сведенная буквально к нескольким знакам. Кто-то обвинял Карташевского в магических практиках и ереси, а другие просто сочли Григория Ивановича сумасшедшим. Однако, некие, научные, сугубо научные, по его мнению, изыскания позволили Карташевскому говорить о том что, его формула, действительно, подразумевает наличие во Вселенной какого-то, иного, начала, отделенного от мира материи. А значит, божественного. Доказать математически возможность существования божества во Вселенной многие пытались и до, и после Карташевского. Однако, Григорию Ивановичу это, похоже, действительно удалось.

Так как он исчез из своего дома.

От Карташевского остались только лишь его бумаги, исписанные множеством непонятных знаков, старые книги на арабском, греческом, немецком и старославянском. А вот могилы его не осталось. Потому что тело таки не нашли. И с того дня, как «формула» была найдена (кажется, произошло это в конце августа) больше о нем никто ничего не слышал.

Жена Григория Ивановича была официально признана вдовой. По старым связям мужа, тянувшимся еще со времен ведомства, она смогла договориться о том, что в будущем выкупит всю землю, примыкающую к его маленькой мызе. После чего она в спешном порядке приобрела имение Руново, располагавшееся чуть севернее когда-то принадлежавшего ее супругу жилища, а затем и мызу в Кобрино. С деятельностью вдовы Карташевского связано много неясностей. Складывается ощущение, что она буквально металась по округе, от одной усадьбы к другой, выкупая их у владельцев. Но застраивать участок у тракта, в последствии ставшего Балтийской железной дорогой, который по негласным договоренностям и так должен был отойти к ней, не собиралась. Только лишь в самом конце уже девятнадцатого века она полностью приобрела права на те поля и леса, включая Новые Маргусы, что стали сегодняшней Карташевской, и названной в честь своей тогдашней владелицы. Многие до сих пор считают, что причиной этого была прозорливость Карташевской, усмотревшей возможность получения прибыли от «дачного бума», накрывшего тогда волной Петербург и его окрестности. Однако, в таком случае следует признать, что Надежда Тимофеевна была провидцем, выкупившем Руново и Кобрино еще в самом начале 1840-х, за тридцать лет до строительства железнодорожного полотна, позволившего петербуржцам превратиться из обычных горожан в дачников, а после и в «зимогоров», как иногда называли тех, кто оставался на дачах зимой, но официально проживал в Санкт-Петербурге. Застраивать саму «дачную колонию Карташевской» начали только в 1890-м.

На самом деле причина действий вдовы бывшего начальника управления духовными делами иноверцев была в другом. Надежде Тимофеевне было известно то, что происходит в окрестностях мызы ее бывшего мужа, вокруг которой она скупала земли и имения. Карташевская пыталось обезопасить людей от того, что выпустил на свободу ее покойный муж. Чувствуя в глубине души, что не смогла вовремя остановить старика. И не нашла ничего лучшего, кроме как заливать пожар творившегося ужаса – деньгами состояния, таявшего день ото дня.

На следующий месяц после бесследного исчезновения Григория Ивановича в окрестных деревнях стали пропадать люди. Некоторых из них находили, других – нет. Найденные были мертвы. Исчезновениями крестьян заинтересовался тайный сыск из Луги, но никаких внятных объяснений того, что происходило в те дни в окрестностях Кобрино и Сиверской, не было предоставлено. Деревни пустели. Надежда Тимофеевна, уверенная, что ко всему происходящему имеет какое-то отношение покойный муж и его эксперименты, не могла сделать ничего, кроме как, сохраняя истинную причину случившегося в тайне, обезлюдить те имения, что располагались ближе всего к дому. Конечно, не все земли удавалось выкупить. Так было, например, с деревней финнов-савакотов Меньково, принадлежавшая наследникам Демидова. Однако, постепенно вокруг усадьбы, принадлежавшей семье Карташевских, образовалась некая зона отчуждения. За пределы которой загадочные смерти не распространялись. Будто затухая кругами на воде от брошенного камня. Некая сила, губившая людей, двигаться в другие части губернии, судя по всему, не могла.

Так продолжалось до 1871-го, пока в Петербург из Забайкальских степей, к своему брату Сультиму, не приехал Жамсаран Бадмаев. Сультим в то время держал аптеку в Петербурге, практиковал лечение травами и уже был известнее в свете как «тибетский» доктор, наделенный тайным знанием. Хотя, родился он в Бурятии. Так же вскоре начали называть и Жамсарана, впоследствии принявшего крещение от престолонаследника Александра. И ставшего Петром Александровичем.

Род Бадмаевых был причастен к тайнам древней медицины. Были напрямую связаны с эмчи-ламами Агинских степей. Но гораздо большей тайной Бадмаевых было то, что они имели способность изгонять злых духов. Род их, берущий свое начало из хуасайских плмен в низовье Онона, существовал еще с тех времен, когда в Бурятии не было учения Будды. Но была вера в силу неба и земли, забытая со временем. Бадмаевы молились Будде и оставляли подношения духам, так же, как делают это в Бурятии до сих пор, и как делали люди до них. Однако раз в год, в день весеннего равноденствия, все представители семейства собирались вместе, чтобы отметить наступление весны, и поприветствовать дух Зеленого Дракона, делавшего степи плодородными, заставлявшего солнце греть землю, а траву – расти и зеленеть, как драконью шкуру. По этой причине Бадмаевых, отличавшихся невероятным долголетием благодаря знанию целебных трав и растений, которое подарили им духи весенней земли, еще называли «драконьей семьей». А всех тех, кто, как и они, имел дар видеть духов и управлять ими – народом Зеленого Дракона. Или – Орденом.

Карташевская познакомилась с Жамсараном, названным отцом в честь гневного божества, защищавшего учение Будды от злых сил, в одном из модных салонов Петербурга, где практиковался «оккультный ренессанс» – все те вещи, которые потом стали называть спиритизмом. В своих попытках прекратить происходящее в те дни близ Сиверской она уже почти отчаялась, прибегая теперь к помощи представителей различных мистических учений. Но и они были бессильны. Она сразу же рассказала Жамсарану о происходящем в доме своего бывшего мужа, памятуя о том, что живущие в Петербурге Бадмаевы происходят из дальних восточных земель. Указав, что не представляет, как ей поступить. Жамсаран согласился помочь. В обмен на вознаграждение. Сультим, выслушав рассказ брата, отказался, сославшись на то, что теперь гораздо больше пользы для людей видит во врачевании и помощи им посредством медицины.

Но сам Петр Александрович, бывший тогда еще Жамсараном, чувствовал необходимость помочь женщине. Вместе с двумя ее старшими сыновьями, Матвеем и Яковом, он отбыл в Руново, и проследовал дальше, по узкой, зажатой между звеневшими песнями кузнечиков полями дороге – в одиноко стоявший дом, чтобы лично удостовериться в правдивости рассказов Надежды Тимофеевны. И, возможно, узнать, действительно ли Карташевскому удалось доказать существование божества. Или же, напротив, его существование опровергнуть?

Дальше рассказывать слишком подробно совершенно нет никакой необходимости.

Из Петербурга в начале лета отбыли трое. А вернулся, через две недели, только один. И был это Бадмаев. Тогда же луг перед домом получил свое название – Матвеевский, и сохранял его до той поры, пока на его месте не появились первые дачи. Сам дом у леса, наследие сенатора, математика и знатока тайных религиозных учений, тоже получил свое название в то лето. В честь Матвея, первенца Карташевского. Причину, по которой дом стали называть именно так, многие вскоре постарались забыть.

Матвея убил, раздавив его голову, словно яичную скорлупу голыми руками, собственный брат Яков. Сраженный затем выстрелом Бадмаева, в спешке покидавшего одиноко стоявший на краю темного леса дом. Оба сына Карташевского так и остались лежать тогда на лугу, под ночным небом, под редкие крики летучих мышей, молниеносными тенями круживших над высокой травой. А Жамсаран, прибыв в город, сразу же отправился на Малую Московскую, к Карташевской. И долго рассказывал ей о том, что понял и увидел в доме. И о том, как ее дети медленно сходили с ума, изучая записи отца и стараясь вникнуть в то, что тот смог узнать в своем уединении, вдалеке ото всех.

Григорий Иванович Карташевский действительно смог создать формулу, доказавшую существование чего-то, расположенного за пределами человеческого понимания. Жамсаран называл способ, которым Карташевский добился этого, просто Формулой. И способ этот, которым математик смог это сделать, так и остался для Бадмаева тайной. Математиком он не был. Возможно, произошло некое истончение самой материи, изменение реальности под воздействием того, что разум сенатора смог постичь. Обернуть процесс вспять, без того, кто его начал, не было никакой возможности. Для того, чтобы вернуть пространства около, и внутри, Матвеевского дома, нужен был сам Карташевский. А он пропал, растворившись в том, неведомом. Выпущенная сила не была чем-то разумным, как Бадмаев безуспешно пытался объяснить рыдавшей Надежде Тимофеевне. Она больше походила на электричество или действие магнита. Была она сродни движению потоков самого мироздания, нарушенным и искаженным действиями ее мужа. И теперь затягивавшая в воронку того, неведомого, лежавшего вне нашего мира, все вокруг. Сила могла менять людей. Она питалась их мыслями и желаниями, одновременно растворяя в себе видимый мир вокруг тех, к кому прикоснулась, делая его странным подобием того, чем он был до этого. Там, за покровом, разрезанным скальпелем разума математика, скрывалась ненасытная пустота. Ей были нужны формы, мысли и разумы. Часть завихрений этой бурлящей пустоты иногда вырывались наружу. Дом и округа уже были пропитаны ими. В такие моменты это, нечто, могло забрать кого-то из живых, разрушить границы реальности как река весной, в половодье, размывает берега, утаскивая в свою глубину деревья и камни. Всполохи пустоты тянулись к человеку, как насекомые тянутся к свету. Но не обжигались об этот свет, как например мелкие мошки о свечу, а тушили его. Жамсаран был уверен, что уничтожение дома не прекратит страшных событий. То, что сделал Карташевский, происходило не в каком-то определенном месте. А в разуме сотворившего Формулу. Хотя и имело привязку к совершенно очевидному месту в нашем, обычном, мире – дому на краю леса. И было оно там, похоже, навсегда.

Безымянная сила овладела двумя братьями, Матвеем и Яковом. Заставив одного убить другого.

План Жамсарана был прост. Он предложил бороться с действием инородной силы так же, как он со своим братом боролся с чумными поветриями в родных степях. Используя древние заклинания, знаки на земле и песнопения, известные только лишь его роду, Бадмаев в течение года, живя в Руново, смог обуздать проникавшее из-за разорванной Карташевским завесы пространств. Запечатывая движение потоков мрака, останавливая их с их же собственной помощью, излечивая подобное подобным, черпая силы из пустоты между мирами. Частично – во искупление смерти сыновей Карташевской, частично – из необходимости получить обещанные деньги, так как в ту пору и он, и Сультим отчаянно нуждались в финансах. И со временем влияние странного дома на округу сошло на нет. Надежда Тимофеевна, памятуя о словах Жамсарана про то, что от поселившегося в ее владениях ужаса более не избавиться, но его можно обуздать, оставила дом мужа стоять на прежнем месте, запретив сносить его, или перестраивать. Как напоминание о том, что все еще находится в нем, усыпленное дикими ритуалами и танцами бурятского лекаря. Или, возможно, как некую память о своем первенце, Матвее, которого она любила больше всех остальных детей. Этого Бадмаев выяснять не стал.

Жамсарану, уже сменившему имя на Петр, теперь нужно было только лишь раз в несколько лет приезжать к дому, проверять, надежно ли держатся установленные им «защитные узы» (как говорил он сам). Ничто не напоминало о тех событиях, что происходили на месте поселка с названием Карташевская совсем еще недавно. Уже загудели первые поезда, первые дачники въезжали в свои дома, первые садовые деревья дали свои первые плоды, и дым от самоваров застилал розовое небо на закатах. Карташевская стала обычным дачным поселком, каких в окрестностях Петербурга в ту пору было множество.

Не стало Надежды Тимофеевны, и ее детей. И брата Петра, в крещении Александра, надворного советника, уже похоронили на Митрофаньевском кладбище в Петербурге. А сам Бадмаев все продолжал наведываться в Карташевскую, подправляя свои «силки», рассказывая дачникам истории о том, что когда-то большой старый дом принадлежал одному из его дальних родственников, прогуливаясь по вечернему поселку, иногда оставаясь у кого-нибудь на летней веранде «на чай». Передышка в активности силы, скрывавшейся в Матвеевском доме, которую Бадмаев начал называть теперь просто Тенью, позволила наконец-то разобраться в ее природе.

Безусловно, Карташевский своими изысканиями не смог доказать или опровергнуть существование божества до конца. По крайней мере, в том виде, в каком сам он слово «божество» понимал. Действуя наугад, сочетая древние тайны с математическим алгоритмами, ему удалось только лишь соскоблить верхний слой реальности. Пробиться в неведомый пласт восприятия и существования, который лежал на границе миров, упоминающийся во множестве религиозных учений. Бог, та первая и последняя точка бытия, и наш мир настолько различны, что для их существования необходима переходная область. Защитный барьер, место соприкосновения. Соединяющий их, не позволяющий одному слиться с другим. Туда и попал несчастный Григорий Иванович в тот момент, когда его Формула была закончена. Бадмаев предполагал, что случилось это даже не во время написания ее на бумаге. А тогда, когда она только лишь родилась в разуме математика, когда он осознал ее. И в этой вспышке, на границе молниеносно родившейся мысли, Карташевский растворился в океане безбрежного межмирья. Ведь там, в этих разделяющих реальности местах, располагалось то, что можно было бы назвать «памятью» самой земли, на которой стоял Матвеевским дом. Из этой памяти поколений, событий и явлений, из их отражений в вечном ничто, проносившимся по нему до сих пор, с момента появления первого человека не земле Тень, во многом, и состояла.

Именно поэтому, учтивая, что древние «пограничные земли», Санкт-Петербургская губерния, много раз наполнявшиеся костями побеждавших и проигравших армий, менявшие своих хозяев и обитателей, Бадмаев допускал возможность того, что на Карташевского повлияла близость священного в прошлом Оредежа. Как знать, если бы сенатор-математик проводил свои научные изыскания в более спокойном с исторической точки зрения месте, менее насыщенном вибрациями боли и страдания, все обернулось бы иначе? Может быть, именно оттого подобного рода эксперименты, пусть и не частые в прошлом, проводились обычно в специально отведенных для этого местах?.. Вопросов оставалось множество. Но теперь наконец-то можно было понять, что Тень – не более, чем вакуум пространств. Составленный из отражений и образов прошлого, накопленных за всю историю существования разумной жизни на том или ином участке земной коры. Наполняемый постоянно меняющимися образами и формами, клубящийся, переменчивый, но лишенный собственной воли и сознания. Вечно пытающийся выбраться из своих границ, из своих берегов. Тень ежеминутно яростными волнами обрушивалась, как полагал Бадмаев, и на границы того мира, куда стремился Карташевский в старости, чтобы доказать существование божественного, и на границы нашего, из которого Карташевский пытался всеми возможными способами убежать. Тень была историей, прошлым. Но не тем, которое пишут в учебниках и изучают в школах, а настоящим, живым, вобравшим в себя все то, что было когда-то вокруг, а потом исчезло. Но и это, как Бадмаев догадывался, не являлось конечной формой Тени, была она и чем-то еще… В тех местах, где эта «история» была насыщеннее, ярче и, возможно, кровопролитнее завеса Тени, отделявшей материальный мир от неких, неведомых, областей, была плотнее и ощутимее. И сильнее в своих попытках поглотить все вокруг. Для того, чтобы стать еще сильнее, прочнее и надежнее. Выполняя свои функции водораздела реальностей. Хорошо, что сенатор не решил заняться своим богоискательством где-нибудь в Месопотамии или Египте.

В степях Забайкалья те пространства, куда смог пробиться Григорий Иванович Карташевский, наполненные формами и образами, называли Антарабхава.

Жизнь же самого Бадмаева тем временем шла своим чередом. Петр Александрович, не без помощи одного из дальних родственников Надежды Тимофеевны, был допущен ко двору. Лично присутствовал на ритуальном сжигании во дворе Политехнического университета тела своего непримиримого врага, Григория Распутина. Принял участие в экспедиции на Ямал и в Монголию.

Но вот грянула Февральская Революция. Если девятьсот пятый год Бадмаев смог пережить довольно безболезненно, то с приходом 1917-го в его жизни изменилось очень многое. Возможностей навещать поселок становилось все меньше. И постепенно та магия, что сдерживало скрывавшееся в старом доме, соединяя берега реальностей, защищая их от воздействия Тени, ослабла.

Бадмаев менял имена и фамилии, чтобы не быть узнанным и затеряться в разразившемся хаосе. Его дом в Петрограде был уничтожен. Семью, которой он обзавелся перед самой Гражданской войной, выслали из города. В сталинское время он работал в одной из городских больниц. А потом началась война. И оккупация Карташевской, вместе с Гатчиной, на несколько лет полностью отрезала Петра Александровича от дома математика Карташевского. В поселок пришли фашисты. Бадмаев чувствовал, что дом с новой силой начинает впитывать в себя жизни, брешь открылась вновь, став еще больше. И влияние Тени теперь простирается далеко за пределы поселка. Но что-то изменить просто не мог.

Только лишь в конце 1945-го, тайно, осенью, он приехал в Карташевскую вновь. И целую неделю провел на Дачной, силясь обуздать разъяренные, неспокойные невидимые токи, вырывавшиеся на свободу. Оказалось, что теперь разлом Тени обрел некое подобие разума – стал частью Дель-Фаббро. Или Дель-Фаббро стал им. Тогда Бадмаев еще не знал, как это произошло. Ухав в юности из родного улуса, он не имел возможности спросить у кого-то, как бороться с подобного рода вещами. Приходилось действовать наугад, всеми силами сдерживая мертвеца. Цеплявшегося за остатки своего прежнего существования, не имевшего никакого желания растворяться в потоке бурлящей темноты. Именно тогда он впервые услышал про Ordo Viridis Draconis. Словно эхо той древней веры, что когда-то исповедовала его семья. Даже не услышал, а ощутил где-то в глубине души, что Кузнецу известно это словосочетание. Призрачное сознание мертвеца вкладывало в него совершенно иной смысл, нежели тот, что имело оно когда-то у обитателей бурятских степей.

На востоке это название звучало иначе – луу ногоон. И переводилось как «дракон цвета молодой листвы».

Когда-то пришедшей в черное запределье из сознания самого Бадмаева, этот образ стал для Ансельмо синонимом древних рыцарских орденов Вестфалии. Подкрепленный латинским, слившимся со странной тягой немца к славянскими традициями. Так же, как для краеведа, школьного учителя, Медведева они превратилась во что-то таинственное и древнее, способное дать власть над миром и бессмертие, подпитанное старыми книгами и статьями из Интернета. Петр Александрович стоял в начале этой цепочки искаженных образов. Но, он уже и сам не знал, в начале ли, ведь могло случиться и так, что род Зеленого Дракона тоже воспринял некие, древние, отголоски, пронесшиеся по темной реке Тени в незапамятные времена, и вынырнувшие однажды в весенней степи, в сознании кого-то из его предков. Тени было совершенно безразлично, что позволяет ей становиться сильнее, какие образы возникают на ее поверхности. Дом, а точнее – то, что находилось на его месте, впитал в себя мысли того Жамсарана, которым когда-то был постаревший теперь Бадмаев. И не смог предложить своим, новым, слугам чего-либо, кроме этого.

Зеленый дракон сбросил шкуру. Стал своей противоположностью. Но это Бадмаева не пугало, так как он совершенно точно знал, чем является Ordo Viridis Draconis на самом деле. Он являлся ничем, пустотой бесчисленных зыбких образов, которых на самом деле нет, существовавших здесь с самого начала. Необходимый для функционирования Вселенной круговорот этих образов вечно втягивал в себя новые формы. Но никогда не мог утолить своей жажды. Зияющая воронка вечно оставалась пустой.

Так прошло еще несколько лет. Петр Александрович ощущал, что слабеет. Через двадцать лет после своего возвращения в Карташевскую, купив под видом своего собственного внучатого племянника одну из дач на самом краю поселка, у железной дороги для того, чтобы как можно реже оставлять без присмотра Матвеевский дом, Бадмаев встретил цыган. Табор рома проходил через поселок. Высокая темноволосая цыганка, на вид немногим моложе Петра Александровича, остановилась однажды на улице, и всматривалась в темное, обветшавшее здание, шепча что-то толпе окружавших ее мужчин в кожаных жилетах и женщин в разноцветных юбках. В те времена цыгане еще одевались именно так. Бадмаев подошел к ним. И после этого между охотниками на мулло и стареющим бурятским лекарем, пережившим несколько царей, войн и государств, был заключен договор. Собрав последние силы, Бадмаев помог Мирэле, бабке Шофранки, призвать в Карташевскую Солнечный Дом, Кхама Кере, мифическое убежище цыганского народа, расходившееся лучами из центрального зала, находившегося по легенде где-то на их первоначальной родине. Но до центра лабиринта Солнечного Дома не доходил еще никто.

Цыгане видели в Матвеевском доме одно из множества проявления тех сил, с которыми их род боролся на протяжении многих тысячелетий. Конечно, не все, а те из табора Мирэлы, кто знал, для чего каждое летнее солнцестояние точатся рябиновые колья и зачем женщины собирают зерна дурмана на колхозных полях в начале каждой осени. Бадмаев видел в цыганах возможность хоть кому-то передать опеку над тем сумрачным, получившим воплощение после Второй Мировой ужасом, что когда-то выпустил в наш мир старый математик Карташевский. Этот союз неизменно существовал много лет.

Однажды, в момент очередного пробуждения Тени, Бадмаев решил, что кто-то должен занять его место хранителя разрывов Антарабхавы. Не только для того, чтобы на как можно боле долгий срок запечатать разрыв Тени. Но и затем, чтобы убрать все последствия необдуманного поступка Карташевского. Разговоры цыган стали слишком тревожными. Рома говорили о том, что на других концах выходов из Солнечного Дома мулло становится все больше. А значит, нужен кто-то, кто сможет противостоять им точно так же, как это делал в свое время сам Бадмаев. В тот год Петру Александровичу исполнилось 212 лет.

Никто из рода Солнечного Дома взять на себя эту ношу не согласился.

Такой человек, способный стать новым, истинным, Зеленым Драконом, нашелся во Всеволожске. Бадмаев долго размышлял и присматривался. Что-то внутри говорило, что только лишь сам Петр Александрович должен решить, способен ли человек, на которого пал его выбор, вынести все тяготы предстоящего. Человек этот, обычный участковый из Всеволожска, в общем-то, был ничем не примечательным. Но то, что скрывалось в его душе – могло остановить Дель-Фаббро. Например, мужество и упорство. Нечасто встречающиеся качества, если они не подкреплены личной выгодой или страхом порицания. Такой человек мог достаточно долго противостоять влиянию Матвеевского дома. А то, что выбор в отношении найденного человека был верен подтверждалось тем, что в один из дней этот человек вошел в Матвеевским дом, и смог вернуться оттуда живым.

И на этом цыганская сказка, которую рассказывал Бадмаев, заканчивалась.

А закончив ее, Петр Александрович заметил, что его чайная чашка опустела, и встал, чтобы снова включить чайник. Пивоваров проводил его долгим взглядом, и после того, как старик снова вернулся на свое место за столом, проговорил:

– Неубедительная какая-то история.

– Ну, за что купил – за то и продаю, как говорится. Это же цыганская сказка. Тем более и цыгане особенные, почти волшебные. Больше я тебе вряд ли смогу что-то рассказать.

– Рассказ никак не объясняет вот это, – Костя указал на металлическую звездочку, блестевшую на руке, – и тем более не объясняет того, как я смог выбраться из Матвеевского дома. Если, конечно, эта сказка в каком-то месте про меня была.

– А думаешь, она про тебя? Не знаю, ты уж сам вспомни. Может быть, сможешь. Про пятиконечный кусочек металла я повторю, что точки зрения на происходящее же могут быть разными. Как и раньше говорил. И эта точка, со звездой, ближе всего к тому, чем считала все происходящее Федотова.

– Вы и с ней это обсуждали, сказки ей рассказывали?

– Зачем ей-то рассказывать. Она ж библиотекарем была, старой финкой. У них, знаешь, есть такая вещь – называется река Туони. Черная и святая. Смолянистыми водами текущая через множество миров, не останавливаясь нигде. По ней мертвецы путешествуют из нашего мира в свой. Иногда, говорят, могут и обратно. Но потоки Туони очень бурные. Не каждый способен пройти через пороги, не говоря уже о том, чтобы идти против течения. Хотя, некоторым это удается. В то, что река такая есть, финны верили когда-то очень сильно.

– Звезда-то тут причем?

– Некоторые финны говорили, что мертвецов по потокам Туони ведет свет звезды из созвездия Отава, Большой медведицы. Каждому мертвецу своя звезда не небе, сколько мертвых в земле, столько и звезд в поднебесье. Может быть так. Пятиконечник, конторой до сих пор остается святым в лесах. Федотова думала так – звезда тебя как-то вывела из дома. Точнее, оттуда, куда ты через дом попал. Поэтому Мертвецом тебя и называла. А не только от того, что твои же товарищи тебя в покойники записали. Я несколько другой версии придерживался, относительно звезды. Ты же у меня тогда ее, в Белогорке, выбирал из огромного числа всевозможных вещей. Мог бы и что-то другое взять. Крокодильчика например керамического, зеленого. Крокодильчик очень хороший.

– Я взял ее тогда, чтобы просто вас домой отправить. Потому что другие дела совершенно были.

– Да я понимаю. Психология. А в итоге ты сам тут оказался, в этом доме… Очень может быть, что это именно та октябрятская звездочка, что когда-то сжимал мальчик в Вырице. Когда Дель-Фаббро встретил, в последний день жизни коменданта. И с которой он в лес тогда, весте с партизанами, убежал.

– А у Вас-то она как оказалась?

– Ну, ты вокруг-то оглянись, – Бадмаев встал, чтобы выключить чайник. – Это же цыганский дом, а у них знаешь как? Рома из Солнечного Дома, конечно, всю эту нечисть, как могут, уничтожают. Но взамен берут то, что могут взять. Это правило. Забытое, конечно, как и многое, но все еще исполняемое. По крайней мере, со стороны Солнечного Дома. Так что если ты видишь, что с участков в поселке, например, находящемся в твоем ведении, начинают пропадать садовые тачки и кирпичи, а рядом находится табор цыган то, скорее всего, это цыгане забирают себе что-то в обмен на уничтожение очередного мулло. Чтобы спасти живых людей.

Бадмаев помолчал. А потом добавил:

– Хотя иногда может быть и просто воруют.

Старик рассказал Косте, что много лет назад совершенно случайно обнаружил звездочку, которая когда-то нанесла обиду немцу, в Солнечном Доме. Но Пивоварову уже не особенно верилось в случайности. Если они имели какое-то отношение к Петру Александровичу. Сама по себе звездочка была только лишь куском железа, не имевшем какого-либо значения. На ее месте могло быть все, что угодно, начиная от цветного стекла и заканчивая, например, винтовкой, с исписанным рунами прикладом. Так, как в случае с наследием Федотовой. Однако, по словам Бадмаева, некоторые вещи мели свою связь с Тенью. Из-за этого Дель-Фаббро не мог проникнуть за пределы поселка. По крайней мере, сразу. Пока с ним не вышел на контакт Медведев. Матвеевским дом был такой же звездочкой. Только куда большего размера. Для того, чтобы существовать в нашем мире, частицам Тени нужно было вместилище. Сосуд. Но не простой, а имеющий связь с чем-то, вызвавшим искажение теневого пространства. Создававшим отклик в его глубине. Нечто, вызывающее некие сильные эмоции.

– Это как чип получается что ли, эта железка?

– В некоторой степени. Можешь считать, что тебя теперь чипировали. Но скорее это как усилитель. Приемник, что ли… Понимаешь, Константин, тут очень сложно говорить о каких-то аналогиях. Поэтому я и пытаюсь узнать, что произошло тогда, после того, как ты смог уйти от призрака фашиста. Ведь если ты этого не помнишь, не понимаешь – тебе этого никто не расскажет.

– Я бы не сказал, что смог. Просто, прекратилось одно и началось что-то другое. От меня там ничего не зависело.

– А если зависело? Как с железкой этой, ведь для кого-то она просто значок, а для кого-то и нет – вон, как паренек тот за нее тогда держался. Но сама-то она от этого не изменилась ведь, и металлом так и осталась. И так же и ты. Вот это-то и нужно понять. Тебе, в первую очередь. Если ты уже стал частью луу ногоон, пусть и очень странным образом. И оказался там, куда никто до тебя не проникал. А звездочка, как сейчас мне видится, просто сохранила на себе отпечаток того времени, когда она была чем-то большим для мальчика, который итальянцу леща дал хорошенько. Форма это на самом деле пустота. Как в случае с тобой, участковый. И вот если эта форма чем-то наполняется, то тогда и возникает возможность пройти через потоки Тени.

– …и Вы тоже?

– Что тоже?

– Там, в этом пространстве, как говорите, не были и не знаете, что там вообще?

– А я-то каким образом мог туда попасть? Я, если ты помнишь, и сам туда не ходил, и тебе туда не пускал.

– У меня распоряжение было.

– Ну, вот именно по этой причине тебя в качестве возможного преемника и выбрали. Ответственный очень. Даже чересчур, иногда.

– Никаким преемником я так-то быть не соглашался.

– На это, Костя, никто никогда не соглашается. Но нам надо, как Федотова и говорила, все это с краеведами и фашистами прекращать. Поэтому времени тебе один день. Медведев же не зря так активничать начал. С цыганами пойдем. Все вместе, и ты, и я, и Лиза. И все это закончим. А дальше как знаешь, если живым останешься.

– А что, Лиза уже определилась, что пойдет?

– Она давно уже определилась, в отличие от тебя, за свой полицейский быт цепляющегося, хоть и рука твоя шевелится слабо, и висикан… названия эти не выговоришь, язык сломаешь… Пятиконечник, звездочка на ней, в кожу вросла после ожога.

– Ну, значит, когда не станет этого призрака, то и закончится все, если его суметь как-то уничтожить?

– Да Костя, я же рассказывал тебе. Нет никакого призрака по сути, Дель-Фаббро этого! Что же ты не понимаешь-то никак. Есть некие возмущения в пространстве, которые именно ты и можешь прекратить!! – Бадмаев вскочил со стула, лицо его искривилось совершенно жутким образом, и Пивоварову показалось, что сейчас старик набросится на него. – Тебе день остается, день, а ты здесь все еще в допросы играть пытаешься! Я…

Договорить Петр Александрович не успел. Потому что в дверь начали стучать. Стучали громко. От этого стука дверь тряслась, так, как будто кто-то пытался ее выломать. Когда Бадмаев, в ярости метнувшись, отворил, на пороге стоял высокий небритый цыган, Нику, тот самый, которого свое время Лиза встретила на Дачной улице.

– Тебе-то чего надо здесь? Сколько раз говорил вам, чтоб не приходили, если ничего срочного!

– Хооозяин, – протянул Нику, прислонившись к дверному косяку, – мааама говорит, тебя позвать. Женщине тяжело. Та, которую привезли. К завтра не сможет быстро ходить. Надо чтобы порошок ты дал. Рану заживлять быстрее.

Бадмаев, ничего не ответив на слова Нику, не возвращаясь за стол, направился к своему шкафу. Извлек оттуда старый кожаный саквояж. Набросил на плечи свою шубу:

– Пошли. Вам я все это в руки не дам. Как в прошлый раз опять будет. Я потом неделю по порядку все разбирал.

На пороге Бадмаев обернулся к Косте, и проговорил, уже успокоившись:

– День тебе остается, Константин. Один день. Потом мы тебя берем с собой. И раз уж на твою долю выпало в Туони этой искупаться, как говорят местные – то тебе в нее обратно Кузнеца и отправлять. Оставаться в Солнечном Доме, думаю, ума у тебя хватит. Медведева с его эквилибристикой ты помнишь. Не сбегай.

И ушел, хлопнув дверью.

Сбегать Пивоваров не собирался. Он встал из-за стола, подошел к кровати. Лег и сразу же уснул.

Река

Проснувшись, Костя понял, что сегодня что-то должно произойти.

Ощущение изменений в мире, готовых случиться именно сейчас, витало в воздухе, клубясь вокруг неподвижно лежавшего на темно-зеленом покрывале бывшего участкового. Тусклый желтый свет все так же наполнял маленькую каморку. Все так же стояли шкаф и стол. Но что-то должно было измениться. Бадмаева в комнате не было.

Костя встал. Скрипнула металлическая сетка кровати. Прошел по разноцветному коврику с квадратами и треугольниками. Отворил дверь. После сна голова была ясной. В коридорах Солнечного Дома никого не было. Но их наполняли звуки – голоса, скрипы, шорохи. Все то, что он слышал совсем недавно, когда старик в рыжей, почти красной шубе вел его мимо многочисленных комнат. К двери жилища Бадмаева подошли они, вроде бы, справа. Значит, туда, направо, и нужно было идти, чтобы вернуться к входным дверям и хотя бы немного подышать воздухом. В переплетенных ходах цыганского муравейника Косте отчего-то стало вдруг очень душно.

Пивоваров думал, что идти придется долго. И приготовился уже вспоминать дорогу, все повороты, ободранные стены, закрытие двери и куски разноцветной штукатурки на полу, которые могли бы стать ориентирами, оставшимися в памяти путеводными отметками. Но буквально через два поворота по коридору, у которого в этот раз не было никаких ответвлений и дверей, он очутился в холле. Том самом, в который вошел ночью после пожара вместе с Бадмаевы. Высокий потолок, пол из плохо подогнанных фанерных листов и множество черных прямоугольных дверных проемов в стенах – коридоры, ведущие неизвестно куда. Костя насчитал десять или одиннадцать. В углу большой комнаты, в потертом ветхом кресле сидела Лиза, читавшая какой-то пожелтевший от времени газетный листок. Одной ножки у кресла, в котором расположилась девушка, не было. Вместо отсутствующей ножки под сиденье кто-то подложил большой белый мешок, наполненный картошкой. Такие же мешки были свалены в кучу за спинкой кресла, напоминая гору грязного весеннего снега, сугроб, откуда-то взявшийся в доме. На стенах комнаты мерцали продолговатые люминесцентные лампы. Рядом с креслом, на полу, лежала винтовка.

Костя подошел к Лизе и уселся на один из мешков с картошкой.

– Ну как ты, Елизавета Федоровна?

Лиза, вздрогнув, подняла на него глаза, улыбнулась.

– Ничего. Сижу вот, отдыхаю. Старик приходил вчера, цыганкам мазь какую-то дал. Заживает очень быстро. Еще и пластырем заклеили. Желтым таким, как операционным. Не знаю, откуда он у них.

– Тебя, говорят, тот мужик порезал сильно?

– Говорят да, но ходить могу. Только немного больно, если поворачиваться. Проходит все, говорю же.

Лиза замолчала. В одном из черных проемов появился цыган в камуфляжной куртке, с двумя большими сумками в синюю клетку. Уставился на Лизу с Костей, что-то проворчал себе под нос и вошел в другой дверной проем, растворившись в темноте.

– Вообще, если честно, – продолжила Лиза, – очень страшно. Я не думала даже, когда все это начиналось, не представляла даже, что так будет.

– Оно все как-то иначе быть должно? – Костя пожал плечами. – Я вот вообще, если честно, не понимаю до конца, что происходит. Нет, понятно, что вот это все есть. Не верить трудно, когда на тебя безголовое тело набрасывается. И дед с ножом. Просто в такие вещи я не верил никогда. Знаешь, чертовщина всякая, такое вот. Сектанты еще куда не шло.

– Я тоже. А теперь вот веришь?

– Не знаю, как верить. Вижу. Тебе же Федотова больше нарассказывала, что-то объяснила? Мне не успела. Бадмаев говорил, но там бред. Сказки. Все его рассказы, как я понял, о том, что нам завтра нужно в Сиверской как-то Медведева остановить, и все это прекратить.

– Мне цыгане то же самое говорили. И Бадмаев. Живые мертвецы без костей. И никто кроме меня из винтовки Дель-Фаббро успокоить не сможет. Призрака – из винтовки, представляешь? Я же даже стрелять не умею, бок болит. Коты летающие, какие-то сайты, которые Федотова скидывала, рассказы ее это одно. Жутко конечно, но не так как это… Очень страшно, Кость. Я не знаю, что завтра будет вообще.

Лиза заплакала. Пивоваров пододвинулся поближе. Положил руку на плечо. Потом обнял. Лиза уткнулась ему в грудь.

– Лизка, ты чего? Как-нибудь разберемся, не переживай.

Холодный свет ламп подрагивал на Лизиных волосах тусклыми отблесками. Пивоваров, прижав Никишину к себе, ничего не говорил, понимая, что говорить сейчас что-то бессмысленно. В глубине души он тоже ощущал страх. Не было уверенности, соотносится ли это ощущение как-то с тем состоянием, в котором находилась сейчас Лиза. Но порой ему казалось, что он тоже близок к такому же ужасу. Только плакать у него вряд ли получится.

– Понятно, что пока в магазине ты была, спокойнее жилось. Ну и тут наладится. Немного уже осталось. Мы, как только в Сиверкой будем – я в район позвоню. У тебя телефон есть же еще?

– Не ловит в Карташевской. Сам знаешь, через раз. Мы все думали, что вышка барахлит. Помнишь, сколько раз техникам тогда звонили? Цыгане говорят, не из-за вышки. Из-за Матвеевского дома. Он в себя волны забирает. – Всхлипывать Лиза перестала. – Да и магазин, это все… Мне кажется, оно то же самое.

– Что?

– Да что и это. Думаешь, лучше жить от зарплаты до зарплаты? Не так страшно, конечно, как когда тебя ножом режут. Но примерно то же самое, кредиты эти выплачивать, каждую неделю думать, что и как. Тетка еще звонит… Так что ладно, нормально все. Правда наладится?

– Думаю да. Если Бадмаев не врет, то завтра все и закончим. Как-нибудь. Только пойму, как, и все. Я сколько спал, не знаешь?

Лиза посмотрела на часы:

– Да часов десять, наверное. Сейчас обед почти.

– Прогуляюсь пойду, что ли. – Костя поднялся с груды мешков, чуть не опрокинув кресло вместе с Лизой.

– Там снег выпал. – Никишина, словно стыдясь своих слез, убирая волосы с лица, стала искать свалившийся куда-то за кресло газетный лист. – Иди, конечно, я вот устройство винтовки изучаю. Сказали же, стрелять завтра придется. Прямо в мертвеца, призрака стрелять. Как Федотова и хотела. Бадмаев думает, что именно там он и появится – краевед поехавший ритуал завершит.

Обрывок газеты оказался советской брошюрой, рассказывающей об устройстве «трехлинейки».

На улице все еще шел снег. Костя вышел во двор Солнечного Дома. Двор был белым, изрезанным цепочками следов людей и кур. Крупные хлопья падали с неба, медленно кружились в воздухе, бесшумно встречались на земле с замерзшими лужами, крышами цыганских сараев и кусками брезента, укрывавшими кучу угля около самого порога. Где-то топили печь. Пивоваров ощутил запах дыма, смешавшийся с промозглой сыростью. Уже почти зима. Хотелось выйти из двора, но ворота оказались заперты. Никого из цыган поблизости не было. Поэтому он решил обойти цыганские владения и немного прогуляться по лесу, тому, в котором Солнечный Дом по сути и стоял, уходя многочисленными пристройками и навесами в чащу, отгороженный с улицы только лишь по трем сторонам участка.

Пройдя по бетонной дорожке между грядками, Костя оказался за домом, в зарослях шиповника и сирени. Тропинка вела дальше, в лес, петляя среди стволов. То тут, то там между деревьями были набиты доски и листы фанеры, соединявшие одно дерево с другим, образуя подобие стен. Где позволяла высота дерева – цыгане устроили навесы из полиэтилена, натянутые между ветвей. Когда снежинки падали на полиэтилен, было слышно, как они шуршат, скатываясь по гладкой кровле этих маленьких лесных домиков. Где-то вместо стен на стволах просто висели тряпки, державшиеся на толстых бельевых веревках. Такие шатры, с проросшими сквозь них молодыми осинками, попадались на Костином пути два или три раза. Кое-где были устроены шалаши из веток или елового лапника, сложенные пирамидками. И несколько раз он видел ржавые листы железа, прикрывавшие ямы между поросшими бурым мхом корнями поваленных елок. Цыганский дом не ограничивался только лишь двумя зданиями во дворе, бывшими снаружи во много раз меньше, чем внутри. Тянулся он, как Пивоваров и предполагал, вглубь леса, постепенно растворяясь среди коры и веток, сливаясь с чащей.

Тропинка вскоре исчезла. Идти пришлось прямо по белым от снега кочкам сухого болота, через черничник, поднимавшийся зелеными, безлистными, похожими на кораллы палочками из сугробов.

Лес был черно-белым. Шапки сырого снега скопились на ветках, сделав их хорошо заметными в осенней полутьме. Так бывает, когда выпадает первый снег. Множество деревьев в одночасье словно возникает из ниоткуда. Становится понятно, что стволы и кроны имеют свою форму, вплоть до мельчайшего сучка обоснованную тем, как и где это дерево росло. Монолитный, черный до этого лес, всю осень с завершения листопада бывший просто пятном сумрака, граничившим с поселком, теперь стал скоплением отдельных деревьев. Каждое из которых соседствовало с другим, похожим на него, но одновременно совершенно отличным от своего соседа. Желтая, сухая трава припала к земле под тяжестью снегопада.

Пивоваров вышел к реке. Он не знал, была ли эта часть реки до запруды, в которой летом плескались дачники с собаками, и у которой пьяные компании по пятницам неизменно жарили шашлыки. Потом эти компании, если они не затихали к двум или трем часам ночи, разгонял он, участковый. Если река была до запруды – то ее называли просто «ручьем», бравшим свое начало совсем рядом, в заросшем высоким камышом болоте. Но если после, то ручей именовали уже «Кобринкой», и считали именно рекой. Хотя, Костя не видел особой разницы. Речка, с шумом вырывавшаяся из пруда на краю поселка, пенившаяся и шумящая в двух широких трубах, у которых вечно скапливался какой-то мусор, совершенно не менялась внешне – была все такой же маленькой, мелкой и темной, как до труб и насыпи на них. Она извивалась между толстыми еловыми стволами, где-то даже уходила под землю, но всегда несла свои воды вперед, чтобы севернее, миновав рощи, поля и луга, встретиться с рекой Суйдой. И все перемены случались только с названием реки, но не с ней самой.

Снегопад не смог до конца укрыть реку белым. И берега не замерзавшей даже в январе Кобринки (Костя решил, что это она, если сейчас он стоит в еловом лесу) были красными. Белый снег, красные полоски берегов и черная, несущаяся по мелководным перекатам вода – вот что увидел Пивоваров перед собой, подойдя к самому берегу. Около рыжих валунов, вросших в землю под корнями старой, покосившейся сосны, нависавшей полукруглой аркой над руслом, вода бурлила, выбрасывая желтоватую, впитавшую в себя смолу еловой хвои, пену на берег. Все реки «пограничной земли», тысячелетиями прорывавшие себе дорогу в твердой, крошащейся глине Приоредежья, имели темно-алый, багровый цвет берегов.

Наклонившись, Костя опустил правую руку в воду. Ледяной поток сковал кисть холодом, начавшую болеть точно так же, как и тогда, в Матвеевском доме жгучей, острой болью. Взял горсть красной глины со дна, поднял ее в ладони. Провел рукой против течения. Глина вместе с песком, вырываясь между пальцами тонкими алыми струями, поплыли вниз по течению, вслед за темной лесной водой. На коже остались маленькие блестящие частицы. Металл. Земля здесь красная от того, что в ней много железа. Так он слышал от кого-то из местных. Теперь это железо маленькими, искрящимися даже под тенью еловых лап, звездами, было на его коже. И среди всех, самой крупной, виднелась одна пятиконечная. Навсегда оставшаяся на руке.

Костя умыл лицо. Сел на камень под корнями сосны и решил подождать, наблюдая за водой.

Вода текла мимо. Тащила по дну редкие осенние листья и кусочки прозрачного льда. Вода будто темнела с каждой минутой. Снегопад стал гуще, снег сыпал стеной. Красные берега и реки замелькали перед глазами. Одно растворялось в другом. Единственным звуком, который Костя слышал, было журчание воды. Краем глаза, справа от себя, он различил что-то яркое, блеснувшее, вроде бы, красным. Привиделось, что это Федотова в своей панаме. Обернувшись, Пивоваров не увидел ничего. Потом на другом берегу реки, вроде бы, начали сгущаться неясные силуэты, поднимаясь из снега и приобретая очертания людей. Но как только он пытался их разглядеть, они сразу же тонули в буреломе: просто игра воображения и метель. Рядом не было никого. Ветви складывались над головой Пивоварова в странные знаки, похожие на те, которыми ведьма из библиотеки расписала когда-то винтовку. Черемуха, рябина и ольха, росшие у самой кромки воды, мелькали в снегопаде, и их стволы наклонялись под напором ветра, пересекаясь, на несколько секунд пропадали в белой снежной дымке и возникали из нее вновь.

Пивоваров знал, что это просто видения. Совсем не то, что нужно на самом деле.

Так же, как не увидел он до этого ответа на свои вопросы в рассказе Бадмаева – не видел он его и здесь. Гудящая метелью красная река пыталась что-то сказать человеку, находившемуся на ее берегу. Соединенная со всеми реками этих мест, и с самой здешней землей, может быть, проносясь где-то подземными потоками под Матвеевским домом, растворяясь в болотах. Как растворяются очертания древесных стволов в снегопаде. Или проникая в саму Тень, каким-то неведомым людям образом. Но Костя не понимал. Нечто очень важное было совсем рядом, оставаясь пока что еще недоступным для его понимания.

До тех пор, пока Пивоваров не сжал правую, покалеченную, руку так, что боль от торчащего в ней куска железа долетела острым, ярким светом до самого центра сознания. Костя зажмурился, завалился на бок, угадив в лесной ручей ногой, сполз по мокрому, белому берегу прямо в воду, оставляя за собой черно-красную полосу земли, на которой искрилась изумрудным еще не до конца увядшая трава.

В эту секунду он вспомнил.

Поднимаясь из ледяной воды, он снова будто бы был там, в глубине Антарабхавы, куда не мог приникнуть взор Петра Александровича или Ансельмо Дель-Фаббро, которого на самом деле не было, и который представлял из себя просто призрачное излучение, следствие поступка исчезнувшего навсегда человека из далекого прошлого. Но увиденное в глубине беспросветного кипящего мрака вселило в душу Кости неуверенность в реальности существования и себя, и Лизы, и всего, что окружало его теперь.

Ведь там Костя увидел абсолютный свет. И свет этот был гораздо реальнее того, что он когда-либо видел в своей жизни. И называемые Бадмаевым Тенью пограничные пространства, и Карташевская со Всеволожском, или любым другим городом, страна или планета на фоне этого, абсолютного, света были одним и тем же. Ничем.

Там, на другом берегу реки, а может быть – в самой сердцевине бесконечной бездны, было сияние, растворившееся в белом снеге. Или это снег начал сиять сейчас, вторя тому, что скрывалось за бесконечности черноты? Костя не знал, как описать словами открывшееся ему в тот момент, когда он все глубже спускался во мрак, менявшийся на свою противоположность, увлекаемый туда пятиконечным куском железа в своей руке. Но железо перестало быть таковым. В тот момент оно, будто бы почувствовав запредельное, куда, кажется и стремился в своих бесплодных поисках Карташевский, вспыхнуло, опалив кожу. Там, в свете, была сама жизнь. Даже не жизнь, жизнь-то была как раз тут, со всеми ее формами, поселками-деревнями, УВД и прочим. Было это то существование, которое позволяло всему в мире быть тем, что оно есть. Противоположность небытия. Луу ногоон, звезды над бесконечными лесами, или отвага ребенка, который не испугался черного коменданта, защищая своего товарища. Та сила, что давала жизнь всему, защищая от разрушения. Слишком чуждая Вселенной, в которой курьер любил свой велосипед так сильно, что не готов был расстаться с ним даже после смерти от потери головы, и в которой школьный историк был готов приносить в жертву детей, чтобы лично стать частью истории. Начальная и конечная точка всего сущего.

Стоя по колено в воде, в заснеженном лесу, Костя не знал, как это назвать. Он мог это только почувствовать, здесь и сейчас. Понял он это за доли секунды. Вспомнил. То, о чем говорил Бадмаев, что требовала от него Федотова, произошло. Одновременно с воспоминанием к Пивоварову пришло понимание того, почему именно ему выпало стать проводником этого света, уничтожающего и дающего возможность существовать. Случилось это потому, что он был пуст. Не той пустотой, которая втягивала в себя все новые и новые жизни, увлекая их по кругу в неисчислимые воронки мрака. Пуст не Тенью, но той, спокойной, пустотой далекого и гаснущего уже света, часть которого он увидел и сохранил в своей, снова начавшей болеть, руке.

Вчера Пивоваров думал, что Бадмаев, говоря о «форме», просто произнес неловкую шутку, ссылаясь на его полицейское прошлое. Костя теперь не был полицейским, не был участковым. Вообще, он с трудом понимал, кто он теперь – свет того, другого пространства, все еще сиял где-то в глубине его сознания. Выжигая все. Выжигая с того самого момента, когда он впервые соприкоснулся с ним разумом.

Костя облокотился на ствол сосны, тяжело дыша и пытаясь успокоиться.

Его пустота спасла его. В Матвеевском доме его спасло то, что он не знал ничего. Это же, судя по всему, было и причиной того, что Петр Александрович каким-то образом выбрал его в свои преемники. У всех прочих было иное. Слишком крепкое, сильное, не позволявшее пройти через потоки Тени, пересечь неглубокую речку Туони, не пропасть на ее водоворотах. Что было у Пивоварова? Устав, мать, брат. Всеволожск. Просто обычное отношение к жизни и людям. И больше ничего. Он никогда особо не верил в те вещи, что говорили ему приятели по службе, старался не читать газет (разве что, по необходимости). Даже новости смотрел не часто… Не самый тяжелый груз вез Костин корабль через волны темноты. Любого другого, кто оказался бы на его месть, будь этот, неизвестный, уверенным в правдивости рассказов о древних ритуалах степей или правильности рунических формул на своих дверях, Тень забрала бы себе. Все ритуалы, формы и слова, образы и способы пройти сквозь мрак были балластом. Потому что состояли из того, что перевозилось через черную реку с одного берега на другой, из нашего мира в тот, неведомый, отблеск которого Костя едва различил, чуть не погибнув. Уже не от «рук» Дель-Фаббро (там и рук-то ведь никаких не было), а именно от этого света.

Река Тени как раз и существовала для, чтобы не дать возможности двум мирам и их частям встретиться. Даже математика и знание тайных культов Российской империи не помогли бы. Они – и не помогли.

Помогло только то, что Костя был уверен в своей правоте и в том, что делает по-настоящему нужное дело. Всей душой и сердцем, а больше ничем. Глубины отпустили, но запредельный свет не принял. Выбросив на порог дачи Федотовой. У Кости теперь была совершенно определенная задача. Восстановить те границы, что разрушил Карташевский. И начинать нужно было именно отсюда, с Сиверской, с Медведева и его Ordo Viridis Draconis. Тень деформировала Костин мир. Теперь здесь возможны и полеты над садовыми участками, и – безголовые трупы, и черт знает еще. Об этом, остальном, Пивоваров сейчас думать не хотел.

Стало понятно, что нужно. Нужно впустить часть того света истинной жизни, истинного бытья, что лежит по ту сторону завесы, сюда. Чтобы снова было равновесие. Костя не знал, как это делал Бадмаев. Не имел ни малейшего представления, как это собиралась сделать Мария Павловна. Но его способ был однозначен и прост. Сияние текло через него. Все так же не встречая преграды в разуме и чувствах. И все это время было с ним. Если бы он узнал об этом раньше, если бы смог вспомнить, то остановил бы Медведева еще прошлой ночью. Старик ведь почувствовал силу, невидимую и неощутимую для живых, но хорошо распознаваемую Тенью и теми, кто оказался в ней. Костя понял причину крика Медведева, когда звезда соприкоснулась с виском краеведа.

Костя мог закрыть портал навсегда.

Пусть железная звездочка на руке просто символ. Корни луча, собранного из пяти других, и прорастающие куда-то вглубь. Точно так же, как лучи выходят из одного центра и расходятся по кругу. Висикарикинен, пятиконечник, искренне веривший в дело «Великого Октября» ребенок, стреляющий в фашиста партизан – и все прочее, далее, на множество поколений и времен вглубь и в стороны. Теперь это знание и эта сила были у него. Как ими распорядиться, Костя уже знал.

Обратно к Солнечному Дому, табору цыган, Пивоваров возвращался уже почти затемно. После неожиданно налетевшей метели небо прояснилось. Редкие белые облака плыли по нему, окрасившись желтым из-за лучей заходящего солнца. Небо, с каждой минутой темнея, меняло свой цвет с бледно-синего на фиолетовый. Черные ветви деревьев, окаймленные белым снегом, покачивались на легком ветру. Тогда, когда они двигались, снег клочьями срывался вниз. За Костей тянулась цепочка красных следов, хорошо различимых на выбеленной метелью земле. Оказавшись в холодной реке, он увяз ботинками в ее рыжем дне, и даже после того, как не без труда выбраться из воды, глина осталась на подошвах его ботинок.

Табор с наступлением сумерек ожил. Если днем, когда Костя только вошел в лес, в поселении цыган не было ни души, будто бы и цыган-то никаких в округе никогда и не встречалось, то сейчас из-под каждого навеса, из каждого наскоро сколоченного деревянного домика, из-за любого фанерного листа в лесу на него смотрели чьи-то глаза. Словно из-под земли появились собаки, дети, свет вырывался из-под пологов и навесов. Оживший табор перешептывался. У самого дома, во дворе, горели большие костры. Снег от их жара таял. Металлические ворота были открыты. За ними, на отсыпанной щебнем площадке, в дополнение к приехавшим прошлой ночью, появилось несколько новых машин. Вдалеке мерцали редкими вечерними огнями улицы Карташевской, отделенной от Солнечного Дома парой заброшенных участков. Матвеевский дом виднелся чуть правее.

Поселок был далеким, ненастоящим. Таким, что Пивоваров теперь даже с трудом мог представить себе что, что обычная Карташевская способна существовать где-то там, за пределами ограды Солнечного Дома. Что обитатели того, другого, обычного мира могут ничего не знать о том, что происходит здесь. Эти обитатели все так же жили своей обычной жизнью, ходили на работу, следили за новостями, встречались с друзьями и знакомыми. Словом, оставались обычными людьми. Такими же, каким и сам Костя был еще совсем недавно. Карташевская фельдшерша так же отправлялась на редкие вызовы. Мурат, хозяин магазина на въезде, где работала Лиза, не имея возможности найти продавщицу сам, скорее всего, встал за прилавок, встречая возвращающихся в поселок из Гатчины или Сиверской. Где-то люди едут в электричках, открывают двери квартир, стоят в пробках, даже не подозревая, что совсем рядом с ними существует что-то еще. Совершенно иное. А если бы эти люди узнали, что этого, иного, может быть множество вариантов, наслаивающихся один на другой, пересекавшихся, как ветви деревьев у лесного ручья, складывавшихся в невероятные узоры, значение которых невозможно разгадать? Изменили бы они тогда свою жизнь, как это сделала Лиза, и как пришлось сделать Косте?

Бадмаев сидел возле одного из костров, на табуретке, и курил. Теперь, помимо рыжей шубы, он надел на себя еще и черную широкополую шляпу. Очевидно, цыганскую, но Костя уже наверное лет десять не видел цыган в таких шляпах. Густые клубы дыма окутывали Петра Александровича, смешиваясь с языками пламени, и исчезали где-то наверху, среди редких золотистых облаков и первых звезд. Тени на лице старика казались необычайно глубокими, и каждая из морщин была хорошо различима в свете живого огня.

– Ну что, понял? – Спросил Костю Бадмаев.

– Да.

– То-то я и вижу, что понял. Как прямо настоящий мертвец, из могилы вылезший. Или утопленник. Переодевайся давай, и сюда приходи. Начнем, Константин Васильевич, тактику обсуждать. Ты, как оружие массового поражения в перспективе, на собрании просто обязан присутствовать.

Сухую одежду Коле выдала цыганка Аня, с коротко стрижеными желтыми волосами, в длинном, до пола, синем пуховике и с сигаретой в зубах.

– Аня, – представилась она, протягивая Пивоварову туго набитый пакет, – на, держи. – И ушла, оставив Костю одного в пустой комнате, на пятом или шестом повороте четвертого справа от дальнего угла прихожей коридора Солнечного Дома.

Пока Костя переодевался, натягивая красно-синюю олимпийку и спортивные штаны, завязывая шнурки новых белых кроссовок, за окном комнаты так же, как и в Карташевской, становилось все темнее. Но пейзаж был совершенно другим. Это точно были не окрестности Сиверской. Склоны холмов, покрытые бурой травой, уходили к самому горизонту. Встречаясь там с темными горами, вершины которых покрывал снег. То тут, то там по холмам были разбросаны маленькие аккуратные домики с двускатными крышами. Костя смог различить несколько лошадей, пасшихся на пригорке. Ни машин, ни деревьев там, за окном, не было.

Возле костра собрались все: Бадмаев, Лиза, Шофранка. Чуть поодаль стояли Нику, Гриша и еще какие-то цыгане. Двор был заполнен людьми, каждый из которых был занят чем-то своим и не обращал никакого внимания на сидевших у огня. Цыгане перетаскивали с места на место какие-то вещи, разговаривали, смеялись. Запрягали посапывающую лошадь в прицеп. Какая-то старуха выстругивала из рябиновых веток колья, то и дело измеряя их длину, проверяя желтым пальцем, достаточно ли они остры и, если кол был по ее мнению хорош – несколько секунд держала его над огнем латунного примуса, стоявшего на низенькой ржавой бочке по правую руку от нее, что-то шепча. Затем обрубала красные рябиновые грозди, мелкие сучки и листья, порой остававшиеся на островерхой палке, и бросала кол на землю. Рядом с цыганкой виднелась целая куча таких кольев, которые кто-то из находившихся во дворе поминутно забирал себе. Подростки, освещая лица голубоватым мерцанием телефонов, стояли в сторонке. Откуда-то появилась водка, которую четверо мужчин в одинаковых ярко-красных плащах разливали по граненым стаканам.

Тягучая, заунывная музыка разносилась над табором, сливаясь в единый гул с битом басов динамиков аудиосистем и ревом прогреваемых моторов из-за ворот.

– Ну что ж, в общих чертах все поняли, что от кого требуется? Лиза стреляет, Костя – сжигает, весь Кхама Кере обеспечивает поддержку, в том числе и моральную. А я, как могу, запечатываю, и не это все. Уверен, что времени много это не займет.

Шофранка неподвижно смотрела на огонь. Подняв с земли палку, поворошила угли, и словно не услышав слов Петра Александровича, произнесла:

– Вы кстати в курсе, что всех своих он завалил?

– Своих это кого, друзей-сектантов что ли? – Уточнил Костя.

– Да. В обед сегодня. Как раз пока ты по лесу гулял. Всех, до единого. Наверное, запереживал очень после случившегося тут, у нас. Собрал в доме у Оредежа. И всем пятерым горло перерезал. Включая хозяина дома.

– А почему так уверены все, что получится именно сейчас, – Лиза подставила ладони к огню, холодало, – раньше ведь, я так понимаю, не получалось у Петра Александровича?

– У Петра Александровича раньше не получалось, – проговорил Бадмаев, – потому что вас не было, двоих. И Медведев не завершил начатое. Вот, Федотова говорила, что кто-то считал, будто бы я Костю как живца для Матвеевского дома использовал. Это напрасно было, совсем. Медведев сам живцом и стал. Добровольно. Немец его схватил. И теперь немца можно убирать. Ты, Елизавета, кстати, в инструкции от подарка посмертного Марии Павловны разобралась?

– Я кассовый аппрет в «Светлячке» за три дня освоила, так-то… Не до конца, конечно, но выстрелить смогу. Точно или нет – как получится, не практиковалась.

– Ты уж постарайся. Когда это вот все плотным станет твоя задача в этом и будет. Чтоб Константину дать возможность дальше действовать.

– А «это вот все» – это что?

– Не знаю. Я такое вообще в первый раз вижу, как и вы все. Но совершенно точно, что-то будет.

– Обнадежили.

Тем временем музыка на дворе стала громче. Если раньше она была тягучей и долгой, то теперь в ней слышался четкий ритм. Цыгане вокруг улыбались, различив знакомые им мотивы. Кто-то даже начал танцевать.

Бадмаев и Шофранка договорились, что через Солнечный Дом пойдет лишь несколько человек. Не больше десятка. У рома в Сиверской была одна из комнат. Остальные, все те, кого по коридорам вести нельзя, доедут на машинах. Агапова посчитала. Наберется человек сто. Потому что приехали со всей округи – не только из табора Солнечного Дома, и из других родов. Отомстить за детей.

– А сотня цыган против одного старого деда, пусть даже и летающего – не многовато ли?

– Нет, Константин, поверь. В самый раз. Там же еще и этот будет товарищ, – Бадмаев указал рукой на стоявший вдалеке Матвеевским дом, постепенно сливавшийся с темнеющим небом.

Ритм музыки нарастал. Говорить стало совсем неудобно. Приходилось то и дело повышать голос, чтобы собеседник мог расслышать хоть что-то в реве барабанов и шипении, доносившемся из колонок. Двор дрожал то ли от звука странных цыганских песен, подобных которым Костя никогда раньше не слышал, то ли от топота ног пляшущих. На обычные пляски цыган, те, как их представлял себе Пивоваров, со скрипками и развивающимися красными юбками, это совсем не походило. Все происходившее больше напоминало встречу панков с сельской молодежью на деревенской дискотеке из тех времен, которые Косте когда-то описывал старший брат. Проходившую под странную, пугающую музыку – такую, как если бы кто-то додумался соединить в одной бесконечной песни электронные шумы, завывания труб и глухой барабанный бой. Машины за оградой сигналили в такт. Стали слышны нечленораздельные крики. Со стороны леса послышались несколько выстрелов. Там кто-то уже палил в воздух, завывая нечеловеческим голосом. Звук заполнил двор, летел к самому небу вместе с искрами от костров, в которые цыганки время от времени бросали горсти каких-то трав. После этого пламя начинало трещать, рассыпалось разноцветными искрами, и черный дым стелился по земле.

– Давайте в дом пойдем! – Прокричал Бадмаев, бросая окурок в огонь. – А то тут сейчас не до нас будет. Им же тоже надо подготовиться!

Костя с Лизой согласились, и, проталкиваясь локтями через толпу, направились к дверям Солнечного Дома. Шофранка осталась у костра. Цыгане встали около нее полукругом. Она что-то говорила, подняв обе руки вверх. Но слов Агаповой Пивоваров уже не услышал. Бадмаев втолкнул его в двери и захлопнул их за его спиной.

– Ну, вот и чудно.

От гремевшей снаружи музыки стены Солнечного Дома тряслись.

– Встречаемся здесь, через четыре часа. Я к себе. Отдохну. Ты-то, Константин, и выспаться успел, и погулять. – С этими словами Бадмаев исчез в одном из дверных проемов.

– Слушай, я тоже пойду, наверное, – проговорила Лиза, – а то бок болит.

Костя оказался один в пустой комнате один. Он устроился в кресле, где совсем еще недавно сидела Лиза, посреди белых мешков с картошкой. После похода к реке у Кости почему-то была абсолютная уверенность в том, что от Медведева предстоящей ночью получится избавиться. И тогда ни ему, ни Лизе опасность грозить больше не будет. Шум за стенами неожиданно прекратился, и тишина окружила Пивоварова. Через несколько минут заскрипела входная дверь. Толпа цыган ввалилась в комнату, и, не замечая Кости, стала разбредаться по коридорам. Последней шла Шофранка. Нику держал ее под руку. Агапова закрыла дверь на широкий деревянный засов – доску, стоявшую у стены, и подошла к Косте.

Была она бледной. Темные глаза горели черным на круглом лице. Зубы блестели в свете мигающих люминесцентных ламп. Пахло от нее гарью, на цветном платке виднелись следы копоти.

– Да, потрепало тебя за эти дни-то, участковый. Сейчас уже ты совсем не тот, что раньше был. Помнишь, как в первый раз я тебя увидела тогда в отделении?

– Помню. Я еще удивился, что цыгане сами ко мне идут.

– Смешно было. Я вот что тебе скажу сейчас. Ты не бойся ничего главное. Там точно что-то будет. Мы с мулло, кто знает их, сталкивались. Вообще, не помню даже, сколько поколений длится охота такая. Но такое не часто происходит. Как здесь.

– А что, и раньше такое было?

– Конечно, было. Думаешь, что-то новое происходит в мире? Все повторяется, как по кругу идет, просто в разном виде иногда. Цыгане долго по Земле ходят. И не такое видели. Ну, как говорят. У тебя сила появилась теперь. Ты ее правильно используй. Нам это всем говорят, как только в первый раз – чтоб правильно силой распоряжались. И тебе я то же самое скажу. Только слова здесь говорить, в общем-то, бессмысленно. Это надо либо понять, либо ощутить.

Нику ушел, напевая и подпрыгивая. В комнате теперь были только они вдвоем.

– А еще я тебе и другое скажу. Ты старику-то верь, конечно. Но не сильно. Проверяй, что он говорит. Здесь мы все в одной лодке. Только лодка эта как бы из разных кораблей может состоять. Старик этот тоже, тот еще…

Фразу Шофранка не закончила, развернулась и молча исчезла в каком-то из черных дверных проемов. Костя снова остался один. Обдумывать ее слова и ждать встречи с Медведевым и Дель-Фаббро, которая должна была стать последней.

Дракон

Ветер звенел цепочкой, оставленной кем-то на железной ограде. Тонкие круглые звенья, как маленькие колокольчики, бились о металлические прутья. Цепочку, скорее всего, забыл кто-то из детей дачников еще летом – пристегнул ей самокат, и оставил, спеша по своим делам. Уехал по пыльной дороге, забыв о ней. Вспомнили про нее холодные ветры, налетевшие на садоводство, окутавшие его своим ледяным дыханием, укрывшие пыльные по теплу дороги поземкой, наполнившие гулом остывшие печные трубы, в конце осени. Садоводство стояло на самом краю заброшенных полей. Когда-то принадлежавших колхозу, потом ушедших «на паи» местным. С тех пор на них ничего не высаживали, и поля медленно зарастали борщевиком и бурьяном. Лишь в конце июня на них иногда все еще косили сено.

Сторож, невысокий, коренастый, почти пятьдесят лет живший тут же, в Сиверской, и подрабатывавший охранником на дачах, «помогая по хозяйству», как он сам любил говорить, слышал звон цепочки. Но тот ему не мешал. Теплая бытовка и чай за счет председателя садового товарищества позволяли скоротать темные осенние дни до самого декабря, когда можно было пойти наняться к кому-нибудь из обитателей ближайших к садоводству частей Сиверской на расчистку дворов от снега. А к весне – и начать продалбливать ручьи вдоль улиц, чтобы вода выходила по ним за ворота, и не подтапливали погреба. Сторожа звали Андрюшей. Ни в садоводстве, ни в Сиверской никто не знал ни его фамилии, ни отчества. Да и неудобно было называть по имени-отчеству того, кто помогает тебе перекопать огород, вывезти мусор на свалку или приносит найденные в каких-нибудь развалинах кирпичи для того, чтобы подпереть ими покосившуюся стену сарая потому, что сам ты этого сделать не хочешь, не можешь или не просто не имеешь на это времени. Поэтому коренастого мужичка, одного из тех, которыми наполняются деревни и села в межсезонье, называли просто Андрюшей. И сейчас он, сидя в теплой бытовке, согретой маленькой чугунной печкой, слушал, как на улице позвякивает на яростном ветру забытая кем-то цепочка от замка самоката. Надо бы ее все-таки снять, а то таки будет звенеть.

Сторож в садоводстве – не самая интересная работа. Но тоже, нужная. Андрюша раз в пару дней обходил участки, смотрел, не вынесли ли чего «городские» (Сиверскую он считал отчего-то городом), а потом возвращался к себе и сидел в бытовке, включив маленький черно-белый телевизор, экран которого чуть больше Андрюшиной ладони. От военного аэродрома, находившегося за дачными участками, южнее, у офицерского городка, постоянно шли какие-то помехи. Изображение на экране дрожало, покрывалось рябью, и разобрать хоть что-то из происходившего в телевизоре было очень трудно. Андрюша даже не смотрел, а больше слушал телевизор. Той осенью он не пил.

Цепочка звенела. Тусклый свет струился наружу из маленьких окон бытовки. Поля были чуть светлее неба. Улицы дачного поселка были, напротив, темны, как и окна садовых домиков. Редкие фонари – только лишь на въезде в садоводство, а дальше непроглядная темень, в которой с трудом можно лишь угадать очертания крыш. И то, больше представив их в воображении, вспомнив, как они выглядели днем. Далекая электричка, мерцая желтыми огнями, пронеслась мимо. Разглядеть ее представлялось возможным, только если чуть отодвинуться от маленького пластикового столика, стоявшего возле самого окна, и наклониться, прижавшись щекой к оконной раме. Тогда были видны даже остатки развалившегося домика станционных рабочих на той стороне железной дороги, был виден овраг и заросли ракиты по его краям. Через овраг перекинут мост. По мосту электричка, прогудев, въезжает в поселок. Говорят, что совсем рядом с этим мостом есть маленький водопад, наполняющийся талой водой по весне. Но Андрюша ни разу его не видел.

После того, как электричка проехала, на минуту осветив росшие по краям дороги деревья, Андрюша снова взглянул на темное садоводство за окном. Там ветер гнул березовые стволы с извивающимися в темноте ветвями, и силился сорвать крыши с домов. Завтра нужно будет обязательно пройти, проверить. Если чей-то дом не устоял под его порывами – позвонить председателю. Но не только движение снега привлекло внимание сторожа. В снежной круговерти, от которой где-то там, в черной глубине дачного поселка, тряслись окна и ходили ходуном стволы старых яблонь, Андрюша заметил еще какое-то движение, кроме завихрения клубов снежной пыли, подгоняемой пару часов тому назад разбушевавшейся метелью, и плясок сухой травы у обочин. Кто-то шел по улице. Люди, с десяток, не больше. Андрюша понял, что это цыгане. Женщины, мужчины, какой-то дед в шубе. Остальные кто в куртке, кто в пальто, с палками и ружьями в руках. Цыган Андрюша уже выгонял из садоводства в прошлом году. Но тогда их было гораздо меньше. В прошлом году приехали они на старом, ржавом микроавтобусе с прицепом. Забирали с участков металл, пустые газовые баллоны и вещи, которые хозяева дач не успели еще вывезти в город. Пришлось звонить полицейским. Полицейские тогда приехали, но цыгане ко времени их прибытия уже успели покинуть поселок. Но в этот раз Андрюша решил поступить иначе.

Зашли цыгане в поселок, скорее всего с той стороны, что была ближе к основной асфальтовой дороге, приехали из Поддубья.

Пока люди, проходя под светом стоявших на въезде в садоводство фонарей, один за другим, исчезали в темноте заброшенного поля, сторож набирал номер председателя. Тот еще прошлой осенью говорил, что больше с местными ментами связываться не будет. И сразу, если что, позвонит ребятам в Гатчину. Кто-то из его знакомых работал там в управлении. Сторож искал номер, то и дело поглядывая в окно, за которым снова уже была только лишь холодная осенняя ночь, наполненная ветром, перелистывал страницы бумажной записной книжки, нажимал на кнопки старенькой, перемотанной синим скотчем телефонной трубки и ждал, пока вслед за гудками раздастся хорошо ему знакомый голос. А люди с ружьями и палками, только что вынырнувшие из темноты в эту же темноту и погружались, таяли неясными тенями на казавшемся бесконечным во мраке поле. Цепочка из легкого металла, забытая кем-то из дачников, все так же звенела на ветру. Идущие во мраке не могли услышать этого звука.

Первыми шли Шофранка и Бадмаев, потом та самая Аня в длинном пуховике, Лиза и Костя. Несколько цыган замыкали строй, волоча по снегу сумки с кольями. Идти было тяжело. Когда они только покинули комнату Солнечного Дома, находившуюся в одной из развалившихся дач, под ногами еще было некое подобие дороги. Пусть и обледеневшей, скользкой, но относительно ровной. Теперь же только холодная грязь, вперемешку со льдом, чавкала где-то визу, под слоем сухой лебеды и сныти.

– Не мог, старый идиот, места лучше выбрать, – тихо ругалась Шофранка.

– Тут не он выбирал, а Дель-Фаббро. Они же сюда в сорок третьем сколько вывезли людей? И своих, и чужих. Уже не до соблюдения приличий было, просто в землю сваливали, и сверху присыпали. Про место это никто кроме немцев и не знал. Может, краевед и докопался в архивах, в прямом смысле этого слова. Патологическая любовь к истории, так сказать. Раньше ведь как было: пишут на стелах по всей округе – захоронено столько-то, а кто сказал, что именно там или в братской могиле неизвестной? Нашли что-нибудь, ботинок или рубашку, положили вместе со всеми. Написали имя. А сами тела вот здесь. По всей округе, по всей округе – так и лежат… – Полы шубы Бадмаева трепало ветром, они хлопали, словно большие рыжие крылья.

Ветер то стихал, то усиливался. Вдалеке виднелся какой-то неясный свет. Через некоторое время стало понятно, что светятся маленькие садовые фонарики на батарейках. Такие колышки со светодиодами, пластиковые цилиндры с лампой на одном конце и штырем на другом, ставят обычно вдоль садовых дорожек, чтобы было удобнее ходить в темноте. На поле, посреди разбушевавшейся метели, светящиеся колышки были расставлены не в ряд, а кругом. Окружали они фигуру в зеленом балахоне с капюшоном. С легкостью можно было догадаться, что это и есть Медведев. Издалека трудно было различить, что находится за пределами светящегося кольца, которым краевед отгородился от пурги. Но вскоре стало понятно, что на холодной, заледеневшей земле Олег Иванович разложил тела пяти своих бывших сподвижников. Создав из них подобие пятиконечной звезды. Каждое тело лежало в определенном, имевшем, судя по всему, для Медведева какое-то значение, направлении. Зеленые балахоны, подобные тем, что был сейчас на Медведеве, трепал ветер. Олег Иванович как будто не замечал идущих. Может быть, и впрямь он их не видел до тех пор, пока Петр Александрович и Агапова не оказались уже на самой границе светящегося круга. Мелкие снежинки метались над бившими вверх лучами фонариков густым роем. Бадмаев прокричал, стараясь заглушить вой пурги:

– Олег, выходи оттуда. Хватит. Говорю в последний раз. Сейчас рома остальные приедут, если не выйдешь. И сами силой тебя оттуда вытащим.

Ответа не было. Шофранка, кутаясь в серую шерстяную шаль, вздохнула:

– Петь, хватит уже. Ты ему сколько раз говорил все? Лиза, давай.

Никишина, стоявшая в темноте за спиной Бадмаева, вышла к свету. Вскинула тяжелую винтовку и прицелилась. Целилась она в зеленый капюшон. Цыгане перешептывались.

Стоило Лизе направить дуло «трехлинейки» на голову краеведа, находясь от того в нескольких метрах, как Олег Иванович медленно поднялся с земли. Косте почудилось, будто бы ветер стал сильнее, а земля под ногами как будто завибрировала. Медведев стоял, глядя из-под капюшона на Лизу. Свет садовых фонариков позволил разглядеть его лицо. Олег Иванович казался совсем старым… Обычный старик в странной одежде. Если бы не пять трупов, лежащих вокруг, в это можно было бы поверить. Костя посмотрел вниз – как раз рядом с его ногой из-под зеленой ткани поблескивали очки в дорогой золоченой оправе, виднелся галстук и белая рубашка Серьезного Человека, залитые темной кровью.

– Лизка, стреляй в козла этого, чего ждешь-то! – Агапова повернула голову в сторону Никишиной, сверкнув глазами. – Кончай тянуть!

Лиза щелкнула затвором. Медведев развел руки в стороны. Зеленая мантия старика начала светиться.

– Стреляй, блядь!! – Шофранка топнула ногой, и выстрел прогремел над пустым полем.

Медведев, так, словно был он совершенно невесомым, отлетел на полметра назад, все еще оставаясь в круге из светящихся колышков. Стало заметно, что он не стоит на земле, а висит над ней в нескольких сантиметрах.

– Попала, повала! – Закричала Лиза, отводя винтовку в сторону. – Я попала в него, Кость.

Пивоваров видел, что пуля вошла в ключицу Медведева. Но тот не упал на землю. Сразу же вспомнился безголовый труп в Матвеевском доме, который набросился на участкового. Тогда пули тоже, попав в мертвое тело, не причинили тому никакого вреда. То же было и сейчас. Медведев согнулся пополам, наклонившись к земле, будто бы пытался разглядеть что-то у своих висящих в воздухе ног. Потом снова выпрямился, уставившись на Лизу безучастным, пустым взором, что был у него за несколько секунд до выстрела, и поплыл к Никишиной. Лиза, стоя в темноте, начала перезаряжать винтовку, присев на одно колено так, как учили в брошюре. Бадмаев поднял руки вверх, начал что-то угрожающе шептать. Стоявшая рядом Шофранка обошла круг справа, пытаясь зайти к Медведеву, видимо, со спины. Остальные цыгане последовали за ней.

– Рано, рано, чуть подождать еще, Лизонька, давай новый патрон…. – Костя расслышал приглушенный от завываний ветра голос Петра Александровича. – Сейчас уже начнется. Сейчас самое время будет.

Теперь Медведев плыл по периметру круга следом за Агаповой, словно огромный зеленый воздушный шар за человеком, который тот тащил на веревке. Цыганка просто шагала вдоль границы круга, иногда презрительно пиная ногой светящиеся колышки, от чего те гасли.

– Ты козел старый. Знаю тебя. Сколько раз ты вокруг крутился? Детей забрал, убил всех четверых. Зачем? Что они тебе сделали? Ты ж сам от них ничего не получил. По памяти, да, к себе затащил, все никак не успокоишься? Мэк лэела тут мира джюкло палорам… Где твоя-то псина белая, кстати? Сдохла поди уже давно, а ты тени ее до сих пор по округе гоняешь, скотина? Урод.

– Она видит, что это уже не Медведев. Чувствует, – еле слышно шептал во мраке Бадмаев, – Ты видишь? Присмотрись, Константин, это важно. Попробуй увидеть, ты и без костров всех этих цыганских, с травам вонючими, сможешь.

Костя смотрел на цыганку и плывущего за ней Медведева. Круг за кругом, двигались те мимо светящихся столбиков, которых становилось все меньше. Слова Агаповой становились все тише, она перешла на невнятный, хрипящий речитатив, смешивавшийся в своем шипении с шорохом снежной крупы. Медведева с каждым новым кругом становилось разглядеть все труднее. С каждым кругом все темнее становилось вокруг, и вот, на когда краевед в четвертый или пятый раз пролетел мимо, Лиза выстрелила опять, опасаясь, что скоро вообще не сможет ничего разглядеть. На этот раз попав Олегу Ивановичу в спину. Старика снова отбросило в сторону. Шофранка на секунду замолчала, но сразу же начала шептать вновь, видя, что и этот выстрел не смог навсегда успокоить Олега Ивановича.

– Бадмаев, долго еще? – Крикнула она из сумрака.

– Все, пошло, отходи.

На поле пришел Дель-Фаббро. Теперь Костя смог увидеть то, о чем говорил Петр Александрович – то, что могли различить цыгане после своих диких плясок на дворе Солнечного Дома, надышавшись дыма ядовитых трав, вызывавших чудовищные галлюцинации, способные свести с ума любого обычного человека.

Медленно, неясно проступали из черноты ночи очертания чего-то большого. Осознание величины того, что пришло на поле было невероятным. Костя видел не глазами. Что-то в самой глубине его души, даже не разума, ощутило перетекание огромных, напряженных масс пространства. Массивное, поднимавшееся почти до самого неба и исчезавшее под облаками тело втиснулось в круг. Неясный чужеродный предмет. Со множеством тонких отростков, словно корнями опутывавших поле и уходивших под землю. Одновременно с этим, находясь почти полностью здесь, это что-то тянулось своей частью на север, за лес, за железную дорогу. Возмущение самой материи пространства, по которому то и дело проскакивали ярко-зелены молнии искр – таким предстал призрак фашиста, находившийся одновременно и в Карташевской, и в Сиверской. Он покинул старый дом, стонавший и скрипевший на ветру, будто бы расстающийся навсегда с чем-то неимоверно важным для себя. Радужным маслянистым пятном на поверхности черной воды, призрак фашиста отделился от Тени, и мерцающими сполохами выплеснулся на поле. Тень ощутила утрату той своей части, что давала ей возможность проникать в мир живых. Дель-Фаббро перемещался в тускнеющий круг, ощутив, что совсем скоро Медведев может фатально пострадать. А это не даст ему возможности навсегда покинуть пределы пограничья между мирами.

Дрожащий, мерцающий столб, в основании которого едва различимой точкой метался безвольной куклой, сухим осенним листом старый краевед, лицо которого было все так же неподвижным, и от этого жутким – вот чем привиделся Косте Дель-Фаббро.

Сразу же за появлением призрака в круге напряглись невидимые плети, просочившиеся в почву. И что-то толкнуло Пивоварова в ботинок.

Серьезный Человек поднимался с мерзлой земли. Изгибаясь так же, как и безголовый Паша в заброшенном доме, извиваясь под действием силы клубившегося прозрачной зеленью мертвеца, будто бы притягиваемый к тому, что было в кругу, и не являлось больше Олегом Ивановичем Медведевым. Остальные бывшие члены чешуйки тоже, изгибаясь, извиваясь и мелко подрагивая, преломляясь, будто бы проходя через некую немыслимую призму, меняли свое положение. Тела оставались человеческими, но движения их были совсем другими. «Мулло парва бэнг», мертвецы без костей. Как видят их сейчас цыгане? Стоит ли то же самое перед глазами Шофранки, Ани, Гриши и остальных, или в их цыганской Вселенной эти чудовищные создания имеют какой-то иной, отличный вид, соразмерно с тем образом, что создает для них Тень?

Мертвецы в зеленых балахонах извивались, вставая на ноги. Зеленые мантии дрожали – их все сильнее притягивал к себе Медведев, Дель-Фаббро или то, чем они стали в итоге, переплетясь привычным обычным миром и миром тем, где все еще были Рейх и концентрационные лагеря, в единое целое. Через завывания ветра слышался звон колокольчиков. Бубенцы невидимой тройки Ансельмо Дель-Фаббро – Кузнец снова решил приехать на ней. В воздух поднимались комья земли, куски смерзшегося льда, вращаясь по кругу точно так же, как до этого летало вдоль светящихся колышков тело Медведева. Но сейчас и сами садовые фонарики висели в воздухе, раз за разом описывая круги над землей.

Серьезный Человек, ставший на секунду прозрачным и расплывчатым, будто бы расфокусированное изображение на камере смартфона, схватил Костю за ногу, и попытался повалить его на землю. Молча, упорно он тянул Пивоварова вниз. Под капюшонов голова болталась из стороны в сторону. Мертвец не издавал ни звука. Глаза его все сильнее светились тем зеленым, который Костя уже знал. Пивоваров, подчиняясь инстинкту, сжал кулак правой руки и ударил бывшего сектанта в грудь. Этого было достаточно для того, чтобы Серьезный Человек ослабил хватку, разжав становившиеся то призрачными и невесомыми, то вполне материальными и твердыми пальцы. Звездочка на руке Кости сверкнула, одновременно с ударом выпустив из себя слабый желтоватый всполох, похожий на сноп золотистых искр. Однако, Серьезный Человек не отстранился, не ушел, почувствовав силу Пивоварова, как сделал это в свое время Медведев. Он выпрямился, и из-под капюшона ударили два зеленых луча, на секунду осветивших снег вокруг изумрудным, разогнав темноту. Костя увернулся, еще раз, уже сильнее, ударив мертвеца теперь уже в правый бок. Он бил, уворачиваясь от сыпавшихся на него зеленых всполохов, чувствуя, как под кулаком, светившимся теперь огненно-желтым, возникает нечто мягкое, вовсе не похожее на человеческое тело. Удары с глухим звуком повторялись, и с каждым рука Пивоварова проникала все глубже и глубже в грудную клетку Серьезного Человека. В том месте на груди мулло, куда бил Костя, зеленый балахон вспыхнул, в нем образовалась дыра. Запахло паленой тканью.

Мертвец не ослаблял хватку до самого конца, пока весь его бок не превратился в измятую, подрагивающую массу чего-то полупрозрачного и искрящегося, освещенную зелеными разводами угасающего, призрачного света, лившегося откуда-то из глубины тела.

Костя встал с колен, и, вытянув светящуюся руку, словно факел, вперед, огляделся. Шофранка и Аня безуспешно пытались справиться с высокой темноволосой женщиной, капюшон с головы которой слетел. Несколько цыган, яростно крича, били кольями кого-то, лежащего на земле. Рядом Бадмаев в шубе, читая молитвы на непонятном языке, отмахивался какой-то палкой от бредущей не него зеленой фигуры. К Лизе шел Загорный, бледный, с перекошенным ртом, усы над которым казались продолжение открытой пасти, огромной и страшной. Увидев Загорного, Лиза выстрелила в его живот. Но мертвое тело, когда-то бывшее старшим участковым, этого не ощутило. Зато из глаз покойника после этого, как это совсем недавно произошло в случае с Серьезным Человеком, вырвались зеленые лучи и заплясали с шипением на снегу. Похоже, на бывших членов чешуйки Ordo Viridis Draconis заговоренная Федотовой «трехлинейка» не действовала. Оружие это предназначалось только лишь одному на этом поле, Дель-Фаббро.

Встав между Лизой и своим бывшим начальником, Костя ударил Дмитрия Юрьевича справа в челюсть. Загорный мотнул головой. Точнее – мотнулась в воздухе его голова, державшаяся лишь на нескольких позвонках. Искаженный зеленый свет брызнул на Костину руку. Пивоваров толкнул качающееся тело и так же, как он делал это несколько минут назад, принялся изо всех сил бить Загорного кулаком. По голове, груди и шее. Несколько сокрушительных ударов попали прямо в лицо мертвеца, и мягкая масса поддалась, вдавившись во внутрь, туда, где у прежнего Дмитрия Юрьевича Загорного была переносица. Сейчас костей под кожей будто бы не было. Один полыхавший зеленым глаз выскочил из глазницы, описал дугу в воздухе и, все еще выбрасывая из себя редкие, мигающие лучи, исчез в темноте, где-то позади Пивоварова.

Бил Костя до тех пор, пока тело Загорного не перестало мелко дрожать. Но вокруг начинались уже новые перемены. Останки Серьезного Человека и Дмитрия Юрьевича исчезли, растворяясь в темноте легкой зеленой дымкой, извивающимися размытыми струями присоединявшейся к вихрю на месте бывшего круга из фонариков. Темноволосая женщина, с которой наконец-то удалось справиться Ане и Шофранке, так же медленно таяла, лежа на земле. Частицы балахона, волосы, кожа превращались в извивающиеся потоки воздуха. Но на место исчезнувших, переставших шевелиться, из земли поднимались новые муллло. Теперь стало окончательно понятным, почему Дель-Фаббро выбрал в качестве места завершения ритуала именно это место. Вся масса захороненных когда-то здесь трупов тянулась теперь наверх, к Кузнецу, из земли. Это были не кости, а нечто, напоминающее аморфные, оплывшие человекоподобные формы, облепленные землей и корнями. Через прорехи в их новой плоти, состоявшей из почвы и дыма, проглядывало прозрачное зеленое свечение.

Мертвецы поднимались медленно, так, будто ветер и снег мешали. Фигуры подрагивали, искрились зеленью, извиваясь и принимая совершенно невообразимые формы, сотканные из пузырившейся земли и крошащегося льда, разбавленные малой толикой высохшей плоти. Просто сосуды, наполненные яростью Дель-Фаббро, которого чуть было не лишили подходящего для него, настоящего и живого, тела. Состоявшие из бледного зеленого свечения, сотканные из сухой травы, вперемешку с человеческими костями и глиной, выплывали мулло, ожившие трупы, из-под слоя пожухшей травы посреди пустого поля.

Сколько их было, Костя уже не мог сосчитать. Что-то кричала Шофроанка, на которую набросилось сразу пять или шесть перекрученных, извивающихся мертвецов. Гриша пытался подобраться со своей неизменной арматурой к Медведеву, но цепкие, жилистые руки, оплетенные клубящимся зеленым, тянули его назад.

Пивоваров пробирался через клокочущее мертвое месиво к Лизе, все еще держа руку перед собой. Так же, как раньше он разгонял с ее помощью тьму – так же теперь он разгонял, расталкивая светом звезды дрожащую, переплетенную молчаливую массу зубов, сухожилий и позвонков. Кто-то истошно закричал, но крик почти сразу же прекратился. Призрачная полупрозрачная стена оттеснила Лизу к плоскому валуну, торчавшему из земли. Никишина забралась на него, отбиваясь прикладом от все новых и новых волн нежити. Когда Костя был около камня, несколько мертвецов уже пытались стащить Лизу вниз, уцепившись сзади за капюшон ее куртки.

Так и стояли они вдвоем на сером валуне, окруженные бурлящим морем невообразимых форм, которым все больше и больше набухало заброшенное поле у Сиверской. В отдалении, поднимаясь к небу, все рос и уплотнялся столб бесшумного, отливающего зеленью вихря, всасывая в себя все новых и новых мертвецов, выплывавших из-под земли, ветки, кусты и траву. Звон бубенцов невидимой тройки не стихал.

Мимо Кости и Лизы проплывали тела, искривленные запредельным притяжением, когда-то заставившим чайную чашку скакать по столу Никишиной. И нельзя было даже предположить, кем были они при жизни. Ведь Бадмаев говорил, что здесь лежали мертвецы вне зависимости от того, на чьей стороне вели они войну. Может быть, это убитые немцами, а может быть и сами фашисты – рядовые и офицеры, оказавшиеся вместе в земле, которая не различала, кого закапывают в нее. Так же, как для Тени не было значения, какую из частей мира поглощать в себя, разрушая раз за разом тонкую грань реальностей и расширяя прореху в самой сути мироздания. Зеленые, светящиеся глаза испускали слабое свечение, тысячами огоньков блуждая в хороводе вокруг валуна. Руки из глины, дрожащие тела из коры и листьев, осыпающиеся в груды почвы, подхваченные зеленым вихрем, тут же соединявшиеся во что-то новое, лишь отдаленно походившее на их совсем еще недавние очертания. Поток непрерывно менялся, уносясь к центру воронки, туда, где клубился дымный столб.

Из пришедших вместе с Костей и Лизой на поле этой ночью в клокочущем океане мертвецов остался только лишь Бадмаев. Он стоял, озаренный зеленым светом, который лился от потоков переплетенных тел, сложив руки на груди, уже без шубы, на холодном ветру. Изредка какой-то из всплесков потока пытался дотянуться до него, но Петр Александрович что-то произнося (издалека нельзя было услышать, что), отводил руку в сторону. И обремененный остатками материи отросток скрывался в общей массе движущегося множества.

– Костя, он же в Дракона своего превращается, смотри… – Прошептала Лиза.

Вихрь, появившийся на месте круга из фонариков, менял очертания. Но с этими изменениями никак не был связан холодный ветер, который мог всколыхнуть и поменять форму теперь уже четко различимого столба высотой размером с пятиэтажку, состоявшего из чего-то, подобного мутно фосфоресцирующему зеленым зыбкому пару. Облако дрожало так же, как и все вокруг. Сам воздух стал иным, высветился изнутри бледным малахитом. Столб наклонялся, становясь пирамидой, шаром и облаком, затем снова выпрямляясь в столбы, и опять превращаясь в облако. У облака возникали углы, оно бурлило, выпуская из своей глубины продолговатые отростки, и снова втягивало их в себя. Ничего не говорило о том, что это, неясное и огромное, готово обрести какие-то постоянные формы, хотя несколько раз Косте и казалось, что вот-вот – и станет оно каким-то лицом или фигурой. Но действительно было ясно, что вот он – дракон Дель-Фаббро. Зеленая сила вечного существования благодаря тому, что она заберет с собой в эту, вечную, жизнь.

Запас материала, так необходимого Дракону, не иссякал. Будто бы он вытягивал его не только из захоронений под полем, но и со всей округи.

Внезапно сквозь зеленый туман Дракона стали видны какие-то желтые огни. Они росли. Несколько десятков подпрыгивающих, мечущихся из стороны в сторону лимонного цвета шаров, напоминающих глаза. Костя решил, что это и есть глаза – глаза Дракона, такие, какими их представлял себе фашист. Но скоро понял, что ошибся. Свет исходил от машин. Приехали оставшиеся цыгане, все те, кого Шофранка не пустила в переходы Солнечного Дома.

Два десятка автомобилей. И все они, как тогда, у дома Федотовой, были полны рома. Но рома приехали не одни. За ними по замерзшему полю неслись три полицейский машины, мерцавшие сигнальными маячками. И один «автозак», подпрыгивая и громыхая на ухабах. Андрюша все-таки смог дозвониться до председателя садоводства. А тот, памятуя о случившемся прошлой осенью происшествии с металлом – до своего знакомого в Гатчине.

Колонну цыганских машин полицейские заметили под Вырой. Машины со знакомыми всем в округе номерами неслись по заснеженной трассе, одна за другой заворачивая налево, к Сиверской. В этот раз приказом было не просто «попугать», а взять как можно больше «представителе кочевого народа» под стражу. Так и началась погоня, которая в итоге привела всех на старое колхозное поле.

Автомобили с цыганами неслись напрямик, снося ломкий борщевик и мелкие молодые березки. Цыгане, уже не разбирая пути, и то ли пытаясь спастись от преследователей, то ли в ярости к похитителю детей из табора, не сбавляли скорость. Машины разноцветными прямоугольниками врезались в море светящихся мертвецов, оставляя за собой длинные полосы сравнительно чистой, едва подернутой дрожащим зеленым маревом земли. Мимо камня, на котором стояли Пивоваров и Никишина, пронесся тот самый оранжевый «Запорожец», на котором когда-то ездил Гриша. Сейчас Гриши уже, скорее всего, не было в живых, его поглотили волны изменившейся по воле бывшего коменданта концлагеря реальности. А машина, перемалывая колесами массу светящегося дыма и мертвых тел, остановилась в нескольких метрах от валуна. Выскочившие из нее мужчины начали отбиваться от накрывавших их потоков призрачной зелени, нахлынувших в ту же секунду, как двигатель перестал работать. Притяжение клубящегося столба потянуло к себе пустой «Запорожец», закрутило машину, перевернуло ее на крышу, и поволокло в темноту.

Вскоре поле наполнилось сиянием зеленых лучей из глаз покойников, поднимавшихся к небу, криками и выстрелами. Костя не мог уже различить, что точно происходит вокруг. Не меньше десятка фар светили прямо на него. Мелькали тела, гудели моторы, цыгане проносились мимо, выставив вперед заточенные кольями. Кто-то из гатчинских полицейских кричал в громкоговоритель, и голос его тонул в летевшем со всех сторон ритмичном звоне бубенцов невидимой тройки:

– Граждане, прекратите сопротивление!

Голос полицейского терялся в общем шуме. И Дракон, возможно услышав незнакомый для себя звук, опустил толстый зеленый отросток на машину, из которой неизвестный Косте полицейский призывал всех присутствующих прекратить сопротивление. Пространство вокруг машины потонуло в клубах дыма, и зеленые молнии с шипением укрыли автомобиль вместе с кричавшим. Трое полицейских-бойцов в синей форме, с пластинчатыми поножами, в шлемах с опущенными зеркальными забралами, пытались оттеснить мертвецов от цыгана в желтом жилете, который лежал на земле, раздираемый сотканными из тумана и зеленого света когтями.

Оранжевый «Запорожец», вращавшийся теперь по орбите вихря где-то в вышине, у зеленого горизонтального облака, дал возможность подойти к Медведеву. Расчищенная им полоса все еще не заполнилась шевелящейся зеленой массой. Костя взял Лизу за руку, указывая туда, где все клокотало и искрилось:

– Пойдем.

Вместе они спустились с камня. Костя шел впереди, отбиваясь горящей золотистым рукой от то и дело выползавших из сумрака. Он подносил ее точно так же, как делал совсем недавно окончательно пропавший из виду Бадмаев, к бесформенным комкам почвы и свечения, и они съеживались, ныряя в общий бесконечный поток. Лиза держалась за Костино плечо, изредка ударяя прикладом по тем мертвецам, что питались подползти к ним снизу, с самой земли. Вокруг, опадая и поднимаясь, будто бы морские волны, расступившиеся на время, извивалась нежить – мелькали какие-то лица, сотни рук и тел. Зеленые лучи пролетали над головой, опаляя волосы, иногда врезаясь в одежду, но причинить особого вреда, в отличие от тех, что вырывались из глаз бывших членов чешуйки Ordo Viridis Draconis, они не могли.

Чем ближе Лиза и Костя подходил к тому месту, где должен был находиться Медведев, тем сильнее ощущались перемены вокруг. Воздух обрел вес, и больше походил теперь на воду, был он плотным и тягучим. Стало трудно двигаться и дышать. Звуки битвы, разразившейся в эту ночь между ожившими мертвецами, полицией и цыганами, затихали. Только бубенцы звенели все так же, складываясь в ритм биения какого-то огромного сердца, которое, казалось, стучало наверху, в вышине черного осеннего неба, прямо над их головами. Зеленый туман обволакивал все вокруг. Только лишь звездочка на руке Пивоварова была способно разогнать это марево своим светом. Остановились они у основания зеленого вихря. Костя выставил руку вперед, и ощутил всем телом, что Дель-Фаббро в той же бессильной ярости, которая наполняла весь разум мертвого фашиста тогда, давно, в Матвеевском доме, подчиняется свету звезды. Изумрудный туман стал редеть, пропуская их внутрь воронки.

Внутри была тишина. Не было ни криков, ни движения бесконечной массы мертвых тел. Земля была черна, и на ней неподвижно, сбросив свой капюшон, стоял Медведев. Краевед молча смотрел на вошедших, ничего не предпринимал, словно ожидая, что они сделают.

– Лиза, стреляй. – Тихо проговорил Костя.

Никишина вскинула винтовку, прицеливаясь:

– Два патрона осталось.

Пивоваров молчал, наблюдая за тем, как Медведев, не шевелясь, перевел взгляд своих остекленевших глаз сначала не него, потом – на Лизу и ее винтовку. От бесшумно кружащихся стен водоворота исходило мягкое зеленое свечение.

Никишина выстрелила. Хлопок был негромким и гулким.

Пуля не вылетела из ствола, застряв в нем.

Медведев склонил голову направо, и пошел к Лизе. Было видно, куда до этого Никишина попала в старика. В Олеге Ивановиче не осталось ничего о того, пугающего, существа, что совсем недавно кружило вдоль границы из садовых светильников, то ли увлекаемое по кругу словами Шофранки Агаповой, то ли наоборот, изматывая цыганку своими полетами. Шел он тяжело, покосившаяся спина то и дело изгибалась. Руки плетями висели вдоль тела.

– Костя, Костя, я сейчас второй патрон вставлю. Может, выбьет этот из ствола, я не знаю… – Лиза судорожно хлопала себя по карманам куртки, силясь найти последний снаряд для «трехлинейки».

Пивоваров шагнул к Медведеву, чтобы дать Лизе возможность хотя бы найти патрон. Краевед остановился в нескольких шагах от Кости, продолжая все так же молча наблюдать за происходящим, будто бы не ощущая грозившей ему опасности. А затем открыл рот, и проговорил. Из горла Олега Ивановича, вместе со звуками, в воздух вырвалось тусклое зеленое свечение, в одно мгновение рассеивавшее уверенность в том, что стоял в эти минуты перед ними обычный старик, бывший школьный учитель, все эти годы проживший в Сиверской, на улице Куйбышева. Голос Медведева был хорошо слышен в тишине зеленого полумрака. Он проговорил только лишь одно слово:

– Мама?

Костя не знал, к кому был обращен этот вопрос – к нему, Лизе, пустоте круга или зеленым извивающимся стенам. Не дожидаясь, пока Медведев произнесет что-то еще, Костя положил правую руку с сияющей звездой на лоб старика.

Мир застыл. Замедлилось движение вокруг. В одно мгновение исчезло куда-то притяжение, и воздух в центре зеленого торнадо, призрачной воронки, стал пуст. В тот момент, когда искалеченная рука бывшего участкового встретилась с холодным лбом старика, стих звон чудовищных бубенцов, и только лишь возня Лизы с затвором, металлически раз за разом щелкавшим за Костиной спиной, нарушал тишину. Что-то неуловимо изменилось. Настолько, что выразить словами это было невозможно. Никишина наконец-то вставила новый патрон и вскинула винтовку:

– Ну что, можно уже?

– Нет, уже все, – проговорил Костя, и с этими словами звезда на его руку засияла горячим белым.

Это было то сияние, которого он достиг, пересекая бездны Матвеевского дома. Не то, зеленое, приглушенное, укрывавшее все последние часы пустое поле у Сиверской. Другое, абсолютное. Такого не было и не могло быть ни в Тени, ни в нашем мире. Даже светом или сиянием называть это можно было только лишь от того, что ничего подобного ни Лиза, ни Костя раньше никогда не видели. Слов для этого в человеческом языке не было, и от того они назвали это светом.

Медведев все так же неподвижно стоял, раскрыв рот. Костя все так же держал руку на его лбу, а Лиза, опустив «трехлинейку», смотрела прямо в лицо старика. Кружащиеся стены истончались. Снова слышны стали крики цыган и полицейских. Уже различимые силуэты, проглядывавшие через совсем недавно еще плотные, непроницаемые стены дымного столба, мелькали вокруг стоявших в основании водоворота искривленного пространства Вот-вот зеленый туман должен был растаять, ни оставив и следа от Дель-Фаббро и воспоминаний о том, что происходило здесь этой ночью.

Прошли секунды, и вспышка яркого, ослепительно-белого волной разнеслась по полю, поглотив все вокруг.

Была она видна даже из бытовки Андрюши, о забор у которой все так же билась на ветру кем-то забытая еще летом цепочка от самоката.

Крест

Весна рано пришла в Петербург. Уже в середине апреля небо стало чистым, и редкие дожди не могли прогнать с улиц пыль. Набухли почки, первая трава показалась из-под земли. Но на Шуваловском кладбище все еще лежал снег. Под еловыми ветками, в тени от надгробий, даже кое-где на дорожках, там, куда не добирался солнечный свет, виднелись белые комья льда. Дворник мел тропинку, ведущую от южной лестницы, с которой начинался главный вход на Шуваловское, к белому храму. Каждый взмах метлы – шуршание, сопровождаемое щебетанием птиц. Людей на кладбище в этот ранний час было мало.

Лиза сидела на шаткой, низенькой лавочке. Напротив нее, у той стены, где внутри церкви находился алтарь, виднелось огороженное небольшим заборчиком захоронение настоятелей Спасо-Парголовского храма – того самого, колокол которого по легенде лежал на дне Большого Суздальского озера. Дальше, уже на склоне, начинались обычные могилы. На одну из которых и пришла сегодня Никишина. Она была здесь уже третий раз. Приезжая по делам в Петербург, она теперь старалась зайти на Шуваловское. Что тянуло ее сюда? Лиза и сама не знала, сидя из раза в раз на маленькой лавочке в углу четырехугольной оградки, к которой нужно было пробираться через узкий проход между другими ограждениями, стоявшими почти вплотную друг к другу. Могил на Церковной горе, где когда-то, еще в 18-м веке стоял старый деревянный храм, сгоревший от молнии, было очень много. А места мало… Лиза приходила сюда, просто сидела на лавочке и смотрела на белый деревянный крест. У подножия которого, на прямоугольном замшелом камне, были выбиты слова: «Петр Александрович Бадмаев. Скончался 29 июня 1920 года». Даты рождения на камне не было.

Лиза теперь работала библиотекарем в Гатчине. Точнее – библиографом отдела краеведения в одной из гатчинских библиотек. После случившегося прошлой осенью она навсегда покинула Карташевскую. И надеялась, что больше никогда не вернется в нее. Работа в Гатчине нашлась на удивление быстро. Через две недели после того, как с Лизой подписали договор, она узнала, что раньше на ее месте подрабатывала какая-то пенсионерка, жившая за городом, и приезжавшая в библиотеку раз в несколько дней, чтобы перебрать архивы. Пенсионерка умерла у себя на даче, во время пожара.

После того, как сияние накрыло поле у Сиверской, Никишина обнаружила себя лежащей в канаве, края которой были покрыты редкой, обледеневшей травой. Полицейские забирали с собой цыган, подталкивая галдящих рома в спину дубинками. Лиза видела, как Костю усаживают в «автозак», скрутив ему руки за спиной. Что случилось дальше с Пивоваровым она не знала. Когда полицейские уехали, Никишина выбралась из канавы, и, провожая взглядом удаляющиеся машины, побрела мимо пустых цыганских «Лад» и «Нив» в сторону Сиверской. Винтовку в ту ночь она унесла с собой.

Через неделю в «Вестнике Гатчины» появилась статья о падении в Гатчиноском районе метеорита. Случилось так, что неизвестное небесное тело угодило из-за туч прямо на заброшенное колхозное поле, находившееся между СНТ «Сиверский» и железной дорогой. Это удивительное событие совпало со смертью одного из крупных областных чиновников и еще нескольких людей, тела которых были обнаружены как раз около воронки. Писали, что к смерти чиновника могли быть причастны цыгане, задержанные в это время на окраине поселка. Почти пятьдесят человек стражи правопорядка отвезли в Гатчину, в отношении нескольких десятков был составлен протокол. Газета утверждала, что появление цыган каким-то образом было связано с падением небесного тела. Откуда-то взявшийся эксперт пояснил, что метеорит, скорее всего, состоял из металла. Полиция назвала все произошедшее той ночью у Сиверской криминальными разборками между цыганскими кланами, в которые оказался втянут крупный чиновник. Метеорита, ставшего причиной световой вспышки, напугавшей обитателей Сиверской и близлежащих населенных пунктов, обнаружено не поле не было. По факту гибели шестерых людей начато расследование. Все сошлись на правдивости версии о цыганских разборка. Конечно, вспышка могла быть и следствием чего-то, произошедшего на одной из расположенных поблизости воинских частей. Но военные по этому поводу промолчали, и ничего комментировать в новостях не стали.

А Лиза, знавшая правду, никому ничего говорить не стала. Да и какой была она, эта правда?

Той осенней ночью, когда они все вместе шли по пустому полю, Костя рассказывал Никишиной о той сказке, которую Бадмаев назвал цыганской. Сложно было не поверить в нее, когда вокруг кружила пурга, и вдалеке виднелось легкое, еще еле заметное свечение магического круга. Но потом, после исчезновения Кости, после своего отъезда из Карташевской, Лиза начала сомневаться в правдивости тех слов. Косте она верила. Но не было уверенности, что Петр Александрович говорил правду. Слишком уж фантастичным казался весь рассказ, от начала и до конца. Никишина начала проверять. Разбирать старые вырезки из газет, просматривая журналы военного времени, которые собирала Федотова в Гатчине. Она нашла подтверждение слов старика о Григории Карташевском и лагере в Вырице. Но дальше следы архивных записей обрывались. Не было ничего ни про Матвеевский дом, который, наверное, все еще так же стоял где-то там, на окраине поселка, ни про исчезновение людей в окрестностях Новых Маргусов в позапрошлом веке. Приходилось верить только лишь словам Петра Александровича.

Потеряв след исторически достоверных фактов, Лиза решила больше узнать о самом рассказчике. Здесь все было несколько проще. Данных о Бадмаеве было много. Но все они не имели никакого отношения к тем историям, которые рассказывал человек, встреченный когда-то в Белогорке Костей. Настоящий Петр Александрович, действительно происходивший из древнего рода Бурятии и приехавший в свое время в Петербург, оказался обычным врачом. Пусть и довольно известным в прошлом. В конце девятнадцатого и начале двадцатого веков многие считали его неким волшебником от медицины. Но никак не человеком, способным изгонять злых духов и успокаивать разбушевавшихся приведений. Детали его биографии никак не укладывались в то, что было рассказано в Солнечном Доме. Хотя бы по той причине, что настоящий Бадмаев, тот, что переводил на русский древние трактаты тибетских врачей, принял православие и держал аптеку на севере Петербурга, умер еще в начале прошлого века. Лиза даже ходила в дацан на Приморском проспекте, и лично разговаривала с настоятелем храма. Настоятель оказался однофамильцем Петра Александровича. И подтвердил, что тот действительно умер в 1920 и похоронен на Шуваловском кладбище в Озерках.

Теперь Лиза приходила на его могилу. Может быть, даже для того, чтобы удостовериться в том, что он действительно находится в ней. Никишина не сомневалась в реальности всего того, что произошло в Карташевской. Но точной уверенности в том, что же там на самом деле произошло, не было. Был только белый крест, на который она смотрела, и камень в его основании.

Тишина на старом кладбище помогала Лизе размышлять. Вдалеке справа виднелось большое, покрытое льдом только у берегов, и освободившееся уже от него на середине, озеро. Лед у берега был тонок. А на самом берегу снег уже давно растаял. Мерзлый песок искрился на солнце, словно повторяя блеск мелкой ряби на открытой озерной воде. Солнце светило ярко, и в такие минуты Лизе не хотелось верить, что Костя пропал навсегда. Она пробовала его искать. Даже несколько раз звонила не телефон Пивоварова в надежде, что он восстановил свою сим-карту, уничтоженную Федотовой. Но ответом ей были только короткие гудки. В глубине души Лиза понимала, что Костя нужен ей. Но пока что определяла эту необходимость только лишь как следствие того, что ей во что бы то ни стало нужно узнать, кто же такой тот Бадмаев, что встретился им в Карташевской, на самом деле.

О цыганах Лиза тоже больше ничего не слышала, но теперь всегда присматривалась к ним, если встречала кого-то из рома на улицах Гатчины или здесь, в Петербурге. В Петербурге их было, конечно, меньше. Никишина пыталась найти среди них какое-то знакомое лицо, Шофранку или Гришу, чтобы наконец-то расспросить подробнее о том, что же на самом деле произошло. Но и этого не случилось. И все встреченные цыгане были незнакомы Лизе. А говорить с незнакомцами о том, как Костя смог растворить в абсолютном свете огромный зеленый вихрь, который был на самом деле призраком фашиста, Лизе до сих пор совершенно не хотелось. Даже если эти незнакомцы и были цыганами.

Поэтому Никишина во время своих деловых поездок в Петербург приходила в свободные минуты к могиле Бадмаева. И сидела тут, каждый раз, снова и снова пытаясь найти ответ на мучившие ее вопросы. Разглядывая надгробия, склоны Церковной горы, озеро вдалеке, за которым виднелся небольшой лесок и многоэтажки, громадное небо над головой и тропинку, ведущую к храму. Где-то Лиза читала, что на этом кладбище в свое время любил бывать Блок.

Так – сидела она и в этот день. Но звонок с неизвестного номера отвлек Лизу от размышлений. Сначала она решила, что этот вызов из разряда тех, которые системный администратор на работе презрительно называл «телеметрией» – бессмысленные спам-обзвоны. И хотела было сразу же заблокировать неизвестный номер после того, как звонок завершился. Но кто-то снова начал звонить ей с того же номера, во второй раз. И Лиза на всякий случай нажала на зеленую кнопку экрана.

Первые несколько секунд в динамике была тишина. Потом женский голос произнес, через пощелкивание и легкое шипение:

– Доброго дня. Могу я услышать Елизавету Федоровну Никишину?

– Доброго дня. Вы по какому поводу звоните? – Спросила Лиза, вспомнив советы системного администратора из библиотеки в Гатчине о том, что в случае подобных звонков ни в коем случае не стоит подтверждать свои личные данные.

– Это Вас беспокоят из городской психиатрической больницы номер три, имени Скворцова-Степанова…

Наступила неловкая пауза. Внутри трубке продолжались легкие щелчки. В тишине прервавшегося в самом начале беседы разговора стало слышно, как дворник сильнее шуршит метлой, пытаясь выгрести из угла двух сходившихся вместе поребриков у клумбы прошлогодние коричневые листья осины.

– Хм, слушаю.

– Извините, пожалуйста, что беспокоим Вас. Сейчас удобно говорить? У нас в учреждении есть пациент. Находится почти два месяца. Без документов, сейчас вроде бы восстанавливают. Но там очень запутанная история. Константин Васильевич Пивоваров.

Услышав имя Кости, Лиза чуть было не выронила телефонную трубку из рук.

– Так вот, – продолжил женский голос, – по законодательству мы, в общем-то, не можем никого пускать к пациентам, таким как Константин Васильевич. В силу ряда обстоятельств. Но буквально несколько дней назад возник некий форс-мажор. Вы слушаете?..

– Да, да, я здесь, – проговорила Лиза, зачем-то кивнув, как будто говорившая с ней женщина могла это увидеть.

– Так вот, у него родственники, где-то за городом живут. Мать регулярно созванивалась, даже приезжала. Но теперь, где-то неделю назад, перестала выходить на связь. И пациент утверждает, что ему нужно встретиться с Вами. Больше ни с кем он говорить не хочет, и утверждает, что должен передать Вам что-то важное. По этому поводу и звоним. Никишина Елизавета Федоровна, это ведь Вы?

– Да, я. Мне можно с ним сейчас переговорить?

– Нет, к сожалению. Можно организовать только личную встречу в приемный день.

– А приемные дни у вас?..

– Сегодня, до восемнадцати. Либо в следующую среду. Вы когда подъехать сможете?

– Я вообще-то в Гатчине живу. Можно сегодня?

– Конечно. Только через главный вход, пожалуйста. А то многие путают. Это около Удельной, метро совсем рядом. Знаете?

– Да, я разберусь.

– Спасибо большое. Только с часу до двух обед на вахте, Вы либо раньше, либо позже уже.

– Да, спасибо. Хорошо.

Лиза выключила телефон. Спрятала его в сумку. Вздохнула, ощутив, что если она проговорит сейчас хоть слово, то голос ее задрожит. Получается, Костя помнил ее номер телефона. Помнил о ней все это время. Не забыл, и даже ждет. И увезли его, получается, в сумасшедший дом, в «Скворечник». Туда, где за бетонным забором стоят деревянные корпуса психиатрической лечебницы, существующей в Петербурге уже больше ста лет. Ужасаясь этому, Лиза в глубине души была рада тому, что случилось именно так. По крайней мере, он жив. И помнит, помнит про нее. Все прочее казалось уже не важным.

Поднявшись со скрипнувшей ветхой лавочки, Никишина стала пробираться между проржавевшими оградками к храму, вокруг которого земля была вымощена плоскими круглыми булыжниками. И заспешила прочь с кладбища, мимо белых церковных стен, доски объявлений с расписанием служб и экскурсий по памятным захоронениям, мимо гревшегося на солнце рыжего пушистого кота и дворника.

А дворник отложил в сторону метлу, чтобы немного передохнуть. Он провел ладонью по короткому белоснежному ежику волос. Приложил руку к темным бровям домиком и посмотрел на крутую южную лестницу – туда, где сбегала вниз по ступеням, уже чистым от прошлогодней листвы и хвои, Елизавета Никишина. Чтобы, оказавшись у подножия Церковной горы, направиться в сторону метро. Тени от не покрывшихся еще молодой зеленой листовой берез плясали на смуглых, в глубокими морщинами, щеках старика.

На белый крест на могиле Бадмаева сел черный, желтоклювый дрозд.

Content

Михаил Кормин
Красная река, зеленый дракон

Зимогор

Фашисты

Колесо

Гости

Звезда

Мертвец

Огонь

Формула

Река

Дракон

Крест