Виктор Крейг

Псевдо

Художественное оформление: Редакция Eksmo Digital (RED)

В оформлении использована фотография:

© Mihailo Erovic / iStock / Getty Images Plus / GettyImages.ru

* * *

Они ждут

Лифт молчит. Его серые створки продолжают угрюмо на меня смотреть, храня за собой напрягающую тишину. Я нажимаю на кнопку во второй раз: из шахты не раздается ни единого звука. Мой палец снова оказывается на кнопке и с силой давит на нее – никакого отклика. И снова…

И снова, и снова, и снова… Результат не меняется.

Я могу закричать, ударить по створкам лифта, пнуть валяющуюся рядом бутылку из-под пива… Могу выпустить пар. Но все, что я себе позволяю – это тихий, прерывистый вздох.

Ты – хозяин своих эмоций.

Ты – повелитель своих действий.

Под ногами втоптанный в пол и покрытый слоем пыли лист бумаги с напечатанным текстом:

«ЛИФТ ВРЕМЕННО НЕ РАБОТАЕТ.

ПРИНОСИМ СВОИ ИЗВИНЕНИЯ ЗА ДОСТАВЛЕННЫЕ НЕУДОБСТВА».

Он от меня прятался и заставлял жать на кнопку. До этого момента. Теперь я тебя вижу.

В правом нижнем углу – частично стертая датировка объявления. Жильцы этого дома поднимаются на своих двоих уже почти три месяца.

Поднимаются вверх, пока жизнь катится вниз.

Ноги есть – дойдешь. Ног нет – твои проблемы.

День за днем.

Пахнет сыростью. Пахнет плесенью. Пахнет лужа в углу.

Четыре шага к лестнице. Расшатанные ржавые перила со скрежетом вздрагивают от моего прикосновения. Я одергиваю руку – не хочу создавать лишнего шума.

Идти и ничего не трогать – отличный план.

Первая ступенька…

Вторая…

Под туфлями хрустит сухая, осыпавшаяся со стен краска, смешанная с кусками штукатурки. Эхо «капитального ремонта».

Пятнадцатая…

Тридцать шестая…

Пятьдесят седьмая…

Переполненные окурками железные банки, засохшие следы от слюны и стойкий запах дешевых сигарет – украшение каждого этажа.

Насквозь пропитанные стены. Насквозь пропитанные легкие.

Восемьдесят девятая…

Не знаю, почему я решил, что если считать ступеньки, то подниматься будет проще. Глупость.

Доведи до конца то, что начал.

Сто двадцать шестая… Седьмой этаж.

Сверху доносятся женский плач и мужские голоса. Кто-то кашляет… Этот «кто-то» шумно набирает в легкие воздух, и подъезд содрогается от нового приступа кашля. Мокрота не хочет выходить. Я слышу характерные звуки. Я знаю, что нужно делать, но «кто-то» не знает.

Плач прекращается, берет передышку и становится еще громче. В нем нет ни отчаяния, ни боли, ни тоски. В нем нет эмоций. Оболочка, за которой прячется нечто страшное.

Ты тоже это чувствуешь.

Сто сорок четвертая… Восьмой этаж.

Я замедляю шаг и замираю: почти два десятка ступеней отделяют меня от места происшествия… Самая обычная дверь в самую обычную квартиру.

Они ждут тебя.

* * *

Мышцы на ногах ноют. Я нехотя преодолеваю последнюю ступеньку.

Сто шестьдесят вторая…. Девятый этаж. Выше только чердак.

Финиш. Но никакой красной ленты и аплодисментов. Даже оградительной полицейской ленты нет – ненужная роскошь. Кино врет. Книги врут.

Все врут.

Я вижу плачущую женщину. Сидит на бетонном полу рядом с лифтом. Сгорбившись и подтянув ноги к груди, она вздрагивает, словно от шепота настырного голоса в голове, который то и дело вламывается в беззащитное сознание.

Он пускает корни в подсознании.

Ярко-красный лак на ее заостренных ногтях резко выделяется на фоне блеклых тонов подъезда и домашней одежды соседей. Этот цвет… Он здесь лишний, он не вписывается в обстановку.

Как и я. Я тоже лишний… На подобных вызовах вся моя уверенность находится в довольно шатком положении. Сохранить баланс между профессионализмом и эмоциями – задача не простая, но выполнимая.

Пока что.

Несколько человек о чем-то тихо переговариваются, бросают взгляды на приоткрытую дверь одной из квартир, возле которой стоит мрачный полицейский. Невысокая старушка пытается успокоить женщину, поглаживая ее по голове и приговаривая, что все будет хорошо.

У нее не будет.

Седой мужчина лет сорока с прищуром смотрит сначала на мой чемодан[1], а затем на меня, при этом абсолютно не моргая.

У меня есть скальпель. У седого мужчины есть общая сонная артерия.

Нет.

Я игнорирую его чрезмерное внимание, жму руку полицейскому и оказываюсь в квартире.

На этот вызов приезжать мне не хотелось.

Старый паркет плохо освещенного коридора отзывается протяжным скрипом на каждый шаг. Покосившаяся тумбочка, перевернутый стул, пыльный длинный ковер темно-зеленого цвета.

За спиной – непрекращающийся плач, впереди – следователь, Андрей Кривин, замер у распахнутой двери ванной комнаты.

На месте происшествия мы с ним друг друга никак не приветствуем, считая это плохой приметой. Я не суеверный, в отличие от него. Приходится уважать чужие странности.

У нас своих хватает.

– Так-с… Жертвы: двое мальчиков восьми и десяти лет. Убил отчим – Александр Квасов, сорок пять лет. Одного задушил, а второго зарезал кухонным ножом. Мать – Ксения Квасова, тридцать девять лет – не в состоянии и двух слов связать, истерит, брыкается… Эм-м-м… Отчима поймали, но тот вусмерть пьяный… Весь в кровище, нож зачем-то с собой утащил… Так что… То ли «белку» поймал, то ли хрен его знает… Сосед услышал, что кричат дети, и вызвал полицию, – Кривин устало выдыхает и садится на заранее приготовленную табуретку. – В принципе, все и так ясно. Давай по-быстрому разберемся тут…

Вчера здесь жарили котлеты. Стойкий запах, который долго не выветривается. Он впитывается в волосы, кожу, одежду, обои… Заполоняет собой всю жизнь.

– Разберемся… – повторяю я и захожу в крохотную ванную комнату. Уверенность и некая отстраненность следователя меня удивляют: ничего очевидного пока что не наблюдается.

«Все и так ясно…»

На самом деле ясного мало. Чтобы воссоздать картину произошедшего и докопаться до истины, нужно собрать имеющиеся факты, и только после этого делать выводы. Придерживаться какой-либо версии в процессе – непозволительно. Убежденность в своей правоте на основе лишь части данных может сыграть злую шутку, однако спорить вот так сразу с Кривиным было бы глупо с моей стороны. Все по порядку.

Я в центре ванной комнаты.

Облупленный голубоватый кафель на стенах, по углам висит паутина, улавливается запах канализации. Над ванной натянуты две веревки для сушки белья.

Жертвы…

Под раковиной лежит тело первого мальчика: положение – на спине, зеленая футболка с персонажем из неизвестного мне мультфильма, бежевые шорты до колен, обувь отсутствует; светлые волосы, голова повернута набок, рот открыт, губы синюшные, на шее овальные кровоподтеки и ссадины.

Тело второго мальчика лежит в ванной: положение – на спине, голый торс, черные шорты, обувь отсутствует; грудь и живот покрывают множественные колото-резаные раны. Кровавые смазанные отпечатки маленьких ладоней на краях ванной и кафеле…

Светловолосые, худые.

Как же мне не хотелось сюда ехать…

– Где криминалист? – я перевожу взгляд на Кривина. Выглядит он довольно болезненно: черные круги под глазами, впалые щеки с темной щетиной и крайне тяжелое дыхание. Несмотря на низкую температуру в помещении, на его лбу выступили капли пота.

– Фотографии сделал и вышел. Без него справимся.

– Ты когда в последний раз отдыхал?

– Да это простуда… Наверно. Зараза, не вовремя, – нахмурив брови, он достает из внутреннего кармана пиджака ручку. Щелчок – она готова к работе.

– Ну да, а в другое время она была бы кстати, – нервно усмехаюсь я.

– Да ну тебя, – отмахивается Кривин. – Давай уже к делу.

Раскрытый чемодан я кладу на пол и вытягиваю две медицинские перчатки.

– Получается, что отчим задушил одного и зарезал второго?

– Вот протрезвеет, и спросим, – Кривин усиленно трет правый глаз, и, кажется, не особо хочет в чем-либо разбираться.

Никакой сосредоточенности. Это раздражает.

Я сажусь на корточки у тела задушенного мальчика и поворачиваю его голову так, чтобы лучше рассмотреть шею: с обеих сторон имеются небольшие округлые кровоподтеки, а с правой стороны под углом нижней челюсти – полулунные ссадины от давления ногтями. Типичные следы удавления руками. Но глубина ссадин не характерна для обычных коротких мужских ногтей.

– Там женщина у лифта плачет. Это их мать? – я выпрямляюсь и изучаю взглядом ванну. Когда-то она была белой. Или желтоватой от налета. Сейчас она в алых разводах.

– Да, а что?

– Во время убийства она была дома?

– Ну да, – Кривин зевает и жмурит глаза.

– Тоже пьяная? – я поворачиваю голову второго мальчика в бок. Такие же глубокие ссадины, как и у первого.

– Вообще в хлам. Даже стоять-то не может, так и сидит с самого приезда дежурки.

– Хм… У обоих ссадины. Глубокие. Не очень похоже на мужские ногти.

– Да? Ну, может, он долго не стриг или гитарист какой-нибудь, – новая информация не интересует следователя. Его безразличный тон выводит из себя.

Толкает в пропасть.

Табуретка – голова. Голова – раз. Голова – два. Углом в висок…

Нет.

– С чего ты решил, что отчим один их убил? А если он их и не убивал? Эта мать, почему там сидит? Она тоже подозреваемая! Да, что с тобой не так? – мой поток вопросов частично возвращает Кривина на землю.

– Я… Я… И правда… – он вытирает рукавом рубашки пот со лба и хмурится. – Иванчук! Иванчук!

Бас следователя раскатывается по квартире, призывая полицейского. Тот заходит.

– Крути Квасову! Подозреваемая!

Иванчук кивает и уходит. Все просто. Просто исполняет приказы. Просто крутит, кого скажут.

– Мда… Пожалуй, возьму больничный, – вздыхает Кривин. – Давай уже протокол нач…

Но его прерывает раздавшийся из подъезда истеричный женский визг, за которым следует отборный мат. Следователь тут же срывается с места и выбегает из квартиры.

Я остаюсь. Я заглядываю в раковину: на краях сливного отверстия видно небольшое количество крови – кто-то пытался отмыть руки.

От такого руки не отмыть.

Если бы я мог воскрешать мертвых… Взмахнуть руками, что-нибудь пробормотать и вытащить мальчишек с того света.

Но к какой бы жизни я их вернул? Совсем дети… Они не в состоянии уйти и жить самостоятельно. А продолжать находиться здесь – сущий кошмар.

К какой бы жизни я их вернул… Детдом? А там…

Пятьдесят на пятьдесят.

Взмахнуть руками и что-нибудь пробормотать. Всем счастливую жизнь!

Утопия…

Не в этом мире. Не с людьми.

Утопия – несбыточная мечта. Невозможная, нереальная. Чья-то злая шутка: подселить идею об идеальном обществе.

Есть эмоции – нет утопии. Есть чувства – нет утопии. Есть душа – нет утопии.

Бездушная податливая масса – не утопия.

В подъезде суматоха, голоса, брань. Кривин возвращается с перекошенным от злости и поцарапанным лицом, а я все также стою посреди ванной.

А они лежат.

– Вот же ж сука! Твою-то… Может, ты и прав насчет нее. Бешеная тварь! Явно не все дома… – он обреченно садится на табуретку и выдыхает. – Крови нет?

– Немного. Сопротивлялась? – я бросаю беглый взгляд на его лицо. Сейчас оно интересует меня меньше всего.

Не интересует.

– Еще как! Иванчуку тоже досталось!

Я хмыкаю. Ничего смешного.

– Ладно… Давай начнем, – Кривин два раза щелкает ручкой и готовится писать.

Клац-клац.

* * *

Я закрываю чемодан, потому что мы сделали свою работу. Осмотрели, записали, подумали, убедились.

Незамедлительно покидаю квартиру и собираюсь спускаться вниз, но ко мне подходит невысокая старушка. Это она пыталась утешать Квасову.

– А я всегда говорила, что эта семейка выкинет что-то такое… Пили же постоянно. Муженек каждую субботу под дверью валялся, представляете? Даже открыть ее не мог. Я ж сама видела, как эта Ксюша, ну Квасова, постоянно младшенького лупила! Ай-яй-яй… Да, и отчим тоже лупил. И старшего, и младшего…

Много слышит и видит.

Поймав на себе мой взгляд, она замолкает и поджимает губы. Кожа на ее лице морщинистая, глаза – бусины, большая родинка на правой щеке. Обручальное кольцо на безымянном пальце левой руки.

Наверное, ей одиноко.

– Андрей! У вас тут ценный свидетель, – я зову Кривина, который только выходит из квартиры.

Старушка не хочет участвовать в уголовном процессе, рассчитывая просто повздыхать на лестничной площадке, а затем вернуться к своей размеренной жизни.

– Но… – начинает она, однако Кривин ее тут же перебивает и отводит в сторону.

* * *

Тела мальчиков забрали в морг.

Я сажусь на скамейку у подъезда, чемодан ставлю перед собой. Вскоре выходит Кривин.

– Будешь? – он садится рядом и протягивает мне пачку сигарет «Клауд».

Я отрицательно мотаю головой. Курю я не часто, но предпочитаю обычные сигареты.

Следователь пожимает плечами, чиркает спичкой и закуривает. В воздухе пахнет эвкалиптом. Сильнее и сильнее.

Отрыжка коалы.

– Знаешь, – он выпускает светло-зеленый дым, – а ведь этого могло и не случиться. Соседи сказали, что вызывали и участкового, и в органы опеки пытались достучаться, но толку никакого. Мелких постоянно били, причем, говорят, что оба родителя. Отчим до потери сознания напивался, а мать с головой совсем не дружила.

– Да, я слышал, старушка сказала о побоях… – говорю я.

– Нина Васильевна.

– Нина Васильевна, – я киваю.

Кривин закашливается и тушит сигарету об асфальт. Окурок летит в мусорную урну.

Безвредные сигареты будущего. В них очищение, в них истина.

– Не могу че-то я их курить в последнее время. Прям поперек горла дым проклятый… – он глубоко вдохнул. – Короче, разбирательств будет… Тьма. А ведь среагируй участковый нормально или органы опеки…

Кривин достает обычную сигарету. Чиркает спичкой. Горит табак.

Табак сгорает…

Синильная кислота.

Сероводород.

Пиридиновые основания.

Никотин.

Аммиак.

Оксид углерода…

На теле второго мальчика оказалось семнадцать колото-резаных ран. Семнадцать… Кем надо быть, чтобы такое сделать?

– Ну что, ты едешь? – Кривин хлопает меня по плечу.

– Да, конечно, – отгоняю дурные мысли.

Он опять закашливается и бросает в урну недокуренную сигарету.

Новое портится, а старое не становится лучше.

Следователь сплевывает на асфальт – серо-зеленая мокрота расплющивается по его поверхности.

Кашель курильщика – бронхит курильщика.

Эмфизема легких.

Рак.

Смерть.

– Ты бы к врачу сходил, – говорю я, наблюдая за его тяжелым дыханием.

– К врачу… К врачам. Был я у них. Гоняли туда-сюда, писали что-то… Нельзя мне на больничный – деньги нужны… – Кривин грустно улыбается, встает и идет к машине.

Рак.

Смерть.

Я иду следом. Надо мной висит чувство стыда от несдержанности ранее…

– Обращайся, если нужна будет помощь.

Кривин не оборачивается. Но кивает. Мы все устали, мы все хотим домой. А дежурство как раз заканчивается…

* * *

Я закрываю дверь на три замка: два поворота, три поворота, два поворота. Наконец-то дом. Тишина и покой.

В абсолютной темноте квартиры бродит ненавязчивый запах хвои – ароматические палочки жгутся в моей обители ежедневно.

Новая неделя – новый аромат. До этого был «Лес после дождя». А потом будет «Жасмин». В следующем месяце, возможно, попробую что-нибудь цитрусовое.

Мне нравится переступать порог и чувствовать смену обстановки, это помогает отвлекаться от того, что происходит вне этих стен, и быстрее выключать режим «работа». Без запаха смерти все гораздо проще.

Я скидываю туфли, ключи вешаю на маленький крючок над тумбочкой и заглядываю в комнату. Сквозь неплотно задернутые шторы пробивается розовый свет от заката и тонкой полоской ложится на модель человеческого скелета в дальнем углу. Стоит безмолвно, как обычно.

– Привет, Варь.

Радостный оскал в ответ.

– Извини, я в душ и спать. Завтра поболтаем, – сегодня мне хочется только одного – сна. Долгого и крепкого.

Молчание.

– Не обижайся… Сегодня двое мальчишек. Ты же понимаешь…

Глазницы наполняются грустью.

– Спасибо, ты лучшая, – едва волоча ноги, я добредаю до ванной комнаты.

Горячая вода забирает остатки сил, а после, мягкая и уютная кровать поглощает меня и отправляет в глубочайший сон.

Возвращение

Под ухом вибрирует телефон. Старается изо всех сил, будит меня, вытаскивает из лучшего мира.

Как же громко… Не желая окончательно выходить из сна, я перекатываюсь на другую сторону кровати.

Пара секунд, и он умолкает.

Главное правило выходного дня – не брать трубку. Особенно, после шести рабочих смен подряд… Мне все равно. Даже Артем и Ева потерпят хотя бы пару часов.

Не проходит и минуты, как мочевой пузырь вопит о нужде. Блеск. Приходится шаркать в туалет.

Сон улетучивается.

– Доброе утро, – вернувшись в комнату, я приветствую Варю и падаю спиной на кровать.

Спешить некуда, особых планов на день нет: зайти в любимую булочную, прогуляться по центру, посидеть на набережной… Может, что-нибудь придумать по ходу дела.

Телефон вибрирует три раза и затихает. Дотянувшись до него, я рисую пальцем замысловатый узор на экране блокировки: один пропущенный вызов и одно новое сообщение от Стычко – коллеги-судмедэксперта. Он заступил на дежурство после меня.

«Утром вызов был. Опять труп с рвотой и клаудовской сигаретой, а эти на фургоне через пару минут приехали, и нас отозвали».

Пятый случай уже…

Укоризненный взгляд от Вари.

– Да, ты права. О работе нужно думать на работе, – я с ней полностью согласен. – Надо бы проветриться…

В глазницах вспыхивает вопрос.

– Ненадолго я. Обещал же, что поболтаем.

* * *

Сегодня Невский проспект чересчур оживленный. Благо, что булочная, в которую я обычно захожу, находится совсем недалеко от метро, к тому же, приезжие редко ее находят.

Завернуть с Невского на небольшую улочку, пройти пару домов, сократить через дворики, попасть в переулок, выйти на еще одну улочку… Вот тут-то и прячется…

Та самая булочная.

Не слишком большая и не слишком маленькая, она никогда не бывает набитой людьми, но и никогда не пустует, персонал вежливый, но не навязчивый… Цены не кусаются, а качество выпечки и напитков всегда на высоте.

Кажется, что здесь во всем соблюдается золотая середина.

Массивная дверь с легкостью поддается на толчок ладонью, а мелодичный звон «музыки ветра», неизменно висящей над входом, растворяется в галдеже посетителей.

– А можно с собой?

– Вообще-то, я тут стояла…

– Лена, я заняла здесь!

– Как закончились? Совсем?

– А что тут у вас самое вкусное?

Небольшая очередь тянется мимо витрины с пирожными, тортиками и булочками, от разнообразия которых у посетителей разбегаются глаза. Исключением, наверное, являются такие завсегдатаи, как я. Невольную улыбку вызывает рыжеволосая девочка лет пяти, прильнувшая к стеклу, что запотевает от каждого ее выдоха. Взглядом голодного хищника ребенок сверлит кусочек «Медовика» на белом блюдце и готов буквально броситься на него…

– Добрый день! Что будете заказывать?

Я вздрагиваю, несмотря на то, что голос приятный и мягкий. Откуда он?

Кто это сказал?

Перед глазами все расплывается, девочка и витрина пропадают.

Еще немного.

Мир становится вновь четким и различимым.

– Вы не определились? – все тот же приветливый и бодрый голос, но с ноткой неуверенности.

Теперь я стою у прилавка, а мне улыбается девушка с пепельными волосами, поблескивающим пирсингом в носу и недоумением в серых глазах.

Опять провал в памяти? Может просто совпадение…

Может.

Тонкие губы, тонкая изящная шея, тонкие запястья.

На бейдже выгравировано золотистыми буквами далеко не современное имя – Зина. Раньше я ее не замечал. Новенькая.

В списке вещей, которые мне не нравятся, перемены входят в первую десятку – восьмое место. Но провалы в памяти я не люблю больше – почетное третье место. Они могут говорить только об одном…

Он вернется.

Вернется.

– С вами все в порядке?

– Да… наверное… Простите, мне черный кофе, – после невнятного бормотания я выдавливаю из себя кислую улыбку.

– Что-нибудь еще? Булочки с корицей только-только испекли!

Предложения от продавцов-консультантов и кассиров – седьмое место.

– Нет, спасибо.

Но это же булочки с корицей…

Я передумываю. Сам.

– Все-таки возьму одну булочку, спасибо, – я стараюсь улыбнуться получше.

– Вам с собой или здесь? – у девушки радостный блеск в глазах. Дополнительная продажа всегда радует новичков, придает уверенности в себе.

– Здесь, – я расплачиваюсь и сажусь за дальний столик так, чтобы полностью видеть помещение.

Иллюзия контроля.

Плетеное кресло еле слышно скрипнуло подо мной, призывая откинуться на спинку, расслабиться и забыть на время обо всем на свете. Так я и делаю, немного отпив из матово-черной чашки. Обжигающий терпкий кофе заставляет поморщиться. То, что нужно.

Тихонько вибрирует телефон в кармане. Замысловатый узор – сообщение от Артема. Не звонок, а значит, ничего срочного. Вспоминаю, что он сегодня на дежурстве и, скорее всего, прислал историю, неуместную к столу, я решаю прочитать ее в более подходящей обстановке.

* * *

Глоток за глотком. Чашка наполовину пустая.

Если что-то опустошать, то оно не может быть наполовину полным. Если что-то наполнять, то оно не может быть наполовину пустым. Все зависит от действия.

Наполнять себя или опустошать? Самосовершенствование или самодеструкция?

Красная таблетка или синяя?

Заверните обе.

* * *

Посетителей заметно прибавляется, и создается та атмосфера, за которой я сюда захожу: не яркое, но и не тусклое освещение, довольные лица, частое жужжание кофемашины и воздух, пропитанный некой беззаботностью, наполненный приятными ароматами горячей выпечки и свежемолотых зерен. Идеальное сочетание, чтобы отправить мысли за пределы досягаемости. Ни до одной не дотянуться. Да, я не в восторге от скопления людей, но это место – исключение. Звуки постепенно смешиваются в единый не напрягающий фон, глаза фокусируются на невидимой точке в пространстве, и, кажется, я даже забываю дышать.

Идеальный коктейль.

– А тебе не кажется странным, что они уже пятое тело забирают?

Голос бесцеремонно врывается в голову. Как всегда.

Рука, которой я тянусь за чашкой, предательски трясется. Пятнадцать дней мысли принадлежали только мне, и вот опять…

– Ты и сам знаешь ответ, – я почти не шевелю губами.

– Надо же было с чего-то начать разговор.

– Не лучший выбор.

– Все-то тебе не так. Опять не выспался? Меньше бы пил всякую дрянь…

Я тру указательными пальцами виски. Возвращение Голоса мало радует. Совсем не радует. Его псевдозабота тем более.

– Не сейчас.

– Как хочешь. На плакаты посмотри, что ли…

Сделав глоток стремительно остывающего кофе, я обвожу взглядом стены, усеянные ретро-плакатами и останавливаюсь на одном из них. Пальцы сами начинают тарабанить по столу. Друг за другом, по очереди.

Изображение стиляги из 60-х, курящего на вытянутом капоте желтого автомобиля, возвращает забытую мысль о «Клауд»: что, если причина смертей – сигареты?

Во всех пяти случаях – рвотная масса нехарактерного болотного цвета. А рядом лежал истлевший окурок сигареты «Клауд».

Один раз – совпадение, два – случайность, а вот пять – закономерность.

Я даже перчатки не успевал надеть на месте обнаружения тела, как появлялись два человека в гражданской одежде, звонили Анатолию Борисовичу – начальнику следственного управления – и он нас отзывал. Говорил, чтобы без разговоров собирались и ехали обратно. Какие разговоры-то с начальником… Выяснилось, что прикатывают эти «гражданские» на белом фургоне без номеров и каких-либо опознавательных знаков вообще.

Их всегда двое.

Выглядит, конечно, подозрительно. Особенно, если учесть, что отзывать работающую группу с места происшествия – означает рисковать своим креслом. Анатолия Борисовича могут и самого заподозрить… Скорее всего, приказ идет откуда-то сверху, но это лишь сгущает тучи.

Возвращаясь к телам… По большей части мне до лампочки кто, зачем и куда их увозит, и без них хватает забот, но… Это вечное «но».

Отравление?

Может, есть связь? Если их кто-то отравляет намеренно, через сигареты, то это уже убийство, и дело приняло бы интересный поворот. Но нет тела – нет дела…

– Ха-ха! Да ладно? Ну и как она? – мужчина за соседним столиком, громко гогочет и прерывает мои размышления.

Излишне упитанный, коротко стриженый, с двумя подбородками, он с любопытством слушает щуплого паренька, что-то робко рассказывающего, и периодически награждает того одобрительным гоготом. Его похожие на жирных личинок-переростков пальцы ухватываются за белую чашку с горячим капучино, которую только что принесла официантка.

– Ты – хозяин своих эмоций. Ты – повелитель своих действий.

Голос шепчет. Насилие – не выход. Он всегда был против насилия.

Подойти и ударить его головой о стол. Лучше о чашку. Направить это розовощекое с поросячьими глазками лицо прямиком на встречу с чашкой.

Вдребезги. Всмятку.

Возможен ожог первой степени. Возможно проникающее ранение одного или обоих глаз осколками. Возможна частичная или полная потеря зрения. Как повезет.

Как не повезет.

– Я разглядел, – о жуткая минута! –

Толпу нагих дерущихся людей,

В болоте смрадном завывавших люто,

Что с кровожадной дикостью зверей,

Ощерясь, друг на друга нападали

И отгрызали мясо от костей…[2]

Я терпеливо дожидаюсь, пока Голос закончит цитирование, вливаю в себя остатки кофе и, шумно отодвинувшись от стола, направляюсь к выходу.

– Хорошего дня! – прощается со мной кто-то из персонала, а вместе с ним и «музыка ветра» звенит над распахнутой дверью.

Такой ли он будет хороший?

Я возвращаюсь на Невский проспект, на котором стало гораздо меньше людей, и двигаюсь к следующей на сегодня цели. Во мне теплится надежда на выходной без происшествий. Единственное, что раздражает – «Клауд».

Дым и запах. Запах и дым.

Не спрятаться. Я вынужден это видеть, это вдыхать. Потому что разрешено законом. У меня никто не спрашивал. Ты в меньшинстве – терпи.

Большинство решает.

– Решает тот кто, может все.

Решает власть.

* * *

Густой оранжевый дым – «Дерзкий апельсин» бьет по моим рецепторам.

Синий – «Нежная голубика» атакует мои ноздри.

Ярко-желтый – «Сочное манго» впитывается в мою кожу.

Светло-желтый – «Освежающий ананас» окутывает мое лицо.

Бордовый – «Гранат-Гранат» ловит порыв ветра и летит прямо на меня.

Белый – «Малазийский кокос» просачивается через мою одежду.

* * *

Несколько минут, и поворот на Большую Морскую приводит меня к арке перед Дворцовой площадью. Здесь почти нет ярких пятен курящих «Клауд».

Успешно огибаю промоутера в костюме зайца, промоутера в костюме зебры и мужчину в костюме Петра I, я застываю в тени, прямо под нишей с доспехами.

Что-то не так.

Туристы с фотоаппаратами на шеях глазеют на все подряд, продавцы сувениров наперебой зазывают купить именно их товар, улыбчивая молодежь что-то громко обсуждает… «Петр I» хватает под руки зазевавшихся людей и предлагает сфотографироваться… Кто-то совсем рядом открывает банку газировки…

В животе просыпается ноющее чувство тревоги. Сердце бьется быстрее, сдавливает виски – плохой знак. Очень плохой.

– Ага! Ты водишь! – мимо пробегает взъерошенная коротко стриженая девочка лет семи, звонко смеется и показывает язык такому же лохматому мальчишке лет шестнадцати.

– Детская безмятежность, нам бы ее сейчас, да?

Голос говорит искренне, с легко различимыми нотками грусти.

– Мне. Да, было бы неплохо…

– Ты разве не узнаешь их?

Они носятся вокруг группы азиатов, которые будто бы их не замечают.

Он специально отстает и делает вид, что устал.

Она хихикает и корчит ему рожицы.

Но вдруг мальчишка наступает на развязавшийся шнурок, чуть не падает и, буркнув что-то себе под нос, приседает на корточки, чтобы сделать новый и крепкий узел. Девочка тем временем врезается в неведомо откуда возникшего Подростка. На вид – ровесник первого мальчишки. Выражение его лица говорит само за себя: кто-то не прочь самоутвердиться.

– Ты знаешь, что будет дальше. Необязательно смотреть…

Галлюцинации. Отрывки из прошлого. Словно сон проникает в реальность и сливается с ней.

Одно целое.

Голосу не нравится, что я всегда стараюсь наблюдать до конца, считает, что это мне только вредит. Наверное, он прав.

Но я хочу видеть… Хочу помнить…

Моргнуть – означает развеять галлюцинацию.

Моргнуть… Безусловный рефлекс, без которого через десять секунд в глазах начинается дискомфорт и жжение, а через минуту слезная жидкость скапливается на краях век и вскоре вытекает за их пределы… Не самые приятные ощущения.

Я хочу видеть… Приходится терпеть нарастающее жжение, игнорировать катящиеся по щекам слезы.

Ситуация накаливается и переходит границы: Подросток толкает девочку с такой силой, что та теряет равновесие и падает на землю. На глазах ребенка сразу выступают слезы…

– Крис!!! – кричит она.

Никто из взрослых не успевает сообразить и помочь девочке, но реакция мальчишки моментальная. С уже завязанными шнурками он без разговоров кидается на Подростка и сбивает его с ног.

Я всегда плевал на то, кто прав, а кто виноват – мою сестру никто не смел обижать. Каким-то чудом до драки никогда не доходило, всегда хватало только слов, но сейчас – другое дело. Увидев на земле плачущую сестру и усмехающегося ублюдка рядом, во мне, шестнадцати летнем мальчишке, что-то щелкнуло, перевернулось…

Перед глазами проскочила белая пелена.

Я не особо знал, как бить и когда нужно прекратить, но сжал кулак и ударил, насколько хватило сил. Костяшки вспыхнули болью, которую перекрыла внезапно охватившая меня эйфория.

Странное чувство. Такое же всепоглощающее, как и ярость, но приносящее наслаждение и новую пелену перед глазами. Подросток не ожидал такого поворота, попытался отбиться, но…

Я не боялся покалечить и не боялся убить. Я просто об этом не думал. А именно отсутствие страха за последствия позволило мне использовать гораздо больше ресурсов и отключило все барьеры…

Превосходство.

бить. бить…

– Заткнись! – окончательно потеряв контроль над собой и не понимая, что делаю, я занес руку вновь. Удар вышел сильнее и точнее. Хлынувшая из разбитого носа кровь заливала щеки ублюдка и смешивалась с его слезами. Мне хотелось еще. Боль соперника лишь раззадоривает. Бесконтрольное состояние… Я бил снова и снова, а удары были все быстрее и жестче…

Сокрушительное поражение… Этот… Этот… Мой одногодка, чуть крупнее меня… Лежит и скулит, закрывается руками, что покрылись кровью и налипшей грязью… Но я все равно нахожу «дыры» в защите и бью в открытые места.

Скула. Висок. Ухо.

«Прямой» в сломанный нос.

Ухо. Ухо. Висок.

Челюсть.

Беспомощность. Жертва.

бить. бить. бить. бить…

– Крис! Не надо! Хватит! – просьбу испуганной сестры я услышал, но не обратил должного внимания…

– Мужчина, с вами все в порядке? Мужчина!

Я часто моргаю. Глаза горят. Рядом со мной стоит женщина средних лет и тормошит за плечо.

Галлюцинация исчезла.

Но в памяти все продолжается: еще два удара, отец подбегает и стаскивает меня за шкирку, а глаза сестры полны страха и восхищения.

– Мужчина! Да ответьте же! – женщина беспокоится не на шутку. Несколько человек оглядываются, двое замедляют шаг.

Хоть я и живу в Петербурге с самого рождения, но отзывчивость его жителей не перестает меня удивлять.

– Все хорошо, спасибо… Просто задумался, – выдавливаю я из себя и вытираю слезы, продолжая часто моргать.

– Вы уверены? Вы что-то бормотали! У вас слезы…

– Мысли вслух, а это просто… Аллергия, – я пытаюсь улыбнуться.

Женщина с недоверием смотрит на меня, отпускает плечо и, оглянувшись пару раз, уходит.

Наконец-то биение сердца возвращается к нормальному ритму, боль отпускает виски.

– Не надоело?

Голос меня осуждает.

– Нет.

После того случая отец записал меня в бойцовский клуб «Мясорубка», а позже к тренировкам присоединился и Артем.

* * *

Я выхожу на Дворцовую площадь и слышу, а затем и вижу уличного музыканта – мужчина лет тридцати с короткими темными волосами, в черной футболке и куче кожаных браслетов на татуированных руках.

Расположившись рядом с Александровской колонной, он настраивает аппаратуру, а в это время вокруг него постепенно собирается народ. Как это обычно и бывает летом, многие садятся или даже ложатся прямо на прогретую солнцем плитку. Отличная возможность отвлечься и переключиться с воспоминаний на более позитивную волну.

– Раз… Раз… – мужчина проверяет исправность микрофона и улыбается. – Рад всех вас видеть в этот прекрасный день!

Люди аплодируют. Харизма из него бьет ключом.

Новое лицо в рядах уличных музыкантов Питера… Во всяком случае, здесь, на Дворцовой площади. Можно по пальцам посчитать, сколько ребят посменно берут эту точку для выступлений.

– Не все могут себе ее позволить.

Уличную романтику омрачают подпольные «Девяностые».

Хочешь играть – плати.

Хочешь торговать – плати.

Хочешь просить милостыню – плати.

Хочешь бизнеса без проблем – плати.

Хочешь жить – плати.

Новое лицо…

– Дадим ему шанс… Может, он не так плох?

– Ну-с, не будем тянуть! – произносит «не так плох».

Я выбираю место поодаль, кидаю рюкзак под голову и ложусь, вслушиваясь в слова незнакомой песни…

Твой плач приносит боль и смерть

Для всех, кого любила ты,

И крик разрушит стены те,

Где были сёстры рождены…

Низкий, хорошо поставленный голос.

Приятное тепло от солнца мягко окутывает меня, забирая всякую плохую мысль, а легкий ветерок сдувает остатки негатива.

И тёмный принц дух твой

На привязи держал,

Идти войной на брата мрачно указал.

Но в бестелесной тени ненависть, кипит!

Она дождётся часа – скинет цепи и…

Где-то в небе пытается заявить о себе чайка, но ее крик вытесняет припев.

Кричи-кричи… Пусть знают все, что ты идёшь!

Кричи-кричи… Врагу вселяя в сердце дрожь!

И пусть ты никогда не станешь той, что раньше…

Несёшь ты гордо имя

«Королева Банши»!

– Привет! Можно я тут сяду?

Я нехотя открываю глаза: на меня внимательно смотрит невысокая девушка азиатской внешности с черной косой до пояса. Ее желтая доходящая почти до колен футболка с названием популярной рок-группы, скрывает остальную одежду.

Шорты? Трусики? Голая?

– Держи карман шире.

Твой истязатель пал,

Но избежал твоей руки.

Весь смысл жизни – месть –

ПРОПАЛ!

Разжались кулаки…

– Садись, – сухо отвечаю я, скрещиваю руки на груди и перевожу взгляд с ее кислотно-красных кед на ангела, возвышающегося на Александровской колонне. Девушка, не стесняясь, садится рядом и крутит в руке сигарету «Клауд».

Карие глаза, большая родинка на шее справа, вздернутая верхняя губа.

Бледные обнажившиеся ноги… Я замечаю край джинсовых шорт.

– А девчонка ничего. Может, поболтаешь?

– Отвали, – недовольно бормочу я.

– Извини, что? – девушка спрашивает чересчур удивленно.

– Что тебе нужно? – игнорируя ее вопрос, я довольно резко задаю свой. Настроение портится.

И на краю стоя, не видя больше цели,

Шагаешь ты во тьму с вершины цитадели…

Валь’кире не позволив заглянуть за край,

Вернули в тело дух

Живи, СТРАДАЙ!

– Просто поболтать хотела…

– Давай же…

Попытки заговорить или познакомиться – шестое место.

– Не в духе, – я закрываю глаза, давая понять, что разговор окончен.

– Как грубо.

Голос усмехается. Он играет, он доволен.

Кричи-кричи… Пусть знают все, что ты идёшь!

Кричи-кричи… Врагу вселяя в сердце дрожь!

И пусть ты никогда не станешь той, что раньше…

Несёшь ты гордо имя

«Королева Банши»![3]

Щелчок зажигалки. Запах клубники. Какая наглость…

Бинго! Клубника – четвертое место. Жизнь порой удивляет чередой невероятных совпадений, жаль, что в этот раз они играют против меня.

– Случайности не случайны.

– С кем ты разговариваешь?

Я цокаю языком. Девушка все еще на месте и выдыхает густой красный дым.

Красный – «Игривая Клубника» топчет мой день.

Сколько потребуется времени пламени зажигалки, чтобы добраться из точки «кончики волос» в точку «эпидермис кожи головы»?

Обожженная курица.

– Нет.

Но больше раздражает не она, а «Клауд»…

«Клауд»…

С появлением «КЛАУД» на них помешались абсолютно все и каждый. Почти… И не мудрено: они помогают избавиться от зависимости, которую вызывают обычные сигареты, не содержат смол и никотина, к тому же фильтры разлагаются всего-то за год. Плюс ко всему – бессчетное количество вкусов и дым любого цвета, какой только душа пожелает.

Сказка. Мечта.

Секретов производства и полный состав сигарет компания, конечно же, не раскрывает, чем привлекает к себе немного ненужного внимания, но подавляющее большинство будто не замечает этого.

Слишком хорошо получается. Плюсы, плюсы, плюсы… А где минусы? Где обратная сторона медали? Мы живем не в том мире, где за красивой оберткой скрывается вкусная конфета.

– Не с тобой, – огрызаюсь я, поднимаюсь и, закинув рюкзак на плечо, иду к набережной.

– А песня мне понравилась.

– Да, мне тоже.

Самобытно, с душой и голос то, что надо. Как в старые добрые.

– Знаешь кто такие «банши»?

– Предвестницы смерти, – я вспоминаю свое увлечение мифологией в студенчестве.

– Жаль, что люди исковеркали их образ.

– Люди все коверкают.

* * *

Нева… Ее черные воды притягивают незаметно: сначала наблюдаешь за теплоходами и катерами, провожаешь глазами одну из десятков чаек, что кружат близ берега, и вот твой взгляд на какие-то доли секунды соприкасается с рекой. С этого момента ты ее пленник, и она вольна делать с тобой все, что пожелает. Вдохновить, поселить в сердце тоску или порадовать мимолетным воспоминанием – на каждого у нее свой план… Но проходит немного времени, и в голове остается только шум воды, будто она вымывает все до единой мысли. Рано или поздно в этом нуждается каждый.

Я сижу на каменной плите одного из спусков к Неве.

Подошвы моих кед почти касаются поверхности воды, тело слегка раскачивается в такт небольшим волнам, а влажный воздух освежает как легкие, так и голову, избавляя от ненужного хлама внутри…

Я не моргаю. Я вглядываюсь в Неву – Нева вглядывается в меня. Мы сливаемся в одно целое.

Я – капля воды.

Я – стремительная волна.

Я – мощь черных вод.

Если сейчас из воды вынырнет русалка и поманит, то я, не задумываясь, прыгну за ней. Просто подамся вперед, расслаблю все мышцы и никогда не вернусь на сушу.

Из Невы мы попадем в Финский залив… Проплывем мимо Кронштадта, оставим позади Таллин и Хельсинки… Устремимся к Копенгагену и Мальмё… Минуем и их… Нас будет ждать обжигающий холод проливов Каттегат и Скагеррак, но мы не побоимся… Через Северное море доберемся до Фарерских островов, близ которых отдохнем и устремимся в Атлантический океан…

Мы – величие океанических вод.

Мы – цунами, что несется на человечество.

* * *

Меня отвлекает карканье двух весьма крупных воронов, вышагивающих неподалеку. Они замечают мой взгляд и замолкают.

Когда-то в детстве мы с Артемом узнали, что во́рон и воро́на – это не самец и самка, а разные птицы, и на ближайшем уроке биологии попросили учительницу рассказать, чем же они отличаются. Оказалось, что с ними можно спутать еще и грача. Но во́рон – самый крупный из них, отличался не только размером тела, но и массивным клювом с немного заходящим на него оперением, и раскрывающимся во время полета клиновидным хвостом…

Эти двое – самые крупные из всех, что мне доводилось видеть. В городах ворон – не частый гость. Умная птица – предпочитает селиться вдали от человека.

– Привет, – я не шевелюсь, боясь их спугнуть. – Какими судьбами?

Они неотрывно смотрят на меня и приближаются на три шага друг за другом.

– Знал бы, то прихватил чего-нибудь вкусненького. Извините уж.

В два прыжка вороны подбираются ко мне почти вплотную – протяни руку, да дотронься – но я соблюдаю осторожность и продолжаю сидеть неподвижно.

Они расправляют крылья, каркают и, стукнув по разу клювами у моей ноги, улетают.

– Крупноваты, не находишь?

– Может, цирковые? – я слежу за их полетом над Невой, пока они не исчезают за мостом.

– Может…

Мимо неспешно плывет теплоход с рекламным плакатом на боку, с которого подмигивает и выдыхает бирюзовый дым миловидная девушка. Чуть выше пестрит надпись:

«БУДЬ ЯРКИМ! ВЫБИРАЙ ЛЮБОЙ ЦВЕТ ПОД ЛЮБОЙ ВКУС!»

– Оригинально, ничего не скажешь.

Голос нередко ворчал при виде рекламы «Клауд». Ему с самого начала не нравилась чересчур активная пропаганда нового продукта и неимоверное количество коллабораций с всемирно известными брендами. От этого популярность сигарет росла в геометрической прогрессии.

Девятое место – реклама.

– Мог бы привыкнуть, – я встаю и плетусь в сторону метро.

Напиться – это единственное, чего я хочу.

– Джину из лампы было бы с тобой легко.

Мне не нужен джин из лампы.

Мне нужен ром из бутылки.

Инцидент

– Осторожно, двери закрываются.

Поезд устало скрипит колесами и погружается во мрак тоннеля. Я прислоняюсь к закрывшимся дверям вагона и заглядываю в потертую книжицу, которую увлеченно читает женщина рядом.

«… – Юлиана, держись от меня подальше! Я не тот, кто тебе нужен, – шепчет Вайт.

Что? Почему? Ведь это решать мне, а не ему. И хмурюсь не в силах поверить.

– Дыши, Юлиана, дыши. Я сейчас поставлю тебя на ноги и отпущу, – говорит он тихо и отодвигает меня.

Всплеск адреналина, вызванный моим невероятным спасением или близостью Лориана Вайта, проходит, я чувствую одурманивающую слабость и беззащитность. „Нет!“ – кричит моя душа, когда он отстраняет меня. Он держит меня на расстоянии и внимательно следит за моей реакцией. В голове лишь одна мысль: я дала ему понять, что жду поцелуя, а он не стал меня целовать. Я ему совершенно точно не нужна. У меня был шанс, когда он позвал меня на чашечку кофе…»

– Может, прекратишь это читать?

Нас сейчас вырвет.

Нас…

Я отвожу взгляд. Не потому, что Голос попросил, нет, скорее потому, что терпеть не могу такого рода произведения. Любовный роман с пометкой «18+» с робкой девушкой и властным мужчиной на обложке. С названием о полусотне вариаций какого-то там цвета.

Любовный роман, автор которого выплескивает на бумагу свои извращенные мечты и нереализованные фантазии.

Похоть.

Скрытые желания.

Жажда самца.

Сильного и не такого, как все.

Жестокого, но мягкого.

Мягкого, но жесткого.

Любовный роман, который как две капли воды похож на предыдущий и следующий. И следующий, и следующий…

И «следующий» в степени «следующий».

Перевернутая копия копии. Черно-белая копия копии. Переписанная карандашом копия копии. Перепечатанная другим шрифтом копия копии.

Суть не меняется.

Такое никогда не тонет. Продукт для мечтательных представительниц женского пола подросткового периода в розовых очках.

Розовые очки слетят в будущем. Жизнь даст не пощечину, но серию ударов – нокаут. Голова от такого чтива не закрепится на плечах как следует.

Голову с плеч!

Добро пожаловать в реальный мир.

Женщина листает страницы одну за другой, закусывая губу. Дышит чаще. Ее ноздри раздуваются и вот-вот втянут в себя эту книгу, этих людей вокруг, этот вагон…

Кажется, в ее ноздрях могло бы расположиться Чистилище. Или Ад… Раем там и не пахнет.

Поезд прибывает на «Садовую», людей в вагоне прибавляется, и женщине приходится убрать книгу.

Добро пожаловать в реальный мир.

* * *

Воздух стремительно теряет свежесть, становится душно, и я в надежде смотрю на окна – все закрыты. Закупоренная жестяная банка.

Человеческий Сюрстремминг.

Четыре минуты почти бескислородной пытки – «Звенигородская».

Я с трудом выбираюсь из вагона и торопливо шагаю к переходу на «Пушкинскую», где у лестницы собрались работники метрополитена, полицейские и случайные прохожие. Кого-то обильно и беспрерывно рвет. Буквально захлебывается рвотой. Зеваки вокруг озабоченно галдят, постепенно отходя все дальше и дальше от бедолаги.

Я проскакиваю мимо и, спустя пару минут, занимаю единственное свободное место в последнем вагоне.

– Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – «Владимирская».

* * *

С каждой остановкой пассажиров становится все меньше, а простора все больше. Окна открыты, дышится значительно легче.

Хихиканье справа. В темном окне я вижу отражения двух смеющихся девиц.

Блондинка с кудрями ниже плеч и шатенка с каре. У обеих кофточки с излишне глубоким декольте, вызывающий макияж и приторные духи. Вульгарщина.

Объект их веселья – старик, сидящий напротив. От гуляющего по вагону сквозняка страницы газеты, которую он упорно читает в полном развороте, трепыхаются и мешают ему сосредоточиться. Судя по багровеющему лицу и гуляющей из стороны в сторону челюсти, его это весьма злит.

Девиц это забавляет.

Меня же забавляет их внешний вид. Их безвкусица.

Их самомнение.

Заметив, что я за ними наблюдаю, они делают серьезные лица и отворачиваются. О чем-то шепчутся и косятся на меня.

А я слежу за доставщиком еды – молодого паренька в спортивном костюме с огромной термосумкой в ногах. Курьер.

Скрестив руки на груди, он что-то бормочет и непрерывно ерзает, при этом закидывая голову назад. Из-под надвинутой на нос кепки виднеется неестественно бледная кожа и стекающая по подбородку слюна. В конце концов, он нервно хватает сумку, выкрикивает «ХА!» и отправляется к дальним дверям.

Опирается на них спиной и сползает на пол.

– Для городского сумасшедшего это перебор.

– Под кайфом, – равнодушно бормочу я.

– А я вот не уверен.

Из тоннеля в вагон льется запах сырости.

* * *

Предпоследняя станция.

– Уважаемые пассажиры, во избежание травм, держитесь за поручни.

Двери, напротив которых сидит курьер, почти закрылись, но между ними успевает протиснуться женщина лет сорока с потертым пакетом в руках.

Торговка.

Длинное цветастое платье с коротким рукавом, серые балетки, растрепанные волосы. Лицо осунувшееся, в глазах усталость. Усталость от самой жизни. Беглый взгляд на немногочисленных пассажиров: кто-то читает, кто-то слушает музыку, кто-то дремлет. Выудив из пакета несколько маркеров и какую-то клеенку, она облизывает губы, натягивает вынужденную фальшивую улыбку и начинает:

– Добрый день, уважаемые дамы и господа! Предлагаю вашему вниманию уникальный продукт…

Предложить ей не удается.

Курьер, на которого она не обращает внимания, поднимает голову и с неестественной для человека прытью бросается на нее. Валит на пол.

Вибрация от удара их тел проносится по вагону. Маркеры разлетаются в стороны. Клеенка забивается в угол.

Скрипы и лязганья ползущего во мраке новенького поезда почти не слышны… В недоумении и растерянности люди врастают в свои места и смотрят на тщетные попытки женщины спастись.

Секунды растягиваются в вечность. Вечность стягивается в секунды.

Никто не спешит на помощь, никто не шевелится, никто не дышит… К подобному жизнь не готовит. Подобное не вписывается в наши планы. Подобное застает врасплох и парализует.

– Слезь с меня, придурок! Помогите!

Какой-то мужчина выходит из ступора первым и бежит к торговке – она на спине. За ним еще один – курьер сверху, давит коленом на ее предплечье. И еще один…

Они подбираются почти вплотную.

Раздается звук, похожий на булькающие хрипы, шипение и стон одновременно, за которым следует хруст и нечеловеческий вопль…

Страх, неуверенность, бегство.

Этот хруст… Его ни с чем его не спутаешь. За всю жизнь мне довелось несколько раз стать свидетелем перелома руки… Не своей. Звук не самый приятный…

– Один из самых неприятных…

Курьер ломает женщине лучевую и локтевую кости, которые, разорвав мышцы и кожу предплечья, выходят наружу.

– Пакетик с сахаром.

Она кричит, бьется в истерике, умоляет… Я вижу торчащие кости, кровь и слезы…

Я вижу, но… Но ничего не предпринимаю – парализован. Не страхом, чем-то другим.

Кем-то?

Курьер закидывает голову назад – слетает кепка, невообразимо широко раскрывает рот – опять булькающий хрип, впивается зубами в шею торговки – крик, насквозь пропитанный болью.

Бешеный пес.

Люди вскакивают со своих мест и за какое-то мгновение оказываются на противоположной стороне вагона.

Одна секунда, две, три – вытягивая сухожилия, он выдирает кусок плоти и с открытым ртом его жует. Кровь из разорванной артерии заливает обмякшее тело торговки, окрашивает ее платье и собирается в лужицу на полу.

Плачет ребенок.

Визги и ругань. Кто-то толкается.

Я сижу. Наблюдаю за каждым действием курьера и чувствую на себе косые взгляды.

Кто-то связывается с машинистом.

– «Под кайфом»… Ну и что теперь скажешь?

Отличный вопрос. В памяти всплывает дело Кринова и Морских: убили, расчленили, разделали и запекли в духовке свою подругу. Каннибализм с картошечкой и лучком.

Кринов на суде так и сказал: «С картошечкой и лучком».

– Будешь сидеть?

– Что предлагаешь?

– Предлагаю подойти.

Я встаю и уверенно направляюсь к курьеру. Поезд замедляет ход.

«Не иди! Развернись! Беги! Беги!» – инстинкт самосохранения вопит о разумности, но мое тело не слушается.

Я им не управляю. Марионетка.

– Стой! Что ты делаешь?! – кричит кто-то из пассажиров, но кто-то внутри дергает за ниточки, и я продолжаю идти.

Еще шаг – я замираю. Очень близко. Слишком близко…

Почти вплотную.

Лужица крови ползет к моим кедам, тянется к ним.

Курьер глотает первый кусок и вгрызается в шею торговки за новым. Увидев меня, он исподлобья кидает хищный взгляд и, не разжимая челюстей, обнажает зубы, словно хочет зарычать.

– Диковато для обычного каннибала, не находишь?

Он прав, впрочем, как и в большинстве случаев.

Накинуться на жертву – повалить на землю. Разорвать шею – умертвить. Спокойно утолять голод. Просто хищник, движимый инстинктами.

Поезд останавливается.

– Уважаемые пассажиры, будьте взаимно вежливы: уступайте места инвалидам, пожилым людям, пассажирам с детьми и беременным женщинам.

Как насчет того, чтобы уступить вагон слетевшему с катушек каннибалу?

Люди вылетают из открытых дверей, а я все также стою.

Лужица крови добирается до моих кед и прикасается к ним. Огибает по контуру подошвы… Слева и справа.

Курьер, не отрывая от меня взгляда, продолжает выдирать и жевать новые и новые куски. Я смотрю на него не менее пристально.

Глаза: навыкат, белки красные от лопнувших сосудов, зрачки сужены в едва видимые точки.

Рот: от него во все стороны ползут черные извилистые линии, губы почти исчезли, превратившись в тонкие полоски. Обнажаются зубы и десна.

Кожа: бледная, она будто натягивается. Прорезаются вены.

На человека ЭТО мало похоже.

– ЭТО уже не человек.

Почему я стою? Почему не двигаюсь? Дать бы деру отсюда вместе со всеми, а не ждать неизвестно чего. Но ни от одной мышцы нет отклика. Знакомое состояние… Как сонный паралич, только тот первобытный, неконтролируемый страх, который его сопровождает, отсутствует.

– Тебе разве не интересно рассмотреть его?

Голос давит на любопытство. На мое нездоровое, доводящее до опасной грани любопытство.

– Интересно, – я произношу как можно тише.

Кто-то зовет на помощь.

– Эй! Руки за голову убрал! На колени, быстро! – держа наготове дубинки, в вагон забегают Полицейский 1 и Полицейский 2. Показывают жестами, чтобы я уходил.

Совсем молодые. Первое дежурство? Тогда им крупно не повезло.

Дикий. Так я называю это существо, когда оно резко поворачивается к стражам порядка, хрипит, брызжа кровавой слюной, и бросается на одного из них, вытолкнув из дверей на станцию. Полицейский 1 теряет равновесие и падает, пытаясь сбросить с себя Дикого.

– Убери его от меня! Колян! Бей его! Бей!!!

«Колян» возвращается на землю и бьет Дикого дубинкой по спине. Никакой реакции. Он бьет снова, но и на этот раз ничего. Лишь яростные хрипы и попытка дотянуться до шеи Полицейского 1.

Удар за ударом. Тщетно.

– По голове! По голове!!! – орет он.

Полицейский 2 – «Колян» – тут же обрушивает дубинку на голову Дикого, тот ослабляет хватку, и после второго удара валится на пол.

Тишина. Словно ничего и не произошло.

Иллюзия.

Сон.

Галлюцинация?

– Нет.

Лужица крови огибает подошву и просачивается под нее.

– Господи… Кто это? – подбежавший машинист останавливается в двух шагах от ТОГО, что совсем недавно было человеком.

– Хрен его знает… Ты чего стоишь-то? Живее поезд в депо! – командует ему «Колян». – Выводите всех и закрывайте станцию.

Последнюю фразу он говорит сотруднице метрополитена, которая в ужасе выглядывает из-за колонны. Страшно, но интересно.

Я ее понимаю.

«Колян» глубоко вдыхает воздух через нос и растерянно смотрит на тело Дикого.

– Конечно! – женщина убегает, подгоняя к выходу людей, рискнувших поглазеть.

– Хорошо хоть станция конечная. Меньше мороки, – выдыхает Полицейский 1, встает на ноги и, отряхнувшись, видит, что я до сих пор в вагоне. – Ты в порядке?

В порядке ли я? Незнакомые люди слишком часто задают мне этот вопрос… Тенденция не радует.

– В порядке. Я тоже пойду? – не желая терять больше времени, я решаю умолчать о том, что работаю судебно-медицинским экспертом, и поскорее свалить.

Контроль над собственным телом вернулся.

– Пользуйся.

Организм требует выпивки.

– Номер свой оставь и иди. Вызовут, если что… – голос Полицейского 1 немного дрожит. К телу Дикого он не подходит, а даже наоборот – делает пару шагов от него.

– Это ни к чему. Пусть идет. Мы все уладим, – по платформе неторопливо шагает высокий мужчина с густой рыжей бородой.

Длинные волосы заплетены в тугую косу. На лице ни одной эмоции, безразличный взгляд, твердая и решительная походка. Ничего примечательного в одежде: серая толстовка, джинсы, кроссовки.

Достав из кармана смартфон, он несколько раз проводит по экрану пальцем и прикладывает устройство к уху.

– На красной, первая точка. Один Побочный.

За рыжебородым неторопливо следует невысокая стройная брюнетка.

Такое же спокойное выражение лица. Берцы, рваные черные джинсы, синяя обтягивающая футболка. Длинные волосы также заплетены в тугую косу.

Оценив ситуацию, она цокает языком и что-то бормочет.

– А вы кто такие? – оба полицейских подходят к незнакомцам.

Кажется, что вот-вот и я пущу корни в пол вагона.

– У вас приказ, если не ошибаюсь, не препятствовать нам, – рыжебородый небрежно сует им черную ксиву, вытаскивает из-за пояса что-то отдаленно напоминающее пистолет и, ловко зарядив его колбочкой с прозрачной жидкостью, подходит к Дикому. – Че встали? Этого уберите.

Помрачневшие и недовольные полицейские провожают меня до выхода.

Я не оглядываюсь, ничего не спрашиваю. Я оставляю за собой кровавые отпечатки левого кеда.

* * *

Солнце уже скрылось за тучами и ушло за горизонт. Моросит дождь, а поднявшийся ветер то и дело меняет его направление. Как ни поверни голову – капли летят прямо в лицо. В глаза, ноздри, уши. Вода везде.

Я забегаю в парадную как раз, когда начинается полноценный ливень.

– Придержите дверь!

Я хватаю ручку, ожидая молодую пару. Они прикрывают головы рюкзаками.

– Спасибо вам! А то мы ключ от домофона забыли! – благодарит девушка.

Молча кивнув и надеясь на окончание «разговора», я три раза нажимаю кнопку вызова лифта. И еще раз. На всякий случай.

Дождь смыл кровь с подошвы.

– Вы же из двадцать шестой? – вдруг спрашивает парень.

Идеально подстриженный, гладко выбритый. Розовая рубашка застегнута на все пуговицы и заправлена в брюки, галстук или бабочка отсутствуют.

– Ага, – отвечаю я.

– О! А мы ваши соседи! Напротив живем. Дима. А это Света – моя жена.

Я смотрю на бодро протянутые руки и, помедлив, крепко пожимаю мужскую, а женскую слегка. Искренность их улыбок несколько настораживает.

В этой искренности мелькает безумие. Туда-сюда. Сюда-туда.

Слишком позитивные. Они не замечают моего нежелания вести беседу, тем более знакомиться.

– Крис.

Лифт тащится с двадцать четвертого этажа, то и дело останавливаясь. Я нажимаю на кнопку еще несколько раз.

– Необычное имя! А какое полное, если не секрет? – девушка с любопытством сверлит меня взглядом.

Темные волосы в пучке на затылке. Макияж, украшения и маникюр отсутствуют. Белая блузка застегнута на все пуговицы, серая юбка скрывает колени.

– Меньше знаешь – крепче спишь. Чего ты церемонишься?

Я решаю проявить терпимость. День и без того выдался нелегким.

– Кристофер.

Из лифта, хохоча, вываливается целая орава подростков. Теперь от домашнего покоя меня отделяют всего четыре этажа в железной ловушке. Я нервно звеню ключами в кармане штанов.

– Ой, а оно происходит от имени Христа?

– К сожалению, – мне имя в целом нравится, но его связь с религией – нет. Спасибо набожным родителям.

– К сожалению? – глаза девушки округляются. – Вам очень повезло с именем! Или вы не верующий?

Четвертый этаж. Двери открываются, и я чуть ли не выпрыгиваю из лифта. Соседи увязываются следом.

– Верю в то, что вижу.

– Бедный… Просто у вас не было того, кто помог бы прийти к Богу и наставил бы на путь истинный! – в неожиданной манере говорит парень.

– Да-да! Вот, держите! Мы вам поможем! – девушка копается в рюкзаке и с сияющей улыбкой, дает мне пеструю брошюрку. – Почитайте обязательно! Мы готовы быть вашими проводниками в новую жизнь! Бог ведь везде и всюду! И даже внутри вас с нами!

Брошюрку я не беру.

Фанатики и радикалы… Пятое место.

Ключ в замочной скважине. Я разворачиваюсь.

– Света? Правильно? Простите, но я прекрасно знаю, что «внутри вас с нами». Работа такая.

– О! Вы психолог?

– Нет. Судмедэксперт. И поверьте мне, что там, – я указываю поочередно на их животы, – уж точно нет никакого Бога. Но спасибо за информацию.

Повисает тишина – сигнал зайти в квартиру, захлопнуть дверь и закрыть ее на три замка.

Наконец-то дом. Я облегченно выдыхаю, скидываю кеды и прохожу в комнату. Щелчок выключателя – загорается лампочка. Рюкзак летит на кровать.

– Привет, Варь, – она как обычно стоит в углу.

Холодный оскал в ответ.

– Хоть бы раз спросила, как прошел мой день, костяшка ты бездушная! – я делаю вид, что обиделся, швыряю в нее носок и демонстративно ухожу на кухню, оставив ее подумать над своим поведением.

Настроение приходит в норму, а Голос услужливо молчит. Как говорится, дома и стены помогают, но полагаться только на них я не собираюсь, поэтому беру из холодильника бутылку темного рома.

Сладковатый аромат ванили, пряностей, апельсиновой цедры и немного шоколада…

Первый глоток всегда самый приятный – напиток игриво обжигает горло и разносится по всему телу расслабляющим теплом. Горячее знакомство.

Во вкусе добавляются нотки карамели, оттенки трубочного табака и корицы…

Второй глоток – закрепляющий. А вместе с третьим в организм проникают щупальца опьянения, и с каждым последующим глотком они все плотнее и плотнее обвиваются вокруг сознания.

Изгоняя проблемы. Выбрасывая переживания. Игнорируя душевный груз.

* * *

Прохладный душ заметно бодрит, и после него, я следую вновь на кухню.

Хватаю бутылку рома, бутылку колы, высокий стеклянный стакан и через комнату попадаю на лоджию. Деревянный столик с раскладным стульчиком отлично вписываются в нашу компанию.

Из приоткрытого окна дует освежающий ветерок. Пахнет мокрым асфальтом. Пахнет дождем.

Должно быть темно – ночь почти наступила. Но эти «Белые ночи»… Невероятно романтическое явление, по мнению тех, кто гостит в Питере. А как по мне, так отсутствие полноценной темной ночи – настоящий кошмар и Ад наяву.

* * *

После нескольких стаканов взгляд слегка затуманивается, и тянет на разговоры. К тому же я обещал… Болтливость – не моя черта, но алкоголь делает ее очень даже моей, и язык развязывается.

Я предпочитаю выпивать один. Или с Артемом.

Варя не в счет. С ней я могу говорить часами и в трезвом состоянии. Однако…

– Варвара! Надо поболтать! – я в очередной раз смешиваю напитки, но, сделав глоток, понимаю, что она сама не придет, и поспешно встаю. – Прости-прости! Сейчас все будет!

Пошатываясь и путаясь в собственных ногах, мне удается доковылять до Вари и повиснуть у нее на плечах.

– Что ж ты такая костлявая? Совсем извела себя этими диетами, – ворчу я, пока тащу ее на лоджию.

Или она тащит меня…

Безразличие.

– Ладно… Твое дело…

Удовлетворенный оскал.

Я ставлю Варю лицом на улицу и указываю в сторону метро, из которого порциями выходят люди.

– Гляди-ка, станцию открыли.

Вопросительный взгляд.

– Так и быть! Расскажу! – я выпиваю содержимое стакана, незамедлительно его наполняю и вкратце обрисовываю Варе сегодняшний инцидент.

Задумчивость в глазницах.

– Вот и я не знаю, что это за хрень, – высунувшись наружу, я смотрю на людей, спешащих домой под проливным дождем, который успевает изрядно намочить и меня.

Ветер усиливается и выворачивает зонты наизнанку, превращая их в бесполезную ношу.

Близость к происшествию в вагоне я не озвучиваю. Во-первых: непонятно, по какой причине мое тело было не моим, и пугать Варю раньше времени, нет желания. Во-вторых: Варя не знает о Голосе, и я не хочу, чтобы она переживала. А вот Голос знает о Варе, но никогда не задает насчет нее вопросов и вообще в квартире не появляется. Никогда.

– Даже, если тот курьер – каннибал, то это все равно не объясняет настолько дикого поведения. Дикого… Дикий… – повторяю я, пробуя слово на вкус, а затем продолжаю. – Зачем убивать в таком месте? Да еще и тут же начинать… Трапезу.

Осуждение.

– Что такого? Ну, трапеза и трапеза. Не цепляйся к словам, суть-то не в этом, – я пожимаю плечами и плюхаюсь на стул.

Негодующий оскал.

Варя тоже вспоминает дело Кринова и Морских.

– И я о том же! И это люди? Выродки… Да, их закрыли, но малую-то жалко… Еще и этот рыжий с девкой на станции… Такие важные и смотрят свысока… Ты меня слушаешь? – возмущаюсь я, но зеваю от навалившейся усталости, и глаза сами собой закрываются…

На поводке

– Как думаешь, почему нас освободили от «Псевдо»? – задумчиво спрашивает стройная невысокая брюнетка.

– Скоро все кончится, – пожимает широкими плечами рыжебородый высокий мужчина. – Нужно время, чтобы мы восстановились.

Они идут бок о бок, нога в ногу. Толкают двери вестибюля станции метро и выходят на улицу, где их встречает порыв ветра такой силы, что брюнетку едва не сдувает с ног.

Она оступается, но рыжебородый свободной рукой хватает ее за талию и держит возле себя. Другой рукой поправляет тело Дикого на своем плече, мрачно наблюдая за суетящимися под дождем людьми.

– Посмотри на них. Бегают, трясутся над зонтами, боятся промокнуть… Если бы они знали, что их ждет, то…

– То, что, Арн? – перебивает его девушка. – Тебе ли не все равно? Думай о нашем народе!

Арн хмыкает, отпускает ее и поворачивает к белому фургону, который стоит неподалеку.

– Идем. Надо доставить Побочных, – сухо говорит он.

– Стой! Зачем? Если «Псевдо» нет, то мы свободны!

– Ты себя видела? «Морок» до сих пор на нас. Значит, пока не свободны. Да и куда ты собралась? До Перехода мы сами не доберемся.

Девушка не отвечает и хмурится. Всего пятьдесят метров до машины, но дождь успевает их изрядно намочить. Вода впитывается в ткань одежды, просачивается под нее и холодом прикасается к коже.

Арн отодвигает боковую дверь, закидывает Дикого внутрь и вместе с брюнеткой забирается следом. На потолке загорается одна длинная лампа. Голубоватый тусклый свет вытягивает из темноты еще двоих Диких. Мешки на головах, связаны по рукам и ногам. Они тихо хрипят и дергаются на звук пришедших.

– А вдруг они нарушат уговор? Вдруг наших…

– Инга… – Арн вздыхает и закрывает глаза, – Не нагнетай. Отвезем Побочного и там все выясним.

– Да, прости… Я… Я переживаю за своих.

– Я тоже. Поэтому мы обязаны собраться и действовать последовательно. Шаг за шагом, осторожно. Если от «Псевдо» освободили не только нас, то есть шанс пересечься, и тогда уж точно прорвемся.

– Ты прав, – Инга сдержанно улыбается. – Иди заводи машину. Я тут быстро.

Арн кивает и выходит под усиливающийся дождь.

– Да уж. Летняя погодка… – он недовольно бормочет в бороду, закрывая за собой дверь.

Инга остается наедине с тварями.

– Не повезло вам… Всем вам, – с неким сожалением говорит девушка.

Она заводит руки нового Дикого за спину, сцепляет их наручниками. На голову накидывает мешок с темными пятнами от засохшей крови и фиксирует его на шее веревкой. Ноги заключает в тяжелые железные оковы, которые крепит карабином к крюку в полу.

Взгляд Инги сосредоточен, движения четкие и отточенные. В карих глазах заметна тревога. За спиной болтается тугая длинная коса до самой поясницы. Несмотря на то, что девушка выглядит довольно хрупкой и слабой, она без труда перетаскивает Дикого к другим. Словно тот весит не больше обычного домашнего кота.

– Не скучайте тут, – Инга напоследок осматривает надежность всех креплений и уходит.

Свет гаснет. Во тьме слышны лишь тихие хрипы и позвякивание цепей от оков.

* * *

– Еще одного? Вам троих мало?! – Арн со злостью сжимает в руке телефон. – И когда?

Ему что-то говорит собеседник. Долго говорит.

Капли дождя стучат по крыше, стучат по лобовому стеклу и стекают вниз на выключенные дворники. Перед фургоном проносится женщина в желтом дождевике, пробегают двое парней в кепках с прямыми козырьками, быстрым шагом проходит молодая пара, прикрывая головы рюкзаками…

– Да понял я. Хорошо, сделаем, – Арн касается пальцем экрана – вызов сбрасывается.

– Хотят четвертого? – недовольно спрашивает Инга, что-то записывая черной ручкой в небольшой блокнот.

– Ага. Активируют около трех ночи, тут недалеко. Потом доставить всех к ним… Первая партия нужная им для дальнейших исследований.

– Дальнейших? – девушка переводит взгляд с выведенных ровных букв на Арна. – Они же хотели просто избавиться от одного вида. Зачем им продолжать?

– Ты и так знаешь ответ, – мрачно отвечает мужчина и включает дворники.

Вверх – вниз. Вверх – вниз. На протертую от воды область попадают новые капли. Сотни капель.

Вверх – вниз. Вверх – вниз. Бесконечная борьба.

– Довести эту шуку до идеала, чтобы в следующий раз не было Побочных? Но против кого они могут…

Инга замолкает, поджимает губы, а ее левое ухо слегка подергивается.

– Не забивай голову будущими проблемами. Нам бы с настоящими разобраться, – Арн выворачивает руль и трогается с места. – Есть хочешь?

– Да, можно, – девушка вновь утыкается в блокнот.

– Поехали в центр, развеемся. Перекусим где-нибудь… Последняя ночь все-таки.

– Значит, послезавтра уже ничего не будет? – Инга ставит точку, закрывает блокнот и смотрит в боковое окно.

– Ничего, – Арн плавно притормаживает перед светофором – красный.

Две кучки людей устремляются навстречу друг другу по пешеходному переходу. Ближе и ближе. Перемешиваются.

– Бургер хочу, – девушка водит по запотевшему стеклу пальцем, вырисовывая какие-то иероглифы.

– Бургер, так бургер, – мужчина улыбается и убирает из-за спины свою рыжую косу, чтобы удобнее откинуться на спинку сиденья.

Плетение их кос идентично. Различие только в цвете и длине.

Зеленый – газ.

* * *

– Пожалуйста, Ваш заказ! Приятного аппетита! – молодой парень-официант улыбается, ставит тарелки на стол и уходит.

В одной из самых популярных Бургерных города всегда многолюдно. Как и сейчас. Вокруг шум и смех, раздается звон пивных бокалов, восторженные и одобрительные возгласы, бегают несколько детишек, негромко играет приятная кантри-музыка.

Официанты проворно лавируют меж столиков. Их клетчатые красные, желтые, зеленые и серые рубашки заправлены в синие потертые джинсы. Они ходят в высоких ботинках, языки которых вываливаются наружу, подобно собачьим в знойный, выжигающий кислород полдень.

Деревянный пол, стены отделаны тоже деревом, потолок – дерево, столы и стулья – дерево. Никаких дешевых замен – только настоящие доски из настоящего дерева.

Конечно, им уже здесь не пахнет. Запах жареного мяса заполнил собой все пространство, все щели, все уголки. Не мерзкий запах полежавшего, потемневшего и заветренного мяса, а свежего, сочного и ни в коем случае не перемороженного.

Бургер с двумя котлетами из мраморной говядины, карамелизированный лук, маринованные огурчики, сыр чеддер и яичница с беконом – Инга мысленно его съела. Это огромное и калорийное чудовище. Все до единой капли жира. Но на деле, она медленно расправляется с первым куском, наблюдая, как Арн достает из своего такого же здорового чизбургера кольца халапеньо и складывает их на ободок тарелки.

Кривая линия зеленых колец острого перца – тройная порция.

– Тебе не показался тот остолбеневший в метро каким-то… Странным, – девушка облокачивается на край стола.

– Не считая того, что он стоял почти вплотную к Побочному, который жрал человека в метро, и пялился на него, совершенно не двигаясь? – Арн находит последнее кольцо.

– Давай без сарказма… Но, вообще, было что-то еще…

– Что же?

– Ну… Мне показалось, что от него повеяло силой. Всего на мгновение, – Инга жует второй кусок.

– Это вряд ли. Всего день до конца, а по городу шастает кто-то с силой? – Арн разом уничтожает треть чизбургера.

– Может, упустили?

– Они-то? Если тебе все же не показалось, то его либо хотят спровоцировать на выплеск, либо на нем защита.

– Либо и то, и то, – девушка хватает тонкими пальцами, выскользнувшую из бургера котлету и аккуратно возвращает ее на место.

– В смысле?

– За ним могли начать слежку до защиты.

– Хм, – Арн расправляется с остатками чизбургера. – В любом случае, это не наше дело. И без него забот хватает. На лет двадцать вперед…

К ним вдруг подбегает рыжая пухлощекая девочка лет пяти и смотрит на Арна. На его длинную косу. Большие голубые глаза полны восторга, а ее рот расплывается в улыбке – одного переднего зуба нет.

– Дядя! Мозно васу косу потлогать? – не выговаривая половины букв, выдает она.

Арн удивлен и спешно жует. Глотает.

– Конечно, можно! Чего завис? Дай ребенку косу! – Инга пихает мужчину ногой под столом.

– А… Да, вот… – он растерянно наклоняется.

– Ух ты… Когда я выласту, то у меня будет есе длиннее! – девочка сжимает маленькими ручками косу, перебирает вплетенные кожаные полоски и, хихикая, убегает.

– Забавные эти дети человеческие, – Арн закидывает в рот один за другим кольца халапеньо.

– Ага, – Инга грустнеет и отодвигает в сторону тарелку с недоеденным бургером.

– Чего поникла?

– Потому что… Не вырастет она… – девушка осматривает людей в заведении. – Никто из них.

Мы пьем

– Сеня! Сеня, ты чего?! – мужской голос звучит отдаленно, неуловимо, но этого хватает, чтобы меня разбудить.

Холодно. Голова кругом, а в горле пересохло настолько, что, кажется, с нёба вот-вот посыплется песок. Открыть глаза получается с большим трудом. Я пытаюсь на чем-нибудь сфокусировать взгляд – выходит не сразу.

Перевернутая бутылка из-под рома на столике, распахнутые окна лоджии, через которые бесцеремонно врывается ветер, и Варя, задумчиво смотрящая вдаль.

Я все там же.

Заснул посреди «диалога». Шумно выдыхаю и жду, пока два дверных проема сольются в один.

Осуждение.

Я не могу ничего ответить – слишком сухо во рту. Если скажу хоть слово, то выкашляю рассыпавшийся на мельчайшие частицы язык. Губы полетят следом.

Слюны совсем нет.

Дверные проемы соединяются. Я плетусь на кухню, беру стакан и наблюдаю, как он наполняется ледяной водой из-под крана.

Полный.

Выпиваю залпом, и становится значительно легче. Умываю лицо и шею – свежесть.

– Сеня, прекращай! Не смешно! – тот же самый голос, что меня разбудил, доносится с улицы.

Часы на запястье: маленькая стрелка на единице, а большая на двенадцати – время для ночных криков и потасовок.

Конечно. Естественно. Под моими окнами.

– И не говори, что тебя это не бесит! – я возвращаюсь на лоджию и перегибаюсь через ее край.

Варя молчит.

Дождя нет, ветер стих, воздух наполнился отрезвляющей прохладой. На безлюдной улице тускло горят фонари – грязный оранжевый свет.

Неоновая вывеска магазина мигает одной буквой.

Из соседнего дома приглушенно звучит музыка. По мокрому асфальту проезжает красная иномарка и скрывается за углом.

Где-то вдалеке едет поезд. Гудит. Старые колеса стучат по старым рельсам.

Никаких признаков «Сени» и его друга.

– Думаешь, что показалось? – я поворачиваюсь к Варе.

Очередной вопль возвращает меня на место.

– Помогите!

Я щурюсь.

В свете фонаря появляется седобородый старик. На его глазу что-то похожее на черную повязку. Он выставляет руки перед собой, пятится назад и что-то тихо говорит второму человеку, который хрипит и приближается к нему. Медленно. По непонятной траектории.

Не я один сегодня напился. Местные алкаши.

Вопрос в глазницах.

– Да, может и не местные, – я пожимаю плечами и нащупываю лежащую рядом пачку сигарет. Подцепляю одну и щелкаю зажигалкой.

Упрек.

– Не смотри на меня так. Я же не каждый день…

Дым проходит через фильтр. Трахея, бронхи – залетает в легкие. Никотин попадает в альвеолы, всасывается в кровь и за считанные секунды добирается до мозга.

Тем временем «Сеня» с седобородым катаются по асфальту, но не дерутся. Ни намека на драку, что весьма странно для ночных алкашей.

Еще затяжка…

Никотин стимулирует выработку дофамина. Пропадает чувство тревоги, наступает общее расслабление.

– Какие-то они… – начинаю я, но меня прерывает душераздирающий вопль.

Отступает общее расслабление.

Я делаю несколько затяжек, тушу сигарету и всматриваюсь: держась за предплечье, седобородый падает на спину и второпях отползает в сторону, а «Сеня» стоит на четвереньках и чавкает. Наверное, чавкает.

Возвращается чувство тревоги.

Дикий.

Я проношусь мимо Вари и через кровать прямиком к шкафу. Внизу, между зимними кедами и сломанным роботом-пылесосом лежит аптечка.

Что взять? Все. Кидаю ее в рюкзак и на ходу забрасываю его на плечи, стараясь утихомирить вихрь мыслей в голове.

Спохватившись, ставлю Варю на место.

Удивление.

– Что? А если ранен? Скорая пока приедет, он кони двинет, – я отмахиваюсь от нее.

Кеды в прихожей – не могу с первого раза всунуться. Кое-как помогает ложка. Я вылетаю из квартиры.

На лифт времени нет. Приходится, перепрыгивая по две ступеньки, бежать по лестнице.

– Ничего не забыл?

– Отвали! – рыкнув на Голос и пытаясь вспомнить, что мог забыть, я уже несся мимо закрытой закусочной.

Ключ от домофона… Шанс того, что мне кто-нибудь откроет дверь в такое время, ничтожно мал.

– Дело твое… Откуда этот героизм?

Если б я знал… Внезапное желание помочь – тень старого Криса. Но почему именно сейчас?

– Алкаш спасает алкаша.

– Заткнись!

Он преувеличивает.

– Или ты не видишь проблему.

Игнорирую. И Голос, и проблему.

Я поворачиваю за угол и притормаживаю.

«Сеня» стоит посреди дороги с закинутой назад головой и хрипит. Руки со скрюченными пальцами хаотично дергаются, ноги трясутся. Он сгибается пополам и сквозь льющуюся изо рта рвоту начинает кричать…

Меня бросает в жар. Затем в холод.

Седобородый прижимается к фонарному столбу и что-то бормочет. Бубнит, повторяет, молчит. Бубнит, повторяет, молчит…

«Сеня» затих. Он замирает, с приглушенным стоном хватает ртом воздух и падает лицом на асфальт.

– Ты бы не помог.

Я подбегаю к нему.

– Ты не поможешь.

«Сеня» не шевелится. Сажусь на корточки – два пальца ему на шею. Пульса нет. Подношу ухо к его рту – дыхания нет. Как и здравого смысла. Он мог очнуться, загрызть, задушить… Убить меня.

– Мертв?

– Мертв…

Переворачиваю тело на спину. Его поза зафиксирована… Проверяю подвижность нижней челюсти и шеи. Пытаюсь согнуть руки в локтях и ноги в коленях.

Я увлечен. Я поглощен.

– Каталептическое окоченение?

Я молчу. Я думаю.

Все страньше и страньше.

Это явление настолько редкое, что судмедэксперт и не рассчитывает столкнуться с ним. За последние сто лет известны лишь несколько случаев, описанных в литературе… Считается, что оно может возникнуть при травматическом поражении ствола мозга и верхних отделов спинного мозга…

Обычное окоченение происходит постепенно, но при каталептическом фиксируется вся поза, в которой человек находился в момент остановки сердца.

Неужели это оно и есть… Маловероятно. Другого объяснения столь быстрого полного окоченения все равно нет.

Я вспоминаю.

– Знакомая морда.

Не морда, а то, как она видоизменилась.

Бледная, натянутая кожа, вены… Глаза навыкат. Зрачки сужены в едва видимые точки. Губы втянулись, обнажив зубы и десна. Черные полосы тянутся ото рта во все стороны…

Дикий.

Все то же самое.

Я смотрю на него, не моргая, и старюсь ухватиться хоть за одну мысль… Их так много, и они ускользают.

Еще раз проверяю пульс – ничего. Что-то меня настораживает… Я вновь дотрагиваюсь до кожи – холодная…

Это просто невозможно. До такого состояния он бы остыл только к завтраку, но прошло всего-то несколько минут. Три? Четыре?

Седобородый.

Я оглядываюсь на старика – стоит на месте и наблюдает. Кажется, что он спокоен.

– Вы в порядке? – говорю я, подойдя к нему поближе. – Ваша рука…

Но на руке нет ни ран, ни царапин. Абсолютно целые руки.

– Да… Да. Спасибо, – легкий кивок от него. – Жить буду.

Опять наваливается усталость, и пересыхает во рту.

– Святослав, – он протягивает мне руку.

– Крис, – я отвечаю на весьма крепкое рукопожатие.

Грубая, сильная ладонь.

На вид ему около шестидесяти, объемная седая борода, такие же седые растрепанные волосы, морщинисто лицо. Правый глаз затянут черной повязкой. Худощавое тело скрывают широкая бежевая футболка и ободранные над пятками серые штаны. Одежда не новая, не свежая. Запах соответствующий, но не сильный, видимо, периодически он где-то моется.

– Бездомный.

– Ваш друг? – спрашиваю я у Святослава.

– Так… Знакомый, – он отвечает задумчиво, проводит ладонью по бороде и садится на поребрик.

Я располагаюсь рядом. Мы молча разглядываем безжизненное тело «Сени». Изучаем.

Вызвать полицию – необходимость. Сидеть и не шевелиться – непреодолимое желание.

Поднявшийся ветер тревожит волосы мертвеца, задувает под серую футболку… Треплет край широкой штанины.

Мимо нас шелестит черный пакет и вдруг ныряет под одну из припаркованных машин. Цепляется за днище и успокаивается.

– Давай на «ты»? – Святослав первым нарушает тишину. Смерть «знакомого» его не особо расстраивает.

А меня не особо беспокоит. Но не дает покоя его состояние.

– Ночь, улица, фонарь, аптека…

– Конечно, – не отрываясь от наблюдения за «Сеней», отвечаю я.

– Ты врач?

– Судмедэксперт.

– Хм… и как? Нравится? – после небольшой паузы спрашивает он.

– Не всегда.

– Почему так?

Семнадцать колото-резаных ран… Удавление…

– Не знаю, – я пожимаю плечами, не имея особого желания говорить об этом.

– Бессмысленный и тусклый свет…

– Знаешь-знаешь… – вздыхает Святослав. – Каждый знает о том, что и почему съедает его изнутри. Но не каждый готов в этом признаться, особенно самому себе. А ведь оно все, как снежный ком, который в итоге вызовет лавину. Да…

Философия пьяницы? Хотя по внешним признакам не похоже, что он злоупотребляет спиртным. Сейчас, скорее, я смахиваю на алкоголика… И по виду, и по запаху тоже…

Он просто бездомный.

– Живи еще хоть четверть века…

Если у реплик Голоса появится график, то это значительно облегчит мне жизнь.

– Все будет так. Исхода нет…

Откровенничать с бездомным ночью на улице, сидя перед трупом… В этом что-то есть.

Даже Артему я ничего особо не рассказываю. Пусть и ближе него у меня никого нет…

– Да, ты прав… Знаю.

– Значит, рассказывай, – невозмутимо произносит Святослав и садится поудобнее.

Почему бы и нет? Мертвец не будет против. Здравый смысл тоже – его остатки не в силах сопротивляться.

Все страньше и страньше.

– Скажем так, моя специальность привлекает немногих. Кто-то не может привыкнуть к запаху, кто-то к внутреннему наполнению человека, кто-то не выдерживает ситуаций, с которыми приходится сталкиваться… С обстоятельствами смертей. Мы ведь работаем только с насильственными, – начинаю я. – Все это прошло мимо меня. Уж слишком был велик интерес и жажда знаний. Учеба протекала отлично, как и работа. Но… Раньше я работал в танатологическом отделении. То есть, проводил вскрытия и на вызовы не выезжал. А теперь я в дежурке: только вызовы и никаких вскрытий. Хотел себя уберечь, отгородить…

– От чего?

– Умрешь – начнешь опять сначала…

– От вскрытий, – из меня вырывается невеселая усмешка. – От вскрытий детей, подростков… Не могу воспринимать ИХ, как просто работу. Переключаться. У многих выходит. А я все пропускаю через себя… Думал, что проводить осмотры ИХ тел на выездах, будет попроще, чем вскрывать… Но видеть ИХ на местах происшествий, где ИХ убивали, истязали, издевались, насиловали… Детская насильственная смерть… Для меня это самое худшее. То, с чем нет сил справиться.

Я прерывисто выдыхаю и поднимаю взгляд на облачное небо. Робко выглядывает лунный серп…

Семнадцать колото-резаных ран.

– И повторится все, как встарь…

– В общем, оказалось это ничуть не проще и даже хуже. Как там говорят? У Бога на каждого свой замысел? И какой у него был замысел на шестилетнюю девочку, которую из окна выбросила собственная мать? Двадцать первый этаж – мгновенная смерть. Месяц назад мальчишку в лифте средь бела дня забил до смерти его сосед. По синьке, просто так. Пацану было десять лет… А за пару недель до этого девчонка таблеток наглоталась, но лишь проблевалась, и поэтому решила повеситься. Тринадцать лет ребенку… И она повесилась. Знаешь почему? Почему дошла до самоубийства? – я невольно повышаю голос. – Потому что ее насиловал собственный отец. Это ли не замысел Божий?

Я замолкаю и слежу, как лунный серп торопливо скрывается за тучами. Он предпочитает не слышать подобных разговоров.

– Вот в такие моменты мне и не нравится эта работа, – подвожу я черту.

– Ночь, ледяная рябь канала,

Аптека, улица, фонарь…[4]

– Сигарету? – Святослав прикуривает от зажженной спички и протягивает мятую пачку обычных не «клаудовских» сигарет.

– Давай.

Едва не закашлявшись от крепости табака, я выдыхаю дым и тру слезящиеся глаза. Вторая затяжка дается легче, но все равно в горле сильно першит. Кажется, что это чувство так и останется со мной до конца жизни.

– Хочешь выпить? – мое предложение становится для всех нас неожиданностью.

– Ну, дела…

Если бы у Голоса была голова, то он бы ей покачал.

– Ты мне? – уточняет Святослав.

– Кому ж еще?

– Да можно… Я-то не против, – бормочет он.

– Полицию надо вызвать. Больше-то некому, – я обвожу взглядом пустые окна и добавляю. – Занятно это, конечно…

Визг шин. Из-за угла выворачивает белый фургон.

Не доехав до нас с десяток метров, останавливается посреди дороги. В свете фар лежит тело «Сени», окоченение которого прошло.

Я отказываюсь что-либо понимать…

Водитель глушит двигатель, неторопливо выходит из машины и сонно потягивается. Дверь со стороны пассажира открывается – на асфальт с недовольным видом спрыгивает брюнетка.

– Ты смотри, парочка из метро. Дежурят что ли?

И правда, создается впечатление, что они несут дежурство. Вот только как им удается прибывать на место происшествия еще до звонков в полицию или скорую? Новый день, а вопросы все те же.

– Кто? – подойдя ближе к нам, спрашивает рыжебородый и вытаскивает из кармана знакомый мне «пистолет». Ловко зарядив его колбочкой все с той же прозрачной жидкостью, он что-то нажимает на рукоятке.

Святослав сидит на месте.

Я сижу на месте.

– Потерпевший и свидетель, – отвечаю я и выбрасываю окурок. – А вам есть до этого дело? Заберете тело, да уедете.

Взгляд рыжебородого выражает некоторое непонимание. Что-то обдумывает. Или вспоминает.

– Ага, – он разворачивается, подходит к «Сене», впрыскивает содержимое колбочки ему в шею и с легкостью взваливает тело себе на плечо. Девушка, переминающаяся с ноги на ногу, отодвигает боковую дверь. То и дело косится на меня.

– Поехали уже! – выкрикивает она.

Закончив с погрузкой тела, они уезжают в совершенно другом направлении.

Святослав сидит на месте.

Я сижу на месте.

– Эм… Слушай, мне жаль твоего знакомого… – начинаю я.

– Да, какой знакомый… Так, пьянь какая-то, – усмехается Святослав и смотрит на меня единственным глазом.

Я вижу в нем и радость, и грусть, и мудрость, и усталость, и… Он зрит в самые недра, в самые отдаленные уголки подсознания. Я буквально чувствую это…

– Выясним кто он такой?

Идти на поводу у заинтригованного Голоса и своего любопытства? Или прислушаться к робкому шепоту здравого смысла?

С грохотом открываются окна на втором этаже.

– Ты иди домой. Скоро рассвет, – его взгляд устремляется вдаль, к приближающемуся солнцу, куда-то за горизонт.

– А как же выпить? – я повторяю предложение.

– Неудобно как-то… Но, если настаиваешь, – Святослав улыбается и бодро встает.

– Как бы у нас потом не прописался…

Сам предложил – сам сомневается.

Я не сомневаюсь. Он важен… Интуиция.

* * *

В кармане не оказывается ключа от домофона.

– Я тебе говорил.

Он мне говорил.

Звонить в квартиры и надеяться на удачу? Вряд ли кто-то придет сейчас извне… Время позднее.

Квартира 1 – не отвечает.

Квартира 2 – не отвечает.

Квартира 3 – не отвечает.

Квартира 4 – не отвечает.

Квартира 5 – пошел нахер!

Квартира 6 – я вызываю полицию!

Квартира 7 – не отвечает…

Я жму на цифру 8, Святослав улыбается. Его забавляет ситуация, да и я почти готов улыбнуться.

Квартира 8 – открываю!

Мы ликуем. Я тяну на себя дверь и замечаю подкатившую к вискам боль. Мир уходит в расфокус. Линии искривляются, извиваются и куда-то ползут, уползают, утекают… Цвета тускнеют и смешиваются в серую массу. Перед глазами размытые огромные пятна… Заваливается горизонт.

Улыбка так и не добирается до моего лица. Она так и остается где-то там, внутри… Святослав успевает меня подхватить.

– Ты чего это? Эй-эй, давай-ка тебя положим. Вот так, – он оттаскивает меня на скамейку перед парадной. Его слова многократно повторяются, звучат так отдаленно, что я их почти не могу разобрать.

Искажается звук. Слова теряют целостность и смысл.

– Что… Что… То… Ч… Чт… От… С тоб…йо… Обт… Отб… той…?

– Ис… Рк! Кр! Ри… Ри… Кир… Кси… Кри!!! С-с-с-с… Ри!

– Ись! Оч… Ин… Ои… Ноч… Нось… Со… Нись!

К голосу старика прибавляется еще один. Речь становится совсем непонятной, ни слогов, ни букв знакомых больше нет… Словно говорят на другом языке.

Кто-то нажимает ту красную кнопку. Мир гаснет. И никакой светлой точки посреди экрана.

Только тьма.

* * *

Я открываю глаза и вижу Ничего. Абсолютное. Бесконечное. Ничего.

Со всех сторон я окружен непроглядной, плотной тьмой. Шеей не повернуть, рукой не махнуть и шагу не ступить – тело молчит. Никакого отклика. Кровь по венам не шумит, сердце не бьется, дыхания нет. Истинная тишина. Настоящий покой.

Ни звука.

Ни холода, ни тепла.

Ничего.

Кома? Смерть? Где же пресловутый свет? Где тоннель? Хоть что-нибудь…Это и есть «после жизни»?

Совершенно точно, Рай таким быть не может. А вот Ад…

Провести Вечность в полной темноте в отсутствии Всего, ощущать ход времени и зацикливаться на нем – это ли не Ад?

Лишенный физической оболочки.

Возможно, мозг просто потерял связь с внешним миром… Наверное, он до сих пор находится в черепной коробке, в циркулирующей спинномозговой жидкости. Плавает там и что-то подозревает.

Мой мозг. Мой бедный головной мозг. Без доступа к информации от органов чувств. Вакуум.

Висишь, думаешь, а время идет и идет… Часы, дни, недели… Десятилетия и столетия… Тысячелетие за тысячелетием…

Сколько прошло?

Кто это спросил?

Я здесь один…

Кто здесь один?

Не знаю…

Ты – галлюцинация?

Это ты галлюцинация…

Наверное, прошло минут десять, а я уже схожу с ума. Или давно сошел…

Ты больной.

Я?

Ты.

Мы.

Что, если вытащить мозг из черепной коробки и поддерживать в нем жизнь? Никакой информации: ни визуальной, ни слуховой, ни обонятельной, ни осязательной. Заперт. В его распоряжении только знания, полученные до заключения.

Сколько потребуется времени, чтобы начать сомневаться в своем прошлом? Сколько потребуется времени для создания галлюцинаций, иллюзий той реальности, которую у него отобрали? Сколько потребуется времени, чтобы забыть жизнь ДО и считать настоящим то, что он проецирует сам для себя?

Как разобраться… Как понять?

ТО, что в данный момент думает обо всем этом, готово взорваться. Так много мыслей… Головная боль неизбежна.

Свечение. Белое свечение появляется откуда-то снизу, а вместе с ним сердце начинает свою работу.

Одно сокращение – систола. Одно расслабление – диастола. Цикл.

Сердечный цикл длится в среднем 0.8 секунд.

Вот мои первые 0.8 секунд. А вот и вторые 0.8 секунд. И дальше, и дальше… Работа кипит.

Наполнение кровью – изгнание крови.

Наполнение кровью – изгнание крови.

Я глубоко вдыхаю. Возвращаются тактильные ощущения. Тело вновь под контролем.

Под моим контролем.

Свечение.

Я опускаю взгляд: от кончиков пальцев по поверхности кожи вверх медленно ползет белый дым. Захватывает кисти, забирается на предплечья… От него исходит тусклый, пульсирующий свет, который становится все ярче и ярче…

Вспышка.

Ослепительно белый, ледяной огонь мгновенно охватывает руки до локтей, а языки пламени извиваются и рывками касаются плеч. Холод терпим, и отдает лишь легким покалыванием на коже. В некоторой степени, даже приятное ощущение.

Затем появляется паника. Панический ужас, как при том самом сонном параличе. Необъяснимый и всепоглощающий.

Меня трясет. Меня бросает в дрожь.

Я отшатываюсь назад и пытаюсь стряхнуть пламя – тьма вокруг становится плотнее. Чем чаще машу руками и вообще двигаюсь, тем жестче она давит. Сковывает. Дышать все еще получается, но с большим трудом. Я зажат, словно в тисках, и кто-то невидимый продолжает закручивать рычаг…

Пламя светится гораздо меньше. Почти погасло…

Не паниковать?

Сила здесь – не союзник. Вероятно, сопротивление только усугубляет положение. В голову приходит не самая лучшая, но единственная идея – расслабиться.

– Хорошая мысль, – голос из-за спины разбивает угнетающую тишину.

Я дергаюсь в сторону, чтобы обернуться. Тьма стремится раздавить…

– Плохая мысль, – голос звучит за левым ухом. Совсем рядом.

Сердце колотится. Оно готово пробить грудную клетку. Вырваться и унестись подальше отсюда.

Отсюда…

Внутри закипает раздражение от собственной беспомощности. Свечение пропадает, оставляя меня в темноте. Совершенно одного. Или…

– Прими ее, – обдав ухо теплым дыханием, ласково шепчет голос.

Женский голос.

– Что принять?! – боль в теле становится невыносимой и вынуждает кричать. Вот-вот не выдержат кости и вонзятся осколками в мышцы, разорвут артерии, сухожилия…

Невидимый пресс. Утилизация души? Выходит, и Ада не заслужил… Просто сотрут в порошок.

Сотрут в Ничто.

– Что принять… – повторяет эхо.

Собраться и расслабиться… Есть старый способ – счет.

Я выдыхаю.

– Один… Два… Три… Четыре… Пять… Шесть…

Представляю цифры, их цвета, размеры и формы. Переключаю внимание с внешнего агрессора.

– Семь… Восемь… Девять…

Напряжение отступает, как и тьма. Боли нет. Наплывают волны покоя и умиротворения.

– Десять…

Свобода.

Пламя вспыхивает ярче прежнего, и чтобы лучше его рассмотреть, я подношу руки к лицу. Никакого жара или хотя бы тепла – сплошной холод. Возвращается приятное покалывание…

– Умница, Крис, – хвалит удовлетворенный женский голос. – Ты должен принять ее…

* * *

– Крис! Что ж такое… Молодой человек! Вызовите скорую! Пожалуйста!

Святослав?

Надо мной стоит уставшего вида парень и тычет пальцем в телефон. Святослав рядом. Испуганно на меня поглядывает.

Замечает, что я прихожу в сознание.

– Очнулся! Очнулся… Ну слава Богу! – радостно восклицает он.

– Не надо скорую. Все нормально, – я сажусь и обхватываю голову руками.

– Точно? Я думаю, лучше вызвать, – парень стоит на своем.

– Не надо, я сказал.

Получается грубовато, но мне плевать. Виски пульсируют, отдают ноющей болью, глаза щиплет. Жутко хочется пить.

И выпить.

– Можно и повежливей… – обиженно бубнит парень и заходит в парадную. Удача все-таки решила заглянуть ко мне на огонек.

На огонек…

– Дверь подержи! – я машу рукой Святославу и осторожно приподнимаюсь со скамейки.

Ноги слушаются, голова не кружится. Жизнь, вроде бы, продолжается.

Я совершенно точно схожу с ума. Лечу в пропасть, из которой не выкарабкаться. Печально. Но что это… Шизофрения?

– Не вешай нос.

Моя шизофрения говорит мне не вешать нос…

Но говорит мягко, стараясь не напугать очередным внезапным появлением, хочет приободрить. Почему он так спокоен? Не заметил приступ?

Или Голос и есть причина?

* * *

Попасть ключом в замочную скважину мне удается с энной попытки. Вокруг нее, на металлической пластине, остаются царапины. Такие бывают на дверях пьяниц… Такие есть и на моей.

Святослава я пропускаю вперед.

Три замка – тишина. Покой. Бью ладонью по выключателю в прихожей.

– Разувайся здесь. В душ сходи, если хочешь, а я пока стол организую, – я чувствую прилив сил.

Дома и стены помогают.

– А можно… вещи постирать?

– Конечно, – я понимающе киваю. – Порошок за машинкой стоит, насыпь до половины в левую ячейку и ручку поверни вправо на два деления. Там на змеевике шорты висят с футболкой. Свежие.

– Запомнил, спасибо, – он едва заметно улыбается и шаркает в ванную, захватив с собой обувь.

Потертые, потерявшие форму ботинки. От них идет резкий запах чего-то стухшего, сырого.

К запахам я привык.

– Полотенце синее возьми, – говорю я ему вдогонку и плетусь на кухню.

В холодильнике не густо. Мое питание обычно сводится к перекусам, либо к заказу еды. Гостей не люблю. Только Артема и Еву.

Последние шесть яиц трачу на омлет. Соль, перец, приправы. Позавчерашний нарезной хлеб превращается в тосты, а подсохшее шоколадное печенье идет на десерт. Два стакана терпеливо ждут, когда их наполнят. Пара банок с сардинами продолжает лежать на нижней полке – запас на «черный день». Их я не трогаю.

Совсем не густо.

После душа Святослав заметно веселеет. Заходит на кухню – футболка и шорты ему великоваты.

– Садись, чего стоишь-то? – я подталкиваю к нему пуф.

– Пахнет вкусно. А это чего такое?

– Ром. Кубинский, темный. Пьешь такое?

– Когда-то пил… Дорогой он нынче, – задумчиво хмурится.

– Постоянным покупателям скидка, – я усмехаюсь и лью ему немного. – Так или с колой?

– Да, так. Не любитель я газировок, – он садится за стол.

Мы поднимаем наши стаканы…

* * *

Незаметно для себя опустошаем половину бутылки. Сейчас я предпочитаю думать, что она наполовину полна.

Разговоры ни о чем, еда, ром. Кондиция для расспросов достигнута.

– Слушай, – я подливаю в стаканы, – а чем ты занимаешься?

– Я-то? – Святослав мнется. – Да ничем особо… Знаешь, что? Давай ты о себе расскажешь, а потом я о себе?

На это я не очень рассчитывал. Лукавить и опускать некоторые подробности своей биографии, что-то придумывать, чтобы обыграть это, мне не хочется. Слишком кропотливая и путаная работа, к тому же бессмысленная, ведь алкоголь все равно развязывает мне язык.

План трещит по швам и рвется на куски.

Любопытство кошку сгубило… но, удовлетворив его, она воскресла.

Оптимистично.

Если я хочу честности от него, значит должен и сам блеснуть откровением. И либо это сорок градусов «огненной воды» во мне говорят, либо это крайняя степень сумасшествия – я продолжаю чувствовать важность данной встречи.

То, что сейчас происходит, должно происходить. Так нужно.

– А что ты хочешь услышать? – спрашиваю я, прикидывая допустимый уровень тех самых откровений.

Святослав прищуривается и смотрит куда-то за мою спину. На что-то конкретное, но кроме окна с опущенными жалюзи, там ничего нет.

Я оглядываюсь – совершенно точно ничего нет.

– Ты и сам прекрасно знаешь.

Я пью. Мы пьем.

На что Святослав намекает? На Голос? Он не может о нем знать. Никто не знает.

– Не уверен, что мы думаем об одном и том же, – я ставлю пустой стакан на стол.

– О чем думаешь, о том и расскажи, – лицо Святослава совершенно серьезно. Его единственный глаз сосредоточен на мне.

Доведи до конца то, что начал…

Я вновь наливаю. Хрен с ним… Утыкаюсь взглядом в стакан, постукиваю по нему средним пальцем.

Душа нараспашку.

Решимость

Арн давит на педаль газа. Руль влево – руль вправо. Обгоняет редкие машины, оставаясь для них размытым белым пятном. Он сосредоточенно смотрит на мокрую после дождя дорогу, словно что-то на ней выискивая. Или кого-то. Всегда есть вероятность, что под колеса выскочит пешеход: невнимательный или пьяный. Так же, как и другой автомобиль может вылететь из ниоткуда.

Страховки от дураков не существует.

– Там точно был кто-то еще, – Арн говорит негромко, почти самому себе.

– Да с чего ты это взял? Я никого не видела… И не чувствовала, – Инга быстро пишет в блокноте.

Слова, фразы и предложения чередуются с целыми строками из иероглифов. Шарик черной ручки скользит по бумаге почти без нажима – девушка не хочет, чтобы на страницах под записями что-то отпечаталось. Смешения ей не нужны.

Впереди светофор – только что загорелся красный. Арн сбрасывает скорость, опускает стекло со своей стороны и достает из подлокотника пачку сигарет.

– Знаешь, бывает ощущение, что за тобой кто-то пристально наблюдает? От этого на затылке и спине кожа шевелится, – он останавливает фургон.

Чиркает спичкой – огонь. Затягивается. Держит немного и выдыхает черный густой дым – запах ежевики настигает Ингу.

– А знаешь, кто на такое способен? Это ведь не «Морок» наложить или создать иллюзию. Скрыть себя на всех уровнях чувств под силу только древнему, очень древнему… Существу, – девушка принюхивается, переворачивает страницу и полностью заполняет ее иероглифами.

– Невозможно…

– Я о том же. Так что, скорее всего тебе показалось. Иногда шорох в кустах – это просто шорох в кустах. Ветер или зверушка. Или сухая ветка упала под собственной тяжестью.

Зеленый свет. Арн трогается с места и набирает скорость. В две сильные затяжки докуривает сигарету, а фильтр выкидывает в окно.

– Тогда почему он опять рядом с Побочным, который оказался на пять кварталов дальше указанной точки? И, о чудо, прямо у ног этого типа. А тот сидит себе как ни в чем ни бывало, пялится… Один, ночью, посреди улицы напротив трупа.

– Не в том месте не в то время, – пожимает плечами Инга. – Случайность.

– Все ли случайности случайны?

– Да или нет – неважно. Ты сам сказал, что нам забот хватает, вот и давай думать о них.

Арн бросает взгляд беспрерывно пишущую девушку.

– Что записываешь?

– Формулы, структуры, схемы, инструкции…

– Для кого?

– Для самой себя, – Инга убирает блокнот в бардачок и откидывается на спинку сиденья. – Не хочу больше под «Псевдо». Отвратительная штука. Я, конечно, слышала о нем, но…

Она замолкает и закрывает глаза. Ее левое ухо снова подергивается.

– Да… Не очень приятно, когда роются в твоих мозгах, – мужчина проводит ладонью по бороде. – Эй, почти приехали.

Белый фургон мчится по пустой Дворцовой набережной, минует безлюдное Марсово поле и Летний сад, что возмущенно шелестит сотнями тысяч листьев. Деревья волнуются, предупреждающе шумят кронами и перешептываются друг с другом. Они знают о чем-то, обсуждают тайны, которые оберегают не один десяток лет…

Арн выезжает на набережную Кутузова, сворачивает в переулок, за ним во двор, проезжает через две арки. Налево, направо – очередная арка. За ней скрывается двор-колодец.

Машина стоит в окружении четырех высоких стен из красного кирпича, на каждой из которых расположилось по одному окошку. Совсем небольшие, с желтоватым светом внутри, а на его фоне выделяются темные, неподвижные силуэты.

Ни дверей, ни ворот.

Арн дает длинный гудок и выходит из машины. Звук отскакивает от стен, множится и уносится в ночное небо.

– Кто такой? – ровный голос, лишенный каких-либо эмоций, звучит от силуэта из левого окна.

– Арнвуд и Инга. Первая точка, – отвечает мужчина и ждет в тишине.

Проходит минута, две, три… С набережной слышится надрывистый крик дерущихся чаек.

– Выгружайте Побочных и уезжайте, – голос звучит из того же окна.

– Вы сказали, что это последнее задание, – Арн гневно сжимает кулаки. – И потом нас отправят к Переходу! Наш народ…

– Знай, свое место, конунг! – рявкает силуэт из правого окна. – Или ты забыл уговор? Заткнуться и исполнять нашу волю – это все, что вам дозволено! Иначе, мы сожжем ваши поганые города и перережем глотку каждому его жителю! А вы будете смотреть, как они скулят, давятся вырезанными языками и захлебываются собственной кровью! Ты этого хочешь?!

– Нет… – цедит сквозь зубы мужчина.

– Тогда выгружайте и проваливайте! Указания дадут через два дня, а если с вами никто не свяжется, то считайте это освобождением.

– А как же Переход?! – Инга выскакивает из машины и сверлит взглядом правое окно.

– А что, сами не доберетесь? Покажите чего стоят ваши титулы! Сколько сложено историй о твоих подвигах, Инга! Первая женщина-конунг, да еще и с силой, но вот, ты стоишь и умоляешь нас…

– Я не умоляю! – Инга подается вперед, но Арн хватает ее за руку.

– Не делай глупостей. Просто уйдем, – тихо говорит он.

– Отпусти… – девушка вырывается, садится в машину и вновь берется за блокнот.

Мужчина молча достает из фургона хрипящих Диких, оставляет их на земле посреди двора, мельком следя за присутствием силуэтов. Все на месте. Наблюдают за его действиями, наслаждаются властью.

* * *

У Троицкого моста Арн подъезжает к тротуару и глушит мотор.

– Что будем делать два дня?

– Здесь нельзя парковаться, – замечает Инга.

– И с каких пор мы соблюдаем закон? – Арн приподнимает бровь, предполагая, что это просто придирка из-за скверного настроения девушки.

Она пожимает плечами и смотрит в окно: по Неве ленно плывет пароход с вечеринкой на верхней палубе.

Кто-то что-то отмечает.

Шумная компания неритмично дергается под громкие попсовые песни, смеется и выпивает. По беззаботным, веселым лицам проносятся круги и овалы всевозможных цветов от световых пушек. Хаос из звуков, света и движения пропадает из поля зрения, становится все тише и, наконец, больше не слышен.

– Пошли на поле… – Инга говорит с грустью, ее глаза полны усталости.

– Мокро там. Дождь минут сорок назад закончился. Пройтись можем и по набережной.

– Я высушу, – девушка открывает дверь и выходит. Берцы, что у нее на ногах, погружаются на пару сантиметров в лужу, но им абсолютно плевать на воду. Они не пропускают ни капли.

– Высушишь? – Арн тоже покидает машину. – Еще что-нибудь сможешь?

– Нет, – вздыхает Инга, – силы пока хватит на всякую мелочь.

– Она возвращается. Это уже хорошо.

– Не так быстро как хотелось бы…

* * *

Не доходя до «Вечного огня», они сворачивают с основной дорожки и неспешно идут по мокрой, недавно подстриженной траве. Вода мгновенно просачивается сквозь кроссовки Арна, которые теперь издают чавканье при каждом его шаге. Мужчине это не мешает.

– Вот здесь, – Инга садится на корточки и прикладывает ладонь к земле, приминая травинки. Делает долгий, глубокий вдох, затем такой же долгий выход и замирает. Ее узкие до этого момента зрачки за долю секунды расширяются, заполняя собой радужку, и, кажется, черный цвет вот-вот перекинется на белки глаз…

Порыв прохладного ветра касается кожи Инги, вызывая волну мурашек.

– Ну же… – шепчет девушка.

Из-под ее ладони пробиваются тонкие струйки дыма, а влага с травинок вокруг начинает испаряться. Капля за каплей, с едва различимым шипением.

Спустя полминуты, Инга выпрямляется и оценивает результат. Зрачки сужаются.

– Сойдет, – недовольно говорит она.

– Немного перестаралась, – Арн с улыбкой смотрит на черный отпечаток ладони на земле.

* * *

Тучи на удивление быстро разошлись, предоставив взору ясное, но уже не темное небо – «Белые ночи» в самом разгаре. Хоть солнце относительно недавно зашло, ему совсем скоро предстоит взойти вновь. Летом оно не знает покоя.

Инга лежит в высушенном ей круге на спине и мечтательно разглядывает немногочисленные мерцающие звезды, свет которых проделал далекий путь в сотни миллионов лет, чтобы на Земле отразиться в глазах совершенно чужого на этой планете существа.

В глазах же Арна отражается только оранжевая лампочка ближайшего фонаря и огонек от сгорающего табака в сигарете. Он выпускает перед собой три фиолетовых кольца дыма, с прищуром следя за ними: их диаметр растет, скорость полета снижается и в итоге они растворяются в воздухе, словно никогда не существовали.

Новая затяжка – новые три кольца.

– Мда… Со вкусом инжира они не угадали. Редкостная дрянь, – Арн морщится и тушит сигарету о подошву кроссовка. Мужчина сидит на траве рядом с Ингой.

– Зачем ты их вообще куришь?

– Хрен его знает… А зачем люди курят? Нам-то не вредят ни обычные, ни эти…

– Ага. Вдруг все-таки Побочным станешь? – девушка скрещивает руки на груди. – И что прикажешь делать? Я твою задницу не буду на себе тащить.

– Будешь, – усмехается Арн. – Всегда тащишь.

– Конечно. Ты же всегда лезешь куда не стоит…

Неподалеку от них, за рядами высоких кустов с густой темно-зеленой листвой, кто-то умело играет на гитаре незнакомую, но приятную мелодию. Иногда ее разбавляют тихие женские смешки и треск-пшик очередной открытой банки газировки. Или пива.

Небо светлеет все быстрее и вытесняет звезды.

– Но в итоге мы оба здесь, – мужчина ложится на спину и подкладывает под голову руку.

– Мы здесь не по твоей вине. Каждый сам в ответе за свое решение. Тем более, другого выхода у нас не было… – Инга закидывает одну ногу на другую.

– Надо найти Хёрда и остальных. Не думаю, что через два дня с нами кто-нибудь выйдет на связь.

– И как ты их собрался искать?

– Не я, а ты. По моим рунам, – Арн обеими руками хлопает себя по ребрам.

Девушка резко садится и недоуменно, даже с некоторой злостью, смотрит на него.

– Ни за что! Чем тебя залечивать?! У меня же нихрена нет!

– Зато у Хёрда есть.

Душа № 1

Интересно рассказать историю – это искусство, которое подвластно далеко не каждому. Слова-паразиты, запинки, сбивчивость… Пересыхает во рту и не хватает воздуха. Слушатель заскучает через пять минут, а вид его утомленности только усугубит положение, перемешивая мысли снова и снова.

Интересно поведать о болезненных кусках своей жизни – задача, которой следовать невозможно. И не нужно. Все накопленное годами вырывается из недр души, частично ее очищая и даря определенное облегчение. Совсем немного. Но этого хватает для временного снятия груза. Плечи расслабляются, опускаются… Дышать становится проще.

Я отвратительный рассказчик. Быть может, написать у меня получилось бы лучше: думать, формулировать, исправлять и доводить текст до совершенства. Неспешно подбирать необходимые слова и вспоминать важные детали…

Я делаю глоток чистого, не разбавленного колой рома.

– Все проблемы из детства… Так ведь говорят? – я зарываюсь в воспоминания. – Многие пары заводят детей либо спонтанно, либо не отдавая себе отчет в том, что это такое. Насколько это сложно – вырастить Личность, воспитать Человека. Мои родители относятся ко второму типу.

Я делаю глоток чистого, не разбавленного колой рома.

– Я был старшим ребенком. И мне первому досталось все то «обдуманное» и «осознанное» воспитание… Так многие делают: растят в детях самих себя и стараются осуществить через них свои нереализованные планы и мечты. То есть… Эм… Навязывать свое мнение, свои взгляды на жизнь и мир вокруг, отдавать на секции или в кружки, в которых они сами когда-то хотели заниматься… А ребенок не хочет идти на рисование, он хочет петь. Или не хочет заниматься футболом, а хочет танцевать. Это работает и с выбором профессии в будущем. Никого не удивить таким подходом к воспитанию, но от этого проблема-то не исчезает… В общем, мой отец – военный, а мать – религиозная бухгалтерша.

Святослав с трудом сдерживает улыбку.

– Да, что-то забавное в этом есть… – я киваю, но тоже сдерживаю улыбку. Без труда. – Самого детства в одно ухо мне рассказывали обо всем, что связано с военным делом, а в другое ухо твердили о Боге. С одной стороны, во мне воспитывали дисциплинированного, физически подготовленного парня для поступления в военную академию, а с другой – праведного и любящего Всё и Вся раба Божьего… Крестовые походы по мне плакали… Отец записывал на бойцовские секции, таскал на стрельбища, заставлял читать и учить кучу теории из военной литературы, которую он приносил домой… А мать брала с собой в церковь, чтобы мы вдвоем стояли там службы, молились, ставили свечки перед иконами святых, исповедовались…

Я делаю глоток чистого, не разбавленного колой рома.

– Конечно, сначала мне вроде и было интересно где-то… Какой пацан не хочет в бойцовский клуб или пострелять из настоящего оружия? Но, вскоре для меня это стало что-то вроде армии. Ты вынужден ходить туда, ходить сюда и делать то, что скажут. Энтузиазм утихает, интерес пропадает. Я просто ждал… Чего-то ждал. Наверное, своего взросления. Я становился старше, больше читал и задавался новыми и новыми вопросами. Мыслил гораздо шире, чем мать с отцом…

Святослав вздрагивает, его лицо расплывается, черты меняются… И я вижу отца. Вот он, сидит передо мной и бормочет что-то под нос. Приходится податься вперед, затаить дыхание и прислушаться.

– Кристофер… Это для твоего же блага… Будет проще поступить и учиться. Да пацаны бы все отдали, чтобы их так готовили. Тем более, за столько лет до академии. Знаешь, как повысят требования через пять лет? А я знаю. Я все знаю… Хочу лучшего для тебя, а ты…

Я пытаюсь ответить, сказать ему, что мечтаю научиться играть на гитаре и создать свою группу… Но не могу издать ни звука. Беспомощно открываю рот и…

– Кристофер! – отец бьет кулаком по столу и невидимая тарелка с ложкой подскакивают. – Не перечь отцу! Мне виднее!

– Крис? – Святослав принимает прежний облик и щелкает перед лицом пальцами. – Ты чего замолчал? Хоть моргни-то…

– А? Да… Прости… Надо выпить, – я наполняю наши стаканы и не думаю о том, что сейчас произошло.

Просто нужно напиться. Алкоголь вытеснит все дерьмо из моей головы.

Я делаю глоток чистого, не разбавленного колой рома.

– Мне было девять лет, когда родилась сестра. Варвара… Варя… Мое-то имя выбирал отец, хотел что-то интересное, необычное. Тем более, что его предки были шведами. Наши предки… А вот сестру назвала уже мать. В честь великомученицы Варвары Или… Эм… Или… Илиопольской. Точно. Считается, что она защитница от внезапной и насильственной смерти… Как же… Благодаря моей сестре, я увидел со стороны, что со мной делали родители. Потому что с ней они творили то же самое. Новый ребенок – старый подход. Только отец предпочел навязывать не военное дело, а юриспруденцию. Сам когда-то мечтал стать адвокатом, но… Не сложилось. Зато дочь-адвокат! Ух! Это бы заставило его гордиться ей.

Я делаю глоток чистого, не разбавленного колой рома.

– Варя забрала большую часть внимания на себя, и это помогло мне окончательно вырваться из лап «желающих мне только добра и лучшей жизни». К моим четырнадцати годам она была полностью окружена «заботой», а я же остался на втором плане. Знаешь, как неудавшийся проект. Мое мнение давно шло вразрез с родительским, а мои стремления и увлечения им не нравились. Меня тянуло в медицину… Я хотел стать первоклассным специалистом в выбранной области, но тогда еще не знал в какой именно. Поэтому читал и изучал буквально все. Ладно… Суть-то не в этом. Не помню, когда именно я решил не допустить промывания Вариных мозгов. Хотел, чтобы она сама решала, кем ей стать, чем заниматься, каких взглядов придерживаться… Ну, и начал проводить с ней столько времени, сколько мог. Рассказывал обо всем на свете, мы играли в самые разные игры, изучали загадки мира. Варя была любопытной и…

Святослав отдаляется… Словно кто-то утягивает его в коридор, тянет за невидимую веревку стул на колесиках вместе с седобородым… И дальше, дальше, дальше… Обои кухни с шелестом меняются со светло-зеленых на белые с разноцветными полосами. Такие были в родительской квартире.

Я моргаю: рядом со мной появляется деревянный стул с высокой спинкой.

Я моргаю: на стуле появляется маленькая Варя.

Не могу нащупать рукой стакан… Его нет, как и бутылки.

Я не моргаю – глаза слезятся. Чувствую, что подрагивают веки, желая сомкнуться…

– Не могу найти лемминга! Крис… Помоги! – Варя выпячивает нижнюю губу и двигает ко мне книгу.

«На поиски животных»: на весь разворот картинка с животными. В левом верхнем углу надпись «Арктика». Их много, и каждого из них определенное количество.

Задача ребенка: найти всех.

Варе восемь лет… Она потеряла одного лемминга среди полярных сов, песцов, овцебыков, северных оленей….

Я не моргаю.

– Я нашла почти всех! Смотри. Первый, второй, третий… – Варя считает маленьких грызунов. – Десятый! А одиннадцатого нет…

Я не моргаю. Глаза жжет.

Открываю рот, чтобы подсказать, где спрятался последний лемминг. И что я очень ее люблю… Что она не должна была ехать…

Я моргаю. Все возвращается: моя кухня, стакан, ром. Святослав.

– Крис! Да что ж ты… – он опять щелкает пальцами перед моим лицом.

– Просто… Задумался. Эм… На чем это… – нить повествования и вся суть рассказа от меня ускользают. Воспоминания топят меня, перед глазами всплывают картины прошлого. Я отгоняю лишнее… Опьянение мутит и без того неясные мысли. – Вот… Родители, конечно, замечали, что Варя растет, но не становится той, кем бы они хотели ее видеть. Мое влияние имело слишком большой вес… Хотя, она и не была на меня похожа. Она была лучше. И все равно одно общее у нас имелось – любовь к медицине. Варя решила идти по моим стопам и тоже стать судмедэкспертом… Можешь представить, как это взбесило родителей? Считали, что я украл их дочь. Испортил… Ага.

Я делаю три глотка чистого, не разбавленного колой рома.

– А пять лет назад Варя погибла. Разбилась на машине. Ей было всего девятнадцать… Какой-то конченый решил, что успеет проскочить на красный. И не успел. Варя умерла на месте, сразу. А он в «скорой» по дороге в больницу… – я замолкаю.

Стены как-то покосились вокруг… Стол будто кто-то шатает… И Святослав не сидит на месте – плавает на стуле влево и вправо…

Глаза печет, уголки губ робко дрожат, но я набираю в легкие побольше воздуха и на выдохе улыбаюсь. Ром смешивает эмоции, выдавая нечто невнятное…

– После ее смерти родители переехали в Стокгольм. Отца потянуло к истокам, наверное. Не знаю… У меня тогда девушка была – Рита. Любовь и все такое… Жили вместе, предложение собирался делать… Она всегда могла совладать с моим скверным характером, тоже любила Варю и поддерживала меня, но… Но я запил. Забухал так, как никогда раньше. Даже в студенчестве. Ушел в долгий и глубокий запой… Есес… Етестен… Евестенно… Эм… Короче, мы с Ритой начали часто ругаться, я перестал ходить на работу, отгородился от всего мира. Боль, которая и через пять лет дает о себе знать, тогда меня совсем убивала… В итоге, Рита не выдержала и ушла. Я ее не виню… Можно понять. Видимо, это и стало последней каплей… Для моего… моей…Эм… Короче, что-то в голове изменилось, перевернулось, щелкнуло… Не знаю, как объяснить… Мерещиться мне стал какой-то голос: по одному слову, не всегда разборчиво и всегда вне квартиры. Стоишь в очереди в магазине, и вдруг шепот чей-то. Я оглядывался, думал, что какой-то ненормальный подкрался… Но люди вокруг лишь с недоумением смотрели, как я нервно осматриваюсь… Считали меня ненормальным. Потом были фразы, а через пару месяцев целые предложения: комментарии, озвучивание мыслей, попытки завести диалог. Диалог… Вот так и появился Голос. Первый диалог завязался у нас, когда я ночью пьяный вышел в магазин за пельменями. Ага… Сейчас кажется, что эта херня со мной всю жизнь…

Я не делаю глоток чистого, не разбавленного колой рома.

– До сих не знаю, что это. К специалистам идти – загреметь на кучу обследований и вопросы, вопросы, вопросы… Нет, спасибо… – я морщусь. – Первые полгода сводило с ума не столько присутствие чужого Голоса, сколько страх и непонимание, что с этим делать. Даже из запоя вышел… Думал, что до белочки допился. Но Голос не исчез. В какой-то момент я просто привык к нему. Наверное, ко всему можно привыкнуть… К тому же, давал о себе знать он нечасто. Порой я советовался с ним и разговаривал. Это похоже на диалог по телефону, только никакого устройства нет ни в руках, ни в ушах. Все в голове. Тяжелее всего приходилось в общественных местах, на работе, на встречах, когда он, как гром средь бела дня, решал что-то сказать. Но и к этому я привык. Иногда Голос пропадает… Ненадолго.

Святослав все так же смотрит на меня, периодически переводя взгляд за мою спину.

Я замечаю.

– А сейчас ты его слышишь? – спрашивает он.

– Нет. Моя квартира – это единственное место, где он никогда не говорит.

– Кто-нибудь еще знает об этом?

– Только ты. Не знаю, почему я рассказал… Может, слишком долго держал в себе. Да, наверное, так.

Алкоголь сегодня хреново справляется со своей задачей. Не приглушает тревогу, лишние мысли и не вызывает в сознании чувство легкости. Но то, что я выговорился, несколько сняло напряжение…

– Мде-е-е, – протягивает Святослав. – Ну, и как считаешь, ты – сумасшедший?

– Вопрос на миллион… Хотя, а как по-другому? Шизофрения? Явное психическое расстройство, но… Если не считать Голоса, то со мной все в порядке. Никаких других отклонений, симптомов и прочего… За пять лет ничего нового.

– Интересно получается, – Святослав хмыкает и, почесав бороду, достает из кармана пачку сигарет. – Может, это… покурим?

– На лоджии, – я киваю и, пошатываясь, встаю из-за стола.

Пол такой мягкий, неровный… Норовит выскользнуть, убежать из-под ног.

Святослав, тоже пошатываясь, идет за мной в комнату и останавливается на входе.

– Это скелет? – он прищуривает глаз.

– Боишься?

Она улыбается, немного с подозрением скалится, но в целом не против гостя.

– Просто… Зачем он тебе?

– А почему бы и нет? Ненастоящий он. Хорошая компания и замена Голосу, – я пытаюсь отшутиться, выхожу на лоджию и опираюсь на ее край. – Я свои покурю.

– Хозяин – барин.

С минуту мы стоим молча, выпуская классический серый дым. Неподалеку загорается неоновая вывеска «Клауд». Рабочие проверяют ее исправность… Новый магазин. Утром его двери откроются и примут поток жаждущих пополнить свои запасы.

Теперь прямо под носом.

– Ладно, откровение за откровение, – говорит Святослав и отстраненно смотрит в сторону восходящего солнца.

Душа № 2

– Мне тогда было семь лет. Только-только исполнилось, и я на следующий день, второго сентября, окрыленный жаждой учиться и завести новых друзей, отправился на свой первый урок. Добрался до школы я быстро – жил неподалеку. Встретился по пути с одноклассником, с которым познакомились на «линейке», и мы вместе отыскали нужный кабинет. Как только я сел за парту, то почувствовал головокружение и тошноту, но списав это на волнение, ничего не сказал учительнице. К концу урока мне стало совсем плохо: затылок болел, в глазах мельтешило, стало невыносимо жарко, и рвоту уже невозможно было сдерживать. Мда… Меня стошнило на спину однокласснице. Девчачий визг, суматоха… Обидное прозвище после такого было гарантировано. Так я думал, не зная, что больше в школу не вернусь, по крайней мере, в эту. В медпункте я потерял сознание и очнулся только в больнице, но то, что увидел – напугало настолько, что снова отключился.

Святослав замолкает и, прищурив глаз, затягивается. Его лоб покрывается длинными, изогнутыми морщинами.

– Что увидел? – не выдерживаю я паузы.

– Если б я знал… Вообще – врача и медсестру. Но их лица, как бы так сказать… Не имели четкости… Они расплывались, рябили, дрожали. Врач-мужчина что-то записывал на бумагах и стоял почти впритык к моей койке, поэтому его я рассмотрел лучше. Его кожа меняла цвет от обычного до белого, как лист бумаги, глаза становились то больше, то меньше, уши заострялись и удлинялись… С лицом медсестры то же самое. Мне тогда было семь лет… – Святослав тяжело вздыхает. – Когда я очнулся и с криками начал отбиваться ото всех, говоря о монстрах, то, естественно, мне не поверили. Родители не приходили. Никто не приходил, кроме людей в халатах, которые задавали кучу вопросов, давали странные тесты… Камни приносили всякие, палки-веточки, даже птичьи кости, вроде бы один раз были… Мда… А через неделю мне сказали, что переведут в другое место, и якобы еще через неделю я увижу родителей. Но было одно условие – вести себя хорошо. Так-то я до того момента давал им жару.

Святослав смеется. От его смеха не веет ничем хорошим. Тоска от тяжелых воспоминаний наполняет его голос…

– Что я там говорил… А, точно. Давал я им жару. Да… Короче, перевели меня в какой-то «Центр восстановительного лечения», но там стало только хуже. Людей с изменяющимися лицами прибавилось. Из персонала, наверное, каждый третий был таким. После нескольких дней успокоительных и угроз, что родителей я больше не увижу, пришлось «вести себя хорошо». Мне тогда было семь лет…

В третий раз Святослав повторяет эту фразу. Но почему именно ее?

– Та неделя была невыносимой… В палате я находился один и боялся спать, потому что мерещились эти лица, бормотание за дверью, за стенами… Спал, наверное, всего часа по два в лучшем случае. Каждый день с утра и до вечера мне задавали какие-то вопросы, которых сейчас и не вспомню. Подсовывали все те же непонятные тесты, а на третий день я заметил, что все повторяется. Одни и те же люди, вопросы и тесты. Но сделать все, чего от меня хотели – не мог. Эти лица… Пугали до ужаса… В общем, через неделю заключения меня выписали. Улучшилось ли мое состояние? Объяснили ли что-либо мне? Держи карман шире! Нет… Но как только я переступил порог лечебницы, то обо всем забыл и считал, что четырнадцать дней находился в обычной больнице из-за чего, как думаешь? Аппендицит! До сих пор не знаю, как они это провернули… Даже шрам остался.

– А как ты вспомнил-то? – я выкидываю истлевшую до фильтра вторую сигарету, к которой так и не притронулся.

– Как? За рулем, спустя двадцать шесть лет. Двадцать шесть! Да… Любящая жена, прекрасный сын, квартира, хорошая работа… В Италию летали каждый год! Жизнь кипела, пока в аварию не попал. Да, тоже авария… Собака на дорогу выбежала, а я хотел маневр сделать. Не удался маневр… Колесом угодил в яму, а дальше не помню особо. Пришел в себя я в больнице, провалявшись без сознания два дня. Сотрясение, обе руки сломаны, весь в синяках, ссадинах… Минут двадцать я лежал в палате, пока ко мне не зашел врач, а его лицо… Догадался? Да! Искажалось, менялось. В ту же секунду хлынули воспоминания. Мне тогда было семь лет… Я отключился, но ночью сознание вернулось. Около двери на стуле сидел парень в халате, накинутом на плечи, и, скрестив на груди руки, спал. Его лицо… Искажалось. Да… Пришлось собраться с силами. До рассвета я копался в памяти, вытаскивая из нее события злополучного сентября. Мне тогда было семь лет…

Святослав задумчиво переводит взгляд на меня, затем за мою спину.

– И… Это… Чего это я… А! Ну, я «вел себя хорошо» и не показывал вида, что мне что-то мерещится. Конечно, было нелегко, но я справился, и после обычного лечения в обычной больнице меня выписали. Почти три месяца мне с горем пополам удавалось игнорировать Изменяющихся людей вокруг себя, которых, в принципе, было не так уж и много. Если честно, то совсем мало. Один из ста или тысячи… В толпе и вовсе не усмотреть. Но… Это как те преследующие числа. Тебя когда-нибудь преследовало определенное число?

– Да, думаю, у всех такое бывало, – я вспоминаю число 23, которое не давало мне покоя около месяца.

– Так вот. Ты просто несколько раз подряд замечаешь одно и то же число. И все. Оно с тех пор будет повсюду. С лицами случилась та же история. Одно, второе, третье… Я сломался. Видел их везде. Из потока людей на улице в глаза бросались только Изменяющиеся. Еще месяц, и я взялся за стакан. Из дома не выходил месяца четыре. Жена… София не понимала, что происходит, спрашивала постоянно… Мы ругались. Она терпела, а я молчал. Сын… Никитка видел и слышал все, что творилось, и в какую-то из наших ссор вступился за мать. Я никогда ее не бил, иногда просто замахивался, но не бил. Не простил бы себе такого. Сын испугался… Стал между мной и Софией и стукнул меня в живот. Конечно, я почти ничего не почувствовал, ему всего-то десять лет было, но в его глазах загорелось столько ненависти… – Святослав сдвигает брови. – На следующий день они ушли. Я понимал, что нужно перестать пить, найти работу, вернуть жену и сына, но как только выходил на улицу и замечал где-нибудь, пускай вдалеке, Изменяющегося, то… Дрожь, ноющее чувство страха внизу живота и ноги слабели. Я убегал и снова напивался. Замкнутый круг. Софию и Никитку я любил и люблю больше жизни, поэтому решил уйти сам, оставив им квартиру, машину, да вообще все. С собой я взял немного денег, какую-то одежду и покинул свою семью навсегда. А какие были варианты? Обратиться к психиатру, чтобы опять закрыли в «лечебнице», в которой не лечили? Мозг тогда у меня совсем расплавился и кроме паранойи ничего не выдавал…

Святослав заметно грустнеет. Такой истории от обычного, казалось бы, бродяги я никак не ожидал.

– Да… Потом я скитался, пил, жил, где придется, ел всякое… Ну и, как видишь, до сих пор брожу, – он хрипло смеется. Хотя это сложно назвать смехом…

– А лица? Видишь до сих пор? – я кручу пальцами третью сигарету, но не зажигаю ее.

– Вижу, но, прожив с этим десять лет, не особо обращаю внимание. Какое мне теперь до них дело…

Десять лет? После нехитрых подсчетов я понимаю, что Святославу сейчас должно быть около сорока трех, но выглядит он, как минимум на шестьдесят. Как же так…

– Удивлен? – он по-доброму усмехается.

– Да, немного…

– Уж не знаю, как я превратился в старую рухлядь, – Святослав демонстративно закашливается и театрально хватается за поясницу.

Я невольно улыбаюсь.

– А вот ты – не Изменяющийся, – говорит он.

– Ну, хоть что-то радует, – я продолжаю улыбаться.

Может, и в привычку войдет.

– Радует-то, да… Но знаешь что? У тебя ведь другое. Я такого не видал еще.

– Чего не видал? – улыбка сходит с моего лица.

– Ты… – он смотрит за мою спину. – У тебя обычное лицо. Не изменяющееся, но…

– Но что? – его паузы меня убивают.

Секунды режут на куски. Кусочки. Скальпель ожидания отрезает лоскут за лоскутом.

– Тебя что-то преследует. Или кто-то. Когда я заметил, то оно сразу стало, как бы сказать… – Святослав задумчиво чешет бороду, подбирая нужное слово. – Расплывчатым. Вот, точно, как тень, только висит в воздухе.

Я оглядываюсь через правое плечо, одновременно и, надеясь, и боясь что-то увидеть, но кроме коробки из-под холодильника и нескольких досок позади меня ничего нет. Наверное, предположить, что у двух сумасшедших одни и те же галлюцинации – глупость с моей стороны. Если бы и увидел, то, что с того? Что бы это значило? Что Святослав не безумен? Или безумны мы оба?

Вопросы. Копятся, копятся и копятся.

– И ты не успел его разглядеть? Совсем? – я со вздохом перегибаюсь через окно лоджии, наблюдая за тем, как на улицу выползают люди, торопливо шагая в сторону метро.

Небо стремительно светлеет, так и не успев потемнеть. Белые ночи… Сраные белые ночи.

Порыв ветра сдувает с меня часть опьянения, немного освежает голову, и я возвращаю тело обратно на лоджию.

– Не успел.

– Думаешь, это реально? То, что ты видишь?

– А Голос в твоей голове?

– Не знаю, – я пожимаю плечами. – Я ни в чем не уверен. Может, и вовсе, ничего этого нет, а может, и тебя нет. Вот какова вероятность того, что я прямо сейчас лежу в какой-нибудь «лечебнице», напичканный таблетками, прикованный к кровати, и пускаю слюни на подушку, а все это, – я указываю рукой на улицу, – происходит в моей голове?

– Хм. Вероятность всегда есть, – Святослав наклоняет голову вбок и трет глаз. – Я знаю то, что ничего не знаю…

Я осознаю, что самый долгий и интересный диалог за последние пять лет состоялся с бездомным, и, возможно, сумасшедшим человеком.

– Кстати, а что с твоим глазом?

– Да так… Плата за знания, – неясно отвечает он, давая понять, что не хочет об этом говорить. – Я схожу в туалет?

– Конечно. Зачем спрашивать-то…

Святослав пожимает плечами и устало шаркает с балкона. Его порядком утомило рыться в прошлом и доставать самые болезненные воспоминания, переживая их вновь.

В комнате звонит телефон. В такое время беспокоить меня решился бы только один человек – Артем.

Или вызов.

Нет…

Телефон на кровати – Артем. Я провожу пальцем по экрану и готовлюсь слушать ворчание насчет молчания в ответ на его сообщение.

– Да?

– Крис, у тебя все в порядке? – голос Артема звучит взволнованно.

– Относительно. Что-то случилось?

– Кроме того, что ты не отвечаешь на сообщения?

– Извини, Тем. Ты же знаешь…

– Да знаю-знаю, – вздох в трубку. – Тебе Стычко не звонил?

– Нет, а должен был?

– Не знаю. Не знаю… Короче, помнишь твои подозрения насчет «Клаудовских» жмуров? Сколько их там? Пять?

– Пять.

– Так вот за вчерашний день и сегодняшнюю ночь еще тридцать четыре случая. И это только в нашем районе. Знакомые фельдшера говорят, что у них такая же херня творится, и работают без продыху. И в этот раз никаких «фургонщиков». Но, как и раньше, эта зеленая блевота и окурок «Клауд».

Артем тараторит и куда-то спешит. Как обычно.

Тридцать четыре трупа в одном районе. Даже, если фигурирует не один убийца, а группировка, то все равно задача непосильная. За полтора дня отравить такое количество людей по одиночке в разных точках пятимиллионного города невозможно. «Клауд» теперь точно должны прижать. Но что же с ними не так…

– Крис, чего молчишь?

– Думаю… Ева в порядке?

– Да-да. Только она должна пойти на экскурсию завтра в Эрмитаж с классом своим, и я не могу отговорить родителей пускать ее. Знаешь их, упертые. Думаю перехватить Еву. Сейчас же самый сезон, людей будет тьма тьмущая. Мало ли что…

– Давай я тоже подскочу. Вместе заберем.

– Да я же только за!

Конечно, он за. Единственный, кому удается справляться с неугомонной озорницей Евой – дядюшка Крис.

– Вот и договорились. Слушай… А о каннибалах ничего не проскакивало за последние сутки?

– Откуда знаешь? – настороженный голос.

– Да так… Долго рассказывать. Ну, так что?

– У нас только один случай. Женщина соседа загрызла. Менты приехали, а она успела всю шею тому обглодать и лицо. Представляешь? Прямо до кости. Многое я повидал на «скорой», но чтобы такое… Знаю, что еще три таких нападения точно были. В метро один и два на улице. Просто ни с того ни с сего. Как звери дикие. Может секта какая…

В метро. Знаю, видел.

Каша из фактов и предположений варится в голове медленно. Связать воедино эту мешанину не выходит, как бы я ни старался. Не хватает информации.

– А по «Клауд» что? Были у них при себе сигареты?

– У девчонки была пачка, а насчет остальных не могу сказать.

Везде фигурирует «Клауд»… Но почему одни умирают, а другие звереют? Совпадение?

– Да уж. Полиция сейчас вся на ушах, наверное, – говорю я, падая спиной на кровать.

Белый потолок. Одинокая лампочка.

– Менты-то? Не особо. Энтузиазма че-то у них совсем нет. Сонные мухи.

Плюс один вопрос. Плюс одна странность.

– Ладно, Тем, днем созвонимся. Сон зовет.

– Только не пропадай. Такая херня творится…

– Вас понял. До связи, – я убираю от уха телефон.

Экран запотел.

Святослав до сих пор не вернулся из туалета. Долговато.

Нахожу его на кухне. Сидит на пуфе у открытого окна и смотрит на улицу.

– Что делаешь? – я останавливаюсь в дверном проеме.

– Ну, так это… Ты по телефону разговаривал. Не хотел мешать.

Святослав вызывает смешанные чувства, но отрицательных эмоций к нему я не испытываю. Он похож дедушку, любимого всей семьей, который немного не от мира сего – старость о себе дает знать.

Вот только этот «дедушка» старше меня всего на десять лет.

– Надо бы ложиться. Могу тебе в комнате постелить, могу здесь, у меня есть отличный матрас. Не против?

– Да я пойду…

– Куда? Метро закрыто, и ты не особо трезв, – я отрезаю, предполагая, что он либо будет спать на улице, либо не будет спать вообще и где-нибудь шляться. – Проспишься, тогда пойдешь.

Спорить он не стал. Выбирает для сна комнату. Места много – всем хватит.

* * *

Сон забирает меня сразу, но держит в своих объятиях недолго – я просыпаюсь. Несмотря на раннее утро, комнате невыносимо светло. Белые ночи…

Я задергиваю давно купленные плотные шторы, не пропускающие ни одного наглого луча света, и ложусь обратно. Святослав спит на матрасе у кровати, никак не реагируя на мои передвижения, а Варя молча наблюдает.

Сон не возвращается. Тишина достигает своего апогея.

Я просто пялюсь в потолок, и «наслаждаюсь» шумом в ушах, который превращается в звон. Во рту пересыхает.

Дергается «мешок» под правым глазом.

Раз-раз-раз. Два-два. Раз. Раз-два-раз. Два. Два-раз-раз-два.

Я прикладываю к «мешку» два пальца, но он не унимается и продолжает пульсировать под подушечками. Подобные тики напоминают азбуку Морзе. Я ее не знаю – параноить не получится. И вот опять…

Точка-точка-точка. Тире-тире. Точка. Точка-тире-точка. Тире. Тире-точка-точка-тире.

– Хватит, – шепчу я.

Тик проходит. Опьянение проходит.

Стараясь не шуметь, я иду на кухню. Осушиваю пару стаканов воды, сажусь на пуф у открытого окна. Часы на запястье – шесть часов утра ровно.

Люди идут к метро. Медленно и быстро, вяло и бодро… Кто-то жить не хочет, а кто-то радуется новому дню.

Один из критериев, по которым я выбирал квартиру – вид на вход и выход из метро. Наверное, следовало купить аквариум, выложить дно мелкими камушками, может, добавить водорослей и запустить рыбок, чтобы смотреть на них и успокаиваться. Но на меня хаотичное мельтешение этих маленьких созданий не оказывает никакого эффекта. А вот поток идущих в метро и выходящих из него людей – оказывает.

Поток туда, поток обратно… Столько людей. Глаза перескакивают с одного на другого. Секунда-две – новый человек. Секунда-две – новый человек.

Моя кухня была бы хорошей позицией для «Техасского снайпера»[5].

Пододвинуть стол к окну, поставить винтовку на сошки, настроить оптику. В пределах видимости меньше полусотни человек не бывает, а в час пик – два трущихся потока. Не забыть про беруши.

Выстрел – замертво падает один.

Выстрел – падает второй.

Паника скачет от человека к человеку и множится, распространяясь в геометрической прогрессии. Страх. Сердца бьются все быстрее. Работа на износ.

Только мое спокойно.

Но как выбрать цели? Особенно первую. Как решить, кого пощадить, а кого лишить жизни? Женщина с голубой коляской, старик с тростью, дети с рюкзаками, парень на самокате лавирует между людьми… Детей не трогать.

Мужчина в деловом костюме широко и уверенно шагает, почти бежит, бесцеремонно всех расталкивает. Спешит на работу? Извиняться – не его стиль. На его шее виднеется какая-то татуировка, но с такого расстояния точно не разглядеть. Может и не татуировка вовсе. Слишком далеко. Он толкает плечом девушку, держащую за руку ребенка. Мужчина в Деловом Костюме не считает нужным обернуться и извиниться. Да. Он первый.

СВД[6]. В руках я бы держал СВД. Мне бы подошел обыкновенный патрон с пулей со стальным сердечником. Нескольких магазинов с такими патронами вполне бы хватило.

Около ста метров. Дистанция увеличивается. Мужчина в Деловом Костюме уходит все дальше… Сто пятьдесят метров. Прицел, расчет. Выдох.

Плавно нажимаю на воображаемый спусковой крючок. Все происходит в моей голове. Только в ней.

Зацеп тяги поворачивает шептало – курок свободен и бьет по ударнику. Ударник производит накол капсюля. Пороховой заряд воспламеняется.

Выстрел.

Пуля весом 9,6 грамм несется по каналу ствола. Пока она доберется до цели, то ее скорость упадет с 820 м/с до 700 м/с.

Примерно. Очень примерно.

Проходит навылет. Вгрызается на какие-то миллисекунды в тело Мужчины в Деловом Костюме и покидает его. Образуется так называемая временная пульсирующая полость, расположенная позади пули. Первоначально полость «схлопывается», но давление в раневом канале сравнивается с давлением окружающей среды и вновь происходит расширение полости. Это пульсация. Их около пяти в секунду.

Примерно. Очень примерно.

Шок сначала не даст Мужчине в Деловом Костюме почувствовать боль. Если не умрет сразу, то он обязательно ее почувствует.

Пуля деформируется и остается лежать в нескольких метрах. Скомканная, неправильной формы и никому больше ненужная. Она выполнила свою миссию. Свою Святую миссию, для которой была создана.

Пуля на асфальте, а гильза на полу моей кухни. Горячая и пахнущая порохом.

Я знаю это, потому что это знает мой отец.

Несбывшаяся мечта – сын, которым можно гордиться. Сын, который пойдет по стопам отца. Сын, который впитает все знания отца. Сын, которого устроят туда, куда надо. Где он сможет себя проявить.

А что в итоге? Выбирает свой путь сам…

Ужас. Кошмар. Разочарование.

Нажимаю на спусковой крючок – контрольный выстрел в Мужчину в Деловом Костюме. Мертв. Вокруг паника, суматоха… Зато он теперь никого не толкнет, не оскорбит, не обидит…

В моей голове все так и происходит. Но в реальности Мужчина в Деловом Костюме цепляет плечом какого-то худого подростка и исчезает за дверью в метро.

Варя бы осудила за подобные мысли, а что сказал бы Голос?

Закашлявшийся в комнате Святослав достает меня из завернувших не в то русло мыслей. Где-то в глубине души я беспокоюсь о его дальнейшей судьбе. Но, что могу сделать? Приютить у себя и поставить на ноги? Двое возможных сумасшедших под одной крышей. Нет уж, извольте. Мне и без того проблем хватает.

Я закрываю глаза и глубоко вдыхаю прохладный воздух с улицы. Пахнет летним утром. Пахнет рассветом.

На холодильнике лежат желтые стикеры. Не клейкие. Я подхожу вплотную к высокому, серебристому «гробу» с продуктами и поднимаю руку. Они точно там лежат… Точно. Нахожу их, достаю один, и там же нащупываю черную ручку.

На стикере пишу свой номер телефона.

Ящики рядом с газовой плитой. В нижнем, под пакетом с пакетами, хранится конверт с наличкой «на всякий пожарный». Отсчитываю несколько крупных купюр.

Конверт обратно в ящик.

Постиранная одежда Святослава аккуратно висит на змеевике в ванной. Убедившись, что карманы штанов достаточно сухие, я выбираю тот, что на замке и вкладываю в деньги и стикер. Если не позвонит, то хоть поживет месяц-другой в каком-нибудь хостеле и разбавит свой рацион нормальной едой, а дальше уж как сам пожелает.

Едва коснувшись головой подушки, я проваливаюсь в сон. Последние пять лет это просто темнота, не имеющая времени.

Выключил компьютер – монитор погас, процессор отдыхает.

Включил – чернота монитора сменяется яркой картинкой, процессор равнодушно работает дальше.

Мне бы систему переустановить.

* * *

На спине уснул, на спине и проснулся.

Каждое утро я открываю глаза и несколько минут рассматриваю совершенно ровный белый потолок. Быть может, стоит написать на нем яркими красками «Доброе утро!»?

Запястье – часы.

Двенадцать часов пятьдесят три минуты.

Откинув в стороны шторы, я щурюсь от яркости дневного света и отворачиваюсь от окна.

Святослава нет. На его матрасе лежит аккуратно сложенное постельное белье, футболка, шорты и согнутый пополам лист бумаги. Рядом с ним – деньги.

Я разворачиваю лист.

«Прости за почерк, давненько я ничего не писал.

Крис, я безмерно тебе благодарен за помощь там, на дороге, за еду и выпивку, за кров. Номер твоего телефона я приберегу, но, скорее на память, а вот денег взять не могу. Прости.

Прости и за то, что ушел вот так. Наверное, с моей стороны это невежливо, но, надеюсь, что ты поймешь. Я чувствую, как жизнь покидает меня, да и правильно делает. Многое я потерял, и мне этого не вернуть. Нет, рук на себя не наложу, но ты видел, что со мной происходит. Я умираю.

Можно было бы сказать, что я зря топтался в этом мире, однако, наша с тобой встреча внесла некие коррективы. Веришь в судьбу? Хотя, не знаю, как это назвать. Возможно, есть иное объяснение.

Сегодня я проснулся и вдруг вспомнил кое-что со времен заключения в лечебнице. И как я мог это забыть? Мне тогда было семь лет. Была там одна женщина-врач, и ее отношение ко мне сильно отличалось. Вместо холода были забота и тепло. Она приносила мне сладости, не задавала дурацких вопросов и не подсовывала тесты. В ней я нашел поддержку. За день до моей „выписки“ она вот что мне сказала: „Однажды ты встретишь человека с двумя тенями. Передай ему, что в час последней потери он не должен колебаться и сделать так, как велит голос“. Не знаю, как это возможно, но, вероятно, ты и есть тот самый человек.

Сейчас, на душе стало легко. Прям груз с плеч, и даже некая радость, что ли. Наверное, я действительно сумасшедший, но теперь считаю, что это было моим предназначением. Надеюсь, слова той женщины тебе помогут, и я все-таки на что-то да сгодился.

Прощай, Крис».

Я есмь мы

Сегодня в торговом центре я убиваю двух зайцев: проветриваю мысли и покупаю подарок для Евы на ее день рождения. Двенадцать лет не каждый день исполняется.

Но сначала кофе. Всегда нужно начинать с него.

Из множества кофеен, которые разбросаны здесь по всем этажам, я отдаю предпочтение только одной. Небольшие бордовые и неприлично мягкие креслица – вот, что меня в ней привлекает. И, конечно же, вкусный кофе.

Между столиками бесшумно передвигается маленькая, хрупкая официантка. Она словно парит от одного посетителя к другому, сияя беззаботной и немного детской улыбкой. В ее карих глазах мелькает беспокойство, некая растерянность, но на какие-то доли секунды. Закрадывалась мысль, что она просто боится что-то не успеть, что-то забыть…

На бейдже выгравировано золотистыми буквами «Полина».

Полина приносит мой заказ – черный кофе.

Без сахара, без молока. Чистый и ничем не испорченный.

Одарив очаровательной улыбкой, она упархивает дальше, оставляя после себя ненавязчивый аромат фиалок.

Я достаю из кармана записку Святослава и в очередной раз перечитываю. Особенно ту часть, в которой он пишет о словах некой женщины. Напоминает пророчество. Не очень веселое. В сказках как-то покрасивее, с намеком на светлое будущее.

Герой спасет принцессу из заточения и снимет проклятие.

Герой спасет горожан от чудовища.

Герой спасет весь Мир от злодейского злодея и его злодейских планов.

Звучит, как объявление о поиске работы. Теперь герои не нужны, да их и нет. Спасти себя – главная забота человека.

– Всегда есть исключения.

– Слишком мало, – шепчу я.

– Кстати, он меня видел.

– Кто? – я складываю записку, убираю ее обратно в карман штанов. – Я два часа, как из дома вышел, а ты только явился?

– Соскучился?

– Как же… – как обычно, стараюсь не слишком шевелить губами.

Я чревовещатель.

– Все-таки он видел.

– Почему я тебя не вижу? – понимаю, что Голос говорит о Святославе.

– Потому что еще не время.

Серьезность его тона настораживает. То ли шутит, то ли нет… Как понять? И почему я вообще пытаюсь это понять?

– Может, объяснишь? – я выхожу за рамки шепота и тут же получаю удивленный взгляд от мужчины за соседним столиком.

Среднего телосложения, темные волосы до плеч. На щеках есть недельная щетина. На носу есть очки с круглой оправой.

Мальчик-волшебник вырос.

– Еще не время…

– Когда это будет? Ты знаешь?

– Нет, Крис. Это не в моей власти.

– Что же в твоей власти? – я нервно постукиваю чайной ложкой по чашке.

– Ждать. Только ждать.

Ложка летит на стол.

Голос никогда не отвечает на мои вопросы о нем. Либо замолкает, либо переводит тему.

Параноидная шизофрения? Некоторые симптомы подходят.

Или мое тело все-таки в какой-нибудь лечебнице… Утыканное катетерами и привязанное к койке…

Катетер в уретре был бы некстати.

Двумя пальцами я беру ложку и подношу ее к глазам – вроде настоящая. Блестит, идеально вымытая. Пробую на зуб – вроде настоящая. С другой стороны, откуда мне знать, что настоящее, а что – нет? Вокруг все такое реальное… Во всеобщем понимании реальности, конечно.

Правда откроется только после смерти. Возможно. Если смерть существует.

Я делаю большой глоток из чашки, морщусь от терпкости и встаю с креслица. Подхожу к перилам, которые в двух шагах от моего столика.

Пол первого этажа – крупные блестящие белые плитки. Одна к одной. Маленькие люди с пакетами бродят туда-сюда. Сюда-туда… Хаотичное хождение.

Кофейня располагается на третьем этаже. Перелезть через перила, стать на небольшой выступ и податься вперед… Несколько секунд свободного падения. Тут не больше пятнадцати метров.

Между мной и ответами стоят какие-то мгновения…

Просто решись. Просто перелезь. Просто прыгни.

Но такая высота совсем не гарантирует смерть.

Допустим, я все-таки выживу, отделавшись множественными переломами, скажем, разрывом селезенки и ушибом головного мозга средней тяжести. Итог: выписка из больницы, спустя долгие месяцы утомительного лечения.

Если удачи окажется поменьше, и добавится перелом позвоночника со смещением и сдавливанием спинного мозга, то итогом будет паралич. Перспектива провести остатки дней без возможности ходить или же двигаться вообще, меня не прельщает.

Нельзя исключать, например, диффузное аксональное повреждение головного мозга, тогда вегетативное состояние обеспечено…

Я возвращаюсь в креслице под пристальным взглядом все того же мужчины в круглых очках.

– Авада Кедавра, – бормочу я и устраиваюсь поудобнее, проваливаясь в мягкость.

В лучшем случае – смерть, и тогда я выхожу из иллюзии. А что дальше? Обшарпанные стены лечебницы, смирительная рубашка… Но если предположить, что мир вокруг меня действительно существует, а после смерти ничего нет, лишь тьма, то я идиот вселенского масштаба.

– Тот страшный лес, где путь наш обрывался,

Заполнен злыми гарпиями был,

Что со Строфад троян изгнали…

Знай: всякий раз, когда, покинув грудь,

Душа самоубийцы вылетала, – к седьмому кругу Ада

Жуткий путь указывал ей Минос…[7]

Цитирование прекращается. Вести диалог с Голосом я не хочу, поэтому допиваю теплый кофе и собираюсь наконец-то отправиться за подарком Еве.

Уж лучше подожду своей естественной смерти. В любом случае, она наступит. А пока что, постараюсь выжить здесь. Прожить… Прожить достойно?

Стоит попытаться.

– Умереть всегда успеешь. А жизнь тебе никто не вернет.

Вибрирует телефон.

– Крис, чем занят? – из динамика звучит бодрый голос Артема.

Голос прав: жизнь мне никто не вернет…Так что, повоюем еще… Теперь вернемся к делам насущным.

– Еве подарок покупаю, – говорю я, наблюдая за Полиной. – Что там насчет празднования?

– Как обычно… Отчим против, а мать и слово поперек боится сказать.

– Тогда действуем по старому плану? – я всегда готов предоставить свою квартиру на разгром Еве и ее друзьям. Артем бы с радостью сделал то же самое, но комната, которую он снимает, не подходит для такого рода мероприятий.

Стандартная программа развлечений, конец которой разворачивается в моей квартире.

Крики, смех, переполох. Крем от торта на обоях, сладкая газировка впитывается в пол. Хмурая Варя, в праздничном колпаке. Что ж, я всегда готов…

– Только, если тебе не напряжно.

– Брось, мы с тобой сто лет дружим, а Ева мне, как… – я запинаюсь. – Как родная. Ты же знаешь.

– Ладно… Дарить, что собрался?

– А что ей отчим запретил?

– Только не говори, что перчатки и тот жуткий манекен!

– В точку. Надо же его побесить. Может, малая научится драться, да наваляет ему когда-нибудь.

– Как ты в прошлый раз? – Артем смеется. – Так, я вообще по делу звоню… Погоди секунду… Эй! Кто его сюда пустил?!

Какая-то возня, шуршание и ругань.

– Тема?

– Да-да, я позже перезвоню. Тут к нам ненормальный завалился…

Гудки. Если хочешь связать свою жизнь с медициной, то будь готов ко всему.

Телефон в кармане, чашка пустая, Голос молчит – пора отправляться за покупками. Я оставляю деньги за кофе и «на чай». В дар получаю очаровательную улыбку Полины.

* * *

Магазин спортивных товаров впихнули на втором этаже.

Дойти до эскалатора, сделать шаг на ступеньку и стоять.

Прогресс используют здесь, чтобы уменьшить нагрузку на ноги. Меньше устанешь – больше магазинов обойдешь. Больше магазинов обойдешь – больше купишь. Прогресс частенько бывает на темной стороне. И чем дальше, те чаще он ее посещает, принося все меньше пользы.

Вредители и недалекие потребители – вечный симбиоз.

– Аминь.

Я усмехаюсь про себя и ставлю ногу на ступеньку. Сразу же еду вниз. Обычных лестниц в торговых центрах нет.

Я стою и еду. Все стоят и едут. Мимо нас, направляясь вниз, в спешке пробегает перепуганный, вспотевший юноша. Перепрыгивает через ступеньки, чуть ли не спотыкается, ни на кого не оглядывается.

Визг. Пронзительный женский визг раздается откуда-то сзади. С этажа, который я только что покинул.

Вопль. Топот и шуршание пакетов. С первого этажа кто-то кричит о помощи. Отдаленно слышится детский плач, затем еще один.

Где-то бьется посуда. Где-то бьется стекло.

И вновь вопль.

И снова женский визг.

Звон пожарной сигнализации взрывает воздух и бьет по барабанным перепонкам. Меня захлестывает волна всеобщей паники.

Не идти ко дну. Держаться на плаву.

Я не жду, пока эскалатор довезет меня. Сбегаю по оставшимся ступеням и спешу к следующему – что бы здесь ни начиналось, задерживаться нельзя. Ни в коем случае.

Смотреть по сторонам, думать о том, что и почему происходит – терять время. Все потом.

Из обувного магазина впереди выскакивает охранник, держась окровавленной рукой за шею. Два шага – упал. За ним вылетает второй. Три шага – упал. Кровь хлещет из артерий обоих мужчин, расползается по белым квадратным плитам.

Я пячусь назад.

Дзинь! Двери лифта слева открываются, и я устремляюсь к ним. Из них никто не выходит – пустой. Удача.

Внутрь. И я опять пячусь назад: возле детской коляски сидят двое парней и с остервенелой жадностью вгрызаются в тело женщины. Они меня не замечают.

Коляска пустая. Женщина мертвая. Труп теряет кусок за куском, сбрасывает вес…

– Так и будешь смотреть?!

Голос обеспокоен. Почти кричит.

– Сзади!!!

Теперь кричит. Но на его предупреждение среагировать я не успеваю.

Кто-то запрыгивает на меня сверху, хватает за волосы и оттягивает голову в сторону. У левого уха раздается клокочущий хрип, я теряю равновесие и падаю на спину. От удара перехватывает дыхание.

Дикий.

Дикий… Мужчина. Наскакивает сверху и прижимает к полу.

Красные белки глаз, зрачки сужены в точку, из невообразимо широко раскрытой пасти летит слюна… Черные извилистые полосы расползаются от исчезающих губ…

Я выставляю предплечье вперед, и он натыкается на него шеей. Клацает зубами. Рывками тянется к моему лицу.

Дикий готов обглодать. Сожрать нос, выковырять глаза, откусить щеки и уши. Разорвать плоть. Сжевать каждое мышечное волокно…

Я вижу это в его взгляде. Немой, голодный, отчаянный и дикий крик. Могу услышать мысли… Мысль…

«МЯСО, МЯСО, МЯСО, МЯСО!!!»

Клац-клац-клац.

«МЯСО!!! МЯ-Я-Я-ЯСО!!!»

Клац-клац-клац.

У пожарной сигнализации, кажется, открывается второе дыхание. Она звучит громче, пронзительней и тревожней.

Дикий таращится, ненавидит. Хрип на вдохе и хрип на выдохе, словно в дыхательных путях что-то застряло.

«МЯСО, МЯСО, МЯСО, МЯСО!!!»

Я хватаю его за шею. Сдавливаю. Хрипы становятся тише, но напор становится еще сильнее.

Освободиться.

Я давлю жестче.

– Давай же! – кричу я.

Желания убить нет, но есть желание выжить. Он беспомощно хватает ртом воздух, хочет вырваться, чтобы вдохнуть… Чтобы не сдохнуть.

Я сталкиваю его с себя ногой. Дикий валится набок и почти сразу же вскакивает на ноги, однако, на этот раз я оказываюсь быстрее. Мой кулак уже летит к его виску.

Удар выходит довольно точным. Костяшки отзываются ноющей болью. Боль – это провокация на слабость. В такие моменты.

– На эскалатор! Бегом!!!

Голос гремит в голове, не оставляя шансов на сопротивление. Я следую совету.

Дыхание сбивается, активно выделяется пот, охлаждая нагревающееся тело. Никаких мыслей. Только желание убраться отсюда.

Где-то внизу раздается несколько одиночных выстрелов, к которым присоединяется автоматная очередь. Полиция?

Новая волна воплей, визга и криков о помощи.

Люди… Один за другим… Они блюют. Масса нехарактерного болотного цвета… Рвота повсюду. Мешается с кровью и растекается неровными, грязными пятнами.

Люди… Блюют и падают. Блюют и падают…

Я уверен, чувствую, что замертво. Никаких движений, тела в покое.

Один, второй, третий… Сколько же…

До эскалатора рукой подать.

– Справа!!!

На этот раз я успеваю и отскакиваю назад от мчащегося Дикого.

«МЯСО, МЯСО, МЯ-Я-Я-ЯСО!!!»

Его бледная рука пролетает в каких-то сантиметрах перед лицом, а он сам врезается в перила и перелетает через них. Падает.

Пожарная сигнализация продолжает орать. Сердце продолжает колотиться. Вырабатывается адреналин, активнее выделяется пот.

Смотрю на эскалатор, и душа уходит в пятки. Четверо Диких, этих тварей, сидят совсем рядом с ним и потрошат чье-то тело. Голыми руками. Ломают кости, вгрызаются в мясо, вытягивают сухожилия…

Есть еще два эскалатора, но нет гарантии, что там обстановка лучше. Рискнуть здесь? Но…

Краем глаза замечаю движение и вновь отскакиваю назад. Голос молчит.

На место, где я только что стоял, на колени падает женщина. Упираясь руками в пол, она буквально захлебывается собственной рвотой, закашливается. Жижа болотного цвета льется из ее рта, из ее ноздрей… Длинное желтое платье уже не солнечное и не яркое.

Вдруг все прекращается, и женщина падает.

– Не стой! Или жить надоело?!

Голос изменился. Он серьезен и сосредоточен. В отличие от меня.

Приспособиться.

– А ты решил меня спасти? – я оглядываюсь по сторонам и пытаюсь отдышаться, пока рядом нет Диких. Только мертвецы.

– Я выведу – мне эта власть дана…[8]

Делать нечего. Смерть пока не входит в мои планы.

– Веди, – говорю я и выдыхаю.

Из ювелирного магазина напротив выходят двое Диких и двигаются в мою сторону. С полыхающим первобытным голодом в глазах они срываются на бег.

«МЯСО, МЯСО, МЯСО, МЯСО!!! МЯ-Я-Я-ЯСО!»

«МЯСО, МЯ-Я-Я-ЯСО!!! МЯСО, МЯСО, МЯСО!»

– Дай согласие Ведомого!!!

Это не тот прежний Голос. Я его не узнаю… Его спокойствие, редкие издевки и сарказм, равнодушие… Улетучились. Их место заняли решительность, непоколебимость и напористость.

– Что?! Ведомого?! – я быстро отхожу назад, хаотично соображая, как противостоять двум тварям.

Бежать. Выбора нет. Куда?!

– Стой на месте! Просто повтори!

– Даю согласие Ведомого!!! – повторяю я несколько громче, чем следовало бы. Наверное, хотел перекричать сигнализацию.

Дикие совсем близко. Они дотянутся до меня… Схватят. Порвут. Высосут глаза и сгрызут шею до позвонков…

Перед глазами начинают мелькать чьи-то образы и незнакомые места. Сменяются слишком быстро… Не могу ухватиться ни за одно из них.

Диких нет. Торгового центра нет. Сигнализации нет.

Размытое женское лицо вытесняется мужским. Платья вытесняются доспехами. Деревянный дом вытесняется полем низкой травы, и картинка замирает.

Сумерки… Везде грязь. Повсюду трупы. Людей, лошадей… Дождь омывает отрубленные конечности, размозженные головы, выпотрошенные животы… Из тел торчат черные стрелы, короткие мечи и топоры…

Я слышу вдалеке звон металла, рев то ли человека, то ли животного, и агрессивный бой барабанов… На горизонте вспыхивает белый свет и гаснет. Вспышка повторяется. Еще одна, и еще… Частота между ними увеличивается…

Все исчезает так же внезапно, как и появилось, и перед моим лицом возникают скрюченные пальцы Дикого. Материализуются из Ничего.

Истеричный вой пожарной сигнализации врывается в уши.

Я наблюдатель. Тело само двигается в сторону, избегая рук одной твари, и уворачивается от рук второй. В драку я не лезу. Или не я… Осознание своего «Я» ускользает…

Кто принимает решения? Кто управляет телом? Я марионетка. Если Голос – кукловод, то он хотя бы дает мне право мыслить и предлагать. Мы действуем сообща.

Мы не теряем время на забеги к другим эскалаторам. Надо пробиваться здесь.

Магазин спортивных товаров – спасение? Там должно быть что-то, что повысит Наши шансы на выживание.

Мы огибаем мертвые тела, лужи крови и рвоты. Отрываемся от Диких из ювелирного магазина и забегаем в спортивный. Живых людей на пути почти не встречаем.

Слева – ряды с шапками, кепками и носками. Справа – футболки, майки, шорты.

Наша цель находится почти в самом конце.

Из отдела с женской обувью показывается Дикий. Не видит Нас. Мы ныряем между стоек с футболками, майками, шортами, пригибаемся и крадемся через лабиринты из стеллажей и стоек.

Рюкзаки, плавательные шорты, зимние куртки… Сигнализация так орет, что сложно разобрать иные звуки.

Мячики и ракетки для пинг-понга – Мы близко. Внутри разгорается надежда, отвлекает, и Мы едва не спотыкаемся о торчащую из-за стеллажа с чехлами для ракеток руку консультанта: от шеи почти ничего не осталось, лицо обглодано до кости. На пропитанной кровью, некогда синей жилетке, висит бейдж стажера с именем «Владислав».

Впереди стойка с битами. Лучшего варианта не придумать. До нее метров десять… Но там трое Диких вгрызаются в свежее тело. Трое…Справа, из-за приоткрытой двери служебного помещения, доносится шорох, гулкие удары и ругань.

Сигнализация умолкает. Мы слышим из-за спины клокочущий хрип и приближающийся топот.

Мы не оглядываемся на дышащего в затылок Дикого, в два широких шага оказываемся у стены со скейтбордами. Берем первый попавшийся и разворачиваемся.

Мы замахиваемся…

Когда-то давно моей первой доской была вот такая, купленная в обычном, не специализированном магазине. Недорогая, довольно простая, она отлично подходила на первое время, чтобы почувствовать уверенность в ногах, но вот для выполнения трюков не особо годилась.

У дешевых скейтбордов в большинстве своем излишне выпирает «кингпин» – центральный болт на подвеске. Именно он проходит в данный момент по касательной к виску Дикого и разрывает кожу.

Тварь немного пошатывается, не обращает внимания на заливающую лицо кровь. Один прыжок – она рядом с Нами.

«МЯСО! МЯСО! МЯСО, МЯСО, МЯСО!!!»

Мы уклоняемся от ее выкинутых вперед рук, крепко держим скейт за основание крыла и снова замахиваемся. Удар получается точнее и сильнее. Пошатнувшись, Дикий делает два шага вбок, бросает на Нас полный злобы и голода взгляд, раскрывает пасть…

«МЯ-Я-Я-Я-Я-Я-ЯСО!!!»

Мы бьем еще раз – он на коленях. Удар – кажется, хруст, но Мы продолжаем, даже когда Дикий замертво падает на спину.

«Кингпин» и подвеска молотят в кровавую кашу лицо Дикого. Нас не удержать…

Частое и тяжелое дыхание – Нам не хватает воздуха. Эйфория… Дрожь в руках, которые жаждут еще…

Еще крови. Еще костей. Еще хруста.

УБИТЬ, УБИТЬ, УБИТЬ!!!

Возвращается тик.

Точка-точка-точка. Тире-тире. Точка. Точка-тире-точка. Тире. Тире-точка-точка-тире.

Точка-точка-точка. Тире-тире. Точка. Точка-тире-точка. Тире. Тире-точка-точка-тире.

Точка-точка-точка. Тире-тире. Точка. Точка-тире-точка. Тире. Тире-точка-точка-тире.

Откуда-то доносится ржание лошадей… Копыта бьют о землю… Скрежет металла, мужские выкрики на незнакомом языке… Звериный рев и призывы к бою…

Дикие, что сидели у стойки с битами, не спешат нападать, но кидают косые взгляды и работают челюстями как будто быстрее.

Мы не выпускаем из рук окровавленный скейт, перешагиваем через тело убитого Дикого и уверенно направляемся к троице.

Какая-то часть Нас не хочет, противится, желает покинуть это место и укрыться дома. Она не верит в происходящее. Она не понимает…

Одна из тварей вскакивает на ноги и, брызжа слюной, захрипит.

«МЯСО! МЯСО! МЯ-Я-Я-ЯСО!»

УБИТЬ, УБИТЬ, УБИТЬ!!!

Сердце стучит в такт барабанам. Во рту появляется металлический привкус… Тело обдает жаром…

Дикий вдруг хватается за горло, закатывает глаза и трясется в припадке. Из его рта вылетает багровая жижа с кусками проглоченной плоти. А затем его словно кто-то выключил – он просто падает и не шевелится. Мы бы проверили пульс, но…

Двое других отрываются от пожирания тела.

– Доска сойдет. – Доска сойдет.

Говорит Голос, но я говорю это вместе с ним. Одновременно.

Командирский рев из слов незнакомого языка заполняет мою голову. От таких мощных вибраций должен треснуть череп…

Появляются белые вспышки… Запах сырой земли… Запах гари…

Мы бежим.

Я немного дезориентирован, но Мы – нет.

Нас преследуют двое Диких из спортивного магазина. Еще немного и один из них падает. Хрипит, дергается и пытается разодрать себе горло. Багровая жижа… Куски мяса…

Все повторяется.

За его судьбой Мы не наблюдаем – до эскалатора буквально пара десятков метров. Четверо Диких лежат рядом с ним без движения.

Мертвы…

Выстрелы из автомата звучат гораздо ближе, чем в прошлый раз. Чьи-то вопли об эвакуации разносятся эхом по первому этажу.

Мы перепрыгиваем через тела и спускаемся. Путь к выходу свободен от живых – лишь мертвецы устилают пол.

– Эй ты! Стой!

Полицейский с пистолетом в руке. Помятая форма испачкана кровью, стоит он неуверенно и озирается по сторонам. Смотрит на меня, затем на окровавленный скейт. Снова на меня…

– Помогите!!! – из магазина косметики выскакивает заплаканная девушка. Судя по одежде – консультант. Она бросается к полицейскому, отвлекая его.

Мы этим пользуемся и тут же вырываемся через входные двери на улицу.

От яркости солнца и глотка свежего воздуха мне становится дурно. Взгляд ни на чем не фокусируется, живот скручивает, дыхание учащается. От внезапно атаковавшего уши звона я падаю на колени и хватаюсь руками за голову.

Невыносимо. Эти вибрации… Звон разорвет барабанные перепонки… Голова раскалывается… Содержимое желудка поднимается и вылетает на землю.

Я не могу различить цвет рвоты, но думаю, что это конец… Без сил я заваливаюсь набок. Выпущенный из рук скейт откатывается в сторону…

Дикость

Провод. Патрон. Лампочка не горит – днем включать свет не имеет смысла.

Особенно когда шторы раздвинуты.

Особенно когда окна выходят на солнечную сторону.

Особенно когда ясная погода.

За пять лет я так и не смог выбрать подходящую люстру.

На потолке в дальнем правом углу раскинулась трещина в форме паутины. Восемь глаз невидимого паука всегда направлены на меня, а по ночам, он спускается на невидимой паутине и невидимыми лапками перебирает по моему лицу.

Ночь. Комната. Паук.

Аптека?

Варя стоит у приоткрытой двери, которая ведет на лоджию.

Пламя негодования бушует в глазницах.

Совершенно точно это моя квартира.

Гудит череп. Ленно сокращаются мышцы. С трудом поднимаю руки… Кисти и предплечья покрыты засохшими кровавыми брызгами: круглые, овальные, полосы и пятна…

Из груди вырывается тихий стон, когда я сажусь на край кровати – болит буквально все, что находится в моем теле. Каждая клетка. Каждый атом.

Кеды, штаны и футболка также в засохшей потемневшей крови.

Ни слова не говорю Варе и иду в ванную, где в зеркале над раковиной вижу засохшую кровь на лице. Смешавшись с потом и грязью, она размазалась по лбу, щекам, носу, губам и подбородку.

Я выжат. Как после изнурительной тренировки… Как после серии изнурительных тренировок с выжиманием из себя ВСЕХ сил. На пределе возможностей.

Голова тяжелая, опускается, и я обращаю внимание на часы на левом запястье.

12:02 – день.

Прошлый вечер и эту ночь я был в отключке…

* * *

Ни Артем, ни Ева не отвечают на звонки. Восьмой час безуспешные попытки связаться с ними укореняют во мне беспокойство. Нарастает раздражение от собственной беспомощности.

Я сижу на лоджии и выкуриваю сигарету за сигаретой. Выкуриваю и не желаю смотреть на то, что происходит на улице.

Не вижу, но прекрасно слышу: звуки просачиваются даже через закрытые окна. Тонкие стекла, щели – слишком громко.

Страх порождает во мне отрицание. Я боюсь. Я не хочу верить.

Осуждение.

Если бы Варя могла, то давно бы выкинула все заначки «на случай срыва».

Но Варя не может. Единственное, что сейчас в ее силах – пытаться сжечь взглядом почти пустую пачку на столике. Рядом со мной. Варя тоже рядом, как и всегда.

Скрипит раскладной стул, на котором я раскачиваюсь.

– Не нуди. Не до этого…

Попытка обидеться.

– Извини… – я вздыхаю. – Я не хотел.

Понимающая улыбка.

– Спасибо…

Как обычно, Голос хранит молчание в стенах квартиры. Неужели ему нужно приглашение? Как вампиру.

Или не нужно? Призрак… Он просто невидим и ходит постоянно за мной. И говорит. А в квартире стоит и молчит. Возможно, вот здесь, слева от Вари. Или справа… Выглядывает из-за ее ключицы? Пялится через ребра…

Стоит и молчит. Смотрит на меня. Ждет, когда я выйду из квартиры…

Ждет, когда я проснусь утром и умоюсь…

Ждет, когда я позавтракаю и оденусь…

Ждет, когда я зашнурую кеды и открою дверь…

Стоит и молчит. Смотрит на меня. Беззвучно дышит и не моргает…

Вампир… Призрак… Как же. Но даже от мысли о том, что кто-то невидимый постоянно находится за спиной, слева, справа или перед лицом… От этой мысли становится немного не по себе. Еще и тот паук.

Которого нет.

Всего лишь глупая фантазия. Но реальность не лучше.

Все-таки приходится встать со стула, выдохнуть последнюю порцию дыма и открыть окно. На лоджии накурено так, что и дышать особо нечем.

Бросаю окурок вниз.

Я не боюсь, что попаду кому-нибудь в сумку или в пакет. Или испорчу прическу прохожему. Или прожгу одежду. Нет страха, что непотушенная сигарета залетит в окно припаркованной машины. Потому что со вчерашнего дня подобные мелочи никого не интересуют, и никто не обратит внимания на окурок у себя за шиворотом или на кожаном сиденье новенькой машины.

Люди. Я напряженно смотрю на них. Слежу за одним, вторым, третьим…

Они срывают голоса. Зовут на помощь. Рыдают. Истекают кровью. Умоляют о пощаде. Не понимают, ЧТО на них нападает.

ДИКИЕ преследуют и не церемонятся. Раздирают, рвут, пожирают. Настигают всех.

– Что же это… – бормочу я себе под нос.

* * *

Yersinia pestis – бактерия, размер которой составляет примерно одну десятитысячную часть сантиметра.

0,0001 см – совсем малютка. Попадая в организм человека, она упрямо движется по лимфатической системе до ближайшего лимфатического узла. Там она чувствует себя вполне комфортно, обустраивается и приступает к размножению, что приводит к воспалению лимфатического узла. Он набухает. «Бубон» – так его называют.

Yersinia pestis – это чумная палочка.

Резкое повышение температуры, сильный озноб, невыносимая головная боль, слабость. Тело ломит и выкручивает так, что хочется выть. И человек воет. Тошнота и нескончаемая рвота. Потоки рвоты. Возникает бред. Нить с реальностью постепенно теряется.

Сознание крошится, и человек теряет над ним контроль.

Это не Чума.

Vibrio cholerae – еще одна малютка-бактерия. Инфицированного она приговаривает к частому, обильному и водянистому стулу. И к рвоте. Никакой тошноты не будет – сразу рвота. Мочи тоже не будет. Зато появятся мышечные судороги, понизится давление, и пульс станет совсем слабым. Полностью или почти полностью пропадет голос. Высохнет кожа.

Организм подбирается к четвертой степени обезвоживания.

Vibrio cholerae вызывает Холеру.

Это не Холера.

Сильная простуда оказывается вирусом гриппа типа «А» подтипа H1N1. Новый штамм.

«Испанский грипп» или «Испанка».

Чрезвычайно быстро развивается пневмония. Обширное поражение легких, назойливый кашель с большим количеством крови в мокроте. Появляется хриплость, начинаются носовые кровотечения.

Головная боль, ослабление памяти. Бессонница сменяется сонливостью и наоборот. Возникает бред. В некоторых случаях – беспокойство и возбуждение.

Буйство?

Это не Испанский грипп.

Variola vera – Натуральная Оспа.

Вполне можно принять за грипп. Пока тело не покроют пятна розового цвета – па́пулы. Но совсем скоро в центре папул появятся пузырьки с прозрачной жидкостью – вези́кулы. Затем с гноем – пу́стулы. Круглые и тугие.

Температура ползет вверх, ясность сознания – вниз. Мучительный зуд, гной сочится из пустул. На лице, руках, туловище, ногах… Везде.

Бред, беспокойство и возбуждение… У детей – судороги.

Это не Натуральная Оспа.

* * *

То, что произошло в торговом центре – не единичный случай.

Что бы ЭТО ни было, оно появилось сразу и везде. Сотни подобных «вспышек». Сотни черных кружков на карте, диаметр которых увеличивался до тех пор, пока не сливался с соседними…

Теперь город не имеет просветов.

Закрасить в квадрат – будущего нет.

Полиция и военные действуют локально и самостоятельно. Скорее, за себя, чем за население.

Как и все. Как и каждый.

Интернет переполнен фотографиями и видеозаписями с мест происшествий. Некоторые предпочитают здравому смыслу безрассудство и снимают, снимают, снимают…

Я смотрю новые публикации в соцсетях.

Человек Публикация – отличный источник информации для Человека Разумного. Для того, кто заперся. Забаррикадировался. Изолировался от угрозы.

Человек Публикация показывает, что «Дикость» вспыхнула не только в Питере. Но и в Москве. В Новосибирске. В Екатеринбурге… От самых крупных городов до самых маленьких деревень.

Человек Публикация доносит, что под угрозой исчезновения оказалось все население страны…

Я смотрю прямые трансляции в соцсетях.

Человек Прямая Трансляция кричит.

– Мы… Мы в спортзале сто пятой школы… Учителя нас тут заперли… Такие страшные звуки… Кто-то ломится в дверь! – две заплаканные старшеклассницы, позади которых перепуганные парни.

– Мой брат… Он… Он только что бросился на официантку и укусил ее… Я… Я в туалете… А он… Или не он… Не знаю… Дверь не выдержит… – мужчина в помятом сером костюме со следами крови. Слышно, что в дверь кто-то ломится.

– Они убили ее!!! Нет… Не-е-е-ет… Такого не может быть… Они… Эти существа… Монстры! Я поняла! Это просто сон. Кошмар! Нужно просто умереть, и я проснусь! – запыхавшаяся девушка, останавливается и направляет камеру на бегущего за ней Дикого. – Это просто сон…

– Друзья нашего сына… Они гостили у нас, а потом… А потом Вадик закашлялся… Его стошнило и он… Он умер… А Андрюша накинулся на нашего сына и укусил его! Ему совсем плохо! Он кровью истекает! Но… Но мы не можем выйти из квартиры. Перед дверью какие-то существа… Они убили соседей… Они их… Едят… Господи, столько крови… – за спиной плачущей женщины сидит отец с ребенком на руках.

– Мне так плохо… Сильно тошнит… Но я держусь… Я не хочу как Дэн… Он блеванул и… И умер… Я… Я не могу терпеть… – глаза бледного подростка закатываются, его рвет на телефон, картинка исчезает, но по гулкому стуку понятно, что мальчик упал.

Трансляций много. Очень много. Но в какой-то момент их количество перестает расти и начинает стремительно снижаться.

Они обрываются. Навсегда. После тихого шепота и слез, после криков и хрипа на фоне, после истерик и молитв…

Человек Прямая Трансляция оповещает Мир, что на Земле больше нет светлых пятен.

Черный Квадрат поглотил города, страны и континенты.

* * *

– Вызываемый вами абонент не отвечает. Пожалуйста, перезво… – бездушный голос из динамика забирает с собой еще одну частицу надежды. Опять неудача.

– Херня, херня, херня… Херня все это! – я хожу от одного края лоджии к другому. От коробки из-под холодильника до коробок из-под пицц.

Варя молчит.

Верить в то, что Артем и Ева превратились в этих тварей или убиты, я не хочу. Они просто одновременно и живы, и мертвы.

Кот Шредингера.

Артем и Ева Шредингера.

Я выглядываю из окна. Слишком ясное небо, кошмарно яркое солнце – совсем не Питерская погода.

По тротуару гонимый двумя остервенело хрипящими Дикими бежит мужчина. Его ноги заплетаются. Он оглядывается – раз, он оглядывается – два, он оглядывается – три… Спотыкается и падает перед мертвым телом старика, кишки которого лежат между его ног. Тянутся из разорванного живота и закручиваются на подогретом солнцем асфальте.

Дикие набрасываются на мужчину, вгрызаются в живую и теплую плоть.

Он кричит. Вопит. Орет. Теряет голос и хрипит, как Дикий.

Мой живот урчит.

Невеселая усмешка.

– Желудку не прикажешь, – я пожимаю плечами и бреду на кухню.

Крик мужчины обрывается.

* * *

На меня смотрят две сморщенные морковки – истинные старцы моего холодильника. Немного молодняка: бутылочка соевого соуса, пустая коробка из-под яиц, две вытянутые плоские банки сардин в масле…

Я смотрю на них. Они смотрят на меня.

«Черный день» – вот и он.

* * *

Скудный ужин на лоджии… Звучит, как название картины.

Тяну за «чеку» – постепенно открывается первая банка. Рыбешки одна к одной, ждут, когда их положит себе в рот, пережует и проглотит кто-нибудь голодный.

Я голодный.

Вопрос в глазницах.

– Нет. Пока еще… – отвечаю я. – Пока еще я в своем уме.

«Чека» с металлической крышкой на моем указательном пальце. Если бы в другой руке лежала не емкость с сардинами, а ручная граната РГД-5, то в моем распоряжении было бы всего от 3,2 до 4,2 секунды. Приземлится между жрущими Дикими как раз момент взрыва… Расстояния вполне хватит. Граната не самая мощная, но парочку тварей точно заберет.

Забрала бы.

Я знаю это, потому что это знает мой отец.

Фанатичные рассказы об оружии – то, что нужно ребенку.

* * *

Сухая, почти безвкусная рыба. Масла совсем немного, его не хватает, чтобы придать влажности, и проглотить ее становится неприятным испытанием. Пережеванные рыбешки застревают комом в горле.

Приходится раздавить вилкой все кусочки в мелкую труху, разом закинуть это месиво в рот и запить полным стаканом воды. Отличный ужин.

– Да-да… Как всегда, была права… Мне стоило сходить в супермаркет… – говорю я.

Торжествующий оскал.

– Думаешь, это бы меня спасло? На какое-то время… Да, наверное… – я сажусь на раскладной стул. – А дальше что? Выходить из квартиры – самоубийство. Да и смысл? Куда идти? Ты сама видела, что происходит в городе, в стране… Везде.

Наконец-то на лице Вари отражается понимание. Я всматриваюсь в очертания ее костей.

– Знаешь что? А вдруг и тебя нет? Меня нет…. Вообще ничего нет?

Я вскакиваю со стула и бегу в комнату. Спешно ищу записку Святослава. Если ее нет… Ведь воображаемый друг не может написать послание?

Да?

– Где она? Где она?! Ага! – в руках у меня помятый лист бумаги. Пробежавшись по тексту глазами, я освежаю память о старике.

Его существование подтверждает бумажка… Ничего она не подтверждает. Не исключено, что и это тоже плод воображения.

Реальна ли действительность?

Действительна ли реальность?

Заперт ли я в собственной голове?

Волны беспокойства с лоджии.

– В порядке? Не знаю… Это как посмотреть. Хотя, как ни посмотри – не в порядке.

Волны усиливаются.

Я тащу Варю в комнату, ложусь спиной на пол и скрещиваю руки на груди. Надо мной висит одинокая лампочка на черном кривом проводе.

Черная кривая линия, как моя жизнь, тянется к источнику света, который может никогда и не загорится. Надеется. Ждет. Просто некому щелкнуть переключателем.

– Допустим, это вирус или бактерия… Чума? Холера? Испанка? Оспа? Что у нас есть… Кто-то… Эм-м-м… Превращается в… Диких. Кто-то умирает, а кто-то – нет. Но и Диких что-то убивает изнутри. Скольких мы видели сегодня? Пять? Десять? Просто блюют и подыхают.

Вопросительный взгляд.

– Да… «Дикость» может быть побочным эффектом. Тот рыжий хрен так и сказал: «Один Побочный»… А если это Rabies lyssavirus[9]? Бешенство… Дикость… Как думаешь?

Сомнение.

– А что? Биологическое оружие никто не отменял. Синтезировали вирус, провели тесты, а эксперимент вышел из-под контроля и понеслась… Или не вышел?

Задумчивость.

– Иммунитет или просто вопрос времени. Я тоже могу быть заражен, – я раскидываю руки и ноги в стороны.

Страх.

– Не тошнит. Не бойся…

От ветра с улицы лампочка покачивается. Покачивается и тень от нее на стене. Увеличенная в несколько раз, едва различимая. Призрак настоящего.

– Больше похоже на бред, чем на правду… Лечебница теперь не кажется такой чушью, да?

Недобрый оскал.

– Говорю, потому что неуверен… Обе версии мне не нравятся, в обе верится с трудом, – я встаю и отношу Варю обратно на лоджию.

Облокачиваюсь на край окна.

Внизу четверо Диких набивают свои желудки свежей плотью.

Клокочущие хрипы. Булькающие хрипы. Просто хрипы.

Затяжные и короткие. Громкие и совсем тихие.

Нервный не тот, кто стучит карандашом или щелкает ручкой, а тот, кого это раздражает.

На самом деле они оба нервные.

Хрипы раздражают. Заполняют собой мою голову и кружатся в бесконечном вихре.

– Да чтоб вас… – я беру со стола стакан и с силой швыряю его, целясь в ближайшего Дикого.

Точно в затылок – звон разбившегося стекла. Рассыпается прозрачной крошкой в лужу крови.

Тварь игнорирует и жрет, запихивая в пасть новые и новые куски мяса.

Восхищение.

– Я даже не целился, – отмахиваюсь я, но в душе улыбаюсь.

Нужно срочно кинуть что-нибудь еще. Пустая банка из-под сардин слишком легкая, а вот та, неоткрытая…

Предостережение.

– Что мне с этой банки? От голодной смерти не спасет. Отсрочит ее на день…

Я бросаю – попадание. В тот же затылок. На этот раз Дикий оборачивается и ищет глазами того, кто его потревожил. И он находит.

Сверлит меня голодным взглядом, не переставая двигать челюстями. Процесс пережевывания не должен прерываться.

– Че уставился?! – кричу я ему.

Сердцебиение и дыхание учащаются.

И вот, я стою на кухне и выгребаю с полок стаканы с кружками.

И вот, я стою на лоджии и избавляюсь от принесенной посуды.

Она летит в того самого Дикого, но на меня обращают внимание и другие. Таращатся, подходят к дому. Только парочка из них не отвлекается ни на что.

Почти все «снаряды» достигают своих целей. Асфальт усеян керамическими и стеклянными осколками, по которым топчутся твари.

Хруст и хрипы.

Хрипы и хруст.

Последний стакан отправлен в путь. Пункт назначения – твердый лоб Человека Дикого.

Улыбка, почти смех.

– Спасибо! Спасибо! – я театрально кланяюсь ей.

Дикие пялятся, пучат глаза, задрав головы вверх, и не понимают, как до меня добраться.

Хрипы. Хрипы. Хрипы. Хрипы. Хрипы.

Хреновый Хриповый Хор.

– Господа, и это вы называете пением? Верните деньги за билет! – мой нервный хохот эхом выливается на мертвую улицу.

Беспокойство в глазницах.

– Наверное, да, сошел с ума. Как иначе… – я со вздохом опускаюсь на стул и беру со столика пачку сигарет.

Но закурить мне не дает стук во входную дверь. Очень настойчивый стук. Кулаком.

– Я знаю, что ты там! Открывай! – крик доносится из подъезда до самой лоджии.

Знакомый голос…

Убийца

– Падла, я тебя достану! Выходи по-хорошему!

– Его еще не хватало, – я перетаскиваю Варю в комнату и с сигаретой во рту медленно подбираюсь к двери.

– Че надо? – я смотрю в глазок.

Патлатый, нос крюком, поросячьи маленькие глаза. Расстегнутая засаленная рубашка, шорты, мокасины на босу ногу – Серега. Появление «любимого» соседа не сулит ничего хорошего, особенно с таким настроем.

Серега тарабанит, что есть сил.

– Башка твоя!

– Вали нахер!

– А ты бы не дерзил. Он сегодня не один, – ехидно отвечает кто-то басом, а затем раздается визг болгарки. Оглушительный, режущий слух и петли скрежет говорит о том, что дни моей двери сочтены.

Беспомощная сардина.

Широко шагая, я возвращаюсь в комнату и сажусь на кровать. Взор в пустоту.

Укор.

– Знаю… Надо было тебя слушать, – перед глазами проносятся события недельной давности.

* * *

После работы мы встретились с Артемом, выпили по паре бутылок пива в неплохом баре в центре и к полуночи я приехал домой. Ведь дежурство следующего дня не позволяло сильно разгуляться.

Душ – ужин – разговор с Варей – две серии затянувшегося сериала.

И, когда я собирался лечь спать, то за стеной послышалась нарастающая ругань. Серега с женой закатили очередной скандал… Тонкие стены новостроек выдают жизнь соседей со всех сторон. Хочешь ты этого или нет.

Громкие голоса переросли в крики, к крикам добавился звон посуды, после звона начались пощечины и грохот мебели. Кого-то били о шкаф, комод или стол… Кого-то швыряли в стены… Явно, не Серегу.

Полицию вызывать – зря время тратить. С большой вероятностью мне бы просто сказали: «Если будут убивать, тогда и звоните». Печальная реальность домашнего насилия.

Я не герой и никогда не хотел им быть. Просто тогда все сложилось не в пользу соседа: моя усталость от тяжелого дежурства, мое желание выспаться, моя давняя раздраженность его пьяными выходками и перегаром в подъезде, моя мечта как следует покорежить это тупое лицо… Это был порыв не помочь женщине, а утолить внутренний голод. Свой или чей-то – вопрос другой.

Достучался я не сразу – долго и с силой долбил по двери кулаком. Когда Серега ее все-таки открыл и даже вышел из квартиры, то… Я не горжусь тем, что сделал: два «хука» справа – он лежит на пороге. Дышит, но не двигается. Стеклянными глазами смотрит вверх.

Нашел повод, чтобы выпустить пар.

Благодарности от женщины не было – набросилась на меня, истошно выкрикивая проклятия. Я скрутил ее и откинул к лежащему почти без сознания мужу, после чего удалился, расталкивая сбежавшихся на шум соседей.

Никто не помогал мне, никто не помогал им.

* * *

Сейчас для Сереги сошлись все звезды.

Я злюсь на себя. Следовало сидеть тихо и ждать чего-нибудь… А я… Устроил концерт с криками и боем посуды на лоджии… Идиот.

Один на один он угрозы не представляет. Семь лет тренировок в бойцовском клубе «Мясорубка» вместе с Артемом не были потрачены впустую.

Каждый раз дрались, как в последний. Соревнования – ринг в крови – победа.

А вот с двумя будут проблемы. Тем более, неизвестно с чем они пришли, и какова их конечная цель.

Избить, пытать, убить? По очереди?

Отчаяние в глазницах.

– Слышу!

Скрежет болгарки замолкает, и в дело идет лом или монтировка… Врата в мою обитель отчаянно скрипят и не хотят поддаваться, но их падение – вопрос времени.

Я срываюсь с кровати и несусь на кухню, надеясь найти там хоть что-нибудь способное помочь.

Из ножей только те, что для масла… Был один нормальный – сломался. А новый так и не купил… Этими только глаза выковыривать. По одному глазному яблоку – четыре подхода.

Вот и расплата.

Гремя кастрюлями, крышками и прочей посудой, я роюсь в ящиках и, наконец, вытаскиваю старую чугунную сковородку. Других идей нет.

Скейт, сковородка… Издевка случая.

– Щас ты огребешь, урод!

Дверь с грохотом падает в подъезд, жалобно лязгнув под шагами моих «гостей». Они поворачивают на кухню.

Чуют меня всем своим гнилым нутром.

Я стою в нише между холодильником и стеной, сжимая ручку двумя руками. Обычно, в те редкие случаи, когда я готовлю, здесь стоит Варя.

– Че прячешься? Все равно найдем! Выходи, тварина! – голос соседа совсем рядом.

Места для бокового удара у меня нет, поэтому бью сверху, как только в мое укрытие заглядывает Серега.

Днище – лоб – звон чугуна.

Вскрикнув, он пошатывается, но удерживает равновесие. Я тут же выскакиваю и наношу еще один удар сверху.

Днище – лоб – звон чугуна.

Недоумение и растерянность на его тупорылой физиономии пропадают, глаза закатываются и Серега вырубается.

Шансы уравнялись, но…

В проеме кухонной двери спокойно стоит незнакомый мужик и направляет на меня пистолет. Пистолет Макарова… Его сложно не узнать…

– Ну что? Теперь не такой смелый? Давай бросай, – на его лице самоуверенная ухмылка.

Порядком выше меня, широкоплечий. Огромная лысая голова с косым шрамом на лбу. Белая майка, черные спортивки. Растоптанные донельзя серые кроссовки. Пистолет в его здоровенных руках смотрится совсем игрушечным.

Муляж? Рисковать не стоит. Да и как справиться с таким бугаем…

– Разберемся как мужчина с мужчиной? – я бросаю сковороду.

Дешевая фраза из дешевых фильмов, конечно, не работает.

– Самый умный что ли? На колени, быстро! И руки за голову убери! – рявкает лысый.

На колени…

Мразь.

Стиснув зубы, я выполняю его требования.

– Вот так, – ухмылка перерастает в ехидную улыбку. Он тормошит Серегу. – Эй, ты живой? Вставай! Да подними ты свою задницу!

Перед глазами проскакивает пелена. Пульс растет.

Голод растет.

– Голова… – держась за лоб, Серега встает на ноги. – Ах ты, сука!

Он подскакивает ко мне и неуклюже бьет по лицу. По щеке. Не в нижнюю челюсть, не в скулу – посередине. Не очень сильно, но крайне неприятно.

Голова уходит вбок.

– Да чего ты стоишь?! Врежь ему! – вопит Серега, понимая, что сам вреда мне не нанесет. Держится за лоб, морщится и трясет кистью. Вывих?

– Это я с радостью, – его кореш берет пистолет в левую руку, сжимает пальцы правой в кулак.

Удар.

Ударище…

В глазах темнеет, в ушах гудят тысячи пароходов. Мощь такая, что меня сметает на пол. Перехватывает дыхание.

Щека касается кремовой плитки – прохладная.

– Ага! Будешь знать, как лезть не в свое дело! – ликует Серега.

Гул спадает, тьма рассеивается. Во рту металлический привкус.

– Давай уже пойдем? Пару раз шибанем его и пойдем. А? – неожиданно уверенность и суровость лысого улетучивается. Он с испугом оглядывается назад.

Из подъезда раздается чье-то шарканье и тихие хрипы.

– Это что? – нервно спрашивает Серега. – Эй! Кто там?!

Отвлекся… Мой шанс.

Я вскакиваю, хватаю его за волосы и, приложив столько силы, сколько могу из себя выжать, отправляю его лицо на встречу с кухонным столом.

Удар – грохот. Стол содрогается.

Серега на полу – там его место. Лысый опять направляет на меня пистолет, однако, его руки дрожат. Не сильно, но заметно.

Хрипы звучат громче. Приближаются.

– Слушай, будем разумными… – я держу руки поднятыми. – Мы же не хотим здесь оба сдохнуть? Ты знаешь, кто сюда идет. Уверен, что знаешь…

Я осторожно, маленькими шажками обхожу стол, приближаясь к пустой бутылке из-под рома на краю. Она до сих пор стоит. Опустошенная мной и Святославом.

– Вдвоем у нас есть шанс выбраться. Может, и друга твоего спасем…

План появился сам по себе, когда я заметил одну маленькую, но важную деталь – флажок предохранителя стоял в верхнем положении.

– Ты зубы мне не загова… – начинает он.

В этот момент я хватаю бутылку и бросаю в него – просто отвлечь.

Врасплох.

Лысый уворачивается, нажимает на спусковой крючок, но ничего не происходит. Опустить флажок он успевает – подобранной сковородой я бью снизу по его подбородку.

Зубы клацают друг о друга. Голова откидывается назад.

Удар сверху по кистям – пистолет вылетает из рук.

Удар по нижней челюсти – сломана.

Я чувствую эйфорию… Она растекается от кончиков пальцев, постепенно распространяясь по всему телу. Разжигает голод…

Наслаждение.

Превосходство.

Это не должно заканчиваться. Но волна откатывает… Необходим прилив.

Удар по виску – лысый сползает по стене. Голова болтается, как у марионетки без хозяина.

Новый прилив: еще лучше, еще приятнее. Пульс зашкаливает, зрачки, наверняка, расширены.

Откат… Голод.

Удар по затылку – лысый теряет сознание и в неестественной позе застывает на полу.

Кровь в его рту смешивается со слюной, густой массой вытекает и тянется от губ до кремовой плитки… Нижняя челюсть деформирована, выпирает вбок.

Откат… Голод.

УБИТЬ, УБИТЬ, УБИТЬ, УБИТЬ!!!

Срезанная входная дверь жалобно скрипит под чьими-то ногами. Я оборачиваюсь на звук и уверенно иду встречать «гостей».

Жажда новой волны правит мной. Велит, что делать. Заставляет. А этот голод…

УБИТЬ!!! ВСЕХ УБИТЬ!!! УБИТЬ, УБИТЬ, УБИТЬ, УБИТЬ!!!

Дикий и Дикая. Первый впереди, вторая отстает на несколько метров. Узнаю их с трудом – молодая пара из квартиры напротив. Те, кто хотел направить меня на путь истинный, бредут по моему коридору, и привел их сюда точно не Бог.

Широко открытые пасти, губ нет… Зубы и десна – вот, что первым бросается в глаза. Как и черные кривые полосы во все стороны ото рта. Словно черви, которые расползаются по лицу.

Я быстро приближаюсь к Дикому, заношу руку со сковородой над головой… Но вдруг одним стремительным рывком он оказывается со мной нос к носу, хватает за плечи и швыряет о стену.

Затылок – бетонная стена – потеря координации.

На миг я вижу перед собой только сотни ярких точек, вспышек, искр… Затем появляется размытое пятно, а шею прожигает острой болью – зубы Дикого.

«МЯСО, МЯСО, МЯСО, МЯСО, МЯСО, МЯСО!!!»

Тварь вжимает меня в стену. Хочет вырвать кусок…

От боли я невольно разжимаю пальцы и роняю сковороду. Теперь только руки и ноги… Это все, что есть.

На счету буквально каждая секунда. Промедлю – сдохну. Зубы Дикого уже проникают под кожу… Боль усиливается и окончательно возвращает на землю.

Ни голода, ни эйфории… Зато есть нарастающий страх.

Добро пожаловать в реальный мир.

Надеясь, что нервные окончания у этих тварей не теряют чувствительность, бью Дикого коленом в пах.

Он издает подобие стона, тяжело дышит – хват челюстей слабеет. Я бью вновь – еще слабее.

Вторая тварь рядом и пытается дотянуться хоть до какой-нибудь части моего тела.

«МЯ-Я-Я-Я-ЯСО! МЯСО, МЯСО, МЯСО!!!»

Слюни Дикого текут по шее вместе с моей кровью…

– Отвали, отвали, отвали!!! – кричу я.

Третий, четвертый, пятый удары в пах – Дикий пыхтит, но не разжимает челюстей. Сколько же у него силы…

Удар в живот – закашливается и отпускает меня.

Удар в живот – сгибается пополам.

«Джеб» в нос налетевшей на меня Дикой – сломан.

На кухне какая-то возня и невнятное бормотание – первые «гости» очнулись. Я спешу туда – Дикие за мной.

Серега пытается встать, держась за край стола, лысый же с закрытыми глазами лежит на спине и стонет.

Живые…

Торопливые шаги настигают, совсем близко… Вот-вот… Не оглядываясь, я перепрыгиваю через Серегу, разворачиваюсь и ногой толкаю его к подоспевшим тварям. От такого подарка никто отказывается.

– Нет! Не-е-е-ет! – он в ужасе машет руками. – Крис! Братишка! Помоги!!!

Дикая впивается зубами в предплечье Сереги, а Дикий в шею. Вопит, дергается… Смотрит на меня, умоляет без слов. Одним только взглядом…

Я стою и тоже смотрю. Только сердце бешено стучит.

Пистолет… Он лежит всего в полуметре от меня. И как я его не заметил раньше…

Или не хотел замечать…

Желаемое, действительное. Реальность и иллюзия… Размывается сознание и неясен мир вокруг. Я беспомощно барахтаюсь в океане непонимания ВСЕГО.

Голос… Где ты… Может, вон там, рядом с Диким? Сидишь и усмехаешься над моей нерешительностью, растерянностью… Ты бы подсказал, что делать, направил бы. Подтолкнул к тому решению, на которое мне не хватает духа. Не позволяет страх, отгораживает слабость, держит что-то…

Помочь Сереге – риск ножа в спину. Такие гады переживут саму Вселенную. Разбежимся, залижет раны и придет с новым другом или же сам. Кто знает, чей пистолет на самом деле, и есть ли в арсенале что-нибудь еще…

Дикая выдирает порцию из предплечья и с чавканьем жует.

Серега плачет. Скулит. Бьется словно в агонии.

Дождаться, его смерти… Не лучше ли убить самому? Прекратить его страдания и себя обезопасить.

Убить…

Убить всех.

Я подбираю пистолет, опускаю флажок предохранителя и проверяю магазин – полный. Досылаю патрон в патронник… Взводится курок. Пальцем неуверенно касаюсь спускового крючка.

Это вынужденная мера… Именно здесь и сейчас. Если дорога за спиной будет чиста, то есть шанс потягаться со Смертью. Оторваться, убежать…

Серега воет.

Он понимает, ЧТО я обдумываю. Совершить… Дергается на полу, как выброшенная на берег рыба. Его лицо багровеет, от переносицы на лоб ползет вена. Одна. Толстая и вздутая.

Наверное, глаза человека не способны одновременно выражать столько боли и отчаяния, но вот они, прямо передо мной, с красными от лопнувших сосудов белками, застыли и смотрят на дуло пистолета.

– Нет! Нет! Помоги!

Челюсти Дикого приходят в активное движение – Серега орет, брызжет слюной. Из последних сил бьет Дикую. Она отшатывается и встает. Стоит, жует. Лицо с черными «червями» измазано кровью, которая капает с ее подбородка на мою кремовую плитку.

Кап. Кап-кап. Кап.

Убить всех.

– Прости… – шепчу я сам себе.

Я не знаю, как по-другому. Это лучший выход, чтобы выжить.

– Мразь! Убью! – выкрикивает Серега и пытается рвануть в мою сторону, но Дикий крепко его держит.

Убить всех!

Давлю на тугой спусковой крючок…

Хлесткий звук выстрела разносится по квартире, достигает всех ее уголков и вылетает через проем срезанной двери… В ушах звенит. В нос врывается знакомый со стрельбищ едкий запах пороха. Приятный запах.

Гильза вылетает с правой стороны и со звяканьем несколько раз отскакивает от пола…

Я не моргаю, не отвожу взгляд и вижу все: как голова Сереги запрокидывается назад, как напряжение в его теле уходит, как рот остается открытым в безмолвном посмертном крике. Я нервно выдыхаю, чувствуя, как где-то на моей душе с шипением выжигается клеймо «УБИЙЦА». Если бы Голос сейчас не молчал, то, несомненно, процитировал бы:

«Я видел их, кричащих, погруженных

В бурлящий пламень с головы до ног.

И показав рукой на осужденных,

Кентавр сказал: „Вот казнь земных владык,

Невинной кровью ближних обагренных…“»[10]

– Ты это… Как… Не надо… – лысый приходит в сознание и с ужасом отползает к холодильнику.

Я подхожу, на вытянутой руке приставляю дуло пистолета к его лбу и нажимаю на спусковой крючок.

За спиной должна быть Чистая Дорога.

Вырвавшаяся из затылка пуля, окропляет белую дверцу кровью и застревает в ней. Навсегда. Запах пороха заполняет ноздри, в ушах звенит сильнее. Раздающиеся позади хрипы, дают понять, что теперь внимание тварей переключается на меня.

За спиной должна быть Чистая Дорога.

Выстрел. Выстрел. Выстрел… Тишина.

После всех криков, хрипов и пальбы наконец-то наступает тишина.

На моей кухне, на моей кремовой плитке… Четыре тела. Я смотрю на них. Одновременно и пристально, и отстраненно. Могу сосредоточиться на любой мельчайшей детали, но также и ни на чем абсолютно…

Пустая голова выдает НИЧЕГО. Белый шум. Переключите канал.

Срезанная дверь врывается первой мыслью. Сколько Диких там, вне квартиры? Нужно собраться.

Соберись!!!

Стянув пропитанную собственной кровью футболку, я отбрасываю ее и направляюсь в ванную. Обработка укуса – главная задача. От заражения не спасет, но… Если оно передается именно таким путем.

Передается ли оно вообще?

Промывка раны не занимает много времени. Параллельно я стараюсь восстановить дыхание и успокоить колотящееся сердце. Смотрю в зеркало над раковиной – широкие зрачки. Под глазом дергается. Тик.

Переживу.

* * *

– Убил, – отвечаю я Варе, войдя в комнату. Скрывать что-то от нее глупо. Как минимум, она все слышала.

Страх в глазницах.

– Не умру. Не помнишь, где аптечка?

Молчание.

– Нельзя иначе… – я достаю из шкафа коробочку с лекарствами, беру необходимое. Сажусь на кровать. – Времена меняются…

Молчание.

Перекись водорода шипит, попав на рану. Излишки я убираю ватой. Наношу йод и приклеиваю пластырем сложенный в несколько раз бинт. На скорую руку, не совсем верно, но времени нет.

Свежая футболка горчичного цвета – лучшего и не придумать.

Укус болит и создает дискомфорт. Терпимо.

Неожиданно наваливается усталость… Ноги слабеют. Организм требует отдыха и перезагрузки. Слишком много событий, слишком много потрачено сил.

Вопросительный взгляд.

– Не знаю. Здесь точно не останусь. Переночую… Может, у этих… молодых… Если дверь не заперта. К Сереге бы я не хотел… А утром посмотрим, что дальше, – я достаю магазин из пистолета.

Три патрона. Стоит обыскать тела. Возможно, найдется еще.

Возвращаюсь на кухню. Перешагиваю через одно тело, второе, третье… Сглатываю подступивший к горлу ком, делаю вдох и закашливаюсь. Будто вместе с воздухом, внутрь попало что-то…

Собственная слюна? Такое бывает… Не в то горло, как говорится.

Кашель только усиливается. Я держусь за край стола и буквально задыхаюсь. Беспомощно открываю рот, хриплю…

Трупы, мертвецы, тела… Они все смотрят на меня. Холодно, осуждающе…

– Зачем?

– Тебе полегчало?

– Оправдания!

– Мы не заслужили!

– Ты пожалеешь…

– Хр-хрхр-ррхрхрррр…

– Убийца!

– УБИЙЦА!

– Заткнитесь!!! – кричу я и переворачиваю стол.

Грохот вытесняет голоса. Кашель отступает.

Тяжело дыша, я спешно обыскиваю карманы тех, кто вломился в мою квартиру. Кроме сигарет – ничего. Значит, три патрона – это все, что у меня есть.

Прочь из кухни. Не споткнуться о Дикую… Подобрать сковороду. Пригодится. Пистолет на самый крайний случай будет ждать за пазухой.

Тревога.

– Не блевал, не волнуйся. Просто слюной подавился… Как в детстве, помнишь? А ты вечно давилась бабушкиными пирожками. С такой жадностью их ела… – я улыбаюсь.

Ослепительная улыбка.

– Да… Они были самыми вкусными…

Надежда в глазницах.

– Вернусь, сказал же. Не бойся, – я обнимаю Варю и ухожу.

Осторожно наступаю на входную дверь – лязгает. Не так громко, как могла бы. Рядом с ней я нахожу болгарку, лом и монтировку.

Монтировка… Она гораздо удобнее, поэтому беру ее вместо сковороды. Уже лучше.

Дверь к молодым распахнута. Я медленно, почти не дыша, захожу к ним.

На пороге валяются пакеты с раздавленными и залитыми скисшим молоком продукты. В куче разбитых яиц лежит пара телефонов с треснувшими экранами. На полу коридора размазано засохшее пятно рвоты болотного цвета, брызги которой есть и на обоях, и на тумбочке, и на белых женских кроссовках у стены.

Я закрываю дверь на оба замка. Думаю секунду…

– Эй! – бью монтировкой по деревянной напольной вешалке при входе. Пара курток, одна шапка, две кепки. Пластмассовая коротенькая ложка для обуви.

Тишина в ответ. Нет хрипов, нет шарканья. Никто не бежит ко мне, выпучив глаза.

Проверить все равно надо.

Гостиная, спальня, кухня, ванная комната и туалет – никого.

Жалобно заворчавший живот просит поесть. Не рискнув брать продукты из пакетов в коридоре, я открываю холодильник на кухне.

Банка консервированной кукурузы. Одинокая. Два сырых кабачка на нижней полке и зубчик чеснока.

Как будто открыл свой холодильник. Только алкоголя нет.

Я запираюсь в гостиной. На всякий случай подпираю дверь комодом. Задергиваю шторы и в полумраке, сидя на сером диване, ем кукурузу.

Металлическая ложка постукивает по металлической банке. В абсолютной тишине это звучит удручающе. Напротив – телевизор, диагональю не меньше метра. Я наблюдаю за своим отражением в его темном, выключенном экране.

Не моргаю.

Ложка за ложкой… Желтые зерна отправляются на переработку.

После второго «ужина» я ложусь на спину и засыпаю. Наверное, даже раньше, чем сомкнулись веки.

Скелет

– И почему ты сам не поедешь? Обещал же! – возмущается Рита, когда сестра выходит из комнаты.

– Лишний час с родителями ей не помешает. Ты же знаешь, какие у них отношения, – я продолжаю невозмутимо сидеть в любимом бордовом кресле, но со странным ощущением… Как будто я – это вовсе не я…

– Вот именно! Не дай бог, они поругаются по дороге к нам!

– Не поругаются. Варя будет паинькой, – ощущение вроде бы уходит, появляется ясность.

– Та-а-ак! И что ты пообещал ей? – Рита прищуривает свои карие глаза и подходит ко мне.

– Я? Ничего! Да как ты смеешь подозревать меня в подкупе родной сестры?! – театрально всплеснув руками, я лукаво улыбаюсь.

– Признавайся!

– Так и быть… Модель скелета в натуральную величину. Она давно ее хотела.

– Я знала! – Рита садится на меня. – Повезло ей с братом.

Варя просовывает голову в приоткрытую дверь и корчит гримасу.

– Эй! Подождали бы пока я уеду! Устроили тут разврат при ребенке…

– При ребенке? А, случайно, не этому ребенку я только что доверил свою машину? И детям, кстати, не дарят никаких страшных скелетов! Это навредит их хрупкой психике и…

– Да все-все. Поняла. Уже еду! – ворча, но предвкушая подарок, она забирает ключи с тумбочки.

Я закрываю за ней дверь и возвращаюсь к Рите, застывшей у окна.

– Волнуешься? – спрашивает она.

– Я всегда волнуюсь, когда вижу твои трусики…

– Дурак! – Рита одергивает вниз поднявшийся край короткого халатика и поворачивается ко мне лицом.

– Если серьезно, то немного переживаю, – я улыбаюсь и обнимаю ее. – Я с ними и так не очень-то общаюсь… Но… Они ведь мои родители. Хотя бы один мой выбор одобрят.

– Уверен, что я им понравлюсь? Свадьба через неделю им тоже понравится?

– Ну… Сегодня об этом им не скажем. Не все сразу. И, да, я уверен, что ты им понравишься. Особенно то, что ты успешный адвокат… Жди кучу вопросов от отца и его повышенное внимание!

– Ладно… Люблю тебя… – она прижимается ко мне.

– И я тебя люблю. Все будет хорошо…

Рита с теплом смотрит в мои глаза, проводит ладонью по щеке и, притянув к себе, целует. Такие мягкие губы… Нежная, пахнущая миндалем кожа… Этот аромат кружит голову, ноги становятся ватными, и я теряю контакт с землей…

Наши сердца бьются чаще, дыхание становится глубже, а поцелуй из невинного перетекает в более чувственный и страстный. Я на миг открываю глаза и вижу, что лицо Риты, она сама и комната целиком отдаляются, вытягиваются в прямые линии, сужаются в точку… Затем все погружается во мрак.

Вспышка.

Ночь. Вдалеке воет приближающаяся сирена «скорой». Сильно пахнет жженой резиной…

Я стою на дороге, освещенный фарами нескольких машин под испуганными взглядами людей. Поодаль лежит до боли знакомый автомобиль, но разбитый и искореженный. С дырой в лобовом стекле. Глаза женщины, что находится ко мне ближе всех, блестят от подступивших слез, и, понимая, что я в некой растерянности, она указывает дрожащей рукой куда-то вниз…

Я смотрю под ноги, которые тут же лишаются сил и подкашиваются. Колени ударяются об асфальт рядом с бездыханным, переломанным телом девушки. Мне не требуется и секунды, чтобы узнать израненное, залитое кровью лицо.

– Варь… Варя! – я прикладываю дрожащие пальцы к ее шее, понимая, что пульса не обнаружу, но отказываюсь в это верить. – Нет… нет… нет… Варя…

Слезы мешают ясно видеть… Воздуха не хватает. Я обнимаю безжизненное тело сестры, уповая на то, что это всего лишь страшный сон. Самый страшный, какой только можно придумать.

Я прижимаюсь к сестре… Это моя вина. Это я должен был забрать родителей…

– Варя… Варя… Сестренка… Прошу… Я должен умереть… Я умру! Только живи… Пожалуйста… – внутри меня, как и в лобовом стекле машины, зияет огромная дыра. Пустота, за которой скрывается бесконечная и непроглядная тьма. Такую рану не зашить… Только в утиль.

Отдайте в утиль целиком. Всего меня. Уничтожьте, чтобы я не чувствовал ничего.

Вой «скорой» совсем близко. Как и свет ее фар… Он все ярче и ярче. Водитель и не думает тормозить – давит на газ, набирая скорость.

– Не тормози… Давай! – я прижимаю тело Вари к себе и кричу. – Ну же!!! Давай!!!

Лучше умереть здесь и сейчас, чем угасать годами от разъедающей изнутри боли. Единственное, что у меня было… Единственный якорь… Единственный человек…

Но мир вокруг исчезает, ныряет во мрак… И снова…

Вспышка.

Я открываю глаза и вижу свое отражение в темном экране телевизора напротив. Метровая диагональ… К двери пододвинут комод. Квартира молодых, значит. Просто сон… Просто кошмар, который периодически меня навещает. Не дает расслабиться. Держит в агрессивно-депрессивном тонусе.

– Прости… Если б я мог, то не давал бы этому кошмару повторяться…

Голос действительно сожалеет и хотел бы помочь. На этот раз он говорит тихо и осторожно, чтобы не напугать внезапным появлением.

08:59 – часы показывают утро.

– Спасибо… – отвечаю я хриплым после сна голосом и встаю со скрипучего дивана.

Шторы – открытое окно – подоконник.

Облокачиваюсь на него и изучаю улицу по эту сторону дома. Ничего нового: Дикие едят, трупы лежат, живые прячутся.

Две женщины быстрыми шагами передвигаются по дороге между брошенных машин. На обеих черные брюки и некогда белые блузки. Волосы растрепанные, обуви нет. Перебежки сменяются «гусиным» шагом, а «гусиный» шаг переходит в ожидание за укрытием.

И вновь перебежка. И вновь укрытие.

Им удается проскользнуть незамеченными и забежать за угол. Далеко ли уйдут…

Мужской вопль совсем неподалеку привлекает внимание нескольких Диких. Захрипев, они отправляются на поиски новой добычи, так и не доев старую.

Их поведение… Слишком непредсказуемое. То быстрые, то медленные. То игнорируют, то срываются с места на любой звук.

Игра на скорость, игра на опережение, игра на выживание. Но удача стоит во главе всего.

Я достаю телефон.

– Вызываемый вами абонент не отвечает. Пож…

– Вызываемый вами абон…

Артем и Ева не берут трубки.

– Что будешь делать?

– Не знаю.

Один Дикий прекращает разрывать чье-то тело, встает и уходит. Просто потому что… На одну ногу босой, ковыляющий в неизвестном направлении Дикий… Его шлепающая по асфальту ступня вызывает у меня улыбку.

– Весело?

– Предлагаешь поплакать?

– Предлагаю раздобыть еду.

Мысль здравая. На сытый желудок сходить с ума гораздо приятнее. Но мелкие магазины внизу с большой вероятностью либо разграблены, либо разгромлены, а до супермаркета, находящегося отсюда минутах в семи, добраться живым будет нелегко. Там уж точно еще имеются запасы.

Что ж… Значит, за дело.

– Ну и как ощущения?

– Ты о чем? – я с треском разрываю найденную в комоде белую футболку и наматываю ее на левое предплечье.

– Об убийствах.

– Ты же у меня в голове. Покопайся – узнаешь, – со второй белой футболкой проделываю то же самое, затягиваю ткань потуже и отодвигаю комод от двери.

– Я хочу от тебя услышать.

Голос говорит настойчивей.

– Никаких ощущений… – я пожимаю плечами.

– Совесть не мучает?

– Не до нее сейчас.

На кухне я нахожу ящик со столовыми приборами и достаю нож с коротким лезвием. Четыре патрона – слишком мало, чтобы ходить только с пистолетом, а монтировкой сильно не помашешь, если Дикий прижмет.

– Понятно… Как шея?

– Шея…?

Точно. Шея. Вчера она была прокушена и болела, но сегодня… Ничего не чувствую.

Сняв повязку и подойдя к зеркалу в прихожей, я обнаруживаю, что рана затянулась. Совсем. Ни намека на укус.

– Не благодари.

– Как это…

Копилка вопросов переполнена. Копилка ответов практически пуста.

Удивляться стоит в более спокойное и стабильное время – не сейчас. Пока, чтобы выжить, необходимо свести эмоции к минимуму и… Что-то делать. В первую очередь – провизия. А жить можно и в этой квартире.

Ухватиться за логику. Не терять рассудок.

Пластырь и бинт я бросаю в пакеты с продуктами у двери. Вынесу их, когда вернусь. Если вернусь.

Левое предплечье на уровне груди, правая рука сжимает рукоятку ножа. Монтировку с собой не беру.

Я выглядываю в подъезд, прислушиваюсь… Абсолютная тишина. Ни шороха, ни хрипа.

С пятки на носок. С пятки на носок.

Бесшумно прохожу мимо лежащей у моей двери болгарки и иду вдоль провода, который тянется от нее прямиком в квартиру Сереги. Если пистолет принадлежал ему, то есть шанс, что где-то у себя дома он припрятал еще патронов… Невелик шанс, но есть. Хотя, скорее всего, оружием владел лысый.

В коридоре меня встречает резкий запах гниения. Стучу рукояткой ножа о стену – звук никого не привлекает.

Замки не трогаю. Если придется отступать, то они только задержат. Сожрут драгоценные секунды. Потом сожрут и меня… В квартире молодых я об этом не подумал.

– Знания приходят с опытом.

Такой опыт может стоить жизни, а мертвецу знания ни к чему.

Мертвецу… Где-то здесь он точно есть. Этот запах ни с чем не спутать… Но после многих лет работы судмедэкспертом, ощущения уже не те.

Труп – это работа. Запах – это работа.

Он напоминает гниющие продукты в мусорном ведре, которые томились пару недель: куски овощей, остатки яичного салата, комок тушеной капусты, шмат мяса… Свинина, говядина, курица – без разницы. Вонь невыносимая.

Свои первые «встречи» с телами я переносил с трудом, но вида не показывал. Засмеяли бы. Привык быстро, ведь сосредоточенность на деле отлично отвлекала, переманивая внимание на себя.

Сейчас отвращения нет. Просто факт.

Наличие трупа в квартире Сереги весьма настораживает…

Поворот направо – комната со старым телевизором, кроватью, на которой разбросано мятое постельное белье, большим шкафом у окна и двумя старыми прикроватными тумбочками. Чуть дальше поворот налево – туалет, еще дальше – ванная. В конце коридора, перед входом на кухню, лежит кучка скомканных простыней с засохшими пятнами крови. А за закрытой дверью царит тишина.

Я прижимаюсь к стене и практически не дышу.

– Не бойся, я помогу.

Как ни странно, но это успокаивает. Особенно учитывая то, что Голос вытащил меня из торгового центра. Да, я уверен… Именно он. Только не знаю как.

– Узнаешь. Потом… Давай уже войдем.

Я киваю, сжимаю покрепче рукоятку ножа и толкаю дверь. Со скрипом она открывается, и запах разлагающегося тела всей своей мощью врывается в нос.

Мы делаем шаг на кухню: ни живых, ни Диких, но…

Раковина, столешница рядом с ней, обеденный стол и линолеум – все залито кровью.

На разделочной доске лежат отрубленные кисти рук и предплечья. Под столом – женский халат и нижнее белье. У холодильника стоит черный мусорный пакет, под которым виднеется расплывшаяся багровая лужа.

Жена… Наверное…

Я выхожу и закрываю дверь. Подтверждать догадку копанием в пакете, естественно, нет ни желания, ни необходимости. Может, головы и вовсе нет…

– Да уж… За что он ее так…

Хороший вопрос. Но ответ на него, вероятно, прост.

Алкогольный дели́рий или «белочка». Алкогольный психоз, который буквально сводит человека с ума. Особенно по ночам, когда зрительные и слуховые галлюцинации могут довести вот до таких жестоких убийств… Голоса обращаются к пьянице, дразнят его, приказывают что-нибудь сделать, подталкивают к странным поступкам. Полностью увязнув в галлюцинациях, он начинает беседовать с этими голосами и приступает к активным действиям.

Не у всех «белочка» протекает именно так, но у многих.

В том, что Серега ловил иногда этого «зверька», я не сомневался – лично видел несколько приступов, да и поведение в целом, когда он напивался вусмерть.

– Повод и не нужен. Достаточно идеи, галлюцинаций и голосов… – я замолкаю, обдумывая то, что эти клинические проявления есть и у меня.

– Посмотрим в комнате. Может, патроны там?

– Может…

– Не забивай голову. Я не галлюцинация, поэтому…

– А кто ты? Имя хоть есть? – я понимаю, что он вряд ли ответит, но попытка не пытка. Не первая и не последняя.

Когда-нибудь Голос расскажет.

– Имя есть.

– Ладно. Молчи… Не до тебя все равно.

Комната – шкаф. Я распахиваю дверцы.

Рубашки, штаны и платья криво висят на вешалках, в коробках внизу женские потертые туфли и мужские ботинки, наверху куча каких-то газет, журналов и за всей этой макулатурой лежит прямоугольная коробочка.

Я достаю ее – увесистая. Внутри, в углублениях черного бархата покоятся «финка НКВД» и ножны.

Рукоять из дерева, S-образная гарда, хищное острие и блестящее, без единого пятнышка лезвие – такой нож был у моего деда и вызывал у меня неописуемый восторг каждый раз, когда он разрешал его просто подержать в руках.

Кухонный нож я оставляю в коробочке, ножны убираю в карман, а вот финкой вооружаюсь. Она гораздо удобнее ложится в руку, приятная на ощупь – уверенности прибавляется.

В комнате больше ничего полезного не попадается. Значит, пора возвращаться к Варе.

Крадусь – покидаю квартиру Сереги.

Крадусь – прохожу вдоль провода болгарки.

Останавливаюсь – запах гниения выносится теперь из моей квартиры.

Я замираю перед срезанной дверью. Вонь намного мощнее, чем там, у Сереги… Но это невозможно. Не могли же они все разлагаться с такой скоростью…

Шаг – дверь лязгает под моим весом.

Шаг – дверь лязгает еще раз.

Шаг – я приближаюсь к кухне.

Указательным и большим пальцами левой руки зажимаю ноздри и дышу ртом. Даже для моего обоняния это перебор.

Захожу на кухню, и мой взгляд сразу приковывается к вздутым телам Диких…

Трупный гигантизм? Невозможно… Он развивается к концу второй недели, а после их смерти не прошло и суток…

В который раз я с трудом верю в то, что вижу. В то, что происходит… Но вот они лежат на моей кремовой плитке.

Их фиолетовые лица, кажется, готовы лопнуть: веки набухли, глазные яблоки выступили из орбит, язык набух… Из носа вытекает сукровичная жидкость грязно-красного цвета…

Однако в телах Сереги и лысого почти ничего не изменилось. Разложение идет обычным ходом. Да, если присмотреться, то…

– Б-б-б-б…

Что это?

Я оглядываюсь назад, готовясь нанести удар ножом, но вижу лишь пустой коридор.

– Б-б-б-б…

Откуда это?

Сердце разгоняется до сотни ударов в минуту.

– Б-бм-м-м…

Сто десять.

Какое-то дрожащее мычащее заикание. Я слышу его. Словно кто-то пытается заговорить.

– Б-м-м-м-м…

Сто двадцать.

Не в моей голове. Точно не в моей голове.

Дыхание учащается. Я верчу головой и…

– М-м-м-м-м… Хр-р-рхр-рр-х…

Мычание переходит в хрипы. Я смотрю на Дикого – на Дикую. Оба тела лежат на спине.

Прислушиваюсь – ничего.

Но вдруг челюсти Дикого приходят в движение, и разбухший, вывалившийся наружу язык начинается шевелиться…

– М-м-м… Хрх-хрхрр-р… – звук исходит из его рта.

Сто пятьдесят.

Нет… Как? Он же мертв…

– М-м-м-м… – мычит Дикая.

Ее выпученные глаза повернуты в мою сторону, язык смещается к левому краю открытого рта, затем к правому…

– М-м-м-м…

Мерещится. Мне это просто мерещится. Они не могут…

– М-м-м-мо-о… Мо-ож-ж… Можеш-ш-шь… – хрипло произносит Дикий.

– Н-н-н-а-а… На-ас-с-с… – продолжает Дикая.

– В-в-в… Вс-с-с… Вскры-ы-ыть… – заканчивает Дикий.

– Зачем мне вас вскрывать? – спрашиваю я шепотом.

Зачем с ними разговаривать…?

Уйти, убежать подальше, прочь, прочь, прочь!

Но…

– Ты-ы-ы-ы сам этого хочеш-ш-ш-шь…

Это сказал кто-то из них? Сейчас никто не двигался. Определенно… Никто. Лица без движения. Языки тоже. И на меня не смотрят.

Серега и лысый лежат неподвижно. Мертвецы…

– Вскрой! – кричит Дикий, и из его рта вылетает серая жижа.

– Вскрой! – кричит Дикая, и из ее рта тоже вылетает серая жижа.

Брызги вверх. Брызги вниз.

– Вскрой! Вскрой! Вскрой! Вскрой! – кричат они в один голос.

– Нет!!! – я разворачиваюсь, чтобы покинуть эту кухню и никогда не возвращаться к этому кошмару. К галлюцинации… Да… Галлюцинация.

– Вскрой! Вскрой! Вскрой! Вскрой! – крики за спиной становятся громче, и в этот момент кто-то хватает меня за лодыжку.

Сердце чуть ли выскакивает из груди, в животе страх пробивает дыру, засасывающую остатки вменяемости…

Я в ужасе веду взгляд к ноге…

И ничего. Там никого нет. Никто не держит.

– Вскрой… Посмотри, что внутри…

– Так интересно…

– Может, и нас вскроешь?

– Псих гребаный.

– Сам ничуть не лучше…

– Давай же, загляни в наш внутренний мир.

– Боишься найти там Бога?

Я не могу уйти… Эти голоса… Они приковывают к месту. Тянут обратно…

– Псих!

– Убийца!

Невозможно различить, кому они принадлежат. Звучат отовсюду… Кажется, Дикие бьются в конвульсиях. Кажется, Серега и лысый куда-то встают…

Кажется, кажется, кажется…

Я все сильнее вжимаюсь спиной в стену, надеясь, что она меня сожрет. Всосет в себя и защитит от этих… От всех.

ВСКРЫТЬ… ВСКРЫТЬ, ВСКРЫТЬ, ВСКРЫТЬ!

Так надо. Зачем?

Отвечаю раньше, чем задаю вопрос.

Мозги плавятся…

ВСКРЫТЬ, ВСКРЫТЬ, ВСКРЫТЬ, ВСКРЫТЬ, ВСКРЫТЬ!

Я сжимаю рукоять ножа покрепче и делаю первый, неуверенный и дрожащий шаг в сторону тел. Теперь они молчат и не двигаются…

Успокоились. Тогда не нужно их трогать…

ВСКРЫТЬ!!!

Как именно? Как раньше? Или…

Дикая жизнь – дикие методы.

Интересно…

Еще шаг… Второй и третий. Я стою над вздутым трупом Дикого. Признаков жизни нет, признаков галлюцинаций пока тоже нет. И запаха нет… Он-то должен был остаться.

Все прошло?

Что было на самом деле? Что есть на самом деле…

Вскрыть…

– М-м-м-м-мммм… – Дикий опять мычит.

– М-м-м-м-мммм… – приходит в сознание Дикая.

ВСКРЫТЬ!!!

По средней линии от края нижней челюсти до лона… Широким разрезом рассечь кожу с подкожной клетчаткой… Под мечевидным отростком вскрыть брюшную полость…

Если причина в «Клауд», то нам… мне… Мне нужны легкие.

ВСКРЫТЬ!

Отсепарировать кожно-мышечный лоскут от грудной клетки… Реберным ножом рассечь хрящевые части ребер…

– Ра-а-аз-ру-у-у-би-и на-а-ас, – шипя, протягивает Дикая.

РАЗРУБИТЬ!

Добраться до легких. Посмотреть, что с ними. Посмотреть, что внутри. Разобрать, разобрать, разобрать.

РАЗЛОМАТЬ!

Рву рубашку на Диком и направляю нож лезвием вниз. Рассечь холодную кожу – есть. Как по маслу… Эпидермис отслаивается, буквально стекает и комкается – гнилостное отторжение. Отсепарировать лоскуты – есть.

Запах – нет. Так быть не должно. Но…

– М-м-м-м-м…

– М-м-м-м-м…

Мычат… Из их ртов вновь вылетает серая жижа. То, что я потерял обоняние – настоящее чудо, потому что иначе…

Прилагаю усилие, чтобы финка выполнила работу реберного ножа. Капли пота выступают на моем лбу, мышцы предплечий сильно напряжены… Кисти рук влажные от выделений трупа.

Органы тусклые, расползающиеся. Где же запах?

Принюхиваюсь осторожно – ничего.

Пересекаю первые ребра и грудино-ключичные сочленения. Отделяю грудино-реберный лоскут и откладываю его в сторону.

Легкие… Вместо них я вижу черную бесформенную массу, структурой напоминающую овсяную кашу. Пытаюсь ее вытащить, но она растекается по ладоням и ускользает сквозь пальцы.

Что я хотел увидеть? Зачем это все? Я просто теряю рассудок. Теряю связь с миром…

Дикие не шевелятся, не мычат, не говорят со мной. Очередная галлюцинация. Еще пара таких приступов, и я окончательно сойду с ума.

Окруженный мертвецами.

Своими жертвами.

Я сижу на полу.

Хочется есть…

Отмыться. Нужно отмыться. Вода заберет грязь, унесет в трубы пот и гниль. Она должна очистить тело.

Я шаркаю в ванную с опущенной головой.

Кран – настроить теплую струю из душа. Сбросить кеды. Стянуть носки. Размотать с предплечья порванные белые футболки. Снять свои футболку, шорты и трусы. Увидеть в зеркале худощавое тело, осунувшееся лицо и пустой взгляд.

Выполнено.

Теперь под душ…

* * *

Я захожу в комнату, обмотанный ниже пояса полотенцем, чтобы не смущать Варю. Бросаю на кровать пистолет, телефон и тщательно отмытую финку.

– Привет…

Радость в глазницах.

– Все хорошо, просто кое в чем разбирался, – я улыбаюсь Варе и лезу в шкаф за свежими вещами.

Под полотенцем надеваю «боксеры» и бросаю его на пол. Тянусь за шортами, но нарастающий рокот за окном меня прерывает…

Догадка.

– Вертолет? А ну-ка, пойдем, – я тащу Варю на лоджию и ставлю рядом с собой. – Вон там, видишь?

Не один, а целых пять вертолетов грохочут с левой стороны. Довольно низко над землей. Они ближе и ближе. Уже можно рассмотреть некоторые детали и понять, что это военные. В сером цвете, хищные вытянутые морды…

Тот, что позади всех, сбрасывает скорость, снижается и зависает метрах в двадцати над небольшим пустырем напротив дома.

– Поздновато для помощи населению… Что думаешь?

Молчание – знак согласия.

Боковая дверь вертолета отъезжает в сторону. Наружу выплевывается веревка и, как только она касается земли, один солдат проскальзывает по ней вниз, отбегает в сторону и достает из-за спины автомат.

Облаченный в черную форму, с противогазом на голове он застывает на месте, походя на безжизненную статую.

На шум собираются Дикие. Плетутся со всех сторон к вертолету, из которого спускаются еще четверо солдат. Такая же форма, такие же противогазы. Рассредоточившись по кругу, они вскидывают такие же автоматы и также застывают.

Любопытство.

– Да, и мне интересно… – говорю я, наблюдая, как вертолет набирает высоту и скрывается из вида.

На смену грохота лопастей приходят звуки выстрелов, эхом разносящиеся по округе. Привлекают новых тварей…

По одной пуле на Дикого. Без лишних движений, без потраченных впустую патронов. Четко и слаженно. Они держат под контролем все направления, не давая шанса близко к ним подобраться.

– Может, это удачный момент?

Опасение.

– Им там не до меня. Все получится… – внезапная волна бодрости и воодушевления толкает на действия. – Если не буду тормозить, то успею.

Я возвращаюсь с Варей в комнату.

Свободные шорты болотного цвета, свободная бордовая футболка – ничто не должно сковывать движения. Носки белые.

Усмешка.

– Разве что, на свидание со Смертью…

От этих слов Варя мрачнеет.

– Да шучу я! Шучу! – я подбегаю к ней, хватаю за костлявые кисти, и кружу ее по комнате.

Колесики, прикрепленные к стойке, на которой держится Варя, чуть слышно скрипят.

– Так, не отвлекай. Я быстро… Туда-обратно, – я возвращаюсь к шкафу и обдумываю, чем получше замотать левую руку.

Рваные футболки – неплохо, но…

Где-то на кровати вибрирует телефон – подлетаю с колотящимся сердцем и смотрю на экран.

Артем… Принимаю вызов.

– Артем! Живой?! – зачем-то кричу в трубку.

– Крис… Да, живой… Пока… Пока что. Ты где? – говорит он неуверенно и сбивчиво.

– Дома, а ты? Где Ева?

– Я в бургерной застрял… Мы на прошлых выходных тут сидели. Помнишь? – Артем переходит на полушепот.

– Помню. Ева с тобой?

– Нет. Она в Эрмитаже. В каком-то зале с другими детьми и экскурсоводом закрылись.

Артем и Ева живы – хорошо. Даже недалеко друг от друга. Но то, что они в центре города – плохо. Очень плохо…

– Ты один? Что снаружи?

– Да, один. Было еще трое, но… теперь… Крис, скажи, что я сплю… – его голос дрожит.

– Хотелось бы верить. Ты видел, что с людьми происходит?

– Это разве люди… Твари какие-то. Одержимые… Почти все такие. Но… эти трое со мной. Их тошнило, а потом… Они просто не встали, – Артем судорожно выдыхает.

– У меня тут то же самое… Ты не ранен?

– Нет… Нет. А ты как?

– В порядке, – я провожу ладонью по шее. – Я Еве не смог дозвониться. Она как? Держится?

– Держится. Ты же знаешь… Она сильная.

– Да уж. Надо ее оттуда вытаскивать. Мне бы к тебе попасть…

– Забудь. Пешком ты будешь полдня тащиться. Не факт, что дойдешь… Там столько тварей… А дороги завалены машинами, так что и на колесах не вариант.

На колесах…

– Попробую найти мопед или мотоцикл. Или велосипед… Даже если на велике ехать, то доберусь часа за полтора. Может, раньше.

– Все равно долго. А вдруг с Евой что-нибудь случится? – Артем забеспокоился.

– Один ты точно к ней не доберешься. Вдвоем будет проще. Я тут набрался опыта… Короче, прорвемся. Ты только жди на месте, – я надеюсь, что Голос будет на подхвате.

В торговом центре он спас мне жизнь, но спасет ли ее снова?

Надеюсь…

– Ну… Хорошо. Постарайся быстрее, но не подставляйся.

– Принял. И будь на связи!

– Окей.

– Все, до встречи!

– Жду! – Артем слегка приободряется и сбрасывает звонок первым.

Гудки. В левом ухе протяжно звенит.

Беспокойство. Почти паника.

– Разве есть варианты? Это единственные близкие мне люди… – я понимаю, что вероятность моей смерти крайне велика, но не могу сидеть сложа руки.

Нет уж.

Солдаты продолжают отстреливаться. Быстрыми шагами, оказываюсь на лоджии и оцениваю ситуацию: на меня точно никто не обратит внимания.

Пуля – голова.

Многие Дикие сменили неспешность на стремительный бег. Некоторым удается почти достичь цели, но тут же получают пулю в голову. На этот раз в действиях солдат есть что-то странное… Пока неуловимое…

Нет времени.

Обратно в комнату. Собраться, собраться!

Грусть в глазницах.

– Все будет хорошо, обещаю… Смотаюсь за ребятами и вернусь. Обязательно вернусь, – попытки ее утешить разрывают меня изнутри.

В животе возникает это ноющее чувство… Как будто голод… Это чувство… Как будто зияющая дыра, вместо внутренностей… Это чувство… Как будто пустота…

К горлу подступает ком.

Я справлюсь.

Складываю в рюкзак аптечку, запасную одежду, внешний аккумулятор для телефона и, застегнув молнии до упора, закидываю его на плечи. Чтобы он не болтался и не мешал при беге или в стычках с Дикими, защелкиваю на груди и поясе ремни. Левое предплечье обматываю двумя своими разорванными футболками – не должны прогрызть. По крайней мере, не сразу…

План: пихать предплечье в пасть твари, а пока та будет занята попытками прокусить ткань…

Нож – шея – смерть.

За пазуху убираю пистолет и в правую руку беру финку. В теории-то все просто… А на экзамене могу провалиться. Насмерть.

Промелькивает страх.

– Я тебя спрячу, и никто не найдет и не украдет, – я распахиваю дверцы шкафа и аккуратно ставлю Варю вглубь, прикрывая куртками и кофтами. – Что за глупости? Не плачу. Просто от запаха глаза режет.

Недоверчивый взгляд.

Обоняния до сих пор нет… Но Варя об этом не знает.

– Мне пора… – слышу дрожь в собственном голосе. Лишь бы она не услышала…

Понимание.

– Сиди тихо и веди себя хорошо. Увидимся… – я обнимаю ее, скрывая выступившие слезы, и закрываю шкаф.

Возвращаться в квартиру не имело смысла. Двигаться вперед – единственное верное решение, пускай и невыносимо сложное. Я пять лет не мог принять потерю сестры, вцепившись в эту так и не подаренную модель скелета… И медленно сходил с ума…

Грудь наполняется тяжестью, которая тянет вниз неподъемным грузом…

Я справлюсь.

– Прощай, сестренка… – шепчу я, останавливаюсь на срезанной двери и…

Справлюсь. Только не оглядываться…

Голос молчит, но его немое присутствие ощущается, как никогда раньше. На секунду кажется, что он берет под контроль мои ноги и передвигает их.

Вот шаг левой – лязгает дверь.

Вот шаг правой – еще один лязг…

– Прощай… – повторяю я и иду к лестнице.

Дорога

Последняя ступенька – дверь. Чтобы ее открыть, необходимо нажать на маленькую кнопку слева, и вместе с этим раздастся писк. Не очень громкий, но привлечь Диких способен.

Выхода нет.

Палец – кнопка – писк.

Семь коротких «Пи-пи-пи-пи-пи-пи-пи»…

Медленно опускаю ручку и также медленно приоткрываю дверь – никакого скрипа. Постепенно обзор становится шире. Убедившись, что Диких в пределах видимости нет, я выхожу во внутренний двор.

Два тела чуть впереди на асфальте. Одно тело у дальней парадной. Одно тело в трех метрах от меня.

Девушка…

Черная помада, черная обводка вокруг глаз. Короткая джинсовая юбка, множество серебряных колец на пальцах и черная татуировка на правом бедре – «ловец снов».

Шея разорвана, откушена часть щеки, открытый перелом большеберцовой кости левой ноги. Раны совсем свежие. Дикого, возможно, отвлек шум вертолета или стрельбы, и он ушел прочь от своей добычи.

Возле тела лежит небольшой кухонный нож. Чистый, не запятнанный кровью…

Двигаясь вдоль стены дома, я огибаю его и попадаю на бульвар, который тянется от станции метро до крайней точки района, где до сих пор возводят новые многоэтажки. Возводили…

Конец муравейников.

Конец бесконечной застройки.

– Сверху было не так хреново…

Голос верно подмечает… С позиции наблюдателя в безопасной квартире все выглядело, конечно, хреново, но не настолько. Здесь, в непосредственной близости с трупами, когда видишь снующих и жрущих Диких… Становится по-настоящему не по себе. Становится жутко.

Тела повсюду, и большая часть из них находится на той же стадии разложения, что и Дикие на моей кухне. Однако гниют не только твари, но и люди.

– Люди и при жизни гнили.

В яблочко.

С переломами, укусами, обглоданные, выпотрошенные или вовсе нетронутые… И все-таки, процентов девяносто тел, выглядят так, будто они лежат не меньше двух недель. На самом же деле, им от силы два-три дня.

– А что насчет свежих?

– Иммунитет? – я прячусь за красным внедорожником от бегущего по дороге Дикого.

Спешит на звуки выстрелов, думает, что там есть мясо. Оно-то есть, но до него ему не добраться. Хотя…

– Или вопрос времени?

– Тогда и я могу…

– Не можешь. Но если будешь зевать, то тебя убьют.

– Ты же на подхвате? – я жду, пока Дикий уберется подальше, и мысленно выстраиваю безопасный маршрут до первой цели – подземный переход. Он спускается под железную дорогу и выходит на поверхность метрах в ста от супермаркета.

– Как там у вас говорится? На бога надейся, а сам не плошай?

– А ты бог? – я перехожу на едва слышимый шепот и слежу за еще двумя Дикими.

Несутся по тротуару на другой стороне улицы. Но вдруг резко останавливаются, падают на колени и вгрызаются в уже подъеденный труп старика. Я присматриваюсь: жующая тварь вырывает кусок, и по ее подбородку стекает кровь… Старик умер недавно.

Не трогают гниющих? Не то, чтобы это занимательный факт о Диких…

– Бог – понятие субъективное.

Я молчу и на полусогнутых крадусь вдоль машин, припаркованных у обочины.

Окна первых этажей разбиты. Витрины магазинов, пекарен и пивных разбиты, заметны следы мародерства. Кто-то отчаянно хотел набрать всего, да побольше… В такой-то обстановке?

– Люди…

Все проблемы от людей.

Брошенные, покореженные и сгоревшие автомобили разбросаны по дороге, а часть и на тротуаре. Некоторые пострадали от столкновения друг с другом, некоторые со смятыми бамперами стоят у столбов и ограждений… Дымятся.

Диких немного. Видимо, стянулись к солдатам, чья стрельба до сих пор раскатистым эхом разносится между домов.

Я переступаю через тела, сумки, продукты… Через мертвецов, коляски, телефоны… Через покойников, стаканы из-под кофе, лужи крови… Через трупы…

Ребенок.

Женщина.

Ребенок.

Мужчина.

Мужчина.

Старушка.

Парень.

Парень.

Ребенок.

Девушка.

Разлагаются…

Но запаха нет. Никакого.

– Если хочешь, то верну.

– Значит, это ты, да? – я продолжаю идти, выверяя каждый шаг.

– Решил, что так будет легче. Запах даже для тебя весьма специфический.

Любопытство…

– Возвращай, – говорю я и сажусь на корточки за желтым «жуком».

Если обоняния вернется резко, то…

Обоняние возвращается резко. Ураган тошнотворного запаха атакует рецепторы, и, естественно, меня выворачивает.

Вот и кукуруза…

Дышу ртом, чтобы снизить нагрузку на нос.

– Да уж, весьма… – бормочу я, пытаясь прийти в себя и прислушиваясь к обстановке.

Небольшими порциями вдыхаю воздух. Мутит, но терпимо.

– Я же говорил.

– Нормально…

Впереди перекресток. Перейти дорогу, и по левую сторону окажется пустырь с солдатами… До подземного перехода рукой подать.

Напряжение растет – я сжимаю рукоять ножа все крепче и крепче. Белеют костяшки на пальцах.

Несмотря на то, беспрерывная стрельба привлекает основную часть Диких, все же, некоторые из них не реагируют на шум и продолжают рыскать в поисках пищи. Или слоняются просто так.

Их не понять.

Одна жалкая тварь может доставить массу неприятностей: хрипами привлечь внимание сородичей и солдат… Всего-то и нужно перебежать на дорогу, ведущую к подземке. Пробираясь между плотно стоящими автомобилями, есть хороший шанс добраться незамеченным. Если, конечно, за очередной машиной не попадется Дикий…

Хруст. Хруст стекла под чьей-то подошвой раздается прямо за моей спиной. Сердце вздрагивает, кожа покрывается холодным потом, и я разворачиваюсь, одновременно делая шаг назад, и выставляю вперед обмотанное футболками предплечье.

Вгрызайся!

Рука готова ударить ножом того, кто сейчас нападет… Все мое тело сжимается в упругую пружину, которая вот-вот распрямится и атакует…

– Стой, стой, стой! – испуганный голос.

Передо мной, пригнувшись, стоит мужчина в деловом костюме.

Фиолетовые круги под глазами, зеленоватое лицо, трясущиеся руки. Губы дрожат. Неуверенность и страх. Он на грани… Из-под грязного воротника желтоватой рубашки на его шею выползает черный орнамент татуировки.

Мужчина В Деловом Костюме не извиняется.

Я тебя помню.

Случайность ли? Неведомые игры судьбы…

– Что? – я держу финку также крепко, не боясь пустить ее в ход, если на то появятся причины.

Дай мне повод… Хотя бы один маленький повод, чтобы прирезать тебя. Моим глазам покажется, что ты дернулся для удара, и я тут же…

– Держи себя в руках, Крис.

Да… Точно. Мысли завернули не в то русло. Мягко говоря… Я меняюсь…

– Я… Это… Стас…

– Молодец. Что надо? – я немного расслабляюсь и опускаю левую руку.

– Ну… как что? Ты же это… к воякам идешь?

– Зачем… – начинаю я, но осекаюсь и меняю ответ. – Да, к ним. Они же спасать нас прилетели.

– Вот и я о том же! – радостно восклицает Стас, но понимает, что надо говорить потише и втягивает шею. Оглядывается через левое плечо.

– Разведчика себе нашел?

– Так ты идешь? – не отстает от меня мужчина.

– Эм… Мне из квартиры забрать вещи надо. А ты иди, они мне давали знак, чтобы я обходил к ним вон по той дороге, прям за машинами. Если что, то прикроют, – я утвердительно киваю сам себе.

– Ты уверен? – мужчина с сомнением смотрит на перекресток, усыпанный телами, и на плетущихся между ними нескольких Диких.

– Да-да. Стрельба отвлекает этих, – я махнул рукой в сторону тварей. – Они на тебя не обратят внимания.

– Ладно… – уверенности в нем прибавляется, но, прикрыв нос рукавом, чтобы хоть немного приглушить запах, он медлит немного и все же решается.

Мчится, как поезд. Вбивает в асфальт каблуки своих некогда начищенных туфель.

– Ты смотри… Игнорят.

Голос удивляется безразличию Диких, которые видят Стаса и действительно не обращают на него никакого внимания.

Пустое место.

Он преодолевает около полусотни метров, когда из-за черного минивэна выскакивает Дикая и, бросившись на Стаса, валит его на землю. Торопливо подбегают еще две твари…

Вопль Мужчины В Деловом Костюме на мгновения заглушает непрекращающиеся выстрелы.

Всего лишь на мгновение. Дальше – смерть. Дальше – пир.

– Ну что, вперед?

– Вперед… – я срываюсь с места и пересекаю дорогу.

Чисто. Гладко.

Обхожу по дуге жрущих Диких. Не смотрю на мертвого Стаса… И вновь на полусогнутых крадусь между машин.

Солдаты до сих пор стреляют… Сколько они уже потратили патронов? Их автоматы не затихают ни на секунду, не считая поочередной перезарядки. Дикие продолжают собираться…

– Справа!!!

Сердце в моей груди буквально взрывается.

«МЯСО, МЯСО, МЯСО, МЯСО!»

Я отскакиваю в сторону, уворачиваюсь от рук Дикого, готовлюсь ударить финкой, но замираю.

Неуверенность сковывает меня.

Дикий… Это же мальчишка. На голову ниже меня, со школьным рюкзаком за плечами и висящими на шее большими наушниками он скалится и прыгает.

Успеваю выставить предплечье – вгрызается в намотанные футболки, пытается разорвать, прокусить… Сила его челюстей колоссальная.

– Бей! Это уже не ребенок!

Голосу не нравятся мои сомнения.

«МЯ-Я-ЯСО!!! МЯСО, МЯСО, МЯСО!»

Не ребенок…

Перед глазами появляются образы двух мальчиков. Один задушен под раковиной… Второй зарезан в ванной… У них не было шанса выжить. Ни единого…

Вчера я осуждал и ненавидел детоубийц, а сегодня могу стать одним из них…

– Крис! Это не ребенок! Оно не живое! БЕЙ!

Мальчишка-Дикий хрипит, бросает на меня голодный взгляд и выпускает изо рта предплечье. Шаг назад – прыгает, брызжа слюной. Но я отталкиваю его к машине…

– БЕЙ!!!

Артем и Ева… Их еще можно спасти.

Я в два шага сокращаю дистанцию между нами, хватаю Дикого ладонью под нижнюю челюсть, слегка приподнимая вверх.

Глаза в глаза.

Он смотрит, дергает ногами, пальцами вцепляется в мою руку… Тянет к себе и клацает челюстями.

Бей…

Нож в правой руке. Секунда – клинок входит в шею. Так легко… Никакого сопротивления нож не встречает… Как в растаявшее масло.

Я отшатываюсь от Дикого. Изойдя кровавым кашелем, он часто открывает свой безгубый рот и старается вдохнуть, но это лишь провоцирует новые приступы. Долго ему не протянуть… Вряд ли погонится, значит, можно не добивать… Еще раз ударить я бы и не смог…

Резкое движение слева заставляет меня выставить левое предплечье – как раз вовремя.

Налетевший на него зубами Дикий впивается пальцами в мое плечо, сильно его сдавливая. Хочет повалить на землю, хочет сожрать.

«МЯСО! МЯСО! МЯСО! МЯ-Я-Я-Я-ЯСО!!!»

Нет уж…

Нож – шея.

Нож – шея.

Нож – шея.

Мое лицо забрызгано его кровью. Он хрипит и падает замертво.

А теперь бежать. Бежать!

Ноги сами несут меня в нужном направлении. Пистолет доставляет крайнее неудобство… Сейчас бы кобуру…

Когда до подземки остается буквально пара секунд, то за спиной раздается чей-то крик, тонущий в бесконечной стрельбе солдат. Сколько они выпустили пуль? Хватило бы уничтожить население небольшого поселка.

– Парень! Стой! Постой же! – кто-то зовет, но я уже, перепрыгивая через одну ступеньку, спускаюсь в переход.

Крик за спиной повторяется и вдруг обрывается…

Тишина. Абсолютная тишина.

Я перевожу дыхание и оцениваю подземку протяженностью не больше сотни метров.

Разлагающиеся трупы – все, что здесь есть. Пол усеян вздутыми телами с выпученными глазами, губами, языками…

Копошатся личинки.

Жужжат полчища мух.

Немного жалею, что Голос вернул обоняние.

– Ты сам захотел.

Голос по-доброму усмехается. Раз уж захотел, то справлюсь. Напрягает не запах, а отсутствие Диких.

Ходячих Диких.

Только мертвецы. Только лежат…

Я потуже затягиваю футболки на предплечье, с трудом делаю глубокий вдох и, поборов рвотный позыв, быстрым шагом двигаюсь вперед. Лавировать между телами – задача не из легких: три раза спотыкаюсь, один раз поскальзываюсь на крови, но удерживаю равновесие.

Время задержки дыхание подходит к концу. Должно быть, мое лицо покраснело. Еще немного…

Из-за кучки тел у стены справа выныривает Дикий и, продолжая жевать, несется мне навстречу.

Где его медлительность, когда она так нужна? Где моя удача…

Перед глазами мелькают образы. В голове появляются сторонние звуки, чьи-то слова… Опять…

Каркает ворон. К нему присоединяется второй.

Две черные птицы кружат над головой какого-то старика с повязкой на глазу…

Святослав?

По ушам бьет бой барабанов.

БАМ!

Бам-Бам!

БАМ!

Бам-Бам!

Мы сталкиваемся с Диким – предплечье в пасть.

Нож – шея.

Нож – шея.

Очередная порция крови на лице – Мы бежим к выходу.

Барабаны стихают. Образ старика исчезает.

Относительно свежий воздух врывается в легкие. Я вдыхаю полной грудью, параллельно осматриваясь – супермаркет совсем близко, и Диких не наблюдается.

– Спасибо… – я вытираю обе стороны клинка о шорты.

Голос не отвечает.

– Как знаешь, – бормочу я и мчусь вперед, пока путь свободен от Диких.

И вдруг я слышу гитару. Поворачиваю голову на звук – на подоконнике второго этажа одного из ближайших домов сидит бородатый парень с поблескивающей на солнце серьгой в ухе. Ноги он свесил вниз, в зубах держит сигарету, а в руках – гитару и наигрывает на ней какую-то мелодию. На тротуаре под ним шаркают несколько Диких.

Вдалеке раздается пара выстрелов, и парень бросает взгляд туда, откуда они доносятся и перестает играть. Затянувшись в последний раз, он отправляет окурок в тварей и замечает меня.

Я чуть сбавляю темп…

Еще два выстрела. Он ударяет по струнам и начинает петь:

Почему-то всегда так незыблемы цели,

Разрушать города, видеть в братьях мишени…

Немного играет довольно быстрым боем и продолжает:

Мы могли быть другими, но мы те кто мы есть,

Предавали, любили и сражались за честь.

Разменяв на патроны слёзы жён и детей,

Шлём мы к чёрту законы, вещи есть поважней…

На припеве он играет громче, сменив бой:

Почему-то всегда так незыблемы цели,

Разрушать города, видеть в братьях мишени.

Эхо войны сквозь поколение,

Мы обречены, не видать нам прощения…

Я вновь ускоряюсь. Диких не видно, кроме тех, что шаркают под окном парня, который поет уже новый куплет:

На руинах живут, догорает покой

Это выбрал не ты, но твоею рукой

Ты же ей обещал вернуться живым,

Но ты ей не сказал, что вернёшься другим…[11]

Его хрипловатый голос разлетается по округе, наполняя тихие улицы живым звуком…

– Хорошо поет.

– Может, из местной группы? – я оглядываюсь назад, но окно, на котором он сидел, пустует.

Внизу никого, кроме Диких, значит, просто ушел в квартиру…

* * *

У входа в супермаркет лежат два велосипеда. Проверяю их целостность – оба в отличном состоянии. Один подготавливаю для заезда до центра…

Удача? Возможно.

Консервы и вода – все, что мне нужно. Взять сразу и без остановок мчать к Артему и Еве… Неизвестно где и на какое время мы можем застрять.

Я стою напротив разбитых стеклянных створок – вход. Обдумываю план, которого нет. Прокрасться и забрать… Проще простого.

И не умереть.

Стараясь не наступать на осколки, я захожу внутрь.

Смрад здесь стоит примерно такой же, что и в переходе. Нос понемногу привыкает, но к горлу все равно периодически подкатывает рвотный ком.

Свет в помещение проникает только через небольшие окна под потолком. Ни одна лампочка не горит. В проходах между кассами друг на друге гниют вздутые тела, а на полу – продукты. Из глубины супермаркета доносятся шарканье ног и приглушенные хрипы.

Грохот. Женский визг. Дребезжание приближающейся тележки.

Мертвый покой нарушен.

Кто-то очень спешит к выходу, и я, не желая с ним встречи, поворачиваю направо, в овощной отдел.

Визг. Дребезжание. Визг.

Дикие настигают жертву. Хрипы становятся громче, слышится чавканье и истошный вопль.

– Кто-нибудь! Спасите!

Не оглядываясь и убеждая себя в том, что помогать незнакомке – затея не из лучших, я пригибаюсь и следую к нужным мне отделам. Тратить силы на драку с несколькими тварями, чтобы спасти того, кто мог увязаться за мной в расчете на дальнейшую помощь… Нет уж.

Только чавканье и хрипы нарушают тишину.

Убили. Или я убил?

Темп приходится сбавить – под ногами слишком много продуктов и тел, к тому же, глаза не так быстро адаптируются к мраку. Прикрыв нос левой рукой, я вдыхаю и выдыхаю только ртом. Без работающих кондиционеров тут царит изнуряющая духота.

Вероятно, что температура перевалила за тридцать градусов. Это значительно ускоряет разложение… Но оно и без этого протекает с невозможной скоростью.

У левого уха летает жужжащая муха.

У правого уха летает жужжащая муха.

– Для мелких тварей ставши пищей,

И разлученные с душой,

Они – гниющее жилище,

Где новый пир для них чужой…[12]

Бормотание Голоса в голове совсем некстати.

– Не удержался.

Как бы мне удержаться и не выблевать желчь… Эта муха… Летает перед глазами, а я крадусь, закрывая нос предплечьем, сжимая финку и готовясь ко всему…

В проходе за очередными полками спиной ко мне стоит Дикий. Он не шевелится и вообще не подает никаких признаков жизни. Если это можно назвать жизнью… Просто стоит, закинув голову назад голову и раскрыв пасть. Ни хрипа, ни движения.

Наступить на что-то или споткнуться – почти равносильно смерти. С осторожностью переставляя ноги между телами, я прохожу в метре от Дикого. Ладони мгновенно потеют, сердце бешено колотится.

Он услышит. Точно услышит…

Еще два шага…

Какие-либо звуки от тварей, настигших женщину, стихают. Давящая тишина нависает над «посетителями» супермаркета.

Дикие бесшумно жрут.

Мои ноги трясутся.

Один шаг…

Из раскрытой пасти Дикого, кажется, выходит едва слышимый хрип.

Я застываю на месте и врастаю в пол. Сердце вот-вот проломит грудную клетку… Мой взгляд падает на валяющийся телефон у моей правой ноги. Медленно беру нож в левую руку, поднимаю устройство с пола, замахиваюсь и бросаю его подальше от меня и полок, к которым иду.

Совершенно в другой конец торгового зала.

Две твари выбегают из соседних рядов и несутся на звук упавшего телефона. Но Дикий, стоящий рядом даже не шелохнулся… Хрипит чуть громче и все.

Я весь покрываюсь холодным потом… От него надо избавиться, пока опять не нависла тишина.

Выпрямившись, я затыкаю рот Дикому левым предплечьем и перерезаю ему горло. Лезвие довольно острое, поэтому оно входит достаточно глубоко и без особых усилий.

Напряжение из его тела уходит. Я аккуратно опускаю мертвого Дикого на пол.

Руки опять в крови…

Беспрепятственно добравшись до полок с консервами, складываю в рюкзак банки с тушенкой, рыбой и поворачиваю к отделу с водой, где забираю пять маленьких бутылок.

Рюкзак в разы тяжелеет и неумолимо тянет вниз, снижая мою подвижность и шансы выбраться живым из драки с Диким. А впереди езда на велосипеде по улицам до центра города…

План по спасению друзей теперь похож на самоубийство.

Я останавливаюсь у неработающего холодильника с газировкой, сажусь на пол и вытягиваю ноги. Резко наваливается усталость. В голове свербит мысль о том, что мне следовало сначала взвешенно и адекватно все спланировать, а потом уже покидать квартиру…

К чему это все?

Артем… Ева… Быть может, они мертвы.

А если нет? Шанс помочь им все-таки есть. Пускай и минимальный. Так что ноги в руки…

– Времени на отдых нет. Расселся тут… Хочешь, чтобы и убили?

Голос недоволен. Голос ворчит. Справедливо…

Молча поднявшись на ноги, я вновь пригибаюсь и шаг за шагом приближаюсь к выходу, около которого сидят четверо Диких и потрошат тело женщины. Проскочить мимо них невозможно, а дать бой – глупо. Но я не даю подкатившей волне отчаяния заставить меня опустить руки.

Нет. Больше никаких сомнений. Я до сих пор жив, а это что-то значит.

У супермаркета должен быть черный ход. Дверь с табличкой «Только для персонала» я запомнил, когда поворачивал в отдел с водой.

Туда-то и нужно добраться.

Идти по тому же маршруту второй раз, оказывается гораздо легче и занимает меньше времени.

«Только для персонала»

Я протискиваюсь в приоткрытую дверь и, попав в кромешную темноту, достаю из кармана телефон, но вдруг он начинает вибрировать… На экране высвечивается имя.

Ева…

Я торопливо провожу пальцем и отвечаю на звонок.

– Алло! Крис! Я…я… – Ева захлебывается в слезах.

– Привет, что случилось? – шепчу я, с трудом сдерживая взорвавшееся во мне волнение.

– Артем… Он… Он пришел за мной… Но… Но ему стало плохо! Он умер, Крис… Умер! – Ева буквально задыхается в истерике, ей не хватает воздуха, чтобы нормально дышать.

Артем… Нет-нет… Это галлюцинация… Бред. Мне просто кажется.

– Крис!!!

– Да… Ты… Ты с кем?

– Одна. Все… Они все умерли, Крис… Что мне делать… – Ева в отчаянии.

Как иначе? Я и сам…

– Слушай меня. Я приду за тобой! Слышишь?! В каком ты зале? – я говорю в полный голос, забыв об осторожности.

– В… Портретов тут много… Генералы… Не бросай меня! Пожалуйста…

– Я приду! Спрячься где-нибудь и сиди тихо! Слышишь меня?

– Слышу… Мне страшно…

– Я понимаю, но ты должна спрятаться. Я тебя вытащу!

– Хорошо… – Ева продолжает всхлипывать.

– Жди. Я скоро…

Она сбрасывает звонок.

Гудки…

– Так, Крис. Выдохни… Выдохни! Только без глупостей.

Хочешь спасти ее – сохраняй рассудок.

Голос говорит быстро, стараясь опередить нахлынувшую на меня волну злости, жажды, голода и страха… Разорвет изнутри. Взорвусь прямо здесь…

– Рассудок?! А он у меня есть?! Какого хрена?! Артем умер!!! Нет-нет… Ева… – я не могу справиться со шквалом эмоций и перехожу на крик.

Я мечусь в темноте, спотыкаясь, судя по мягкости, о тела и налетаю на столы с посудой. Звон бьющегося стекла, грохот падающих кастрюль… Мне нужен свежий воздух. Срочно. Куда идти…

Что делать?!

Приближающиеся шаги… И в следующую секунду в помещение врываются Дикие.

Отступать некуда. Только искать черный ход… И тут я замечаю табличку и стрелочки на стене.

«Выход»

Удача на моей стороне…

Я поворачиваю за угол по стрелочкам и вижу впереди открытую настежь дверь, а за ней виднеется улица…

Лишь бы никто не выскочил из боковых проемов… Лишь бы никто не напал… Просто дайте мне убраться отсюда…

Но весь коридор я пробегаю свободно. Вылетаю наружу и жмурюсь от чересчур яркого солнечного света.

– А вот и он, – чей-то низкий голос раздается справа от меня.

Разворачиваюсь и получаю жесткий удар в переносицу.

Взрыв искр перед глазами. Я отшатываюсь назад, пытаясь сориентироваться, и наотмашь бью ножом.

– Крепкий паренек, – говорит второй голос.

Еще один жесткий удар в то же место, и мой свет гаснет…

Обманутые

– Готовность пять минут! – в наушниках звучит голос пилота.

– Понял, – откликается Егерь и поворачивается к группе. – Так, мужики, не забываем, что это не тренировочный бой на полигоне! Здесь у Зараженных есть как руки, так и зубы, которыми они с радостью воспользуются. Близко никого к себе не подпускать! Стрелять на поражение.

– А гражданские? – интересуется Бурый.

Егерь закатывает глаза.

– Ты чем слушал на базе?! У нас не спасательная операция! Выстрел в воздух, если не поймут – на поражение. Или жить надоело?!

– Никак нет!

– Славно. Находим квартиру Храмцова, забираем записи и валим нахрен отсюда! Все ясно?!

– Так точно! – хором отвечают наемники.

– Через минуту будем в точке высадки. У вас есть шестьдесят минут. Времени предостаточно, но медлить не стоит. Вы знаете правила, – сообщает пилот.

– Знаем, знаем, – ворчит Егерь и тут же командует: Надеть противогазы! Все на связи?

В ответ поднимаются три больших пальца вверх.

– Отлично! Тарас, отворяй врата!

Наемник молча открывает дверь вертолета, с напряжением окидывает взглядом пустырь, на который стягиваются Дикие.

– Ни пуха, мужики! – Егерь скользит вниз по сброшенной веревке и как только касается ногами земли, отбегает в сторону, доставая из-за спины черный матовый АК-400. За ним по очереди спускаются остальные.

– Занять позицию! Стрелять только одиночными и только в голову! – кричит он по радиосвязи и нажимает на спусковой крючок.

Автомат грубо лягается после каждого выстрела, но опытный наемник не обращает на это внимания и ловит красной точкой коллиматорного прицела очередную жертву.

Хоть поначалу Зараженных было и не очень много, но на грохот лопастей они из всех щелей полезли. Кто-то еле плетется, кто-то просто идет, словно он еще человек, а кто-то срывается на бег или вовсе несется, выпучив обезумевшие глаза, между которых тут же получает пулю. Тем временем вертолет набирает высоту и отправляется к следующей точке назначения.

«Во что же мы ввязались…» – с сожалением думает Егерь, вспоминая подписанный контракт с «Клауд». Ему и в голову не могло прийти, что непримечательная компания станет виновником подобных событий. Конечно, платят они более чем достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов, но когда все вскрылось, то пути назад уже не было. Наемникам не двусмысленно дали понять, что будет с ними и их близкими, если кто-то захочет разорвать контракт.

– Меняю магазин! – в наушнике раздается голос Мурома. Предупредив соратников, он отходит в центр образованного ими небольшого круга, отсоединяет и убирает в подсумок пустой магазин, на его место со щелчком отправляет полный. – Готов!

– Меняю магазин! – теперь перезаряжается Попович – брат Мурома.

Некоторое время кроме этой фразы никто ничего не говорит. Стрельбу ведут молча, действуют спокойно и слаженно. За плечами у них, как у группы, тысячи часов тренировок, и у каждого по отдельности столько же, но боевых действий.

– Кэп! Вижу гражданских! – докладывает Бурый, когда количество Зараженных значительно уменьшается, и появляется возможность осмотреться намного дальше.

– Куда идут? К нам?

– Никак нет, бегут к автомойке. Две женщины и мужчина. Преследуются шестью Зараженными. Четверо с крыши грузовика машут нам руками. Окружены. Остальных видно плохо.

– Принял. Идем вперед к той многоэтажке, – Егерь указывает рукой. – Там выпустим дрона. Все. Пошли!

Егерь, Муром и Попович быстрым шагом двигаются вперед. Бурый с Тарасом, выдержав дистанцию, прикрывают тыл. Стреляют редко, только в самых проворных. У наемников, кроме подсумков на поясе, за плечами висят рюкзаки с дополнительным боезапасом, плюс ко всему – пистолет СР-1М «Вектор» готов в любой момент прийти на помощь из набедренной кобуры. Без сомнений, патронов хватит, чтобы перебить если не всех Диких, то большую их часть, но такую задачу их группе никто не ставил, поэтому они лишь избавляются от тех, кто может помешать.

– Кэп! На десять часов! – Бурый мало того что самый молодой, так и самый глазастый.

– Вижу. Поди, к нам бежал, – отзывается Егерь и, не замедляя шага, смотрит, как на мужчину в костюме из-за машины вылетает одна Дикая, а за ней еще двое.

Медлишь – умираешь. Эти твари не церемонятся.

– Мужики, да у нас второй самоубийца, гляньте-ка! – Тарас указывает на Криса и одобрительно ухмыляется. – Хотя этот пошустрее будет. Нож прихватил да руку обмотал. Смышленый.

Крис укрывается за обугленной машиной.

– Придерживаемся плана. Не отвлекаемся! Бурый, следи, чтобы он к нам не приближался, – Егерь шагает вперед.

Не забывая отстреливать Диких, Бурый пристально следит за Крисом, который также следит за ними из-за машины. Он не кажется таким паникующим, как другие гражданские, и точно понимает, что они прибыли не ради спасения мирного населения. Молодой наемник видит, что к Крису, спотыкаясь и запрокинув назад голову, приближается Дикий.

«Осторожно!» – мысленно предостерегает Бурый, продырявив очередную голову. Словно услышав это, Крис в последний момент уворачивается от почти схвативших его рук, но внезапно застывает и не шевелится. Будто о чем-то размышляет.

– Бурый! Твою мать! Вернись на Землю! – гневно кричит Тарас, посылает пулю точно в лоб подбегающей твари.

– Что там у вас?! Сейчас накину по пять минут с Поповичем на ринге! – грозит Егерь.

Попович довольно хмыкает. Ему всегда нравится быть подолгу в спаррингах, которые являются частью постоянных тренировок наемников. Единственный, с кем он не очень любит драться, так это с Муромом, потому что тот, совсем немного уступая в комплекции, гораздо выносливее. Братья всегда устраивали целое шоу из своих спаррингов, но Поповича это изрядно выматывало. Прозвища они получили как раз из-за богатырского телосложения.

– Виноват! Но, Кэп, посмотри на того типа.

Взгляд Егеря устремляется на Криса, который немного медлит, откидывает назад бросившегося на него Дикого и, подскочив, втыкает нож ему в шею, уворачивается от еще одной твари и точно так же убивает ее. Пару секунд он стоит, а затем мчится прочь.

– Во дает, – присвистывает Тарас, не переставая нажимать на спусковой крючок.

Пуля – лоб.

Пуля – лоб.

Пуля – лоб.

– Может его к Храмцову? Он же вроде говорил насчет таких вот прытких. Как их там… Нулевые, точно! – подает идею Муром.

– Ладно. Попович, дотащишь тело? – прикинув расстояние, на которое может отдалиться новая цель, спрашивает Егерь.

– Конечно, Кэп, – без колебаний соглашается Попович, отправляя на тот свет двух Зараженных.

– Бурый, пойдешь с ним. Что случится – пускайте сигналку, и мы мигом будем у вас. Смените частоту, но как заберете парня, то переключайтесь обратно. Через тридцать минут встречаемся здесь. Все ясно?

– Так точно!

* * *

В связи с новыми обстоятельствами наемники разделяются на две группы. Найти записи Храмцова в его старой квартире, служившей микробиологу уединенным уголком для работы – основная задача, которую перед ними поставили. А вот за поимку людей нулевой стадии дополнительно платит сам ученый. Для чего они ему понадобились, никто не интересовался. За такие вопросы неуравновешенный и вечно психованный Храмцов мог сослать на дальний полигон с одним лишь ножом и банкой тушенки. И пока что этот «щедрый» набор не спас ни одной жизни.

У намеченного здания Тарас достает из рюкзака и активирует разведывательный дрон, пока Егерь и Муром отстреливают редких Диких и не подпускают гражданских. Последние, приняв наемников за военных, решают, что пришло их спасение, и лезут из своих квартир на улицы, размахивая руками и крича о помощи. Увеличение числа людей излишне будоражит тварей, и они, совсем обезумев, рвут каждую жертву на части.

– Тарас! Ну что там? – Егерь понимает, что ситуация накаляется с каждой минутой из-за внезапной смены поведения агрессора, и медлить нельзя.

Дрон с жужжанием поднимается на достаточную высоту для сканирования улиц и подбора маршрута с минимальным риском.

– Придется дворами. Напрямую никак, – Тарас закрепляет пульт управления на поясе, телефон, на который передается изображение, на предплечье, следя за всеми передвижениями с зависшего над районом дрона. Наемники обходят многоэтажку, оставив за спинами обезумевших Зараженных и вопящих людей, которым уже не до «военных».

В первом дворе оказывается шесть тварей. Они стоят без единого движения, упершись лбами в металлические прутья забора.

– Не трогать. Идем дальше, – приказывает Егерь, чтобы лишний раз не шуметь.

В следующем дворе находится нужный им дом, но парадную преграждают десятка два Зараженных.

– Приехали… – вздыхает Муром, поправляя раздражающий противогаз.

– Не ссы. Попробую их отвлечь, – Тарас перекидывает автомат на спину и соединяет пульт управления с телефоном. – Прикройте меня.

– Давай шустрее только. У нас осталось двадцать пять минут, – Егерь озабоченно смотрит на часы.

Тарас не отвечает. Дрон под его контролем опускается до уровня восьмого этажа и через несколько секунд зависает в нескольких метрах над поднятыми головами Диких. Жужжание привлекает их внимание, и некоторые усиленно тянутся руками, желая схватить неизвестный шумный объект.

– Ну что ребятки, за мной… за мной… Вот так… – бормочет Тарас, манипулируя джойстиками и отводя толпу тварей все дальше и дальше.

– Как дети, ей-богу. Покажи им шумную штуку, и они тут же пойдут за ней, – усмехается Муром.

– Покажи тебе сисястую бабу в короткой юбчонке, и ты тут же пойдешь за ней, – Егерь смеется, вспомнив главную слабость своего бойца.

– Если найдешь нормальную бабу, а не ту, что сожрет мое хозяйство на десерт, то я за ней вприпрыжку побегу!

– Да было б там что сжирать, – не отвлекаясь от экрана, язвит Тарас и продолжает, прежде чем Муром успевает парировать его ответ. – Кэп, можем идти. Дрон их выведет на главную улицу.

– Отлично. Пойдем по лестнице. Глядеть в оба!

Наемники друг за другом устремляются вперед и, перешагнув кучку тел в проеме двери, поднимаются на шестой этаж.

– Пятьдесят первая, пятьдесят первая… – повторяет Егерь, в поисках нужной квартиры, которая оказывается самой дальней.

– Как-то тихо и пусто… – Тарас с подозрением оглядывается и вслушивается, нет ли где движения.

– Насрать, заходим, – Егерь поворачивает в замочной скважине ключ, данный ему Храмцовым, и переступает порог первым. – Электричества нет. Включайте фонари.

Три тихих щелчка – три круга света разрывают кромешную тьму прихожей, скользят по обувнице и огромному шкафу. За дверью слева скрывается ванная комната с грязной одеждой на полу и зубной щеткой в раковине. Проем в виде арки – кухня, столы которой завалены коробками из-под заказной еды и пивными бутылками, а окно заклеено темной пленкой.

– Давайте сюда, – Муром нарушает тишину, зайдя в единственную комнату.

– Вот же старый извращенец! – Тарас не в силах скрыть своего омерзения к Храмцову, увидев на кровати труп девушки в нижнем белье. – Давно лежит…

– Что ж он с тобой делал… – Егерь подходит ближе к телу со связанными за спиной руками, рассматривая многочисленные гематомы и порезы на грязно-зеленой коже, а затем, будто забыв о трупе, срывает плотные шторы с окна. – Ищите сейф. Он должен быть где-то здесь.

– Нашел! – почти сразу же отзывается Тарас, обнаружив его в шкафу.

Егерь вводит нужную комбинацию цифр. Внутри беспорядочно лежат какие-то бумаги, несколько пачек с деньгами, с десяток закупоренных пробирок с непонятной жижей, и только на самой нижней полке обнаруживается то, ради чего наемники сюда прибыли – три толстенные тетради, перемотанные скотчем.

– У нас гости! – предупреждает Муром, услышав быстрые шаги и хрипы. – И как… Чуют, что ли?

– Как они меня уже задрали… – Егерь кладет в рюкзак найденные записи, а вместе с ними и все деньги, которые нашел в сейфе.

– Маленький бонус? – усмехается Тарас.

– Не такой маленький, как десертик Мурома, – вновь смеется Егерь и отбивает «пять» товарищу по шутке.

– Очень смешно. Может, свалим отсюда? Или вы нашли себе подружку и решили остаться? – огрызается Муром, махнув рукой на мертвую девушку.

– Отставить язвить, – Егерю и самому хочется поскорее вернуться на базу, получить награду и денек-другой отдохнуть. – Сколько их там?

– Не вижу. Плотно прижались, мрази, – Муром пытается хоть что-то рассмотреть в глазок, но головы Диких перекрывают весь обзор.

– Ладно. Сделаем так: я ослеплю, – Егерь легонько похлопывает светошумовую гранату на своем жилете, – и открою дверь… Так… Тарас, опрокинешь шкаф сюда… Муром, на тебе первая линия, а там и мы подключимся. Все понятно?

– Так точно, – отзываются бойцы.

Тарас, громыхая содержимым шкафа, двигает его на указанное место и наклоняет так, что тот при падении должен заблокировать вход. Муром пятится к комнате, прицеливается, твердо уперев приклад автомата в плечо, и замирает в ожидании.

– Начали! – Егерь зажимает скобу, выдергивает чеку и, приоткрыв дверь, бросает гранату под ноги Диким. Не успевают те понять, что произошло, как дверь захлопывается.

Пара секунд – взрыв.

– Давай!!! – Егерь резко дергает за ручку и отскакивает в сторону. Шкаф с грохотом падает на бок, оставляя глазам наемников лишь верхнюю часть ошеломленных тварей, стоящих на входе. Муром выдыхает и нажимает на спусковой крючок.

«Один… Два… Три…Четыре…Твою мать! Четыре…» – на четвертом Диком он мажет, но тут же выпускает следующую пулю, исправившую положение, и продолжает счет. Его напарники не заставляют себя ждать и открывают огонь, освещая вспышками выстрелов мрачное помещение.

– Вроде все… – Тарас, опускает дуло разрядившегося автомата.

– Не все. На такой шум сейчас все этажи сбегутся, – Егерь озабоченно качает головой. – Давайте к лифту. Спустимся по тросам.

– А если лифт застрял ниже? – Муром озадачивает командира, с безразличием ступая по уродливым телам, которые заполонили собой проход.

– Сейчас и проверим.

Но наемниками повезло: кабина лифта висит на несколько этажей выше.

– Быстрее!!! – кричит Егерь, увидев, как по лестнице бегут Зараженные. Их скрюченные пальцы тянутся к потенциальной добыче, а откинутые донельзя нижние челюсти двигаются из стороны в сторону, изнемогая от желания скорее впиться в чью-нибудь плоть. Трансформация происходит уже не так медленно, как на полигонах. Не по дням и не по часам. По минутам.

Тарас хватается за трос первым и скользит вниз. Муром и Егерь следуют за ним. Напротив дверей первого этажа они тормозят, перебираются на выступ и, раздвинув створки, выбираются из шахты.

– Кэп, прием! Мы взяли паренька… Бурый! Не отставай! Да едрить тебя!!! Беги! – в наушниках звучит сбивчивый голос Поповича.

– Что у вас там?! – Егерь выскакивает из парадной, держа наготове автомат с новым магазином, и жестом командует бежать на точку сбора.

– Да все нормально! Просто за нами увязалась гребаная куча этих тварей. Что-то они совсем с катушек слетели… Бурый, мать твою! Ты решил им автограф дать?! Шевели задницей! Кэп! Мы парочку сенсорных кинем! Так что…Фуф… Блин, тяжелый-то паренек, – Попович, пыхтя, продолжает. – Взорвем гадов.

– Если совсем хреново будет – бросай парня. Он того не стоит, – Егерь дорожит своими бойцами никогда не разделяет группу, если не уверен в успехе каждой по отдельности. Сейчас ситуация подбирается к грани, которую он ни за что не переступит. Деньги – всего лишь деньги. Возьмут еще парочку заданий на крайний случай. За два года совместной работы он ко всем привык. Не подчиненные, но друзья. Конечно, порой командир напоминает о своем статусе, сохраняя необходимый уровень дисциплины.

– Понял. Все, отбой. Будет шумно! Бурый! Давай, давай, давай!!!

– У вас пять минут! – кричит Егерь, и Попович переключается на другую частоту.

– Надеюсь, что вертушка будет вовремя, – Тараса всегда раздражает, если кто-то опаздывает, и он мог часами бухтеть по этому поводу или вообще начать заранее.

– Опять ты за свое! На пенсии наворчишься! – у Мурома аж ноги зачесались отвесить Тарасу пендаля, но он продолжает бежать, уповая на будущие спарринги.

– Тихо! – командует Егерь, останавливается и прислушивается. – Вертолет! Раньше прилетел… Зараза! Погнали!

* * *

Черные автоматы плотно прилегают к спинам Поповича и Бурого, уступив место пистолетам. Легкий «Вектор» больше подходит для такой стремительной погони, нежели АК-400, занимающий обе руки.

Наемники ныряют в подземку, куда минуту назад спустился Крис. Не удивившись количеству мертвецов и стараясь не вступить берцами в чьи-нибудь внутренности, они не сбавляют темп и отвлекаются только на свежий труп, рядом с которым валяется оторванная до колена нога.

– Надеюсь, это не его, – Попович не хочет, чтобы эта беготня оказалась напрасной.

– Скоро узнаем, – хмыкает Бурый, выходит на лестницу, ведущую на поверхность, но тут же отскакивает обратно. – Назад! Назад!!!

Шестеро Диких будто ждали их. Трое сразу бросаются на наемников, раскрыв рты с такой силой, что кожа на впалых щеках должна вот-вот лопнуть от натяжения.

Попович реагирует моментально и, вскинув пистолет, валит первую тварь.

Выстрел нарушает покой подземки.

Бурый не заставляет себя ждать, и уже второй труп падает на бетонные ступени. Третий Дикий, проигнорировав молодого бойца, бросается к Поповичу, но тут же получает пулю. Остальные двигаются крайне медленно.

Три выстрела – три обмякших тела.

– Давай быстрее. Этот придурок явно смерти ищет. Додумался куда сунуться! Там, небось, этих тварь хренова куча, – подгоняет товарища Попович.

– Может, парочку мин оставить на обратном пути? Мало ли кто увяжется, а времени на отстрел не будет.

– Здравая мысль, – Попович одобрительно кивает. Больше он ничего не успевает сказать. К ним приближается темноволосая женщина в потрепанном платье.

– Помогите! Умоляю!!!

– Стоять! СТОЯТЬ!!! – Бурому приходится выстрелить один раз над ее головой и, видя, что результата это не дало – два раза под ноги. Он старается отключить эмоции и не поддаваться на заплаканные глаза, полные отчаяния и надежды.

– Что вы… – начинает она.

– Вали отсюда! – Попович обрывает женщину на полуслове. Ей сложно разобрать приглушенную речь из-под противогаза. – ВАЛИ ОТСЮДА! – громче и четче кричит наемник, подкрепляя свои слова двумя выстрелами под ноги.

На этот раз она понимает и, захлебываясь слезами, в страхе убегает прочь.

– Нельзя же так… – сердце Бурого сжимается от ненависти к себе. – Скольким мы уже отказали? Неправильно это…

– Мы ничем не можем помочь. На базе их просто пустят на корм, а бегать с ними и сюсюкаться… Сам понимаешь. Не то время сейчас… – Попович хлопает по плечу Бурого, хотя и у самого на душе паршиво. – Пойдем, а то упустим паренька.

У дверей супермаркета наемники обнаруживают подготовленный велосипед, аккуратно заглядывают внутрь помещения, но, увидев четырех Диких, с жадностью пожирающих чье-то тело, решают не шуметь и уходят.

– Здесь он точно не пройдет. Четырех не потянет. Должен быть черный ход, вот там и будем его ждать, – соваться в супермаркет Попович не хочет, да и время есть, чтобы покараулить.

Нужную дверь они отыскивают быстро, но едва успевают подойти, как из нее буквально вылетает Крис.

– А вот и он, – Бурый, решивший пока что вооружиться автоматом, не теряется и бьет ему прикладом в лицо.

Крис пошатывается, бьет наотмашь ножом, получает еще удар и вырубается.

– Крепкий паренек, – хмыкает Попович, подбирая выпавший из рук парнишки нож.

Морок и ложь

Оглушительный грохот вокруг. Что-то дрожит, что-то дребезжит… Вибрация по всему телу.

Переносица и затылок болят. Терпимо…. Только этот шум… Ощущение, что по барабанным перепонкам вот-вот пойдут трещины.

В воздухе висит запах пороха, но более резкий, чем после выстрелов в моей квартире.

Я не открываю глаза – выжидаю, лежа спиной на чем-то холодном и жестком, когда ко мне полностью вернется сознание. Рюкзак и пистолет отсутствуют. Финка, естественно, тоже.

Обыскали, все забрали, и даже футболки сняли с руки. Странно, что не связали меня.

К горлу подкатывает тошнота. Сотрясение? Или…

– Укачало тебя. Мы в вертолете, летим на их базу, но скоро сменим курс…

Голос успокаивает и отвечает на немые вопросы.

Живой и пока что не Дикий – хорошо, но плен – катастрофа.

– Один к тебе подходит, не дергайся.

Чей-то ботинок утыкается в мое плечо, а на голову надевают наушники.

– Вставай давай, не строй из себя девицу. Видели мы твои «реверансы», – на удивление по-доброму, но с усмешкой говорят мне.

Надо мной возвышается массивная фигура солдата облаченного во все черное. Позади него сидит еще четверо, двое из которых заметно крупнее. Такая же форма, автоматы за спинами, пистолеты спрятаны в кобуру. Нет никакого смысла направлять на меня оружие. Куда я могу деться с вертолета? К тому же, силовое преимущество неоспоримо принадлежит им.

На всех пятерых надеты черные противогазы. У всех фильтры с обеих сторон… Подобные я видел и раньше. Но зачем они понадобились? Вирус передается воздушно-капельным путем? Если это вообще вирус…

– Садись, – солдат, который стоит передо мной, указывает на сиденье. – Как звать?

– Имеет значение? – я сажусь и разминаю затекшую шею.

Влево, вправо – хруст.

Они без наушников, видимо, связь встроена в противогазы. Удобно.

– Не особо, – он пожимает плечами и располагается рядом.

Объяснять мне никто и ничего не собирается. Молчание напрягает, как и вся ситуация, а выхода из нее не предвидится. Суматохой и паникой делу не помочь…

Среди солдат есть один, уступающим всем в комплекции. Будто самый молодой из них… Юнец.

Сидит, пялится на меня и отбивает ногой какой-то ритм.

– Раньше убивал? – спрашивает он и делает характерный жест большим пальцем по горлу.

– Нет.

– А с чего такая легкость?

– Легкость? – я удивлен. – Тебе показалось.

– Бурый, ну что ты… – начинает один из здоровяков, но умолкает на полуслове.

Солдаты замирают. Они не двигаются и хранят молчание с полминуты, а затем в наушниках слышится их тяжелое дыхание. Первым говорит тот, что сидит рядом со мной.

– Наконец-то! – он бодро встает, потягивается и снимает противогаз, пытаясь рассмотреть свое отражение в его стеклах.

– Не пялься так. Не пугайся… Ты не сошел с ума.

Просто… Просто перевари это.

Спокойствие Голоса внушает доверие, но внешность этого… существа… Оно, конечно, похоже на человека.

Не слишком.

Смуглая кожа с красноватым оттенком, волосы короткие, пепельного цвета. Выраженные надбровные дуги, глаза серые с вертикальными зрачками, нос широкий и прямой, а его ноздри направлены в стороны под небольшим углом. Довольно крупные верхние и нижние клыки прекрасно умещаются во рту, не выпирая наружу. Уши немного длиннее человеческих и заостряются к верху.

Я смотрю на него неотрывно, осознавая, что не испытываю ни удивления, ни страха, но некое беспокойство меня все-таки охватывает.

Что-то еще? Не знаю… Будь на моем месте кто-нибудь другой, то что бы чувствовал он? Как нужно реагировать на появление перед собой существа, которое не является человеком?

Быть может, это очередная галлюцинация?

– Нет. Это настоящая реальность, Крис.

Настоящая реальность… И это утверждает голос в голове.

– Снимите уже эту херню резиновую! Чего расселись? – существо тормошит каждого солдата за плечи. Довольный оскал никак не сползает с его лица. – Наушники наденьте!

Они стягивают противогазы…

Внешние признаки те же. Но, как и у людей, множество индивидуальных черт и особенностей формируют совершенно различные образы. Цвет волос тоже неодинаков: пепельный, рыжий, двое здоровяков – темные, а «юнец» – русый.

Мистер Пепельный, Мистер Рыжий, Мистеры Темные, Мистер Русый.

– Пилот… – со злостью цедит сквозь зубы Русый и, ловко выцепив нож из набедренных ножен, направляется в кабину пилота.

– Приземлись, где потише, – бросает ему вдогонку Пепельный.

Теперь все внимание на меня. Занавес поднимается, прожектора бьют в лицо, а в зрительном зале восседают Существа.

– Как звать? – спрашивает Пепельный.

– Крис, – на повторившийся вопрос я решаю все-таки ответить.

Наладить контакт… Необходимо. Чтобы спасти Еву. Я обязан выбраться…

– Думаешь, она еще жива?

– Надеюсь, – отвлекшись на вопль из кабины пилота, машинально бормочу я. И это не ускользает от Существ.

Вертолет резко кренится, но тут же выравнивается.

– Что ты сказал? – Пепельный делает шаг ко мне, что вносит ощутимое напряжение среди других.

– Мысли вслух, – отвечаю я заготовкой на все случаи жизни.

Сердце бьется быстрее.

Прихлопнут и не заметят…

– Держишь нас за идиотов? – низким до скрипа голосом говорит один из Темных. Его левую щеку пересекает глубокий шрам: от глаза и до нижнего угла челюсти. – Мы чуем его присутствие.

Он втягивает воздух широким носом, ноздри сужаются и расширяются.

– Они знают. Скажи им.

Неизменное спокойствие Голоса вселяет надежду.

Причин, чтобы ему не доверять, в принципе и нет. Если бы он хотел меня убить, то давно бы это сделал. Вариантов было бессчетное множество.

– С голосом, – коротко отвечаю я.

Общее настроение меняется, лица Существ выражают скорее удивление, чем злость…

– Рауд, который час? – Пепельный, с застывшим на мне взглядом, обращается к Рыжему.

Мистер Рыжий обретает имя.

– Так уже все… Неужто он… – Рауд более, чем удивлен. – Вот так свезло.

– Они на нашей стороне. Я следил за ними…

– Хёрд, – представляется Пепельный и протягивает мне руку.

Мистер Пепельный обретает имя.

– Крис, – секундное сомнение, и я встаю, повторив свое имя. У него грубая и сильная ладонь. Рукопожатие выходит чересчур крепким.

– Рад, что без глупостей, – Хёрд улыбается и представляет остальных.

Мистер Темный со шрамом – Барди.

Мистер Темный, брат Барди – Эйрик.

Мистер Русый, младший из них – Свейн.

Мистер Рыжий – Рауд.

Мистер Пепельный – Хёрд.

Имена скандинавские… Странно, конечно, но и мое не русское. Настроены они, вроде бы, дружелюбно. И Голос не беспокоится насчет них…

Действовать.

– Мне нужно обратно, – сейчас меня больше волнует жизнь Евы, нежели кто они такие. – Можете подбросить?

Существа переглядываются.

– Куда? – Хёрд прищуривается.

– Поближе к Эрмитажу. Забрать кое-кого.

– Пфф… Спасти? Кроме Побочных там никого нет, – Барди недовольно фыркает.

Я молчу. «Побочными», видимо, они называют Диких. Но почему «никого нет»?

– А этот твой Голос ничего не рассказывал? – Хёрд садится рядом со мной.

Вертолет тем временем заметно сбавляет скорость и идет на снижение. Тихое место все-таки нашлось.

– Нет, – я отгоняю дурные мысли.

– Хреново, – он задумчиво поднимает взгляд. – На объяснения уйдет немало времени, а у нас его нет… Ладно. Постараюсь обрисовать картину в целом. Свейн, слышишь? Меняем курс.

– Да слышу-слышу, – в раздавшемся голосе из наушников есть понимание. – Разворачиваться?

– На Марсово поле давай.

– Понял, сделаем.

– Я же говорил, что они на нашей стороне.

Лучше бы рассказал мне обо всем, что знает… Голос… Я в полной растерянности. Но единственное, что беспокоит – спасение Евы.

– Если будут вопросы – задавай сразу, но по делу. Ясно?

– Вполне.

– Отлично. Так… Рассказчик, конечно, из меня хреновый. Ладно… Пробежимся с самого начала… Земля – не наш родной дом, но мы не какие-то зеленые человечки на летающих тарелках. У нас нет космических кораблей, бластеров и прочего барахла, которое пророчили ваши фантасты, и к которому вы так стремитесь. Нет. Есть иной путь развития, и мы по нему идем. Возможно, ты тоже пойдешь, если захочешь. Хотя… Выбора у тебя особого нет.

Я глубоко вдыхаю и выдыхаю. Пока что мой путь больше похож на лабиринт, где не знаешь, что ждет за очередным поворотом. Еще поворот? Бесконечное множество поворотов… Куда это все приведет? Время покажет.

– Понимаю, что сразу всего и не осознаешь. Но ты постарайся, ладно? Хорошо… Так вот. Когда-то очень и очень давно на Землю прибыли наши предки. Не ваши, а наши. Тогда они искали разумные формы жизни в этой Системе, чтобы делиться знаниями, получать новые территории и новых союзников. Им повезло найти Человека Разумного, который находился как раз на той стадии развития, чтобы можно было наладить контакт и направить его в нужное русло. Так они думали… Вы, люди, оказались странными существами. В общем, контакт ни с кем не получился. Кто-то боялся, и мгновенно появлялись мифы и легенды о «страшных существах», кто-то встречал довольно агрессивно и готов был только на сражения, а кто-то увидел в предках богов и понеслась… Им пришлось сделать два шага назад и сменить тактику. Устроили отбор добровольцев на нашей планете для внедрения к людям. А для тех, кто будет за всем следить, создали на Земле еще один небольшой континент и скрыли его от Человека. После отбора всех поделили на группы и подгруппы для обучения языкам, культуре, ремеслам и прочему, чтобы они ничем не отличались от обычного человека.

– И это все ради территорий и проповедования своих взглядов? – спрашиваю я.

– Именно, – Хёрд кивает. – Наши предки были ярыми исследователями, энтузиастами и энергия била в них ключом. Амбиции… Сейчас, уже все не то… Так… О чем это я? А… Короче, потом на добровольцев наложили «Морок»…

– Морок? – неожиданное слово меня сбивает с пути понимания.

– Эм… Это, грубо говоря, заклятие, что ли… У вас это называется просто «магией», – отвечает Хёрд крайне задумчиво.

– Ага. Волшебной палочкой взмахнул, заклинание на латыни пробурчал и вуаля! Наколдовал что-нибудь… Конечно. Было бы все так просто! – Рауд не скрывает своего недовольства и некоего презрения.

– Да, это сложная в объяснении штука, но тебе сейчас ни к чему такие подробности. А «Морок» скрывает истинный облик. Как видишь, – Хёрд указывает на свое лицо, – мы от вас отличаемся. И как раз это было первой проблемой в налаживании контакта.

Заклятие… Я тону в океане бреда, из которого вряд ли смогу выбраться. Мысль о лечебнице окончательно перестает быть такой идиотской, во всяком случае, она кажется гораздо реальнее, чем этот… рассказ.

Если подумать… То все, что происходило в последние дни – тот еще бред. Чушью больше… Чушью меньше…

Границы восприятия стираются. Нужно просто спасти Еву… А дальше посмотрим.

– Он говорит правду, Крис. Поверь ему. Поверь мне…

Почему он держал все это втайне? Боялся, что моя психика даст трещину, и я слечу с катушек? Наверное, Голос сделал правильный выбор…

– Крис, – Хёрд понимающе хлопает меня по плечу, – хочешь жить – прими и приспособься. Ты же трое суток как-то продержался, а значит, не теряешься.

Я смотрю на его сузившиеся зрачки и киваю. Дослушать, постараться впитать максимум информации и вытащить Еву. Только бы она была жива…

– Значит… – продолжает Хёрд. – После удачного внедрения многие довольно быстро продвинулись в правящие верхушки, и выстраивали план по раскрытию нашего существования. Постепенно и мягко. Но вот тут, что-то пошло не так…. Некоторым люди не понравились, особенно альвам. Это одна из рас… Есть и другие, но…

– Но не сейчас, – я усмехаюсь.

– В точку, – улыбается Хёрд. – Короче, те еще ублюдки, эти альвы. Малость умом тронулись, возомнили себя хрен знает кем и были категорически против союза с людьми. А потом пошло-поехало… Междоусобица началась. По итогу они переманили на свою сторону большую часть представителей всех рас и развязали на скрытом Континенте войну, которая перекинулась и на нашу родную планету. Против них выступило тоже внушительное количество… Что может быть страшнее гражданской войны? Брат против брата… Столько тысячелетий вместе. А потом все смешалось… Все бились против всех… Короче, эти ублюдки одержали победу, но к тому времени контроль над людьми ослаб, не до этого было. А вы уже и сами погрязли в бесконечных войнах, к тому же, ударились в технологический прогресс с такой скоростью, что остановить эту Машину было невозможно. Засрать такую планету… Мда… – Хёрд презрительно морщится. – Альвы, и без того отбитые, озверели не на шутку и, будучи у власти не только людской, но уже и нашей, затеяли всю эту движуху с «Клауд».

«Клауд»… Вот и разгадка. Все-таки я был прав. Дело в них… Ловлю себя на мысли, что слушаю рассказ Хёрда с большим увлечением. Пускай, что-то для меня не совсем понятно, но затягивает в пучину неизвестности… Докопаться до истины.

Просыпается жажда информации. Я хочу узнать все. Только… Нужно спасти Еву.

Может, они помогут? С таким отрядом мне точно удастся пробраться к ней живым и вытащить оттуда.

Если его слова – правда, то какие же люди дураки. Не видят дальше собственного носа. И, судя по тому, к чему идет история, им вообще не суждено увидеть что-либо еще.

– Ты тоже человек, если что.

Голос усмехается. Забавляет ход моих мыслей? Да, наверное, я зря обобщил… Среди нас были и есть потрясающие личности-исключения. Но из общей массы – огромная редкость.

– Ты слушаешь? – Хёрд щелкает перед моим лицом пальцами.

Святослав тоже так делал… Что с ним? Живой? Или…

– Да, прости, перевариваю… – отвечаю я.

– Понимаю, но надо дальше. У тебя будет время все обдумать и принять. Так вот… С помощью сигарет и распространили эту хрень. Получилась смесь ваших знаний о вирусах и наших о… Эм… Мы называем это просто Силой, – Хёрд пожимает плечами. – А теперь к сути. На сегодняшний день Человека больше нет. Побочные – безобидная ошибка. Через сутки они умрут, а через четыре дня от них ничего не останется.

– Ускоренное разложение, – поясняет Рауд, не поднимая глаз с автомата, который пристально осматривает. Или делает вид. – Эти гады перетянули к себе почти всех некромантов.

– Некромантов? – вновь спрашиваю я, но не потому, что не знаю кто такие некроманты, а потому, что не могу поверить в услышанное.

– Именно. Тебе стоит привыкнуть, что некоторые эм… персонажи… – начинает Хёрд.

– Персонажи? – в диалог вступает Барди и смеется. – Да, и правда, персонажи! Люди так все и всех исковеркали, что и не понять, кто есть кто! Короче, Крис, они тебе тут три часа буду все разжевывать. Самое главное – людей нет больше. Истребление проведено успешно, можем похлопать альвам!

Барди встает и наигранно хлопает в ладоши, но, поймав хмурые взгляды остальных, садится обратно.

– Все-все… Продолжайте сами, – говорит он и замолкает.

Истребление… А мы считали себя венцом творения, мнили, что находимся на верхушке пищевой цепи. Вот как получается…

– Но почему я жив?

– А ты… Как бы так… – Хёрд задумывается.

– Да че думать-то, – Рауд берет объяснение на себя. – В нашем мире были… надеюсь, что и сейчас есть, Покровители. У каждой расы свои. Они помогали, наставляли и обучали всякому, в том числе и управлению осязаемым и не осязаемым, однако не говорили, откуда сами родом, и кто такие. Предки им не поклонялись, но когда их рядом не было, то общались через определенные… вы называете это «молитвами», не совсем верно, но суть примерно та же. Так сложилось, что они иногда заключали союзы с нашими женщинами. Любовь это или еще что – неважно. Важно то, что в роду тех женщин мог появиться, обладающий частью силы Покровителя. А будет это ребенок первого поколения или хрен знает какого – никто не знал.

– Так вот ты и есть «хрен знает какого», – подхватывает Барди.

– Погоди, – я обращаюсь к Рауду, стараясь не упустить нить, – но я же человек?

– Человек, – он улыбается, обнажив клыки. – Дело в том, что среди вашего брата порой толковые ребята встречались. И поодиночке, и целыми цивилизациями. Вот для них предки приоткрывали завесу, вербовали, и, кстати говоря, они отлично среди нас приживались. А так как межрасовые браки не запрещены, то частенько кто-то вступал в союз с человеком, и в их детях кровь текла смешанная. Догадываешься теперь?

Я тру виски. Голова, кажется, должна взорваться от такого количества новой и крайне бредовой информации. Но…

А что, если правда? Приспособиться… Быть может, Хёрд прав. Вместо того, чтобы постоянно отрицать происходящее, не верить и подвергать сомнениям, нужно просто принять все это.

Появляется ощущение, что внутри меня разгорается огонь. Просыпается интерес к жизни? Сейчас? Чувствую прилив сил…

– А голос, который ты слышишь – это, скажем, сущность данная таким как ты. Немногие могут с ней совладать и в основном сходят с ума, но тех, кто более менее уживался с голосом в голове пытались вербовать альвы. Они за каждым Потомком следили и ждали, пока он себя не выдаст. Если же им этого не удавалось – сплавляли в психушки. Возвращаясь к «кое-кому», кого ты хочешь спасти, тебе должно быть ясно, что…

– Я понимаю, но шанс все-таки есть, – я не желаю отступать. – Пусть даже он и минимальный.

– Есть-то, он есть. Давай так… Союзник в твоем лице будет далеко не лишним и, если согласишься примкнуть к нам, то мы поможем.

Заключать союз с Существами? Почему бы и нет.

Все страньше и страньше… Теперь я понимаю Алису.

– С радостью, – я протягиваю руку.

Сомневаться и раздумывать – непозволительная роскошь. Главное – Ева. А дальше… По ходу дела разберемся.

– Верное решение, Крис. Все-таки ты разумный человек.

– Подлетаем! – в наушнике раздается голос Свейна, и вертолет начинает снижаться.

* * *

Массивная дверь вертолета шумно отъезжает в сторону: на Марсовом поле ни души… Ни живой, ни мертвой. Непривычная тишина создает дискомфорт и сеет чувство тревоги.

Я спрыгиваю на траву, закрываю глаза и втягиваю носом порцию свежего воздуха. Легкие наполняются, а мозг взбадривается.

– Ты как?

– Как будто спал всю жизнь… – я поднимаю взгляд на небо.

Такое же голубое, как и раньше, и солнце светит так же ярко, но мир, который под ними находится… Совсем не тот. И никогда не был таким, каким его я представлял.

Каким его представлял Человек.

Истребление…

Спасем Еву, а что дальше? Если она жива, то подобна мне – потомок неких Покровителей. Недобогов…

– А дальше переберемся на Континент. Прорвемся.

– На Континент… – повторяю я.

– Держи, – позади меня спрыгивает Хёрд и протягивает пистолет с двумя магазинами. – Побочных не должно быть очень много, и, надеюсь, что справимся руками. Но подстраховаться стоит. Это «Вектор». Пуля в голову – труп, на крайняк – две. Предохранитель у него необычный, смотри: есть клавиша на рукоятке, и есть на спуске. Чтобы выстрелить – зажми обе. Понял?

– Понял.

О «Векторе» мне рассказывал отец. И об этих клавишах тоже… Если не зажать их одновременно, то выстрела не будет. Не забыть бы, если придется стрелять.

– Я напомню.

– Хорошо. Если будешь перезаряжаться, то просто вставь новый магазин, а пистолет сам дошлет патрон в патронник. Так… И вот еще кобура. Удобнее, чем за пазухой таскать. Кстати, нож твой отдать или новый? У нас получше есть, а то этот, как перышко. И не помахать особо, – Хёрд крутит в руках мою финку.

– С перышком мне как-то удобнее, – говорю я.

Цепляю к поясу шорт кобуру, затягиваю на правом бедре лямки. В дополнительные кармашки ложатся два магазина – третий в пистолете.

– Ну как знаешь, – Хёрд отдает финку. – И не забывай про клавиши. Сначала на рукоятке, целишься, а потом спуск.

Я молча киваю.

– Ладно… С нами пойдет Барди, остальные здесь будут. Мало ли… Втроем сил нам хватит пробиться.

– А если не хватит? – в них-то сомнений нет, а вот я – другое дело.

– Тогда будет шумно, – с довольным оскалом и двумя автоматами из вертолета показывается Барди. Сверкнув клыками, он спрыгивает на землю, по которой проходит дрожь от такой туши.

На голову выше меня, и на полголовы выше Хёрда… Да он один всех Диких раскидает.

Привыкнуть к их внешности и не пялиться – очередная задача. Не из простых.

– А на что ты рассчитывал, когда хотел туда сам сунуться? – Хёрд перекидывает черный матовый автомат через спину и поправляет форму.

– На чудо, – бормочу я, не желая признавать, что это была заведомо провальная идея. Но что мне еще оставалось делать? Сидеть на месте? Нет…

– Да пошли уже. Раньше начнем – раньше закончим, – Барди нетерпеливо переминается с ноги на ногу.

– Он прав. Надо торопиться, – соглашаюсь я. Промедление может стоить жизни Еве.

* * *

По Миллионной улице мы идем, прижавшись к ее правой стороне. Идем тихо, след в след, и прислушиваемся к каждому шороху, но это лишь ветер, который гоняет мелкий мусор по вымершему Петербургу.

Впереди – Хёрд, в середине – я, замыкает Барди. Ножи наготове, пистолеты спрятаны в кобуру.

Останавливаемся у постамента крайнего правого Атланта – одного из десяти гигантов, держащих портик Нового Эрмитажа. От их исполинских гранитных фигур всегда веяло какой-то мощью, скрытой силой… В преданиях многих народов существуют упоминания о некой цивилизации великанов.

Вымысел? Теперь я ни в чем не уверен…

Зайти с главного входа – единственное верное решение, так как от него путь до Военной галереи самый короткий. Не факт, что безопасным, но иные варианты отсутствуют.

Миновав Атлантов, мы приближаемся к Дворцовой площади: никто больше не поет культовых Питерских и обычных песен, не играет задорно на гитаре, а толпа не аплодирует… Ни глазеющих туристов, ни умиротворенных местных. Только их мертвые, гниющие тела, смрад от которых носится по всей площади. Он настигает и нас.

– Ну и вонь… – Барди первым нарушает молчание, длящееся с Марсова поля.

– Внутри будет хуже, – озабоченно бормочет Хёрд. – Хорошо, хоть противогазы захватили.

В противогазе бродить по залам не очень хочется.

Диких, как ни странно, на Дворцовой практически нет: у арки Главного штаба ходит четверо, двое у Александровской колонны и трое разрозненно бродят в разных концах площади. У ворот, ведущих во внутренний двор Эрмитажа – никого.

– Здесь – пусто, там – полно, – говорит Хёрд, и мы почти бегом двигаемся к воротам.

Искусство

Эрмитаж я не посещал с тех пор, как умерла бабушка.

Проработала она в нем большую часть своей жизни, и постоянно приводила нас с Варей с самых малых лет на ознакомление с искусством. Это был новый мир, где мы воображали себя египетскими фараонами, античными царями, и, конечно, российскими правителями. Немало времени потребовалось, чтобы мы с сестрой смогли ориентироваться без карты: бесчисленные помещения с множеством входов и выходов были похожи на хитроумный лабиринт, собравший в себе неимоверное количество экспонатов.

Бабушка показывала нам роскошные залы и рассказывала о скульптурах, картинах, творцах, из-под чьей руки рождались все эти шедевры, и о том времени, когда они создавались. Мы могли ходить и слушать ее часами, не замечая, как наваливается усталость, и требовательно урчат животы.

А после музея нас встречал дедушка, держа в руках по мороженому…

Но ничто не вечно. Особенно человек.

За день до смерти бабушки, мы прогуляли уроки, чтобы навестить ее в Эрмитаже. Как всегда, она была улыбчива и не отругала за пропуск школы. Как всегда, ее теплые, шершавые ладони коснулись наших щек. В последний раз…

На следующий день у нее случился сердечный приступ. Она умерла буквально у дедушки на руках, а через месяц, не выдержав горя, и он покинул нас.

С тех пор мы с сестрой держались от Эрмитажа в стороне. Он напоминал о самой большой утрате в нашей жизни.

Пять лет назад погибла Варя, и на этом моя жизнь закончилась. Началось бесцельное существование.

Включить автопилот и пытаться не сдохнуть – выполнено.

Выключить автопилот и пытаться не сдохнуть – в процессе.

* * *

Во внутреннем дворе Эрмитажа висит мертвое, гнетущее безмолвие. Ни следов крови, ни намека на Диких. Разлагающиеся тела вереницей тянутся к главному входу – очередь за билетами.

Все мертвы.

Нет никаких героев или Избранных…

Все мертвы.

Нет никаких злодеев, которые долго и в деталях рассказывают свой план…

Все мертвы.

Нет никакого шанса на спасение…

Они захотели – они истребили.

Все просто.

– Гораздо сложнее, чем ты думаешь.

– Хотелось бы уже узнать… – бормочу я. Неведение мне порядком надоело.

К главному входу мы подбираемся с левой стороны. Без особых усилий Барди оттаскивает заблокировавшие дверь тела. Одна рука – одно тело. Откуда у него такая сила, остается только гадать.

– Натягивай, – Хёрд протягивает мне один из противогазов, – не будем испытывать желудки.

Меньше всего я хочу таскаться в резиновом изделии на голове. Не таким Эрмитаж меня помнит, не таким и увидит вновь. Справлюсь…

– Можно и без них.

– Объясни, – что-то внутри меня зашевелилось… Будто внутренности начали крутиться вокруг своей оси.

Дискомфорт.

Щекотка.

Дрожь.

– Заберем у них обоняние так же, как и я у тебя забирал.

Но они должны довериться и сделать все, что я скажу.

Хёрд и Барди понимают, что я говорю с Голосом, и в ожидании вопросительно на меня смотрят.

– Эм… – я не совсем уверен в том, что нужно сказать, – Мы можем перекрыть у всех обоняние. Так будет удобнее.

– И как? – Барди приподнимает бровь.

– Нашей кровью.

– Нашей кровью, – повторяю я.

После секундного молчания Существа переглядываются. В их глазах появляется сомнение.

– Хорошо, – произносит Хёрд и на шаг приближается ко мне.

– Не доверяют… Но ты им нужен. На этом и сыграем.

– Ладно, – я напряженно выдыхаю: вновь беспомощная марионетка. Это раздражает.

– Крови много не понадобится, так что палец подойдет.

Режь его, выдавливай сколько сможешь и делай каждому полосу от середины лба до переносицы.

Себе не нужно. Дальше я сам.

Четкая пошаговая инструкция. Жаль, нет буклетика с пронумерованными рисунками. Как у «ИКЕА».

Используйте вашу кровь, чтобы соединить номера 1 и 2.

Используйте Голос, чтобы не ошибиться.

Шаг первый… Шаг второй… Шаг третий…

– Режь.

Лезвие финки с легкостью разрезает подушечку большого пальца.

Как и велел Голос, я оставляю по кровавой полосе на лбах Хёрда и Барди и отхожу назад.

– Дыши медленно. Сосредоточься на ком-нибудь из них и не моргай.

Повинуясь указаниям Голоса, я перевожу взгляд на Хёрда.

Секунда, две, три – ничего. Еще секунда, и начинается быстро нарастающее покалывание в кончиках пальцев. Оно охватывает ладони и почти сразу поднимается по предплечьям. Добирается до локтей и все…

Усиливается. Сотни тысяч игл касаются моих рук. Некоторые проникают под кожу, а некоторые едва касаются ее…

Звон в ушах не сбивает меня. Лишь тревожит.

В глазах темнеет. Сердце перестает биться… Несколько секунд – вновь работает, и на мгновение его первого удара, кожа на лице Хёрда становится прозрачной…

Я вижу каждую его вену.

– Сосредоточься…

Удар – снова появляется кожа, удар – вены, удар – теперь я различаю мышцы.

И вдруг все обрывается. Словно ничего и не было…

Полоса крови на лбу Хёрда бесследно пропадает.

– Неплохо… Всего пятнадцать секунд… Теперь на второго.

Проделав тот же самый «ритуал» с Барди, я ощущаю неимоверную тяжесть в руках ноющую боль в пальцах. К горлу подкатывает тошнота.

От голода?

– Через пару минут пройдет. Спроси, чувствуют ли они что-нибудь.

– Чувствуете что-нибудь? – я неотрывно смотрю на Хёрда, ведь он первым подвергся… Этому.

Он втягивает воздух несколько раз – на его лице появляется удивление.

– Ничего. Хм… Слышал я о таком, но никогда не испытывал.

– Тоже ничего. Абсолютно. Да… Интересно, – Барди тоже не улавливает никаких запахов.

Короткими вдохами через нос я проверяю свое обоняние – ничего.

– Тебе многому предстоит научиться, Крис. А пока иди.

Я прикрою.

Звучит обнадеживающе… Но тогда отчего внутри меня разгорается тревога…

* * *

Барди убирает последнее тело от двери – путь свободен. Первым так же шагает Хёрд. За ним, ступая след в след, иду я. Барди замыкает.

Внутри тихо. Я давно здесь не появлялся, но прекрасно помню, что Эрмитаж и тишина – несопоставимые вещи. Разве что по ночам. Днем же залы наполняются людьми порой настолько, что приходится с огромной ловкостью лавировать между нескончаемыми группами, потоками и одиночными туристами.

Снуют из зала в зал. Фотографируют. Рассеянно слушают экскурсоводов или аудиогид на шее… Мало кто по-настоящему наслаждается искусством, вникает в историю экспонатов и с восхищением проводит долгие часы в музее. Прерваться можно на туалет или на чашку кофе в буфете на первом этаже…

Туристы… Летом к кассам собираются такие длинные очереди, что в некоторые дни они растягиваются до Александровской колонны.

Туристы… Многие из них чересчур шумные. Мы с Варей никогда не могли понять: ругаются они или просто громко говорят. Нам эти иностранцы казались такими странными, иногда смешными и какими-то недосягаемыми…

Но сейчас у касс крайне тихо. Никаких голосов, никаких передвижений. Только безжизненные, вздутые, гниющие тела почти полностью устилают собой пол, местами громоздясь друг на друге.

Между трупами расползается и затекает под них какая-то темно-коричневая жижа… Возможно, рвота, кровь и выделения слились воедино и…

Хорошо, что мы не чувствуем смрад, который явно заполонил собой тут каждую щель.

– Н-да-а-а… – протягивает Хёрд, оценивая обстановку. – Куда идти?

– Налево, – я указываю нужное направление. – Первый поворот направо, а дальше прямо через вестибюль и галерею до центральной лестницы.

– Понял, – Хёрд едва заметно кивает. – Смотрите в оба. Стреляем в крайнем случае.

– Слышь, командир, – усмехается Барди. – Все никак «Егеря» из головы не выкинешь?

– Да… – отвечает задумчиво Хёрд.

– Не парься, скоро исчезнет. Я от этого «Мурома» тоже пока не избавился. «Муром»… Надо ж так обозваться…

– Надо идти, – я понятия не имею, о чем они говорят, но медлить нельзя.

– Да… – Барди хмыкает и перекидывает нож в правую руку.

* * *

В вестибюле на информационной стойке лежит мертвый мужчина с полностью обглоданным предплечьем. Локтевая и лучевая кости переходят в нетронутую Дикими кисть. На других телах видимых повреждений нет, но они порядком сгнившие.

«Ускоренное разложение»… Занятно.

Хёрд идет молча. Барди что-то периодически бубнит себе под нос.

* * *

Иорданская галерея располагается сразу после вестибюля. Два ряда массивных колонн, подпиравших высокие своды, условно разделяют ее на три части, и центральная упирается в широкую лестницу с красной ковровой дорожкой.

Перескочив через турникет между вестибюлем и галереей, мы держимся правой стороны.

Хёрд замедляет шаг и останавливается, касается пальцем своего уха, а затем указывает вперед. Мы застываем на месте и не сразу улавливаем тихие, прерывистые хрипы, судя по которым, где-то затаились несколько Диких.

Вот и первая встреча.

Их четверо. Стоят с запрокинутыми назад головами за одной из колонн на левой стороне. Из открытых ртов, измазанных засохшей кровью, и доносятся хрипы. У всех на шеях висят аудиогиды, а в ногах валяется пара разбитых фотоаппаратов – туристы.

Хёрд легонько стучит рукоятью ножа по колонне, за которой мы стоим.

Привлек внимание.

Первой реагирует Дикая в длинной черной футболке с большим желтым смайлом, на краю которого виднеется багровое пятно крови. Повернув голову на источник звука, она срывается с места. Мгновение – ее рука почти вцепляется в шею Хёрда, но он с совершенно спокойным выражением лица уклоняется в сторону, перехватывает Дикую за волосы и перерезает горло.

Хлынувшая кровь окончательно заливает смайл на футболке.

Вторая тварь.

Третья тварь.

Четвертая тварь.

Каждому по твари.

Хёрд встречает свою жестким «джебом». Барди – ногой в грудь.

Последний Дикий – мой. На полголовы выше, в разорванной рубашке он несется, перепрыгивая через тела, выставляет руки перед собой и готовится ко вкушению свежей плоти… Я резко пригибаюсь, подаюсь вперед правым плечом, врезаясь им Дикому в живот, хватаю его под колени и тяну на себя. Издав хриплый стон, он теряет опору, пытается извернуться, чтобы встать ногами на пол, но я без промедлений бросаю его на спину и наваливаюсь сверху всем весом. У Дикого перехватывает дыхание, и внезапно из него вырывается кровавый кашель.

Прямо. Мне. В лицо.

В глаза. В рот.

Я отплевываюсь, перехватываю нож острием вниз и вонзаю его в горло твари. Булькающие хрипы… Застывшие выпученные глаза… Тишина.

– Без меня справляешься?

– Пока что, – говорю я, усмиряя нарастающую жажду крови.

Этот голод. Рвется завладеть мной… Убийство – небольшая порция на пути к его утолению.

Ловлю на себе взгляд Хёрда.

– Забылись мы… Надо бы потише, иначе живыми не выберемся, – нахмурившись, он вытирает лезвие ножа о штанину.

Барди молчит, а я согласно киваю. Здесь нам повезло – никто на шум не сбежался, но в следующий раз удача может быть не так благосклонна.

Продолжая держаться правой стороны, мы двигаемся дальше и останавливаемся только у основания лестницы, вслушиваясь, нет ли никаких звуков сверху.

Мое сердцебиение вдруг учащается, виски сдавливает жгучей болью, а перед глазами на секунду все расплывается в неясной дымке.

– Только не сейчас… – шепчу я, стараясь отогнать грядущую галлюцинацию…

На красной ковровой дорожке, поднимающейся по ступеням, появляются прозрачные силуэты. Сначала несколько, затем их все больше и больше. Размытые лица… Они занимаются своими делами. Стоят, ходят, говорят… Разобрать, что именно я не могу. Множество слов сплетаются друг с другом в галдеж, напоминающий жужжание пчелиного роя.

Его нарушает детский смех: на лестницу забегают двое ребятишек и замирают у силуэта, начинающего обретать черты. Проявляется платье цвета лаванды, светлые туфли, седые волосы, собранные в «дульку»… Морщинистое, доброе лицо…

Бабушка…

Девочка рядом – шестилетняя Варя, а мальчишка – я. Мне было пятнадцать.

– Варюша, подскажи-ка нам, как называется вот эта мраморная лестница? – бабушка с улыбкой смотрит на внучку.

– Иорданская!

– А почему?

– Потому что на Крещение по ней царь спускался со своей семьей к проруби специальной в Неве – иордани! – выпаливает Варя.

– Умничка моя! А как раньше она называлась, Кристофер? – бабушка всегда называла меня полным именем, чтобы я чувствовал себя взрослее и серьезнее. Мне это нравилось.

– Посольская. Потому что по ней послы разных стран поднимались для Аудиенции, – без запинки отвечаю я.

– Вот молодец, – бабушка гладит меня по макушке и ведет нас наверх, рассказывая о статуе «Владычица» и декоративных скульптурах, которые украшают стены. А мы с Варей, затаив дыхание, внимательно слушаем…

Все исчезает внезапно, как по щелчку. Словно ничего и не было. Только в голове еще отдаленно звучит голос бабушки.

– Крис! Крис! Да что с тобой? – Хёрд встряхивает меня за плечи, видимо, уже не в первый раз.

– Все в норме, – я прерывисто выдыхаю, чувствуя, как сердцебиение возвращается к обыкновенному ритму, а головная боль уходит.

– В норме? – вертикальные зрачки Барди в один миг расширяются. – В норме? Что это за хрень? А если бы твари сбежались?!

– Эй! Остынь, – Хёрд зло смотрит на закипающего соратника. – Крис, объяснись.

Кто бы мне объяснил.

– Это… Это галлюцинации. Отрывки из моего прошлого, и они просто приходят и все. Обычно недолго длятся…

– Класс! Не хватало еще, чтобы ты посреди драки в ступор впадал… Просто зашибись… – Барди вновь вспыхивает.

– Ладно. На разговоры нет времени. Взяли себя в руки и вперед, – Хёрд уверенно шагает по лестнице, переступая через тела.

Я следую за ним.

Воспоминания, которым сейчас не место в голове, мешают сосредоточиться на настоящем. Главное, чтобы с Евой ничего не случилось, а с остальным разобраться можно и потом. Если только она жива…

– Слушай, ты извини. Я просто… немного на взводе, – поравнявшись со мной, неожиданно начинает Барди. Хоть он и говорит тихо, но от его низкого голоса, кажется, вздрагивал воздух.

– Забей, – я выдавливаю кислую улыбку.

Дальше мы поднимаемся молча и останавливаемся только между гранитных колонн на верхней площадке. Перед нами высокая дверь, с приоткрытой правой створкой.

Странно… В рабочее время они должны быть открыты полностью. Может, кто-то пытался там закрыться?

– Куда дальше? – Хёрд, задрав голову вверх, смотрит на плафон с изображением композиции «Олимп». – Ваше представление богов… Да уж.

Барди нетерпеливо крутит в руках нож.

– Налево. Три зала и будем в Военной галерее, – отвечаю я.

Хёрд подходит к нужной двери и дергает пару раз за ручку.

– Хм… Заперто. Другой путь есть?

– Есть… Но очень длинный.

– Тогда поторопимся, – в голосе Хёрда чувствуется напряжение.

Мы возвращаемся к приоткрытой створке, и на этот раз первым решает пойти Барди. Зазора вполне хватает, чтобы он с легкостью в него протиснулся. Через пару секунд его рука манит нас внутрь.

* * *

В центре зала установлена Ротонда с малахитовыми колоннами и золоченым куполом, вокруг которой разбросаны тела экскурсионных групп. Динамик одного из аудиогидов, лежащего в стороне, тихо потрескивает, но он оказывается не единственным источником звука.

Барди указывает на дверь в другом конце зала. Оттуда доносятся приглушенное шарканье и чей-то кашель. Вряд ли он принадлежит живому человеку.

Лишних встреч с Дикими нам не надо, поэтому мы поворачиваем налево и входим в длинную портретную галерею.

* * *

Здесь всегда было не так много людей и из экспонатов – только висящие на стенах портреты династии Романовых, представители которой наблюдали за нами с Варей. Нередко мы любили устроить забег наперегонки, но всегда откуда ни возьмись появлялась «сидунька». Так маленький Кристофер назвал в свое время милых женщин, восседавших на стульчиках в каждом зале музея, а его сестра потом унаследовала право на это слово…

Заливистый смех Вари, кажется, вновь раздается где-то рядом, и я, ведомый подсознательной глупой надеждой, оборачиваюсь. Прищуренный взгляд Хёрда возвращает меня на землю.

– Что-то не так? – спрашивает он.

– Просто показалось, – бормочу я и разворачиваюсь обратно, уставившись на шагающего впереди Барди.

Широкоплечий, метра под два ростом и весом за сотню килограмм, он идет на удивление легко. Его движения плавные, выверенные, однако, не лишены жесткости. Конечно, среди людей часто встречаются представители таких размеров, но от Барди, в отличие от них, исходит некая первобытная, дикая мощь, как и от Эйрика, оставшегося в вертолете. Странно, что от других членов группы такого ощущения нет…

Под взглядом Романовых мы пересекаем галерею и заходим в полностью пустой зал. Ни тел, ни картин, ни скульптур… Ничего.

Дверь слева заперта. Это обрекает нас на дополнительный крюк. Во мне поселяется чувство, что они закрыты не просто так.

– Думаешь, подстроено?

– Скорее всего.

– Что «скорее всего»? – интересуется Хёрд, а Барди разворачивается и застывает с вопросительно поднятой бровью.

– Слушайте, – я решаю поделиться догадкой, – днем здесь ни у кого нет ключей, чтобы запирать двери. Тем более, судя по телам, смерть почти у всех наступила в одно время и довольно быстро, а значит паника не успела начаться. Если кто-то из службы безопасности и выжил тогда, то вряд ли бы он побежал в залы, где происходило… Мысль, в общем, вы поняли.

– Поняли… – Хёрд мрачнеет. – Если так, то вполне возможно, что мы идем в ловушку.

– И кому это нужно? – я отдаю себе отчет в том, что замешаны не люди.

– Тем, кто следил за твоим родом. Не знаю, кого выбрали для такой длительной задачи… Но ждать хорошего не стоит, – Барди намного спокойнее к этому относится.

Мне бы его выдержку.

– Нет у нас времени разжевывать. Просто будьте начеку, – Хёрд ведет нас.

– Им можно доверять. Я за ними наблюдал.

Я киваю и получаю косой взгляд Барди. Видимо, мне они не очень доверяют…

– Они еще не пришли в себя после «Псевдо»…

Это замещение твоей личности той,

что нужна исполнителю или заказчику.

Они многое поставили на кон и теперь опасаются потерять.

Мы можем им помочь… Полезный будет союз.

А если Голос – это и есть та личность…

– При «Псевдо» личность формируется путем внедрения

ложных воспоминаний. По сути, ты это ты, просто

с иным прошлым. Иногда, как в случае с ними,

проводится масштабное замещение воспоминаний,

чтобы создать абсолютно новые личности. А иногда

это выборочные моменты, чтобы манипулировать эм… существом.

Надо же… Целая лекция от Голоса. Давно он не был таким разговорчивым…

* * *

Насколько я помню, то следующий зал именуется Малой столовой, и он действительно небольшого размера: шагов десять в длину и в ширину столько же, если не меньше. Стоящий в центре белый мраморный стол обычно пустует, но сейчас на нем лежит три свежих тела, сверху которых спиной к нам сидит Дикий. Занятый пережевыванием плоти, он нас не замечает и иногда лишь дергает в сторону головой, словно у него нервный тик.

Тик… Я тебя понимаю.

Барди негромко щелкает пальцами, привлекая внимание твари. Реакция следует моментальная: Дикий, резко оглянувшись, с хрипами бросается к Барди, но тот уходит под его вытянутую вперед правую руку, перехватывает за волосы и втыкает нож в шею.

Повторяет Хёрда?

Одно движение – лезвие перерезает шею изнутри и вместе с хлещущей кровью выходит наружу. Барди тихо опускает тело на пол.

Голова практически отрезана… Силы у него немерено.

* * *

Из следующего зала доносится кашель и громкое, тяжелое дыхание с прерывистым хрипом. Не теряя ни секунды, мы вбегаем через открытые двери: у дальнего окна на четвереньках стоит Дикая, захлебываясь нескончаемым потоком рвоты, и спустя мгновение падает. Образовавшаяся тишина давит на уши.

В зале, помимо умершей твари, лежит еще несколько гниющих трупов и один свежий.

– Видишь? Сами по себе дохнут, – Хёрд подходит и пинает Дикую в бок.

Я пожимаю плечами. Дохнут – хорошо, но неизвестно, сколько живых впереди.

Живых Диких… Активных Диких? Не совсем понятно живы они или мертвы…

Перед выходом из зала на стульчике я замечаю тело старушки с наполовину обглоданным лицом и полностью съеденной плотью с шеи. Все четыре ножки стульчика стоят в луже крови, натекшей с бывшей смотрительницы музея.

– Сидунька! – внезапно раздавшийся рядом голос Вари, заставляет меня вздрогнуть и вновь обернуться.

На вопросительный взгляд Барди я просто качаю головой, стараясь угомонить взбесившееся сердце…

* * *

Следующие восемь залов совсем небольшие. Дикие нам не встречаются. Ни одной твари. Только неподвижные гниющие мертвые.

Мы идем молча, и у меня выдается немного времени обдумать информацию последних нескольких часов. Но в голове свербит одна назойливая мысль…

Людей больше нет. Человек уничтожен. Правда ли это? Что тогда делать дальше… Жить с Евой среди этих Существ? Они, вроде бы, сами-то не в лучшем положении… Из-за неизвестности настоящего я не могу выстроить примерную картину будущего… Это не дает покоя.

О покое можно забыть на ближайшее… На ближайшие… Если не навсегда.

* * *

Тем временем мы заходим в девятый маленький зал, и идущий впереди Хёрд застывает на месте. Из-за приоткрытых дверей впереди доносятся хрипы и шарканье далеко не одной твари. На слух определить их количество невозможно. Но мне оттуда слышатся еще и чьи-то голоса…

Голоса…

– Ух ты! Когда вырасту, то у меня будет такая же библиотека!

– Обязательно будет, Кристофер. Наверное, Николай Второй тоже с детства мечтал о ней и вот, она у него появилась… А в каком году она появилась, Варюш?

– В тысяча восемьсот девяносто пятом!

– Умничка, а как называется этот стиль? Кристофер?

– Готический…

Толчок в плечо меня возвращает. Голоса пропадают.

– Крис, давай без этого. Нам нужны и твои силы тоже, – Хёрда напрягает мое выпадение из реальности. Оно и понятно. Из-за меня могут погибнуть все.

Я киваю, наблюдая за тем, как Барди бесшумно подходит к дверям и просовывает между створками нож. В отражении на лезвии он оценивает ситуацию и пальцами свободной руки показывает нам количество Диких.

Девять…

В Библиотеке не так уж и много места для драки. Замешкаешься, и эти твари прижмут к какому-нибудь столу или полкам и сожрут. По три на каждого из нас… Эти-то справятся, а мне придется туго. Только если…

– Помогу. Не волнуйся.

– Если хотите драться, то Мы справимся, – шепчу я Хёрду.

– Мы? А… Хорошо. Тогда обойдемся ножами, – он убирает ладонь с набедренной кобуры. – Уверен, что справитесь? Ты уже был Ведомым?

– Да.

– Ладно. Но может, обойдемся и без твоей помощи, – Хёрд машет Барди, чтобы тот подошел к нам, и говорит ему только одно слово: – Фермопилы.

Барди довольно улыбается, возвращается к двери и начинает аккуратно, тихо укладывать тела как можно плотнее друг к другу.

Прямо под дверью.

Створки открываются «от себя».

Баррикада?

– Нам бы парочку. Положим сверху, – Хёрд уходит в предыдущий зал и обратно шагает с телом мужчины на плече. – Нужно еще одно.

Таскать разлагающиеся тела мне не приходилось…

Выбора особого нет: женщина в коротком платье с лопнувшими гнилостными пузырями на ногах и парень в спортивном костюме.

Закрыв последнему глаза и рот, я беру его на руки и несу к Барди. Что за «Фермопилы» они мне не объясняют и оставляют поодаль следить за тылом.

Я чувствую себя беспомощным юнцом.

Баррикада из тел возвышается до пояса. Идея ясна: в дверной проем смогут протиснуться максимум двое Диких, а пока они будут перебираться через тела, Хёрд и Барди убивают их. Сложностей возникнуть не должно, но если что.

Мы поможем.

Хёрд стучит костяшками по косяку. Хрипы становятся громче. Слышатся шаги, затем бег и через секунду в проеме показывается первый Дикий. Даже не остановившись, он карабкается по трупам, пялясь на нас выпученными глазами.

Хёрд делает выпад, протыкает ему шею и, оттолкнув ногой уже мертвого Дикого, вытаскивает нож. Тут же залетает вторая тварь, пытается перескочить через препятствие, но наступает на чью-то голову, кожа которой вместе с волосами сходит с черепа. На этой стадии разложения – ничего удивительного. Дикий валится на живот…

Барди перерезает горло.

Семеро…

Тишина. Никто больше не идет… Ругнувшись, Хёрд вновь стучит по косяку – тишина.

– До ночи здесь провозимся, – ворчит Барди, берет нож в зубы и перепрыгивает через баррикаду тел.

– Стой! – кричит Хёрд, но слишком поздно: на Барди налетает первый Дикий.

Мы бросаемся на подмогу и успеваем перехватить двух тварей, рвущихся к нему. Сбивая с ног своего Дикого, я краем глаза замечаю движение слева – еще один.

Сердце колотится. Руки будто наливаются силой, слегка дрожат, и я, ударив Дикого ножом в шею и решив, что половины вошедшего клинка вполне хватит, сразу вытаскиваю его и переключаюсь на почти схватившую меня вторую тварь. Увернувшись от ее рук, бью кулаком в висок, перехватываю финку острием вниз и вонзаю в шею до самой гарды.

В этот момент за мою ногу кто-то хватается и резко тянет в сторону, выводя меня из равновесия. Я спотыкаюсь о невесть откуда взявшийся стул и с грохотом падаю на пол. Финка теряется – до нее не дотянуться. За ногу крепко держит тот первый Дикий, которого я не добил – будет мне уроком – и, закашливаясь кровью, пытается подтащить к себе.

Звон разбитого стекла и озлобленный рык – на Барди набрасываются две твари, впечатывая его в книжный стеллаж со стеклянными дверцами. Хёрд же сцепился с одной особо прыткой тварью, которая вот-вот доберется до него зубами. Но, извернувшись, он отталкивает ее от себя, бьет под дых и перерезает глотку…

– Сзади! – выкрикиваю я, предупреждая Хёрда о Диком. Уклониться он успевает в последний момент.

Барди тем временем откидывает в сторону одну тварь и вбивает голову второй в деревянный стеллаж.

Я хватаю стул, о который споткнулся, и обрушиваю его на Дикого – теряет сознание. Урок усвоен…

Нож – шея.

Нож – шея.

Нож – шея.

Кровь на лице…

Спешу к Барди и сцепляюсь с тварью, которую он откинул. Рукой за волосы, оттягиваю голову назад, и, вдавливая лезвие в горло, резко отвожу руку в сторону. Дикий дергается, хрипит и плюется кровью.

Секунда, две… Его тело обмякло.

Сердце колотится, воздуха не хватает. Дрожь в руках не прекращается. Барди и Хёрд стоят молча, но на их лицах нет ни обеспокоенности, ни усталости, ни страха. Им будто пришлась по нраву эта бойня.

– Давно мы так не дрались, – Барди ухмыляется, глядя на мертвых Диких.

– Да уж. Прогресс… Теперь-то все воюют огнестрелом. Воевали… – Хёрд с сожалением вздыхает, вытирая кровь с лица, и обращается ко мне. – Ты это сам?

Я киваю, замечая, что сердцебиение приходит к нормальному ритму и дышится гораздо легче.

– Молодчик! Эх, повоюем еще! – Барди явно приободрился после драки.

– Я наблюдал. Помог бы если что…

– Не сомневаюсь, – несмотря на то, что он участия не принял, я ему все равно благодарен. Его присутствие ощущается намного сильнее, чем раньше. Это придает уверенности.

– Выдохнули? Идем дальше, но давайте постараемся без таких шумных побоищ, – Хёрд вновь косится на меня и хлопает по плечу возбужденного Барди.

– Ладно… – отвечает тот, недовольно хмыкнув.

* * *

Пустой зал. Пустой зал. Пустой зал. Пустой зал… Скучные залы с минимальным количеством предметов интерьера былых времен плюс мертвецы.

Наконец, мы добираемся до «Темного коридора», по всей длине которого на стенах висят огромные шпалеры.

Но вдруг затылок разгорается жгучей болью, в миг помутнившей зрение. Ноги подкашиваются, руки скользят по двери, но ни за что не могут зацепиться.

– Крис! Эй! А ну-ка не падать! – Хёрд стоит совсем рядом и хватает меня за плечи. Его голос звучит будто издалека, повторяясь эхом по несколько раз.

– Что со мной… – бормочу я, обращаясь к Голосу.

Хёрд понимает, кому адресован вопрос, и молчит.

– Слишком долго ютимся в одной голове… День-два и ты умрешь.

Заметная тревожность Голоса только добавляет беспокойства.

– Умру? Что это значит? А ты?

– И я тоже. Нам надо разъединиться, тогда мы выживем…

– Как… Как?!

– Ты должен убить себя.

– Издеваешься…? – я с трудом верю в услышанное.

Убить себя, чтобы выжить? Что за бред…

– Нет, Крис. Поверь, дальше будет только хуже.

Приступ может начаться в самый неподходящий момент.

Головная боль начинает отступать, и я уже самостоятельно держусь на ногах.

– Что ты предлагаешь?

– Пистолет у тебя на бедре…

– Херня это… – я отказываюсь от его предложения.

Шеей влево. Шеей вправо. Становится лучше.

Хёрд и Барди стоят в паре шагов от меня и молча наблюдают. Первый с любопытством, а второй с настороженностью. Ему явно не нравятся мои приступы и переговоры с Голосом.

– Я в норме. Идем…

– Хреновая это была затея, Хёрд. Хреновая, – Барди шмыгает носом и идет впереди.

– Я вас не заставлял. Сами вызвались, – отвечаю я ему, но слышу только презрительное фырканье. Настроение у него меняется по щелчку пальца. Впрочем, мне это несложно понять…

По «Темному коридору» мы идем быстро. Накатывают воспоминания…

Когда-то давно я подолгу мог стоять у каждой из шпалер, изучая их невероятные, вытканные вручную сюжетные композиции: «Язон, срезающий Золотое руно», «Пир Клеопатры», «Явление Мадонны» и множество других. Раньше они занимали меня, но сейчас я бреду мимо, не обращая внимания ни на одну из них.

* * *

Очередной небольшой зал. Синие стены, синие шторы. Все стекла, за которыми находятся экспонаты, разбиты. Пол покрыт осколками. Пройти бесшумно просто невозможно. Но нам повезло, и на хруст под ногами никто не сбегается.

Создается впечатление, что Диких больше мы не встретим.

* * *

– Будуар императрицы Марии Александровны, – бубнит Барди, прочитав табличку на входе в следующий зал. – Что за безвкусица…

Судя по выражению лица Хёрда, он разделяет эту точку зрения. Понять можно: стены и потолок отделаны ярко-красным шелком с орнаментами из позолоченного дерева, мебель обита тем же красным шелком, а огромное зеркало только удваивает слепящую пестрость небольшой комнаты. Как здесь раньше жили люди, представлялось с большим трудом.

Барди последний раз окидывает взглядом убранство и цокает языком… Но его огромная фигура расплывается… Предметы вокруг расплываются…

Я отключаюсь…

Встреча

Я открываю глаза.

Я открываю глаза.

Я открываю глаза…

Но ничего не вижу. Поворачиваю голову влево и вправо. Всматриваюсь. Преступаю ногами – поворот на 360 градусов вокруг своей оси.

Темнота. Темнота и все.

Трогаю лицо. Свое. Щипаю за руки – больно.

Темнота не давит как в прошлый раз. Она кажется приветливой и готова отступить… Я словно слышу ее мысли.

Тьма, в которую меня погрузило – моя.

Вдалеке проявляется линия горизонта – светлеет небо, давая возможность увидеть, что вокруг. Но ничего нет, кроме густого тумана, доходящего мне до пояса.

Ни домов, ни деревьев, ни людей… Я стою посреди океана, слегка беспокойного, чьи волны, стремятся ко мне и исчезают, едва подобравшись к телу.

Целый океан, состоящий из тумана. Куда ни пойди – по пояс. Бесконечность…

– Здравствуй, Крис, – раздается из-за спины мягкий, скорее приятный, женский голос. Тот самый…

– Здравствуй, – я отвечаю, но не оборачиваюсь. То ли от пронизывающей все тело усталости, то ли от некого страха…

Веет холодом, туман приходит в движение и отдаляется от меня на несколько метров, образовав круг, в центре которого нахожусь я. Под ногами оказывается настил из плотного темно-зеленого мха.

– Сними обувь, – голос все же приятный, и в нем проскальзывают нотки заботы, что весьма странно…

Я стягиваю кеды и аккуратно ставлю их рядом. Носки тоже… Мох обхватывает ступни, проникает между пальцев и немного шевелится. Не слишком мокрый, но и не сухой.

– Не бойся. Ему надо к тебе привыкнуть, – голос звучит совсем близко. Тот, кто говорит, подошел ко мне почти вплотную, но беспокойства или паники это не вызывает, наоборот – покой и умиротворение царят внутри.

Умер?

Справа неспешно выплывает Тень и останавливается напротив меня, принимая очертания женского силуэта, длинные волосы которого плавно развеваются в воздухе. Для них не существует силы притяжения…

Тень не имеет четких контуров. Черная субстанция всевозможных оттенков черного, что ее наполняет, закручивается в вихри, перемещается волнами и наплывами…

Завораживающе…

– Не умер, но это ненадолго. Если мы не разъединимся, то погибнем оба, – голос наполняется твердостью.

– Погибнем… – повторяю я, вспоминая, что то же самое мне говорил Голос. – Так ты…

– Все верно. Я – твой Голос, – немного виновато произносит Тень, покачиваясь в воздухе, – Присядь, нам есть о чем поговорить.

– Раз я не умер, то вернусь. Ева…

– Не тебе решать, когда возвращаться, – обрывает она меня. – Это место, оно решает.

– И что же это за место?

– Мир, за гранью.

– За гранью чего?

– Пока что, за гранью твоего понимания… Не спеши узнать все и сразу, – мягко произносит Тень.

«Прими и приспособься».

– Кто ты? – не отрывая от нее взгляда, я сажусь на мох «по-турецки».

– Дар Покровителя, – уклончиво отвечает она.

– Зачем говорила мужским голосом?

– Боялась, что подумаешь о Варе… Ты мог решить, что это она с тобой говорит и…

– И точно сошел бы с ума. Да… Это забота? – мне все равно непонятно такое решение.

– Можно и так сказать, – Тень подплывает немного ближе.

– Почему ко мне? Столько людей было в моем роду… Почему я?

– Не знаю… – она отплывает назад и проводит рукой по поверхности тумана, который тут же тянется к ней тонкими струйками, желая прикоснуться. – Я присмотрелась к тебе после смерти Вари. Это не жалость… Но ты так сильно, так искренне ее любил и оберегал… Я не могла тебя оставить в одиночестве.

– У меня была Рита, – я пытаюсь возразить.

– И где она сейчас?

Тень права… Наверное, я и вовсе не любил Риту… Что-то кому-то хотел доказать или думал, что пришла пора обзавестись семьей, но не подошел к этому с должной ответственностью. Теперь не вспомнить. Не разобраться. Она ушла, а вместе с ней и прошлое, связанное с нашими отношениями.

Если так подумать, то Жизни у меня никогда не было. К тому же, Мир, в котором я существовал, оказался не таким, как его представлял Человек…

Обман. Иллюзия.

– Ты не виноват в смерти сестры. Ты не мог знать, – Тень вновь приближается, ее голос смягчается.

– Я должен был поехать, а не она… Она и водить толком не умела, права получила всего месяц как, – я опускаю взгляд и замолкаю.

– Поверь, хоть и звучит странно, но я страдала вместе с тобой. Мне не понять твоей боли, но… Но ты должен отпустить Варю, иначе у тебя нет будущего. Эти пять лет, вспомни их. Ты хочешь так всю жизнь?

– Нет… Но какая сейчас жизнь? О чем ты? – я смотрю на Тень. – Я и половины не понимаю из того, что происходит. Просто иду куда-то и все. Артема больше нет. Ева… Если бы не она, я не знаю, что бы делал…

– Спивался бы в квартире.

Не в бровь, а в глаз.

– Да… А что делать? Сначала Дикие, теперь эти… Хрен знает кто это. Какие-то расы, континенты… Покровители и прочая чушь. Как жить? Что делать?! – я падаю на спину, раскинув руки и ноги в стороны.

Мох меня чуть затягивает в себя и словно обнимает.

Небо усеивает множество звезд: маленьких и больших, ярких и не очень… Когда они успели появиться?

Тень подплывает почти вплотную и ложится рядом, точнее зависает в нескольких сантиметрах надо мхом. Тем не менее, он, как и туман, к ней тянется.

Как ребенок тянет руки к своей матери…

– Звезды… Это место тебя принимает. Хорошо, – задумчиво шепчет Тень.

– У тебя имя есть?

Сколько раз я задавал этот вопрос…

– Хель, – коротко отвечает она.

– Хель… – уголки моего рта подрагивают, стараясь сотворить улыбку на лице. Но пока что, эта улыбка таится лишь глубоко внутри меня. – Ты говорила, что я должен себя убить. Тогда мы выживем… Звучит совсем хреново.

– Не я выбирала нам судьбу и не я придумывала эти правила. После первого нашего с тобой контакта начался обратный отсчет. До этого момента я существовала вот здесь, в этом месте, изредка подглядывая, что происходит с Сосудами.

– Сосудами?

– С теми, в ком я заточена. Ты тоже для меня Сосуд. Чтобы покинуть это место и вторгнуться в твое сознание и иметь возможность говорить с тобой, управлять тобой… Нужно с ним слиться. Как и с душой. Но тогда пути обратно не будет…

– То есть самоубийство – это единственный вариант?

– Да, – Тень поворачивает голову ко мне. – Оно должно быть осознанным, по собственной воле.

– А что дальше? – на ее лице есть рельеф глаз, носа, губ…

Но без деталей она безлика.

– А дальше жизнь. Я смогу существовать отдельно от тебя. А пока что идет отторжение. Наши сознания и души разрушают друг друга. Расщепляют на кусочки, смешиваются, вновь расщепляются и вновь смешиваются… То, что ты видишь и слышишь – отголоски воспоминаний. Иногда твоих, иногда моих. В торговом центре, когда мы объединились… Это значительно ускорило процесс.

– Зато мы живы… И сколько у нас есть времени?

– Я…

Тень не успевает ответить – растворяется в воздухе. Гаснут звезды… Пропадает светлеющее небо и сам горизонт…

Последнее сражение?

Частые одиночные выстрелы. Брань. Хрипы, хрипы, хрипы… Вспышки света… Звон в ушах…

– Да, твою мать, откуда их здесь столько?!

– Сзади! Сзади повалили!!!

– Что за херня?!.. Эй! Не вздумай в Берсерка! Барди!!!

– Иначе, мы не справимся!

– Патроны есть, прорвемся! А вас двоих я не втащу!

Затворная рама – раз.

Затворная рама – два.

Начинаются короткие очереди. Знакомый запах пороха носится вокруг меня, изредка я слышу, как с тревожным звяканьем падают на пол гильзы. И….

Хрипы, хрипы, хрипы…

Я с трудом открываю глаза, щурясь от яркого света: огромный зал, вдоль стен которого располагаются парные колонны, освещен множеством люстр, висящих между ними, и еще шестью, но в разы больше.

– Он еще в отключке?!

– Да… Нет! В себя приходит! – нотка радости промелькивает в знакомом низком и скрипучем голосе. – Вставай, Крис!

Чья-то здоровенная ладонь хватает меня за плечо и хорошенько встряхивает.

– Вставай же!

Встряска – я прихожу в себя.

– Отлично! Пистолет! – Барди указывает пальцем на мою набедренную кобуру, оскаливается и вскидывает автомат, в тот же миг начиная стрельбу. В ушах жутко звенит, но я прекрасно понимаю, что нужно собраться.

Хёрд и Барди стоят спинами друг к другу на расстоянии нескольких метров в центре Георгиевского зала. Я сижу между ними на полу, но сразу вскакиваю на ноги, поборов секундное головокружение.

– Помоги Барди! Я справлюсь сам, – оглянувшись через плечо, кричит Хёрд.

Он обороняется от потока Диких, которые без устали ломятся через центральные двери, ведущие в Военную галерею… Там должна быть Ева. Но… Я отбрасываю эти мысли в сторону и выхватываю из кобуры пистолет.

– На тебе правая дверь, – бросает Барди, переключаясь на левую.

Двери находятся по обе стороны от алого ступенчатого подиума с троном. За ним величественно раскинул свои крылья двуглавый орел Государственного герба, а сверху – от чего-то покосившийся балдахин с позолоченными элементами все того же алого цвета. Нам с Варей всегда хотелось пробраться за ограничительные столбики перед подиумом и сесть на трон, представляя себя правителями Империи, но тогда бабушка могла получить выговор из-за нашей выходки… Мы этого не хотели и лишь мечтательно смотрели на недосягаемый для нас предмет.

Пистолет удобно лежит в руке, словно в нее вливаясь. Подпускать поближе, чтобы увеличить точность выстрелов. Но не слишком близко… Иначе сожрут. В ножнах на поясе наготове сидит финка.

Голос… Хель молчит, хоть и ощущается ее незримое присутствие.

Первый Дикий бежит, второй плетется позади, третий его нагоняет. Зажимаю клавишу на рукоятке, прицеливаюсь, кладу палец на спусковой крючок. Нажать нужно плавно… Хлопок от выстрела теряется в автоматных очередях. Дикий падает. Второй пулей я также попадаю в голову следующей твари, а вот третьим выстрелом мажу.

Дикая внезапно ускоряется и подбирается чересчур близко, протягивая руку…

Выстрел – упала.

Отдача пистолета не сильная, но держать постоянно зажатой клавишу на рукояти оказывается не так просто.

Четвертый Дикий. За ним пятый…

Спуск. Выстрел не следует. Хрипящая тварь почти дотягивается до меня. Отскакиваю назад, зажимаю клавишу как следует и выпускаю пулю в грудь Дикому – останавливает на драгоценные секунды.

Выстрел – пуля разносит ему правый глаз. Тело валится на пол.

Наверное, треть патронов тратится впустую, но на втором магазине я приноравливаюсь, и промахи сводятся к минимуму.

В какой-то момент я ловлю себя на мысли, что мне это нравится. Адреналин бьет ключом, сердце колотится не от страха, а от эйфории… Запах пороха пьянит. Никаких угнетающих мыслей… Ни одной. Не смущает даже вернувшееся обоняние – сейчас это не так важно.

Главное – отбиться, прорваться в соседний зал и найти там Еву. Живую…

Ко мне несется очередная Дикая, за ней еще одна и, кажется, больше никого. Так и есть. Я подпускаю первую чуть ближе, чем следует, плавно нажимаю на спуск – выстрел, и затвор вдруг отъезжает назад и застывает. С хлещущей из шеи кровью тварь падает возле моих ног, пытаясь достать рукой, а вторая с пугающей скоростью сокращает между нами дистанцию…

Я отскакиваю в сторону, одновременно выбрасывая пустой магазин и заряжая новый. Затвор возвращается в положение, патрон ждет в патроннике, но Дикая успевает сбить меня с ног раньше. Пистолет я сжимаю, что есть сил, поэтому не теряю его, когда приземляюсь спиной на пол – дыхание сбивается.

Сдавленный хрип… Мой сдавленный хрип. Кашель.

Дикая не церемонится: запрыгивает сверху, оттягивает одной рукой мою голову вбок, другой вцепляется в правое плечо и, разинув безгубую пасть, впивается зубами в трапецию. Левая рука придавлена ногой твари – полностью обездвижена, а вот правая свободна от пальцев до предплечья. Мне этого хватает.

Извернувшись, я приставляю дуло пистолета к бедру Дикой.

Выстрел – нажим ее челюстей заметно слабеет. Сталкиваю тварь с себя, но она тут же бросается на меня снова…

Выстрел – пуля в лоб. Тело Дикой обмякло на полу…

Пока я стараюсь отдышаться, Хёрд и Барди прекращают стрельбу. Образовывается тишина, на фоне которой звон в ушах звучит еще громче. Постепенно он пропадает…

Встать почти нет сил. Гильзы, гильзы, гильзы… Все усеяно сотнями гильз. Сколько же у них было с собой магазинов? Целый арсенал. Предусмотрительно…

Ладони немеют и гудят. Рельеф рукояти пистолета глубоко на них отпечатался.

– Вроде все, – Барди садится рядом и выдыхает. – Знали бы, то не брали бы тебя с собой. Хрен знает сколько тащил твою тушу.

– Ему не до этого сейчас, – Хёрд подходит к нам.

– А нам до этого? Таскаемся с ним тут, а он в обмороки падает! – Барди закипает.

– Я вас разве заставлял? – я поднимаюсь. – Высадили бы и летели на свой сказочный континент. Без твоих соплей бы справился…

Мне порядком надоело его вечное ворчание, и, можно подумать, что я напрашивался в их отряд.

– Характер решил показать? И что ты сделаешь, полукровка?! – Барди одним рывком подскакивает и скалой возвышается передо мной. Затеять с ним драку – самоубийство, но что-то внутри запускает цепную реакцию.

Руки закололо от кончиков пальцев до локтей, это чувство поднимается все выше. Возвращается легкий звон в ушах, ноги наливаются свинцом – я будто врос в пол.

– Крис! Успокойся! Крис! Мы не выдержим этого выброса.

Вспомни о Еве!

Хель врывается в голову… Ее голос успокаивает. Ее слова отрезвляют.

Краем глаза я замечаю, что убитые Дикие вокруг немного начинают шевелиться… Дергаться…

Хёрд и Барди с опаской оглядываются и отходят на пару шагов назад.

Ева… Держать себя в руках… Ради нее.

Дикие больше не двигаются. Ноги обретают легкость, никакого звона, руки прекращает колоть…

– Так ты из этих… – Хёрд удивленно на меня смотрит.

– Из кого? – я подбираю пистолет, выпавший из рук и убираю в набедренную кобуру.

– Некроманты ты… Не позавидуешь… – отвечает Барди и вздыхает. – Ладно… Ты прости, мы целый год пахали на «Клауд», и теперь хотим вернуться, но понятия не имеем, что с ними. Живы они или… В общем, я переживаю за мой народ. Мир?

– Мир, – я жму протянутую мне лапищу. – Потом разберемся. В том зале должна быть Ева…

– Крис… Нам не хватит сил выбраться из Эрмитажа.

Хель говорит взволнованно.

– Ева – это наш последний пункт.

Потом тебе придется убить себя.

Я даже обоняние не могу убрать… Мы разрушаемся, Крис…

Я не отвечаю. Молча бегу к дверям Военной галереи. За мной спешат Существа…

Псевдо

Тел здесь немного… Дышится сносно. Но Хёрд и Барди громко прокашливаются от запаха гниения. Они не боятся шуметь: на стрельбу и так, скорее всего, сбежалась большая часть Диких.

За нами следят более трех сотен пар глаз с портретов, что висят на алых стенах Военной галереи. Генералы – участники войны 1812 года внимательно смотрят за новыми гостями своих покоев…

Остановившись в центре, я отмечаю, что двери, которые ведут в другие залы, закрыты.

Где-то здесь тело Артема… Где Ева?

– Ева! – мой неуверенный голос нарушает тишину, эхом отскакивая от стен и поднимаясь к сводчатому потолку. – Ева! Это Крис!

– К-к-крис? – еще более неуверенный, дрожащий голосок звучит откуда-то справа, но там никого не видно.

Жива… Жива!

– Ева! Я не вижу тебя, где ты? – ступая между тел, я двигаюсь в сторону огромного портрета Александра I, изображенного верхом на белом коне. Вроде бы голос доносится оттуда.

Она все-таки жива.

– Я… я здесь… Мне страшно…

Я иду в нужном направлении, но что-то меня беспокоит…

– Крис, не спеши. Я чувствую… Трудно объяснить. В нашей памяти…

Что-то не так…

Хель говорит сбивчиво… Она растеряна…

Я замедляю шаг: воспоминания мутными картинками мелькают перед глазами, перемешиваются, создают образы, которых я никогда не видел, не знал… Места, где я никогда не был…

Меня мутит, кажется, что вот-вот вырвет, но все пропадает гораздо раньше…

– Что это… – тяжело дыша, я спрашиваю у Хель.

– Не уверена… Такое бывает от «Псевдо»…

– Что это?! – кричу я и отчаянно мотаю головой, потому что картинки возвращаются, и теперь мутит еще сильнее. – Ева! Ева-а-а!!!

– Я здесь, Крис, совсем рядом, – это голос Евы, но он не дрожит, и в нем нет былого страха.

– «Псевдо»… Нет… В нашей памяти было что-то лишнее!

Крис… Это ловушка! Крис! Крис, Стой!!!

Ее крик меня не останавливает.

– Ева! – я упрямо шагаю вперед.

– Помоги мне! – голос Евы наполняется усмешкой.

Я замираю, зрение становится ясным, без картинок и образов. Перестает мутить.

– Крис! Куда ты так сорвался? – Хёрд где-то позади.

Небольшая дверца справа от портрета Александра I, открывается, и я вижу ее… Еву? Нет… Вроде бы это она: невысокая двенадцатилетняя девочка с русыми волнистыми волосами, три родинки на левой щеке образовывают правильный треугольник…

Но я ее узнаю и не узнаю одновременно.

– Это не Ева! Артема и Евы никогда не было!

Это «Псевдо»!!! Ложь! Ложь!

Яростный крик Хель наполняет мою голову… Все мои мысли. Я чувствовал, как она мечется внутри, как хочет вырваться наружу… Сколько же в ней Силы, неведомой мне Мощи… Она переполняет Нас… Мое тело даст трещину…

Я не могу пошевелиться. Из-за спины раздаются выстрелы, брань Хёрда и Барди… И пара новых голосов. Мужской и женский…

– Двери! Двери! Бегом к Крису! Забирай его!

– Хёрд! Хёрд!

– Арн? Инга? Вы как тут…

– Это засада! Там три отряда альвов!

– Барди!

– Инга?! Уходите! Я в Берсерка! Выбора нет!

То ли треск, то ли хруст чего-то сменяется неистовым, пробирающим до костей воплем, от которого дрожит пол и трясутся портреты на стенах. Но я продолжаю неотрывно смотреть на «Еву»… Как же так… Их не было? Невозможно…

– Подходи ближе, чего ж ты стоишь? – столько усмешки в ее голосе…

– Крис! Соберись! Мы потом во всем разберемся, но сейчас ты должен убить себя! Меня выпустить! Тогда вырвемся отсюда!

Кроме крика Хель, я почти ничего не слышу… Даже тот жуткий рев позади меня…

Если в прошлый раз покалывание распространялось постепенно, то сейчас оно возникает резко и полностью охватывает руки.

Я чувствую нарастающее в них тепло, затем жар…

– Сюда! Бегом! Остановите его! Он некромант! Некромант!!! – вдруг начинает визжать «Ева» и пятиться назад, с ужасом на меня уставившись.

Руки… Мои руки… Они объяты белым пламенем… От кончиков пальцев до плеч… Разгорается все ярче и ярче. Но тепла от него уже нет – холод. Слегка обжигающий кожу холод…

– Быстрее!!! – верещит «Ева».

– Ты не справишься! Тело не выдержит, Крис!

Мы все здесь погибнем, если не убьешь себя! Давай же!

Я вспоминаю Святослава… Перед глазами всплывает его записка … Эти строчки. Слова той женщины…

«В час последней потери он не должен колебаться и сделать так, как велит голос».

Голос… Хель… Кто же этот Святослав? Кто та женщина…

Вот он, тот момент. Больше и нет никого… Ева – последнее, что у меня было…

Не отрывая взгляда от «Евы», я нащупываю на бедре пистолет, вытаскиваю его и подношу к виску. Пламя полыхает… Мешает обзору. Но…

Все вело к этому?

– Не дайте ему выстрелить!!! – визг «Евы» режет слух.

Я зажимаю клавишу на рукоятке – кисть и не дрогнула… Страха смерти нет. Мягко нажимаю на спусковой крючок… Страха смерти нет.

Выстрел…

Сноски

1

Чемодан судебно-медицинского эксперта.

2

Данте Алигьери «Божественная комедия». Ад, Песнь седьмая.

3

Текст песни «Королева Банши» группы «Fun Mode»

4

А.А. Блок «Ночь, улица, фонарь, аптека»

5

Чарльз Джозеф Уитмен – американский массовый убийца, известный также как «Техасский снайпер»

6

Снайперская винтовка Драгунова

7

Данте Алигьери «Божественная комедия». Ад, Песнь тринадцатая.

8

Данте Алигьери «Божественная комедия». Ад, Песнь первая.

9

Вирус бешенства

10

Данте Алигьери «Божественная комедия». Ад, Песнь двенадцатая.

11

Текст песни «Эхо Войны» группы «The Fun Mode»

12

Отрывок из стихотворения Константина Бальмонта «Два трупа»

Content

Виктор Крейг
Псевдо

Они ждут

Возвращение

Инцидент

На поводке

Мы пьем

Решимость

Душа № 1

Душа № 2

Я есмь мы

Дикость

Убийца

Скелет

Дорога

Обманутые

Морок и ложь

Искусство

Встреча

Последнее сражение?

Псевдо

Сноски