Кларк Смит

Затерянные земли

© ООО «Издательство «Северо-Запад», 2020

* * *

В Лемурии

Ты помнишь то, как это было?

Как грохотали сыплясь камни,

И словно дождь летели стрелы…

Взывали люди к тварям давним…

Грифонам, тем, что жаждут злата,

Богатства отыскавших в шахтах,

Где есть опалы, и агаты, и сердолики, и гранаты…

Взгляни на камни, что принес я.

В огромном храме, где хранится

Твой образ, что прекрасней лика Венеры…

Там хрип смерти слился

С мелодией колоколов из жемчуга и сердолика.

И я, закрыв глаза, сложил

Свои богатства… и безлика,

Как яшма, чистая Луна

Взирала с неба лишь одна.

Остров неотмеченный на картах

Не знаю, как долго я дрейфовал на лодке. Было несколько дней и ночей, которые я запомню фрагментарно, как смену полумрака и темноты; а после этого наступила фантасмагорическая вечность бреда и неопределенного, черного, как смоль, забвения. Морская вода, которую я глотал, должно быть, отчасти восстанавливала мои силы, поскольку, порой я приходил в себя. Все это время я лежал на дне лодки, положив голову на чуть приподнятую корму, и в шести дюймах от моих губ плескалась соленая вода. Я задыхался и отплевывался, то и дело глотая соленую воду. Лодку грубо швыряло из стороны в сторону, и каждый раз вода перехлестывала через борт, и я отлично понимал, что вскоре лодка пойдет ко дну.

Я попытался сесть и мне это удалось после невероятного усилия. Мои мысли и ощущения странным образом перепутались, и мне было очень трудно сориентироваться. Из физических ощущений над всем доминировала всепоглощающая жажда. Мой рот напоминал пульсирующую, горящую рану. И еще я ощущал легкое головокружение, а остальная часть моего тела была негнущейся и пустой. Я даже не ломал голову над тем, каким образом оказался в лодке совершенно один. Но мои чувства оцепенели не на столько, чтобы не предупредить меня о надвигающейся опасности. И тогда, сев чуть поудобнее, я потянулся за веслами.

Я опустил весла в воду, но в моем ослабленном состоянии было маловероятно, чтобы мне удалось ими воспользоваться. Оглядевшись, я увидел, что лодка быстро дрейфует к берегу по течению между двумя невысокими темными рифами, наполовину скрытыми вуалью пены. Впереди неясно маячил крутой и бесплодный утес. Но когда лодка подошла ближе, утес, казалось, самым удивительным образом распался надвое, открыв узкую расселину, через которую лодка проплыла в лагуну с водой, спокойной и родной как поверхность стекла. Эта расселина привела меня из бурного моря в королевство безмолвной тишины и изоляции, и случилось это совершенно неожиданно и театрально, как порой бывает во сне.

Лагуна была длинной и узкой и, извиваясь, вытянулась между низкими берегами, заросшими субтропической растительностью. Тут было много пальм, таких, каких я никогда не видел, и много гигантских цикад и широколистной травы, которая была выше молодых деревьев. Я с удивлением разглядывал их в то время как лодка медленно дрейфовала к ближайшему пляжу, я же пытался вспомнить, что случилось со мной, рассортировать воспоминания. И это потребовало от меня больше усилий, чем я мог подумать.

Должно быть у меня до сих пор кружилась голова, а морская вода, которую мне пришлось пить, не способствовала хорошему самочувствию, хотя и помогла мне восстановиться. Конечно, я помнил, что я – Марк Ирвин, первый помощник на грузовом судне «Окленд», курсирующим между Кальяо и Уэллингтоном. И я отлично помнил ночь, когда капитан Мелвилл выдернул меня из койки, вырвав из усталой дремы без сновидений. Он кричал, что судно горит. Я вспомнил ревущий ад пламени и дым, через который мы с трудом пробились на палубу и обнаружили, что корабль уже не спасти, так как огонь добрался до нефти, которая составляла часть нашего груза. А потом мы стали быстро спускать лодки в аляповатом ярком свете пожарища. Половина команды оказалась в ловушке на горящей палубе и часть нас, кому удалось спастись, оказались без воды или припасов. Мы гребли много дней при полном штиле, так и не обнаружив никакого судна, и переносили пытку голодом, когда налетел шторм. В этом шторме, две лодки были потеряны и только третья, в которой находились капитан Мелвилл, второй помощник, боцман и я осталась на плову. Но когда, во время шторма, или в течение тех дней и ночей, когда я находился в бреду, мои спутники, должно быть, упали за борт… Я многое вспомнил. Но все они были так или иначе нереальны и туманны, и казалось, принадлежали другому человеку, а не тому, кто плыл к берегу по водам лагуны. Я чувствовал себя очень сонным, и даже жажда не беспокоила меня так сильно, как пробуждение.

Лодка коснулась пляжа с прекрасным, жемчужным песком, прежде, чем я начал задаваться вопросом, где я очутился и задумался о том, куда я приплыл. Я знал, что мы были в сотнях миль к юго-западу от острова Пасхи. Когда начался пожар, мы находились в той части Тихого океана, где нет никакой другой земли… И, конечно, остров, к которому меня прибило, не мог быть островом Пасхи. Но что это тогда за земля? Неожиданно пораженный, я понял, что, должно быть, натолкнулся на землю, не нанесенную ни на одну из карт. Конечно, это был остров, но я не мог понять, откуда он тут взялся, был ли он населен или безлюден. Если бы не пышная растительность и странно выглядящие птицы, бабочки и точно такие же странные рыбы в лагуне… Не было никакой видимой разумной жизни где-нибудь.

Я вылез из лодки, чувствуя себя очень слабым и шатался в горячем белом солнечном свете, который лился вниз на все подобно недвижимому универсальному потоку. Моя первая мысль была о том, чтобы найти пресную воду. Я наугад побрел среди огромных деревьев папоротника, с огромным усилием раздвигая их громадные листья, иногда хватаясь за стволы, чтобы не упасть. Двадцать или тридцать шагов, и я оказался на берегу крошечного ручейка, который водопадом срывался с низкого каменного выступа в спокойный водоем, где росли десяти-дюймовые мхи и широкие, анемоны[1] словно цветущие зеркала. Вода оказалась прохладной и сладкой. Я делал большие глотки и чувствовал, как благословенная свежесть проникает в мое выжженное тело.

Теперь я осмотрелся вокруг в поисках какого-нибудь съедобного плода. Рядом с ручьем я нашел куст, на котором росли какие-то оранжево-желтые плоды, на вид восхитительные. Я не мог идентифицировать плод, но решил рискнуть. Плод имел сладкую мякоть и, когда я съел его, силы отчасти вернулись ко мне. Мой разум немного прояснился, и я вспомнил кое-что, если не все, из того, что со мной случилось.

Я вернулся к лодке и оттащил ее подальше от морской воды на песок. Она могла мне еще понадобиться. Но у меня оказалось слишком мало сил, и я все еще боялся, что море может унести ее. Складным ножом я нарезал высокой травы, свил из нее длинную веревку, и привязал лодку к стволу ближайшей пальмы.

Теперь я впервые взглянул на ситуацию «трезвым» взглядом и осознал многое, чего раньше не видел и не понимал. Смесь странных впечатлений переполнила меня. И я был уверен, что часть их появилось невесть откуда. Для начала я внимательно рассмотрел причудливые растения. Это были не пальмы, травы и кусты, которые обычно встречались на южных островах. Их листья, стволы принадлежали архаичным видам растений, которые могли бы наверное существовать на берегах давным – давно погребенного в глубинах океана материка Му. Они отличались от тех растений, что я видел в Австралии или Новой Гвинее – этих заповедниках первобытной флоры. Внимательно разглядывая их, я был поражен, как эти растения дожили до наших дней. И тишина, сгустившаяся вокруг меня, казалось была тишиной смерти. С самого начала, я чувствовал, что на этом острове что-то не то. Но так или иначе, я не мог толком сформулировать, откуда именно родилось это ощущение.

Кроме причудливых растений, я заметил странные перемены и в самом солнце. Оно стояло слишком высоко в небе для любой широты, на которую течение могло занести мою лодку. И по размеру оно было слишком большим. А небо казалось мне противоестественно ярким. Стояла мертвая тишина, которую не нарушал ни шорох качающихся листьев, ни перезвон водяных струй. Пейзаж, раскинувшийся предо мной больше напоминал чудовищное видение невероятного царства иного времени. Согласно любым картам этого острова просто-напросто не существовало… Ощущение, будто что-то не так, становилось все сильнее. Мне казалось, я заброшен на берег океана иной планеты, и отделен от своей прежней жизни, от всего, что когда либо знал, не просто многими лигами пустынного моря. Я, словно этот остров, был затерян невесть где. В какое-то мгновение я, парализованный ужасом, едва не поддался панике.

Чтобы успокоиться, я побрел по берегу лагуны, вышагивая с максимально возможной скоростью. Мне пришло в голову, что я мог бы исследовать остров. Тогда мне, быть может, удастся найти ключ к тайне, я натолкнусь на объяснения и вновь уверюсь в собственных силах.

Пройдя вдоль по петляющему, как змея, берегу я добрался до конца лагуны. Здесь берег стал подниматься к высокому горному хребту, густо заросшему теми же самыми растениями, к которым прибавилась араукария с длинными ветвями. Этот горный хребет был гребнем острова. После получасового блуждания среди папоротников, колючих кустов и араукарий, я перебрался через него.

Через просвет в листве я посмотрел вниз. Предо мной раскинулась невероятная и в то же время неожиданная сцена. Впереди открылся берег залива, вдоль которого протянулись каменные крыши и башни города! Даже с такого расстояния я понял, что никогда не видел зданий подобной архитектуры, однако понять живет ли кто-то в них или они заброшены, с такого расстояния я не смог. За морем крыш я разглядел несколько судов, пришвартованных у мола. Их оранжевые паруса ярко сверкали в солнечном свете.

Я сильно разволновался. Самое большее на что я надеялся, на тот случай, если остров обитаем – найти несколько хижин дикарей. Но передо мной стояли здания, означавшие достаточно высокую степень цивилизации!

Кем бы ни были те, кто построил их, похоже, все мои проблемы были решены. Я поспешил к гавани ощущая одновременно желание как можно быстрее оказаться в городе и все еще не в состоянии поверить в удачу. На острове были люди, и одной этой мысли хватило, чтобы рассеять все мои страхи.

Но когда я подошел ближе, то увидел, что здания этого города и в самом деле довольно странные. И дело тут даже не в необычных архитектурных формах. Я не мог сказать, в чем эта странность заключается, определить ее словом или образом. Здания были построены из камня, цвет которого я не могу описать, так как это, был ни коричневый, ни красный, ни серый цвет, а оттенок, который соединяло все эти цвета. И все же он отличался от всех их. Все здания были низкими, прямоугольными, с квадратными башнями. Но странность была не только в этом, а в ошеломляющей старине, которая исходила от всех строений, подобно аромату. Я сразу понял, что все эти здания очень древние, быть может ровесники деревьям и травам этого острова – гости из давно забытого прошлого.

Когда я увидел людей… Я не смог определить их этническую принадлежность и это, должно быть, привело меня в недоумение. Так вот, среди зданий было много людей, и все они, как казалось, были заняты своими делами. Вначале я не мог понять, что они делают или пытаются делать, но заняты они были всерьез. Некоторые смотрели на море или на солнце, а затем на свитки из материала, напоминающего бумагу, которые держали в руках. Многие собрались на каменной платформе вокруг большого, странного металлического сооружения, напоминающего орудие. Все эти люди были одеты в туники необыкновенных, янтарного и голубого цветов, скроенных по моде, подобной которой я никогда не видел. Когда же я подошел поближе, я увидел, что лица их широкие и плоские. В раскосом разрезе их глаз было что-то монгольское. Но в целом черты их не походили на черты ни одной из известных рас. Их тихая, переливчатая речь не напоминала ни один из известных мне языков.

Ни один из них не замечал меня. Я подошел к трем мужчинам, изучающих один из длинных свитков и обратился к ним. Вместо того, чтобы ответить мне, они лишь еще ниже нагнулись над свитком, а когда я ущипнул за руку одного из них, стало очевидно, что меня просто не замечают. Пораженный, я разглядывал их лица, на которых смешалось недоумение и маниакальная сосредоточенность. Они казались сума-сшедшими и одновременно великими учеными, поглощенными решением некой неразрешимой проблемы. Их взгляд был целеустремлен, глаза горели, губы постоянно двигались, словно они бормотали что-то. Свиток, который они изучали, был своего рода схемой или картой, начертанной давным-давно, так как чернила пожелтели и выцвели. Континенты и моря на этой карте не соответствовали континентам и морям, которые я знал, а их названия были написанными гетроглифами давно забытого алфавита. Там был один континент с крошечным островом возле его южного побережья. Неожиданно один из изучающих карту коснулся пальцем этого острова, а потом уставился на пустой горизонт, словно пытался разглядеть исчезнувшую береговую линию. У меня создалось впечатление, что эти люди, так же как и я, потерялись.

Судя по всему они были взволнованы и сбиты с толку сложившейся ситуацией.

Я прошел к каменной платформе на широкой, открытой площади среди первых рядов зданий. Она поднималась футов на десять и на нее вела лестница. Я поднялся по ней и попробовал обратиться к людям, толпящимся у штуковины, очень напоминающей орудие. Но они не обращали на меня внимания, занимались какими-то наблюдениями. Некоторые из них разворачивали большую астрономическую сферу, другие сверялись с различными географическими и астрономическими картами. Моего знания навигации вполне хватило, чтобы понять, что они измеряли высоту солнца своего рода астролябией. У всех их был тот же недоумевающий взгляд и озабоченный вид.

Видя, что все мои усилия привлечь их внимание бесплодны, я покинул платформу и направился к гавани. Странность и экстравагантность всего происходящего – это был для меня перебор. Все увиденное шло вразрез с моим жизненным опытом, и я подозревал, что попал в некую неземную неопределенность, а может и вовсе в иное измерение. Эти люди выглядели как заблудившиеся и удивленные. Совершенно очевидно, что они считали: что-то случилось с географией, а возможно и временем на их острове.

Остальную часть дня я потратил, бродя вокруг. Но я так и не нашел никого, кто мог почувствовать мое присутствие. И еще я так и не нашел ничего, чтобы успокоить мое душевное смятение. Повсюду были мужчины и женщины. Хотя немногие из них были седыми и морщинистыми, все они казались невероятно старыми, прожившими огромное число лет, а может и тысячелетий. И все они были обеспокоены, просматривали карты, читали древние свитки и тома, разглядывали море и небо или изучали медные таблички с астрономическими записями на улицах, словно пытались найти какие-то ошибки в расчетах. Тут были и пожилые женщины и женщины, выглядящие молодо. Я даже видел одного ребенка, но лицо его казалось таким же озадаченным, как у взрослых. Если кто-то из них ел или пил, или занимался какими-то обыденными делами, я этого так и не увидел. Я решил, что они живут в той же манере, мучаясь с той же самой проблемой, в отрезке времени, который мог бы быть вечностью для любого другого мира.

Бродя по городу, я пришел в большое здание, за открытыми дверями которого раскинулось темное помещение. Заглянув туда, я понял, что это – храм. Через полутемный зал, затянутый курениями фимиамов, на меня взирали раскосые глаза лысой, чудовищной скульптуры. Тварь, вырезанная то ли из камня, то ли из дерева, имела руки как у гориллы и злобные черты расы, не достигшей человеческого уровня. То немногое, что мне удалось рассмотреть во мраке, не вызвало у меня никаких положительных эмоций, и я продолжил прогулку по городу.

Я вышел на берег, где к причалу были пришвартованы суда с оранжевыми парусами. Их было пять или шесть – маленькие галеры с единственным рядом скамеек для гребцов. На носу были железные фигуры, изображающие самых первых богов. За бессчетные века они были иссечены, потрепаны волнами. Их паруса напоминали гнилые тряпки, и как все на острове носили на себе отпечаток времени. Легко было предположить, что их гротескно изогнутые носы касались каменных причалов затонувшей эпохи назад Лемурии.

Я вернулся в город, и еще раз попытался привлечь к себе внимание жителей, но все напрасно. Через какое-то время, пока я таскался по улицам, солнце закатилось за островом, и звезды зажглись в небесах пурпурного бархата. Звезды были большими и блестящими. Их было множество. Взглядом опытного моряка я нетерпеливо стал изучать небо. Но я не видел никаких знакомых созвездий, хотя порой мне казалось, что я различаю знакомые контуры, только сильно искаженные и вытянутые. Все они были безнадежно перекошены, и странные мысли стали приходить мне в голову, когда я попытался сориентироваться. А потом я понял, что все жители города пытаются заниматься тем же самым.

У меня не было никакого способа определить, сколько времени я провел на острове. Казалось, время не имело там никакого значения. Я же находился в таком настроении, что был не в состоянии следить за течением времени. Все было столь невозможно и нереально, словно у меня была абсурдная и неприятная галлюцинация. Половина того времени, что я провел в городе, мне казалось, что все это – продолжение моего бреда. Вероятно, я все еще дрейфовал в лодке по океану. В конце-концов это было самое разумное предположение. И я не удивляюсь, что все те, кто слышал мою историю, считали что это единственное совершенно верное объяснение, отказываясь принимать любое другое. Я бы согласился с ними, если бы не одна или две весьма материальные детали…

Тот образ жизни, который я вел, может показаться странным. Я не забывал спать под звездами, на ночь покидая город. Я не забывал есть и пить, и день за днем наблюдал за этими людьми, а они все продолжали свои безнадежные вычисления. Иногда я заходил в здание и пополнял запас продовольствия. Раз или два, если я все правильно помню, я уснул в кровати в одном из домов, не спросив разрешения и не поставив в известность хозяев. Но не было ничего, что смогло бы отвлечь их от их навязчивой идеи, и я бросил свои попытки. А потом мне стало казаться, что я не менее иллюзорен, не менее нереален. Видимо поэтому они меня игнорировали.

Не смотря на замешательство, я задался вопросом, можно ли каким-то образом покинуть остров. Я помнил, где оставил лодку и еще помнил, что у меня нет весел. Я сделал все возможные приготовления к отъезду. Среди бела дня, на глазах у горожан я забрал две весла с одной из галер, что стояли в гавани. Я перенес их через горный хребет туда, где была спрятана моя лодка. Весла оказались очень тяжелыми, их лопасти были широкими, словно веера, а их ручки покрыты резными иероглифами из серебра.

Также я забрал из одного здания две глиняные фляги, раскрашенные варварскими фигурами, и перенес их в лагуну, собираясь заполнить пресной водой, прежде чем соберусь уплыть с острова.

Еще я собрал достаточно продовольствия. Но так или иначе тайна этого острова запутала мои мысли и парализовала мою инициативу. И даже когда все было готово, я задерживал отъезд. И еще мне почему-то казалось, что обитатели этого острова не раз пытались покинуть его, уплыть на своих галерах, и всякий раз терпели неудачу. Так что я задержался, словно человек, зачарованный кошмаром.

Однажды вечером, когда в небе зажглись перекошенные созвездия, я увидел, что происходят странные вещи. Люди больше не стояли в группах, предаваясь размышлениям. Они все поспешили к зданию, напоминающему храм. Я последовал за ними и заглянул в широко открытые двери.

Зал был окружен чадящими факелами, пламя которых отбрасывало демонические тени на толпу и на идола, которому кланялись люди. Они подожгли благовония и теперь скандировали что-то на своем музыкальном языке, к звучанию которого я уже привык. Они обращались к ужасному образу – существу с руками, как у гориллы, получеловеку-полуживотному. И мне оказалось нетрудно понять то, о чем они просят чудовище. Когда же голоса стихли, превратившись в печальный шепот, задымили кадила и маленького ребенка, которого я уже однажды видел, вытолкнули на свободное место между толпой и идолом.

До этого я думал, что бог сделан из древесины или камня, но теперь, окаменев от испуга, я задался вопросом: не ошибся ли я? А все дело в том, что раскосые глаза демона раскрылись шире и внимательно разглядывали ребенка. Потом длинные руки, заканчивающиеся когтями, больше похожими на ножи, медленно поднялись, потянулись вперед. Острые, как острия стрел клыки сверкнули в скотской усмешке на склонившемся лице чудовища. Ребенок словно попал под гипнотический взгляд змеи. И не было никакого движения, никакого шепота в толпе людей, наблюдающих за происходящим.

Я не могу четко вспомнить, что же тогда случилось. Всякий раз, как я пытаюсь вспомнить, в моем мозгу расцветает облако ужаса и темноты. Должно быть я оставил храм и сбежал, помчался через остров в свете звезд. Но я ничего не помню… В моем первом воспоминании я гребу в сторону моря, пытаясь проскочить через узкий пролив, через который я попал в лагуну, и пытаюсь корректировать курс по искривленным созвездиям. После были дни и ночи посреди спокойного, гладкого моря. Днем надо мной пылало бескрайнее раскаленное небо, а по ночам сверкали безумные звезды, пока дни и ночи не превратились в бесконечную пытку. Вода и пища у меня закончились. Голод, жажда и лихорадка с галлюцинациями – вот все, что запомнилось мне.

Как-то ночью я пришел в себя. Лежал и смотрел в небо. Но теперь все звезды вновь оказались на своих местах. Я вознес благодарности Богу за вид Южного Креста, прежде чем вновь погрузился в болезненную полудрему. Когда сознание снова вернулось ко мне, я находился уже в каюте судна, и доктор склонился надо мной.

Те, кто плыл на том судне, отнеслись ко мне очень любезно. Но когда я попробовал рассказать им, что случилось, они лишь жалостливо улыбались. После нескольких неудачных попыток я научился держать язык за зубами. Однако все с любопытством разглядывали мои весла с ручками, отделанными серебром, и красивые фляги, которые они нашли в моей лодке. Но все эти люди просто отказывались принимать мои объяснения. Ни подобного острова, ни подобных людей существовать не могло. Они сказали: это противоречит всем картам, которые были сделаны, и если это правда, то все географы и этнологи врут.

Часто я и сам удивляюсь, так как слишком много вещей я не могу объяснить. Но что если часть Тихого океана, которая находится вне времени и пространства – некое неопределенное место в океане, в которое во время какого-то непостижимого катаклизма попал этот остров, когда вся Лемурия ушла под воду? И если так, то почему физические законы в этот раз не сработали, и мне удалось побывать на острове и покинуть его? Этото точно. Но часто во сне я снова вижу необычное звездное небо и вновь разделяю замешательство и удивление потерянных людей, размышляющих над бесполезными схемами и меряющих высоту солнца над горизонтом.

Поклонение Луне

– Думаю, эти храмы без крыш, построенные на Му, не были предназначены для поклонения солнцу. Скорее они были посвящены луне, – объявил Морлей. – Уверен, что тот храм, что мы только что обнаружили, подтвердит мою точку зрения. Эти иероглифы без всякого сомнения лунные символы.

Торвей, его товарищ-археолог, с удивлением посмотрел на Морлея. Уж слишком смело и уверенно тот говорил. И еще его удивил тон Морлея и его выражения. Мечтательный, бледный, с оливковой кожей, он казалось обладал тем самым арийским типом лица, которое могло выражать настоящую увлеченность. Сам Торвей мог проявить энтузиазм, когда события, казалось, подстегивали его, но почти религиозная страсть, что охватила Мор-лея, находилась выше его понимания. Он уже не раз задавался вопросом, а не был ли его спутник слишком… эксцентричным.

Однако всякий раз он бормотал себе под нос возражение, к которому приходилось относиться более чем серьезно. Морлей не только финансировал экспедицию, но и платил щедрую стипендию Тор-вею более двух лет. Так что Торвей не мог позволить себе быть непочтительны, даже при том, что он устал от странных и некомпетентных замечаний предпринимателя и бесконечных остановок, которые они делали в Меланезии. Они путешествовали от чудовищных каменных истуканов острова Пасхи до пирамидальных колонн Ландронских островов. Они посетили множество мелких островов и все для того, чтобы доказать то, что когда-то посреди Тихого океана существовал огромный континент. Теперь на одном из крошечных Маркизских островов, до настоящего времени неизведанного, они нашли остатки стен большого, подобного храму здания. Как и водится, это место было трудно найти, потому что таких мест боялись и избегали аборигены. Туземцы верили, что мертвецы часто посещают такие места. И невозможно было нанять проводников, чтобы посетить эти острова или даже показать их местонахождение. Именно Морлей натолкнулся на этот островок, нашел его, словно его вел инстинкт.

И в самом деле они сделали важное открытие, и это вынужден был признать даже Торвей. Если бы не несколько больших камней, которые, упав, раскололи стены, здание выглядело бы почти целым. Сами же руины заросли пальмами, тропическими растениями и колючими кустами. Но, так или иначе, не одного растения не росло внутри периметра разрушенных стен. Часть пола все еще можно было разглядеть под грудами щебня. В центре был огромный квадратный блок, высотой фута в четыре. Он мог служить алтарем. Весь камень был покрыт грубыми символами, которые, казалось, напоминали луну во всех ее фазах. Еще на камне был любопытный желобок, который шел от центра куба к краю, где была вырезана своего рода чаша. Подобно всем другим зданиям на острове это тоже, похоже, никогда не имело крыши.

– Да, символы без сомнения лунные, – признался Торвей.

– И еще, я полагаю, что в таких храмах приносились человеческие жертвы, – продолжал Мор-лей. – Кровавые жертвоприношения посвящались не только солнцу, но и луне.

– Идея имеет право на существование, – согласился Торвей. – Человеческие жертвоприношения были широко распространены на ранних стадиях развития человеческого общества. Возможно, к таким племенам принадлежали и те, кто возвел эти здания.

Морлей не почувствовал сухость и всю формальность согласия его коллеги. Он был озабочен чувствами и мыслями, которые едва ли имели отношение к его исследованиям. Точно так же, как при посещении других древних руин, он был обеспокоен и взволнован от смеси странного страха и волнения, невыразимого страстного очарования и ожидания чего-то волшебного. Здесь, среди этих могучих стен, это ощущение стало еще сильнее, чем раньше. Оно стало таким сильным, что и в самом деле завладело всеми мыслями ученого, и он казался близок к тому, чтобы, обманувшись, поддаться этому бреду.

Идея, что храм – место поклонения луне, захватила его целиком, хотя по сути это было еще одно предположение, а не аргументированный вывод. И еще… его переполняли ощущения сродни галлюцинациям. Хотя день выдался по-тропически теплым, он ощущал странный холод, который исходил от стен – холод накопленный за тысячелетия. Порой ему начинало казаться, что из узких теней – солнце стояло почти в зените – на него смотрят бесчисленные хмурые лица. Не раз ему хотелось протереть глаза, чтобы стереть воображаемую тонкую пленку, из-за которой ему то и дело казалось, что здесь или там мелькают желтые и пурпурные одежды, появляясь у него перед глазами на десятые доли секунды. А порой несмотря на застывший воздух ему казалось, что вокруг него туда-сюда движутся неосязаемые толпы. Хотя много тысяч лет прошло с тех пор, как ноги человека касались камней этих тротуаров. Иногда Морлей начинал тревожится, чувствуя надвигающуюся опасность. В какой-то миг, на мгновение вся его жизнь, как и его путешествия, исследования Южных Морей, представилась ему как окольный путь назад к некоему древнему государству, возрождение которого находилось в его руках. Все это приводило его в недоумение, и порой ему начинало казать, что он – и не он вовсе.

Он словно со стороны слышал, как разговаривал с Торвеем, и слова, которые он произносил были незнакомы ему, как будто их говорил другой человек.

– Эти люди Му были радостным и искренним народом… – бормотал он. – Хотя, если присмотреться внимательно, не таким уж радостным и искренним… Существовала и темная сторона – культ, который поклонялся смерти и ночи, персонифицированный луной, чьи белые, непримиримые, замороженные губы можно было согреть только теплой кровью, которая текла по их алтарям. Когда кровь растекалась по каменным желобкам, они набирали кровь в кубки… потом поднимали их вверх… и кубки стремительно пустели, опустошенные далекой богиней, которая тем самым показывала, что жертва принята.

– Откуда тебе это известно, – поинтересовался Торвей, пораженный не только странным выговором, который неизвестно откуда появился у его товарища, но и тем, о чем он говорил больше всего. Морлей напоминал среднего современного американца. Он отрывочно помнил, с каким дружелюбием встречали Морлея островитяне. Без подозрения они относились и к другим белым людям. Они даже предупредили Морлея, посоветовав ему не посещать эти руины. Со стороны могло показаться, что они расценивают Морлея, как одного из своих. Торвей же задавался по сути теми же самыми вопросами, хотя в отличии от своего спутника был лишен воображения.

– Говорю тебе, я знаю, – объявил Морлей, пройдя вперед и присев возле алтаря. – Я видел, как… – тут он замолчал, хотя приглядевшись, Торвей увидел, что рассказ его продолжается, только теперь спутник беззвучно шепчет, словно у него приступ каталепсии. Его лицо стало смертельно бледным, глаза уставились в пустоту. А потом окаменевшими губами он произнес странные слова. – Рхали муваса, – протянул он монотонно, словно читал молитву, подобную некоему обращению.

Сам же Морлей не мог объяснить, что он чувствовал и видел в этот момент. Он был сам не свой, и коллега, который путешествовал вместе с ним, казался ему странным незнакомцем. Впоследствии он не смог ничего вспомнить, ни то, что произносил странные речи, не то, что говорил на языке, которого не знал. Для него происшедшее напоминало сон – на мгновение ярко вспыхнувший, но потом угасший. Но наваждение прошло, он расслабился и вновь смог нормально ходить.

Коллега с удивлением и беспокойством уставился на него.

– Ты что, заболел? Сегодня солнце жарит вовсю. Нужно быть поосторожнее. Может нам лучше вернуться на шхуну?

Морлей механически согласился и последовал за Торвеем от руин к побережью, где в небольшой гавани в миле от берега стояла на якоре шхуна, на которой они путешествовали. Он находился в полном замешательстве. Странные эмоции, которые охватили его возле алтаря, исчезли, и теперь он мог лишь очень смутно привспомнить, что чувствовал в те моменты. Все время он пытался припомнить нечто ускользнувшее из его памяти, что-то очень важное, но забытое давным-давно.

Опустившись на ложе из тростника под тентом на палубе шхуны, Морлей попытался в деталях припомнить все, что с ним произошло. Объяснение Торвея о том, что он всего лишь перегрелся на солнце, он никак не мог принять. Те призрачные ощущения скорее напоминали бред и не имели никакого отношения к обычной жизни. Чем больше думал о них Морлей, тем призрачней они ему казались. Чтобы полностью изгнать их из своего разума он мысленно окинул взглядом всю свою предшествующую жизнь, останавливаясь на самых значимых событиях.

Он вспомнил, как в детстве страдал из-за того, что его семья так бедна. Желая разбогатеть, он хотел вести образ жизни, который позволил бы ему заниматься, чем хочется. Он вспомнил свои первые успехи, то, как он заработал первоначальный капитал, занявшись поставкой восточных ковров. Тогда же совершенно случайно зародилась его любовь к археологии – он прочитал статью о древних истуканах острова Пасхи, обильно сдобренную иллюстрациями. Нераскрытая тайна этих малоизвестных скульптур сильно взволновала его, хотя он и не понимал, почему так происходит. Тогда он решил обязательно побывать на острове Пасхи. Теории о потерянном континенте, который некогда находился посреди Тихого океана, заворожили его. Они превратились в его личную химеру, хотя он так и не смог проследить, откуда появилось у него это чувство. Он прочитал всю доступную литературу об этом. Как только позволили дела, он сразу же отправился на остров Пасхи. Через год он смог оставить свой бизнес, передав его в руки эффективного менеджера. Он нанял Торвея – профессионального археолога с большим опытом работы в Италии и Малой Азии, чтобы тот сопровождал его. Потом он купил старую шхуну, укомплектованную шведской командой и капитаном, ну а потом отправился в путешествие по малоазиатским островам.

Мысленно перебрав все эти факты, Морлей решил, что теперь самое время возвратиться домой. Он узнал все, что смог относительно таинственных руин. И то, что он узнал, очаровало его, как не могло очаровать ничто другое. Однако он чувствовал себя слишком больным, чтобы продолжать исследования. Возможно, он слишком усердно искал ответы на многое вопросы, возможно, размышления о руинах слишком сильно воздействовали на него. Он должен был заняться чем-то другим, переключиться, а не рисковать повторением того, что испытал. Потом он вспомнил о суевериях аборигенов, и задался вопросом: были ли в них зерно правды? Может и в самом деле всему виной вредоносное воздействие камней? Может призраки мира, много эпох назад похороненные под толщами воды, вернулись, а может просто задержались в нашем мире? Черт возьми, порой он начинал себя чувствовать, как настоящая жертва реинкарнации.

Наконец он позвал Торвея, который стоял у перил, беседуя с одним из шведских моряков.

– Думаю, для одного рейса вполне достаточно, а Торвей? – спросил он. – Утром поднимем якорь и вернемся в Сан-Франциско.

Торвей с трудом скрыл вздох облегчения. Он не считал острова Полинезии плодотворной областью для исследований: руины были слишком древними и разрушенными, время, когда возвели эти здания можно было определить очень предположительно. К тому же лично ему это было неинтересно.

– Согласен, – кивнул он. – Кроме того – надеясь ты простишь мне мое высказывание – я считаю, что климат Южных морей не так уж и полезен. К тому же, как я вижу, ты приболел.

Морлей устало кивнул, уступая. Не мог же он рассказать Торвею о своих истинных мыслях и чувствах. Этот человек был начисто лишен воображения.

Он лишь надеялся, что Торвей не сочтет его безумцем, хотя, в конце концов, это не имело никакого значения.

День быстро сменил пурпурный закат, а вечер укоротила луна – поднявшись над горизонтом, она словно обрызгала море и землю капельками ртути.

На обеде Морлей по большей части молчал. Торвей говорил осторожно, стараясь не поминать последнюю историческую находку. Свенсон – капитан, обедавший вместе с ними, тоже помалкивал, даже после того, как ему сообщили о возвращении в Сан-Франциско.

После обеда Морелей пробормотав невнятные объяснения, возвратился на свое тростниковое ложе. С облегчением он отметил, что Торвей не пошел за ним.

Лунный свет всегда пробуждал в Морлее сильные, но неопределенные чувства. Точно так же, как руины, свет луны создавал тени, которые фантазия превращала в миллион различных призрачных вещей. Те острые ощущения, которые он при этом испытывал, порой перемешивались с загадочным страхом и трепетом, родственным, возможно, тому страху, что испытывают дети перед темнотой.

Теперь же, разглядывая полную луну, Морлей неожиданно подумал, что как бы то ни было, а луна размером больше, чем обычно, и сверкает ярче, чем могла бы сверкать много лет назад, когда и Земля и сама Луна были моложе. А потом его охватило странное чувство, он словно в один миг перенесся в сказочный мир. Волна ужаса захлестнула его, и он почувствовал, что некая сила уносит его прочь от знакомых вещей. Когда же волна ужаса схлынула, ему показалось, что он потерялся, перенесенный в неведомые дали, а давным-давно исчезнувший мир стал ему до боли родным.

В первую очередь он задался вопросом: что он делает на этом странном судне? Сейчас была ночь, когда следовало принести жертву Рхали – богине Луны, а он – Малта, должен играть важную часть в церемонии. Он должен добраться до храма, прежде чем луна при движении к зениту поднимется выше звездного камня. И теперь до этой минуты оставался только час.

Он поднялся, внимательно огляделся. На палубе никого не было, поскольку не имело смысла выставлять вахту в такой спокойной и пустынной гавани. Свенсен с помощником, без сомнения, пили как обычно, чтобы потом крепко уснуть. Моряки играли в вист и педро[2], а Торвей, скорее всего, был в своей каюте, писал монографию о могилах этрусков. Морлей едва ли что-то помнил о них.

Так или иначе, но ему удалось вспомнить, что существовала лодка, которую он и Торвей использовали для поездок на остров, и что эта лодка пришвартована у борта шхуны. Двигаясь осторожно, словно дикарь, он перебрался через фальшборт в лодку и тихо погреб к берегу. Сотня ярдов или чуть больше, и он уже стоял на песке, омытом лунным светом.

Потом он быстро поднялся на холм, заросший пальмами, и широким шагом направился к храму. Воздух был теплым, пропитанным ароматом огромных цветов и папоротников, неизвестных современным ботаникам. А он отлично видел их, растущих вдоль дороги, вытянувших к луне ветви и лепестки. Остановившись на гребне холма, он посмотрел на океан, раскинувшийся по обе стороны, но увидел раскинувшуюся без конца без края равнину, на которой пылали огни неведомых городов. И, что удивительно, он знал названия этих городов, вспоминал цветущую жизнь Му, которая процветала несмотря на угрозу со стороны Атлантиды, несмотря на землетрясения и извержениями вулканов. А жители считали, что всему причиной гнев Рхали – богини, которая управляла всеми планетарными силами. И во всех храмах даблы умиротворить ее лилась человеческая кровь.

Морлей – или все же Матла – помнил миллионы деталей. Он мог вспомнить повседневные события жизни Му – простые, но странные с точки зрения человека двадцатого века. Он обладал знаниями жрецов Му и помнил историю давным-давно утонувшего континента. Но все это мало занимало его на фоне драмы ночи. Давным-давно – насколько давно, он и сам толком не знал, его выбрали среди многих, предоставив ему великую честь, но его сердце подвело, и он сбежал… Однако сегодня ночью он никуда бежать не собирался. Охваченный религиозным экстазом, он, не думая об опасности, шел к храму богини.

На ходу он неожиданно обратил внимание на свою одежду и почувствовал себя крайне озадаченным. Почему он носит эти уродливые, непристойные вещи? Он начал срывать их и выбрасывать одну за другой. Нагота подразумевалась и намного больше соответствовала той роли, которую он собирался сыграть.

Он слышал тихие перешептывания – без сомнения говорили о нем, видел разноцветные одежды и блеск янтарной плоти, мелькавшие среди листов архаичных растений. Священники и верующие тоже шли в храм.

Он разволновался, чувствуя что-то мистическое и по большей части восторженное. И это ощущение становилось тем сильнее, чем ближе он подходил к конечной цели. Его затопил суеверный страх, присущий древним людям, тот самый что испытывали они перед неведомыми им природными силами. С торжествующим трепетом он взирал на луну, которая горела высоко в небесах, и выдел в этом округлом шаре благословление – ласковое и злое.

Теперь он рассматривал храм, вырисовывающийся белыми стенами над гигантскими ветвями. Стены больше не были разрушенными, все выпавшие блоки встали на свои места. Прошлый визит в этот храм вместе с Торвеем казался ему не более, чем тусклой фантазией, порождением лихорадки. Но другие его посещения этого храма – визиты в образе Матлы, присутствие на церемониях священников Рхали, он помнил отлично. Он знал всех, кто участвовал в ритуале и помнил все его детали. Перед его глазами одна за другой вставали картины, он вспоминал слова странного языка и непринужденно складывал их во фразы, которые еще час назад показались бы ему самому нечленораздельной тарабарщиной.

Малта был уверен, что по крайней мере несколько сотен глаз не сводят с него пристальных взглядов, когда он вошел в храм без крыши. Тут скопилось множество людей, которые внешне напоминали арийцев. Многие лица были ему знакомы. Но сейчас на всех этих лицах было написано выражение мистического ужаса. Они были испуганными и мрачными, как ночь. Малта не мог разглядеть вокруг никаких деталей, кроме прохода в толпе, которая раздалась перед ним. Она вела прямо к камню-алтарю, вокруг которого собрались священники Рхали. Сама же богиня взирала на них почти вертикально сверху вниз, сверкая льдом со своего возвышения.

Уверенными шагами он пошел вперед. Священники в одеждах пурпурных и желтых молча встретили его. Сосчитав их, Малта неожиданно понял, что их всего шесть, вместо обычных семи. У каждого из них был в руке большой кусок серебра. А тот, у которого должен был бы быть медный нож, еще не пришел.

Торвей понял, что невозможно сосредоточиться на незаконченной монографии о этрусских могилах. Некое неясное, тревожное чувство заставило его отказаться от общения с музой археологии. В глубине его души росло раздражение, и наконец возжелав, чтобы это нудное и бессмысленное путешествие закончилось, он вышел на палубу.

Лунный свет ослепил его, и в первые несколько секунд он не заметил того, что ложе из тростника-пусто. Когда же он увидел, что Морлей исчез, он испытал странную смесь тревоги и раздражении. И еще у него возникло странное чувство, что Мор-лей не вернулся в свою каюту. Взглянув в сторону берега, он с небольшим удивлением заметил отсутствие пришвартованной лодки. Должно быть Морлей отправился взглянуть на храм в лунном свете. Торвей нахмурился, подумав об этом новом свидетельстве психического отклонения своего нанимателя. Приближение надвигающихся неприятностей охватило его. Казалось, он услышал внутри, полузнакомый голос, запрещающий ему отправиться за Морлейем. Этот нездоровый и безмерный интерес к более чем проблематичному прошлому выглядел обескураживающе или по крайней мере странно.

Очень быстро он решил, что должен делать. Спустившись в каюту, он оторвал двух шведских моряков от игры в педро, велел спустить шлюпку и отвезти его на берег. Когда они подплыли к пляже, то увидели лодку Морлея, ясно различимую в тени перистых пальм, склонившихся в сторону моря.

Торвей, не объясняя морякам цель его прогулки, велел высадить его на берег и возвращаться на судно. Потом он по хорошо протоптанной тропинке направился в сторону храма, поднимаясь по склону к центру острова.

Шаг за шагом продвигаясь вперед, он снова стал замечать странное изменение растительности.

Откуда взялись эти папоротники и первобытно выглядящие цветы? Конечно, всему виной сверхъестественная игра лунного света, который искажал очертания знакомых пальм и кустов. Ничего подобного днем он не замечал, и так или иначе, существование таких растений было невозможно. Тогда постепенно в душе его зародились ужасные сомнения и замешательство. Потом у него возникло невыразимо ужасное ощущение, что происходит что-то неправильное, по ту сторону всего того, что он знал как общепринятое и поддающееся рациональной проверке. Отвратительные, фантастические мысли, чужие, ненормальные желания рождались в его мозгу, когда он смотрел на горящую колдовским светом, сияющую луну. Он дрожал от отвращения, но настойчивые воспоминания – не его воспоминания – принуждая, гнали его вперед. Что же, спрашивается, случилось с ним? Он сходил с ума подобно Морлейю? Залитый лунным светом остров превратился в бездонную бездну, порожденную безумной фантазией – в безымянный ужас, в котором он тонул.

Он пытался заставить себя мыслить рационально, поверить в безопасность простых вещей. А потом совершенно неожиданно, ничему не удивляясь, понял, что он больше не Торвей.

Теперь он знал настоящую цель, ради которой прибыл на остров – торжественный обряд, в котором он должен был сыграть ужасную, но необходимую роль. Предопределенный час должен был скоро наступить – верующие, жертва и шесть его товарищей-священников ждали его в храме Рхали.

Без помощи священников Матла вытянулся на холодном алтаре. Сколько времени он пролежал так, он не мог сказать. Но наконец раздался шорох и ропот пронесся по толпе. Матла понял – прибыл седьмой священник.

Все страхи оставили его, словно боль и земные страдания остались для него позади. Но он знал, словно и впрямь это уже было с ним, как будут выглядеть медный нож и серебряный кубок, и как эти предметы будут использованы.

Он лежал, пристально глядя в бледные небеса, он смутно видел людей, следящих за ним, лицо наклонившегося над ним седьмого священника. Лицо показалось ему вдвойне знакомым… Но он многое забыл. И не пробовал вспомнить. Ему казалось, что белая луна сильно приблизилась, сойдя со своей астрономической орбиты, чтобы выпить кровь очередной жертвы. Ее свет слепил неземным сверканием, но он видел, как сверкнул нож, прежде чем погрузиться в его сердце. Мгновение, и волна боли прокатилась через его тело, как будто оно было глубокой пропастью. А потом внезапная тьма затмила небеса и божественный лик Рхали, и все вокруг, даже боль стер черный туман вечного ничто.

Все утро Свенсон и его моряки терпеливо ждали возвращения с острова Морлея и Торвея. Когда наступил полдень, а археологи все еще отсутствовали, Свенсон решил, что пора бы отправиться на поиски.

Хоть он и получил приказ утром отправляться в Сан-Франциско, он не мог уплыть без Торвея и Морлея.

Вместе с частью из команды он отправился на остров, поднялся на холм, где белели руины. Храм без крыши был пуст. Сначала Свенсон и моряки искали археологов, а потом испугались, найдя следы высохшей крови в большом углублении сбоку от алтаря.

Они высадили на берег остальную часть команды и продолжали поиски весь день, буквально обшарив небольшой островок, однако без результата. Аборигены соседних островов ничего не знали о Морлее и Торвее, но были необычайно сдержанны, даже признавая свое невежество. Не существовало такого места, где могли бы спрятаться два археолога, да и причин для такого поведения у них не было. В итоге Свенсон и его люди бросили поиски. Если бы они обладали достаточным воображением, то, наверное, решили бы, что археологи растворились в прошлом…

Атлантис

Теперь над его куполами вода,

И бури морские ревут непрерывно.

Куда же величие делось, куда…

Но толща воды, как покров неразрывный

Все гасит мольбы. Мрачный вид городов,

Где храмы опутали травы морские,

Куски галеонов лежат расписные

И кракенов род тут живет.

И купол – не небо, а море над ним,

А призрачный свет сквозь навес-балдахин

Раскрасил алтарь в цвет горячей крови,

Там словно ползучие лозы легли

На камень, которому тысячи лет.

Где флот мертвецов и живой жизни нет.

Последнее колдовство

Колдун Малигрис сидел в самой верхней комнате своей башни, возведенной на коническом холме над самым сердцем Сарана – столицы Посейдонии. Выстроенная из темного камня, добытого глубоко в недрах земли, твердого, как мифический адамант, эта башня возвышалась над крышами и куполами города, словно зловещая мощь Малигриса отбрасывая мрачную тень на умы людей.

Однако ныне Малигрис был стар, и всей мрачной энергии его очарования, всех ужасных и любопытных демонов, находившиеся под его властью, всех страхов, которые он вызывал в сердцах королей и прелатов, оказалось недостаточно, чтобы разогнать черную скуку, пожиравшую колдуна. Он восседал на троне, который был инкрустирован костями мастодонтов со вставками ужасных и загадочных нитей красного турмалина и голубых кристаллов. Отсюда он взирал на город через полукруглое окно с рыжеватым стеклом. В такие минуты его белые брови сходились в единую линию. Его глаза были холодными и зелеными, как лед древних плавучих льдин. Его борода отчасти белая, отчасти черная, с серовато-голубым оттенком, ниспадала до коленей, скрывая большинство извивающихся кабалистических знаков, покрывавших его одежды. Вокруг чародея лежали различные аксессуары колдовского искусства: черепа людей и чудовищ, несколько барабанов из кожи грифов, и трещотки из костей и зубов крокодила, которые используются при прочтении некоторых заклинаний, склянки, заполненные черными или янтарными жидкостями, кощунственный способ использования которых не было известен ни одному обычному человеку. Мозаичный пол комнаты был покрыт шкурами огромных черных и серебристых обезьян. Над дверью комнаты висела голова единорога, в которой проживал знакомый демон Малигриса давно принявший образ гадюки с бледно-зеленым брюхом и пепельными пятнами. Повсюду лежали книги: древние издания, связанные змеиной кожей и медными зажимали, подернутыми зеленью. Эти тома содержали ужасные знания Атлантиды: пентакли, которые давали власть над демонами земли и луны; заклятия, которые преобразовывали и разлагали элементы; руны забытого языка Гипербореи, которые давно забыты, и которые, если их произнести вслух были смертоноснее чем яд и любое приворотное зелье.

Но, хотя все эти вещи и мощь, которую они символизировали, наводили ужас и вызывали зависть всех конкурирующих магов, мысли Малигриса были темны из-за неумолимой меланхолии. Усталость переполнила его сердце, как пепел заполняет очаг, когда огонь уже потух. Маг сидел неподвижно, размышляя, в то время как солнце скользило вниз по склону, снижаясь над городом и погружаясь в море… Сквозь зеленовато-желтое стекло оно напоминало золотой призрак, окруженный рубиновым ореолом – оно горело, словно глаза демона. Но в размышлениях мага не было ни света, ни огня пожара, ни перехода к темноте, которая скрывала будущее. Он, словно слепец, бродил среди теней памяти, искал всюду, но напрасно. И все его воспоминания были переполнены золотом и блеском, дни триумфа, которые были подкрашены мерцающим пламенем, темно-красным и фиолетовым из имперских лет. Но кругом был холод и туман, а весь огонь превратился в угасающие, едва тлеющие угольки. Потом Малигрис стал искать среди воспоминаний юности, обратившись к туманным, далеким, невероятным годам, где перед ним горела лишь одна звезда – единственное воспоминание, все еще искрящееся от блеска – воспоминание о девушке Нилисе, которую он любил в те дни, когда жажда познания некромантии затопила его душу. За десятилетия жизни, переполненной различными заботами, сверхъестественными событиями и опасностями, он почти забыл об этой Нилисе. Но теперь вспоминая это стройное, невинное дитя, которое он любил в молодости, когда еще был строен и молод и бесхитростен – девушку, которая неожиданно умерла от загадочной лихорадки незадолго до того, как они должны были сочетаться законным браком, маг помрачнел, стал больше похож на призрак, а в глубине его ледяных глаз зажглись огни, подобные свету язычков пламени мертвецкой. Мысленно он вновь стал молодым – юнцом, бродившим по долине Мерос, вдоль потока Земандера вместе с очаровательной Нилисой, наблюдая за рождением летних звезд в небесах, за потоком, за блеском глаз его возлюбленного.

А потом обратившись к демонической гадюке, проживающей в голове единорога, Малигрис заговорил с низкой, монотонной интонацией, словно размышлял вслух:

– Гадюка, за много лет до того, как ты поселилась в этой голове единорога, чтобы жить рядом со мной, я знал одну девушку. Она была прекрасная и в то же время хилая, как орхидея из джунглей и умерла, как умирают орхидеи… Гадюка, ты знаешь, я – тот самый Малигрис, сосредоточение всех тайных знаний всего запрещенного, что есть в земле, в воздухе и в море относительно солнечных и лунных демонов. А вот что касается мертвых? Интересно, если я пожелаю, разве я не смогу завести себе девушку вроде Нилисы, такую же юную и красивую, и держать ее вдали от могилы? Она могла стоять бы здесь передо мной в вечерних лучах этого осеннего солнца.

– Да, господин, – ответила гадюка голосом с тихим шипением, от которого мурашки по коже шли. – Вы – Малигрис, и все волшебство, вся мощь некромантии подчиняется вам, все заклятия и пентаграммы известны вам. Если хотите, то отыщите эту девушку – Нилису – среди мертвых, вызовите ее, и тогда вы сможете созерцать ее, а с помощью колдовства вернуть ей очарование, какое было у нее до поцелуя кладбищенских червей.

– Гадюка, но будет ли это правильным… не потеряю ли я что-то при этом? Не произойдет ли что-то о чем я буду потом долго сожалеть?

Гадюка, казалось, заколебалась. А потом медленно и печально прошипела:

– Малигрис может делать так, как пожелает. Кто, кроме Малигриса может решить, хорошо это или плохо?

– Другими словами, ты не хочешь сказать мне как поступить? – это было скорее утверждение, чем вопрос, но гадюка больше ничего не говорила.

Малигрис какое-то время сидел задумчиво, положив подбородок на ладони. А потом он вскочил, так что дрогнули разом его морщины и стал собирать из различных уголков комнаты, с полок черного дерева, из шкатулок с золотыми, медными и колдовскими замками различные ингредиенты, необходимые для колдовства. Он начертил на полу круги, разжег кадила, в которые был насыпан специальный порошок, и стал громким голосом читать длинный, узкий свиток серого пергамента, на который фиолетовыми и ярко-красными чернилами были нанесены строки заклятия для ритуала вызова усопших. Курения кадил – синие, белые и фиолетовые сгустились в густые облака и быстро заполнили комнату, словно толстые вращающиеся колонны, поднимающиеся из глубин Леты[3]. Солнечный свет потух, сменившись бледным, как свет луны, неземным мерцанием. Голос некроманта обрел нечеловеческую, торжественную медлительность. Колдун дочитал свиток, торжественно скандируя каждую строчку. И когда свиток закончился, эхо последних звуков заклятия заглохло в полостях могил. Когда же цветные пары рассеялись, занавеси словно раздвинулись. Но бледный неземной жар все еще переполнял палату, и между Малигрисом и дверью над которой в голове единорога жил демон, стояла Нилиса, точно такая, какой она была в год своей смерти, гибкая, подобная унесенному ветром цветку. Она улыбалась, как могут улыбаться лишь молодые. Хрупкая, бледная, одетая просто. Цветущий анемон был в ее черных волосах. Ее глаза были, как бездонное весеннее небо. Точно такой запомнил ее Малигрис, и при виде ее старое сердце чародея забилось быстрее, словно в лихорадке.

– Ты – Нилиса? – спросил он. – Та самая Ни-лиса, которую я любил в поросшей миртом долине Мерос, в золотые дни, которые ушли как мертвые эпохи в безвременную даль.

– Да, я – Нилиса, – ее голос звучал тихо, словно серебряный ручеек, эхом отзываясь в памяти старого волшебника…

Но пока он пристально глядел на нее и слушал, в душе его росли сомнения – сомнения как абсурдные, так и невыносимые: неужели эта та самая Нилиса, которую он знал? Или все же было некое неуловимое отличие, слишком незаметное, чтобы он смог определить, в чем тут дело. Ни время, ни смерть были ни при чем… может быть его подвело колдовство и что-то он не смог восстановить? Ее ли это были глаза, ее ли блестящие волосы, ее ли стройная и податливая фигурка? Та ли это девушка, которую он помнил? Колдун никак не мог понять, прав он или нет, и сомнения навалились на него свинцовой плитой. Сердце чародея переполнилось мрачным отчаянием, душащим, словно пепел. Он внимательно осмотрел девушку, быстро и внимательно, и чем больше он смотрел на Ни-лису, тем меньше она походила на девушку из его детства. Не такими прекрасными были ее брови и губы, не столь тонкие и не столь резко очерчены. Ее стройное тело стало еще стройнее, локоны выглядели более темными на фоне бледной шеи. В душе Малигриса вновь воцарилось отчаяние, а на миг возродившаяся надежда угасла. Больше он не верил ни в молодость, ни в любовь, ни в красоту. Само воспоминание о таких вещах казалось ему теперь сомнительным миражом… Таких вещей и вовсе быть не могло… Все было правильно, ни тени, ни серости, ни пыли – только пустота, тьма и холод, и огромный вес невыносимой усталости навалился на плечи колдуна, причиняя ему невероятные муки.

Голосом тонким и дрожащим – слабой пародией на его прежний голос, он произнес заклятие, уничтожающее призрак. Тело Нилисы растаяло, словно дым, и лунный свет сменили солнечные лучи. Малигрис повернулся к гадюке и проговорил печальным голосом:

– Почему ты не предупредил меня?

– А мое предупреждение помогло бы? – вопросом на вопрос ответил демон. – Вы же сами все знали, Малигрис, кроме того, что могли узнать, лишь проведя эксперимент.

– Что ты имеешь в виду? – недоуменно поинтересовался чародей. – Устроив этот эксперимент я не познал ничего кроме тщеславия мудрости, бессилия колдовства, ничтожности любви и обманчивости памяти… Скажи мне, почему я не смог вспомнить, какой была при жизни Нилиса – та, которую я знал?

– Та, которую вы вызвали, и в самом деле была Нилиса, – ответила гадюка. – Ваше искусство некромантии невозможно превзойти, но никакая некромантия не сможет вернуть вам вашу молодость, пылкое, бесхитростное сердце, которое любило Нилису, и горящий взор, которым вы ее тогда созерцали. Но вы, мой повелитель, должны были сами пройти этот урок.

Смерть Малигриса

В глухую полночь, когда в далеком Саране ярко горели фонари, а медленные осенние облака укутывали звезды, король Гадерион послал в спящий город двенадцать своих самых верных немых слуг. Они, как скользящие сквозь забвение тени, рассеялись во тьме. Вскоре каждый из них вернулся в мрачный дворец, ведя с собой закутанных в саван существ, не менее молчаливых, чем сами слуги Гадериона.

И вот уже двенадцать могущественнейших колдунов Сарана ощупью пробирались во тьме извилистых кипарисовых аллей в королевском саду… Они спускались по подземным коридорам и лестницам, все ниже и ниже, и наконец собрались все вместе под сводчатыми гранитными потолками подземелья во дворце Гадериона.

Вход в это подземелье охраняли хищные демоны, подчиняющиеся самому главному магу Маранапиону, который уже долгое время был советником короля. Подземелье неярко освещал единственный фонарь, сделанный из кроваво-красного граната. Здесь Гадерион, без короны, в пурпурном одеянии, походившем на грубую власяницу, ожидал колдунов, сидя на троне из известняка. Маранапион находился от него по правую руку, неподвижный, закутавшийся в саван. Перед ним стоял треногий столик; на этом столике в серебряном сосуде покоился огромный синий глаз убитого циклопа, от которого, как говорили, великий маг получает таинственные видения. Маранапион пристально вглядывался в этот глаз, зловеще мерцающий в свете гранатового фонаря.

По всему было видно, что король собрал двенадцать колдунов по делу чрезвычайной важности и секретности. То, в какой поздний час и как таинственно их вызвали, место собрания, ужасные страхи у дверей подземелья, одеяние Гадериона, – все указывало на необходимость соблюдать строжайшую секретность.

Ненадолго в подземелье воцарилось молчание. Двенадцать колдунов, склонив почтительно головы, ждали, когда заговорит Гадерион. И вот король прерывающимся и хрипящим голосом прошептал:

– Что вы знаете о… Малигрисе?

Услышав это ужасное имя, колдуны вздрогнули и побледнели. Все же один из стоящих впереди ответил Гадериону.

– Малигрис обитает в своем черном замке, возвышающемся над Сараном. Посейдонис всецело принадлежит ему. Он – верховный владыка и господин всех королей и колдунов.

– Демоны всех пяти стихий прислуживают ему, – продолжил второй колдун. – Тысячи людей видели, как они парят, словно птицы, над его замком или ползают ящерицами по его стенам.

– Малигрис сидит в своем высоком замке, – молвил третий, – и в полнолуние все города Посейдониса приносят ему дань. Он забирает десятую часть от груза каждого корабля, требует долю серебра и ладана, золота и слоновой кости, предназначенных для храмов. Его богатства больше сокровищ затонувшей Атлантиды…

– Малигрис стар, как Луна, – добавил четвертый. – Он будет жить вечно, сражаясь со смертью с помощью черной магии Луны. Смерть сама стала рабыней в его замке и трудится среди других рабов, поражая врагов Малигриса.

– Многое из сказанного вами было достоверным в прежние времена, – таинственно молвил король. – Сейчас же есть основания сомневаться в этом, так как… Малигрис, возможно, мертв!

Колдунов охватил трепет.

– Нет же, – сказал колдун, который утверждал, что Малигрис бессмертен. – Ибо как такое могло случиться? Двери его дворца сегодня вечером были открыты, и служители морского бога, неся жемчуг и пурпурную краску, шли к Малигрису, который восседал на своем высоком троне из слоновой кости. Он принял дары холодно, не проронив ни звука, как и всегда. Его слуги, наполовину люди, наполовину обезьяны, молча унесли дань.

– Этой самой ночью, – продолжал первый колдун, – я видел неизменные огни в мрачном замке, которые горели над городом, словно глаза Таруна – бога зла. И слуги замок не покинули, как они сделали бы в случае смерти мага – люди бы услышали их вой и плач.

– Да, этим бы людей и обманули, – согласился Гадерион. – Ведь Малигрис всегда был гением притворства и обмана. Но среди нас есть один, кто может увидеть правду. Это Маранапион. Сейчас он с помощью глаза циклопа разыскивает своего заклятого врага – Малигриса.

Тут Маранапион вздрогнул и вышел из транса. Он поднял взгляд блестящих глаз на Гадериона, но взгляд его был непроницаем.

– Я видел Малигриса, – сказал он, поворачиваясь к колдунам. – Много раз я наблюдал за ним таким образом, думая узнать какие-нибудь секреты его волшебства. Я следил за ним в полдень, вечером на закате, беспросветной тоскливой ночью… Он всегда сидит на огромном троне из слоновой кости в высоком зале своего замка, будто медитируя. Его руки всегда цепко держатся за подлокотники, немигающие глаза его все время смотрят сквозь оконное стекло на небеса, где появляются лишь звезды и облака. Таким он остается уже тринадцать месяцев. И каждый день его чудовищные слуги приносят ему еду и питье, а через некоторое время уносят все нетронутое. Я никогда не видел ни малейшего движения его губ или тела. Вот почему я полагаю, что Малигрис мертв, а гниению и разложению он не подвластен благодаря огромной силе своей черной магии. И хотя сейчас он мертв, его могущество страшной грозовой тучей висит над Посейдонисом.

Опять подземелье погрузилось в безмолвие.

Почти незаметное выражение торжества появилось на лице Гадериона, ведь он хотел освободиться от власти Малигриса.

Среди двенадцати колдунов не было никого, кто желал бы верховному магу добра или не боялся бы его, и поэтому они восприняли сообщение о смерти владыки всех королей и колдунов радостно, но все же с недоверием. Некоторые сомневались, полагая, что Маранапион ошибается, а благоговейный страх перед верховным магом отражался, как в темных зеркалах, на лицах всех двенадцати колдунов. Маранапион, который ненавидел Малигриса больше остальных, так как последний своей магической силой и колдовским искусством превосходил его, стоял в стороне с непроницаемым выражением лица.

Король Гадерион внезапно сказал:

– Не ради праздности собрал я вас здесь, о колдуны Сарана, но ради дела. Воистину, может ли мертвый волшебник угнетать нас? Здесь есть какая-то тайна. Нужно действовать осторожно, потому что природа магии Малигриса еще не разгадана. Я созвал вас с тем, чтобы сильнейшие из вас вместе с Маранапионом подумали, как разоблачить этот обман и доказать всем людям и демонам, что верховный маг мертв.

Несколько минут двенадцать колдунов о чем-то совещались и спорили. Те, кто больше всех боялся выступить против Малигриса, стали умолять Гадериона отпустить их. В конце концов из двенадцати остались семеро.

На следующий день по всему острову Посейдонису распространился слух о смерти владыки всех королей и колдунов. Многие не верили этому, так как вера в могущество Малигриса была словно выжжена в душах людей каленым железом. Хотя кое-кто и вспоминал, что в течение прошлого года совсем немногие видели верховного мага, и он, казалось, никого и ничего вокруг себя не замечал, не произносил ни слова, а лишь пристально смотрел в окно, будто думая о вещах, скрытых от других.

Потом некоторые стали утверждать, что Малигрис медитирует и скоро очнется. Другие же, напротив, говорили, что он умер, а выглядит, как живой, благодаря чарам и заклинаниям. Но никто из людей не осмеливался проникнуть в высокую башню мрачного замка, власть Малигриса над Сараном оставалась непоколебимой.

Среди тех пяти волшебников, которые, убоявшись бороться против Малигриса, попросили у Гадериона позволения уйти, были два брата, Нигон и Фастул. Теперь же, когда все вокруг говорили о смерти верховного мага, они набрались храбрости и решили бороться против его могущества.

Братья, стыдясь своей былой нерешительности и желая восстановить хорошее мнение о себе в глазах остальных семи волшебников, задумали весьма дерзкий план.

Когда безлунная ночь вторглась в город, принеся с собой неясный свет мерцающих сквозь облака звезд, Нигон и Фастул пробрались к холму в самом центре Сарана, где Малигрис в незапамятные времена воздвиг свой страшный замок.

Этот холм густо зарос кипарисами, хвоя которых даже на солнце оставалась тусклой и черной.

Поднимаясь по лестнице, Нигон и Фастул съежились и задрожали от страха, когда сильный порыв ветра угрожающе качнул навстречу им какой-то сук. Капли дождя казались им плевками демонов, отовсюду доносились отвратительные стоны и визг.

Огни замка мерцали за качающимися ветвями деревьев и, казалось, удалялись по мере того как братья поднимались все выше и выше по ступеням лестницы. Не единожды Нигон и Фастул уже пожалели об этом своем столь безрассудном поступке. Наконец, без каких-либо помех они добрались до главного входа. Двери были распахнуты настежь, разливая в темноту спокойный неяркий свет.

Братья решили, что лучше всего им войти в замок, не таясь. А если бы кто-нибудь стал спрашивать их, за чем они пришли, то они бы ответили, что хотят узнать у Малигриса, кто является самым правдивым прорицателем на острове.

Внезапно налетевший с моря ветер завыл, словно стая демонов. Он швырнул в лицо братьям полы их собственных накидок. Стоило им переступить порог замка, и они уже не слышали визга бури и не ощущали бешеного натиска ветра. Сделав всего лишь шаг, они словно очутились в мешке, так там было тихо.

Братья огляделись и увидели кариатид из черного мрамора, мозаику из драгоценных камней и огромное количество фантастических гобеленов, а воздух был пропитан сладковатым запахом смерти и тлена. Их охватил невольный трепет при мысли о том, что Малигрис действительно мертв. Но видя, что вход в замок никто не охраняет, колдуны приободрились и продолжали подниматься в башню замка по мраморной лестнице.

В ярком свете ламп и факелов братья разглядывали бесценные сокровища. Столы из черного дерева, инкрустированные жемчугом и белыми кораллами, полотна серебристой парчи с искусными узорами, шкатулки, доверху наполненные великолепными украшениями, нефритовые и агатовые статуэтки богов. Все это добро собиралось веками, а сейчас лежало, небрежно сваленное в кучи, никак не охраняемое, как будто специально приготовленное для воров.

Разглядывая сокровища вокруг себя, Нигон и Фа-стул переходили из одной комнаты в другую, и никто их не останавливал и ни о чем не спрашивал. Так они добрались до зала на самом верху башни, где Малигрис обычно принимал посетителей.

Здесь, как и везде, двери были распахнуты настежь и лампы горели неистово ярко. Колдунам очень захотелось унести с собой из замка хоть малую толику виденных ими богатств. Братья осмелели: замок казался заброшенным. Теперь они полагали, что здесь никого, кроме мертвого мага нет, и поэтому вошли в зал без особых колебаний.

Как и все залы внизу, этот был полон драгоценностей. На полу лежали книги черной магии в металлических и бронзовых переплетах, глиняные и золотые кадила, пузырьки из небьющегося хрусталя. В самом центре зала сидел верховный маг на своем старинном троне из слоновой кости, уставясь остекленевшими неподвижными глазами в ночную тьму.

Сейчас же, вспоминая губительную власть, которой обладал Малигрис, и демонические тайны, которые он знал, и чары, которыми он обладал, недоступные для других волшебников и колдунов, Нигон и Фастул почувствовали, что страх снова возвращается в их души.

Со смиренным видом, опустив глаза, они двинулись вперед, не переставая почтительно кланяться. Затем, согласно своему плану, Фастул громко вопросил Малигриса о своей судьбе.

Ответа не последовало. Братья, подняв головы, начали разглядывать сидящего мага и совершенно успокоились. Только смерть могла сделать лицо таким белым и так сомкнуть навсегда окоченевшие губы. Глаза мага были как темные ледяные пещеры, и в этих зеркалах души слабо отражался свет факелов, висящих на стенах зала.

Борода верховного мага отливала сединой, наполовину оставаясь черной, как смоль; щеки впали, обрисовывая резкие очертания черепа. Серые и ужасно сморщенные кисти рук, на которых мерцали прекрасные бериллы и рубины, крепко сжимали подлокотники трона.

– Истинно, – зашептал Нигон. – Здесь нет ничего, что бы напугало нас. Смотри, это всего лишь разлагающиеся останки, которые очень скоро станут, как и положено, кормом для червей.

– Да, – согласился Фастул. – Но этот сидящий на троне человек был в свое время самым могущественным магом их всех. Даже кольцо на его мизинце – сильнейший талисман, а рубин в перстне с его большого пальца может вызывать демонов со дна морского. В книгах, которые лежат на полу этого зала – секреты умерших Богов и тайны бессмертных планет. В пузырьках – настои, вызывающие чудесные видения, и зелья, способные оживить мертвецов. И мы можем свободно взять с собой все, что захотим.

Нигон, с жадностью разглядывая драгоценности, выбрал кольцо в виде змеи, спиралью обвивающей указательный палец мага и держащей во рту берилл причудливой формы. Напрасно колдун пытался разогнуть палец, буквально впившийся в подлокотник, чтобы снять понравившееся кольцо. Раздраженно ворча, Нигон вытащил у себя из-за пояса нож и уже собирался отрубить этот палец. Фастул тоже достал нож, намереваясь заняться другой рукой Малигриса.

– Чувствуешь ли ты уверенность в душе, брат? – спросил Фастул Нигона. – Если так, то мы сможем получить больше, чем эти кольца. Всем известно, что чародей, достигший такого могущества, как Малигрис, способен превратиться в кого угодно и стать совершенно неуловимым. А тот, кто отведает хоть кусочек его плоти, разделит власть, которой обладает верховный маг.

Нигон кивнул, склонившись над выбранным пальцем мага.

– Я тоже об этом думал, – ответил он.

В тот самый миг, когда колдуны собирались пустить в ход свои ножи, леденящее кровь шипение, исходящее из груди Малигриса, заставило их вздрогнуть от ужаса. Они отступили на шаг в страхе и удивлении, в то время, как коралловая гадюка, скользнув по бороде мага, сползла стремительно по его ногам на пол, как алый извивающийся ручеек.

Эта змея, словно готовясь к нападению, свернулась кольцами и посмотрела на воров глазами, напоминающими капельки застывшего яда.

– Темные руны Таруна! – вскричал Фастул. – Это одно из обличий Малигриса. Я слышал об этой гадюке…

Развернувшись, братья хотели было исчезнуть из зала. Но когда они повернулись лицом к выходу, им показалось, что стены стремительно удаляются от них на бесконечное расстояние с головокружительной скоростью, как будто бы бездна разверзлась перед ними. Все поплыло у них перед глазами. Плитки мозаики пола показались им вдруг огромными, как каменные плиты на могилах; разбросанные вокруг книги, кадила и пузырьки выросли до невероятных размеров, вознеслись над их головами и преграждали им путь к побегу.

Нигон, оглянувшись, увидел, что гадюка превратилась в гигантского питона, чьи темно-красные кольца волнами вздымались над полом.

На колоссальном троне, под лампами, огромными, словно солнца, сидел верховный маг, а Нигон и Фастул перед ним были все равно что песчинки. Губы Малигриса все еще оставались неподвижны, глаза его пристально смотрели в далекую темноту окна. Но в этот момент страшный и гулкий, похожий на раскаты грома, голос наполнил невероятное пространство зала:

– Глупцы! Вы осмелились спросить у меня о вашей судьбе! Судьба ваша – смерть!

Нигон и Фастул, услышав это, побежали из зала, совершенно обезумев от страха и отчаяния.

За огромными кадилами и книгами мелькал далекий, как горизонт, порог. Он удалялся от них, недостижимый! Братья тяжело дышали, как бегуны-марафонцы на финише. Следом за ними медленно полз ярко-красный питон. Он настиг братьев, когда они пытались оббежать бронзовый переплет одной из волшебных книг, и свалил их с ног…

Когда все закончилось, маленькая коралловая гадюка уползла в свое укрытие на груди Малигриса…

Трудясь день и ночь в подземелье дворца Гадериона, с помощью страшных чар, Маранапион и семь колдунов почти закончили работу над своим заклинанием. Оно должно было помочь им разрушить власть Малигриса, доказав всем факт его смерти.

Воспользовавшись забытыми знаниями атлантов, Маранапион создал живую протоплазму со всеми характеристиками и признаками человеческого существа, вырастил ее, вскармливая кровью. Затем он со своими помощниками, объединив волю и колдовские силы, заставил бесформенную трепещущую массу превратиться в новорожденное дитя, после в юношу, в мужчину и, наконец, в старца Малигриса. Колдуны сделали так, что этот двойник умер от старости, как, они полагали, и настоящий Малигрис теперь сидел перед ними в кресле, бездыханный, лицом на восток, до мелочей повторяя позу мага, покоящегося далеко отсюда в своем замке. Уставшие, но с надеждой в душе, волшебники ждали первых признаков разложения плоти. Если их чары окажутся действенны, то одновременно с двойником и тело Малигриса, нетленное прежде, тронет разложение. Медленно, клеточка за клеточкой, он сгниет в своем несокрушимом замке. Его слуги разбегутся и всякий, кто придет в замок, сможет убедиться в его смерти. Жестокая власть Малигриса исчезнет, его колдовство рассеется и покинет опоясанный морями Посейдонис.

Впервые с начала осуществления своего плана колдуны могли ослабить бдительность, не боясь, что их волшебство исчезнет. Они крепко заснули, чувствуя, что покой их заслужен.

На следующее утро они вместе с королем Гадерионом вернулись в подземелье, где накануне оставили двойника Малигриса. Когда они открыли запечатанные двери, то почувствовали отвратительный запах и очень обрадовались, заметив во внешности двойника явные признаки разложения. Немного позже, после того как Маранапион заглянул в глаз циклопа, колдун удостоверился, что и с Малигрисом происходит то же самое. Великое ликование и чувство освобождения от власти великого мага охватили волшебников и короля Гадериона.

Прежде, не зная степени могущества, которым обладал умерший маг, волшебники сомневались в действенности собственных чар. Но сейчас, казалось, не осталось ни одного повода для сомнений.

В тот же день какие-то купцы, приехав из-за моря, пошли с дарами к Малигрису согласно обычаю. Раскланиваясь перед господином, они поняли, что принесли дань мертвецу. Но даже тогда они не осмелились отказать ему в требуемых от них дарах. Купцы бросили свои приношения перед Малигрисом и в страхе убежали из замка.

Вскоре в Саране не осталось никого, кто бы сомневался в смерти Малигриса. Но страх перед его могуществом был так велик, что лишь немногие осмеливались вторгаться в замок. Воры были осторожны и не пытались разграбить баснословные богатства верховного мага.

День за днем в огромном голубом глазу циклопа Маранапион видел, как разлагается тело его страшного соперника. И ему захотелось самому попасть в замок, чтобы лично убедиться в том, что он мог наблюдать лишь с помощью глаза циклопа. Только тогда торжество Маранапиона было бы полным.

И вот он вместе с колдунами и королем Гадерионом поднялся по ступеням в мрачный замок на кипарисовом холме, затем по мраморной лестнице, как раньше находились Нигон и Фастул, в тот зал, где сидел Малигрис… Они ничего не знали о судьбе братьев-колдунов, так как свидетелем их участи была только смерть…

Смело и решительно вошли колдуны в этот зал. Лучи заходящего солнца освещали пыль и паутину повсюду; неподвижный воздух был наполнен отвратительным запахом тлена. Волшебники двинулись вперед, торжествуя в душе над покоренным врагом.

Малигрис сидел на троне прямо; с его почерневших пальцев, вцепившихся в подлокотники кресла, лохмотьями свисала гниющая плоть; пустые глазницы смотрели в восточное окно.

– Малигрис, я приветствую тебя, – громко и с издевкой сказал Маранапион. – Дай же мне знак, я молю тебя, если ты еще обладаешь хоть какой-то властью!

– Приветствую тебя, Маранапион, – ответил грозный голос, который исходил из изъеденных червями губ. – Конечно, я дам тебе знак моего могущества. Даже когда я сгнил на своем троне от мерзкого колдовства, сотворенного в подземельях короля Гадериона, в смерти я живу. А ты и твои приспешники, живые, превратитесь в прах всего лишь за один час под воздействием проклятья, которое наложу сейчас на вас.

И высохший труп Малигриса, произнося руны древней формулы, проклял восьмерых волшебников и короля. В этом заклятии много раз повторялись имена мертвых богов, потаенные названия мрачного бога времени и небытия, ожидающего за порогом времени. Тяжелыми и гулкими были эти руны, и в них слышался шум и лязг открывающихся могильных врат и падающих каменных плит. В зал ворвались вечная тьма и холод, будто само время, пролетая над замком, своими огромными крыльями задело башню, прежде чем исполнилось проклятье.

Волшебники онемели от страха, и даже Марана-пион не мог вспомнить ни одного защитного заклинания, хоть сколько-нибудь действенного против этого проклятия. Ноги волшебников не слушались, подгибаясь от жуткой слабости – заговорщики чувствовали приближение смерти. На глаза их пала пелена, но каждый, хоть и не ясно, мог еще видеть лица своих умирающих товарищей.

Волшебники пытались бежать, но тела их разлагались, и гниющая плоть сходила с них клочьями, обнажая кости. Они хотели кричать, но языки их ссыхались еще до того, как крик вырывался из горла.

Жизнь медленно уходила из них. В предсмертной агонии они метались на холодном мозаичном полу. Движения их становились все медленнее и слабее, пока их мозг не превратился в серую плесень, сухожилия не отделились от костей и не обратились в прах.

В течение часа исполнилось проклятие. Истлевшие враги верховного мага лежали ниц перед ним, будто простершись в почтительном поклоне перед сидящей смертью. От волшебников и короля Гадериона остались лишь одежды.

День заканчивался, и закат, яркий, как царский погребальный костер за пределами Сарана, осветил золотистыми лучами красные головешки и мрачные останки.

И в этих сумерках коралловая гадюка появилась из груди Малигриса и поползла среди праха тех, кто лежал на полу. Бесшумно соскользнув с мраморных ступеней, она навсегда покинула этот замок.

Полет к Сфаномоэ

Множество удивительных историй, никем не рассказанных, никогда не записанных и давно забытых, исчезнувших за пределами воображения и всего самого удивительного, спят в мертвом молчании канувшего в вечность времени и пространства. Хроники Сатурна, архивы Луны в период ее расцвета, легенды Антилии и Моариа, многочисленные истории, утаенные световыми годами Поляриса и Галактики – все они полны невероятных и забытых чудес. Но нет ничего более странного и удивительного, чем история о полете Готара и Эвадона на планету Сфаномоэ с последнего острова исчезнувшей Атлантиды. Слушайте же, ибо только я могу рассказать ее, я один, достигший во сне неизменного центра, где прошлое и будущее сливаются с настоящим, и увидевший оттуда это подлинное событие. И вот, пробудившись, я повествую следующее.

Готар и Эвадон были родными братьями, но их связывали не столько узы родства, сколько общие интересы в науке. Им довелось стать последними в длинном ряду выдающихся изобретателей и исследователей, оставивших след в истории великой цивилизации, развивавшейся на протяжении многих эпох. Из поколения в поколение их предки изучали геологию, химию, биологию, астрономию. Раскрывая тайны природы, они научились повелевать стихиями и заставили воду, солнечный свет, воздух и силы гравитации служить на благо человека. Наконец, они нашли способ освободить внутреннюю энергию атома, чтобы изменять и преобразовывать молекулы материи по своему желанию.

Тем не менее, по иронии судьбы, сопровождающей все триумфы и достижения человека, невиданный прогресс в овладении законами природы совпал с необратимыми изменениями в недрах земли и смещением тектонических плит, что повлекло за собой постепенное погружение Атлантиды. Век за веком, эпоха за эпохой продолжался этот процесс: огромные полуострова, протяженные морские побережья, высокие горные хребты, населенные людьми равнины и плато – все со временем погрузилось в пучину океана.

Благодаря достижениям науки, время и место будущих катаклизмов было определено достаточно точно, но ничего нельзя было предпринять для их предотвращения. Во времена, когда жили Готар и Эвадон, от огромного материка остался лишь большой остров Посейдон. И люди знали, что прежде чем их дети повзрослеют, этот остров со всеми его богатыми городами, древним искусством и архитектурой, с горами, поднимающими снежные вершины над тропическими джунглями и плодородными долинами уйдет под воду.

Подобно своим предкам, Готар и Эвадон посвятили многие годы исследованиям, направленным на то, чтобы как-то приостановить действие природных законов, ставших причиной неминуемой катастрофы. Не находя возможностей для ее предотвращения, они пытались хотя бы замедлить приближение конца. Но сейсмические силы располагались слишком глубоко в недрах земли и затрагивали слишком обширные пласты, чтобы их действие можно было поставить под контроль. Ни изобретенный ими магнитный механизм, ни зона сдерживающей силы не имели достаточной мощности, чтобы оказать на них какое-нибудь воздействие. Со временем братья убедились в тщетности своих усилий. И хотя народ Посейдона, считая их знания сверхчеловеческими, по-прежнему видел в них своих спасителей, они прекратили все попытки для спасения обреченного острова. Покинув Лефару, где с незапамятных времен на морском побережье располагалось их родовое поместье, они отправились в свою частную обсерваторию, расположенную высоко в горах.

Запасясь всеми известными приборами, инструментами и материалами для научных исследований, братья надолго обосновались в горах и даже, благодаря унаследованному богатству своей семьи, сумели окружить себя роскошью. Сотня горных кряжей и многие лиги непроходимых джунглей отделяли их от остального мира. В этом уединении они приступили к работе, отдавая ей все свои силы и не посвящая в нее никого постороннего.

Готар и Эвадон превосходили всех своих современников в знании астрономии. Истинная природа и взаимоотношения Земли, Солнца, Луны, солнечной системы и вселенной давно были известны в Атлантиде. Но братья превзошли в своих смелых предположениях и более точных расчетах всех атлантов. Наблюдая космос в мощные увеличительные стекла телескопов, они обращали особое внимание на соседние планеты, сопоставляя их удаленность от Земли, их относительные размеры, прикидывая, какие из них могли бы быть населены похожими на человека созданиями, или, если они безлюдны, то есть ли там возможность для поддержания жизни человека.

Они остановили свой выбор на Венере, которую атланты называли Сфаномоэ. По их мнению, эта планета более других подходила для этой цели. Предполагая, что, благодаря своему положению, она похожа на Землю по климату и условиям биологического развития, братья направили всю свою энергию на создание корабля, чтобы на нем покинуть тонущий остров и отправиться на Сфаномоэ.

День за днем братья трудились, совершенствуя свое изобретение. Каждую ночь они всматривались в блестящую звезду, появлявшуюся на изумрудном небе, пока окутанные фиолетовой дымкой горные вершины не освещались шафрановыми лучами рассвета. Ночи напролет они предавались смелым мечтам и строили дерзкие планы.

Построенный ими корабль был сконструирован с учетом всех трудностей, с которыми они могли столкнуться во время полета. В Атлантиде и раньше использовались различные типы воздушных судов, но братья знали, что ни одно из них не годится для их цели даже в усовершенствованном виде. Корабль, который они, наконец, построили после множества проектов и длительных споров, имел форму шара, подобно миниатюрной луне, ведь именно такими, как они убедились, были все тела, движущиеся в космическом пространстве. Корабль имел двойные стены из металлического сплава, легкого и прочного, секрет которого они открыли сами. По окружности сферы шел ряд маленьких круглых иллюминаторов из небьющегося стекла. Герметически закрывающаяся дверь была сделана из того же самого сплава, что и стены.

Расщепление атомов в закрытых цилиндрах обеспечивало корабль энергией, необходимой для его подъема и движения, а также для обогрева в абсолютном холоде космоса. Воздух, превращенный в твердое вещество и помещенный в контейнеры из электрума, должен был обеспечить необходимую атмосферу внутри корабля. Предугадывая, что гравитационное влияние Земли будет уменьшаться по мере удаления от нее, они установили магниты в полу сферы для симуляции действия гравитации и, таким образом, исключили опасность или дискомфорт, который мог возникнуть в вакууме.

Им помогали несколько помощников – рабы, представители аборигенной расы Атлантиды, не понимавшие, для чего предназначен механизм, который они строили. К тому же они были глухонемыми, что обеспечивало их полное неведение и молчание. Никто не посещал братьев, так как все на острове знали, что Готар и Эвадон заняты исследованиями, требующими большого труда и времени.

Наконец, после многих лет тяжелого труда, колебаний, сомнений и тревог корабль был завершен. Сверкая, как огромный слиток серебра, он стоял на террасе обсерватории, обращенной на запад, откуда можно было видеть Сфаномоэ, поднявшуюся над пурпурным морем джунглей. Все было готово. В корабль загрузили продовольствие, необходимое для длительного полета, книги, научные приборы, предметы искусства – словом все, необходимое для удобства и нужд путешественников.

Готар и Эвадон к тому времени находились в расцвете всех своих сил и способностей. Они представляли собой высший тип атлантической расы: высокого роста, статные, красивые, с аристократическими чертами лица. Зная близость катастрофы, они не женились и не имели близких друзей, с монашеской самоотверженностью отдавая себя науке.

Предвидя гибель своей цивилизации, они глубоко сожалели об исчезновении всех ее накопленных в течение многих эпох знаний, материальных богатств, достижений науки и искусства. Но знали они также и о непреложности действия законов, вызвавших глубинные изменения в недрах земли, вследствие которых Атлантида неминуемо уйдет под воду. И философски смиренно приняли это – с покорностью, смягченной, возможно, предвидением славы, которую они надеялись снискать своим новым уникальным экспериментом, своим полетом в космос, где еще никто до них не бывал.

Смешанное чувство сожаления о погибшей цивилизации и предвкушения неведомого испытания охватило их, когда вечером, выбранным братьями для начала полета, они, кратким распоряжением отпустив удивленных рабов на свободу, вошли внутрь шарообразного корабля. И Сфаномоэ засияла перед ними пульсирующим блеском, а Посейдон, темнея, остался внизу, когда они подняли свой корабль в лазурно-зеленые небеса.

В течение некоторого времени они видели огни столицы Сарана и заполненный галерами порт Лефару. В столице ночное веселье было в полном разгаре, фонтаны били вином, благодаря которому люди могли на время забыть о своей неминуемой гибели… Но вскоре корабль поднялся так высоко, что до Готара и Эвадона уже не долетал шум веселья в городах под ними. Они поднимались все выше, пока Земля не стала темным пятном, а небо не зажглось звездами, никогда не отражавшимися в оптических зеркалах их обсерватории. На темной Земле внизу появился постепенно увеличивающийся огненный полумесяц, и вскоре они вырвались из тени навстречу дневному свету. Но небеса недолго сияли голубизной. Постепенно небо становилось все темнее и темнее. Солнечный свет уже не затмевал ни звезд, ни Земли, ничего не было в черном пространстве, окружившем корабль. И ярче всего светила Сфаномоэ, ослепительно сверкая голубым бриллиантом.

Лига за лигой удалялись они от Земли. Почти забыв про нее, братья вглядывались вперед, туда, где голубела звезда – цель их мечтаний. Затем, оглянувшись, они увидели шар, напоминающий огромную луну, который уже плыл не под ними, а над ними. Изучая океаны, континенты, острова Земли, братья называли их, сверяя названия по своим картам, по мере того как шар поворачивался, словно огромный глобус, но напрасно они высматривали Посейдон среди глади огромного океана. И братья испытали сожаление и печаль по исчезнувшей красоте и великолепию затонувшей Атлантиды. Они размышляли о недолговечности ее славы, вспоминали ее обелиски, купола храмов, ее горы, высокие пальмы и огненные плюмажи воинов, которым уже никогда не сверкать на солнце…

Их жизнь в сферическом корабле протекала легко и спокойно, мало отличаясь от той, которую они привыкли вести прежде. Братья вернулись к научным изысканиям и продолжили научные эксперименты, которые они планировали начать или начали перед полетом. В свободное время они читали друг другу классическую литературу Атлантиды, обсуждали множество философских и научных проблем. Готар и Эвадон почти не замечали бега времени. Прошли недели и месяцы, а затем и годы, которые незаметно превратились в десятилетия. Они не чувствовали, что меняются сами, и не видели изменений друг в друге, когда годы стали плести паутину морщин на их лицах, серебрить их брови и бороды. Так много проблем было ими разрешено и обсуждено, так много сделано наблюдений и экспериментов, что им некогда было обращать внимания на такие пустяки.

По мере того как проходили годы полета, Сфаномоэ становилась все ближе и ближе, пока, наконец, не закружилась под ними, демонстрируя странные очертания своих континентов и морей. Теперь Готар и Эвадон рассуждали о мире, который им предстояло посетить, о морях, животных, растениях, которых они надеялись там найти. Они чувствовали глубокое волнение, когда направили свой корабль к постепенно вырастающему шару, который плыл им навстречу. Вскоре они повисли над его поверхностью в облачной атмосфере тропической жары. Но, несмотря на детское нетерпение, которое братья испытывали перед тем, как ступить на новую планету, они благоразумно решили продолжить свой полет над ней, чтобы изучить ее поверхность.

К своему удивлению они не обнаружили на ярком пространстве внизу ничего, подтверждающего деятельность людей или живых существ. Им хотелось бы увидеть башни городов экзотической архитектуры, широкие оживленные улицы и каналы, геометрически расчерченные поля. Вместо этого под ним тянулся лишь первобытный ландшафт гор, болот, лесов, океанов, рек и озер.

Наконец они решились приземлиться. И хотя братья так постарели, что длинные белые бороды опускались у них ниже колен, им удалось посадить корабль со всем мастерством, присущим им в молодости. Открыв запечатанную в течение десятилетий дверь, они вышли наружу – Готар впереди, поскольку он был немного старше Эвадона.

Первое, что они почувствовали, была ужасная жара. Затем их ослепило буйство красок, и одновременно у них перехватило дух от множества запахов, которые, казалось, пронизывали тяжелый, странно неподвижный воздух – запахов, почти видимых в поднимающихся вверх испарениях. Это были ароматы, относящиеся как к эликсирам, так и к опиатам, несущие как блаженную сонливость, так и божественное возбуждение, и испускали их растущие повсюду цветы. Братья спустились из корабля прямо в массу цветов необыкновенной красоты, с усиками и лепестками всевозможных оттенков, которые, казалось, вились и покачивались с несвойственной растениям живостью и чувствительностью. Цветы росли на земле, покрывая ее сплошным ковром переплетающихся стеблей и чашечек, свисали со стволов и ветвей деревьев, похожих на пальмы, оплетая их сплошь от вершин до корней. Они переполняли воды тихих прудов. Они парили над вершинами деревьев, как живые создания, взлетевшие, чтобы летать в напоенных ароматами небесах. Цветы росли прямо на глазах и увядали с поразительной быстротой, а затем опадали, и на их месте как по волшебству вырастали другие.

Готар и Эвадон пришли в восхищение. Вскрикивая, как дети, они указывали друг другу на новое цветочное чудо, еще более восхитительное и необычное, чем другие. Их поражала скорость роста и увядания цветов. Заметив каких-то животных, пробегающих мимо на шести, а то и на восьми лапах, с торчащими из пастей цветками орхидей, они смеялись над неожиданной причудливостью их внешнего вида.

Братья забыли все: и свой полет в космосе, и что когда-то жили на планете под названием Земля, на острове Посейдон. Бродя среди цветов Сфаномоэ, они позабыли свои знания и свою мудрость. Удивительный воздух, пронизанный запахом цветов, кружил им голову, как вино. И облака золотистой и белоснежной пыльцы, которая слетала с нависших над ними, увитых цветами ветвей деревьев, действовала на них, как фантастическое снадобье. Им нравилось, что их белые бороды и фиолетовые туники усыпаны этой пыльцой и летучими спорами растений, не похожими ни на одно земное дерево или цветок.

Вдруг Готар вскрикнул от удивления и засмеялся громче прежнего. Из тыльной стороны его ладони неожиданно появился развертывающийся лист. По мере того как лист рос, на его стебле зрел бутон, и – вот это да! – бутон раскрылся в трехлистный цветок, добавивший свой аромат к насыщенному запахами воздуху. Затем и на другой его руке вырос цветок, а затем листья и лепестки покрыли его всего от морщинистого лица до пальцев ног, постепенно распространяясь по всему телу, переплетая свои похожие на волоски щупальца и похожие на язычки пестики с его бородой. Наблюдая, как весь зарастает цветами, Готар не чувствовал боли, только детское удивление и замешательство.

Из рук, лица и тела Эвадона также потянулись ростки, мгновенно покрываясь листьями и цветами. И вскоре два старика, потеряв человеческий облик, стали едва различимы из-за разросшихся вокруг них деревьев. Они умерли, не испытывая страданий, как будто уже стали частью изобильной флоры Сфаномоэ, как будто приспособились к новому способу существования. И прежде чем завершилось их преображение, даже жилы в их теле растворились и превратились в цветы. И корабль, на котором они совершили полет, скоро исчез из вида, оплетенный стеблями всевозможных растений.

Такова судьба Готара и Эвадона, последних атлантов и первых (если не последних) людей, посетивших Сфаномоэ.

Вино из Атлантиса

Благодаря тебя, мой друг, но я не пью вина даже если бы это было канарское вино[4] или самое старое амонтильядо[5]. Вино, как насмешка, напиток – предатель… Лучше других я знаю, как прав был Соломон – царь евреев. Подвинься-ка поближе и я расскажу тебе историю, которая заставит и запойного пьяницу остановиться, отставить в сторону полупустой кубок вина.

Мы были теми самыми пиратами, грабили Испанское побережье[6]. Во главе стоял Барнаби Двал, которого называли Красным Барнаби из-за той крови, которую он с легкостью проливал повсюду. Наше судно «Черный сокол» могло обогнать любое другое судно, что ходило под Веселым Роджером. Набив судно трофеями капитан Барнаби Двал стал искать отдаленный остров на востоке Вест-Индии, чтобы облегчить судно, сгрузив слитки и дублоны.

Остров, который он выбрал, лежал далеко от морских путей, не был нанесен на карты и другим морякам не известен. Там были пальмы, песок и залив с небольшой гаванью, защищенной линией рифов, где всегда кипела вода. Там темный океан поднимался, вода пенилась на клыках рифов, защищая спокойные воды. Не знаю, сколько раз посетили мы тот остров, но в земле под немногими пальмами лежали сундуки с нашей добычей. Там хранили мы украденные слитки с кораблей, массивные пластины и драгоценные камни с городских соборов.

Но все в мире когда-то заканчивается, закончились и наши визиты. Мы собрали хорошую добычу, но могли бы еще оставаться на караванных путях, по которым двигались корабли испанцев, однако надвигалась страшная буря. Мы уже были неподалеку от острова, когда небеса начали темнеть, и волны тяжело вздымались, обрушиваясь на берег. Но еще до того, как полностью стемнело, мы оказались в нашей спокойной гавани. На рассвете налетел ураган, и янтарное солнце взошло на безоблачном небе. Мы высадились на берег и закопали сундуки с монетами, драгоценными камнями и слитками. Потом мы заново заполнили наши бочки сладкой, прохладной водой из ручья, бегущего с поросшего пальмами холма, находящегося недалеко от берега.

Наступил полдень. Капитан Двал собирался поднять якорь и последовать вслед за солнцем в сторону Карибов. Девять из нас, под наблюдением Красного Барнаби, загружали последние бочонки с водой в лодки. Капитан сыпал на нас проклятия, говоря, что мы двигаемся медленнее грязных черепах. Мы занимались погрузкой стоя, по колено в теплой, неподвижной воде, когда капитан неожиданно прекратил ругаться и повернулся к нам спиной. Он уставился на странный объект, который шторм выбросил из моря. Половина его зарылась в песок, а другая торчала из пенящейся воды. Странно, что раньше никто из нас его не заметил.

Красный Барнаби не стал долго молчать.

– Давайте сюда, бездельники-язвенники, – позвал он нас.

Мы достаточно охотно повиновались, и собрались вокруг странного объекта, который наш капитан исследовал с большим недоумением. Мы так же были сильно удивлены, когда взглянули на эту вещь поближе. Ни один из нас не мог отмахнуться от такой находки.

Странная находка больше всего напоминала огромную флягу с узким горлышком. Вся она обросла раковинами и кораллами, словно много лет пролежала на дне океана. Поверхность ее покрывали водоросли, подобных которым никто из нас раньше не видел, так что мы не могли разглядеть и определить материал из которого был сделан сосуд.

По приказу капитана Двала мы выкатили сосуд из воды и отволокли его подальше от линии прибоя, в тень ближайших пальм, хотя для этого потребовалось четверо здоровых мужчин – сосуд оказался невероятно тяжелым. Оказалось, что если поставить его «на попа», то горлышко будет на уровне плеча высокого мужчины. Перетаскивая его, мы слышали как что-то булькает внутри, словно сосуд был заполнен какой-то густой жидкостью.

Наш капитан был человеком эрудированным.

– Похоже на чашу сатаны! – выругался он.

– Если эта штуковина не старинная фляга, то я – сумасшедший. Сосуды вроде этого, хоть и не такие огромные, использовали католики, чтобы хранить фалернское вино[7]. До сих пор в испанском Вальдепеньясе[8] используют глиняные фляги.

Но та фляга, что мы нашли, была не испанской и не из Древнего Рима. Она выглядела достаточно древней, чтобы быть с затонувшей Атлантиды, o которой так много писал Платон. Вероятно оно было какого-то выдающегося года, тогда еще молодого мира. Может это был год основания Рима или Афин… И со столетиями это вино должно было обрести должную крепость. Вот так-то! А мои дорогие забияки! Они не собирались покидать гавань, пока вопрос с сосудом не решится. И если напиток не испортился и пригоден для питья, мы решили устроить в этот вечер праздник на песке.

– Похоже это настоящая урна, полная чумного пепла, – пробормотал помощник капитана – Роджер Аглон, который все видел в мрачном свете.

Красный Барнаби вытащил саблю и сбил корку из моллюсков и странного вида кораллов с горлышка фляги. Он удалял слой за слоем, каждый из которых нарастал много лет.

Наконец любопытным зрителем открылось горлышко глиняного сосуда, запечатанное куском воска, который за многие годы стал тверже янтаря. Потеряв терпение, капитан схватил большой каменный обломок, который человек послабее и вовсе бы не поднял, и сломал горлышко сосуда.

Так вышло, что я – Стивен Магбан был единственным пуританином среди этой безбожной команды, и не потреблял ни вина, ни ликеров. Поэтому, наверное, я вел себя сдержано, в то время как все остальные смотрели в сторону фляги и жадно фыркали. Однако в тот момент, когда ее откупорили, мне в нос ударил аромат языческих специй, густой и странный. От этого запаха у меня закружилась голова, так что мне пришлось отступить подальше от сосуда. Но остальные словно мошки осенью кружились вокруг чаши с ферментами.

– Кровь сатаны! Королевский винтаж![9] – взревел капитан после того как, опустив палец во флягу, слизал с него фиолетовые капли. – Стойте, ублюдки! Сначала загрузите бочки с водой на судно, а потом возвращайтесь все, только не забудьте оставить часовых накорабле. Устроим праздник, прежде чем отправимся охотиться на испанцев.

Мы повиновались приказу капитана. А команда «Черного сокола» обрадовалась предстоящему празднику и отсрочке рейса. Трое, ворча от неудовольствия, из-за того что не поучаствуют в пирушке, остались на борту, хотя в этой спокойной гавани подобная бдительность была практически не нужна. Остальные, и я в том числе, вернулись на берег, принеся с собой жестяные кружки, чтобы разлить вино. Потом мы собрали груду плавника, чтобы разжечь большой костер, поймали несколько гигантских черепах и раскопали кладки их яиц, так чтобы обеспечить себя обильной и разнообразной закуской.

Я тоже принимал участие в этих приготовлениях, хотя и без особого энтузиазма. Зная мою склонность к воздержанию, капитан Двал, отдавая приказы, особенно подчеркнул, чтобы я непременно присутствовал на празднике. Однако я не ожидал ничего большего, чем грубые насмешки в мой адрес. Во время заготовки мяса черепах я не впал в кровавый экстаз, как мои спутники.

Пир начался, когда над островом сгустились сумерки. Костер из плавника переливался жуткими ведьмиными цветами – синим, зеленым и белым. Языки его взметнулись высоко к самому небу, где горсткой тлеющих красных огоньков далеко в пурпурном море умирал закат.

Вино, которое капитан и члены его команды пили из жестяных кружек, оказалось очень странным. Густое, темное, словно смешанное с кровью. Воздух был наполнен запахом языческих специй, острых, густых и нечестивых. Такой запах мог бы исходить из разрытой могилы какого-нибудь древнего императора. Кроме того, это вино вызывало странное опьянение. Те, кто пил его, становились задумчивыми и угрюмыми. Никто не пел непристойных песен, не играл, не выделывал дурацкие шутки.

Красный Барнаби пил больше других, но скорее дегустировал, пытаясь определить винтаж вина, в то время как команда пила, как на обычной пирушке. К нашему удивлению, он перестал честить нас уже после первой кружки, и больше не отдавал никаких приказов, словно не замечая нас. Он сидел, вглядываясь в догорающий закат, предаваясь неведомым мечтаниям. И на других вино действовало похожим образом. Моряки ничего не говорили, не ели, лишь иногда вставали и подходили к огромной фляге, чтобы наполнить свои кружки.

Ночь выдалась черной. За пределами света костра воцарилась тьма, хоть глаз выколи. В небе не было луны, а свет костра затмил свет звезд… Через какое-то время моряки стали вставать и развернувшись, уставились во тьму, как люди, созерцающие нечто удивительное. Они бормотали о чем-то, перебрасываясь неразборчивыми словами. Я не понимал что с ними. Единственным объяснением могло стать безумие – результат воздействия вина. Я же не мог ничего разглядеть в темноте, а единственный звук, доносившийся до меня – шорох волн, набегающих на берег.

Постепенно бормотание моряков стало громче. Они встали и направились в сторону моря, дико бормоча, как будто в бреду. Наблюдая за их поведением, я не знал что может прийти им в голову, а потому решил отойти подальше и наблюдать за происходящим со стороны. Но когда я попытался отойти, те, кто стоял рядом со мной, схватили меня и грубо остановили. Бормоча что-то невнятное, они крепко держали меня, в то время как один из них заставил меня хлебнуть из его кружки, наполненной фиолетовым вином.

Я боролся, вдвойне не желая пить это странное вино, так что большая его часть оказалась пролита. На вкус оно оказалось сладким, как жидкий мед. Подобно огню он горел в моем горле. В голове у меня стало легко, а все мои чувства пришли в беспорядок. Казалось, что я слышал, видел и чувствовал то же самое, что больной тропической лихорадкой.

Воздух вокруг из черного цветом стал напоминать призрачную кровь. Она была повсюду, а свет… Он исходил ни от огня, ни от ночных небес. Я изучал лица своих товарищей, их фигуры, которые разом лишившись теней стояли в ореолах розового свечения. А там, куда они все смотрели, темнота была подсвечена странным светом.

Безумными и безобразными были видения, открывшиеся передо мной. Волны океана больше не лизали песчаный берег. Море полностью исчезло.

«Черный сокол» исчез, и там, где были рифы, теперь поднимались мраморные стены, вспыхивая, словно рубины в лучах догорающего заката. Над ними поднимались купола языческих храмов и шпили языческих дворцов. Ниже протянулись широкие улицы и мощеные булыжникам площади, по которым волнами текли толпы. Мне казалось, что я пристально смотрю на некий древний город, который процветал на Земле в незапамятные времена. Я видел деревья его садов, раскинувшихся на террасах – садов, которые могли бы потягаться с самим раем. Прислушавшись, я услышал звон цимбал, сладкий как стенания женщин, и вой рожков, выводивших великолепные, но давно забытые мелодии и слащавое пение людей, которые справляли какой-то священный праздник.

Я видел, что свет исходит от города, рождаясь на его улицах. Он освещал небо над городом и горизонт из-за него терялся в светлом тумане. Там было здание выше остальных – высокий храм, от которого исходил грязноватый свет. Из его открытых дверей исходила музыка, волшебная и влекущая, как далекие голоса прошлых лет. Гуляки, веселясь, подходили к двери, но ни один не выходил из храма. Сверхъестественная музыка, казалось, звала меня, и я тоже захотел стремительно пройтись по улицам этого таинственного города. Мне очень хотелось смешаться с толпой у входа в пылающий храм.

Теперь-то я знал, почему все выпившие вино уставились во тьму и в удивлении бормотали что-то друг другу. Я знал, что они тоже хотят отправиться в город. И еще я видел сверкающую дорогу, построенную из мрамора и сверкающую красным блеском, бегущую от того места, где стояли пираты, по лугам самых невероятных расцветок к ближайшим зданиям.

Пока я стоял, смотрел и слушал, песни стали казаться мне более приятными, музыка более странной, а розовый свет стал ярче. Тогда не оборачиваясь, ничего не сказав, не сделав никакого запрещающего жеста, капитан Двал медленно пошел вперед, шагая по мраморной дороге, подобно мечтателю, устремившемуся к предмету своего вожделения. И потом, один за другим, Роджер Аглон и вся его команда последовали за капитаном к таинственному городу.

Вероятно, я тоже должен был последовать к источнику колдовской музыки. На самом деле мне казалось, что когда-то давным-давно я уже прошел весь путь к этому городу, и знал то, о чем пела музыка и пели голоса. Я отлично помню, как люди шли в храм и останавливались на его пороге. Там, казалось, должны были встретиться знакомые и влюбленные, и познать тайны, дошедшие до нас от эпохи зарождения мира.

Все видения, которые я увидел в океанских глубинах, те, что пробудило вино, заставили меня на мгновение сконцентрироваться. Хорошо было то, что я выпил меньше вина, того злого и языческого винтажа, чем другие, и был не так опьянен соблазнительными видениями, как остальные. Когда же капитан Двал и его команда отправились к городу, розовый жар стал чуть меньше. Стены приобрели вибрирующую тонкость, купола стали иллюзорными. Розовый свет начал тухнуть, начал бледнеть, и больше начал напоминать фосфорическое свечение могил. Люди в городе теперь больше напоминали призраков, звуки рожков и пение стали призрачными. Теперь можно было рассмотреть волны океана затопившего призрачную дорогу. К тому времени Красный Барнаби и его экипаж уже были намного ниже уровня воды. Медленно темнея, воды скрыли шпили и стены. Вновь над морем воцарилась ночь. И город исчез, подобно пузырькам в вине.

Ужас охватил меня, когда я понял, какая судьба постигла остальных членов экипажа. Стремительно помчался я к холму – самой высокой части острова, заросшему пальмами, спотыкаясь в темноте. Ничего не осталось от розового света, и в небе вновь засверкали звезды. И, уже забравшись на холм, я, взглянув в сторону океана и увидел фонарь, горящий на «Черном соколе», тлеющие угли нашего костра, догорающего на берегу. Тогда, испуганно молясь, я стал ждать рассвета…

Двойная тень

Меня зовут Фарпетрон, по крайней мере под таким именем меня знали на Посейдоне. Но даже я, последний и самый способный ученик мудрого Авикта, не имею представления, кем стану до наступления завтрашнего дня. И поэтому я торопливо пишу этот рассказ при свете тусклых серебряных ламп в мраморном дворце моего учителя, что стоит у шумного моря, нанося письмена магическими чернилами на бесценной древней коже дракона. Закончив, я вложу листки в цилиндр из желтой меди, запечатаю его и выкину из высокого окна в море, если только тот, в кого я превращусь, случайно не уничтожит рукопись. Может быть, моряки из Лефары, идя в Умб и Пнеор на высоких триремах, найдут сосуд, а может, его выловят рыбаки своими сетями. Тогда, прочитав мой рассказ, люди узнают правду и примут меры предосторожности, чтобы ни один человек не ступил на порог дома Авикта, ставшего пристанищем демонов.

В течение шести лет я жил вместе с престарелым учителем, забыв об удовольствиях молодости и полностью посвятив себя изучению магии. Проникнув намного глубже, чем кто-либо до нас, в запретные знания, мы вызывали обитателей страшных бездн космоса. Никто из людей не отваживался беспокоить нас среди пустынных, обдуваемых ветром скал, зато немало безымянных посетителей приходили к нам из отдаленных закоулков времени и пространства.

Мы жили в неприступном дворце, белом, словно мраморная гробница. Далеко внизу северное море то неутомимо ревело, пытаясь взобраться на голые черные скалы, то, отступая, шептало, будто армия поверженных демонов. Как пустая могила, дом всегда был полон печальными отзвуками несмолкаемого прибоя. Неутомимые ветра, носясь вокруг высоких башен, завывали в мрачном гневе, не в силах повергнуть каменных гигантов. Со стороны моря дворец словно вырастал из отвесной скалы, с других трех его окружали узкие уступы, поросшие искривленными карликовыми кедрами, гнущимися под порывами ветра. Огромные мраморные чудовища охраняли главный вход, и мраморные кариатиды, обратив лица к прибою, поддерживали портики. По всему дворцу, в покоях и коридорах стояли огромные статуи и мумии. Но, кроме них и призраков, призываемых нами из бездны, никого не было рядом с нами. Хотя ожившие мертвецы и привидения служили нам, выполняя все необходимое для наших повседневных нужд.

Не без страха (ведь человек смертен) я, новичок, впервые увидел ужасные лики тех, кто подчинялся Авикту. С содроганием я смотрел на уродливых черных неземных тварей, появившихся из клубов дыма от жаровен, не в силах сдержать вскрик ужаса при виде серых чудовищ, огромных, бесформенных, толпившихся в немой угрозе за семицветным кругом, в центре которого мы стояли. Не без отвращения я пил вино, которое мне наливали трупы, и ел хлеб, испеченный призраками. Но привычка притупила удивление перед чуждым и неведомым, уничтожила страх, и через некоторое время я вполне уверился, что Авикт, знаток всех магических формул и заклинаний, обладает непогрешимым могуществом и может прогнать любую из призываемых им тварей.

И для самого Авикта – и для меня – лучше было бы, если бы он ограничился магическим знанием, сохраненным чародеями Атлантиды, Тула или Му. Ведь руны в книгах Тула, написанные кровью дракона на страницах из слоновой кости, позволяли призывать демонов с пятой и седьмой планет, если произнести их вслух в час, когда те появлялись на небосклоне, а чародеи Му оставили запись о ритуале, позволявшем открыть двери далекого будущего. И наши предки, атланты, знали дорогу между атомами и путь к звездам. Но Авикт жаждал более темного знания, большей власти… И на третьем году моего ученичества в его руки попала блестящая, как зеркало, табличка, оставленная вымершим народом змеелюдей.

В определенные часы, когда море уходило от крутых утесов, мы имели обыкновение, спустившись по потайным ступеням, бродить по полукруглой полосе берега за скалистым выступом, на вершине которого стоял дом Авикта. Там, на сером мокром песке, обнаженном отливом, море оставляло поднятые ураганами из его безмолвных глубин странные дары чужих берегов. Мы находили там пурпурные и кроваво-красные завитки огромных раковин, грубые обломки серой амбры и белые веточки вечно цветущих кораллов, а однажды даже натолкнулись на варварскую статую из позеленевшей меди, украшавшую некогда нос галеры с далеких северных островов…

Бушевавший накануне сильный шторм, всколыхнул, должно быть, море до самых глубин. Но к утру буря стихла, и в тот роковой для нас день безоблачное небо мирно голубело над нами и дьявольские ветра на время оставили в покое черные скалы и глубокие ущелья. Море тихо шелестело, словно шелковые платья бегущих по песку девушек. Когда волны отступили, мы заметили в клубке красно-коричневых водорослей ослепительно сверкающий предмет.

Подбежав, я вытащил его из водорослей и отнес Авикту.

Это была табличка из какого-то неизвестного нам металла, похожего на нержавеющее железо, но более тяжелого. Она имела форму треугольника, в основании размером чуть шире человеческого сердца. С одной стороны она была совершенно гладкая, как зеркало, с другой табличка была покрыта рядами непонятных знаков, глубоко выгравированных в металле, словно под действием едкой кислоты. И эти знаки не походили ни на иероглифы, ни на буквы какого-либо известного мне или учителю языка.

Мы не имели представления о происхождении и возрасте этой таблички. Наша эрудиция в этом случае потерпела поражение. В течение многих дней мы изучали знаки и не могли прийти к единому мнению об их значении. Ночь за ночью, в высоком покое, закрытом от неутомимых ветров, мы размышляли при свете серебряных светильников над ослепительно сверкавшим треугольником. Авикт предполагал, что в непонятных изогнутых знаках скрыто редкой ценности знание, какая-то тайна неземной или древней магии. И поскольку наши изыскания не увенчались успехом, он обратился к колдовству и некромантии. Но поначалу, из всех дьяволов и духов, которые отвечали на наши вопросы, ни один не смог поведать ничего, касающегося таблички. Любой другой отчаялся бы, но не Авикт… лучше бы он не упорствовал в расшифровке этой надписи.

Проходили месяцы и годы, море медленно грохотало у темных утесов, и ветра безудержно завывали среди белых башен. А мы все продолжали наши исследования и все дальше заходили в беспросветное царство космоса и духа, пытаясь раскрыть, возможно, самую глубокую из множества тайн вселенной. И Авикт продолжал размышлять о непонятном даре моря или спрашивал вызываемых духов о значении тайных надписей.

Наконец, использовав случайную формулу в очередном эксперименте, он вызвал смутный, едва различимый дух чародея из доисторических времен. И призрак свистящим шепотом странной, давно забытой речи поведал нам, что письмена на табличке принадлежат языку змеелюдей, чей первобытный континент погрузился в морскую пучину за много эпох до того, как Гипербо-рея поднялась из ее глубин. Но призрак ничего не смог рассказать нам о значении знаков, потому что даже в его время о змеелюдях повествовали лишь сомнительные легенды, а их глубокое знание и колдовство были навсегда утрачены.

И действительно, в книгах Авикта не оказалось ни одного заклинания, которым он мог бы вызвать забытых змеелюдей из их таинственной эпохи. Но он нашел одно древнее лемурийское заклятие, темное и неопределенное, с помощью которого тень мертвеца можно было бы послать в эпоху, предшествующую времени его жизни, а потом призвать обратно. Поскольку тень бестелесна, она не пострадает от перемещения во времени и запомнит все, что прикажет узнать пославший ее чародей.

Итак, снова призвав дух доисторического чародея, чье имя было Ибит, Авикт изготовил необычную смесь из нескольких древних смол и горючей ископаемой древесины. И мы, воскурив в жаровне эту смоляную смесь, произнесли поочередно слова заклинания и послали смутный призрак в далекую эпоху змеелюдей.

Когда прошло время, которое учитель счел достаточным, мы совершили необычный ритуал, произнеся магическую формулу, чтобы вернуть Ибита. Ритуал удался, и Ибит снова предстал перед нами, словно колеблющаяся, вот-вот готовая исчезнуть струйка пара. Тихо, словно последнее эхо канувших в вечность воспоминаний, призрак назвал нам ключ к разгадке таинственных знаков, который ему удалось узнать в далеком, предшествующем появлению человека прошлом. И после этого мы позволили Ибиту вернуться в сон и забвение.

Затем, зная смысл знаков, мы прочитали надписи на табличке и записали их буквами нашего алфавита, хотя и не без труда, так как звучание змеиной речи, значения слов и построение предложений отличались от любого человеческого языка. Полностью расшифровав надпись, мы поняли, что она содержала заклинание, которым, без сомнения, пользовались чародеи змеелюдей для воскрешения какого-то древнего духа. Но объект заклинания не назывался, и не было никакого указания на природу или сущность того, кто должен был явиться на зов заклятия. И, более того, там не было соответствующего ритуала или формулы для его изгнания.

Велико же было ликование Авикта, считавшего, что мы овладели знанием, находившимся вне пределов человеческой памяти. И несмотря на мои уговоры, учитель решил использовать заклинание змеелюдей. Он доказывал, что наше открытие не случайно, что оно пророчески предопределено с самого начала. Казалось, его ничуть не тревожила угроза, которую может принести нам это колдовство, происхождение и свойства которого были совсем непонятны.

– За все время, что я занимаюсь магией, не было ни одного призрака, духа, демона или мертвеца, которые не подчинились бы моей воле и не исчезли по моему желанию, – хвастливо объявил мне Авикт. – Поэтому я уверен, что и дух или сила, вызываемые этим заклинанием, подчинятся мне так же, как и все прочие.

Итак, видя его упорство и зная его могущество, я согласился помогать Авикту в этом эксперименте, хотя и не без опаски. И вот в особый час и при особом расположении звезд, мы собрали в комнате для заклинаний эквиваленты различных редких материалов, которые, как было указано в табличке, требовались для ритуала.

О многом, что мы делали, лучше умолчать; не стоит здесь упоминать и те вещества, которые мы использовали. Я не буду воспроизводить здесь пронзительно выкрикиваемые или произносимые свистящим шепотом слова языка змеелюдей, что составляло основную часть церемонии. Под конец мы положили треугольник на мраморный пол в лужу свежей птичьей крови. Авикт встал у одного угла, а я у другого; у третьего мы поместили высокую темно-коричневую мумию воина-атланта по имени Огос. Встав так, мы с Авиктом держали в ладонях, как в плошках, горящие свечи из жира-мертвецов. В вытянутых руках, в сложенных ладонях мумии Огоса, как в мелком кадиле, горели тальк и асбест, пылая удивительным огнем, коего мы одни знали секрет. Посредине комнаты мы начертили на полу эллипс и воспроизвели вокруг него непрерывной линией двенадцать непроизносимых знаков Умара, за которые могли бы отступить, если посетитель окажется враждебным или возмущенным. Мы ждали, когда звезды займут положение, предписанное в табличке. Затем, когда свечи протекли у нас между опаленных пальцев, а смесь из талька и асбеста полностью прогорела в ладонях мумии, Авикт произнес единственное слово, значение которого нам было неизвестно. И Огос, оживленный при помощи колдовства и подчинявшийся нашей воле, повторил его голосом, прогремевшим, как замогильное эхо, а затем и я, в свою очередь, также его повторил таинственное звукосочетание.

Прежде чем начать ритуал, мы растворили маленькое окно в комнате для заклинаний, выходящее на море, и оставили открытой высокую дверь в коридор, ведущий к берегу, чтобы тому, кто придет к нам, не пришлось требовать пространства для входа. Пока шел ритуал, море оставалось тихим и безветренным. Казалось, все замерло в ожидании безымянного посетителя. Однако, после того как Огос, а затем и я, повторили последнее слово, мы напрасно ждали какого-нибудь видимого сигнала или знака. В комнате, где слабо горели лампы, не появилось никакой другой тени, кроме наших с Авиктом, Огоса и длинных теней от больших мраморных статуй, стоящих вдоль стен. И в магическом зеркале, хитроумно расположенном так, чтобы отражать невидимое для нас, мы не заметили и следа какого-нибудь силуэта.

И вот, по истечении определенного времени, Авикт с явным разочарованием признал, что заклинание не сработало. Мы спросили Огоса, не ощущает ли он присутствия в комнате какого-нибудь духа или призрака, ведь мертвецам присуще то, что недоступно живым. Но мумия ответила, что в комнате никого нет.

– Дальнейшее ожидание бесполезно, – произнес Авикт. – Несомненно, мы или неправильно поняли смысл написанного, или плохо подобрали материалы для заклинания, или ошиблись в толковании слов. А может быть, прошло так много эпох, что тварь, которая должна была ответить, перестала существовать или изменила свои свойства, так что заклинание перестало действовать.

Я с готовностью согласился, надеясь, что на том дело и кончится. И впоследствии мы возобновили наши обычные занятия, стараясь не напоминать друг другу ни о странной табличке, ни о бесполезной формуле.

Наши дни потекли, как прежде. И море попрежнему плескалось и катило свои пенные волны на берег, и ветер яростно завывал и бросался на темные кедры, которые гнулись под его порывами, будто ведьмы от дыхания дьявола Таруна. И я почти забыл в чудесах новых исследований и колдовства о нашем не сработавшем заклинании и считал, что Авикт забыл о нем тоже.

Мы не ощущали никаких изменений, и ничто не беспокоило нас, по-прежнему уверенных в нашей мудрости, силе и спокойствии, превосходящих, как мы полагали, верховную власть королей. Читая на небе звезды и составляя гороскопы, мы не находили в расположении звезд предвестия чего-то дурного. И никакой тени бедствия не предсказала нам ни геомантия, ни другие способы гадания, к которым мы прибегали. И все духи, которых мы вызывали, включая самых ужасных и отвратительных, полностью нам подчинялись.

Однажды ясным летним днем мы с учителем в лазурно-пурпурных одеждах прогуливались, по нашему обыкновению, вдоль мраморной террасы за домом. Когда мы остановились в пересечении теней от качавшихся деревьев, я увидел на мраморе между голубыми тенями Авикта и своей собственной какой-то контур, который не мог отбрасывать ни один из кедров. Я очень удивился, но ничего не сказал Авикту, продолжая тайком рассматривать непонятную тень.

Я видел, что она следует почти вплотную к тени учителя, держась все же на определенном расстоянии. И колебалась она не от ветра, а двигалась непрерывным потоком, словно какая-то тяжелая, вязкая, гнойная жидкость. И цвет ее был не синий, не пурпурный и не черный, а какого-то другого, непривычного для глаза человека оттенка, более темного, чем гниющая плоть. И форма ее была уродливой. Казалось, что тот, кто ее отбрасывал, имеет длинное волнообразное тело и ползет, низко пригнув голову.

Авикт не замечал тени, а я все еще боялся сказать ему о ней, считая, что учителю будет неприятно узнать, что нас сопровождают. И я подошел ближе к нему, чтобы определить прикосновением или другим восприятием невидимое существо, которое отбрасывало эту тень. Но ни со стороны солнца, ни против солнца я ничего не обнаружил, и ни под каким другим углом ничего не ощутил, хотя приближался вплотную, зная, что некоторые создания могут отбрасывать тень в любом направлении.

После прогулки в обычный час мы вернулись в дом. Когда мы поднимались по изогнутой лестнице и проходили через главный вход, охраняемый мраморными чудовищами, я заметил, что странная тень по-прежнему ползет за тенью Авикта, падая на ступени и двигаясь явно отдельно и на определенном расстоянии от длинных теней, отбрасываемых чудовищами. И в темных коридорах, где тени никогда не бывало, я со страхом и отвращением обнаружил искривленное пятно ядовитого оттенка, которое следовало за Авиктом, как будто вместо его собственной тени. Весь день, куда бы мы ни шли, тварь преследовала моего учителя. Она была возле него неотступно и в столовой, где нас обслуживали призраки, и в библиотеке, где мумии стояли вдоль стен, как стражи; она следовала за ним всюду, как проказа за прокаженным. А учитель все еще ничего не замечал, и я все еще боялся сказать ему, надеясь, что пришелец исчезнет в свое время, как будто его и вовсе не было.

Но в полночь, когда мы сидели вместе под светом серебряных ламп, разбирая написанные кровью дракона руны Гипербореи, я увидел, что тень подкралась совсем близко к тени Авикта, вытянувшись на стене позади его стула. Тварь походила на разлившуюся могильную слизь, отвратительную мерзость из черного лепрозория ада. Я не мог этого больше вынести и, вскрикнув от ужаса, сообщил учителю о ее присутствии.

Обнаружив тень, Авикт начал пристально ее рассматривать. И на его изборожденном морщинами лице не было ни тени страха, ни трепета, ни отвращения. Наконец он сказал мне:

– Эта тварь является тайной, неподвластной моему знанию. Никогда за все время, что я занимаюсь моим искусством, ни одна тень не приближалась ко мне незваной. И поскольку все остальные наши заклинания нашли ответ, я прихожу к выводу, что эта тень – истинная реальность, или тень, или знак реальности – явилась в ответ на формулу змеелюдей, которую мы посчитали недейственной и бесполезной. Я думаю, нам нужно сейчас же отправиться в комнату заклинаний и опросить тень всеми доступными нам средствами.

Так мы и сделали. Когда, приготовив все для ритуала, мы уже намеревались задать вопрос, неизвестная тень подобралась еще ближе к тени Авикта, так что расстояние между ними стало не больше толщины жезла некроманта.

Тогда всеми возможными способами мы стали спрашивать тень, произнося вопрос сами и через оживленных нами мумий и статуй. Но ответа не последовало. И призвав кое-кого из дьяволов и фантомов, наших приспешников, мы задали вопрос через них, но безрезультатно. Пока мы совершали ритуал, наши зеркала не обнаружили никого, кто мог бы отбрасывать тень. И никто, к кому мы обратились, не смог определить присутствие в комнате духа или призрака. Авикт забеспокоился. Начертав на полу кровью и пеплом эллипс Умара, в который ни один демон, ни один дух не могли вторгнуться, он встал в его центр. Но чужая тень последовала за его тенью даже внутрь эллипса, словно текучее пятно жидкой разложившейся массы, и расстояние между ними стало не шире толщины пера чародея.

Ужас проложил на лице Авикта новые морщины, на лбу у него выступили бусины смертельного пота, ибо он знал – и даже мне это стало понятно, – что преследующая его тварь находится вне законов известной магии. И предчувствуя страшное бедствие, учитель вскричал дрогнувшим голосом:

– Я ничего не знаю ни об этой твари, ни о ее намерениях по отношению ко мне. Я не обладаю силой, способной ее остановить или изгнать. Оставь меня сейчас же, ибо я не хочу, чтобы кто-то стал свидетелем моего поражения и несчастья, которое может произойти из-за моего бессилия. Уходи, чтобы также не стать добычей тени…

Хотя ужас потряс меня до глубины души, я не желал покидать Авикта. Но у меня давно вошло в привычку всегда и во всем подчиняться его воле. Кроме того, я знал, что тем более окажусь бессилен против этой твари, раз уж сам Авикт не в состоянии ничего сделать.

Итак, попрощавшись с ним, я вышел на подгибающихся от страха ногах из комнаты. Оглянувшись через плечо, я увидел, как чужая тень растеклась по полу, будто скверное пятно, и коснулась тени Авикта. В этот момент учитель громко вскрикнул, как в кошмаре. Его лицо исказилось и конвульсивно задергалось, как у сумасшедшего, который безуспешно борется с невидимым инку-бом. Я отвернулся и бросился бежать вдоль темного коридора, ведущего к выходу на террасу.

Красная зловещая луна нависла над скалами, и тени кедров удлинились в ее свете, колеблясь, как раздуваемый ветром плащ чародея. Наклонясь навстречу ветру, я бежал по террасе к лестнице, ведущей к отвесному спуску в скалы за дворцом Авикта. Подгоняемый страхом, я несся во весь дух и почти добежал до конца террасы, но не смог поставить ногу на верхнюю ступеньку лестницы – с каждым шагом мрамор растекался подо мной, исчезая, словно бледный горизонт перед охотником. И хотя я бежал без остановки, мне никак не удавалось достичь конца террасы.

Наконец я остановился. Мне стало ясно, что дом Авикта окружен неведомым колдовством, которое препятствует любому, кто в нем находиться, покинуть его пределы. Итак, убедившись, что все мои попытки добраться до лестницы бесполезны, я вернулся к дому. И поднимаясь по белым ступеням, освещенным лунным светом, вдруг увидел, что меня кто-то поджидает в дверях главного входа. Я узнал Авикта по его лазурно-пурпурной накидке. Но теперь в лице его мало что осталось человеческого. Оно стало отвратительной смесью человеческих черт и уродливого облика твари, подобно которой не знала земля. Преображение было ужаснее, чем смерть или гниение; лицо моего учителя уже приобрело оттенок разложившейся плоти, и очертания фигуры чем-то напоминали пригнувшийся контур тени. Руки, уродливые и вытянутые, не могли принадлежать ни одному земному существу и тело под накидкой удлинялось с тошнотворной волнообразной гибкостью. В лунном свете казалось, что его лицо и пальцы разлагаются. И неотступно следующая, как вязкое текучее пятно, тень вытравила и исказила настоящую тень Авикта, заняв ее место.

Крик застрял у меня в горле; ужас лишил меня дара речи. А тварь, ставшая Авиктом, молча манила меня. Но не слова не соскользнуло с ее гниющих губ. И глаза, превратившиеся в медленно текущую из глазниц мерзость, уставились прямо на меня. Бывший учитель крепко взял меня за плечо мягкими гниющими пальцами и повел по коридору в комнату для заклинаний, где находилась мумия Огоса. И я, чуть не падая в обморок от отвращения, подчинился.

В свете ламп, все еще горевших бледным светом, я увидел мумий, стоявших вдоль стен в своем безжизненном покое и отбрасывающих длинные тени, каждая на предназначенном ей месте. Но рядом с огромной длинной тенью Огоса на стене колебалась другая тень, схожая во всем с дьявольской тварью, которая следовала за учителем и сейчас вселилась в него. Я вспомнил, что Огос тоже совершил свою часть ритуала и повторил неизвестное слово вслед за Авиктом. Теперь эта ужасная тварь пришла за ним. И она сольется с мертвым так же, как с живым, ведь существо, которое мы так самонадеянно вызвали из небытия, могло явить свою сущность смертному только таким способом. Мы вызвали его из безмерной глубины времени и пространства, невежественно воспользовавшись страшной формулой, и тварь явилась в выбранный ею час, чтобы запечатлеться в самой отвратительной мерзости на том, кто ее призвал.

С тех пор прошла ночь, и близится к концу второй день. Они текли медленно, полные ужаса… Я видел слияние тени с телом и тенью Авикта… я видел также медленное вторжение другой тени, сливающейся с длинной тенью и сухим темно-коричневым телом Огоса, и превращение его в такую же тварь, в какую преобразился Авикт. И я слышал крик мумии, как будто живой человек вскрикнул от боли и страха, когда в муках второго разложения он превратился в бесцветную тень. После этого наступила тишина.

Казалось, под ее покровом ко мне приближается еще одна тварь. Я не знаю ни ее мыслей, ни ее намерений… Я и в самом деле не знаю, пришла ли эта тварь одна или их несколько, останется ли ее реальное воплощение с теми, кто вызывал ее первыми, или распространится на других…

Но все это и многое другое мне еще предстоит узнать. Сейчас за мной следует тень, подкрадываясь все ближе. Воздух застыл и оцепенел от страха неизвестности, и огромные мраморные статуи как будто трясутся от страха. Но ужасная тварь, вселившаяся в Авикта, и другая, слившаяся с Огосом, не трепещут. Они смотрят на меня из провалов гниющих глазниц, словно ожидая, когда я стану таким же, как они. И молчание их вселяет больший ужас, чем если бы они сдирали с меня кожу. Над морем в вое ветра слышатся чуждые голоса, какое-то непонятное злобное завывание, и стены дворца дрожат, как тонкая вуаль от смрадного дыхания далекой бездны.

Зная, что времени у меня мало, я бросился в библиотеку и записал все, что с нами произошло. Затем взял блестящую треугольную пластину, которую мы так и не сумели расшифровать, и швырнул ее из окна в море, в надежде, что никто больше ее не найдет. И сейчас я должен сделать последнее: запечатать эти записи в цилиндр из желтой меди и бросить его в морские волны. Ведь расстояние между моей тенью и тенью ужасной твари быстро уменьшается… сейчас оно не шире толщины пера.

Смерть Илалоты

Черный Повелитель зла, создатель хаоса!

Как рек твой пророк, ты колдунам

После смерти новую силу даруешь.

И ведьмы запретную жизнь обретают,

Превращаясь в ламий,

Творя ужасное колдовство и

Плетя паутину иллюзий.

И восстают погребенные трупы,

И светится в зловонных подвалах

Запретная любовь.

Тебе жертвы приносят вампиры,

Кровь изрыгая,

И погребальные урны ею полны,

И плавают в ней саркофаги.

Молитва Людара Тасайдону

Как издревле было заведено в Тасууне, похороны Илалоты, фрейлины вдовствующей королевы Ксантличи, скорее напоминали веселую свадьбу. В течение трех дней в королевском дворце в Мираабе в зале для празднеств стоял ее гроб, устланный цветастыми восточными шелками. И три дня она лежала, обряженная в праздничные одежды, под усыпанным розами балдахином, подходившем скорее для супружеского, чем для смертного ложа. Рядом с ней с раннего утра до сумерек, с прохладного вечера до знойного рассвета беспрерывно бушевали шумные волны похоронного празднества. Вельможи, сановники, стражи, повара, астрологи, евнухи и все придворные дамы, фрейлины и рабыни Ксантличи принимали участие в этой пышной оргии, вполне достойной, как все считали, покойной фрейлины. Пирующие распевали любовные баллады и непристойные песенки, танцоры кружились в захватывающем дух безумном танце под похотливые стоны неутомимых лютней. Вино рекой лилось из огромных амфор, над столами клубился пар от щедро сдобренных приправами блюд, холмами возвышающихся на огромных подносах. За Илалоту поднимали тосты, и ткань ее погребального ложа пестрела винными пятнами. Повсюду вокруг нее беспорядочно лежали те, кто не устоял перед усыпляющим воздействием обильных возлияний. Покоясь в розовой тени на катафалке с полуприкрытыми глазами и чуть приоткрытыми губами, она скорее напоминала спящую царицу, которая беспристрастно правит живыми и умершими. Это замечали все. Пораженные ее величественным видом и красотой, пирующие говорили, что она скорее ждет поцелуя возлюбленного, чем могильных червей.

На третий вечер, когда погасли бронзовые лампы и ритуальное празднество подошло к концу, ко двору вернулся лорд Тулос, признанный любовник Ксантличи, который неделей ранее уехал в свои владения к западной границе и ничего не знал о смерти Илалоты. Все еще в неведении, он вошел в зал в тот час, когда буйство празднества поутихло и павшие, кто от вина, кто от усталости, превзошли числом тех, кто еще танцевал, пил и смеялся.

Он без удивления оглядел растерзанный зал, ибо такие сцены были знакомы ему с детства. Потом, увидев гроб, он с некоторым испугом узнал покойницу. Много знатных женщины Мирааба перебывало в объятиях лорда, но Илалота влекла его больше всех и имела на него необычайно сильное влияние. И, как поговаривали, она сильнее, чем остальные, страдала от того, что он ее бросил. Месяц назад он променял ее на Ксантличу, которая оказывала Тулосу недвусмысленные знаки внимания. Возможно, Тулос оставил Илалоту не без сожаления: роль любовника королевы, дающая определенные выгоды и не всегда неприятная, вместе с тем была достаточно опасной. Ксантлича, по слухам, избавилась от короля Арчейна с помощью найденного в заброшенной гробнице флакона с неощутимым на вкус ядом, имеющим необычайную силу благодаря искусству древних чародеев. После смерти короля она сменила множество любовников, и тех, кому не удавалось ей угодить, неизбежно постигала участь не менее жестокая, чем судьба Арчейна. Она была капризна, нетерпелива и требовала исключительной верности, что подчас утомляло Тулоса. И он, улаживая срочные дела в своем отдаленном поместье, радовался возможности провести неделю вне двора.

Теперь, стоя перед покойницей, Тулос забыл о королеве и вспомнил овеянные ароматом жасмина сладостные летние ночи, когда он наслаждался белой прелестью Илалоты. Ему, так же как и всем, не верилось в ее смерть: она лежала, как живая, словно приняла тот самый вид, который притворно напускала на себя, когда они бывали вместе. Потакая его прихотям, она притворялась вялой и безжизненной, словно под чарами сна или смерти, и в такие минуты он жадно любил ее, не боясь той дикой страсти, с которой в другое время она отдавалась его ласкам.

Как будто находясь под властью могущественного заклятия, он видел странные видения: ему казалось, что он снова вернулся в те летние ночи и входит в беседку в королевском саду, где Ила-лота, затаив дыхание, ждет его на усыпанном увядшими лепестками ложе. Он больше не замечал людного зала: яркие огни, разгоряченные от вина лица расплылись и превратились в освещенные лунным светом клумбы сонно склонившихся цветов, а голоса придворных казались легким шепотом ветра, качающего ветви кипарисов и жасмина. Теплые, возбуждающие ароматы июньской ночи окутывали его, и снова, как и раньше, ему казалось, что не от цветов, а от Илалоты исходит этот сладостный нежный запах. Движимый страстным желанием, он приблизился к ней и приник губами к ее руке, которая дрогнула, как ему показалась, от его поцелуя.

Затем с изумлением, как будто внезапно разбуженный ото сна, он услышал голос, словно источающий сладкий яд: «Ты забылся, лорд Тулос? Неудивительно, ведь многие мои любовники считают, что после смерти она еще прекраснее, чем при жизни». Когда таинственные слова коснулись его рассудка, он отшатнулся от Илалоты и, обернувшись, увидел Ксантличу. Роскошные одежды королевы ниспадали в беспорядке, волосы растрепались. Она слегка пошатнулась и схватила его за плечо, впившись острыми ногтями. Полные, маково-алые губы королевы кривились от ярости, и в ее желтых глазах, обрамленных длинными ресницами, сверкала ревность влюбленной кошки.

Тулос, ошеломленный, вспомнил охватившее его очарование. Он не мог понять, действительно ли рука Илалоты дрогнула под его губами или ему только показалось. Нет, это невозможно, подумал он, и грезы сейчас же покинули его. Но его встревожили слова Ксантличи и ее гнев, а также пьяные насмешки пирующих и непристойные шутки, которые неслись ему вслед, когда он проходил по залу.

– Остерегайся, мой Тулос, – прошептала королева, чей внезапный гнев, казалось, утих. – Ходят слухи, что она была ведьмой.

– От чего она умерла? – спросил Тулос.

– Говорят, ее единственной болезнью была любовь.

– Тогда она точно не ведьма, – возразил Тулос, стараясь легкомысленным ответом скрыть свои истинные мысли и чувства. – Настоящая ведьма нашла бы снадобье.

– Она умерла от любви к тебе, – мрачно сказала Ксантлича, – а все женщины знают, что твое сердце темнее и тверже черного адаманта. Никакое колдовство, даже самое могущественное, не помогло бы ей вернуть тебя. – Казалось, ее настроение снова улучшилось. – Ты слишком долго отсутствовал, мой лорд. Приходи ко мне в полночь, я буду ждать тебя в южном павильоне.

И бросив страстный взгляд из под опущенных ресниц и стиснув его руку так, что ногти впились в кожу сквозь одежду, словно кошачьи когти, она отвернулась от Тулоса и позвала евнухов.

Тулос, воспользовавшись тем, что королева отвлеклась, снова осмелился взглянуть на Илалоту, обдумывая между тем странное замечание Ксантличи. Он знал, что Илалота, подобно многим придворным дамам, знала толк в заклинаниях и любовных зельях, но ее колдовство никогда не касалось его, ибо он не был подвержен иным чарам, кроме тех, которыми природа одарила женщин. И он не мог поверить, что Илалота умерла от испепеляющей страсти, ведь сам он никогда не испытывал ничего подобного.

Пока Тулос, обуреваемый противоречивыми чувствами, смотрел на Илалоту, ему снова показалось, что она жива. Предыдущее видение не повторилось, но ему показалось, что она чуть изменила свое положение на залитом вином ложе, слегка повернув к нему лицо, как женщина поворачивается к долгожданному возлюбленному, и рука, которую он поцеловал (во сне или наяву), немного сдвинулась с места.

Тулос наклонился ближе, завороженный этой тайной и испытывая странное необъяснимое желание. Скорее всего, он снова забылся или ему померещилось. Все еще сомневаясь, он увидел, как грудь Илалоты всколыхнулась от слабого вздоха, и до него донесся почти неслышный, но волнующий шепот: «Приходи ко мне в полночь, я буду ждать тебя… в гробнице».

В этот момент рядом с ней появились могильщики в темных одеждах, которые вошли тихо и незаметно. Они внесли отлитый из бронзы блестящий тонкостенный саркофаг, куда должны были поместить покойную и отнести в подземный склеп ее семьи, который находился в старом некрополе, расположенном к северу от королевских садов.

Тулос едва не крикнул, чтобы удержать их, но его язык отказался повиноваться. Он не мог даже двинуться с места. Не понимая, во сне он или наяву, лорд безмолвно наблюдал, как могильщики положили Илалоту в саркофаг и быстро вынесли из зала. Никто не последовал за ними. Сонные гуляки даже не заметили мрачный кортеж. Только когда могильщики скрылись из виду, Тулос обрел способность двигаться, но стоял в нерешительности. Мысли его были смутны. Наконец он отправился в свои апартаменты и, разбитый усталостью, естественной после целого дня, проведенного в пути, забылся сном, похожим на смерть.

Когда Тулос проснулся, бледная бесформенная луна, освободившись от кипарисовых ветвей, похожих на длинные изогнутые пальцы ведьм, глядела в окно, выходящее на восток. Он понял, что скоро полночь, и вспомнил о встрече, которую королева назначила ему. Это свидание он не мог отменить, не рискуя навлечь на себя губительный гнев госпожи. Но тут он ясно вспомнил про второе свидание… в то же время, но в другом месте. Все случившееся с ним на похоронах Илалоты и казавшееся таким смутным и похожим на сон, предстало перед ним, как наяву, будто выжженное в его мозгу во время сна каким то едким снадобьем… или силой колдовского заклятия. Теперь он точно знал, что Илалота шевельнулась и говорила с ним, и что могильщики отнесли ее в гробницу живой. Может быть, ее предполагаемая смерть была просто обмороком или она преднамеренно притворилась мертвой в последней попытке оживить его страсть. Эти мысли пробудили в нем лихорадочную волну любопытства и желания, и вновь, будто по волшебству, перед его глазами предстало ее бледное прекрасное лицо.

Словно потеряв рассудок, он спустился по темным лестницам и галереям в залитый лунным светом лабиринт сада, проклиная несвоевременное нетерпение Ксантличи. Однако, сказал он себе, скорее всего королева, напившись тасуунских вин, уже не помнит о назначенном свидании. Эта мысль приободрила его. В его ошеломленном сознании это предположение скоро переросло в уверенность, и он, повернув прочь от южного павильона, направился в темную мрачную рощу.

Вряд ли кто то еще, кроме него, находился в саду. Неосвещенные флигели дворца замерли в оцепенении; по саду бродили только тени, и ветер доносил легкие ароматы цветов. А над всем этим разливала свой мертвенно бледный свет луна, похожая на огромный блеклый цветок.

Тулос, уже забыв о свидании с Ксантличей, решительно и поспешно направился к воротам… Его влекло непреодолимое желание зайти в склеп и убедиться, что он не обманулся и Илалота жива. Может быть, если он не придет, она задохнется в гробу, и тогда ее мнимая смерть быстро превратится в реальную. И снова он услышал слова, которые она прошептала или ему показалось, что прошептала, словно разлитые в лунном свете: «Приходи ко мне в полночь… я буду ждать тебя… в гробнице».

Ускорив шаг, словно спеша к ложу обожаемой госпожи, он вышел из королевского сада через неохраняемые северные ворота и пересек заросший бурьяном пустырь между садом и старым кладбищем. Разгоряченный и полный нетерпения, он вошел в эти всегда открытые порталы смерти, где перед осыпающимися пилонами стояли чудовища из черного мрамора и глядели на него отвратительно сверкающими глазами.

Тишина глубоких могил, шаткие белые колонны, темные тени кипарисов, – во всем чувствовалась смерть и все это усилило странное волнение Тулоса, зажгло его кровь. Словно он выпил напиток, сдобренный зельем, разжигающим любовную страсть. Мертвая тишина вокруг него, казалось, горела и дрожала тысячью воспоминаний об Ила-лоте, призрачной надеждой, что она здесь…

Когда то вместе с ней Тулос посетил подземную гробницу ее предков и, вспомнив это, он уверенно зашагал к арке входа, полускрытой тенью кедра. Заросли крапивы и пахучей дымянки, растущие у заброшенного прохода и примятые могильщиками, скрывали ржавую железную дверь, осевшую на неплотно пригнанных петлях. У его ног лежал потухший факел, брошенный, скорее всего, одним из ушедших могильщиков. Увидев его, Тулос вспомнил, что не взял с собой ни свечи, ни светильника, и счел, что само провидение позаботилось о нем.

Подняв факел, он зажег его и начал поиски, не обращая внимания на покрытые толстым слоем пыли саркофаги у входа в подземелье. Когда они с Илалотой были здесь в последний раз, она показала ему глубоко внутри склепа нишу, где, как она сказала, в свое время ее ждет вечный покой среди других мертвецов. Проходя мимо рядов саркофагов, он ощутил в затхлом воздухе странный приторный запах жасмина, словно аромат весеннего сада. И этот запах привел его к саркофагу, который, в отличие от других, стоял открытым. Там он увидел Илалоту, лежащую в ярких похоронных одеждах. И над ней витала такая странная лучистая благодать, такое чувственное спокойствие, что Тулос замер, словно пораженный заклятием.

– Я знала, что ты придешь, о Тулос, – прошептала она, шевельнувшись, словно от жара его поцелуев, которыми он начал покрывать ее шею и грудь…

Факел, выпавший из рук Тулоса, погас в пыли…

Ксантлича, рано уединившаяся в своих покоях, не могла заснуть. Может быть, она выпила слишком много или слишком мало темного ароматного вина, а может, ее кровь волновалась при мысли о возвращении Тулоса или мучила ревность из-за жаркого поцелуя, который он запечатлел на руке Илалоты. Ей не спалось; она встала за час до встречи с Тулосом и стояла перед окном спальни, ожидая, что прохладное дыхание ночи ее освежит.

Однако воздух, казалось, был накален до предела. Сердце Ксантличи гулко билось в груди, она задыхалась. Вид залитого лунным светом сада еще более усилил ее волнение. Она отправилась бы в павильон раньше назначенного срока, но даже несмотря на нетерпение, ей хотелось помучить Тулоса ожиданием. Перегнувшись через подоконник, она увидела, как Тулос пробирается между кустами и деревьями. Ксантлича удивилась необычной быстроте его шага. Ей стало любопытно, куда он так спешит, ведь направлялся он явно прочь от того места, где она назначила ему свидание. Вскоре он повернул в кипарисовую аллею, ведущую к северным воротам, и королева потеряла его из виду. Удивление ее сменилось тревогой и гневом, когда спустя некоторое время он не вернулся.

Ксантлича не могла представить себе, чтобы Тулос или любой другой, будучи в здравом рассудке, осмелился забыть о свидании с ней. И в поисках объяснения она предположила, что он находится под действием какой то могущественной черной магии. Королева знала, что Илалота любила Тулоса до безумия и безутешно горевала, когда тот бросил ее.

Поговаривали, что она безуспешно применяла различные заклинания, чтобы вернуть его, тщетно призывала демонов и приносила им жертвы, а также использовала наговоры, чтобы накликать на Ксантличу смерть. В конце концов она умерла от разочарования и отчаяния или, может быть, покончила с собой с помощью какого-нибудь особого яда… Но, как полагали в Тасууне, ведьма, умирающая таким образом, может превратиться в ламию или вампира и продолжить свое колдовство…

Королева содрогнулась от этой мысли. А еще она вспомнила о странных и зловещих изменениях, сопровождающих такую смерть: ведьма, использующая силы ада, сама превращалась в подземную тварь. Она представила, какая судьба ждет Тулоса и какая опасность подстерегает его, оправдайся ее предположения. И понимая, что и она не избежит такой опасности, Ксантлича все же решила последовать за лордом.

Времени на сборы не оставалось. Она вытащила из под шелковой подушки кинжал, который всегда держала при себе. Лезвие его от рукоятки до кончика клинка было отравлено ядом, губительным как для живого, так и для мертвого. Зажав кинжал в правой руке и держа небольшую лампу в левой, Ксантлича тихо выскользнула из дворца.

Последние винные пары, отуманивавшие ее сознание, испарились, но зато проснулся какой-то неосознанный страх, предостерегающий ее, словно голос предков. Однако приняв решение, она последовала за Тулосом по пути, ранее проложенном могильщиками. Луна, перебираясь от дерева к дереву, сопровождала ее, подмигивая незрячим глазом. Быстрый звук котурнов Ксантличи, нарушающий мертвую тишину, казалось, разрушал прозрачную паутину, которая отделяла ее от мира призраков. Снова и снова ей вспоминались слухи, ходившие о таких, как Илалота. И сердце королевы сжималось от страха, ибо она понимала, что встретит уже не смертную женщину, но создание, возвращенное к жизни из седьмого круга ада. Дрожа от ужаса, она продолжала свой путь, ибо мысль о Тулосе, находящемся в руках ламии, словно раскаленным клеймом жгла ей душу.

Перед Ксантличей раскинулся некрополь, и она направилась под мрачную сень кладбищенских деревьев, в тени которых скрывались склепы, похожие на разинутые пасти чудовищ. Воздух стал влажным и зловонным, словно наполнился испарениями из открытых могил. Королева остановилась, ей показалось, что черные невидимые демоны, возвышаясь над колоннами и стволами деревьев, поднялись перед ней из земли, готовые напасть, если она сделает еще хоть шаг. Однако Ксантлича тотчас опомнилась и смело шагнула в дверь гробницы. Дрожащими руками зажгла она маленький огонек лампы и, пронзая толщу тьмы подземелья узким клинком света, вошла, усмирив страх и отвращение, в это обиталище мертвых… или, возможно, уже не мертвых.

Никогда ей не приходилось видеть ничего более отвратительного, чем эта кладбищенская плесень и вековая пыль, ничего более ужасающего, чем сомкнутые ряды саркофагов в глубоких нишах.

Воистину сон мертвых в гробнице был глубок, и тишина смерти, казалось, никогда не нарушалась.

Королева уже сомневалась, что Тулос мог прийти сюда, но, направив луч света на землю, заметила его следы, легкие и почти незаметные среди отпечатков ног, оставленных могильщиками. Следы Тулоса показывали, что тот шел только в одном направлении, в то время как по другим следам стало ясно, что люди шли туда и обратно.

Вдруг Ксантлича уловила шедший издалека звук, в котором слышался стон влюбленной женщины и одновременно как будто рычание голодных шакалов. У нее кровь застыла в жилах, но шаг за шагом она продвигалась вперед, держа перед собой лампу и сжимая за спиной кинжал. Звук становился громче и ближе. Ноздрей ее коснулся сладкий аромат цветов июньской ночи, но, по мере того как она приближалась, этот аромат смешался со странным зловонием и запахом крови.

Еще несколько шагов, и Ксантлича остановилась, словно на ее плечо легла лапа демона. Луч лампы наткнулся на запрокинутое лицо и верхнюю часть тела Тулоса, свесившегося с края блестящего саркофага, который стоял между другими, позеленевшими от времени. Одной рукой Тулос крепко сжимал край саркофага, а другой ласкал склонившуюся над ним смутную тень. Руки этого создания сверкали жасминовой белизной в узком луче света, а темные пальцы были глубоко погружены в грудь Тулоса. Его тело казалось всего лишь пустой оболочкой, а рука безжизненно свисала с бронзового края саркофага, как будто из него выпустили всю кровь, и она вытекла из его разодранного горла и вскрытой груди.

Тварь, нависшая над Тулосом, непрерывно издавала не то стоны, не то рычание. Ксантлича стояла, окаменев от страха и отвращения. Вдруг ей показалось, что с губ Тулоса сорвался слабый шепот, еле слышимый стон скорее наслаждения, чем боли. Звук прервался, его голова безжизненно поникла, и королева решила, что он умер. Собравшись с духом, Ксантлича шагнула ближе и выше подняла светильник. Стараясь не поддаваться накатившей на нее волне панического страха, она решила, что с помощью отравленного волшебным ядом кинжала сможет, пусть даже случайно, прикончить убившую Тулоса тварь.

Колеблющийся свет пополз вверх, постепенно освещая призрака, которого Тулос ласкал в темноте… Луч дополз до измазанных кровью птичьих сережек и усеянного клыками алого отверстия полурта-полуклюва. В этом существе не осталось ничего от Илалоты, кроме белых, некогда возбуждавших желание рук и смутных очертаний женской груди, превращающейся на глазах в нечто, не имеющее ни малейшего сходства с человеческим телом, как будто вдохновленный дьяволом скульптор лепил из глины уродливое изваяние. Руки тоже стали меняться, темнея и искривляясь. Когда они окончательно потеряли свою белизну, безжизненно висевшая рука Тулоса поднялась снова и потянулась к ужасному созданию. Тварь, не вынимавшая пальцев из его груди, пристально следила за ним. Вдруг она перегнулась и протянула свои неестественно вытянувшиеся лапы к королеве, как будто собираясь схватить ее или ласкать своими окровавленными когтями, с которых капали сгустки крови.

Ксантлича, обезумев, выронила лампу и кинжал и бросилась из подземелья с пронзительным визгом и безудержным сумасшедшим хохотом.

Сад Адомфы

Владыкой был засеян сад

И адским пламенем согрет.

Ни солнца луч, ни звездный свет,

Ни чей-то любопытный взгляд

Туда проникнуть не могли.

Деревья дивной красоты

И бесподобные цветы

Сосали соки из земли.

Но их плоды – смертельный яд,

Они даруют вечный сон,

Ведь их посеял Тасайдон,

Чья вотчина – кромешный ад.

Как всем известно, Адомфа, властитель острова Сотар, среди своих обширных владений имел секретный сад, скрытый ото всех, кроме него самого и придворного чародея Дерласа. Мощные гранитные стены, огораживающие сад, высокие и грозные, возвышались над раскидистыми камфорными деревьями и величественными кедрами и были видны издалека. Но никто из жителей Сотара в точности не знал о том, что находится внутри этих стен. Сад требовал частого ухода, и, так как ни один человек за исключением этих двоих не мог туда войти, обязанности садовника взвалил на свои плечи Дерлас. Когда речь заходила о саде, Адомфа и колдун говорили загадками, смысла которых невозможно было понять. Массивная бронзовая дверь приводилась в действие механизмом, секретом которого они ни с кем не делились. И король, и Дерлас, поодиночке или вместе, посещали сад лишь в те часы, когда никого не было поблизости. И никто не мог похвастать даже тем, что видел, как открывалась дверь.

Люди говорили, что сверху сад закрыт от солнца свинцовыми щитами, не оставляющими даже щелки, сквозь которую могла бы проглянуть звезда. Некоторые уверяли, что скрытность хозяев сада во время их визитов обеспечивал Дерлас, на время насылавший с помощью колдовства дремоту на всю округу.

Тайна так хорошо охранялась, что не могла не возбудить любопытства, и касательно характера этого сада возникали самые различные догадки. Одни утверждали, что сад заполнен зловещими растениями, способными расти только во тьме и приносящими смертельно ядовитые плоды. Эти плоды, якобы, и собирает волшебник и, выделяя из них гибельный экстракт, использует в своих колдовских опытах. Подобные предположения нельзя было назвать безосновательными. Слишком часто у внезапно умиравших придворных обнаруживались все признаки отравления. И большинство из них в чем то не угождало Адомфе или Дерласу.

Среди легковерных и неискушенных людей шепотом передавались совсем чудные истории. Рассказывали, что в детстве король рос среди жестокости и лжи, постоянно являясь свидетелем кровавых расправ. Это, мол, и сделало его характер столь отвратительным. Адомфа, если верить слухам, был чуть ли не вампиром. Легенды же, ходившие о Дерласе, гласили о том, что его мать была настоящей ведьмой. Еще до рождения сына она продала его Дьяволу, и долгие годы Дерлас был у Тасайдона в подмастерьях. Живя в полном отречении от земных благ, он постиг многие тайны, и никто из колдунов не мог сравниться с ним глубиной познаний в области черной магии.

Очнувшись от дремоты и видений, которые подарил ему сок из черного мака, король Адомфа поднялся со своего ложа. Наступило время затишья между закатом луны и восходом солнца. Во дворце было тихо, как в склепе. Его обитатели валялись кто где, забывшись тяжелым сном после чрезмерного количества выпитого вина и опия. В неверном свете факелов они были похожи на покойников. Сады и дома вокруг дворца были погружены во тьму. Столица Лоития спала под застывшими звездами безмятежного южного неба. Обычно в это время Адомфа и Дерлас могли, не опасаясь преследования или слежки, входить в секретный сад.

Адомфа взял фонарь и тихо вошел в комнату, примыкавшую к его спальне. Здесь жила Тулония, любимая наложница короля. Она провела с ним уже восемь ночей, что было большой редкостью, ибо Адомфа был столь же ненасытен в любви, сколь и непостоянен. Но он не удивился и не огорчился, когда, войдя, увидел, что смятая шелковая постель пуста. Он был уверен, что в этот момент Дерлас уже направляется в сад, и направляется туда не с пустыми руками.

Огни во дворце гасли один за другим, и вскоре все здание погрузилось во мрак. Этого и ждал Адомфа. Выбравшись из дворца, он направился к стенам сада. Подойдя вплотную к бронзовой двери, он издал тихий свистящий звук, напоминающий шипение кобры. В тот же миг дверь бесшумно качнулась внутрь и так же бесшумно закрылась, когда король вошел.

Сад засеяли и возделывали в строжайшей тайне, а те, кто когда-то выполнял работы по его устройству, бесследно исчезли. Даже небесные светила не могли заглянуть внутрь – весь сад был спрятан под металлической крышей. Единственным источником света являлся странный пылающий шар, реющий в самом центре. Адомфа относился к этому шару с благоговейным страхом, его сущность и происхождение оставались для короля загадкой. Дерлас утверждал, что в одну из безлунных ночей шар вызвали из ада по его приказу. Этот шар парил, удерживаемый в воздухе демоническими силами, и своим неугасающим пламенем согревал воздух, в котором плоды Тасайдона вырастали до невероятных размеров и приобретали ни с чем не сравнимый вкус. Колдовской светильник испускал багровый свет, в котором сад менял свои очертания и дрожал, как при взгляде сквозь кровавый туман.

Даже в холодные зимние ночи шар излучал мягкое тепло. Он никогда не менял своего положения и, тем более, не падал, хотя не было никакой опоры, различимой для глаз. И под этим шаром буйно разрастались, набирая силу, зловещие побеги.

Никакое солнце не смогло бы так повлиять на стремительное разрастание сада, как этот загадочный шар. Колдун объяснял это тем, что и деревья, и шар очень близки друг другу по своей природе. Бледные, разветвленные деревья были так вытянуты вверх, что казалось, будто они выдергивают сами себя из земли, огромные распростертые листья напоминали костистые крылья драконов. Неувядающие цветы поддерживались мощными стеблями, которые непрестанно вздрагивали.

Существовали и другие, не менее таинственные растения, разнообразные, как семь кругов ада, не имеющие между собой ничего общего, кроме прививок, которые делал им Дерлас, ставя свои жуткие опыты.

А то, что он прививал растениям, было не чем иным, как различными частями человеческих тел.

В совершенстве и не зная неудач, колдун выводил новое племя существ, что были наполовину растениями, наполовину животными. Стволы, обросшие человеческими органами, сочетали в себе два начала. Соки, текущие по ветвям смешивались с кровью. Он создал множество диковинных созданий, которые кому угодно внушили бы отвращение, но только не королю с Дерласом. На пальмовых стволах под листьями, похожими на перья, как огромные черные плоды, гроздьями висели головы евнухов. Голый, лишенный листьев куст расцветал ушами провинившихся стражников. Мерзкие кактусы обросли женскими грудями и покрылись волосами. Целые туловища или конечности срослись с чудовищными деревьями. В бутонах огромных цветов пульсировали сердца, у некоторых цветочков поменьше в центре находились глаза с моргающими ресницами. И было там еще много чего, слишком непристойного или отвратительного для пересказа.

Адомфа шел среди гибридных растений, которые шевелились и шелестели при его приближении. Головы вытягивали шеи в его направлении, уши трепетали, груди слегка вздрагивали, а глаза широко распахивались или, наоборот, закрывались.

Он знал, что эти человеческие обрубки живут вялой жизнью растений, и их активность чисто рефлекторна. Он относился к ним со смешанным чувством любопытства и болезненного эстетического удовлетворения, находя в них некую прелесть вещей ужасных и неестественных. Но сейчас он бродил среди них, не испытывая особого интереса. Он чувствовал приближение того рокового часа, когда сад со всеми его чудесами перестанет служить для него убежищем от нестерпимой скуки.

В глубине сада, где среди сгрудившихся растений было круглое свободное пространство, Адом-фа подошел к насыпи из свежевскопанной земли. Около нее, совершенно обнаженная и неподвижная, как мертвая, застыла наложница Тулония. Рядом с ней лежали разные ножи и другие инструменты, пузырьки с жидкими бальзамами и баночки с какими то густыми смолистыми веществами, которые Дерлас использовал в своих прививках, вытащенные из кожаной сумки. Из дерева, известного как дедаим, с круглым мясистым стволом светло-зеленого цвета, из центра которого расходились лучами чешуйчатые ветви, прямо на грудь Тулонии неторопливо капала желтовато-красная смола. Она вытекала из разреза, проделанного в гладкой коре.

Из-за земляной насыпи выглянул Дерлас и, увидев короля, с дьявольской поспешностью вылез из ямы, похожей на могилу. В руках он сжимал лопату, которой только что закончил копать. Рядом с царственной фигурой Адомфы чародей выглядел, как сморщенный карлик. Судя по его внешности, он был очень стар, казалось, долгие века высушили его плоть и высосали кровь из жил. Его глаза сверкали в глубине глазных впадин, лицо, обтянутое потемневшей кожей, напоминало лицо мумии, угловатая фигура скрючилась, как старое засохшее дерево. Он постоянно сутулился так, что его длинные сучковатые руки чуть ли не цеплялись за землю. Адомфа, как обычно, подивился ужасной силе его рук. Дерлас часто приходил сюда с тяжелой лопатой в руке и с человеческим телом за спиной, принося в сад жертвы, чьи части тел он пускал в дело. Король никогда не унижался до того, чтоб помогать колдуну в его работе, хотя частенько просил Дерласа заняться кем-нибудь из неугодных ему людишек. Все, что делал правитель, так это наблюдал и контролировал разрастание сада.

– Она мертва? – спросил Адомфа, равнодушно взирая на прекрасное тело Тулонии.

– Нет, – ответил Дерлас скрипучим, как ржавые петли, голосом. – Но я напоил ее снотворным и чудодейственным соком дедаима. Биение ее сердца неуловимо, ее кровь течет так же медленно, как эта смола. Она уже не очнется… разве что, став частью сада и разделив участь остальных. А теперь я жду твоих дальнейших указаний, Какую часть… или части..?

– Ее руки были очень искусны, – промолвил в ответ на незаконченный вопрос Адомфа. Он говорил рассеянно, словно размышляя вслух. – Они знали толк в ласках и заставляли трепетать сердце мужчины. Я попрошу тебя сохранить ее руки… но ничего более.

Удивительнейшая колдовская операция завершилась. Белые тонкие руки Тулонии, аккуратно отрезанные у запястий, колдун прикрепил к верхним, лишенным листьев ветвям дедаима. Во время этой операции чародей использовал соки проклятых растений и многократно обращался в своих заклинаниях к некому подземному духу, к помощи которого он обычно прибегал. Теперь, словно с мольбой, ветви протягивали к Адомфе человеческие ладони. Король вдруг почувствовал возрождающийся интерес к садоводству Дерласа, и странное возбуждение охватило его при взгляде на смешение абсурда и красоты привитого сада. Он по новому взглянул на растения… но взгляд его все время возвращался к рукам, навевавшим столько воспоминаний.

Он совершенно забыл о теле Тулонии, лишившемся рук. Но возвращенный из задумчивого состояния резким движением Дерласа, он повернулся и увидел колдуна, склонившегося над бездыханной девушкой, которая ни разу не шевельнулась во время операции. Кровь все еще лилась из обрубленных конечностей на темную землю. Дерлас со сверхъестественной силой, которая угадывалась в каждом его движении, обхватил одалиску своими жилистыми руками, переворачивая ее и рассматривая. Он походил на человека, чья работа еще не завершена. Казалось, он колеблется, прежде чем бросить ее в яму, а точнее в могилу, где в земле, согреваемой светом адского шара, тело несчастной будет разлагаться и питать корни странного растения, на ветвях которого будут расти ее собственные руки. Можно было подумать, что он не хочет расставаться со столь соблазнительной ношей. Адомфа, с любопытством взиравший на колдуна, понимал те чувства, которые овладели отвратительным горбуном.

Как далеко ни заходил король в собственных беззакониях, им вдруг овладело смутное отвращение.

Дерлас напоминал ему огромного мерзкого паука, сжимающего в лапах беззащитную жертву. Когда Адомфа впервые увидел в детстве паука, он поразился его внешним видом. Но король до сих пор помнил, как, не колеблясь ни минуты, схватил камень и раздавил мохнатую тварь. Предаваясь давним воспоминаниям, он вдруг почувствовал, что наступает один из тех моментов, когда его охватывает внезапное и безотчетное вдохновение, побуждающее его обычно к таким же внезапным действиям. Когда король входил в сад, в мыслях у него не было ничего подобного. Но на этот раз условия оказались слишком подходящими, и он не мог упустить случай. На несколько секунд Дерлас повернулся к Адомфе спиной, при этом руки колдуна оказались обременены тяжелым и красивым грузом. Размахнувшись лопатой, Адомфа опустил ее на маленькую плешивую голову Дерласа, сохраняя на своем лице невозмутимое спокойствие. Карлик, все еще сжимая Тулонию, рухнул прямо в глубокую яму.

Король прислушивался, сжимая лопату и приготовившись снова ею воспользоваться в случае необходимости, но из могилы не доносилось ни звука. Адомфа ждал, что в любую секунду уцелевший колдун выкинет с ним какую-нибудь шутку. Король нервничал. Он был сильно удивлен тем, с какой легкостью он одолел могучего колдуна, также его поразила и опрометчивость собственного поступка. Наконец, убедив себя в гибели Дерласа, Адомфа немного успокоился. Ему неожиданно пришла в голову мысль поэкспериментировать с телом самого колдуна. Он столько времени проводил с Дерласом, наблюдая за его операциями, что теперь, как ему казалось, мог справиться и сам. Голова горбуна явилась бы превосходным украшением для какого-нибудь растения. Однако, заглянув в яму, король был вынужден отказаться от своей идеи. Нанося удар, он не рассчитал свои силы, и теперь голова волшебника ни на что не годилась. Острая лопата расколола череп Дерласа почти надвое, а для операции необходимы лишь целые части тела.

С отвращением проворчав, что голова колдуна не прочнее страусиных яиц, Адомфа начал засыпать могилу. Распростертое тело Дерласа, прижавшееся к Тулонии, разделило ее участь, и вскоре они скрылись из виду под толстым слоем земли. Лишь только когда яма была полностью засыпана, страх Адомфы перед Дерласом постепенно улетучился. Король говорил себе, что поступил правильно. Колдун знал слишком много тайн и был очень силен. Однажды мог наступить день, когда чародей позарился бы на королевский трон, и Адом-фа не смог бы ему противостоять.

Ни для королевского двора, ни для простых жителей Лоитии исчезновение Дерласа не осталось незамеченным. По городу ходили самые разнообразные слухи. Одни считали, что это дело рук Адомфы, другие благодарили самого Тасайдона. С этого момента имена короля Сотара и повелителя ада произносились, как никогда прежде, с одинаковым почтением и страхом. Раньше лишь самые отчаянные храбрецы, будь то люди или волшебники, отваживались перейти дорогу Дерласу. Ведь он, если верить слухам, больше тысячи лет и днями, и бессонными ночами творил на земле разные беззакония.

После погребения чародея, смутное чувство страха и отвращения, в котором Адомфа не давал себе отчета, удерживало его от посещения сада. Отвечая безмятежной улыбкой на нескромные вопросы любопытных придворных, он продолжал предаваться своим неистовым забавам в поисках новых ощущений. Но все безуспешно. Казалось, что любой путь к наслаждению, даже самый эксцентричный и запутанный, приводит к скрытой бездне скуки. Во время любовных утех и жестоких казней, пышных балов и восхитительных концертов, среди пышногрудых красавиц, завезенных из дальних стран, он все время вспоминал растения, выведенные Дерласом. И эти воспоминания завораживали его сильнее, чем женские чары.

Итак, как то поздней ночью, в свой излюбленный час между закатом луны и восходом солнца, когда обитатели дворца и жители Лоитии уже давно спали, он вылез из постели наложницы и отправился в сад, который был теперь тайной для всех, за исключением его одного.

В ответ на змеиное шипение, известное лишь Адомфе, дверь открылась и закрылась позади него. Она еще не успела закрыться, как он понял, что за время его отсутствия в саду произошли удивительные изменения. Загадочный шар, висящий в воздухе, ослепительно сиял ярко кровавым светом, как будто его пламя раздували рассерженные демоны. Растения, удивительно вымахавшие в высоту, были покрыты густой листвой и стояли совершенно неподвижно, словно замерши, хотя откуда-то дул сильный ветер, горячий, как дыхание ада.

Увидев все это, Адомфа растерялся. Он не понимал, что означают эти перемены. В какой-то момент он вдруг подумал о Дерласе и затрясся мелкой дрожью. Что, если эти необъяснимые явления – следствие его колдовства? Но ведь он убил чародея и закопал своими собственными королевскими руками. «Нарастающая жара, усилившееся свечение шара и быстрый рост деревьев – причина этому какой-то природный процесс, вышедший из под контроля», – успокаивал он себя.

Охваченный любопытством, он полной грудью вдохнул щекочущий ноздри, опьяняющий аромат. Свет ослепил его нестерпимо яркими красками. Нахлынула ужасная жара. Ему показалось, что он слышит чьи-то голоса, почти неразличимые. Потом они стали громче и зашептали ему в ухо сладкие слова о неземных наслаждениях. В это же время среди неподвижных растений он заметил в ярких вспышках огней полускрытые руки и ноги танцовщиц. Среди этих рук и ног он не мог узнать ни одну из тех, что прививал Дерлас.

Подчинившись волшебным чарам, король в каком-то упоении шагнул в этот адский лабиринт. Растения осторожно расступались, когда он приближался к ним, но как только он проходил мимо, они вновь смыкали свои ряды позади него. Казалось, что они прячут от Адомфы привитые им человеческие члены под покровом недавно выросшей листвы. Но лишь стоило королю отвести от них свой взгляд, они снова открывали свои сочленения, ставшие еще более дикими и необычными. Растения менялись у него на глазах, подобно бредовым образам, и король уже не в состоянии был сказать, на кого они больше похожи – то ли на деревья и цветы, то ли на мужчин и женщин. И эти древолюди выказывали все большее беспокойство. Оглянувшись вокруг, Адомфа увидел море трепещущей листвы, мельтешащих тел и конечностей. Они больше не росли, пустив корни в землю, они двигались. Присмотревшись, король увидел некое подобие ног, на которых они, словно в каком-то бешеном танце, кружились вокруг него.

Круг за кругом они проносились мимо него, эти странные создания, до тех пор, пока от их умопомрачительных движений у Адомфы не закружилась голова. Он услышал громкий шелест листвы, какой бывает в лесу во время бури, одновременно с этим в саду поднялся глухой ропот тысяч голосов. Одни выкрикивали проклятья, другие умоляли, третьи звучали с угрозой, а во многих слышалась жестокая издевка. Король узнавал эти голоса. Когда-то они принадлежали его солдатам, советникам, придворным, рабам, евнухам. А над всем этим полыхал кроваво-красный шар. Его зловещее сияние становилось невыносимым. Воздух так нагрелся, что казалось, будто все вокруг вот-вот вспыхнет адским пламенем.

Король Адомфа уже забыл о Дерласе и его черной магии. Его внимание полностью поглотил дьявольский шар. Властитель с трудом различал происходящее вокруг, обступивших его невиданных созданий Адомфа принимал за бредовые видения. Он был близок к безумию. Внезапно на него волной нахлынули воспоминания. Король вспоминал всю свою сумасшедшую жизнь, полную жестокости и лжи, но не испытывал раскаяния. Он изнемогал от жары и чувствовал неотвратимое приближение смерти.

Окруженный хаосом взбунтовавшихся растений, он услышал голос, напоминающий скрип ржавых петель или скрежет сдвигаемой крышки саркофага. Он не мог разобрать слов, но, словно повинуясь заклятию, весь сад неожиданно затих. Король оцепенел, ибо этот голос принадлежал Дерласу. Адомфа дико озирался, ошеломленный и сбитый с толку, но видел вокруг себя лишь растения, густо покрытые листвой. Перед ним возвышалось дерево, в котором он безошибочно признал дедаим, несмотря на толстый ствол и прямые вытянутые ветви, поросшие длинными темными волосками.

Очень медленно и осторожно две верхние ветви дедаима опустились вниз, пока не оказались на одном уровне с лицом короля. Тонкие нежные руки Тулонии возникли из листвы и начали ласкать короля, так же искусно, как и при жизни их владелицы. В это время Адомфа взглянул на густые спутанные волосы, покрывавшие широкую и плоскую крону дерева. Из нее показалась маленькая сморщенная голова Дерласа и повернулась в сторону короля.

С тупым ужасом взирая на проломленный череп, покрытый запекшейся кровью, на темное, иссушенное веками лицо, на глаза, горящие в черных впадинах подобно углям, раздуваемым демонами, Адомфа застыл, не смея шевельнуться. Он даже не отреагировал, когда множество невесть откуда взявшихся людей набросились на него со всех сторон. Больше не было изуродованных прививками деревьев. Вокруг него в раскаленном воздухе мелькали лица, которые он помнил слишком хорошо: теперь эти лица исказились от ярости и смертельного желания мести. Мягкие пальцы Тулонии все еще продолжали ласкать короля, когда многочисленные руки разорвали на нем одежду и, впившись ногтями, растерзали его плоть.

Повелитель крабов

Помнится, я немного поворчал, когда Миор Люмивикс разбудил меня. Прошлый вечер выдался довольно утомительным, выпало одно из так знакомых и ненавистных мне бдений, когда я постоянно клевал носом. От заката и до того как с неба не исчезло созвездие Скорпиона, что в это время года происходит далеко за полночь, мне пришлось следить, как готовился отвар из скарабеев. Миор Люмивикс любил добавлять его в свои популярные приворотные зелья. Он неоднократно предупреждал меня, что нельзя допускать, чтобы варево густело как слишком быстро, так и слишком медленно. Поэтому я должен был поддерживать ровное пламя под котлом. Мне уже не раз доставалось от учителя за испорченное зелье, поэтому я изо всех сил старался не поддаться дремоте до тех пор, пока оно не было благополучно перелито из котла и трижды процежено через сито из продырявленной акульей кожи.

Неразговорчивый больше обычного, учитель рано удалился в свою комнату. Я знал, его что-то беспокоит, но слишком устал, чтобы строить какие-то предположения на этот счет, а спросить не осмеливался.

Казалось, что я проспал лишь несколько мгновений, когда сквозь мои смеженные веки пробился желтый свет фонаря учителя, а его жесткая рука сдернула с койки. Я понял, что этой ночью больше спать не придется, ибо старый колдун надел свою однорогую шапку, его плащ был плотно запахнут, а из за пояса высовывался кинжал в ножнах из шагреневой кожи, с рукояткой, черной от времени и множества рук прикасавшихся когда то волшебников.

– Ах ты, ленивый недоносок! – бушевал он. – Поросенок, объевшийся мандрагоры! Ты собираешься дрыхнуть до второго пришествия? Мы должны поторапливаться – я узнал, что этот Сар-канд добыл карту Омвора и пошел к пристани. Нет никаких сомнений в том, что он собирается погрузиться на корабль и отправиться на поиски храмовых сокровищ. Надо спешить за ним, ибо мы уже и так потеряли уйму времени.

Теперь я вскочил на ноги без дальнейших пререканий и проворно оделся, отлично понимая всю важность сообщения. Сарканд, лишь недавно пришедший в город Мируан, уже превратился в самого грозного соперника моего учителя. Говорили, что он родом с Наата, острова в ужасном западном океане, что его отцом был один из тех колдунов некромантов, которыми так славится этот остров, а матерью – женщина из племени чернокожих людоедов, обитающих за горами в центральной части острова. Он унаследовал свирепый характер матери и темное колдовское могущество отца, и кроме того, приобрел множество диковинных знаний, а также весьма сомнительную репутацию за время своих скитаний по восточным странам, прежде чем поселился в Мируане.

Легендарная карта Омвора, начерченная в незапамятные времена, была той вещью, о которой грезили многие поколения колдунов. Омвор, древний пират, чья слава до сих пор не померкла, успешно осуществил деяние неслыханной безрассудности. Под покровом ночи со своей небольшой командой, переодетой в одежды жрецов, на украденных храмовых кораблях он пробрался в тщательно охраняемую дельту и ограбил Храм Бога Луны в Фарааде, захватив богатую добычу – множество его ослепительно красивых жриц, а также драгоценности, золото, жертвенные сосуды, амулеты, талисманы и книги жуткой древней магии. Эти книги были самой страшной потерей, ибо даже жрецы никогда не осмеливались переписывать их. Уникальные и невосстановимые, они хранили тайное знание давно ушедших эпох.

Набег Омвора породил множество легенд. Он со своей командой и похищенными жрицами на двух маленьких бригантинах бесследно исчез на просторах западных морей. Считалось, что они попали в Черную Реку, ужасное океанское течение, которое с неумолимой быстротой течет мимо Наата к краю земли. Но перед тем, как уйти в свое последнее плавание, Омвор выгрузил с кораблей награбленные сокровища и начертил карту, на которой указал место, где спрятал этот поистине бесценный клад. Эту карту он отдал на хранение своему верному товарищу, который стал слишком стар, чтобы принять участие в морском путешествии.

Сокровище так и не было найдено. Но говорили, что прошедшие столетия пощадили карту, и она уцелела, спрятанная в столь же тайном месте, как и сам клад из Храма Бога Луны. С недавнего времени ходили слухи, что один моряк, получивший карту от своего отца, привез ее в Мируан. Миор Люмивикс через доверенных лиц как человеческой, так и сверхъестественной природы, тщетно пытался отыскать этого морехода, зная, что Сарканд и другие колдуны города также заняты его поисками.

Вот что мне было известно, но учитель поведал еще кое-что, пока я по его приказанию поспешно собирал запас провизии, необходимый для морского путешествия.

– Я караулил Сарканда, словно ястреб, стерегущий свое гнездо, – рассказывал он. – Мои духи-хранители оповестили меня, что он разыскал владельца карты и нанял вора, чтобы выкрасть ее, и это все, что они смогли разузнать. Даже глаза моей кошки-демона, когда она попыталась заглянуть в его окно, ничего не увидели в дьявольской темноте, которой он при помощи заклинаний окружает себя, когда захочет. Но сегодня я пошел на очень рискованный шаг, поскольку другого выхода у меня не было. Выпив сок пурпурного дедаима, который способен погрузить в глубочайший транс, я отправил свое эго в его охраняемую стихиями комнату. Стихии обнаружили мое присутствие и окружили призрачной стеной огня и тени, угрожая. Они боролись со мной и выгнали прочь, но я видел вполне достаточно.

Учитель прервался, приказав мне заткнуть за пояс священный магический меч, схожий с его собственным, но не столь древний. Он никогда прежде не разрешал мне его надевать. К этому моменту я уже собрал провизию и воду, положив ее в прочную сетку, которую без труда мог нести на плече. Этой сеткой мы пользовались, чтобы ловить некоторых морских гадов, из которых Миор Люмивикс добывал яд, обладающий исключительной силой.

И лишь когда мы заперли все ворота и очутились на темной улице, по которой гулял ветер, учитель возобновил прерванный рассказ:

– Когда я входил в покои Сарканда, оттуда как раз вышел какой-то человек. Я видел его очень недолго, прежде чем шпалеры разошлись и задернулись вновь, но я узнал бы его, если бы увидел снова. Он был молодым и довольно полным, но его полнота скрывала могучие мышцы, а его желтое, почти девичье лицо с раскосыми глазами выдавало жителя южных островов. На нем были короткие штаны и башмаки до щиколоток, как у матроса, и больше никакой одежды. Сарканд сидел, повернувшись спиной ко мне, и держал в руках скатанный свиток папируса, желтый, как лицо моряка. Он поднес свиток к своей ужасной четырехрогой лампе, в которую заливает жир кобр. Лампа вспыхнула зловещим огнем, точно глаз вурдалака. Но я успел заглянуть через его плечо… и смотрел достаточно долго, прежде чем его демоны прогнали меня прочь из комнаты. Папирус действительно был картой Омвора, Он сморщился от времени и был попорчен пятнами крови и морской воды. Но ее заглавие, обозначения и то, что на ней нарисовано, все еще можно различить, хотя они и написаны старинными письменами, которые в наши дни мало кто может прочесть. Там было западное побережье Зотика и омывающие его моря. Островок, лежащий к западу от Мируана, помечен как место, где зарыт клад. На карте он назывался островом Крабов, но, очевидно, это не может быть какой-то другой остров, кроме того, что сейчас носит имя Ирибос. Его редко посещают, но, тем не менее, он находится всего лишь в двух днях пути отсюда. Кроме него на расстоянии сотен лиг нет никакого другого острова ни на севере, ни на юге, за исключением нескольких пустынных утесов и маленьких атоллов.

Подгоняя, чтобы я шел быстрее, Миор Люмивикс продолжил:

– Я слишком долго был в обмороке, вызванном дедаимом. Кто-нибудь менее опытный совсем бы не проснулся. Мои духи хранители предупредили, что Сарканд вышел из дома час назад. Он приготовился к путешествию и шел к пристани. Но мы перегоним его. Я думаю, что он никого не возьмет с собой на Ирибос, желая сохранить тайну клада. Он действительно могущественный и грозный соперник, но его демоны не могут перебраться через воду, поскольку по природе своей способны жить только на суше. Он оставил их здесь вместе с частью своей силы. Тебе не стоит беспокоиться об исходе нашего предприятия.

Пристань была тиха и почти пустынна, за исключением нескольких спящих мертвым сном матросов, павших жертвой дрянного вина и арака, которые подавали в портовых тавернах. В свете поздней луны, кривой и острой, словно тонкий серп, мы сели в нашу лодку и отчалили. Учитель держал румпель, а я взялся за весла. Мы пробрались сквозь беспорядочное столпотворение кораблей, галер и шебек, речных барж, шаланд и фелук, жавшихся друг к другу в старой бухте. Спертый воздух, чуть шевеливший наш высокий треугольный парус, был полон морских ароматов, зловония груженных рыбой лодок, пряных запахов экзотических грузов. Никто не окликнул нас, и с темных палуб доносились лишь голоса вахтенных, объявляющих время на заморских языках.

Наша лодка, хотя маленькая и открытая, была очень прочной и сделанной из казуарового дерева. Остроносая, с глубоким килем и высокими фальшбортами, она ни разу не подводила нас даже в таких бурях, которых никак нельзя было ожидать на море в это время года.

Ветер, дующий над Мируаном с полей, садов и пустынь, стал свежее, как только мы покинули бухту. Он все крепчал, пока парус не надулся, как крыло дракона. Острый нос нашей лодки разрезал пенившиеся волны, и мы неслись к западу, ведомые созвездием Козерога.

Далеко впереди нас в неверном свете луны что-то непонятное, казалось, двигалось, танцевало и колыхалось, словно призрак. Возможно, это была лодка Сарканда… А может быть, чья-то еще. Несомненно, учитель тоже заметил лодку. Но он лишь промолвил:

– Теперь ты можешь вздремнуть.

Поэтому я, скромный подмастерье Мантар, ученик Миора Люмивикса, погрузился в сон, пока учитель правил лодкой, а звездные копыта и рога Козерога погружались в море.

Когда я проснулся, солнце уже высоко стояло над нашей кормой. Ветер, такой же сильный и благоприятный, все еще дул, с немыслимой скоростью унося нас к западу. Мы проплыли мимо берегов Зотики, не приближаясь к ним. Небо было безоблачным, и морская гладь, на которой не виделось ни единого корабля, расстилалась перед нами, словно необъятный свиток темной лазури с мелькавшими там и сям барашками пены.

День клонился к закату, исчезая за пустынным горизонтом, и ночь накрыла нас своим гигантским пурпурным парусом, расшитым созвездиями и планетами. Но и она, в свою очередь, прошла точно так же, как и последовавший за ней рассвет, уже второй с начала нашего путешествия.

Все это время учитель вел лодку – без сна, с глазами, без устали смотрящими на восток, будто глаза морского сокола, и я лишь изумлялся его выносливости. Теперь он немного поспал, все так же сидя у руля, но казалось, что глаза под закрытыми веками все еще бодрствуют. Его руки держали штурвал, не ослабляя своей хватки.

Вскоре учитель открыл глаза, но едва ли пошевелился, оставшись в той же самой позе. Во время нашего путешествия он почти не говорил, а я и не спрашивал, зная, что в свое время он скажет мне все, что нужно. Но меня терзало любопытство, перемешанное со страхами и сомнениями. Хваленое колдовское искусство Сарканда напугало бы не только новичка, вроде меня. Я не мог понять, о чем думает учитель, за исключением того, что его мысли касались темных и сверхъестественных материй.

Заснув в третий раз с тех пор, как мы покинули берега Мируана, я был разбужен громким криком учителя. В тусклом свете третьего рассвета перед нами возвышался остров, ощерившийся зубчатыми скалами и утесами, расстилающийся на несколько лиг к северу и югу. Его форма напоминала какое то угрожающее чудище, обращенное лицом к северу. Головой чудовища был мыс с высоким пиком, углубляющийся, словно клюв грифона, далеко в океан.

– Это Ирибос, – сказал мне учитель. – Море у его берегов очень опасно, тут вздымаются странные волны и господствуют грозные течения. С этой стороны негде пристать, и нам нельзя подходить слишком близко к берегу. Надо обогнуть северный мыс. В западных скалах есть небольшая бухточка, в которую можно войти только через морскую пещеру. Именно там и спрятаны сокровища.

Мы медленно изменили курс против ветра к северу, на расстоянии полета трех или четырех стрел от острова. Нам понадобилось все наше мастерство, ибо ветер чудовищно усилился, словно ему помогали дьяволы. Но рокот прибоя, набегающего на чудовищные голые и пустынные скалы, заглушал завывания ветра.

– Остров необитаем, – сказал Миор Люмивикс. – Мореходы и даже морские птицы предпочитают держаться от него подальше. Говорят, что на остров в давние времена пало проклятие морских богов, поэтому никто не может здесь жить, кроме тварей из морских глубин. В его бухтах и пещерах водятся лишь крабы да осьминоги… И еще, возможно, более странные создания.

Мы вели лодку по утомительному извилистому курсу; время от времени нас то относило назад, то бросало к берегу порывами переменчивого ветра, борющегося с нами, точно толпа злобных демонов. На востоке показалось солнце, освещавшее своими лучами скалистую пустыню, которой был Ирибос. Мы все еще лавировали, постоянно меняя курс, и я, казалось, начал ощущать странное беспокойство учителя. Но его поведение ничем не выдавало этого беспокойства, если оно мне не померещилось.

Был уже почти полдень, когда мы, наконец, обогнули длинный клюв северного мыса. Затем, едва мы повернули к югу, ветер необъяснимо утих, а море как по волшебству успокоилось, будто политое магическим маслом. Наш парус безвольно и бесполезно повис над зеркальной гладью вод, в которой, казалось, отражение лодки и наши собственные отражения, ничем не нарушаемые, недвижные, могли вечно плыть рядом с отражением чудовищного острова. Мы оба налегли на весла, но несмотря на все наши усилия, лодка ползла странно медленно.

Пока мы проплывали вдоль берегов, я внимательно рассматривал остров, приметив несколько небольших заливов, в которых, по всей видимости, могло пристать судно.

– Здесь очень опасно, – произнес Миор Люмивикс, никак не разъяснив свое утверждение.

Мы поплыли дальше, и утесы вновь превратились в сплошную стену, прерываемую лишь расселинами и ущельями. Местами они были покрыты скудной, мрачной растительностью, которая вряд ли смогла бы смягчить пугающее впечатление. Высоко в изрезанных ущельями скалах, куда, казалось бы, их не могла забросить ни одна волна или буря, я увидел расколотые рангоуты и шпангоуты древних кораблей.

– Подгребай ближе, – велел учитель. – Мы приближаемся к пещере, ведущей в скрытую бухту.

Как только мы повернули к берегу, гладкая, как хрусталь, вода вокруг нас внезапно забурлила и заволновалась, словно в глубине поднялось на дыбы какое то гигантское чудище. Лодка понеслась на утесы с немыслимой скоростью, море вспенилось и забушевало, будто огромный спрут тащил нас в свое подводное логово. Точно листик, увлекаемый водопадом, наша лодка неуклонно приближалась к острову, несмотря на то, что мы изо всех сил налегали на трещавшие от напряжения весла, пытаясь побороть неумолимое течение.

С каждым мигом становясь все выше, утесы, казалось, рассекают небеса над нашими головами, неприступные, без единого уступа или даже малюсенькой опоры для ноги. Затем в отвесной стене появилась низкая и широкая арка входа в пещеру, которую мы не заметили раньше. Лодку несло туда с ужасающей стремительностью.

– А вот и вход, – прокричал учитель. – Но какая-то колдовская волна затопила его.

Мы бросили бесполезные весла и скорчились за скамьями, приблизившись к отверстию, ибо, похоже, небольшая высота арки с большим трудом позволяла пройти внутрь высокому носу нашей лодки. Не было времени снять мачту, и она сломалась, будто тростинка, когда нас стремительно увлекло в темноту.

Полуоглушенный, стараясь выпутаться из упавшего тяжелого паруса, я ощутил вокруг себя брызги холодной воды и понял, что лодка дала течь и идет ко дну. Еще через миг вода залила мои глаза, уши и ноздри, но даже когда я начал тонуть, меня не покинуло ощущение стремительного движения вперед. Затем смутно показалось, что в непроницаемой темноте вокруг меня обвились какие-то руки, и я внезапно очутился, задыхаясь, отплевываясь и отчаянно хватая ртом воздух, на ярком солнечном свету. Когда я, наконец, откашлялся и более или менее пришел в чувство, то обнаружил, что мы с Миором Люмивиксом плывем по маленькой бухте, имевшей форму полумесяца. Нас окружали утесы и пики мрачной скалы. В прямой отвесной стене зияло внутреннее отверстие пещеры, сквозь которую нас пронесло таинственное течение. От краев отверстия расходилась легкая зыбь, медленно затихающая в воде, гладкой и зеленой, точно нефритовое блюдо. Напротив, на дальней стороне бухты, изогнутый пляж, усеянный галькой и прибитым к берегу деревом, плавно шел под уклон. У берега стояла лодка, напоминающая нашу, со снятой мачтой и свернутым парусом цвета свежей крови. Рядом с ней из неглубокой воды торчала сломанная мачта другого суденышка, чьи скрытые водой очертания были неотчетливыми. Два предмета, которые мы приняли за человеческие фигуры, лежали на отмели чуть дальше вдоль берега, наполовину погруженные в воду. С такого расстояния мы не смогли бы определить, были ли то живые люди или мертвые тела. Их контуры были скрыты какой-то странной коричнево-желтой занавесью, тянувшейся к скалам, которая, казалось, беспрестанно шевелится и колышется.

– Здесь какая-то тайна, – сказал Миор Люмивикс тихим голосом. – Мы должны быть очень внимательны и осторожны.

Мы доплыли до ближнего конца пляжа, где он сужался, подобно острию серпа месяца, смыкаясь со стеной утесов. Вытащив кинжал из ножен, учитель насухо вытер его полой своего плаща, приказав мне сделать то же самое со своим оружием, пока морская вода не разъела его. Затем, спрятав волшебные клинки под одеждой, мы пошли по расширяющемуся пляжу к причаленной лодке и двум лежащим фигурам.

– Это действительно то самое место, которое было указано на карте Омвора, – заключил учитель. – Лодка с кроваво красным парусом принадлежит Сарканду. Несомненно, он уже нашел пещеру, скрытую где-то в скалах. Но кто такие эти двое? Не думаю, что они приплыли сюда вместе с Саркандом. Когда мы приблизились к фигурам, видимость коричнево-желтой занавеси, покрывавшей их, обнаружила свою подлинную сущность. Она состояла из бесчисленного множества крабов, ползающих по телам утопленников и бегающих туда сюда за кучей гальки.

Мы подошли и остановились над телами, из которых крабы усердно рвали куски кровавой плоти. Один из утопленников лежал лицом вниз, а полуобглоданные черты другого были обращены к небу. Их кожа, а вернее, то, что от нее осталось, была смугло желтой. Оба были одеты в короткие пурпурные штаны и матросские башмаки, бывшие их единственной одеждой.

– Что за чертовщина? – спросил учитель.

– Эти люди лишь недавно умерли, а крабы уже раздирают их на части. Эти создания обычно ждут, пока тело начнет разлагаться. И посмотри – они даже не едят выдранные ими куски мяса, а уносят их куда то.

Я тут же заметил, что от тел направляется, исчезая в скалах, непрерывная вереница крабов, и каждый несет в своих клешнях по кусочку плоти, тогда как другая процессия возвращается к телам с пустыми клешнями.

– Думаю, – сказал Миор Люмивикс, – что человек, который лежит лицом вверх, тот моряк, которого я видел на пороге покоев Сарканда. Вор, укравший у хозяина карту.

Охваченный ужасом и отвращением, я подобрал осколок камня и собрался запустить им в несущих свой омерзительный груз крабов, уползавших от растерзанных трупов.

– Нет, – остановил меня учитель. – Пойдем вслед за ними.

Обогнув огромную кучу гальки, мы увидели, что двойная процессия входила и выходила из отверстия пещеры, которая раньше была скрыта камнями от нашего взгляда.

Сжав рукоятки кинжалов, мы осторожно подошли к пещере, немного поколебавшись на входе. Однако с этого места не было видно практически ничего, за исключением цепочек ползущих крабов.

– Войдите! – раздался звучный голос, и долгое эхо начало бесконечно повторять слово, словно голос вампира, отражающийся от сводов глубокого склепа.

Мы узнали голос Сарканда. Учитель бросил на меня предостерегающий взгляд сузившихся глаз, и мы вошли в пещеру.

Она была неизмеримо просторной, с высокими сводами. Свет проникал внутрь через широкую расселину в скалах, сквозь которую в этот час лились прямые солнечные лучи, золотившие переднюю часть пещеры и кидавшие слабые отблески на огромные выросты сталактитов и сталагмитов в сумрачных углах. В одном конце виднелось небольшое озерцо, питаемое тоненьким ручейком, который тек из невидимого источника, нарушая тишину звонким журчанием.

В ярких лучах мы увидели Сарканда в полусидячем-полулежачем положении, он опирался спиной на открытый сундук из потемневшей от времени бронзы. Его огромное черное тело, мускулистое, хотя и начавшее полнеть, было полностью обнажено, если не считать обвивавшего его горло ожерелья из огромных рубинов, каждый – размером с утиное яйцо. Его алый саронг, странно изорванный, обнажал вытянутые ноги. Правая была явно сломана чуть пониже колена, ибо чернокожий колдун неуклюже обвязал ее повязкой, сделанной из щепок и обрывков саронга.

Плащ Сарканда из лазурного шелка он расстелил перед собой. На нем рассыпал драгоценные камни и амулеты, золотые монеты и инкрустированные камнями жертвенные сосуды, сверкавшие среди томов из пергамента и папируса. Книга в черном металлическом переплете, словно только что отложенная в сторону, была раскрыта на странице, украшенной рисунком, выполненным огненно-красными древними чернилами.

Рядом с книгой, в пределах досягаемости Сарканда, возвышалась куча сырых кровавых ошметков. По плащу, по монетам, свиткам и драгоценным камням шествовала вереница крабов, и каждый добавлял свою страшную ношу в кучу, а затем полз в выходящей из пещеры колонне своих товарищей.

Я вполне поверил в истории, касающиеся родителей Сарканда. Он, казалось, пошел по стопам своей матери, ибо его волосы, черты лица, равно как и кожа, были такими же, как у чернокожих людоедов Наата. Я видел их на рисунках путешественников. Он встретил нас с непроницаемым видом, скрестив руки на груди. На его правой руке я заметил массивный изумруд, тускло поблескивающий на указательном пальце.

– Я знал, что вы будете преследовать меня, – сказал он, – точно так же, как знал, что вор и его товарищ тоже поплывут следом. Все вы хотели убить меня и завладеть кладом. Я действительно ранен – осколок расшатавшегося камня упал со свода пещеры, раздробив мне ногу, когда я склонился, чтобы рассмотреть сокровища в открытом сундуке. Мне придется лежать здесь, пока не срастутся кости. Но я неплохо вооружен… И мне хорошо служат и меня охраняют.

– Мы пришли за кладом, – прямо ответил Миор Люмивикс. – Я собирался убить тебя, но только в честном поединке, мужчина с мужчиной, колдун с колдуном, чему лишь мой ученик Мантар и скалы Ирибоса стали бы свидетелями.

– Ну разумеется, и твой ученик тоже вооружен кинжалом. Однако это не слишком важно. Я спляшу на твоих костях, Миор Люмивикс, а твоя колдовская сила перейдет ко мне.

Учитель словно не слышал его слов.

– Что за мерзость ты придумал? – язвительно спросил он, указывая на крабов, все еще складывавших выдранные ими куски плоти в отвратительную кучу.

Сарканд поднял вверх руку, на указательном пальце которой блестел древний изумруд, оправленный, как мы только что заметили, в кольцо в виде щупальцев спрута, охватывающих круглый, как шар, камень.

– Я обнаружил это кольцо среди других сокровищ, – похвастался он. – Оно было заключено в цилиндр из неизвестного металла вместе со свитком, из которого я узнал о его действии и могущественной магии. Это перстень Басатана, морского бога. Тот, кто долго и внимательно всматривается в изумруд, может увидеть дальние места и события, какие пожелает. Тот, кто носит кольцо, может повелевать морскими ветрами и течениями и обретает власть над морскими тварями, начертив пальцем в воздухе определенный знак.

Пока Сарканд говорил, казалось, что зеленый камень становится все ярче и темнее, точно открывая маленькое окошечко в тайны неизмеримых морских глубин. Покоренный и завороженный, я забыл обстоятельства нашего положения, ибо изумруд затмил мое зрение, закрыв черные пальцы Сарканда, будто водоворот волн, призрачными плавниками и щупальцами, показавшимися из его мерцающей зеленой глубины.

– Будь начеку, Мантар, – шепнул мне на ухо учитель. – Мы столкнулись с грозным волшебством и должны владеть всеми своими чувствами. Отведи глаза от изумруда.

Я подчинился неотчетливо слышному шепоту. Видение померкло, мгновенно исчезнув, и вновь вернулись фигура и лицо Сарканда. Его толстые губы кривились в широкой сардонической ухмылке, обнажающей крепкие белые зубы, острые, как у акулы. Он опустил огромную руку, на которой носил перстень Басатана, погрузив его в стоящий перед ним сундук, и вытащил оттуда пригоршню самоцветов, жемчужин, опалов, сапфиров, гелиотропов, алмазов. Они сверкающим дождем потекли между его пальцев, а колдун возобновил свои разглагольствования:

– Я высадился на Ирибосе намного раньше вас. Я знал, что во внешнюю пещеру можно безопасно войти только во время отлива, сняв мачту. Возможно, вы уже сами догадались обо всем, что я могу рассказать вам. Как бы то ни было, это знание умрет вместе с вами и очень скоро. Узнав, как действует кольцо, я мог видеть в изум-руде все, что происходит в морских глубинах вокруг острова. Лежа здесь с перебитой ногой, я видел приближение вора и его товарища. Я вызвал морское течение, которое унесло их лодку в затопленную пещеру, где она в мгновение ока утонула. Они могли бы доплыть до берега, но по моему приказу крабы в бухте подплыли к ним под водой и утащили на дно, позволив позднее волне вынести их тела на берег. Проклятый вор! Я щедро заплатил ему за украденную карту, которую он в своем невежестве не смог прочитать, но заподозрил, что речь идет о кладе… Немного позже я точно таким же образом поймал вас, предварительно немного помучив и задержав встречным ветром и штилем. Однако вам я предназначил другую гибель.

Голос некроманта затих, отозвавшись долгим эхом, оставив после себя тишину, наполненную нестерпимой неопределенностью. Казалось, мы стоим посреди готовой разверзнуться пучины, в ужасной темноте, освещаемой лишь глазами Сарканда и камнем в волшебном кольце. Оцепенение, сковавшее меня, разбил холодный иронический голос учителя:

– Сарканд, а ведь есть еще одно колдовство, о котором ты не упомянул.

Смех Сарканда прозвучал, точно рокот бушующего, прибоя.

– Я следую привычкам племени моей матери, и крабы снабжают меня тем, что мне нужно, а я вызываю их и управляю с помощью перстня морского бога.

С этими словами он поднял руку, указательным пальцем начертив в воздухе странный знак, и изумруд в кольце описал сияющую дугу. Двойная процессия на миг приостановила свое движение. Затем, точно повинуясь какому-то единому импульсу, они заспешили к нам, а из глубин пещеры и от входа потянулись множества других, присоединившихся к своим товарищам. Они приближались к нам с поистине невероятной скоростью, атакуя наши лодыжки и голени острыми, точно ножи, клешнями, как будто в них вселились демоны. Я нагнулся, бешено орудуя кинжалом, но на смену тем немногим, которых мне удалось уничтожить, пришли десятки новых. Другие, поймав подол моего плаща, начали взбираться по нему. Осажденный со всех сторон, я потерял равновесие на скользкой земле и упал на спину в столпотворение крабов.

Лежа на земле, пока крабы переливались через меня колышущейся волной, я увидел, что учитель сорвал свой отяжелевший плащ и отбросил его в сторону. Войско зачарованных крабов окружало его, карабкаясь по спинам друг друга и взбираясь по его коленям и бедрам. Миор Люмивикс странным движением метнул свой кинжал в воздетую руку Сарканда. Лезвие полетело вперед, вращаясь точно блестящий диск, и начисто отсекло ладонь чернокожего некроманта. И перстень блеснул на его указательном пальце, словно падающая звезда.

Кровь фонтаном брызнула из искалеченной руки, а Сарканд сидел, словно впав в оцепенение, сохранив еще на короткий миг ту позу, в которой творил свое заклятие. Потом рука бессильно повисла вдоль его бока. Кровь хлынула на постеленный на полу плащ, быстро заливая самоцветы, монеты и фолианты, пачкая кучу принесенной крабами человеческой плоти. Крабы тотчас же потеряли всякий интерес к нам с учителем, как будто движение падающей руки было другим знаком, и нескончаемо длинной волной поспешили к Саркан-ду. Они покрыли его ноги, карабкались на мощное тело, давили друг друга в попытке взобраться на плечи. Он пытался сбросить их своей единственной рукой, изрыгая ужасную брань и нечеловеческие проклятия, эхом раскатывающиеся по всей пещере. Но крабы все нападали на него, словно объятые дьявольским неистовством, и кровь сочилась новыми и новыми струйками из маленьких ранок, оставленных их острыми клешнями, пятная их панцири широкими алыми полосами.

Казалось, мы с Миором Люмивиксом бесконечно долго стояли и смотрели на агонию черного некроманта. Наконец распростертое существо, бывшее когда то Саркандом, прекратило стонать и метаться под живым саваном, окутавшим его тело. Лишь нога в повязке из щепок и отрубленная рука с кольцом Басатана остались не тронутыми занятыми своей омерзительной работой крабами.

– Уф! – воскликнул учитель. – Он оставил дома своих демонов, но нашел себе новых… Пора бы нам выйти наружу и погреться на солнышке. Мантар, мой милый бестолковый ученик, я хочу, чтобы ты развел на берегу огонь. Полей дрова маслом, не жалея, чтобы угли были глубокими, горячими и красными, как в преисподней, и испеки нам дюжину крабов. Но потрудись выбрать тех, которые только что выбрались на берег из океана.

Морфилла

В городе Амбри в Дельте после захода солнца, состарившегося и превратившегося в угольно-красную угасающую звезду, огни горели с ослепительной яркостью. И самыми блестящими, самыми сверкающими были светильники, освещавшие дом стареющего поэта Фамурзы, чьи анакреонтические баллады, воспевавшие земные радости, вино и любовь, принесли ему немалое состояние. Поэт прожигал его в безумных оргиях со своими друзьями и подхалимами. Здесь в галереях, залах и комнатах факелы пылали, словно звезды на безоблачном ночном небе. Казалось, Фамурза хочет разогнать весь мрак, за исключением полутьмы в занавешенных беседках, установленных для тех гостей, которые будут охвачены внезапной любовной страстью.

Для разжигания этой страсти здесь было все – вина, подогревающие эликсиры, афродизиаки. Желающие могли отведать кушанья и плоды, которые возбуждали угасающие чувства. Странные заморские зелья служили для того, чтобы усиливать и продлевать наслаждение. В полускрытых нишах были расставлены диковинные статуэтки, а стены расписаны сценами чувственной любви, на которых тела людей и сверхъестественных существ сплетались в страстных объятиях, Фамурза нанимал певцов и певиц, исполнявших любовные песенки, танцоров и танцовщиц, чьи пляски были призваны возродить пресытившиеся чувства, когда все остальные способы оказывались бесполезными.

Но Вальцейн, ученик Фамурзы, известный как своим поэтическим даром, так и сластолюбием, был безразличен ко всем этим ухищрениям.

С равнодушием, граничившим с отвращением, он держал в руке полупустой кубок и взирал из своего угла на веселящуюся толпу. Он невольно отводил глаза от некоторых парочек, чересчур бесстыдных или слишком пьяных, чтобы искать уединения для своих утех. Учеником овладело внезапное пресыщение. Он чувствовал странное желание вырваться из трясины пьянства и похоти, в которую еще не так давно погружался с неизменным удовольствием. Казалось, он остался один на пустынном берегу, омываемом водами усиливающегося отчуждения от всех этих людей.

– Что с тобой, Вальцейн? Или вампир высосал всю твою кровь? – вопросительно тронул его за локоть Фамурза, румяный, седовласый, слегка располневший – само воплощение жизнелюбия.

Дружески положив одну руку на плечо Вальцейна, другой он поднял свой внушительный кубок, из которого обычно пил только вино, избегая могущественных эликсиров, столь часто предпочитаемых сибаритами Амбри.

– Это меланхолия? Или безответная любовь? У нас здесь есть лекарства от обоих недугов. Только пожелай.

– Моя печаль неисцелима, – ответил Вальцейн. – Что же касается любви, я прекратил беспокоиться, взаимна она или нет. В любом напитке я чувствую лишь осадок. А все поцелуи мне прискучили.

– Да, у тебя меланхолия, – в голосе Фамурзы послышалось беспокойство. – Я читал некоторые из твоих последних стихов. Ты пишешь лишь о могилах и тисовых деревьях, о червях, призраках и загробной любви. Эта чепуха доводит меня до колик, и после каждой твоей поэмы мне требуется, по меньшей мере, полгаллона доброго вина.

– Хотя до последнего времени я и не подозревал об этом, – признался Вальцейн, – я открыл в себе интерес к миру духов, жажду к вещам, лежащим вне пределов материального мира.

Фамурза сочувственно покачал головой:

– Хотя я прожил на свете вдвое дольше, чем ты, но все еще доволен тем, что вижу, слышу и чего касаюсь.

Хорошее сочное мясо, женщины, вино, песни голосистых певцов – вот и все, что мне нужно от этой жизни.

– В своих снах, – задумчиво произнес Вальцейн, – я видел суккубов, которые были чем то неизмеримо большим, нежели обычные женщины из плоти и крови, я познал наслаждения слишком острые, чтобы очнувшееся ото сна тело могло удержать их. Есть ли источник у таких грез, кроме самого человеческого разума? Я дорого бы дал, чтобы разыскать этот источник, если он существует. А до той поры мне осталось лишь отчаяние.

– Такой молодой и такой пресыщенный! Ну, если ты устал от женщин и желаешь любви призрака, я осмелюсь предложить тебе один способ. Знаешь древний некрополь, лежащий между Амбри и Псиомом, примерно в трех милях отсюда? Пастухи говорят, что там живет ламия – дух принцессы Морфиллы, умершей несколько веков назад и погребенной в мавзолее, который все еще стоит, возвышаясь над более скромными надгробиями. Почему бы тебе не пойти туда ночью и не навестить некрополь? Он больше подойдет твоему настроению, чем мой дом. Возможно, Морфилла покажется и тебе. Но не вини меня, если не вернешься назад. За все эти годы ламия так и не утолила свою жажду человеческой любви, а ты вполне можешь ей приглянуться.

– Разумеется, я знаю это место, – сказал Вальцейн. – Но, по-моему, вы шутите.

Фамурза пожал плечами и смешался с толпой кутил. Смеющаяся танцовщица, белокурая и гибкая, подскочила к молодому поэту и накинула ему на шею аркан из сплетенных цветов, объявив его своим пленником. Он осторожно разорвал венок и холодно поцеловал девушку, чем вызвал на ее личике гримасу неудовольствия. Незаметно, но быстро, прежде чем кто-то еще из веселящейся толпы попытался навязаться ему, Вальцейн покинул гостеприимный дом Фамурзы.

Побуждаемый не чем иным, как настоятельным желанием одиночества, он направился к городским окраинам, обходя стороной таверны и кабачки, в которых толпился народ. Музыка, смех, обрывки песен доносились до него из освещенных дворцов, где богатые жители Амбри каждую ночь устраивали пирушки. Но на улицах было не слишком много гуляк, ибо было уже поздно, чтобы собираться, и слишком рано, чтобы расходиться для тех, кто приглашен на такие сборища.

Теперь, когда стареющее солнце Зотика померкло, огни поредели, и улицы погрузились во мрак ночи, окутавшей Амбри. Погасли дерзкие скопления ярко освещенных окон. Именно об этом, да еще о загадке неизбежной смерти размышлял Вальцейн, когда окунулся в столь благословенную для его уставших от яркого света глаз тьму окраин.

Приятной была и тишина, царившая на дороге, по которой он шел, сам не зная куда. По некоторым ориентирам, видным даже во тьме, он осознал, что бредет по дороге из Амбри в Псиом, город-близнец Дельты. Именно посередине этой петляющей дороги и был расположен давно заброшенный некрополь, город мертвых, куда Фа-мурза иронически отправил Вальцейна.

Воистину, думал он, приземленный Фамурза своими циничными словами как-то опошлил основу его разочарования в чувственных удовольствиях. Было бы замечательно провести час или два в том городе, чьи обитатели давно возвысились над мирскими страстями, пресыщением и иллюзиями.

Растущая луна поднялась, когда он достиг подножия невысокого кладбищенского холма. Поэт свернул с вымощенной камнем дороги и начал подниматься по склону, на вершине которого блестели мраморные надгробия. Он шел по запутанным тропинкам, протоптанным пастухами и их стадами.

Размытая, удлиненная и худая, его тень двигалась перед ним, словно призрачный проводник. В своем воображении Вальцейн взбирался по слегка покатой груди какой-то великанши, усыпанной тусклыми самоцветами надгробий и мавзолеев. Он поймал себя на том, что в своей поэтической прихоти гадает, умерла ли эта великанша, или всего лишь спит.

Добравшись до обширной ровной площадки на вершине холма, где чахлые карликовые тисы боролись с можжевельниками за место между покрытыми лишайниками плитами, он вспомнил историю, о которой упомянул Фамурза. Ламия, по слухам, обитала в некрополе. Вальцейн хорошо знал, что Фамурза не из тех, кто верит в подобные легенды, он хотел лишь посмеяться над его похоронным настроением. И сейчас, по своей прихоти, ученик начал играть с воображаемым образом некого существа, неизмеримо древнего, прекрасного и губительного. Оно жило среди древних надгробий и ответило бы на призыв человека, который; сам в это не веря, тщетно жаждал бы появления этого сверхъестественного создания.

Пройдя между могильными камнями, озаренными лунным светом, он вышел к величественному мавзолею, почти не тронутому разрушением, все еще возвышающемуся в центре кладбища. Под ним, как говорили, находились необъятные склепы, где лежали мумии членов давно вымершей королевской династии, правившей над городами-близнецами Амбри и Псиомом в прошлые века. Принцесса Морфилла принадлежала к этой династии.

К его изумлению, на упавшей колонне позади мавзолея сидела женщина или, по крайней мере, существо, казавшееся женщиной. Он не мог отчетливо ее разглядеть, ибо тень от надгробия окутывала ее тело. Только лицо, подставленное свету восходящей луны, тускло белело в сумраке. Профиль был тем самым, который Вальцейну доводилось видеть на античных монетах.

– Кто ты? – спросил он с любопытством, которое заставило его отбросить всякую вежливость.

– Я – ламия Морфилла, – ответила она голосом, слабо и неуловимо отозвавшимся в ночи, словно внезапно прерванный напев арфы. – Берегись меня, ибо мои поцелуи запретны для тех, кто хочет остаться в живых.

Вальцейн был поражен этим ответом, так хорошо вплетавшимся в канву его фантазий. Но рассудок упрямо твердил ему, что видение – не дух из гробницы, а живая женщина, слышавшая легенду о Морфилле. Она захотела подразнить его и развлечься сама. Но какая же женщина отважится в одиночестве ночью отправиться в столь пустынное и зловещее место?

Вероятнее всего, это распутница, пришедшая на условленное свидание среди могил. Он знал, что находились такие гнусные развратники, которым для возбуждения остывших чувств требовались кладбищенские декорации.

– Наверное, ты кого то ждешь, – предположил поэт. – Я не хотел бы помешать.

– Я жду лишь того, кому судьбой предназначено прийти ко мне. И мое ожидание было слишком долгим, ибо уже два столетия у меня не было возлюбленного. Оставайся, если хочешь – здесь некого бояться, кроме меня.

Несмотря на все рациональные объяснения, которые придумал Вальцейн, по его спине пополз холодок ужаса. Так человек подозревает присутствие сверхъестественных сил, не веря в них. И все-таки… Это не могло быть чем-то иным, кроме игры – игры, к которой он мог присоединиться, чтобы развеять свою скуку.

– Я пришел сюда в надежде встретить тебя, – объявил он. – Мне надоели смертные женщины, мне прискучили все удовольствия, мне опротивела даже поэзия.

– Мне тоже скучно, – ответила она просто. Луна поднялась выше, освещая одеяние женщины, давным-давно вышедшее из моды. Оно плотно облегало ее грудь, талию и бедра, пышными складками ниспадая вниз. Такие одежды Вальцейн видел только на старинных рисунках. Принцесса Морфилла, умершая триста лет назад, вполне могла носить похожее платье.

Кем бы она ни была, подумал он, эта женщина была удивительно прекрасной, с сильно вьющимися волосами, цвета которых он не мог определить в неверном свете луны. Ее губы были невыразимо манящими, а под глазами залегли тени усталости или печали. Около правого уголка губ он заметил маленькую родинку.

Свидания Вальцейна с самозваной Морфиллой продолжались каждую ночь под луной то растущей, точно вздымающаяся грудь великанши, то вновь убывающей. Каждый раз она ожидала его у мавзолея, в котором, по ее уверениям, жила. И каждый раз она отпускала его, называя себя дочерью ночи, когда на востоке занимался бледный рассвет.

Поначалу настроенный скептически, молодой поэт считал ее особой со странными склонностями и фантазиями, схожими с его собственными. У него был роман, не лишенный своеобразной прелести. Он не находил ни намека на опыт, которого ожидал: казалось, она не имеет ни малейшего представления о настоящем, но обладает сверхъестественной осведомленностью о прошедшем и о легенде Морфиллы. Вальцейн начал считать девушку ночным существом, уютно чувствовавшим себя лишь во тьме и одиночестве.

Ее глаза и губы, казалось, таят в себе забытые запретные секреты. В ее неопределенных уклончивых ответах он читал тайный смысл, вселявший страх и надежду.

– Я мечтала о жизни, – говорила она ему загадочно. – Но я мечтала и о смерти тоже. Сейчас, возможно, у меня другая мечта, и ты – ее часть.

– И я тоже хотел бы мечтать, – отвечал Вальцейн.

Ночь за ночью его отвращение и скука потихоньку отступали, сраженные очарованием призрачной обстановки, молчанием мертвых и его собственным отчуждением от похотливого и суетного города. Шаг за шагом, переходя от неверия к вере и обратно, он начал воспринимать девушку, как настоящую ламию. Тот неутолимый голод, который он ощущал в ней, мог быть голодом ламии; ее красота была совершенством существа, не принадлежавшего к миру людей. Он принимал свои отношения, как спящий человек то, что показалось бы немыслимым везде, кроме сновидения.

Вместе с верой росла и его любовь к ней. Страсть, которую он считал давно угасшей, вновь ожила в нем, еще более неистовая и неотступная.

Казалось, Морфилла отвечает на его чувства. Но она ничем не выдавала легендарного нрава ламий, уклоняясь от его объятий, отказывая ему в поцелуях, о которых он молил.

– Возможно, когда-нибудь позже, – обещала она. – Но сначала ты должен узнать, кто я такая, должен полюбить меня, не питая никаких иллюзий.

– Убей меня касанием своих губ, погуби меня, как, по слухам, ты погубила других своих возлюбленных, – умолял Вальцейн.

– Подожди, – ее улыбка была столь же нежной, сколько и мучительной. – Я не хочу, чтобы ты умер так скоро, ибо я слишком сильно люблю тебя. Разве не сладостны наши встречи среди гробниц? Разве я не исцелила твою тоску? Тебе так хочется прекратить наши свидания?

Но на следующую ночь он снова умолял ее, со всем пылом и красноречием заклиная уступить его страсти. Девушка дразнила его:

– А вдруг я всего лишь бестелесный призрак, бесплотный дух? Может быть, я просто пригрезилась тебе? Ты хочешь пробудиться от своих грез?

Вальцейн бросился к ней, протягивая руки в страстной мольбе. Она отпрянула, сказав:

– А что, если я обращусь в пепел и лунный свет, когда ты коснешься меня? Ты будешь жалеть о своей опрометчивой настойчивости.

– Ты – бессмертная ламия, – твердил Вальцейн. – Мои чувства говорят, что ты не призрак, не бесплотный дух. Но для меня ты обратила все остальное в тень.

– Да, в своем роде я достаточно реальна, – подтвердила девушка, тихонько посмеиваясь. Затем внезапно наклонилась, коснувшись губами его горла. На краткий миг он почувствовал их влажную теплоту, а затем ощутил резкий укус зубов, слегка пронзивших кожу и мгновенно отстранившихся. Прежде чем он успел обнять ее, она вновь ускользнула.

– Это единственный поцелуй, дозволенный нам, как подарок, – закричала она, и стремительно и бесшумно унеслась прочь, мелькая между поблескивавшими в темноте мраморными надгробиями.

На следующее утро неприятное и неотложное дело требовало поездки Вальцейна в соседний город Псиом – лишь короткое путешествие, одно из тех, которые он совершал совсем не часто.

Он проехал мимо древнего некрополя, с нетерпением ожидая ночного часа, когда мог бы вновь увидеть Морфиллу. Ее мучительный поцелуй, извлекший несколько капель крови, привел Вальцейна в состояние сильнейшей лихорадки и безумия. Он, как и древнее кладбище, был одержим, и наваждение преследовало его всю дорогу до Псиома.

Ему необходимо было занять некоторую сумму у ростовщика. Покончив с делом, он вышел из дома вместе с неприятным, но нужным ему человеком, и увидел проходящую по улице женщину.

Ее лицо было лицом Морфиллы, хотя платье, разумеется, было другим. Он разглядел даже ту самую крошечную родинку в уголке рта. Ни один кладбищенский призрак не мог бы сильнее поразить и испугать его.

– Кто эта женщина? – спросил поэт ростовщика.

– Ее зовут Бельдит. Она хорошо известна в Псиоме, богата и знатна, и у нее несметное множество любовников. У меня были кое-какие дела с ней, хотя сейчас она ничего мне не должна. Вы хотите с ней познакомиться? Я могу вас представить.

– О да, я хотел бы с ней познакомиться, – согласился Вальцейн. – Она до странности похожа на одну особу, которую я знал очень давно.

Ростовщик хитро взглянул на поэта:

– Ее, может быть, не так-то просто завоевать. Стали поговаривать, что в последнее время она удалилась от удовольствий города. Некоторые видели, как она по ночам ходит на старое кладбище и возвращается оттуда на рассвете. Странный вкус, скажу я вам, а ведь она не какая-нибудь там шлюха. Правда, возможно, она бегает на свидания с каким-нибудь чудаковатым любовником.

– Объясните мне, как найти ее дом, – потребовал Вальцейн. – Пожалуй, я смогу обойтись без вашей помощи.

– Как вам будет угодно, – ростовщик разочарованно пожал плечами. – Это не слишком далеко отсюда.

Вальцейн быстро нашел дом. Бельдит была одна. Она встретила его тоскливой и беспокойной улыбкой, которая не оставила никаких сомнений в ее личности.

– Насколько я понимаю, ты все-таки выяснил правду, – произнесла она. – Я хотела вскоре открыться тебе, ибо обман не мог продолжаться дольше. Ты рассержен?

– Я прощаю тебя, – грустно ответил Вальцейн. – Но почему ты вводила меня в заблуждение?

– Потому что ты именно этого хотел. Женщина старается не разочаровывать мужчину, которого любит, и любая любовь основана на обмане. Как и ты, Вальцейн, я устала от удовольствий. И стала искать одиночества в старом некрополе, таком далеком от мирских соблазнов. Ты тоже пришел, ища одиночества и покоя – или неземной призрак. Я сразу тебя узнала. И я читала твои поэмы. Зная легенду о Морфилле, я решила поиграть с тобой. Но заигравшись, я полюбила тебя. Вальцейн, ты влюбился в меня в облике ламии. Сможешь ли ты теперь любить ту, кто я на самом деле?

– Это невозможно, – заявил поэт. – Я боюсь, что меня опять постигнет такое же разочарование, которое испытал с другими женщинами. И все же я благодарен тебе за те часы, что мы провели вместе. Это было лучшее, что мне довелось испытать – хотя я любил то, чего не существовало, да и не могло существовать. Прощай, Морфилла. Прощай, Бельдит.

Когда он ушел, Бельдит упала на свое ложе, зарывшись лицом в подушки. Она немного поплакала, и слезы намочили дорогую ткань, которая быстро высохла. Потом она довольно-таки проворно вскочила на ноги и занялась домашними делами.

Через некоторое время Бельдит вернулась к своим романам и пирушкам Псиома. Возможно, в конечном счете ей и удалось обрести покой, который может быть дарован тем, кто стал чересчур стар для удовольствий.

Но Вальцейн так и не нашел исцеления от своего последнего и самого горького разочарования. Не мог он вернуться и к утехам своей прежней жизни. Поэтому в конце концов он покончил с собой, вонзив в шею острый нож в том самом месте, где его укусили зубы лже-ламии, выпустив немного крови.

После своей смерти он забыл, что умер, забыл недавнее прошлое со всеми его происшествиями и обстоятельствами.

Он помнил лишь свой разговор с Фамурзой, и выйдя из его дома и из города Амбри, мертвый поэт отправился по дороге, ведущей к заброшенному кладбищу. Охваченный внезапным побуждением, он взошел по пологому склону к мраморным надгробиям, поблескивавшим в свете растущей луны.

И все повторилось…

Добравшись до обширной ровной площадки на вершине холма, где чахлые карликовые тисы боролись с можжевельниками за место между покрытыми лишайниками плитами, он вспомнил историю, о которой упомянул Фамурза. Ламия, по слухам, обитала в некрополе. Вальцейн хорошо знал, что Фамурза не из тех, кто верит в подобные легенды, он хотел лишь посмеяться над его похоронным настроением.

И сейчас, по своей прихоти, ученик начал играть с воображаемым образом некого существа, неизмеримо древнего, прекрасного и губительного. Оно жило среди древних надгробий и ответило бы на призыв человека, который, сам в это не веря, тщетно жаждал бы появления этого сверхъестественного создания.

Пройдя между могильными камнями, озаренными лунным светом, он вышел к величественному мавзолею, почти не тронутому разрушением, все еще возвышающемуся в центре кладбища. Под ним, как говорили, находились необъятные склепы, где лежали мумии членов давно вымершей королевской династии, правившей над городами-близнецами Амбри и Псиомом в прошлые века. Принцесса Морфилла принадлежала к этой династии.

К его изумлению, на упавшей колонне позади мавзолея сидела женщина или, по крайней мере, существо, казавшееся женщиной. Он не мог отчетливо ее разглядеть, ибо тень от надгробия окутывала ее тело. Только лицо, подставленное свету восходящей луны, тускло белело в сумраке. Профиль был тем самым, который Вальцейну доводилось видеть на античных монетах.

– Кто ты? – спросил он с любопытством, которое заставило его отбросить всякую вежливость.

– Я – ламия Морфилла, – ответила она.

Мертвец наставит вам рога

Драма в шести сценах

Действующие лица:

Смарагад,король Юороса

Сомелис,королева

Галеор,бродячий поэт и игрок на лютне, гость Смарагада

Натанша,некромант

Бэлти,фрелина Сомелис

Калгаф,негр, помощник Натанши

Сарго,казначей короля

Боранга,капитан охраны короля

Ожидающие женщины, придворные дамы, придворные, стража и гофмейстеры.

Место действия:

Фараад, столица Юорса, на затерянном континенте Зотика.

Сцена I

Большая палата в покоях королевы, во дворце Смарагада. Сомелис восседает на высоком, подобном трону, стуле. Галеор с лютней в руках стоит перед ней. Бэлти и несколько женщин сидят на диванах неподалеку. Два черных гофмейстера стоят в ожидании у открытой двери.

Галеор(играя на лютне, напевает):

Поторопись, не стой столбом,

о, юноша горячий,

ведь ночь пришла, сгустилась тьма

и в треске пламени звеня

слышны шаги богини Илилоты.

Ее уста, ее глаза…

Поток уносит вас в мир сна.

Во лбу ее луна горит,

и лютня волшебством звучит,

вам предсказав явленье Илилоты.

Богини плоть как кость бела.

Ее объятья, как врата,

Ввас унесут в ее края

где льются реки колдовства

за алой звездочкой – жилищем Илилоты.

Сомелис:

Люблю я песни. Но скажите:

откуда столько вирш об Илилоте?

Галеор:

Она – богиня пред которой

склоняются все люди на земле,

где я рожден. Но разве в Юоросе

ее не обожают столь же сильно?

Она ж мягка, добра, в дарах обильна,

благоволит к влюбленным…

Сомелис:

…Ну уж нет.

…У нас она темна, и часто кровь

смешавшись с теплой пеной восхищенья…

А, впрочем, вы мне лучше расскажите

о дальних странах…

Галеор:

…что морями перемен

от нас отделены. Там кедры,

как беседки для любви, обвитые лозой

с цветами ярко-красными, как кровь…

По тропам, где лишь мох растет,

гуляют агнцы, чей мех – руно,

белее горных льдов.

А берега ручьев из сердолика

ведут к пещерам, где,

чуть приоткрывшись, лежат ракушки,

как уста красавиц. И ястребы морские -

рыбаки, раскинув крылья, словно бурый парус,

спешат из гнезд, чтобы вернуться к ночи,

когда огни заката разгорятся и засверкают

на судов обломках,

торчащих из прибрежного песка,

вокруг которых перламутр сверкает, как в

маскараде, древнем словно мир.

Сомелис:

Хотелось бы родиться в той земле,

а не на Юоросе.

Галеор:

Я хотел бы

гулять лишь с Вами ночью

вдоль пруда с узором вялой пены.

И наблюдать Канопуса сиянье

над кронами могучих кипарисов,

горящего как древности маяк.

Сомелис:

Уж лучше помолчите. Тут есть уши

что слышат лишнее, и рты что шепчут.

А муж – ревнивец…

( Она прерывается

В этот момент король Смарагад входит в комнату).

Смарагад:

… Сцена, просто прелесть.

Ты, Галеор, мне кажется, как дома

в палатах королевы. Говорят,

ты развлекаешь даму лучше,

чем грустный и унылый сюзерен.

Галеор:

Готов я скромно петь,

терзать с печалью лютню

как ради короля, так и его супруги.

Смарагад:

Действительно, поешь ты сладко.

Как птица симорг, ищущая пару.

А голос твой заставит трепетать любую женщину.

Он увлечет ее в водоворот безумной страсти…

И как давно ты здесь?

Галеор:

Я?.. С месяц.

Смарагад:

Да с летнего солнцестоянья.

И скольких из моих придворных дам

ты затащил в постель?

Иль должен я спросить,

кто возжелал тебя?

Галеор:

Нет никого, клянусь серпом луны…

В свидетели я Илилот возьму, ту что

влюбленным всем, как мать родная.

Смарагад:

Я понимаю. Рад бы был тому,

чтоб кто-то подтвердил твои слова,

но скромность нравов чудо в Юоросе.

Тут шлюх хоть пруд пруди.

(Поворачивается к королеве.)

Сомелис, не нальешь вина? Хочу я выпить

за целомудрие – дар редкий, дорогой.

Ведь за потерю могут покарать.

(Королева указывает на серебряный кувшин, стоящий на низком столике вместе с кубками из того же самого металла. Самаргад поворачивается спиной к остальным и наливает вино в три кубка, и словно случайно проводит ладонью над одним из кубков. Его он вручает Галеору. Другой дает королеве, а третий подносит к своим губам.)

Пусть каждый помнит свою роль,

вино вам разливал король.

Сие есть честь.

Мы пьем до дна

за королеву, короля,

и за тебя пьем, Галеор,

за песни бардов и наш спор.

(Король залпом выпивает кубок. Королева подносит свой кубок к губам и делает маленький глоток. Галеор поднимает кубок и смотрит в него.)

Галеор:

Смотрите, пена…

Смарагад:

…Пузыри…

мне даже кажется, они

сорвались с губ того, кто мертв,

кто тонет в бездне темных волн.

Сомелис:

Ваш юмор странен, господин.

Нет ни пузырика в вине.

Смарагад:

Тебе помедленней я лил.

(Галеору):

Ты не задумываясь пей.

Вино старинное вкусно,

а виноделы все мертвы…

(Поэт все еще колеблется, затем выпивает кубок залпом.)

Ну как на вкус тебе оно?

Галеор:

По вкусу точно как любовь,

если бы та была вином,

или конфетой на губах…

но яд мне горло сильно жжет.

(Он раскачивается, затем падает на колени, все еще сжимая пустой кубок.)

А я невинен. Никого

не обижал я никогда…

Но почему такая смерть

мне суждена?

Смарагад:

Отвечу я.

Испил ты сладкого вина

чтобы напиться навсегда,

чтоб не смотрел на королев.

чтобы не портил местных дев.

Когда же черви из могил

твой череп прогрызут до дыр,

ты саг любовных не споешь

и к дамам в гости не пойдешь.

Сомелис(медленно поднимаясь со своего места, вызывающе):

Король, узнает весь Юорос, про вероломство,

и мой рассказ перелетит за край болот,

что проклят навсегда не раз.

(Королева опускается на колено перед Галеором, который, распростершись, лежит на полу и умирает. Слезы падают из ее глаз, и она кладет руку на лоб Галеора.)

Смарагад:

Я вижу, он тебе был дорог.

Удавку бы накинуть скоро

на шею мягкую твою. Но нет -

я красоту люблю. Ступай быстрей

в свою кровать и жди меня,

приду…

Сомелис:

Я буду ждать,

и ненавидеть, и страдать.

И сердце станет словно сталь

лишь для червей моя печаль.

(Сомелис выходит, следом за ней Бэлти и другие женщины.

Два гофмейстера остаются.)

Смарагад (подзывая одного из гофмейстеров:)

Церковный сторож пусть придет

и тайно похоронит тело,

чтоб не было огласки делу.

(Гофмейстер выходит, король поворачивается к Галеору, который пока еще жив.)

А думал ведь себя увековечить,

теперь уж не получиться никак,

никто тебя не вспомнит даже.

Галеор(слабым, но хорошо различимым голосом):

Нет, все не так…

Я пожалел бы вас, король, но не хочу.

Иная роль мне сужена,

хоть выпил ад я весь до дна.

До мести миг остался мне,

пусть я погибну в сладком сне.

Занавес

Сцена 2

Зал аудиенций Смарагада. Король сидит один на двойном троне. Стражники с трезубцами дежурят у трона и возле каждого из четырех входов. Несколько женщин и гофмейстеров бродят по залу, исполняя какие-то мелкие поручения. Сарго, королевский казначей стоит в углу. Бэлти подходит нему, чтобы поговорить.

Бэлти:

Но почему король сегодня здесь?

Ведь нету дел у государства.

Он брови хмурит, гнев его

готов испепелить все царство.

Сарго:

Виной волшебник, Натанша,

что нечестивый чародей

и некромант, и сам злодей.

Бэлти:

Увы, я слышала о нем.

А вы знакомы? И как он?

Сарго:

Я не могу вам рассказать.

Не стоит это обсуждать.

Бэлти:

Вы интригуете меня.

Сарго:

Ну, хорошо, скажу я вам.

Есть те, кто думает, что сам

сын дьявола с волчицей пришел к нам отличиться.

Он смел и к низостям готов,

колдун и некромант…

без слов.

Бэлти:

И это все?

Сарго:

Ну, что еще…

Такие существа имеют запах.

От них воняет, как от старых книг,

от ведьм, от Зла – нечистого творенья,

и запах этот смертоносен – точно,

как трупов вонь, погибших от чумы.

Бэлти:

Достаточно, чтобы с ума свести.

Не нравятся мне те, кто плохо пахнет.

(Через парадные двери входит Натанша.

Он проходит широким шагом, опираясь на посох, и встает прямо перед Смарагадом.)

Сарго:

Теперь идти я должен…

Бэлти:

Не держу,

тем более что ветерок идет

с загнившей территории…

(Сарго и Бэлти расходятся в разные стороны)

Натанша( не преклонив колен и даже не поклонившись):

Вы вызвали меня?

Смарагад:

Да. Говорят,

что занят ты искусством запрещенным,

торгуешь тайным, демонов зовешь,

сон мертвецов ты без нужды тревожишь.

Что истина, что ложь, скажи мне честно?

Натанша:

Все истина, зову личей и ка,

Хоть и не те из душ, что ночью бродят,

И джины элементов остальных

Порою порученья выполняют.

Смарагад:

Что! Смеешь признаваться ты

в делах противных людям всех сословий?

Или забыл о тех ты казнях страшных,

что за деянья злые наши предки

ввели в Юоросе для всех злодеев оных?

В котел смолы кипящей ноги их опустят,

потом гвоздями к доскам приколотят

вареные конечности на дыбе.

Натанша:

Действительно… Законы ваши знаю,

и даже то, что есть запрет убийства.

Смарагад:

Что ты в виду имеешь?

Натанша:

…То, что

Вы, король, заполнили могил намного больше,

чем ваш слуга покорный – некромант,

который лишь места освобождал в могилах

поднимая мертвых. Или хотите вызвать тех,

кто подтвердит мои слова? Вот Фамостан -

он ваш отец – погиб, укушен ядовитой рыбой

в ванне, куда ее вы принесли тайком.

Или ваш брат Аладада,

которого по вашему совету

Снабдил расколотым копьем ваш егерь.

А он ведь вышел на болотного кота.

И мог того лишь только уколоть.

Однако это вестники всех тех,

Кого вы в эти годы погубили…

Смарагад(наполовину поднявшись со своего места):

Вся сажа ада, так ты смеешь мне дерзить?

Будь ты хоть человек, хоть дьявол,

с тебя живьем я кожу снять хочу,

и чтоб она свисала полосами, как юбка,

а кишки намотаем на брашпиль.

Натанша:

Слова… слова… Подобно пене

на берегу ручья. Ведь из людей никто

меня и тронуть пальцем не посмеет.

Я посохом взмахну, и круг огня

сметет все, что то есть вокруг меня…

Вам следует меня бояться сильно.

Ведь есть на то причины… потому

что знаю тайны, спрятанные вами,

и то, что в яму змей

вы душу превратили сами.

Где юноша, что звался Галеор,

который пел, играл на лютне,

и услаждал ваш мерзкий двор

своей талантливой игрой?

Убит. За что? За то, что

спел Сомелис молодой?

И это тоже знаю я,

а так же где его могила,

где червь могильный правит бал…

Смарагад(распрямившись, он скривился):

А ну-ка прочь! Я так устал.

Все вон! Все вон!

Ты – с глаз долой! Из Фараада!

А чтоб заставить поспешить…

Шерифам я велю побить

красавца злого неофита, чья

кожа словно эбонит, – Калгафа,

с кем ты так греховно нежен,

который у тебя за место девки.

Обдумай это хорошо, а то

Калгаф твой попадет

в сырой и мрачный склеп,

лишившись кишек.

Но за стенами священного Фраада

вы встретитесь, колдун,

коль поспешишь ты

город мой покинуть.

А если нет -

то встретишь палачей.

Натанша:

Король, запомни, если что случиться

с моим Калгафом

ад придет к тебе, поглотит и тебя

и твой дворец.

(Натанша уходит.)

Занавес

Сцена 3

Кладбище Фараада. Все заброшенно, и ветви полусгнившие кипарисов над потрескавшимися надгробными камнями, и полуразрушенные мавзолеи. Выщербленная луна сверкает через тонкие облака. Напевая, появляется Натанша. Натанша:

Беззубый вампир тихо песню бормочет, скрываясь от солнца дневного, он крылья расправить и полететь хочет туда где свинья умерла…

Калгаф появляется из-за полуразвалившейся двери склепа поблизости. В руках у него темный мешок. Он бросает его под ноги Натанши.

Калгаф:

Я поздравляю вас, учитель.

Натанша:

Как хорошо, что я велел тебе,

меня дождаться здесь, средь могил

и пробудить от утреннего сна,

когда лишь пьяный ходит средь руин.

Как и предвидел я, король был вероломен,

послал собак, чтобы тебя поймать,

он не рискует руку поднимать,

на тех, кто знает тайны колдовства.

Однако зуб он затаил и не простит,

а злобу выместит на том, кто слаб…

Беги из Юороса и все брось,

лишь дьяволы останутся с владыкой.

(Он замолчал, осмотрел могилы и мавзолеи.)

Эта земля просто подарок некроманту -

убийство на убийстве, и пред тем

как покидать сей край работы много.

Мой милый Калгаф, мы нашли страну

О коей мой знакомый говорил.

Вон молодые кипарисы пожелтели

от соков смерти из могилы Тамамары,

которая укрыла от глаз смертных

тебя. Смотри, вся надпись заросла

и имя тоже…

(Он шагнул к могилам, внимательно разглядывая землю, потом вытянул посох вдоль земли. В какой-то момент посох яростно закрутился в его руке, словно палочка экстрасенса, а потом ее кончик неожиданно ткнулся в землю.)

Вот та могила, что сокрыла Галеора.

Торф перекопан здесь и вся земля…

(Он повернулся в сторону Фараада, чьи башни смутно вырисовывались за некрополем. Подняв обе руки, он сплел пальцы, а большие пальцы словно рога уперлись в небо.)

А этот знак могуч, монарх ревнивый,

который так боится быть с рогами,

убийца, отрицающий вину.

(Поворачивается к Калгафу.)

Устроим церемонию сначала.

Достань кадило, круг я начерчу.

(Достает короткий меч и артхам из-под плаща и чертит широкий, глубокий круг на торфе, а потом другой внутри первого. Калдаф открывает темную сумку и вынимает четыре изукрашенных кадила, чьи ручки напоминают двойной треугольник – знак Макрокосма.

Он кладет их между кругами на одинаковом расстоянии друг от друга, и зажигает их. Потом некромант встает в центре внутреннего круга. Натанша передает артхам Калгафу, но оставляет себе магический посох, поднимая его над головой. Они оба поворачиваются к могиле Галеора.)

Натанша(распевая):

Мунтанут, маспрафа бати.

Вапвас руну, вха раскуту…

Скажи мне, слышишь ты меня, инкубус, мой кузен, явись.

Вечерняя заря пришла

из тьмы и мрака – появись.

Приди из глубины могил.

Прислушайся к словам владык,

мы сделку с адом заключим.

У вас есть вещь, что ищешь ты.

Лети сюда на крыльях сна,

оставь ту бездну, где живешь.

Войди в могилу, где тела

лежат погибших мертвецов,

восстань из гроба до конца.

Шагай старинною тропой

согласно мантре, что дана,

вора вофа фасаидон,

да пусть прибудет сила

с тобой… сорфа наградиа

Явись из царства смерти…

(После паузы.)

Ватч пантари вора награбан.

(Закончено заклятие некроманта.)

Калгаф:

За, мозадрим: вачама вонх разан.

Да, мастер, вонх сотворит остальное.

(Эти слова были на умленгфе – древнем языке Зотика, который использовали ученые и волшебники.

А тем временем земля раздалась и из-под нее поднялся лич Галеора с землей на лице, руках и одежде.

Он, угрожающе волоча ноги, подошел к внешнему кругу.

Натанша поднял посох, а Калгаф – артхем, контролируя мятежный дух.

Лич отступил.)

Лич(тонким, нечеловеческим голосом):

Вы вызвали меня,

Вы вызвали меня, По своему желанию.

Натанша:

Ты поступай, как мы сказали,

ступай по переулкам и дворам

тем, что заброшены давным-давно.

Скрывайся от Луны и глаз мужчин,

ты должен отыскать вход во дворец,

тот, что известен мертвым королям,

и залами, известными лишь духам.

Найдешь ты там палату Сомелис

и совратишь ее, как все инкубы

поступают в мире.

Линч:

Вы приказали, я лишь подчиняюсь.

(Линч уходит. Когда он исчезает из поля зрения, Натанша выходит из круга, и Калдаф гасит кадила и начинает складывать их в сумку.)

Калдаф:

Куда теперь?..

Натанша:

…Куда ведут дороги

Подальше от границ Юороса.

Не станем ждать, когда созреет плод

посеянного нами Зла.

Преподнесем тому урок,

кто захотел любимого миньона

и моего псаломщика, на ложе

в палате пыток уложить.

Калдаф и Натанша (уходят, распевая):

Вот для вампиров жирный путник,

что в одиночестве бредет,

его утащат в ад могилы,

и на обед он нам пойдет.

Занавес

Сцена 4

Спальня королевы. Сомелис полусидит, полуоткидывается на уютном диване. Входит Бэлти с дымящейся чашей в руках.

Бэлти:

С вином хранящим теплоту всех прежних лет,

и специями с дальних островов,

что на востоке,

смешала я вот этот хип-по-крас,

и подогрела.

Теперь испей и с легкостью уснешь.

Сомелис(плавным движением оттолкнув чашу):

Вот так вот выпью то, что Галеор,

и в путь отправлюсь дальний из дворца

туда, где тени Зла от гибельного солнца.

Яд убивает медленно но верно,

ведет туда, куда ушла любовь

столь ненавистная для короля.

Бэлти:

Тогда я вам немного поиграю,

одну из песен, что пел Галеор.

(Она берет цимбалы и поет.)

Одинокая в розовом мраке небес

Светит в небе одна золотая звезда

Вот печально звеня, соскользнула она

Вниз к земле и сгорела совсем.

Прибыл ночью мой любимый

Лишь печаль в его глазах

За любовью он поднялся

Из могил, где вечный мрак.

(Она прервала пение, поскольку раздались шаги.

Кто-то подошел к спальне королевы.)

Сомелис:

Кто там идет? Боюсь, что сам король.

(Дверь резко открывают, и входит оживленный злодеем линч Галеора.)

Бэлти:

Откуда эта тварь сюда явилась?

Откуда эта грязь? Вы только посмотрите!

Похож на Галеора.

Невозможно!

(Лич осторожно выступает вперед и начинает что-то невнятно бормотать.)

Сомелис:

Но если ты и в самом деле Галеор,

ты с легкостью ответишь на вопрос:

кто был ваш друг, кто счастья вам желал?

(Бэлти бросилась мимо гостя, который, казалось ее не замечал.)

Но если вы злодей, одетый Гелиором,

то я произнесу святое имя,

взову к святой богине Илилоте.

(При имени богини руки и тело линча задрожали, словно он столкнулся с неведомым противником.

Когда постепенно дрожь унялась, жидкое пламя смерти вспыхнуло в глазах мертвого и на его лице теперь была написана нежность и смущение.)

Галеор:

Как прибыл я сюда?

Я весь в сомнениях.

Мне кажется, что я был мертв,

и люди закопали мое тело

в сухой земле.

Сомелис:

Здесь тайна, ну, а время мало.

Но вижу, что ты – Галеор.

Никем другим ты быть не можешь.

Я думала ты умер, ты – живой,

полон любви и знаешь, что взаимна

Она… Мне больше нечего сказать.

Галеор:

Как знать…

Ведь должен быть я мертв,

а вижу я тебя и слышу.

Любовь сжигает мои вены,

где правит ныне смерть-зима.

Сомелис:

Как знать?

Что можешь вспомнить?

Галеор:

Немного. Лишь ночную тишину,

которая царила слишком долго,

пока не зазвучал тот самый голос -

высокомерный и надменный глас.

Он цену предложил за службу,

но вспомнить не могу я-за какую.

Теперь сомнений полон я,

но ощущаю как кто-то там

один во тьме боролся

с негодяем, и кто-то – голос был другой -

призвал бежать прочь от злодея.

Сомелис:

Я верно думаю,

замешен некромант тут.

Поднял тебя из гроба и прислал

ко мне. Узнать бы лишь зачем?

Наверняка намеренья его

не отличались чистотою нравов.

Но есть проблема, Бэлти вот ушла

наверное к Смарагаду. Наш король

тут будет скоро, в этом нет сомненья.

Тогда убьют тебя повторно, точно…

(Королева идет к двери, закрывает ее и запирает на тяжелый металлический брус, вставив его в массивные гнезда. Потом, достав платок и кувшин с водой она смывает могильную грязь с лица и рук Галеора и приводит в порядок его одежду. Они обнимаются. Линч целует женщину и гладит ее щеки и волосы.)

Твои прикосновения приятны,

нежны и ласковы, как были ране.

И все же твои губы, твои руки…

Ты холоден, как смерть, но я тебя согрею,

сожму в своей постели и объятьях.

И до того, как меч падет карая,

мы тайну разрешим…

(Тяжелые шаги за дверью и громкое бормотание голоса, а потом металлическое клацанье, словно кто-то стучит рукояткой меча о дверь.)

Занавес

Сцена 5

Королевский павильон в дворцовом саду.

Смарагад сидит во главе длинного стола, заставленного кубками, винными и ликерными бутылками, часть которых лежит на боку, другие – полупустые. Сарго и Боранга сидят на скамейке у основания стола. Дюжина собутыльников склонились над своими бокалами, некоторые лежат на полу и на скамьях.

Сарго и Боранга(сидят и поют):

В старые дни жил веселый вампир,

темную кровь у людишек он пил,

без кубка и без бутылки

из вен мертвецов он пил.

А мы будем пить из кубков

берилловых и золотых,

вино годов старинных,

кровавых и золотых.

(Наступила тишина, в то время как певцы хриплыми голосами продолжали распевать.

Смарагад наливает себе и выпивает кубок вина, потом наливает снова.)

Боранга(очень тихим голосом):

Устал он или раздражен,

но пьет сегодня наш король

так, словно хочет утопить свой страх

на дне бокала.

Сарго:

Он перепил всех наших пьяниц,

что возле бочки возлежат…

Все потому, что некромант

нарушивший страны законы

зашел поутроу к королю…

Что говорить, а мне хватило

той вони, что от Натанши

наполнила весь зал дворца,

как он вошел…

Потом я сюзерену предложил

позвать рабов, чтоб принесли

кадила, опахала, чтобы разогнать

вонь некроманта.

Боранга:

Все говорят, что этот Натанша

и друг его цветной исчезли оба.

Хотя куда ушли – никто не знает.

Весь Фараад наполнен слухами.

А я бы не дал дичи ни куска, ни

заливного из хвоста за мага.

Давай-ка лучше песенку споем:

(Они поют)

Вор в доме,

вор в доме,

Что делать хозяину?

Вызывать Тоусера

или сдохнуть смело.

(Входит Бэлти растрепанная, она задыхается.)

Бэлти:

Ваше Величество, безумие из ада…

Смарагад:

Случилось что?

Иль кто-то покусился на вашу честь?

Бэлти:

Нет, я про королеву.

Из спальни я ее поспешно прибежала.

Смарагад:

И что там с королевой?

Вы бросили ее? Она одна?

Бэлти:

Нет, не одна…

К ней гость, пришел,

мертвец.

Смарагад(приподнимаясь со своего места):

Что хочешь ты сказать?

Гость и мертвец?

Но мертвецы не ходят…

И почему ты прибежала так сюда,

с распущенными волосами?

Бэтли:

Там был сам Галеор.

Смарагад:

Ах!

Но будь я проклят!

Лежит в земле он, если слуги

меня не обманули этим утром…

Бэтли:

Нет!

Он вернулся. Прямо к королеве.

Он весь в земле и верно из могилы,

и адские огни в его глазах пылали.

Смарагад(вставая):

Подробней расскажи,

хотя не верю.

Нет!

Живой он или мертвый,

что делает он в спальне королевы?

Бэтли:

Не знаю, как пришел он, почему.

Но королева говорила с ним,

а я помчалась к вам.

Смарагад:

Сарго, Боранга, слышали вы это?

За мной! Посмотрим, что там происходит!

Разворошим гнездо кошмара!

(Король направляется к двери, в сопровождении всех остальных.)

Чума всех побери!

Какая вонь идет от этих стен!

И где охрана?

Отрежу уши им тупым серпом!

Залью глаза мочой кипящей

за то, что пропустили

в спальню королевы незнакомца,

будь это гоблин, линч иль человек.

Занавес

Сцена 6

Зал перед спальней Сомелис. Входит Смарагад, Сарго, Боржа и Бэлти, в сопровождении двух гофмейстеров. Король пытается открыть дверь спальни королевы. Обнаружив, что она не открывается, он, вытащив меч, бьет по двери его рукоятью, но без ответа.

Смарагад:

Кто запер эту дверь? Неужто королева?

Клянусь, что больше никогда

она не станет двери закрывать,

когда мы выбьем эту. Я сам ее

закрою… на гробу! Боранга, Сарго,

навалимся все дружно.

(Все трое наваливаются на дверь, но не могут выбить ее. Сарго сильно пьяный, теряет равновесие и падает. Боранга помогает ему встать на ноги.)

Построив сей дворец, мои отцы

так постарались. Все двери

противостоят осаде.

Боранга:

Машины для осады в арсенале.

Тараны, что свернут любые башни,

пробьют врата любой из крепостей.

Я, если разрешите, за народом,

тараны с арсенала принесем.

Смарагад:

Не нужен легион, ведь все узнают,

что зло таится в спальне королевы.

Я не привык стучаться в эти двери…

Но пытки ждут того, кто все затеял,

они сведут с ума кого угодно.

Сарго:

Но если это в самом деле бард,

то вызвал его к жизни из могилы

тот самый некромант, тот Натанша.

А может он призвал и прочих мертвых

из склепов, из могил и из глубин,

куда мы прятали тела казненных ночью?

Тут нужен экзорцизм.

Священник есть, чтоб провести обряд.

Смарагад:

Я сильно сомневаюсь, что волшебник

проклятый некромант – поднял из мертвых

чудовище. Но ни тебя, и не Борангу

я не зову с собой.

(Поворачивается к гофмейстерам.)

Вы принесите мне вязанку дров и

сырой нефти.

Боранга:

Ах, господин мой, цель ваша какова?

Смарагад:

Вы скоро сами все, мои друзья, поймете.

Бэлтис:

Но там ведь окна есть. Они большие.

По лестницам подняться может стража

и отпереть дверь в спальню королевы.

В опасности она быть может оказалась,

ведь демон к ней пришел.

Смарагад:

И я об этом.

Он по всему желанный гость

в сей спальне,

поэтому закрыты эти двери.

А я не вор, чтоб лазить в окна…

(Возвращаются гофмейстеры, неся охапки хвороста и фляги сырой нефти.)

Сложите хворост.

Поливайте нефтью…

и поскорей…

(Гофмейстеры повинуются. Смарагад хватает один из светильников, развешенных по залу, и бросает на кучу хвороста. Немедленно огонь взлетает вверх по двери.)

Я подогрею ложе черного разврата,

сожгу вертеп в пределах стен дворца.

Боранга:

Да вы сошли с ума?

Спалите весь дворец!

Смарагад:

Огонь пожара скверну всю очистит.

Вот только мало дров огню,

сюда бы колдуна и прихвостня его.

(Огонь быстро распространяется по занавескам прихожей. На пол падают куски горящей ткани. Бэлти и гофмейстеры убегают.

Фрагмент горящего гобелена валится на Сарго.

Качнувшись, тот падает в огонь. Не в силах подняться, уползает, кричит, одежда ее пылает. Искры падают на королевскую мантию.

Король с проворством сбрасывает ее. Огонь поедает дверь и от нее отваливается большой деревянный фрагмент.

Пламя вспыхивает с новой силой. Боранга и Смарагад отступают.)

Боранга:

Ваше Величество, дворец горит…

Нам нужно поспешить, чтобы спастись.

Смарагад:

Вы говорите мне, огонь бессилен?!

Ах, это замечательный огонь!

Он скроет тайны этой спальни,

и принесет душе покой.

Пусть остается только пепел,

хоть трупов некроманту нет…

Боранга:

Сир, мы должны идти…

Смарагад:

Пойдем, иначе будет поздно,

мы дело сделали свое.

Оставь меня, Боранга…

Я зарежу развратников, покуда не сгорели

(Размахивая мечом, он прыгает через упавшую дверь в пылающую палату.)

Занавес

Посланец с Марса

Все это произошло осенью 1947 года, за три дня до ежегодного футбольного матча между командами Стенфорда и Калифорнийского университета, когда необычный гость из космоса приземлился в середине огромного стадиона в Беркли, где должен быть состояться матч.

В городах на берегах залива Сан-Франциско, в Беркли, Окленде, Аламеде и в самом Сан-Франциско, толпы людей видели в небе космический корабль, спускавшийся замедленно, и указывали на него друг другу. Мерцая медно-золотистыми бликами, корабль опускался по безоблачному осеннему лазурному небу, и над стадионом трасса его шла в виде медленно раскручивающейся спирали. Он абсолютно не походил на любой из известных типов воздушных кораблей и имел длину около сотни футов.

Форма корабля была яйцевидной и при этом более или менее угловатой, причем поверхность разделялась на десятки различных плоскостей со множеством ромбовидных люков из пурпурного материала, иного, чем тот, из которого был выполнен корпус. Вид корабля даже с первого взгляда наводил на мысль об изобретательном гении, о профессиональном мастерстве какого-то чужого мира; о людях, чьи представления о механической симметрии были определены эволюционной необходимостью, а органы чувств отличны от наших.

Тем не менее, когда этот странный космический корабль наконец приземлился, в городах на побережье залива начали распространяться противоречивые слухи, касающиеся цели прибытия корабля и места его отправления. Были люди, опасавшиеся вторжения зарубежного противника, думавшие, что странный корабль означал объявление давно замышляемого нападения русских или китайских Советов, или даже Германии, чьи намерения также были под подозрением. И тревогу испытывали многие из тех, кто делал предположения о страшном внеземном вторжении из далеких миров, полагая, что пришельцы, возможно, имели враждебные намерения.

В это время безмолвный, неподвижный, без признаков жизни в нем корабль покоился на стадионе, где вокруг начали собираться любопытные. Эти толпы, однако, очень скоро рассеялись по приказу гражданских властей, поскольку были неясными и намерения пришельцев, и место, откуда они прибыли. Стадион был закрыт для публики; а на случай враждебных действий на верхних рядах трибун установили пулеметы и разместили роту морской пехоты; бомбардировщики патрулировали воздушное пространство, находясь в боевой готовности, чтобы сбросить свой смертоносный груз на сверкающий медью корабль. В научных кругах интерес к кораблю был очень высок, и была создана большая группа ученых, химиков, металлургов, астрономов, астрофизиков и биологов для посещения неизвестного объекта и его изучения. Когда на следующий день местные обсерватории выпустили бюллетень, что предыдущей ночью они вели наблюдения за кораблем, приближающимся к земле, то факт внеземного происхождения корабля стал бесспорным с точки зрения большинства. Преобладали противоречивые мнения по поводу того, прибыл ли корабль с Венеры, Марса, Меркурия или с одной из планет другой солнечной системы.

Но большинство высказывалось в пользу ближайших планет, в особенности Марса: те, кто наблюдал появление корабля, сумели определить, что траектория указывает именно на него.

И в течение всего дня, пока кипели дискуссии, пока в местных газетах и прессе всего цивилизованного мира выходили экстренные выпуски со странными и мрачными заголовками; пока в общественном мнении преобладали то страх, то любопытство, а морские пехотинцы и летчики вели наблюдение, пытаясь обнаружить признаки возможной враждебности, неопознанный летающий объект оставался безмолвным и неподвижным.

Наблюдение с помощью телескопов и биноклей велось с ближайших холмов; но было выявлено немногое из того, что касалось характера этого объекта. Те, кто вел наблюдение, видели, что многочисленные иллюминаторы были выполнены из стекловидного материала, более или менее прозрачного; но за ними не виделось никакого движения; а вспышки на необычайном оборудовании, просматривавшемся сквозь иллюминатор, не привлекали внимания наблюдателей. Они полагали, что один из иллюминаторов, больший, чем остальные, представляет собой что-то вроде входного люка; но никто не подходил открыть его; а за ним просматривалась странная на вид сеть неподвижных катушек, стержней, цилиндров, которые мешали разглядеть внутренности корабля.

Люди считали, что гости не менее осмотрительны в отношении чужой среды, чем местные жители в отношении корабля. Возможно, пришельцы опасались показаться перед людьми; возможно, они сомневались в пригодности земной атмосферы для дыхания, либо просто планировали нанести страшный удар с помощью какого-то невообразимого оружия.

Начало формироваться и третье направление общественного мнения наряду с теми, кто испытывал страх, и теми, кто удивлялся и размышлял. В университетских кругах и среди спортивных болельщиков росло возмущение, что этот странный корабль позволил себе недопустимую вольность занять стадион перед предстоящим спортивным событием.

Городским властям подали прошение с просьбой убрать объект со стадиона. Огромный металлический объект, независимо от того, откуда и почему он появился, не должен мешать такому всеми любимому и имеющему первостепенное значение событию, как футбольный матч.

Несмотря на поднятую суматоху, объект не сдвинулся с места ни на дюйм Многие люди начали высказывать догадки, что гости пострадали от условий космического полета или что они погибли, будучи не в состоянии вынести силу тяготения и атмосферного давления Земли.

Было решено не приближаться к кораблю до утра следующего дня, когда его посетит исследовательский комитет. Днем и ночью в Калифорнию на самолетах и на ракетоносцах спешили ученые из многих штатов.

Предлагалось ограничить численность комитета. Среди счастливчиков-ученых, избранных в этот комитет, был Джон Гейлард, помощник астронома в Обсерватории Мт. Уилсона Гейлард представлял более радикальное и свободно мыслящее направление и получил известность своими теориями обитаемости ближних планет, в частности Марса и Венеры. Он давно отстаивал идею разумной и высокоорганизованной жизни в этих мирах и даже опубликовал не один научный труд на эту тему, где подробно разрабатывал свои теории. Новости о корабле вызвали у него глубокое волнение. Он был одним из тех, кто накануне наблюдал мерцание и не поддающееся классификации пятно в космосе за пределами лунной орбиты, и даже тогда предчувствовал истинный характер события. Остальные члены группы тоже считались независимыми и откровенными в своих суждениях, но ни один из них не был так глубоко и серьезно заинтересован в работе, как Гейлард.

Годфри Стилтон, профессор астрономии Калифорнийского университета, также вошедший в комитет, выбран был, вероятно, как антитеза Гейларду по взглядам и склонностям Ограниченный, догматичный, скептический во всем, что не могло бы быть доказано с помощью свидетельства или правил; презиравший все, лежащее за пределами прямого эмпиризма, он неохотно признавал внеземное происхождение объекта и даже возможность органической жизни на других планетах.

Интеллектом такого же типа обладали и некоторые его коллеги.

Кроме двух этих ученых и их коллег, в комитет вошли три газетных репортера, а также шеф местной полиции, Уильям Полсон, и мэр города Беркли, Джеймс Грешем, понимавший, что в комитет следовало включить и членов правительства, В состав комитета было включено сорок человек; и в резерве за пределами стадиона находилась группа опытных механиков, оснащенных ацетиленовыми горелками и режущими инструментами на случай необходимости вскрытия корабля.

В девять часов утра уполномоченные по исследованию вошли на стадион и приблизились к сверкающему многоугольному объекту. Многие испытывали страх, вызванный неведомой опасностью; но в большей степени они чувствовали оживление, острейшее любопытство и исключительное изумление. Гейлард особенно остро ощущал космическую тайну и, приближаясь к золотисто-медному кораблю, испытывал восхищение; у него немного кружилась голова, как у человека, который находится на краю бездны непознаваемых тайн и чудес чужого мира. Гейларду казалось, что он стоит на грани соразмерного и несоизмеримого, конечного и бесконечного.

Остальные члены группы были в меньшей степени полны таких же эмоций. И даже твердолобый, лишенный воображения Стилтон испытывал странное беспокойство, которое, будучи мнительным по природе, он приписывал погоде или «печеночной колике».

Необычный корабль, как и прежде, находился в полной неподвижности. Некоторые опасения тех, кто ожидал засады, рассеялись при приближении к кораблю; а надежды тех, кто ожидал проявлений дружелюбия, не оправдались. Группа собралась у главного люка, который, подобно остальным, имел форму огромного алмаза. Он находился на высоте нескольких футов над их головами в вертикальной плоскости корпуса; и они стояли, вглядываясь сквозь розовато-лиловую прозрачную дверь люка в незнакомые сложные механизмы корабля, как сквозь огромные витражи окна собора.

Никто не знал, как поступить дальше; казалось очевидным, что члены экипажа если они живы и в сознании не спешат предстать перед людьми, желающими изучить их делегация решила подождать несколько минут, прежде чем вызвать службу механиков с ацетиленовыми горелками и инструментами. Прогуливаясь вокруг корабля, люди изучали металл покрытия, предположительно сплав меди и красного золота, закаленного до исключительной твердости способом, не известным в металлургии. Не было видно никаких соединений между плоскостями и гранями, и вся огромная оболочка, кроме прозрачных люков, вполне вероятно, была изготовлена из единого листа такого прочного сплава.

Гейлард стоял, вглядываясь в главный люк, в то время как его спутники прогуливались вокруг корабля, ожесточенно споря. Каким-то образом он почувствовал, что должно произойти что-то чудесное и необычное, когда огромный люк начал медленно открываться с помощью невидимого механизма и створки разошлись по обе стороны. Но трепет, который он ощутил, не был трепетом удивления. Не удивился он и тогда, когда металлический трап, состоящий из узких ступенек (несколько большего размера, чем у стремянки) начал постепенно опускаться из раскрытого люка и достиг земли у ног Гейларда.

Эти действия произошли бесшумно, без малейшего скрипа или лязга, но все присутствующие заметили их и в большом волнении поспешили к ступенькам. Но против их ожиданий, никто не вышел из корабля, и внутренняя часть оказалась видна не лучше, чем сквозь прозрачные люки. Они ждали какого-нибудь необычного марсианского посланца, какого-нибудь яркого, фантастичного полномочного представителя Венеры, спускающегося по трапу, но никто не появился. Царили тишина и безлюдье, поражало сверхъестественное техническое совершенство механизма. Казалось, что огромный корабль это живой организм, обладающий собственными нервами и мозгом, скрытыми под металлической обшивкой.

Открытый вход и трап, очевидно, были знаком приглашения, и после некоторых колебаний ученые решили войти в корабль. Некоторые все еще боялись трапа, и пять человек из сорока осмотрительно решили остаться снаружи, но остальных охватили любопытство и энтузиазм исследований, друг за другом они поднялись по трапу.

Они увидели, что изнутри корабль еще более удивителен, чем снаружи. Он оказался достаточно просторным и разделенным на несколько больших отсеков, два из которых, в центре, были обставлены низкими диванами, обитыми мягкой, блестящей, пушистой тканью серовато-опалового цвета. Другие отсеки, в том числе аванкамера у входа, были заняты оборудованием, движущая сила и принципы работы которого были в равной степени неясными Аля самых квалифицированных исследователей.

При изготовлении этого оборудования использовались редкие металлы и необычные сплавы, и некоторые из них трудно было классифицировать. Около входа имелось подобие треногого стола с панелью управления, странные ряды кнопок и выключателей были не менее таинственны, чем тайнопись на какой-нибудь криптограмме. Корабль, очевидно, оказался необитаемым, и не было никаких следов земной либо внеземной жизни.

Бродя по отсекам корабля и дивясь сложным техническим загадкам, окружавшим их, члены делегации и не догадывались, что главный люк закрылся так же спокойно и бесшумно, как и открывался. Они не слышали и предупреждающих криков тех пяти коллег, которые остались снаружи.

Первым знаком чего-то неблагоприятного были внезапный крен и подъем корабля. Пораженные, они посмотрели на прозрачные люки и увидели бесконечные ряды трибун, окаймлявших гигантский стадион. Космический корабль с невидимой системой управления быстро поднимался в воздух по спирали. Он уносил в какой-то неизвестный мир целую делегацию отважных ученых, попавших на борт вместе с мэром города Беркли, шефом полиции и тремя имеющими особое задание репортерами, надеявшимися заполучить сверхсенсационную новость для своих уважаемых журналов.

Ситуация была беспрецедентной и более чем удивительной; люди по-разному на нее реагировали, но во всех случаях присутствовали испуг и изумление. Одни были слишком ошеломлены и сбиты с толку, чтобы осознать возможные последствия; другие пришли в ужас и возмущение.

– Это же насилие! – громко закричал Стилтон после того, как немного пришел в себя от неожиданности.

Такие же восклицания исходили и от других ученых с похожим темпераментом: все они сознавали, что в этой ситуации необходимо что-то сделать и что кто-то (к сожалению, они не могли определить, кто именно) должен был быть наказан за такую недопустимую дерзость.

Гейларда, разделявшего общее волнение, охватил энтузиазм удивительного космического путешествия, предчувствие межпланетного приключения. Он ощущал мистическую уверенность в том, что он и другие отправились в путешествие к миру, где человек ранее не был. Он полагал, что именно с такой целью необычный корабль опустился, на землю, и люк открылся, чтобы приглашенные вошли в него. Какая-то скрытая далекая сила управляла каждым движением корабля и вела его к определенному месту назначения. Нечеткие образы безграничного космоса, его величия, неизведанности заполнили воображение Гейларда, и яркие картины внеземной жизни уже сияли перед ним.

Каким-то непостижимым образом он понимал, что его страстное желание проникнуть в тайны мироздания будет вскоре удовлетворено; и что он (если не его спутники) с самого начала был похищен и пленен в взлетевшем космическом летательном аппарате.

Шумно и многословно обсуждая свое положение, собравшиеся ученые поспешили к иллюминаторам, чтобы взглянуть на тот мир, который они покинули. В один момент они поднялись выше облаков. Весь район залива Сан-Франциско, как и побережье Тихого океана, простирался под ними, словно огромная рельефная карта; они уже видели кривизну горизонта, который, казалось, покачивался и отступал по мере того, как они поднимались. Перспектива полета вызывала у ученых благоговение; но нарастающее ускорение, обеспечивающее скорость более высокую, чем у воздушных кораблей, огибавших земной шар в пределах стратосферы, вскоре заставило ученых сесть на удобные диваны. Разговоры утихли, вскоре все начали испытывать перегрузку почти невыносимое сжатие, как в металлических тисках.

Однако когда они улеглись на мягкие диваны, то ощутили необъяснимое облегчение. Казалось, от этих диванов исходила какая-то энергия, облегчавшая стресс от возрастающей гравитации, связанной с ускорением, и дающая возможность переносить ужасающую скорость, с которой космический корабль покидал слои земной атмосферы. Наступило время, когда они смогли встать и ходить по кораблю. Их ощущения в целом были почти нормальными; хотя в отличие от начального этапа полета, теперь возникла странная легкость, которая вынуждала их делать шаги короче, чтобы не наталкиваться на стены и оборудование. Вес людей стал меньше, чем на Земле, но его потеря не вызывала дискомфорта или недомогания и сопровождалась приятным возбуждением.

Они сознавали, что вдыхают разреженный бодрящий воздух, почти не отличающийся от того, что на горных вершинах, но с одним-двумя незнакомыми элементами и привкусом азота. Такой воздух усиливал веселость, немного учащал и дыхание, и пульс.

– Проклятье! – выкрикнул возмущенный Стилтон, как только обнаружил, что и движение корабля, и состав воздуха регулировались по системе дистанционного управления. – Это противозаконно, это нарушение приличий и порядка! Правительству США немедленно следует что-то предпринять!

– Боюсь, – заметил Гейлард, – что мы вне юриспруденции США и всех других правительств Земли. Ни один реактивный самолет не смог бы достичь воздушного пространства, которое мы проходим; спустя минуту мы достигнем межзвездного пространства. Предположительно, этот корабль возвращается туда, откуда прибыл, и мы летим в нем.

– Абсурд! Бессмыслица! Насилие! – голос Стилтона был подобен рычанию и слегка приглушен за счет воздушной среды. – Я всегда придерживался мнения, что космическое путешествие абсолютно несбыточно. Даже ученые Земли не смогли изобрести космический корабль; и нелепо допускать, что высокий интеллект, способный на такое изобретение, мог бы существовать на других планетах!

– Как же в таком случае, – спросил Гейлард, – вы оцениваете данную ситуацию?

– Этот корабль, конечно, дело рук человека. Это, должно быть, новый и сверхмощный тип реактивного самолета, изобретенный русскими, оснащенный автоматическим или радиоуправлением, что, вероятно, позволит нам приземлиться в Сибири после путешествия в верхних слоях стратосферы.

Гейлард улыбнулся с мягкой иронией; он почувствовал, что может спокойно прекратить этот спор. Отойдя от Стилтона, который с угрожающим видом рассматривал через иллюминатор удаляющую Землю, береговые линии Северной Америки вместе с Аляской и Гавайским островами, Гейлард присоединился к тем, кто продолжал осмотр корабля.

Некоторые ученые все еще считали, что на корабле, должно быть, все же находятся живые существа; но тщательный осмотр каждого отсека, каждого угла и щели привел к прежним результатам. Отказавшись от поисков, люди начали снова осматривать машинное оборудование, движущую силу и принцип работы которого они все еще были не способны постичь. Озадаченные и растерянные, ученые рассматривали панель управления, на которой кнопки сами время от времени опускались и поднимались, как будто их касалась невидимая рука. После таких манипуляций каждый раз следовали некоторые изменения скорости либо смещение курса, возможно, чтобы избежать столкновения с обломками метеоритов. Хотя люди ничего определенного не смогли узнать о двигателях, вскоре выяснились некоторые странные факты. Двигатели не были реактивными, так как не наблюдалось шумов и вспышек. Работа делалась бесшумно, отсутствовала вибрация. Не виделось никакой механической работы, кроме изменения положений кнопочных переключателей, да некоторые приборы вдруг начинали светиться голубым светом. Этот свет, холодный, как сверкание арктического льда, не походил на электрический, он наводил на мысль о неизвестном виде радиоактивности.

Спустя некоторое время Стилтон присоединился к тем, кто стоял около панели управления, и, с возмущением бормоча что-то о незаконных и противонаучных действиях, он некоторое время смотрел на клавиши, а затем, сжав пальцами одну из них, попытался осуществить управление движением корабля.

К его удивлению (и удивлению его спутников), клавиша осталась неподвижной. Стилтон нажимал все сильнее, вены выступили у него на руке, и струйки пота потекли По лицу. Затем он с отчаянным усилием попробовал и другие клавиши, но результат был тот же. Очевидно, работать у панели мог только невидимый оператор.

Повторяя свою попытку, Стилтон подошел к клавише большого размера и иной формы. Прикоснувшись к ней, он вскрикнул от боли и с трудом отдернул руку. Клавиша была холодной, как будто имела температуру абсолютного нуля; она действительно обожгла его пальцы ледяным холодом. После этого он отказался от дальнейших попыток вмешательства в работу приборов.

Гейлард, понаблюдав это «представление», перешел в один из главных отсеков. Сидя на исключительно мягком и упругом диване, он любовался захватывающим зрелищем. За бортом весь мир, огромный, сияющий, многоцветный, проплывал перед кораблем в черном звездном пространстве. Ужасающие космические бездны, немыслимая бесконечность наплывали, и Гейлард в течение нескольких мгновений испытывал боль и головокружение, осознавая все это, он был охвачен всеподавляющей, необъяснимой паникой.

Позднее странным образом чувство страха уступило место восторгу от надежды на путешествие по безмолвным небесным просторам и пустынным берегам. Забывая об опасностях, об ужасном отчуждении от привычной человеку окружающей среды, Гейлард погрузился в магическое ощущение своего чудесного путешествия и необычной судьбы.

Остальные его спутники были менее способны самостоятельно ориентироваться в таких странных обстоятельствах. Бледные и подавленные, с чувством невосполнимых потерь и страхом перед сплошными опасностями и головокружительной путаницей, они наблюдали удаляющуюся Землю, с которой попали на корабль так неожиданно и необъяснимо. Многие из них от страха лишились речи, поскольку более четко осознали свое бессилие в плену у могущественной и непознаваемой силы.

Некоторые пытались бессвязной и громкой болтовней скрыть свое смятение. Трое репортеров жаловались на невозможность связи с журналами, представителями которых являлись. Джеймс Грешем, мэр, и Уильям Полсон, шеф полиции, пришли в замешательство и растерянность, не зная, что делать и что думать. Они находились в обстоятельствах, которые, казалось, полностью аннулировали их обычную гражданскую значимость. А ученые, как и можно было ожидать, разделились на два лагеря. Более радикальные и предприимчивые приветствовали все, что ждало их впереди (ради познания); в то время как остальные принимали судьбу с разной степенью опасений, протеста и сопротивления.

Прошло еще несколько часов; и Луна, ослепляющий символ одиночества в этой огромной бездне, осталась позади вместе с ее возничим, Землей. Корабль летел в одиночестве по космическим просторам, по вселенной, величие которой было откровением даже для астрономов, знакомых с размерами и множественностью солнц, туманностей и галактик. Тридцать пять человек были оторваны от своей родной планеты и брошены через немыслимые беспредельные пространства со скоростью, значительно превышающей скорость любой планеты или спутников в солнечной системе. Было трудно определить скорость движения корабля; но некоторое представление о ней можно было составить, исходя из скорости, с которой Солнце и близкие к нему планеты Меркурий, Марс, Венера изменяли свое относительное положение. Казалось, они летели в небесах, как шарики из рук жонглеров.

Очевидно, в корабле существовала некая искусственная гравитационная сила, так как невесомость, которая в ином случае была бы неизбежной, не чувствовалась вообще. Еще ученые обнаружили, что воздух поступал из неких цистерн необычной формы. Кроме того, в корабле имелась какая-то скрытая отопительная система либо система изоляции от низких космических температур; температура внутри корабля оставалась постоянной, около 65–70 стандартных марсианских единиц.

Глядя на часы, некоторые члены группы забывали, что по-земному в Сан-Франциско уже полдень, хотя даже на лишенных воображения производили впечатление как абсурдность деления суток на 24 часа, так и постоянный солнечный свет за иллюминаторами.

Люди стали ощущать голод и жажду, и они громко заявляли об этом. Вскоре, как бы в ответ на их слова, из металлической стены бесшумно появились некие панели (как в табльдоте или ресторане), и открылся ряд длинных буфетов, на которых стояли необычные расширяющиеся кверху кувшины с водой и супницы, наполненные доверху неизвестной едой.

Слишком удивленные, чтобы подробно комментировать такое чудо, члены делегации решили попробовать еду и напитки. Стилтон, мрачный и возмущенный, отказался и остался единственным воздержавшимся.

Вода была вполне приемлемой, хотя и была несколько солоноватой, как если бы ее добыли из артезианских колодцев; а еда представляла собой красноватые макаронные изделия (относительно состава и типа которых химики колебались), она утолила муки голода, даже если и не была аппетитной.

После того как земляне поели, панели закрылись так же бесшумно, как и открылись. Корабль стремительно час за часом продвигался в космосе до тех пор, пока Гейларду и его коллегам-астрономам не стало очевидным, что он направляется прямо к Марсу, либо пройдет очень близко от него на пути к какой-то более далекой орбите.

Мир красной планеты с его знакомыми приметами, так часто наблюдаемыми с помощью телескопов, и о характерных особенностях которого ученые подолгу спорили, начал неясно вырисовываться перед ними и увеличиваться в размере с фантастической быстротой. Затем они заметили значительное снижение скорости своего летательного аппарата. Движение не прекратилось при сближении с медно-красной планетой, но нос корабля несколько раз смещался, как если бы цель была скрыта в лабиринте среди звездной пыли. Вскоре не осталось сомнений в том, что местом их назначения оказался Марс Гейлард и другие ученые, более или менее близкие к нему по интересам и взглядам, были взволнованы, трепетно ожидая сближения с чужим миром. Затем металлический аппарат начал мягкую посадку на необычный ландшафт, на котором легко можно было различить хорошо известные «моря» и «каналы», уже близкие и поэтому кажущиеся огромными.

Вскоре корабль приблизился к поверхности красноватой планеты, он опускался по спирали по безоблачному ясному небу, и скорость была меньше, чем у парашюта. Вокруг тянулись прямые однообразные горизонты; они казались ближе, чем на Земле, не было видно ни гор, ни холмов или пригорков; вскоре корабль завис на высоте полмили или менее. Здесь аппарат, казалось, прекратил спуск и застыл в равновесии.

Они увидели внизу желтовато-красную пустыню с невысокими барханами, пересеченную извилистыми «каналами», уходящими по обе стороны горизонта.

Ученые рассматривали планету с растущим волнением и восхищением, так как им стала ясна истинная природа этих «каналов». Их наполняла не вода, а масса бледно-зеленой растительности, огромных зубчатых листьев либо ветвей с листьями, и все они, казалось, отходили от единого ползучего стебля телесного цвета, имеющего несколько сот футов в диаметре, с раздутыми узловатыми сочленениями, а интервалы между ними составляли полмили! Кроме таких аномальных ползучих супергигантов, не было иных следов, жизни, ни растительной, ни животной на всем пейзаже. Сама протяженность ползучего стебля, захватившего всю видимую поверхность, но казавшегося по форме и своим особенностям частью какого-то еще более гигантского растения, поколебала предвзятые мнения, связанные с земной ботаникой.

Большинство ученых с изумлением рассматривали гигантские растения через иллюминаторы. Более, чем обычно, журналисты грустили о том, что не могут свои материалы с сенсационными заголовками переслать в газеты. Грешем и Полсон понимали, что есть нечто противоестественное в такой уродливой форме растений; Стилтон и его коллеги из академических кругов выражали свое разочарование больше, чем остальные.

– Возмутительно! Неслыханно! Смехотворно! бормотал Стилтон. Это нарушает самые элементарные законы ботаники! В этом отношении не было ни одного прецедента!

Гейлард, который стоял рядом с ним, был так погружен в раздумье о росте растения, что едва ли слышал комментарии Стилтона. Уверенность Гейларда в том, что они попали в грандиозное приключение, превратилась в четкую убежденность. Он не мог точно и последовательно определить чувства, которые овладели им, но был переполнен ощущениями чудес, сиюминутных и будущих, и предчувствиями необычных, серьезных открытий.

Многие из группы страшились высказываться, не решаясь как-либо комментировать события. Все, что с ними произошло за последние часы, и все, что они теперь наблюдали, было настолько за пределами человеческого понимания, что обычные проявления чувств были подавлены из-за необходимости адаптации к необычной окружающей обстановке.

Понаблюдав минуту-другую за гигантским растением ученые почувствовали, что их корабль пришел в движение, на этот раз горизонтально, следуя за ползучим растением в направлении, которое условно можно было считать западным, где опускалось маленькое бледное солнце на тусклом, выжженном небе, посылая тонкие, холодные лучи на пустынную землю.

Людьми овладело осознание того, что за всем происходящим стоит некая заданность, ощущение дистанционного наблюдения и контроля было у Гейларда даже сильнее, чем у остальных. Никто и не сомневался, что каждое движение корабля было рассчитано, и Гейлард чувствовал, что снижение скорости, следовавшее за продвижением вперед, было вычислено, чтобы дать ученым возможность понаблюдать за новой для них окружающей средой и, в частности, за ростом растений.

Напрасно, однако, наблюдали они окружающую среду, так как предметы, которые свидетельствовали бы о наличии органических форм человеческой или нечеловеческой, сверхчеловеческой эпохи, могли быть только воображаемыми. Только сверхчеловеческие существа, по мнению ученых, могли бы построить корабль, доставивший людей, послать его и управлять им.

Летательный аппарат продвигался вперед около часа и пересек огромную территорию, где песчаные равнины уступали место болотам. Здесь, где медлительные воды скрывали мергельную почву, вьющиеся растения раздувались до невероятных размеров и были покрыты пышной листвой, скрывающей болотистую землю почти на милю по обе стороны от гигантского стебля.

Листва приобретала более яркий и живой зеленый оттенок, была необычайно роскошной и пышной, и сам стебель выглядел неописуемо сочным Он сиял и лоснился от своей мощи и силы, это было цветение, сверхъестественно и неприлично демонстрирующее откормленную плоть. Под взглядом наблюдателей это растение, казалось, пульсировало ритмично, как живое существо, и в некоторых местах на стебле имелись утолщения и отростки странной формы, назначение которых никто из людей не мог себе представить.

Гейлард обратил внимание Стилтона на необычную пульсацию, заметную у растения, и, как казалось, осуществляющую связь ствола с листьями длиной в сотню футов, которые колебались, как от ветра.

– Уф! – выдохнул Стилтон, покачав головой с выражением отвращения и недоверия. – Такая пульсация просто невозможна. Должно быть, это обман зрения, смещение фокуса, вызванное, возможно, скоростью нашего полета. Либо это, либо некоторые особенности преломления в этой атмосфере, создают иллюзию движения неподвижных объектов.

Гейлард удержался от спора, что этот феномен визуального нарушения или преломления связан исключительно с растением и не распространяется на остальной ландшафт.

Вскоре после этого корабль приблизился к необычному ответвлению растения, и земляне обнаружили, что стебель, за которым наблюдали, был лишь одним из трех, отходящих от ствола, спускающихся к болотистой почве в разных направлениях и исчезающих за горизонтом. Место соединения со стволом было отмечено огромным двигательным узлом, имеющим причудливое сходство с человеческими бедрами. Здесь пульсация была сильнее и очевиднее, чем когда-либо; на бледной поверхности ствола виднелись странные вены и красноватые крапинки.

Ученых все более и более волновали невиданная величина и некоторые характеристики необычного роста растения. Но впереди были открытия более экстраординарного толка. Задержавшись на мгновение около чудовищного места соединения со стволом, корабль полетел быстрее вдоль главного ствола, простирающегося на необозримое расстояние в восточном направлении. Были видны свежие ответвления на различных расстояниях друг от друга, растущие все сильнее и пышнее по мере проникновения в болотистые районы, несомненно, представлявшие собой остатки обмелевшего моря.

– Боже мой! Растение, должно быть, опоясывает весь Марс! – испуганно сказал один из репортеров.

– Все это выглядит следующим образом, – серьезно заявил Гейлард. – Мы, должно быть, движемся вдоль экватора и мы уже сотни миль летим вдоль ствола. Судя по тому, что мы видели, представляется, что марсианские «каналы» это всего лишь ответвления растения, а то, что на картах Марса астрономы определяют как «моря», представляет собой массы листвы.

– Не могу понять этого, – бубнил Стилтон. – Проклятое это растение находится в полном противоречии с наукой, и природе оно противоречит, оно не должно существовать в любом рациональном, постижимом космосе.

– Ну, несколько ядовито заметил Гейлард, тем не менее это растение существует, и я не представляю, как вы собираетесь избавиться от него. Очевидно, что это единственный вид растений на планете; по крайней мере, до сих пор нам не удавалось увидеть здесь еще что-либо другое. В конце концов, почему растительная жизнь на Марсе не должна быть сосредоточена в одном виде? И почему здесь не должен быть только один пример вида? Это указывает на удивительную экономию со стороны природы. Нет никаких оснований допускать, что растительные или даже животные формы в других мирах будут так же разнообразны и системы размножения окажутся такими же, как на Земле.

Выслушивая этот неортодоксальный довод, Стилтон смотрел на Гейларда, как мусульманин на какого-нибудь заблуждающегося неверного, но был слишком рассержен либо слишком разгневан, чтобы говорить.

Далее внимание ученых сосредоточилось на зеленой полосе вдоль маршрута их полета, площадь которой составляла много квадратных миль.

Они увидели, что от главного ствола отходит множество отростков, листва которых покрывает почву подобно густому лесу. Согласно тезису, выдвинутому Гейлардом, происхождение так называемых «морей» на Марсе было объяснено.

Пролетев сорок-пятьдесят миль за пределами зарослей листвы, они попали в район других, еще более обширных зарослей. Корабль поднялся на огромную высоту, и они взглянули сверху на огромнейшие пространства, покрытые листвой. Среди этих зарослей они разглядели круглый узел в несколько лье шириной, возвышающийся как вершина горы, и от него во всех направлениях отходили стебли сверхъестественной величины, опоясывающие планету. Не только размеры, но и некоторые особенности гигантского узла ошеломили наблюдателей. Узел был подобен голове какой-то колоссальной каракатицы, а стебли, расходящиеся во все стороны, напоминали щупальца.

И самым странным было то, что люди разглядели в центре этой головы две огромные массы, светлые и прозрачные, как вода; размерами они напоминали озера, а внешним видом органы зрения.

Все растение вибрировало, как вздымающаяся человеческая грудь, и трепет, с которым невольные исследователи осматривали его, не поддавался описанию. Все были вынуждены признать, что, если и не принимать во внимание пропорции и темпы роста, растение ни в каком отношении не сопоставимо с какими-либо земными видами растений. И Гейларду, так же как и остальным, пришла в голову мысль, что это был организм, наделенный чувствами, и что пульсирующая масса, наблюдаемая ими, это мозг или нервный узел центральной нервной системы. Огромные глаза, отражающие солнечный свет подобно гигантским каплям росы, казалось, реагировали с помощью своего скрытого сверхчеловеческого интеллекта на то, что их изучают; и Гейларда преследовала мысль, что в этих прозрачных глазах крылись сверхъестественные знания и мудрость, граничащие с всезнанием.

Корабль пошел на снижение и выполнил вертикальную посадку в долине, рядом с вершиной стебля, где между листвой от двух расходящихся стеблей оставался клочок свободной земли. Он был подобен лесной просеке; непроходимые заросли с трех сторон, и высокая скала с четвертой. Здесь, впервые за все время пребывания на Марсе, корабль пошел на посадку; он плавно снижался, без вибрации и без толчков; почти сразу после посадки главный люк открылся, был спущен металлический трап, готовый для высадки пассажиров. Пассажиры выходили из корабля друг за другом, одни робко и осторожно, другие с дерзкой легкостью, и приступали к осмотру окрестностей. Они обнаружили, что воздух на Марсе отличался незначительно или вовсе не отличался от того воздуха, каким они дышали в корабле; и в этот час, когда солнце освещало эту необыкновенную долину с запада, температура воздуха была умеренно теплой. Это была странная, необычная обстановка; она была непохожа на земную. Под ногами пружинила мягкая, упругая почва влажная масса, полностью лишенная травы, лишайников, грибовидных наростов и других мелких растений. Листва гигантских растений с горизонтальными ветвями, пышными и роскошными, высоко нависала над просекой и дрожала в безветренном воздухе от пульсации стволов.

Рядом с путешественниками высокой, телесного цвета стеной вставала голова растения, с изгибом у глубоко сидящих глаз; несомненно, голова эта глубоко уходила корнями в марсианскую почву. Подступив еще ближе к этой живой массе, земляне увидели, что поверхность ее, покрытая густым сетчатым узором, положим на морщины, и большими порами, напоминала кожу животного под сверхмощным микроскопом. Земляне проводили этот осмотр в трепетной тишине; и некоторое время никто не мог произнести те выводы, к которым многие из них пришли.

Гейлард испытывал почти религиозные чувства, когда размышлял о едва вообразимом диапазоне форм внеземной жизни, представлявшемся ему более характерным для божественного начала, чем для любого иного проявления жизни. В марсианском растении Гейлард видел сочетание, апофеоз животной и растительной жизни. Это было совершенно, самодостаточно и независимо от менее сложных форм жизни в этом мире смешанных форм. Все, это рождало ощущение вечного долголетия, возможно и бессмертия. И какому загадочному космическому сознанию можно было бы все это приписывать на протяжении циклов развития! Какими необычными чувствами и органами чувств могла бы обладать такая жизнь! Какой мощный потенциал (за пределами уже достигнутого) мог бы иметь место у более ограниченных, более конечных форм! Многие спутники Гейларда ощущали то же самое, но в меньшей степени.

При виде такой необыкновенной аномалии они забывали о нераскрытых загадках космического корабля и их путешествия по беспредельным просторам. Но Стилтон и его единомышленники-консерваторы были возмущены необъяснимой природой Марса. И если бы они были религиозны, то выразили бы свои возмущение и ярость, заявив, что это чудовищное растение, так же как и беспрецедентные события (нежелательные, но имевшие место), полны страшной ереси и богохульства Грешем, который осматривал окрестности с важным и загадочным видом, первым нарушил тишину.

– Где же скрывается местное правительство? – вопрошал он. – Кто же, черт возьми, здесь у власти? Ну, мистер Гейлард, вы, астрономы, много о Марсе знаете! Нет ли где-нибудь в этой богом забытой дыре Американского консульства?

Гейлард был вынужден сообщить, что нет на Марсе консульской службы и что такая форма правления на этой планете, а также ее официальное местонахождение, представляют собой открытую проблему.

– Однако, – продолжал он, – я бы не удивился, если бы узнал, что мы сейчас находимся в присутствии единого и верховного правителя марсианских владений.

– Ха! Я не вижу никого! – признал Грешем, недовольно нахмурившись, оглядывая трепещущие массы листвы и «голову» огромного растения, имеющую очертания горы. Слова Гейларда было далеко за пределами интеллектуальной орбиты Грешема.

Гейлард осмотрел возвышающуюся верхушку растения с увлечением и исключительным интересом. С одной стороны на расстоянии он разглядел особые отдельные отростки, либо сморщенные, либо рудиментарные, напоминающие опущенные вниз бивни. Они были величиной с тело человека и, казалось, могли и далее расти. Представлялось, что растение выбросило эти ростки с какой-то целью и позволило им высыхать, когда цель оказалась достигнута. Эти отростки сохраняли нехитрое сходство с человеческими членами и имели необычные дополнительные функции: это были наполовину руки и наполовину щупальца, как если бы они были смоделированы с какого-то экземпляра неизвестного марсианского животного мира. Прямо под ними, на земле, Гейлард заметил беспорядочно разбросанные странные металлические инструменты, необработанные листы и бесформенные слитки того же медного материала, из которого был изготовлен космический корабль.

По-видимому, ранее на этом месте находилась корабельная верфь, хотя там не было стапелей, какие обычно используются при строительстве кораблей. Странный намек на правду промелькнул в мозгу Гейларда, когда он осматривал металлические обломки, но он был слишком ошеломлен всеми произошедшими чудесами, а также тем, что выяснил и в чем удостоверился, чтобы передать свои предположения коллегам.

Между тем вся группа обошла просеку, занимавшую несколько сот ярдов. Один из астрономов, Филипп Колтон, второй специальностью которого была ботаника, рассматривал зубчатую листву сверхгигантских ползучих растений со смешанным чувством крайнего интереса и недоумения. Ветви были окаймлены перистыми иглами, покрытыми пухом; каждая из этих игл была четырех футов длиной и трех-четырех дюймов толщиной, и возможно, иглы имели полую трубчатую структуру. Ветви отходили от стебля массивами, параллельными земле, создавая горизонтальную ткань леса, и опускались до самой земли в виде плотных чешуевидных слоев.

Колтон вынул из кармана складной нож и попытался отделить одну часть от перистого листа. При первом же соприкосновении с острым лезвием вся ветвь резко отпрянула назад, за пределы досягаемости, затем она качнулась вперед и нанесла Колтону тяжелый удар, который отбросил его на землю, и нож улетел на значительное расстояние.

Если бы не более низкая сила притяжения Марса, Кол-тон получил бы при падении серьезную травму. Как бы то ни было, он лежал бездыханным, у него был ушиб; с нелепым удивлением смотрел он на огромную ветвь, которая приняла прежнее положение, и теперь она только трепетала в такт с ритмичным дрожанием стебля.

Растерянность Колтона была замечена коллегами; и сразу же, как если бы это происшествие развязало им языки, среди них возник разноголосый спор. Для всех более не оставалось сомнений в аномальной либо полуаномальной природе роста растения. И даже разгневанный и разъяренный Стилтон, считавший, что нарушаются самые святые законы честности в науке, был вынужден допустить наличие биологической загадки, не объяснимой в понятиях ортодоксальной морфологии.

Гейлард, который старался не принимать участия в дискуссии, предпочитая размышлять над собственными мыслями и догадками, продолжал наблюдать нарастание пульсации. Он стоял немного в стороне от остальных и ближе всех к мясистой и пористой голове растения и вдруг заметил выброс нового отростка, появившегося на расстоянии около четырех футов над землей.

Отросток вытягивался, как в замедленной киносъемке, увеличиваясь в длине и раздуваясь луковицеобразной шишкой на конце. Эта шишка вскоре превратилась в большую, слегка скрученную массу, очертания которой представляли мучительную загадку для Гейларда, поскольку напоминали ему что-то, чего он не мог вспомнить. Присутствовал странный признак нарождающихся конечностей и членов, которые вскоре стали более определенными; затем он испытал некоторый шок: он увидел, что отросток этот напоминал человеческий зародыш!

Его невольный крик изумления привлек коллег; вскоре все столпились вокруг, наблюдая, затаив дыхание, невероятное развитие растения. Отросток выбросил вперед две хорошо оформленные ноги, они доставали до земли и поддерживали пятипалыми стопами все тело, на котором уже полностью оформились человеческие голова и руки (хотя те еще не достигли такого размера, как у взрослого человека).

Процесс продолжался; и, одновременно, на туловище, руках и ногах начала появляться шерсть. Руки и шея были голыми, но стопы покрыты материалом, который приобрел вид зеленой кожи. Когда покров стал толще, потемнел до серо-стального цвета и приобрел вполне модный по земным меркам силуэт, то стало ясно, что эта человеческая фигура покрывается такой одеждой, какую носят земляне, и, возможно, в соответствии с человеческими представлениями о скромности.

Все это было невероятно; и еще более невообразимым казалось то сходство, которое Гейлард и его спутники начали замечать в лице этой продолжающей оформляться человеческой фигуры. Гейлард почувствовал, что он как бы смотрит на себя в зеркало, потому что черты лица напоминали его собственные! Одежда и обувь были правдоподобным повторением его собственных и все в этом существе имело те же пропорции!

Ученые увидели, что процесс роста завершился. Существо стояло с закрытыми глазами, с каким-то пустым и безучастным видом, как человек, который еще не пробудился от глубокого сна. Оно было все еще соединено толстым отростком с живым узлом, этот отросток напоминал пуповину.

Существо открыло глаза; долгим, загадочным взглядом уставилось оно на Гейларда, шок и изумление которого усилились. Ученый выдержал этот взгляд, полный сверхъестественного чувства чувства, что он встретился со своим альтер эго, в котором заключалась душа или интеллект какого-то чуждого и более великого, чем он, существа.

Что касается загадочного взгляда, то Гейлард ощущал ту же глубокую и скрытую тайну, что и в глазах-озерах головы растения, подобных сверкающей росе.

Существо подняло правую руку и, казалось, поманило Гейларда к себе. Он медленно пошел вперед, пока они не оказались лицом к лицу. Тогда сверхъестественный двойник положил свою руку на его лоб, и Гейларду показалось, что с этого момента на него наложено гипнотическое заклинание. Почти безучастно, с целью, которую ему не дано было понять, Гейлард заговорил, а это существо, имитируя каждый звук и ритм, повторяло слова вслед за ним.

Прошло несколько минут, и Гейлард осознал истинную причину и значение этой необычной беседы. Когда к нему вернулась ясность мысли, он понял, что, оказывается, он давал этому существу урок английского языка! В виде беглого, непрерывного потока речи он вводил основной словарный запас вместе с грамматическими правилами. И каким-то образом, чудом суперинтеллекта, его собеседник все понял и запомнил.

Должно быть, так прошли целые часы, и марсианское солнце уже опускалось за зубчатые массы листвы. Измученный и потрясенный, Гейлард понял, что пришел конец этому долгому уроку, потому что существо убрало свою руку с его лба и обратилось к нему на правильном, хорошо смодулированном английском языке:

– Благодарю вас. Я узнал все, что мне необходимо для языковой коммуникации. Если вы и ваши коллеги посетите меня, я объясню все, что было тайной для вас, и раскрою причины, по которым вас перенесли из вашего мира на землю чужой планеты.

Едва ли доверяя увиденному и услышанному, как во сне, не в силах ни отвергнуть, ни опровергнуть все это, земляне слушали речь, которую продолжал удивительный двойник Гейларда:

– Существо, устами которого я говорю, сотворенное по образу одного из вас, это просто особый орган, который я разработал, чтобы иметь связь с вами. Я информирующее существо, которое сочетает в себе высший гений и энергию тех двух сфер жизни, что известны вам под названиями «растения» и «животные». Я обладаю реальным всемогуществом и бессмертием бога, и у меня никогда не было необходимости произносить речи. Но, поскольку я владею всеми потенциальными возможностями эволюции, а также и интеллектуальными возможностями, граничащими с всезнанием, у меня не было затруднений с приобретением этой новой способности. Это я построил (вместе с особыми приспособлениями, выпущенными мною для этой цели) космический летательный аппарат, который опустился на вашу планету и затем вернулся ко мне с группой людей, большинство которых, как я предполагаю, представляет ученый мир человечества. Строительство летательного аппарата и способ управления им станут понятны вам, когда я расскажу, что я создатель многих космических кораблей, в которых использованы лучевые энергии, не известные ученым Земли. Энергию я получаю из воздуха, земли или из обеих сред, или даже из отдаленных звезд… Космический корабль сделан из металла, который получен из молекул, беспорядочно плавающих в атмосфере; я использовал в сконцентрированном виде солнечные лучи, чтобы создать температуру, при которой эти металлы можно расплавить и раскатать. Мощность, используемая в двигателях и системах управления это некая суперэлектроэнергия, природу которой я не буду разъяснять вам. Скажу только, что она связана с силой тяготения, а также с некоторыми излучающими свойствами межзвездного эфира, не обнаруживаемого приборами, которыми вы обладаете. Я обеспечил на летательном аппарате марсианскую силу притяжения, марсианские воду и воздух, а также синтезированную пищу, чтобы за время путешествия вы привыкли к марсианским условиям… Я, как вы, возможно, заметили, единственный обитатель этого мира Я могу создать множество подобных себе, если нужно; но до сих пор (по причинам, которые вы вскоре поймете) я чувствовал, что это нежелательно. Будучи совершенным и идеальным, я не ощущал необходимости быть в обществе других существ. И в прошлом ради собственного удобства и безопасности я был вынужден искоренить некоторые соперничающие растительные виды, а также некоторых животных, слегка напоминающих людей вашей планеты, которые в ходе эволюции стали причинять беспокойство и даже представлять опасность для меня… С помощью своих глаз (обеспечивающих оптическое увеличение более сильное, чем мощнейшие ваши телескопы) я в период марсианских ночей изучил Землю и другие планеты и узнал многое об условиях жизни на каждой из них. Жизнь на вашей планете, ваша история, состояние вашей цивилизации во многом для меня открытая книга. Я составил точное представление о геологических, растительных и животных феноменах вашего мира. Я понимаю ваше несовершенство, вашу социальную несправедливость и несогласованность, массовую заболеваемость и нищету, которым подвержено население из-за многих противоречий в ваших жизненных принципах… От такого зла и ошибок я избавлен. Я достиг возвышенного абсолютного знания и превосходства. И мне больше нечего бояться во всей вселенной, кроме неизбежного процесса обезвоживания, который медленно идет на Марсе, как и на других стареющих планетах… Этот процесс я не в силах замедлить, кроме как в ограниченном виде. Я уже вынужден во многих местах планеты выкачивать артезианскую воду. Я бы мог жить, используя только солнечный свет и воду; но вода необходима для поддержания питающих свойств атмосферы, а без нее мое бессмертие с течением времени закончится, мои гигантские стебли сморщатся и высохнут, и мои огромные бесчисленные листья увянут из-за недостатка жизненных сил… Ваш мир еще юный с его полноводными морями, реками и полным влагой воздухом. У вас на планете необходимого элемента, которого мне не хватает, более чем достаточно. И я доставил вас сюда как представителей человечества, чтобы предложить обмен, который может быть желателен как для вас, так и для меня… В обмен на очень небольшое количество воды я предлагаю вам тайны вечной жизни и неиссякаемую энергию; я научу вас преодолевать социальные затруднения и полностью владеть окружающей средой на вашей планете. Из-за огромных размеров моих стеблей и отростков, опоясывающих марсианский экватор и достигающих даже полюсов, у меня нет возможности отлучиться с места моего рождения. Но я научу вас колонизировать другие планеты и исследовать всю вселенную. Для всех этих целей я предлагаю заключить межпланетный договор и постоянный союз между мной и народами Земли… Хорошо рассмотрите то, что я вам предлагаю, потому что для перспектив нет аналогий. В отношении людей я все равно, что бог в сравнении с насекомыми. Блага, которые я могу предложить вам, неоценимы. Взамен я прошу вас только установить на Земле, по моим указаниям, постоянные передающие станции, работающие на сверхмощной длине волны. С помощью этих станций важнейшие элементы морской воды без нежелательной солености можно будет телепортировать на Марс. Изъятое таким путем количество воды мало изменит либо совсем не изменит уровни ваших приливов и влажность воздуха, но это обеспечит вечную жизнь.

Марсианин закончил свою речь и стоял, глядя на землян в вежливом и непроницаемом молчании. Он ожидал ответа.

Эмоции, возникшие у землян после его речи, были далеко не однозначны. Хотя все люди и чувствовали изумление, но чудеса происходили непрерывно, и они стали нечувствительны к чудесам. Земляне дошли до того, что воспринимали создание человеческого существа с его способностями к человеческой речи как само собой разумеющееся. Но предложение, сделанное этим растительным существом с помощью органов речи, было совсем другим делом и задело совсем иные струны в душах ученых, приобщающихся к новой информации, репортеров, мэра и начальника полиции.

Гейлард, который полагал, что согласен с полученным предложением, и ощущал взаимопонимание с марсианином, хотел сразу же присоединиться к договору, оказать поддержку лично и обеспечить поддержку своих друзей в подписании договора и плана обмена. Гейлард указал марсианину, что земляне (даже если они были бы единодушны) не уполномочены представлять все народы Земли при формировании межпланетного союза, и самое большое, на что он способен, это передать предложение правительству США и другим правительствам.

Половина ученых после некоторых колебаний объявила себя сторонниками плана, желающими заключить договоры, используя все свои возможности. То же самое хотели сделать и трое репортеров, и они пообещали, возможно и опрометчиво, что наряду с деятельностью ученых будет использовано и влияние мировой прессы.

Однако Стилтон и другие догматики быстро и активно ушли в оппозицию и отказались даже рассматривать предложение марсианина Любой договор или союз такого рода, настаивали они, был бы в высшей степени нежелательным и неподходящим. Было бы не в интересах народов Земли вовлечь себя в такое сложное, сомнительное дело или вести какую-либо коммерцию с существом таким, как растение-чудовище, не имеющее должного биологического статуса. Немыслимо, чтобы ортодоксальные и здравомыслящие ученые поддержали бы что-либо настолько сомнительное. Они заявили, что суть этого дела обман и надувательство; кроме того, дело слишком незаконное, чтобы его поддерживать или даже рассматривать с чувством иным, кроме осуждения.

Раскол между землянами завершился жарким спором, в котором Стилтон резко обвинил Гейларда и других про-марсиански настроенных людей как настоящих предателей человечества, интеллектуальных большевиков, чьи идеи опасны для сохранения единства человеческой мысли. Грешем и Полсон были на стороне ментального закона и порядка, они являлись консерваторами по убеждениям. Таким образом, земляне почти поровну разделились на тех, кто поддерживали принятие предложения марсианина, и тех, кто отвергал его с большей или меньшей степенью подозрения и возмущения.

Пока продолжались эти горячие споры, солнце зашло за высокие массы листвы, и ледяной холод, такой, какой вполне мог быть в полуразрушенном мире с разреженным воздухом, тронул бледные розовые сумерки. Землян бросило в дрожь; мысли их ушли в сторону от проблемы, которую они обсуждали, из-за физического дискомфорта, ощущаемого все сильнее. В сумерках они услышали голос странного существа: «Я могу предложить вам разные жилища на ночь и на все время вашего пребывания на Марсе. На космическом корабле для вас хорошее освещение, тепло и все необходимые удобства. Кроме того, я предлагаю и иное гостеприимство. Посмотрите под моей листвой немного справа от вас, где я готовлю для вас жилище не менее комфортабельное, чем на корабле, оно поможет вам получить представление о моих мощностях и возможностях».

Земляне увидели, что корабль ярко освещен и из иллюминаторов сияет аметистовый свет. Затем под листвой они увидели иное странное свечение, которое, казалось, исходило от огромных листьев.

Даже там, где стояли земляне, они ощущали тепло, которое начало согревать холодный воздух; и, приблизившись к источнику этого явления, они увидели, что пышная листва поднялась в виде арки, подобно комнатному алькову. Почва под ней была как ткань нежных тонов, как эластичный покров, как тонкая подстилка. Кувшины, наполненные жидкостями, и блюда, полные еды, были размещены на низких столиках, и воздух в алькове был легким, как ночью в субтропиках.

Гейлард и остальные промарсиане, полные благоговейного трепета и удивления, были готовы сразу же попасть в такую волшебную гостиницу. Но антимарсиане были против, считая ее мастерской дьявола. Страдая от холода, стуча зубами и дрожа, они прогуливались по открытой просеке и в конце концов были вынуждены воспользоваться гостеприимным космическим кораблем, полагая (по какому-то странному алогичному ходу мыслей), что они выбирают меньшее из двух зол.

Остальные, поев и попив у волшебных столиков, улеглись на матрасы. Они чувствовали себя освеженными жидкостью из кувшинов, представлявшей собой не воду, а какое-то розоватое, ароматическое вино. Еда, настоящая манна, была более приятна на вкус и ароматизирована сильнее, чем та, которую им предлагали во время путешествия на космическом корабле. В крайне возбужденном состоянии после всех событий никто из них не хотел спать. Незнакомый воздух, иная гравитация, непривычные излучения экзотической почвы, беспрецедентное путешествие, чудесные открытия этого дня все это полностью лишало людей их душевного равновесия и приводило к сильному нарушению равновесия души и тела.

Тем не менее Гейлард и его компаньоны забылись глубоким сном, как только легли. Возможно, этому способствовали вино и еда, либо какое-то наркотическое или гипнотическое вещество падало с листьев или исходило из мозга растения-владыки.

У антимарсиан день прошел не столь приятно, и их сон был прерывистым и беспокойным. Большинство из них мало ели во время полета, а Стилтон, в частности, вообще отказывался есть и пить. Несомненно, их враждебные настроения помогали им устоять перед гипнотической силой растения, если таковая была применена. В любом случае, они не разделяли благ, получаемых другой группой.

Незадолго до рассвета, когда Марс еще был окутан сумрачной мглой и освещен только двумя маленькими лунами, Фобосом и Деймосом, Стилтон встал с мягкого дивана, на котором промучился всю ночь, и снова взялся за свои эксперименты, его отнюдь не остановили прошлые неудачи и крушение планов управления кораблем. К своему удивлению, он обнаружил, что клавиши необычной формы не сопротивляются его пальцам Он смог по своему желанию менять их положение; вскоре он выявил принцип их работы и мог поднимать корабль в воздух и управлять им. Его друзья присоединились к профессору, привлеченные его торжествующими восклицаниями. Все они проснулись и торжествовали, надеясь вернуться с Марса на Землю и выйти из-под юрисдикции растения-монстра.

Окрыленные надеждой и каждую секунду опасаясь, что марсианин возобновит известное лишь ему управление кораблем, все они поднялись с темной просеки в чужие небеса и, направляясь к сверкающей зеленой орбите Земли, разглядывали незнакомые созвездия. Оглянувшись назад, они увидели огромные глаза марсианина, наблюдающие за ними из мглы, сияющие ясным синим фосфоресцирующим светом, и содрогнулись от ужаса быть вновь плененными. Но по какой-то непостижимой причине им было позволено выполнить полет без помех. Однако путешествие было чревато аварией: неуклюжая работа Стилтона вряд ли могла заменить полубожественное искусство пилотирования и знания марсианина. Несколько раз корабль сталкивался с метеоритами; к счастью, ни один из них не был достаточно крупным, чтобы пробить корпус корабля. И когда спустя много часов они приблизились к Земле, Стилтону не удалось плавно сбросить скорость. Корабль стремительно падал вниз, и его спасло от разрушения только то, что он упал в воды Южной Атлантики. При падении механизмы вышли из строя, и большая часть пассажиров получила серьезные травмы и потрясения.

Через несколько суток после приземления медно-красный корпус космического корабля заметили с идущего на север лайнера и отбуксировали в порт Лиссабона. Ученые покинули космический корабль и вернулись в США после того, как описали свои приключения представителям мировой прессы, выпустив серьезное предупреждение всем народам мира о планах подрывной деятельности межпланетного чудовища И о его постыдных предложениях.

Сенсация, вызванная их возвращением и новостями, которые они сообщали, была потрясающей. Волна глубокой тревоги и паники, вызванная вечной человеческой антипатией к неведомому, быстро распространилась в мире. Необъятный, бесформенный, преувеличенный страх, подобный темной гидре, охватил людей. Стилтон и его соратники-консерваторы продолжали поддерживать этот страх. Своими речами они создавали антимарсианские предрассудки во всем мире, скрытую оппозицию и враждебность догматиков.

Они привлекали на свою сторону как можно больше ученых; то есть всех единомышленников, а также и людей, подавленных страхом или находящихся под давлением властей. Они добивались, и с успехом, объединения политических сил всего мира в мощную лигу, которая обеспечила бы отказ от любых предложений марсиан в будущем.

Во всем этом собрании враждебных сил, в этом процессе объединения консерваторов, сторонников замкнутости, вскоре проявился религиозный фактор, якобы оказавшийся неизбежным. Заявление о божественных знании и силе, сделанное марсианином, было встречено в штыки всеми земными религиями христианской, мусульманской, буддистской, даже шаманами как в высшей степени отвратительное богохульство. Было сказано, что безбожие марсианских заявлений, угрозу неантропоморфного божества и вида поклонения ему (которое могло бы возникнуть на Земле) вообще нельзя допускать. Халиф и Папа, лама и имам, Махатма и пасторат все встали за общее дело против этого внеземного завоевателя.

Кроме того, правящие политические силы ощущали, что за предложением марсианина может стоять некая большевистская идея. А финансовые, торговые и промышленные круги полагали, что предложение марсианина несет угрозу благосостоянию и стабильности.

В то же время Гейлард и его друзья проснулись на Марсе и обнаружили, что яркость красок и блеск листвы уступили место золотистым тонам утра. Они поняли, что можно двигаться вперед, так как воздух быстро нагревался под лучами встающего солнца.

Даже до того, как они заметили отсутствие летательного аппарата, марсианин оповестил их о его отлете. Марсианин, в отличие от своих прототипов, никогда не испытывал усталости он всю ночь оставался в положении стоя, прислонившись к стеблю, к которому был прикреплен. И он обратился к землянам со следующими словами: «По своим собственным соображениям я не пытался предотвратить отлет ваших соплеменников, которые со своим непродуманно слепым отношением ко мне были бы более чем бесполезны, и чье присутствие только препятствовало бы взаимопониманию между нами. Они прибудут на Землю и станут пытаться настроить людей против меня и против моего полезного предложения. Такого исхода, увы, избежать нельзя, даже если бы я вернул их снова на Марс, или направил в другую сторону их полет (с помощью моих средств управления), или послал бы их навсегда с ускорением в пустоту, за пределы звездных миров. Я представляю, что нужно преодолеть еще много невежества, догматизма и слепого эгоизма, прежде чем свет, предлагаемый мной, осветит тьму умов землян. Я задержу вас на несколько дней и тщательно обучу секретам своей сверхъестественной мудрости, я снабжу вас удивительными силами, которые послужат для демонстрации моего всестороннего превосходства над государствами Земли. Я пошлю вас обратно на Землю в качестве моих послов, и, хотя ваши коллеги и встретят вас как оппозицию, в конце концов мое дело восторжествует при безотказной поддержке правды и науки».

Гейлард и другие ученые получили это сообщение, и большинство из них приняло его с высочайшим уважением и полурелигиозным почтением. Они все более убеждались, что перед ними существо более высокого порядка, чем человек; что интеллект, представившийся посредством медиума в человеческом образе, почти неистощим по глубине и по диапазону и обладает многими свойствами беспредельности и качествами божества.

Хотя многие из них были по природе своей и по образованию агностиками, они стали испытывать некое почтение перед этим растением-владыкой. Они слушали с чувством полного подчинения (если не уничижения) цикл сведений о вечных тайнах космических законов жизни и энергии, которым их обучало это великое существо.

Знания, представленные им, были и простыми, и сложными. Марсианин начал с подробного изложения монистической природы всех явлений, материи, света, звука, электричества, гравитации, всех прочих форм излучения, времени, пространства. Все они, как сказал он, были всего лишь поразному воспринимаемые проявления единого принципа вещества.

Далее слушателей обучили, как вызывать духов и управлять (с помощью элементарных химических средств) многими силами и уровнями энергии, которые до сих пор лежали за пределами обнаружения с помощью человеческих чувств и приборов. Землян обучили также использованию сил поражения, приводимых в действие при отражении ультрафиолетовых и инфракрасных лучей некоторыми чувствительными элементами. В высоко концентрированном варианте такие лучи можно было бы применить для расщепления и перестройки молекул вещества Земляне узнали, как изготавливать средства поражения и трансмутации; как применять новейшие лучи, более мощные, чем так называемые «космические», для обновления тканей тела, для лечения и в гериатрии.

Одновременно с обучением, растение-владыка проводило постройку нового корабля, в котором земляне должны были вернуться на свою планету и проповедовать марсианское евангелие. Обшивка корабля и его приборы, казалось, материализуются из воздуха прямо на глазах землян. Это явилось практическим уроком использования природных сил. Атомы, образующие необходимые сплавы, получались из космоса с помощью невидимых магнитных лучей, соединялись с помощью сконцентрированного солнечного тепла в особой отражающей зоне атмосферы, а затем сплавлялись так же просто, как получается бутыль у стеклодува.

Вооруженные новыми знаниями, почувствовав внутреннее превосходство над противостоящими силами, оснащенные превосходными механизмами и приборами, подготовленными марсианином, его сторонники наконец отправились в путь к Земле.

Через неделю после взлета со стадиона в Беркли, корабль со сторонниками марсианина в полдень приземлился на том же стадионе. Аппарат, искусно и без труда управляемый с Марса, приземлился без аварий, легко, как птица И как только распространились новости о его прибытии, корабль окружила огромная толпа, в которой собрались как враждебно настроенные, так и любознательные люди.

Еще до возвращения группы ученых и трех репортеров под руководством Гейларда, они по всему миру были объявлены вне закона по обвинениям, выдвинутым догматиками во главе со Стилтоном. Объявили, что их возвращение связано с интригами марсианского растения-владыки. Особый указ, запрещающий возвращение на Землю под страхом тюремного заключения, издали правительства всех стран. Не зная об этом и не ведая, насколько широко распространены и опасны для них предрассудки, ученые открыли люк и подготовились к выходу из корабля.

Гейлард, выходящий первым, задержался на верхней ступеньке трапа. Что-то привлекло его внимание, когда он взглянул на лица толпы, собравшейся с невероятной быстротой. Он увидел зависть, страх, ненависть и подозрение на многих лицах, дурацкое любопытство; некоторые бесцеремонно разглядывали его, как фокусника в бродячем цирке. Небольшая группа полицейских, расталкивая толпу локтями в стороны, продвигалась в первые ряды; насмешки и ругань сливались в грубый рев, они стали слышны и тем, кто стоял за Гейлардом в корабле.

– Будьте прокляты, сторонники марсиан! Долой грязных предателей! Повесить… собак!

Крупные переспелые помидоры летели в Гейларда и падали на ступеньки трапа. Свист, гиканье, улюлюканье усиливали всеобщий бедлам, но Гейлард и его друзья услышали спокойный голос марсианина, дошедший через эфир с далекой планеты:

– Берегитесь и отложите свою высадку. Следуйте моим указаниям, и все будет хорошо!

Гейлард отступил назад, услышав этот голос, дверь люка быстро захлопнулась. Полицейский, который как раз приблизился к кораблю, чтобы арестовать пассажиров, отлетел к ногам толпы.

Всматриваясь в лица людей, полные ненависти, Гейлард и его коллеги заметили удивительное проявление мощи марсианина. Стена фиолетового пламени, опустившаяся с небес на землю, казалось, встала между толпой и кораблем, и полицейские, невредимые, но у которых дыхание перехватило от растерянности, были отброшены назад, как если бы это была огромная волна. Пламя, цвет которого менялся до синего, зеленого, желтого, алого, как у полярного сияния, в течение нескольких часов трепетало вблизи корабля, делая его недоступным для окружающих. Отступив на значительное расстояние, толпа в испуге и ужасе стояла молча. Полиция напрасно ожидала возможности выполнить свое задание. Спустя некоторое время пламя стало белым и похожим на туман, и на нем, как на облачке, появилось причудливое, подобное миражу изображение, одинаково видимое и толпе, и пассажирам космического корабля.

Это был марсианский Пейзаж, на фоне которого появился мозг растения-владыки; у толпы перехватило дыхание от изумления, когда она встретилась взглядом с громадными телепатическими глазами и увидела бесконечные стебли и массы вечнозеленой листвы шириной в лье[10]. Последовали и другие изображения. Все они были рассчитаны на то, чтобы произвести впечатление на толпу, и иллюстрировали полные чудес возможности и фантастические способности марсианского существа. Одна за другой в быстрой последовательности шли картины истории Марса, иллюстрации разных видов природных энергий, подвластных ему. Были также показаны цели желаемого союза с Землей и преимущества такого союза для землян. Божественная доброта и мудрость всемогущего существа, его высочайшая органическая сущность, превосходство в биологическом и научном отношении стали понятными самым бестолковым зрителям. Многие из тех, кто пришел поднять ученых на смех, встретить сторонников марсианина презрением, ненавистью и насилием, изменили свое враждебное отношение после этих демонстраций, действующих на подсознание.

Однако убежденные догматики, истинные «твердолобые» консерваторы (например Годфри Стилтон) придерживались несгибаемого обструкционизма, в чем их поддерживали юристы и правительства, а также главы разных конфессий. Разногласия, возникшие во всем мире, стали причиной многих гражданских войн или революций и в одном-двух случаях окончились войной между странами.

Было предпринято много попыток захватить или уничтожить марсианский корабль, который под управлением марсианского владыки появлялся во многих местах земного шара, спускаясь внезапно из стратосферы, чтобы продемонстрировать невероятные чудеса науки перед удивленными толпами людей. Во всех частях света на облаке-экране появлялись фантастические картины, и все большее количество людей приобщалось к новым взглядам.

Бомбардировщики преследовали марсианский корабль и стремились сбросить на него свой смертоносный груз, но безуспешно: когда корабль попадал в опасную ситуацию, многоцветное пламя окружало его, отклоняя и отбрасывая бомбы, частенько нанося повреждения бомбовым люкам.

Гейлард и его коллеги с львиной храбростью много раз выходили из корабля, чтобы продемонстрировать толпам людей либо отдельным коллективам ученых необыкновенные изобретения и чудотворные силы химии, которые им показал марсианин. Повсюду полиция стремилась арестовать пассажиров марсианского корабля, обезумевшие толпы хотели применить насилие; армейские полки пытались окружить их и оттеснить от корабля. Но с находчивостью, граничившей со сверхъестественной, ученые умудрялись избежать пленения. Часто они приводили в замешательство своих преследователей удивительным показом действия эзотерических сил, вызывая временный паралич у чиновников с помощью невидимых лучей либо создавая вокруг себя защитные зоны высокотемпературную или зону арктического холода.

Несмотря на миллионы демонстраций, во многих местах цитадели человеческого невежества и замкнутости оставались непобедимыми.

Глубоко встревоженные межпланетной угрозой их стабильности, правительства и религиозные учреждения Земли, а также и наиболее консервативные представители науки объединили свои ресурсы в героической и решительной попытке приостановить проникновение новых идей. Мужчины всех возрастов, всех стран призывались на военную службу; даже женщин и детей снабжали смертоносным оружием против сторонников марсианина, объявленных вместе с их семьями бесчестными предателями, которых следует поймать и уничтожить, как опасных хищников.

Междоусобная война оказалась самой страшной в истории человечества. Класс шел против класса, а семья против семьи. При этом были использованы новые смертоносные газы, изобретенные химиками, и целые города и территории задыхались под их завесой. Под бомбами со сверхмощными взрывчатыми веществами некоторые города превратились в обломки, взлетающие вверх; война велась с помощью реактивных самолетов, подводных лодок, тяжелых крейсеров, танков, любых средств разрушения, когда-либо созданных человеческим гением, ставящим своей целью самоубийственную войну.

Сторонники Гейларда, вначале побеждавшие, понесли серьезные потери; война начала оборачиваться против них. Рассредоточенные по многим странам, они оказались неспособными объединиться и организовать свои силы в той же степени, что и их официальные оппоненты. Хотя Гейлард и преданные ему сторонники побывали во всех странах на марсианском космическом корабле, помогая радикалам, содействуя им и обучая применению нового оружия и космических энергий, партия Гейларда понесла огромные потери из-за существенного перевеса сил его противников. Его сторонники рассыпались на мелкие отряды, преследуемые и измотанные, вынужденные искать укрытия в пустынных и малоисследованных местностях.

В Северной Америке, однако, большая армия сторонников Гейларда сумела некоторое время продержать своих противников в трудном положении, но в конце концов армия была окружена и оказалась на грани полного поражения.

Корабль Гейларда зависал над полем боя, над густыми черными облаками дыма, где ядовитые газы смешивались с дымом от сильных взрывов. Впервые Гейлард почувствовал, что его охватывает отчаяние. Ему и его друзьям стало казаться, что марсианин отстранился от них, считая омерзительными зверские ужасы войны, отвратительную ограниченность и недальновидное поведение человечества.

Затем в дымном небе показалось множество медно-красных летательных аппаратов, они приземлились у линии фронта среди сторонников марсианина. Из входных люков, открывшихся одновременно, раздался голос марсианского владыки, собирающего своих сторонников и предлагающего им войти на борт корабля.

Спасенная от уничтожения, вся эта армия подчинилась команде марсианина. И как только все: мужчины, женщины и дети вошли на борт, двери люков захлопнулись, и корабли поднялись в воздух, описав изящную спираль над головами озадаченных консерваторов. Как стая красновато-золотистых птиц они взмыли в небо под предводительством корабля с Гейлардом на борту.

Одновременно во всех частях света, где небольшие отряды героев-радикалов оказались разобщенными и под угрозой разгрома, появились такие же космические корабли и вывезли всех до последнего сторонников марсианина. Эти корабли присоединились в космосе к основной группе, и все вместе под непостижимым управлением с Марса они понеслись через межзвездное пространство со сверхкосмической скоростью.

Ожидания земных изгнанников не оправдались: корабли направились не к Марсу; вскоре стало очевидно, что пунктом назначения была планета Венера, Марсианин, выступая в эфире, сделал следующее заявление: «Пользуясь своей бесконечной мудростью и превосходным предвидением, я избавил вас от бесперспективной борьбы за утверждение на Земле высшего блага, света и истины, которые я предлагал. Вас одних я нашел достойными, а та часть человечества, которая отказалась от спасения и, ненавидя и оскорбляя, предпочла свои изначальные болезни, смерть и невежество, должна с этих пор остаться со своей неизбежной судьбой.

Вас в качестве моих законных и доверенных слуг я посылаю от своего имени поселиться на огромном континенте планеты Венера и основать среди первобытного изобилия этого нового мира нацию с супернаучным уровнем жизни».

Вскоре космические корабли приблизились к Венере, облетели в атмосфере, насыщенной парами, вокруг экватора. На планете ничего не было видно, кроме горячего дымящегося океана с температурой, близкой к точке кипения. Казалось, океан покрывает всю планету. Здесь, под никогда не заходящим солнцем, преобладали непереносимые уровни температур, а воздух, состоящий наполовину из водяных паров, обварил бы кожу человека, как кипяток. Страдая от ужасной жары даже внутри своих кораблей, изгнанники думали о том, как же они станут существовать в таком мире.

Их сомнения разрешились, когда они приблизились к конечной цели. Над ночной стороной Венеры, никогда не освещаемой солнечным светом, на широте, где солнечные лучи падали под таким же углом, как и в Арктике, люди разглядели сквозь испарения обширную полосу земли одинокий континент среди моря. Континент был покрыт густыми лесами; флора и фауна были такие, как на Земле в доледниковом периоде. Каламиты, папоротники, цикады в невероятном изобилии предстали перед землянами; везде были огромные безмозглые рептилии, мегалозавры, плезиозавры, лабиринтодоны и птеродактили Юрского периода.

По указанию марсианина перед посадкой люди уничтожили этих рептилий с помощью инфракрасных лучей так, чтобы даже не оставалось скелетов, вызывающих гниение. Когда весь континент был очищен от вредных существ, корабли совершили посадку, и колонисты оказались на необычайно плодородных землях; в самой почве, казалось бы, пульсируют первобытные силы, а воздух богат озоном, кислородом и водородом. При температуре субтропиков воздух был приятным, благоуханным; благодаря защитной ткани, предоставленной марсианином, земляне вскоре привыкли к постоянному солнечному свету и интенсивному ультрафиолетовому облучению. С помощью суперзнаний, имеющихся в их распоряжении, земляне смогли бороться с неизвестными им вредными бактериями, характерными для Венеры, и даже уничтожили эти бактерии с течением времени. Так был создан здоровый климат с целебным воздухом, с четырьмя равными по длительности и мягкими временами года. Планета медленно вращалась вокруг оси, но под низким и незаходящим солнцем день никогда не кончался, как на мифических Благословенных островах.

Под руководством Гейларда, который поддерживал тесную и постоянную связь с марсианином, огромные леса во многих местах были расчищены. Высочайшие воздушные городские здания, красивые, как в межзвездном Эдеме, и построенные с использованием силовых лучей, вознеслись на фоне изящных башен и величественных куполов над гигантскими окаменелыми растениями и папоротниками. Трудами изгнанников с Земли была создана истинная утопия, сохраняющая верность марсианину как ангелу-хранителю. Это был народ, преданный космическому прогрессу, научному познанию, духовной терпимости и свободе; счастливый, законопослушный народ, осчастливленный тысячелетним долголетием и свободный от печалей, болезней и погрешностей.

Здесь, на берегах Венерианского моря были построены огромные передающие станции, которые посылали через планетное пространство с помощью непрерывного электронного излучения воду, необходимую для замены сухого воздуха и сухой почвы Марса, чтобы обеспечить вечное божественное существование марсианскому растению-владыке.

В то же время на Земле произошло замечательное событие окончательное подтверждение реального всемогущества и всеохватывающей мудрости марсианина. Событие это осталось неизвестным Гейларду (и его соратникам-изгнанникам), так как он не делал попыток установить связь с покинутым миром.

В огромной долине Кашмира, в Северной Индии однажды с ясного неба спустилось семя длиной в милю, сверкнувшее, как огромный метеор. Оно привело в ужас суеверных азиатов, которые видели в его падении предзнаменование какого-то большого несчастья. Семя пустило корни в долине, и прежде, чем была выявлена его истинная природа, предполагаемый «метеорит» начал давать побеги и выбрасывать во все стороны множество гигантских отростков, которые немедленно давали листву. Растение покрывало и южные долины, и вечные снега, и скалы Гиндукуша и Гималаев своей гигантской листвой.

Вскоре афганские горцы услышали взрывы почек, эхо которых звучало подобно далекому взрыву; и в то же время растение стремительно двигалось по Центральной Индии. Распространяясь во всех направлениях, вырастая со скоростью движения экспресс-поездов, отростки мощного растения простирались по странам Азии. Они затеняли уже и долины, горные вершины, холмы, равнины, пустыни, города, морские берега. Их гигантские листья покрыли Европу и Африку, а затем, проникнув через Берингов залив, попали в Северную Америку и распространились на юг, разветвляясь во все стороны по всему континенту, вскоре и Южная Америка до Тьера де Фуэго была покрыта массами непроходимой листвы.

Бесконечные попытки остановить распространение растения были предприняты армиями, вооруженными бомбами, пушками, распылителями смертоносных веществ и газовым оружием, но все было напрасно. Повсюду люди задыхались под густой листвой, как от яда анчарного дерева, излучающей одуряющий наркотический аромат на всех вдыхающих его, что приводило к сладкой и легкой безболезненной смерти.

Вскоре растение покрыло весь земной шар, поскольку моря не представляли собой преграды для стеблей и отростков. Когда процесс роста завершился, то та половина человеческой расы, которая оставалась на Земле, будучи Настроенной против марсианина, присоединилась к диким чудовищам доисторических времен в тех заброшенных местах, где они спасались от опасности, и куда попадали все вытесняемые и вымирающие виды. Но благодаря божественному милосердию марсианина, смерть представителей этого отмирающего вида была легкой, как непреодолимое влечение к жизни.

Стилтон и некоторые его помощники на некоторое время сумели избежать общей участи, улетев на реактивном самолете на антарктическую равнину. Здесь, поздравляя друг друга с великим избавлением, они увидели на горизонте появление гигантских стеблей, под листвой которых лед и снег начали таять, превращаясь в бегущие потоки. Вскоре начался всемирный потоп, и последние догматики утонули. Таким путем они избежали только той легкой и быстрой смерти от испарений огромных листьев, которая настигла их коллег.

Призрак Мохаммеда Дина

– Держу пари на сто рупий, что вы не останетесь здесь на ночь, – вздохнул Николсон.

Уже перевалило за полдень, и мы сидели на веранде бунгало моего друга в Бегуме, пригороде Хайдарабада[11]. Наша беседа шла о призраках, к существованию которых я в то время относился довольно скептически, и Николсон, после ряда леденящих кровь историй, закончил разговор, заметив, что соседний дом, который, как говорили, был обителью привидений, даст мне отличный шанс провести тест.

– Принимаю пари! – ответил я, смеясь.

– Это не предмет для шуток, – вздохнул мой друг, серьезно. – Однако если вы действительно хотите встретить призрака, я могу легко получить необходимые разрешения. Дом – шестикомнатное бунгало – принадлежит Юсуфу Али Бораху. Там живет только дух, который появляется, когда пожелает, так как считает этот дом исключительно своей собственностью… Два года назад там поселился мусульманский купец по имени Мохаммед Дин, его семья и слуги. Однажды утром слуги обнаружили мертвого купца – кто-то пронзил кинжалом его сердце. Никаких следов его убийц не нашли, их личность до сих пор остается нераскрытым… Люди Мухаммед Дина ушли, а в дом переехал парс[12] из Бомбея. Он бежал из дома около полуночи, и на следующее утро рассказал дикую сказку о том, что встретил в доме бесплотных духов, описав одного, главного, как Мохаммеда Дина… Потом еще несколько человек пытались обосноваться в этом доме, но всякий раз на короткий срок. Все рассказывали истории, похожие на рассказ парса. Постепенно дом приобрел плохую репутацию, и найти арендаторов стало невозможным.

– А вы когда-нибудь видели привидение? – спросил я.

– Да. Я провел ночь, вернее, ее часть, в этом доме и выскочил из окна около часа ночи. Мои нервы не такие уж крепкие, чтобы выдержать такое. Я бы не вынес этого снова, пусть даже мне пообещают любую сумму.

Рассказ Николсона только укрепил мое намерение побывать в «доме с привидениями». Вооруженный неверием в сверхъестественное, и имея твердое намерение доказать это все ерунда, я чувствовал себя способным совладать со всеми призраками, и неважно, уроженцы они Индии или нет. Я был совершенно уверен, что моих способностей хватит, чтобы разгадать любую тайну, если таковые существуют.

– Мой друг хочет провести ночь в вашем «доме с приведениями», – начал Николсон, час спустя обратившись к Юсуфу Али Бораху – толстому, низкорослому мусульманину, с любопытством взирающему на меня.

– Дом в вашем распоряжении, сахиб, – сказал он. – Я полагаю, что сахиб Николсон рассказал вам о негативном опыте предыдущих жильцов?

Я ответил, что все знаю.

– Если это история не надумана, то, вероятно, это какое-то жульничество, – объявил я. – И я предупреждаю вас, что жулик целым и невредимым не останется. У меня есть заряженный револьвер, но я не стану использовать его, если встречу настоящих бесплотных духов.

Юсуф в ответ только пожал плечами. Он отдал нам ключи, и мы отправились в одноэтажный дом с верандой, который находился всего в нескольких минутах ходьбы.

Опустилась ночь, когда мы достигли его. Николсон отпер дверь, и мы вошли. Единственным источником света была лампа, которую я принес с собой. Мебель в гостиной состояла из двух плетеных лежанок, трех табуретов, старого дивана с совсем простыми подушками, сломанного вентилятора, трехногого стула и ветхого ковра. Все было покрыто пылью. Ставни безутешно дребезжали, и все двери скрипели. Другие комнаты были скудно обставлены. Я слышал, как в темноте бегают крысы. У дома был примыкающий дворик, заросший высоким тростником, с одиноким фиговым деревом. Николсон сказал, что призрак обычно появился в одной из комнат, открытой на ночь. Одну из них я и выбрал, чтобы провести ночь. Подходящее место для призраков. Слегка обвисший потолок и одинокий светильник над кроватью выглядели многообещающе.

– Доброй ночи, – попрощался Николсон. – В этом доме с призраками, как говорят, хорошо спится.

– Тут крысы! – возразил я.

– Да, много крыс, – согласился он и вышел.

Поставив лампу на табурет, я, хоть и имел сомнения относительно ее устойчивости, устроился на лежанке. К счастью, мои сомнения оказались напрасными. Убедившись, что револьвер под рукой, я достал газету и начал читать.

Прошло несколько часов, ничего особенного не происходило. Призрак не появился, и около одиннадцати мой скептицизм значительно укрепился. Мне стало стыдно, что я поспорил на сто рупий, которые мой друг отдаст мне на следующее утро. Я лег и попытался заснуть. Я не сомневался, что после моих угроз – слов о револьвере – Юсуф Али Борах решит, что любая попытка разыграть меня могла закончиться весьма трагически.

Едва мои глаза закрылись, все двери и окна, которые скрипели и дребезжали весь вечер, снова взялись за свое. Налетел легкий ветерок, и ставни, которые висели только на одной петле, начали барабанить, отбивая мелодию на стене. Крысы заскреблись с удвоенной энергией, а одна, особенно трудолюбивая, грызла что-то в дальнем углу. Спать было невозможно. Мне показалось, что я слышу шепот, и мне показалось, что я уловил слабый шорох шагов, словно кто-то бродил взад-вперед по пустым комнатам. Смутное ощущение чего-то надвигающегося и ужасного охватило меня, и мне потребовалось собрать все свои силы, чтобы убедить себя, что эти звуки исключительно воображаемые.

Наконец ветер утих, свободные ставни перестали барабанить, крыса, наточив зубы, ушла, и наступила относительная тишина. Я заснул. Спустя два часа я проснулся, и, достав часы, увидел, хотя лампа горела тускло, что стрелки указывали два часа. Я уже собирался повернуться, когда снова услышал таинственный шорох шагов, на этот раз звучавших довольно громко. Кто-то, казалось, подошел к моей комнате, но, когда я решил, что вот-вот он войдет, шаги резко стихли. Я подождал пять минут в мертвой тишине, мои нервы были напряжены. Затем я осознал, что есть что-то между мной и противоположной стеной. Вначале это была тусклая тень, но, пока я смотрел, она потемнела превратившись в тело. Фосфоресцирующий свет исходил от него, окружая его бледным сиянием.

Лампа вспыхнула и погасла, но фигура была попрежнему видна. Передо мной был высокий туземец в развевающихся белых одеждах и синем тюрбане. Он носил окладистую бороду, и глаза его напоминали горящие угли костра. Призрак уставился на меня, и я почувствовал, как озноб побежал вниз по моему позвоночнику. Я хотел вскрикнуть, но мой язык словно прирос к небу. Незнакомец шагнул вперед, и я заметил, что его одежды красные на груди, как будто испачканы кровью.

Это и в самом деле был призрак Мохаммеда Дина… Похоже, история Николсона была правдой, и в миг все мое убеждение в том, что все сверхъестественное – вздор, рассыпалось на куски. Еще мгновение, и я вспомнил, что у меня есть револьвер, и эта мысль придала мне мужества.

Быстрым движением я вскинул пистолет и выстрелил. Незнакомец был не далее, чем в пяти шагах и промахнуться было невозможно, но, когда дым рассеялся, оказалось, что незнакомец стоит на прежнем месте. А потом призрак направился в мою сторону, двигаясь совершенно бесшумно, и через несколько мгновений оказался рядом с кроватью.

Собрав воедино оставшиеся крупицы смелости, я поднял револьвер и трижды нажал на курок – выстрелил, но без видимого эффекта. Я швырнул револьвер в голову фигуры и услышал, как тот через мгновение ударил в стену. Приведение, хоть и видимое, было неосязаемые. Но вот тварь начала постепенно таять. На мгновение он замер, потом стал таять, пока не остались видны только легкие очертания. Еще мгновение – и все пропало, и только очертания неподвижно повисли в воздухе. Я встал и шагнул в сторону призрака, а потом снова остановился, потому что призрак начал снова материализоваться, руки стали темнеть, обретая реальность. Теперь я разглядел то, чего не видел раньше: тяжелое золотое кольцо с зеленым драгоценным камнем, вероятно, изумрудом, на среднем пальце.

Призрачные руки двинулись мимо меня в сторону двери, открывавшуюся в соседнюю комнату. Запалив лампу, я последовал за призраком, отбросив все страхи и желая найти объяснение странному явлению. И еще… Теперь я слышал тихие шаги, словно владелец, хоть и невидимый, все еще присутствовал в комнате. Я прошел через соседнюю комнату и остановился, точно как призрак. Одной рукой призрак указал в дальний угол комнаты, где сейчас стоял табурет.

Ведомый, как мне показалось, некой силой, а не собственной волей, я подошел и поднял табурет, под которым, как оказалось, стоял небольшой деревянный сундучок, покрытый пылью.

Взяв сундучок, я вернулся назад, в свою комнату.

Сундучок был сделан из очень твердого дерева и по размеру был десять дюймов в длину, восемь в ширину и четыре в высоту. Содержание ящика зашуршало, когда я его встряхнул. Я решил, что внутри письма или документы, но у меня не было никаких инструментов, чтобы открыть замок. Тогда я решил подождать до утра, прежде чем попытаться.

Как ни странно, вскоре я заснул. Вы, естественно, можете решить, что человек не в состоянии заснуть сразу после встречи с бесплотным духом. Не могу этого объяснить…

Солнечные лучи били из окна, когда я проснулся. Уже давным-давно рассвело, и день был в самом разгаре. И в какой-то миг я подумал, что бесплотный дух, с которым я столкнулся, мне всего лишь приснился. Никак не могу этого объяснить. Однако наличие сундучка подсказало мне, что случившееся ночью не сон.

Николсон пришел и, казалось, сильно удивился, увидев, что я по-прежнему в доме.

– Отлично, – протянул он. – Что случилось? Что вы видели?

Я рассказал ему, что случилось, и в качестве доказательства показал сундучок.

Час спустя Николсон с помощью короткого кинжала и ненормативной лексики пытался вскрыть сундучок. В конце концов ему это удалось. Внутри оказалось несколько листов бумаги и писем, большинство из которых были адресованы Мухаммеду Дину.

Бумаги были, в основном, счета и накладные, какие всегда выписывает торговец. Они лежали в беспорядке, и многие были оформлены в спешке, хотя и датированы. Не легко было в них разобраться. Письма оказались тоже в основном деловыми, однако несколько из них были от двоюродного брата Мухаммеда Дина, некого Али Багха, торговца лошадьми из Агры. В этих письмах тоже не было ничего необычного, однако, прочитав одно из них, Николсон протянул его мне. Большая часть письма была не интересной, но, насколько я запомнил последний абзац звучал так:

Не понимаю, как ты это узнал, и почему ты хочешь использовать эти знания, чтобы погубить меня. Это все – правда. Но если ты немного любишь меня, будь терпеливым.

– Что это значит? – спросил Николсон. – В чем секрет, который узнал Мохаммед Дин? Как он мог его использовать, чтобы уничтожить своего двоюродного брата?

Мы продолжали разбирать документы и наконец на самом дне сундучка натолкнулись на документ, датированный согласно надписи 21 апрелем 1881 года:

Сегодня я нашел письма, которые я долго искал. Они являются доказательством того, что я уже давно знал, но до сих пор не имел никаких подтверждений. Али Багх – фальшивомонетчик и стоит во главе большой банды. У меня есть все факты, и если я передам их в полицию, его можно упрятать в тюрьму на много лет. Это будет хорошая месть за то, что он мне сделал.

– Теперь понятно, о чем писал Али Багх, – проговорил Николсон. – Мухаммед Дин был хвастливым и написал этому Али, сообщил, что он знает о его вине и намерен это доказать.

Далее лежало несколько рукописей, подписанных Маллек Ханом. Он, казалось, был другом Али Багха, и записи были в форме письма. Но, так как лежали они без конверта, было совершенно очевидно, что они не были отправлены.

Там было подробно изложены преступные схемы и имена нескольких мужчин, замешанных в преступлениях. Это явно были доказательства, на которые ссылался Мухаммед Дин, и он, без сомнения, угрожал своему двоюродному брату.

Больше там не было ничего интересного, если не считать послание Мухаммеда Дина от 17 апреля 1881 года:

Завтра я должен передать документы властям. Я медлил слишком долго, и было очень глупо писать о моих намерениях Али Багху.

Я прошел мимо человека на улице, который очень походил на моего двоюродного брата… Я не уверен… Но если он здесь, то пусть Аллах поможет мне, ибо он не остановится…

Дальше письмена были совершенно неразборчивы.

– В ночь на 21 апреля, – проговорил Николсон, – Мухаммед Дин был убит неизвестным лицом или лицами. – Он сделал паузу и затем продолжал: – Али Багх – тот человек, с которым у меня были дела относительно лошадей. Он обманом получил у меня триста рупий. У него плохая репутация как у торговца лошадьми, и полиция Агры уже давно терпеливо ищет доказательства его причастности к нескольким смелым аферам. Маллек Хан – один из его сообщников – был арестован, судим и приговорен к пятнадцати годам лишения свободы, но отказался предоставить государству свидетельство против Али Багха. В полиции уверены, что Али Багх замешан в темных делишках ничуть не меньше, чем Маллек Хан. Но они ничего не могут сделать из-за отсутствия доказательств. Однако если мы передадим эти бумаги бедного Мохаммеда Дина, Али Багх будет арестован.

– Без сомнения, Мухаммеда Дина убил этот самый Али Багх. Вот и мотив. К тому же, то, что случилось с вами прошлой ночью, говорит, что он виновен. Только вот мы ничего не докажем, и над нами станут смеяться в суде.

На дне коробки еще оставалось несколько писем. И мой друг перебирал их, одновременно беседуя со мной. Он слишком сильно наклонил сундучок, и письма вылетели, а вместе с ними из сундучка выкатилось кольцо и застыло, сверкая на солнце. Это было тяжелое золотое кольцо с изумрудом – то самое, что я видел на пальце привидения несколько часов раньше.

Через неделю или около того, в результате того, что Николсон отправил письма в полицию, в сопровождении пояснительной записки, Али Багх, торговец лошадьми, оказался на скамье подсудимых, арестованный за распространение фальшивых денег. Это был очень короткий судебный процесс, так как репутация Али Багха шла впереди его, кроме того, было доказано, что он – предводитель банды, в которую входил и Маллек Хан. Так что Али Багх был осужден на очень длительный срок.

Обитатель бездны

Над горизонтом планеты появилось большое облако, быстро поднимаясь и распухая, как джин, выпущенный из кувшина Соломона. Огромная воронка цвета ржавчины пересекала мертвую равнину и небо, темное, как соленая вода морей пустыни, высохших и ставших похожими на лужи среди песков.

– Кажется, опять надвигается песчаная буря, – заметил Маспик.

– А что же еще может быть? – отрывисто бросил Беллман. – В этих краях ни о каких других стихиях и не слыхивали. Эту адскую круговерть местное население, Айхаи, называют «зоорт». Кстати, заметьте – он движется в нашу сторону. Я полагаю, следует поискать укрытие. Меня этот зоорт однажды настиг, так что я никому не порекомендую хотя бы раз вдохнуть этой ржавой окалины.

– Справа, на берегу бывшей реки, есть пещера, – указал Чиверс, тщательно осматривающий пустыню проницательными глазами.

Трое заядлых искателей приключений, землян, отказались от услуг марсианских гидов. Пять дней назад они вышли из сторожевого поста Ахум в безлюдный район, называемый Чаур. Здесь, где по руслам великих рек уже столетиями не текла вода, по слухам, можно отыскать лежащее кучами, как груды соли, похожее на платину золото Марса. Их вынужденному изгнанию, длившемуся на красной планете много лет, скоро придет конец, если фортуна окажется благосклонна. Об опасностях Чаура их предупреждали, в Ахуме они слышали жуткие истории о том, почему не вернулись другие золотоискатели. Но опасность – ужасная или экзотическая – всего лишь часть их рутинной повседневной жизни. Они отправились бы в путь через весь Хинном, если бы имели хорошие шансы найти груду золота в конце путешествия.

Запасы провианта и бочонки с водой покоились на спинах трех странного вида млекопитающих, называемых «вортлапы». Они напоминали мифический гибрид ящера и ламы своими удлиненными ногами и вытянутыми шеями, а также телами, покрытыми роговыми пластинами.

Эти неописуемо безобразные животные были ручными и послушными, хорошо приспособленными к путешествию в пустыне. Они брели, не имея воды в течение месяцев.

Последние два дня трое искателей приключений шли по высохшему руслу безымянной древней реки. Тысячелетия воздействия разрушительных сил природы превратили холмы в небольшие пригорки. Под ноги попадали истертые валуны, галька и мелкий шуршащий песок. Все замерло – неподвижное небо, высохшее русло реки, высохшие камни. Никаких признаков растительности. Тем временем зловещий столб зоорта, увеличиваясь, приближался – хоть какой-то признак жизни в этой стране. Земляне направились к входу в пещеру, замеченному Чиверсом, покалывая своих вортлапов стрекалами с железными наконечниками, чтобы увеличить скорость этих медлительных монстров. Вход в пещеру располагался довольно высоко на отлогом берегу.

Зоорт закрыл солнце еще до того, как они оказались у подножия древнего склона, и зловещие сумерки окутали мир цветом высохшей крови. Вортлапы, негодующе ревя, стали взбираться по отлогому берегу. Более или менее правильные уступы отмечали отступление вод древней реки. Воронка из песка, закручиваясь, достигла противоположного берега, когда искатели вошли в пещеру.

Вход вел в глубину низкого утеса, пронизанного жилами железной руды. Часть его обрушилась и лежала грудами окислившегося металла и базальтовой пыли. Но отверстие еще оставалось достаточно крупным, чтобы впустить землян и вьючных животных. Темнота, словно свитая из черной паутины, заполняла внутренность подземелья. Беллман вынул из вьюка фонарь и направил луч в окружающий мрак, но даже тогда путешественники не смогли представить себе размеры пещеры.

Луч едва пробил несколько метров. Пещера, гладко отполированная когда-то текущими здесь водами полом, уходила в темноту и постепенно расширялась. Снаружи потемнело, на пещеру налетел зоорт. Слышались какие-то неземные стоны. Мельчайшие частицы песка, налетевшие вихрем, жалили спутников подобно измельченному алмазу.

– Песчаная буря продлится, по меньшей мере, с полчаса, – сказал Беллман. – Может, нам пройти в глубь? Возможно, мы и не найдем там ничего ценного. Но хотя бы скоротаем время. А может, нам повезет? Вдруг мы натолкнемся на фиолетовые рубины или янтарно-желтые сапфиры? Они, говорят, иногда встречаются в этих заброшенных дырах. Вам двоим тоже лучше включить фонари.

Спутники сочли его предложение дельным. Вортлапов, совершенно равнодушных к песчаному урагану из-за чешуйчатой брони, оставили у входа в пещеру. Чиверс, Беллман и Маспик, разрывая лучами фонарей сгустившийся мрак, двинулись в расширяющуюся глубину пещеры.

Голая, она отдавала пустотой смерти давно заброшенных катакомб. Свет фонарей не вызывал ни единого блика на покрытом ржавчиной полу и стенах. Дно пещеры отлого шло вниз, на высоте шести-семи футов на стенах виднелась отметка уровня когда-то текущей воды. Без сомнения, в давние времена здесь проходило подземное русло реки. Камни и мусор унесла вода, и сейчас катакомбы напоминали акведук, ведущий к огромной подземной каверне. Ни один из искателей приключений не страдал от избытка воображения или нервозности, но всех охватили неясные предчувствия.

Под покровами загадочной тишины они снова и снова, казалось, слышали невнятный шепот, словно вздох погребенного на недосягаемой глубине моря. В воздухе ощущались едва заметный привкус влаги и почти неуловимое дуновение ветра. Необъяснимый запах напоминал одновременно о логове животного и специфическом духе жилья марсиан.

– Как полагаете, встретится нам что-нибудь живое? – спросил Маспик, принюхиваясь.

– Вряд ли, – кратко ответил Беллман. – Даже дикие вортлапы избегают Чаур.

– Но в воздухе четко ощущается влага, – настаивал на своем Маспик. – Это означает, что где-то есть вода; а там, где есть вода, может быть и жизнь – возможно, весьма опасная.

– У нас есть револьверы, – сказал Беллман. – Но я сомневаюсь, что они нам понадобятся. Разве что мы встретим соперников – золотоискателей с Земли, – цинично добавил он.

– Послушайте, – приглушенно сказал Чиверс. – Вы слышите что-нибудь? Все трое замерли. Где-то впереди раздался протяжный, невнятный звук, неприятный для слуха. Одновременно шуршало и дребезжало, словно по скальному грунту тянули что-то металлическое, и слышалось чмоканье мириадов мокрых, огромных ртов. Звук стал удаляться и стих где-то глубоко внизу.

– Странно это все, – неохотно признался Беллман.

– Но что это может быть? – спросил Чиверс. – Одно из тех многоногих подземных чудовищ в полмили длиной, о которых любят рассказывать марсиане?

– Ты наслушался местных сказок, – упрекнул его Беллман. – Ни один землянин ничего подобного никогда не видел. Многие каверны на Марсе были тщательно исследованы. Все пещеры, находящиеся в пустынных регионах, подобно Чауру, оказались безжизненны. Не могу представить, что могло издавать подобный звук. Мне бы хотелось в интересах науки спуститься вниз и выяснить.

– От таких разговоров становится что-то не по себе, – сказал Маспик. – Но я пойду, если вы оба решитесь.

Без дальнейших споров трое изыскателей двинулись в глубь пещеры. Они шли довольно быстро и уже минут через пятнадцать углубились на расстояние, по меньшей мере, в полмили. Наклон пещеры становился все круче, изменилась и структура стен. Уступы по обе стороны из отливающего металлом камня чередовались с циклопическими нишами, глубину которых с помощью фонаря определить было невозможно. Воздух стал тяжелым из-за обилия влаги. Ощущалось дыхание застоявшихся вод. Липнущим зловонием пронизывали мрак подземелья запахи диких животных и жилых помещений Айхаи, жителей Марса. Беллман шел первым. Внезапно его фонарь осветил край пропасти: старый канал здесь резко обрывался, а уступы стен расходились на неизмеримое расстояние. Беллман подошел к самому краю и направил луч света в бездну. Уходящий вертикально вниз утес у его ног обрывался в темноту. Мощности фонаря не хватало, чтобы осветить противоположную стену провала. Возможно, до нее было несколько миль.

– Похоже, когда-то именно отсюда срывался поток, – заметил Чиверс.

Оглядевшись, он подобрал булыжник и что есть силы зашвырнул в пропасть. Земляне прислушивались, стараясь уловить удар от его падения, но прошло несколько минут, а из черной бездны так и не донеслось ни звука. Беллман обследовал скальные уступы обрывающегося в бездну прохода. Он отыскал полого спускающийся вниз выступ, ведущий по краю пропасти. К началу спуска, который находился чуть выше уровня пола пещеры, вели грубо вырубленные в стене ступени. Выступ был шириною в два ярда, имел небольшой уклон и поразительно ровную поверхность. Перед ним древняя дорога, вырубленная в скальном массиве, решил он. Над уступом нависала стена, образуя как бы разрубленную пополам галерею.

– Вот и наша дорога в преисподнюю, – сказал Беллман. – И спуск, к счастью, достаточно легок.

– А есть ли смысл идти дальше? – спросил Ма-спик. – Что касается меня, то довольно мрака и темноты. И если мы и найдем что-нибудь, оно вряд ли будет представлять какую-либо ценность, а, скорее всего, окажется неприятным.

– Возможно, ты и прав, – нерешительно произнес Беллман. – Но мне хотелось бы пройти по этому уступу, чтобы получить представление о величине каверны. Если вы с Чиверсом боитесь, то можете подождать здесь.

Было очевидно, что Чиверс и Маспик не хотели признаваться в тревоге, которую испытывали. Они последовали за Беллманом, прижимаясь к внутренней стене. Беллман же беззаботно шел по краю пропасти, огромный провал поглощал слабый свет его фонаря. Перед землянами действительно была дорога – неизменная ширина, уклон, гладкая поверхность, а сверху – нависшая арка скалы. Но кто мог построить эту дорогу и пользоваться ею? В какие забытые века и для какой загадочной цели ее задумали? Воображение пасовало перед колоссальной бездной, зияющей и навевающей мрачные вопросы.

Беллман заметил, что стена медленно, но верно изгибалась вовнутрь. Не оставалось сомнения, что, следуя по этой дороге, они со временем обогнут пропасть. Дорога раскручивалась спиралью, постепенно спускаясь вниз, возможно, к самой сердцевине Марса. Искатели продвигались в благоговейном молчании. Они были поражены, когда вдруг из мрачных глубин донесся тот же своеобразный долгий звук, который они слышали чуть раньше у входа в пещеру. Сейчас эти звуки рисовали в воображении другие образы. Шуршание стало походить на скрежет напильника, а равномерное чмоканье смутно напоминало о каком-то громадном существе, пытающемся вытащить свои лапы из трясины.

Необъяснимый звук наводил ужас уже потому, что его источник находился далеко. Расстояние подчеркивало глубину пропасти и указывало на огромные размеры того, кто шуршал и чмокал. Услышанный в каверне, этот звук удивлял и поражал. Даже Беллман, прежде бесстрашно шагавший вперед, поддался необъяснимому ужасу. Шум стал слабеть и прекратился. Создалось впечатление, что его источник спустился по перпендикулярной стене в самые отдаленные глубины провала.

– Может, вернуться? – спросил Чиверс.

– Пожалуй, да, – без колебаний согласился Беллман. – Чтобы обследовать это место, понадобится целая вечность.

Они начали подниматься обратно по уступу. Все трое ощущали каким-то шестым чувством приближение опасности, они были обеспокоены и насторожены. С исчезновением странного звука каверна вновь погрузилась в тишину, но искатели испытывали смутное чувство, что они здесь не одни. Трудно было представить, откуда может прийти опасность или какую она примет форму, но тревожное ощущение перерастало в панику. Будто сговорившись, никто из них не стал обсуждать жуткую тайну, на которую они случайно натолкнулись.

Сейчас уже Маспик шел впереди других. Они прошли, по меньшей мере, половину обратного расстояния, когда его фонарь, освещающий дорогу впереди, высветил бледные фигуры. Выстроившиеся по трое, они загораживали путь. Свет фонарей Беллмана и Чиверса, идущих сзади, с ужасающей четкостью выхватил из темноты лица и тела этой странной толпы.

Существа, стоявшие совершенно неподвижно и молчаливо в ожидании землян, в общем-то, походили на Айхаи, аборигенов Марса. В то же время они, казалось, принадлежали к какому-то деградировавшему и отклонившемуся от нормы виду. Мертвенная бледность их тел, словно покрытых плесенью, могла означать, что они проживали в подземелье в течение многих поколений. Ростом существа были ниже взрослых Айхаи, в среднем всего-то пять футов. Огромные, широко раздутые ноздри, торчащие в стороны уши, бочкообразные грудные клетки, тонкие руки и ноги марсиан – но все они были безглазые. На лицах одних, там, где должны были находиться глаза, еще можно было различить остатки рудиментарных отверстий; лица других зияли пустыми глазницами, похоже, глазные яблоки были удалены.

– Боже! Что за ужасная компания! – вскричал Маспик. – Откуда они взялись? И чего они хотят?

– Не могу себе представить, – сказал Беллман. – Но наше положение довольно щекотливое. Вряд ли они окажутся дружественно настроенными. Они, должно быть, прятались вверху на выступах, когда мы вошли.

Он смело оттеснил Маспика и обратился к существам на гортанном языке Айхаи, земляне едва могли произнести многие из звуков. Некоторые существа тревожно зашевелились и стали издавать похожие на писк звуки, имевшие мало сходства с марсианским языком. Они явно не понимали Беллмана, а язык жестов по причине их слепоты был бесполезен. Беллман вынул револьвер, призывая последовать его примеру.

– Нам так или иначе необходимо прорваться, – сказал он. – А если не позволят нам пройти без борьбы… – щелчок взведенного курка закончил его мысль.

Этот звук как будто послужил сигналом: толпа слепых бледных существ внезапно ожила и хлынула на землян. Это напоминало наступление автоматов: неотразимое движение машин, согласованное и методичное, под управлением неизвестной силы. Беллман, стреляя в упор, нажал на курок раз, два и три. Промахнуться было невозможно, но пули оказались так же бесполезны, как камешки, брошенные в неудержимо несущийся поток. Безглазые существа не дрогнули, хотя у двоих потекла желтовато-красная жидкость – марсианская кровь. Один, двигавшийся с дьявольской уверенностью (пули его не задели) схватил руку Беллмана своими длинными, четырехсоставными пальцами и вырвал у него револьвер, прежде чем тот еще раз успел нажать на курок. Существо, к удивлению Беллмана, не пыталось отобрать у него фонарь, который он и сейчас держал в левой руке. Кольт, брошенный в пустоту рукой марсианина, сверкнул стальным блеском Мертвенно-бледные тела, давясь на узкой дороге, окружили Беллмана и придавили так плотно, что активное сопротивление оказалось невозможным. Чиверс и Маспик успели сделать несколько выстрелов и также лишились оружия, но им тоже сохранили фонари.

Их разоружили за несколько мгновений. Надвигающаяся толпа задержалась лишь на секунду, чтобы сбросить в пропасть нескольких своих собратьев, застреленных Чиверсом и Маспиком. Передние ряды, ловко расступившись, окружили землян и заставили их повернуть обратно. Толпа понесла их вниз, вновь тесно сжав в тиски множества тел. Путешественники ничего не могли сделать с кошмарным потоком и заботились лишь о том, как бы не потерять фонари. С ужасающей скоростью они мчались по тропе, которая вела все глубже в бездну. Среди этой безглазой и таинственной армии искатели сами стали ее частью, перед собой они видели только освещенные спины кошмарных существ. Десятки марсиан неумолимо подгоняли их.

Такое положение парализовало их волю. Казалось, они идут уже не человеческими шагами, а двигаются с быстротой и автоматизмом холодных и липких существ, тесно обступивших людей. Мысли, желания и даже ужас притупились неземным ритмом ведущих в пропасть шагов.

Скованные этим гипнотическим движением, чувством нереальности происходящего, искатели переговаривались друг с другом односложными фразами, но слова, казалось, утратили свое значение. Безглазые же люди не произносили ни слова – каверну наполняло лишь непрекращающееся шлепанье бесчисленных ног.

Вереница продвигалась все дальше и дальше, и на смену мраку так и не приходил рассвет. Дорога медленно поворачивалась, как будто делая витки внутри огромного Вавилона Землянам казалось, что они уже многократно обогнули пропасть по этой ужасающей спирали; но действительные размеры ошеломляющей бездны оставались непостижимы.

Мрак вокруг, абсолютный и неизменный, был древнее солнца и заполнял пещеры всю прошедшую вечность. Чудовищным бременем тьма нависала над ними, пугающе зияла под ногами. Откуда-то снизу поднималось все усиливающееся зловоние застоявшихся вод. И по-прежнему не раздавалось ни звука, лишь мягкое и равномерное шлепанье ног, спускающихся в бездонный Абаддон.

Наконец, как будто по прошествии столетий ночи и мрака, движение в бездну прекратилось. Беллман, Чиверс и Маспик почувствовали, как ослабло давление скучившихся тел, но мозги попрежнему продолжали пульсировать нечеловеческим ритмом ужасного спуска. Здравый смысл медленно возвращались к ним. Беллман поднял фонарь, и пятно света осветило толпу марсиан. Многие уже разбрелись по большой каверне, где заканчивалась окружающая пропасть дорога. Другие же оставались поблизости, будто сторожили землян. Они настороженно вздрагивали при каждом движении Беллмана, как будто улавливали их каким-то сверхъестественным чувством.

Справа ровный пол пещеры резко обрывался. Подойдя к краю, Беллман увидел далеко-далеко внизу фосфоресцирующие отблески, как светящиеся огоньки подводного царства. Его обдало зловонным дыханием теплого ветра, он услышал вздохи вод, накатывающихся на скалы. Вода колыхалась в этой бездне неисчислимые тысячелетия, пока происходило высыхание планеты.

Преодолевая головокружение, Беллман отошел прочь. Его спутники обследовали пещеру. Похоже, она была искусственного происхождения: лучи фонарей то в одном, то в другом месте выхватывали из мрака громадные колонны, испещренные глубоко врезанными барельефами.

Кто и когда их вырезал, такая же неразрешимая загадка, как и происхождение вырубленной в скалах дороги. Детали барельефов напоминали видения сумасшедших. Они шокировали взгляд подобно сильному удару в тот краткий миг, когда их обегал луч фонаря, передавая нечеловеческое зло и низменные чувства.

Пещера уходила далеко в глубь скалы, вдали ее многочисленные выходы разветвлялись. Лучи фонарей изгоняли колышущиеся в нишах тени и высвечивали неровности стен, уходящих вверх в недоступный мрак. Отсветы дрожали на существах, похожих на чудовищные комки живой плесени, на короткое мгновение оживляли бледные, похожие на полипы растения, прилипшие к темным камням. Место это угнетало, подавляло чувства и сокрушало мозг. Свет и зрение были незваными гостями в этих владениях слепых. Почему-то земляне твердо решили, что бегство отсюда невозможно. Странная апатия охватила их. Они даже не обсуждали свое положение, а просто стояли, равнодушные и молчаливые.

Вскоре из зловонного мрака появилось несколько марсиан. Все с тем же словно контролируемым автоматизмом, они синхронно собрались вокруг путешественников и принялись подталкивать их в зияющую внутренность пещеры.

Отвратительного вида толпа все увеличивалась. Трое несчастных шаг за шагом продвигались в этой жуткой процессии прокаженных. По мере продвижения перед ними открывались все новые и новые залы, где все новые и новые мерзкие существа дремали во мраке. Землян сковывала слабая, но постепенно усиливающаяся сонливость, какую вызывают ядовитые испарения. Они пытались противиться губительному сну. Дурман усиливался, они наконец приблизились к внушающему ужас источнику.

Между уходящими ввысь колоннами возвышалось нечто в виде алтаря, он состоял из семи наклонных, пирамидальных ярусов. Наверху находилась фигура из светлого металла: невообразимо чудовищная и отвратительная, она не превышала размеров зайца. Когда земляне стали рассматривать изображение, их странная, неестественная сонливость усилилась. Марсиане же проталкивались вперед, как идолопоклонники, собирающиеся перед своей святыней. Беллман почувствовал, как чьи-то пальцы сжимают его руку. Обернувшись, он увидел совершенно удивительное существо. Это создание с зияющими пустыми глазницами вместо глаз, такое же бледное и грязное, как и обитатели пещеры, безусловно, когда-то являлось человеком!

Из одежды на нем сохранилось только несколько полу истлевших от времени лохмотьев цвета хаки, он был бос. Его белая борода и волосы были покрыты слизью и всевозможным сором. Вероятно, когда-то он был не ниже Беллмана, но сейчас согбенная спина и крайняя истощенность уравняли его с окружающими карликовыми марсианами. Человек дрожал, и почти идиотский вид безнадежности и ужаса застыл на его лице.

– Боже мой! Кто вы? – вскрикнул Беллман. От внезапного шока он почувствовал бодрость.

В ответ незнакомец пробормотал что-то невразумительное, словно забыл слова человеческой речи или уже не был способен произносить эти звуки. Затем прохрипел, постоянно запинаясь и прерывая свое повествование:

– Вы земляне! Земляне Они сказали мне, что вас захватили… так же, как они захватили меня… Когда-то я был археологом… Меня звали Чалмерс… Джон Чалмерс. Это было давно… Я не знаю, сколько лет прошло. Я прибыл в Чаур исследовать древние руины. Они захватили меня – эти существа из бездны… И с тех пор я нахожусь здесь. Побег невозможен… Обитатель Бездны следит за этим.

– Но кто эти существа? И чего они хотят от нас? – спросил Беллман.

Чалмерс, казалось, восстановил свои силы. Его голос зазвучал более отчетливо.

– Они – дегенерировавшие остатки древней марсианской расы Иорхи, которая существовала еще до Айхаи. Все полагают, что они полностью вымерли. Руины их городов все еще сохранились в Чаур. Насколько я смог выяснить – а я теперь говорю на их языке, – это племя было загнано под землю высыханием рек. Они последовали за уходящими водами подземного озера, лежащего на дне этой бездны. Сейчас Иорхи мало чем отличаются от животных, они поклоняются таинственному монстру, живущему в озере… Обитателю Бездны, как они его называют… существу, которое может подниматься по отвесной скале. Маленький идол, которого вы видите на алтаре, – это изображение монстра. Сейчас они собираются провести одну из своих религиозных церемоний и хотят, чтобы вы приняли в ней участие, А я должен проинструктировать вас… Это начало вашего посвящения в жизнь Иорхи.

Слушая странное заявление Чалмерса, Беллман и его спутники испытывали чувство, смешанное из отвращения и удивления. Бледное безглазое существо со спутанной бородой, стоявшее перед ними, казалось, несло отпечаток той же деградации, которую они заметили у жителей пещеры. Его уже вряд ли можно было назвать человеком. Без сомнения, землянина надломил ужас долгого плена, а пустые глазницы Чалмерса невольно наталкивали на вопрос, который никто из троих не решался задать.

– А что это за церемония? – не сразу спросил Беллман.

– Пойдемте, я покажу, – в срывающемся голосе Чалмерса прозвучала странная живость. Он потянул Беллмана за рукав и начал подниматься на пирамиду алтаря с уверенностью, говорящей, что путь этот ему хорошо знаком.

Беллман, Чиверс и Маспик последовали за ним, двигаясь как во сне. Изображение идола не было похоже ни на что из всего виденного ими на красной планете или где бы то ни было. Изваяние из странного металла, светлее золота, оказалось фигурой горбатого животного, покрытого гладким панцирем, из-под которого почерепашьи выглядывали голова и конечности. Голова, плоская и треугольная, как у ядовитых змей, была безглазой. По углам безжалостного рта изгибались вверх два длинных хоботка с присосками. Существо обладало двумя рядами коротких ножек, расположенных под панцирем, по земле спиралью извивался длинный хвост. Основания лап были круглыми и напоминали маленькие перевернутые бокалы.

Грязный идол – плод воображения чьего-то безумия – казалось, дремал на алтаре. От него буквально излучался незаметно подкрадывающийся ужас, притупляя чувства исходящим от него оцепенением. Такие же излучения исходили когда-то от первобытных миров до того, как появился свет, когда жизнь кипела и лениво пожирала все вокруг в темном, слепом пространстве.

– И это чудовище действительно существует? – Беллман слышал свой собственный голос через наползающий покров дремоты, как будто кто-то другой заговорил и разбудил его.

– Это Обитатель Бездны, – пробормотал Чалмерс. Он наклонился над идолом, и его вытянутые пальцы трепетали в воздухе, словно он собирался приласкать бледный ужас. – Иорхи создали этого идола очень давно, – продолжил он. – Я не знаю, как он был сделан… И металл, из которого его отлили, ни на что не похож… Какой-то новый элемент. Поступайте, как я… и темнота вам уже не покажется такой противной… Вам не будут уже нужны глаза. Вы станете пить гнилую, вонючую воду озера, поедать сырых слизней, слепых рыб и озерных червей, находя их вкусными… И вы не узнаете, когда Обитатель Бездны придет и возьмет вас.

Он принялся ласкать изваяние, поглаживая горбатый панцирь и плоскую змеиную голову. Его слепое лицо приняло выражение мечтательной апатичности курильщика опиума, речь превратилась в бессвязное бормотание, напоминая звуки плещущейся жидкости. Чалмерса окружал ореол странной, нечеловеческой порочности.

Беллман, Чиверс и Маспик, с удивлением наблюдая за ним, внезапно заметили, что на алтарь хлынули бледные марсиане. Некоторые протиснулись на другую сторону и, расположившись напротив Чалмерса, также принялись гладить изваяние. Совершался как бы некий фантастический ритуал прикосновения. Они водили тонкими пальцами по отвратительным очертаниям, их движения, казалось, следовали четко расписанному порядку, от которого ни один не отклонялся. Марсиане издавали звуки, напоминающие писк сонных летучих мышей. На их мерзких лицах был написан наркотический экстаз.

Фанатики у алтаря, совершив свою причудливую церемонию, отходили от изваяния. Но, уронив голову на покрытую лохмотьями грудь, Чалмерс продолжал медленно и сонно ласкать идола. Со смешанным чувством отвращения и любопытства земляне, подталкиваемые стоящими позади марсианами, подошли ближе и положили свои пуки на горбатую фигуру. Процедура казалась им чрезвычайно таинственной и отталкивающей, но неразумно нарушать обычаи захвативших их марсиан.

На ощупь изваяние казалось холодным и липким, будто совсем недавно лежало в куче слизи. Но под кончиками пальцев идол пульсировал и увеличивался, словно живой.

Тяжелыми нескончаемыми волнами от него исходила энергия, которую можно было описать только как наркотический магнетизм или электрические колебания. Возможно, неизвестный металл испускал какой-то мощный заряд, воздействующий на нервные окончания благодаря поверхностному контакту. Беллман и его спутники почувствовали, как таинственная вибрация пронизывает их тела, заволакивает глаза и наполняет кровь тяжелой сонливостью. В дреме они размышляли, пытаясь объяснить себе этот феномен в терминах земной науки. Но наркоз стал усиливаться, в опьянении они забыли о своих предположениях.

Плавающими в странной темноте чувствами они смутно ощущали давление тел, сменяющих друг друга на вершине алтаря. Вскоре часть из них, видимо, пресытилась наркотическими излучениями и вынесла с собой путешественников по наклонным ярусам алтаря. Вместе с обмякшим, отупевшим Чалмерсом они оказались на полу пещеры. Изыскатели все еще держали фонари в онемевших пальцах, поэтому увидели, что пещера кишит бледным народцем, собравшимся на эту дьявольскую церемонию.

Сквозь неясные очертания теней земляне наблюдали, как люди бездны бурлящим потоком взбегают на пирамиду, а затем скатываются вниз, как ворсистая лента, пораженная проказой.

Чиверс и Маспик, под влиянием излучения опустились на пол пещеры и забылись тяжелым сном. Но Беллман, обладавший большей сопротивляемостью организма, казалось, медленно падал и плыл в мире темных грез. Он испытывал доселе неизвестные ему ощущения. Вокруг нависла некая почти осязаемая могущественная сила, для которой он не мог подобрать видимого образа. Сила источала энергию, вызывающую дурной сон. В этих сновидениях Беллман, забывая последние проблески своего человеческого «я», почему-то отождествлял себя с безглазым народцем. Он жил, как они, в глубоких кавернах, и двигался по темным дорогам. Но как будто из-за участия в – непотребном мерзком ритуале он был чем-то еще – существом без имени, которое управляло обожающим его слепым народцем; созданием древних зловонных вод. Из непостижимых глубин он периодически выходил на поверхность, чтобы с жадностью набрасываться на все живое и пожирать его. В этой двойственности бытия Беллман одновременно насыщался безглазым народцем на своих пиршествах и пожирался вместе со всеми. В качестве третьего элемента, составляющего гармонию личности, был идол, только в осязательном, а не в зрительном плане. Здесь не имелось ни проблесков света, ни даже воспоминаний о нем.

Когда он перешел от этих неясных кошмаров к тяжелому беспробудному сну, и были ли они вообще, Беллман так и не понял. Его пробуждение в темноте напоминало продолжение сновидений. Приоткрыв слипшиеся веки, полу луч фонаря. Свет падал на нечто, чего он сначала не мог уразуметь все еще притупленным сознанием. Сперва им овладело беспокойство, зарождающийся ужас пробудил к жизни все его чувства.

Не сразу он понял, что лежащее на полу нечто было ни чем иным, как наполовину съеденным телом Чалмерса. На обглоданных костях виднелись лохмотья полу истлевшей материи. Голова хотя и отсутствовала, останки явно принадлежали землянину.

Шатаясь, Беллман поднялся и осмотрелся вокруг взглядом, затуманенным пеленой мрака Чиверс и Маспик лежали в тяжелом оцепенении, а вдоль пещеры и на всех семи ярусах алтаря валялись поклоняющиеся изваянию марсиане. Выбираясь из летаргического сна, Беллман услышал какой-то знакомый шум: звуки скользящего тела и равномерного всасывания, – он постепенно стихал среди массивных колонн и спящих тел. В воздухе висел запах гнилой воды.

На каменном полу Беллман различил мокрые отпечатки странной круглой формы. Их могли бы оставить, например, ободки перевернутых больших чашек. Словно отпечатки следов ног, они уходили от тела Чалмерса во мрак внешней пещеры, обрывающейся в бездну. Туда же удалялся странный шум, теперь уже почти неслышимый.

Безумный ужас охватил Беллмана, окончательно разрушая чары, все еще опутывавшие его. Он наклонился над Маспиком и Чиверсом и стал по очереди грубо трясти их.

Наконец они открыли глаза и начали протестовать, сонно бормоча что-то.

– Поднимайтесь, черт вас возьми! – пригрозил Беллман. – Нам представился случай сбежать из этой адской дыры, и самое время сделать это поскорей.

Ему удалось поднять своих спутников на ноги после многочисленных проклятий и упреков. В полусонном состоянии они не заметили останков несчастного Чалмерса.

Шатаясь, как пьяные, они ступали за Беллманом среди лежащих марсиан, а он уводил их прочь от пирамиды, с которой изваяние по-прежнему излучало дремоту на своих почитателей.

Неимоверная тяжесть нависала над Беллманом, и одновременно – расслабленность, вызванная наркотическими чарами. Но он уже ощутил возвращение собственной воли и огромное желание сбежать из этой бездны, оттого, что обитало в ее темноте. Его спутники, порабощенные сонной силой, воспринимали его команды оцепенело и бессмысленно, словно быки на бойне.

Беллман был уверен, что сможет вернуться назад тем же путем, по которому их вели к алтарю. Путь пролегал по тому же маршруту, которым следовало существо, оставившее на камнях круглые отметки зловонной мокроты. Проблуждав, как ему показалось, очень долго среди колонн с отвратительными барельефами, Беллман вывел, наконец, землян к обрыву в пропасть: к тому самому портику черного Тартара, из которого открывался вид вниз, в зияющую бездну. Там, далеко внизу, в гниющих водах расходились фосфоресцирующие круги, как будто в воду только что рухнуло тяжелое тело. На скале к краю пропасти тянулись влажные отпечатки. Они повернулись и двинулись прочь от обрыва. Беллман, содрогаясь от воспоминаний об ужасе пробуждения, разыскал ведущую по кромке обрыва дорогу вверх, которая должна привести их к утраченному солнцу. По его приказу Маспик и Чиверс выключили свои фонари, чтобы иметь в запасе батарейки.

Неизвестно, сколько еще времени предстоит идти, а свет – первая необходимость путешественников. И одного фонаря Беллмана вполне достаточно, света им всем хватит, пока батарейки не разрядятся.

Из пещеры, в которой вокруг гипнотизирующего изваяния лежали марсиане, не доносилось ни звука. Не было видно и никакого движения. Но ужас (Беллман сознавал, что подобного он никогда не испытывал за время всех своих приключений) вызвал у него приступ тошноты и едва ли не обморок, когда он стоял, прислушиваясь, у выхода из пещеры.

В пропасти тоже царила тишина, даже фосфоресцирующие круги перестали разбегаться в пучине вод. И, тем не менее эта тишина затуманивала чувства и сковывала тела. Она поднималась вокруг Беллмана, как липкая слизь, идущая с самого дна преисподней, в которой, казалось, ему суждено утонуть. С невероятным усилием он тащил своих спутников вверх по дороге, проклиная и награждая пинками, они же двигались за ним как сонные животные.

С трудом тащились земляне вверх, двигаясь по однообразному, едва заметно изгибающемуся склону, где все масштабы были утрачены, а время измерялось только повторением шагов. Это было восхождение из адской тьмы, казавшейся осязаемой и вязкой. Темнота чуть редела перед слабым лучом фонаря, а темнота сзади смыкалась всепоглощающим морем, неумолимым и терпеливым. Похоже, она дожидалась своего часа, когда свет фонаря погаснет.

Беллман, периодически заглядывая через край провала, замечал, что свечение глубинных вод ослабевает. В его воображении рождались фантастические образы. Это было похоже и на последние отблески адского огня в погасшем котле, и на погружение галактических туманностей в межзвездное пространство за пределами Вселенной. Он чувствовал головокружение, как у человека смотрящего в бесконечность… Вскоре внизу не осталась ничего, кроме густой черноты, и по этому признаку Беллман понял, какое огромное расстояние они преодолели на пути вверх.

Чувство страха, охватившее Беллмана, подавило прочие чувства – голода, жажды и усталости. Маспик и Чиверс очень медленно начали освобождаться от сонливости и сразу же ощутили ужас, бесконечный, как сама ночь. Больше не требовалось пинков и угроз, чтобы гнать их вперед. Древняя зловещая ночь повисла над ними. Нечто материальное, убивающее чувства и забивающее легкие, она напоминала густой и зловонный мех летучих мышей. Ночь была молчалива, как тяжелый сон мертвых миров… Но такой знакомый двойной звук вдруг возник и застиг беглецов врасплох из глубины, казалось, тысячелетий: шум чего-то скользящего по камням и чмоканье существа, вытаскивающего свои лапы из трясины. Словно звуки, услышанные в бреду, он довел ужас землян почти до сумасшествия.

– Боже мой! Что это? – выдохнул Беллман.

Он вспомнил вполне реальных на ощупь слепых существ, вызывающих отвращение, но решил, что это не может быть разумной частью человеческих воспоминаний. Его сновидения и кошмарное пробуждение в пещере с гипнотизирующим идолом, наполовину съеденное тело Чалмерса и мокрые круги, ведущие к бездне, – все это казалось лишь плодом безумия, которое набросилось на этой ужасной дороге, на полпути от подземного моря к поверхности Марса.

Шум продолжался. Казалось, он становится громче, поднимаясь снизу. Маспик и Чиверс включили свои фонари и побежали, делая отчаянные прыжки. Беллман, потеряв контроль над собой, следовал за ними. Они пытались обогнать неизвестный ужас. Громкий топот их ног заглушал учащенное биение сердец, а в ушах землян по-прежнему раздавался зловещий, необъяснимый звук. Они, кажется, пробежали уже не одну милю темноты, а шум все приближался, словно его издавало существо, взбирающееся по отвесной скале из бездны под ними.

Сейчас звук уже доносился откуда-то спереди и казался пугающе близким. Внезапно он стих. Лучи фонарей Маспика и Чиверса выхватили припавшее к камням существо, заполнявшее всю ширину уступа. Вид этого монстра вызвал у них оцепенение, иначе бы видавшие виды искатели приключений истерически завопили или даже бросились со скалы в пропасть. Разросшийся до огромных размеров и отвратительно живой бледный идол с пирамиды поднялся из бездны и, прижавшись к скале, сидел перед ними.

Это, очевидно, и было то существо, которое Чалмерс назвал Обитателем Бездны. Чудовищных размеров панцирь, смутно напоминающий броню бронтозавра, сиял блеском влажного металла.

Безглазая, настороженная и в то же время дремлющая голова тянулась вперед на плотоядно выгнутой шее. Дюжина или больше коротких ножек с чашеобразными присосками косо выступали из-под нависающего панциря. Два хобота с такими же присосками выходили из костяной полости и медленно покачивались перед землянами.

Создание казалось древней умирающей планеты: обитающая в застоявшихся пещерных водах неизвестная форма первобытной жизни.

Земляне, стоя перед монстром, направляли фонари прямо на этот ужас и чувствовали опьянение той же губительной сонливостью, как от гипноза металла, из которого отлили его изваяние. Когда он внезапно поднялся и выпрямился, показав покрытое костяными пластинами брюхо и необычайный раздвоенный хвост, скользящий с металлическим скрежетом по скале, они не могли ни двинуться, ни закричать. Многочисленные лапы, полые внутри, напоминали перевернутые чаши, зловонная жидкость сочилась из них.

Присоски помогали чудовищу передвигаться по вертикальным скалам Монстр, опираясь на хвост, быстрыми и уверенными движениями задних лап приблизился к беспомощным людям. Два хобота безошибочно изогнулись и опустились на глаза Чиверса, запрокинувшего лицо. На какое-то мгновение присоски целиком закрывали глазницы. Затем раздался дикий, полный агонии крик, и стремительным движением, похожим на бросок змеи, концы хоботов оторвались от лица Чиверса.

Он медленно покачивался, извиваясь от боли. Стоящий рядом с ним Маспик, не успевший прийти в себя, как в тусклом сне, взирал на зияющие пустотой глазницы товарища… Но это было последним, что он увидел. Чудовище отбросило Чиверса, и сочащиеся кровью и зловонной жижей присоски опустились на его глаза, Беллман, стоявший позади своих спутников, как сторонний свидетель отвратительного кошмара, не мог ни вмешаться, ни убежать. Он наблюдал за движением хоботов с присосками, слышал ужасный вскрик Чиверса и последовавший за ним вопль Маспика. Хобот мелькнул над головами его спутников, все еще сжимавших в онемевших пальцах теперь уже бесполезные фонари, и опустился на его лицо…

…Трое землян с залитыми кровью лицами начали свой второй спуск по дороге, – ведущей вниз, в покрытый мраком ночи Авернус. Их сопровождал дремлющий и в то же время неутомимый безглазый монстр, который следовал по пятам и подгонял их, не давая свалиться с обрыва в пропасть.

Склепы Иох-Вомбиса

Мне осталось жить несколько марсианских часов. Так заявили доктора. Чтобы предостеречь тех, кто пойдет по нашим следам, я попытаюсь рассказать о страшных событиях, которые положили конец нашим поискам среди руин Иох-Вомбиса. Мой рассказ уже будет не напрасным, если предотвратит дальнейшее исследование.

Мы, восемь профессиональных археологов с опытом инопланетных исследований, отправились с местными проводниками из торговой столицы Марса, Игнарха, чтобы осмотреть тысячелетия назад покинутый город. Наш официальный руководитель, Аллан Октейв, знал о марсианской археологии больше, чем любой другой землянин.

Я, Родни Северн, прожил на Марсе всего несколько месяцев и считался новичком, мои внеземные изыскания ограничивалась раскопками на Венере. Зато другие члены нашего небольшого отряда, такие, например, как Уильям Харпер и Джонас Халгрен, сопровождали Аллана во многих предыдущих исследованиях.

Аборигены, полуобнаженные, широкогрудые Айхаи рассказывали о бескрайних пустынях со смертельно опасными песчаными смерчами, которые необходимо пересечь, чтобы достичь Иох-Вомбиса. Они пытались удержать нас от этой экспедиции, и нанять проводников оказалось весьма трудно, хотя мы и обещали хорошо заплатить. Но, так или иначе, после семи часов блужданий по оранжево-желтой белесой равнине мы, наконец, подошли к заброшенным руинам.

В лучах маленького, далекого солнца мы увидели развалины. Казалось, что треугольные башни без куполов принадлежат совсем другому городу. Но сам тип архитектуры и расположение руин в виде дуги, лежащей на длинном каменистом возвышении из обнаженных гнейсовых пород, убеждал, что мы достигли цели. Странные опоры, напоминающие ступени лестницы забытого Анакима, были характерны для зодчих расы, построившей Иох-Вомбис. Мы нашли древний марсианский город.

Я видел величественные руины на Земле и вне ее. Наблюдал среди бесплодных Анд стены Мачу-Пикчу, бросающие вызов небесам и построенные гигантами в ледяной тундре ночного полушария Венеры зубчатые стены башен Уогама. Но по сравнению со стенами, на которые мы смотрели сейчас, они казались детскими игрушками. Со времени нашего выхода из Игнарха мы не встретили ни одного живого существа. Район находился вдалеке от животворных каналов, а за их пределами редко встречалась даже ядовитая, самая неприхотливая, флора и фауна. Казалось, жизнь вообще никогда не могла существовать тут, в месте окаменевшей стерильности и вечной бесплодности.

Мы стояли и молча разглядывали окрестности, а лучи заходящего солнца гнойного цвета освещали мрачные руины. Я с трудом ловил ртом воздух, словно бы тронутый леденящим холодом смерти. И у остальных членов нашего небольшого отряда тоже перехватило дыхание.

– Местность более мертва, чем египетский морг, – заметил Харпер.

– И уж конечно гораздо древнее, – согласился Октейв. – Иорхи, которые согласно наиболее достоверным легендам построили Иох-Вомбис, были стерты с лица земли нынешней господствующей расой, по крайней мере, сорок тысяч лет назад.

– Существует легенда, – сказал Харпер, – что последних Иорхов уничтожила неизвестная сила – настолько ужасная, что об этом невозможно упоминать даже в мифах.

– Конечно, я слышал эту легенду, – согласился Октейв. – Возможно, среди руин мы найдем доказательства либо опровержения. Быть может, Иорхов уничтожила какая-то ужасная эпидемия вроде чумы Яшта, когда вирусом оказалась плесень, поражающая все кости тела, начиная с зубов. Не думаю, что нам следует бояться заразы. Если здесь даже и сохранились мумии, после стольких тысячелетий высыхания планеты бактерии будут так же мертвы, как и их жертвы.

Солнце ушло за горизонт сверхъестественно быстро, словно исчезло благодаря ловкости рук фокусника. Мы тотчас же почувствовали прохладу сумерек. Небо над нами, усыпанное миллионом холодных искорок-звезд, стало похоже на громадный прозрачный купол темного льда. Мы отошли к западной стороне и надели куртки и шлемы из марсианского меха, которые всегда носят по ночам. Там мы разбили лагерь с подветренной стороны, чтобы защититься от жестокого ветра пустыни – джаара, всегда дующего перед зарей с востока. Затем мы зажгли спиртовки и сгрудились вокруг, ожидая, пока приготовится пища. Поужинав, мы забрались в спальные мешки, скорее, ради какого-нибудь комфорта, чем от усталости. Наши проводники-Айхаи завернулись в накидки из марсианского материала бассы. Даже при минусовых температурах кожаным телам марсиан вполне хватало такой защиты от непогоды.

Я же в плотном спальном мешке с двойной подкладкой ощущал пронизывающий холод ночного воздуха. Наконец я забылся беспокойным и прерывистым сном. Меня не мучила тревога, мысль, что в окрестностях Иох-Вомбиса может таиться что-то опасное, казалась смешной. Ведь даже сами призраки давно растаяли и превратились в ничто среди поражающих разум древностей.

Спал я урывками и часто просыпался. В полусне я увидел, что взошли обе маленькие луны, Фобос и Деймос. Их свет сбрасывал громадные тени от куполов без башен. Стояла мертвая тишина. Мои веки стали снова закрываться, когда я уловил какое-то движение в стылом мраке.

Мне показалось, что от самой длинной тени отделилась и медленно поползла к Октейву, лежащему ближе всех к руинам, какая-то ее часть.

Я попытался сесть, но как только пошевелился, темный предмет отодвинулся и вновь слился с длинной тенью. Даже сквозь дремоту я ощутил присутствие чего-то сверхъестественного и зловещего. Исчезновение пробудило меня, хотя я не был уверен, что действительно что-то видел. В тот краткий миг предмет показался мне круглым куском материи или кожи, темным и сморщенным, который полз по земле, сокращаясь как червь.

Если бы не пронизывающий холод, я бы поднялся и удостоверился, не приснилось ли мне все это. Но я убедил себя, что предмет – лишь плод моего воображения.

Меня пробудило демоническое завывание джаара в развалинах стен. Когда я открыл глаза, слабый лунный свет сменился бледным румянцем ранней зари. Мы приготовили завтрак окоченевшими от холода руками.

Я посчитал странное ночное видение фантасмагорией, не стал даже думать об этом и ничего не сказал спутникам. Нам не терпелось скорее начать исследования. Сразу после восхода солнца мы отправились на предварительный осмотр руин.

Как ни странно, оба марсианина отказались сопровождать нас. Они не объяснили причин своего отказа, и все наши уговоры не смогли заставить их войти в Иох-Вомбис. Неизвестно, боялись ли они этих развалин: их загадочные лица с раскосыми глазами и огромными раздувающимися ноздрями не выражали никаких эмоций, понятных землянам. В ответ на наши расспросы они заявили, что ни один Айхаи в течение многих столетий не ступал среди этих руин. Очевидно, какое-то местное табу.

В эту вылазку мы взяли только ломик и электрические фонари. Все другие инструменты, а также заряды взрывчатки мы оставили в лагере. У нас было автоматическое оружие, но его мы тоже оставили в лагере, не представляя, что среди руин может встретиться какая-либо форма жизни.

Октейв был возбужден и с жаром комментировал все увиденное. Остальные члены группы вели себя молчаливо: было невозможно стряхнуть мрачное благоговение, порождаемое этими циклопическими постройками.

Следуя по зигзагообразным улицам, мы прошли некоторое расстояние среди ступенчатых, треугольной формы зданий, вписывающихся в эту своеобразную архитектуру. Большинство башен были разрушены, и везде виднелись следы глубокой эрозии. Тысячелетия песчаных бурь закруглили острые уступы некогда могучих стен. Внутри башен мы обнаруживали только пустоту. Если там когда-то и находились мебель или оборудование, они давно рассыпались в прах. Пронизывающие шквальные ветры пустынь повымели его прочь.

Мы добрались до стены обширной террасы, вырубленной в скальном плато. В центре террасы стояла группа зданий, напоминающих акрополь. К ним вел ряд изъеденных временем ступеней, более длинных, чем у землян или даже у современных марсиан.

Высокие здания более других разрушила непогода, они совсем развалились, и мы решили отложить их осмотр. На глаза не попадалось никаких предметов или изображений исчезнувшей цивилизации, способных пролить свет на историю Иох-Вомбиса. Октейв разочарованно заговорил о наших неудачах.

Справа от ступеней мы заметили отверстие в стене, почти заваленное песком и древними обломками. За грудой мусора обнаружились ведущие вниз ступени. Из отверстия потянуло зловонным и затхлым воздухом, разложением и гниением. Уже за ближайшими ступенями, которые словно висели над черной бездной, нельзя было ничего разглядеть. Октейв начал спускаться по ступеням, направив луч фонаря в провал. Он нетерпеливо звал нас следовать за собой.

Спустившись по неудобным ступеням вниз, мы оказались в просторном склепе, напоминающем подземный коридор. Пол покрывал толстый слой пыли, попавшей туда еще в незапамятные времена. Воздух сохранял своеобразный запах, словно остатки древней атмосферы, не такой разреженной, как марсианская, осели внизу в застоявшейся темноте. Дышать здесь было трудно: легкая пыль поднималась при каждом шаге, как прах рассыпавшихся в пыль мумий.

В конце склепа, перед узкой и высокой дверью, свет фонарей выхватил из темноты огромную, но неглубокую урну или чашу. Она стояла на коротких, кубообразных ножках, сделанных из темно-зеленого вещества. На дне урны виднелся осадок, от которого исходил легкий, но неприятный запах, словно призрак чего-то более едкого.

Октейв наклонился над краем урны, вдохнул и тут же начал кашлять и чихать.

– Это вещество, вероятно, раньше было очень сильным благовонием, – предположил он. – Может, население Иох-Вомбиса пользовалось им для дезинфекции склепов.

Проход за урной вывел нас в более просторное помещение, где пол был относительно чист. Темный камень под нашими ногами был расчерчен разнообразными геометрическими фигурами, раскрашенными охрой. Среди них, как в египетских картушах, встречались иероглифы и стилизованные рисунки. Большинство – малопонятные, но человеческие фигуры, без сомнения, изображали самих Иорхи.

Подобно Айхаи, они были высокими, угловатыми и худыми, с большими грудными клетками. Уши и ноздри, насколько можно судить, не были такими огромными, как у современных марсиан. Все Иорхи были изображены обнаженными; но на одном рисунке мы обнаружили двух, которые собирались то ли снять, то ли поправить своего рода тюрбаны на своих высоких конических черепах. Художник, казалось, старался подчеркнуть странный жест, с которым они пытались сорвать эти головные уборы гибкими, четырехфаланговыми пальцами. Позы этих Иорхи были необъяснимо искажены.

Истинный лабиринт катакомб начинался после второго склепа, от него проходы разветвлялись во всех направлениях.

Выстроившись строгими рядами вдоль стен и едва оставляя место для прохода двоих одновременно, в них стояли громадные пузатые урны, сделанные из того же материала, что и чаша для благовоний. Только они возвышались выше человеческой головы и имели плотно пригнанные крышки с рукоятями. Нам удалось снять одну, и мы увидели, что сосуд до краев наполнен пеплом и обожженными кусочками костей. Иорхи хранили в одной урне кремированные остатки целых семей, такой обычай и сейчас существует среди марсиан.

По мере того, как мы продвигались дальше, даже Октейв замолчал, казалось, благоговение заменило его прежнее возбуждение. Мы же были совершенно подавлены мраком и тьмой древности, отвергающей все наши представления о прошлом, в которое мы, казалось, погружались с каждым шагом…

Тени трепетали перед нами, как бесформенные крылья призрачных летучих мышей. Вокруг не было ничего, кроме мельчайшей пыли веков и урн с пеплом давно вымершего народа. Но в одном из склепов я заметил прилипший к потолку темный и сморщенный лоскут округлой формы, напоминающий высохший гриб. Дотянуться было невозможно; и мы разглядывали его, строя многочисленные предположения. Почему-то в тот момент мне вспомнился сморщенный темный предмет, который мне приснился прошлой ночью или я увидел наяву. Казалось, мы бродили по этому забытому подземному миру целые столетия. Воздух становился все более зловонным, как будто имел какой-то гнилой осадок. Мы решили повернуть назад. У длинной, уставленной урнами катакомбы, мы совершенно неожиданно оказались перед глухой стеной.

Здесь нас словно бы поджидала мумифицированная фигура, стоящая у стены. Она была более семи футов ростом, цвета темного асфальта и обнаженной. Лишь голову покрывало нечто похожее на черный капюшон, свисающий сморщенными складками. Судя по размерам, это был один из древних Иорхи – возможно, единственный представитель расы, чье тело сохранилось в целом и нетронутом виде.

Мы вспомнили о возрасте этого высохшего существа, которое в сухом воздухе склепов пережило все исторические и геологические изменения планеты, чтобы оказаться связующим звеном с утраченными эпохами.

В свете фонарей мы поняли, почему мумия сохраняла вертикальное положение. Ее щиколотки, колени, талия, плечи и шея были прикованы к стене тяжелыми металлическими обручами. Их так сильно изъела ржавчина, что мы не смогли различить их в полумраке с первого взгляда.

Странный капюшон на голове продолжал вызывать недоумение. Он был покрыт тонким слоем похожего на плесень пушка, пыльного, как многовековая паутина. Было в этом капюшоне что-то отвратительное.

– Клянусь Юпитером! Вот это настоящая находка! – воскликнул Октейв, тыкая фонарем в высохшее лицо, по которому двигались тени в бездонных впадинах глазниц, огромных тройных ноздрях и широких ушах, выступающих из-под капюшона.

Все еще держа фонарь, он протянул свободную руку и дотронулся до тела. Каким бы робким ни было прикосновение, нижняя часть бочкообразного торса, ноги, кисти и руки рассыпалась в прах. Лишь голова и верхняя часть тела остались висеть в металлических оковах. Процесс разложения, видимо, протекал неравномерно, поскольку оставшиеся части тела не собирались распадаться.

Октейв вскрикнул от отчаяния, а затем принялся чихать в облаке коричневой пыли. Все отступили назад, чтобы ненароком не вдохнуть этот порошок. Поверх расползающегося облака пыли я увидел невероятную картину. Черный капюшон на голове мумии начал извиваться и дергаться. Он корчился в отвратительных судорогах, затем свалился с высохшего черепа и, падая, продолжал конвульсивно трепыхаться в воздухе. Затем он опустился на обнаженную голову Октейва, который стоял у стены, расстроенный разрушением мумии. Я в приступе необычайного ужаса вспомнил предмет, который при свете двойных лун отделился от теней Иох-Вомбиса, а при первом моем движении отполз назад, как плод моего сонного воображения.

Таинственное существо окутало собой волосы, лоб и глаза Октейва, и он дико и пронзительно закричал, бессвязно призывая на помощь.

Неистово вцепившись пальцами, Октейв пытался сорвать капюшон, но ему это не удавалось. Его крики перешли в безумную агонию, как будто его пытали бесчеловечными пытками. Он прыгал вслепую по всему склепу, ускользая с какой-то странной быстротой, в то время как все мы бросались вперед, пытаясь схватить его и освободить от этой жуткой вещи. Существо, упавшее на голову Октейва, явно было какой-то неизвестной формой марсианской жизни, которая, вопреки всем известным законам науки, выжила в этих первобытных катакомбах. Мы, пытаясь спасти Октейва от объятий этого создания, старались приблизиться к обезумевшей фигуре нашего начальника – что в тесном пространстве между урнами и стеной казалось делом не очень сложным. Но, метнувшись прочь, Октейв обогнул нас и побежал, скрывшись среди урн в лабиринте пересекающихся катакомб. Как он разглядел людей в ос лепленном состоянии?

– Боже мой! Что с ним случилось? – вскричал Харпер. – Он ведет себя так, как будто в него вселился дьявол.

У нас не было времени для дискуссий, и мы, изумленные, помчались за Октейвом. Конечно же, в темноте мы потеряли его из виду. У первой развилки катакомб мы засомневались, какой из проходов он выбрал, но услышали несколько раз повторившийся крик в крайнем, левом от нас ответвлении. В этих воплях было что-то неземное, что можно было приписать особой акустике разветвляющихся каверн. Но я как-то не представлял, что звуки эти исторгали губы живого человека. Казалось, как будто их исторгал труп со вселившимся в него дьяволом.

Направляя лучи фонарей в качающиеся тени, мы бежали между рядами громадных урн. Вопли замолкли, но далеко впереди мы услышали приглушенный топот бегущих ног. Мы побежали туда очертя голову но, задыхаясь в насыщенном миазмами воздухе, вынуждены были замедлить шаг, так и не догнав Октейва.

Затухающие звуки его шагов едва слышались. Затем и они прекратились, и ничего не осталось, кроме нашего судорожного дыхания и пульсирующей в висках крови, отдающей в ушах, как бой барабанов, извещающих об опасности. Мы продолжали двигаться, разделившись на три небольших отряда. Харпер, Халгрен и я пошли по среднему проходу, но после, казалось, бесконечного пути не обнаружили никаких следов Октейва. Мы осторожно пробрались мимо ниш, заставленных колоссальными урнами, должно быть, наполненными прахом сотен поколений, и вышли в огромное помещение с геометрическими рисунками на полу. Вскоре появились остальные члены нашего отряда, которым также не удалось обнаружить исчезнувшего начальника.

Бесполезно подробно описывать длившийся часами осмотр несметного числа склепов. Ни признака жизни – все они были пусты. Когда я еще раз прошел через склеп, в котором видел округлый лоскут на потолке, то с содроганием заметил, что кожаный предмет исчез. Было просто чудом, что мы не заблудились в этом подземном лабиринте. В конце концов мы снова вернулись в последнюю пещеру с прикованной мумией. Еще издали мы услышали размеренный, повторяющийся лязг металла – как будто вурдалаки колотили молотками по какому-то забытому саркофагу… Свет наших фонарей открыл совершенно неожиданное и необъяснимое зрелище. У останков мумии, повернувшись к нам спиной, стояла человеческая фигура.

Голова ее была скрыта под раздувшимся черным предметом, напоминающим диванную подушку.

Человек что есть сил бил в стену заостренным металлическим брусом. Как долго Октейв находился здесь и где он разыскал брус, мы не знали. Под неистовыми ударами глухая стена осыпалась, обнажив маленькую узкую дверцу, сделанную из того же материала, что и урны с прахом.

Мы смотрели, изумленные и совершенно сбитые с толку. Слишком уж фантастичным и ужасным казалось все происходящее, но было ясно, что Октейв охвачен безумием. Я почувствовал сильный приступ тошноты, когда опознал отвратительное раздувшееся существо, охватившее голову Октейва и свисающее опухолью. Я не смел и предполагать, отчего эта дрянь вдруг так раздулась.

Прежде чем кто-либо из нас опомнился, Октейв отбросил в сторону металлический брус и начал что-то нащупывать в стене. Должно быть, там была скрытая пружина; хотя как он смог узнать о ее существовании?

С неприятным резким скрипом вскрытая дверь подалась, тяжелая и плотная, как плита над захоронением, открывая отверстие, из которого хлынул потоком тысячелетиями накапливавшейся скверны полуночный мрак. Почему-то в этот момент наши электрические фонари замигали, и свет их потускнел. Откуда-то из недр этого древнего мира, охваченных разложением и гниением, потянуло сквозняком. В нос ударило удушающее зловоние. Октейв повернулся к нам лицом, стоя в небрежной позе перед открытой дверью, как человек, выполнивший предписанное ему задание. Я первый из отряда сбросил парализующие чары и, выхватив складной нож, подбежал к Октейву. Он отступил назад, но не настолько быстро, чтобы ускользнуть от меня, когда я вонзил четырехдюймовое лезвие в черную, набухшую массу, охватывающую верхнюю часть его головы и свисающую на глаза.

Что это за существо, я не мог даже вообразить – если вообще можно вообразить что-либо подобное. Оно было бесформенным, как большой слизень, не имело ни головы, ни хвоста, ни каких-либо иных органов – грязное, раздувшееся, кожистое существо, покрытое похожим на плесень ворсом. Нож пробил его, как прогнивший пергамент, нанеся глубокую рану, и это порождение ужаса опало, будто проткнутый пузырь. Из него хлынул вызывающий тошноту поток человеческой крови, перемешанной с кусками темной массы. В ней плавали желатинообразные сгустки, напоминающие расплавленную кость, лоскуты свернувшегося белого вещества и, возможно, наполовину растворенные волосы. Октейв пошатнулся и упал на пол, растянувшись во весь рост. Потревоженная падением, пыль мумии поднялась облаком и окутала его, оставив лежать под этим покровом совершенно неподвижным.

Поборов отвращение и задыхаясь от пыли, я наклонился и сорвал с его головы мерзкую тварь, из которой все еще сочилась жидкость, Она отделилась с неожиданной легкостью, как будто я снял мокрую тряпку, но лучше бы я не трогал ее! Под ней не было крышки человеческого черепа, поскольку все уже было выедено до самых бровей. Обнажился наполовину съеденный мозг. Я выпустил мерзкую тварь из внезапно онемевших пальцев. В падении она перевернулась, обнаружив на обратной стороне ряды розоватых присосок, расположенных вокруг бледного диска, покрытого волосками нервных окончаний. Спутники сгрудились у меня за спиной, но долгое время никто не произносил ни слова.

– Как вы думаете, как долго он уже был мертв? – Халгрен вслух произнес тот ужасный вопрос, который каждый мысленно задавал себе. Никто не мог или не желал отвечать, все глазели на Октейва как завороженные, испытывая чувство непередаваемого отвращения.

Наконец я заставил себя отвести взгляд. Повернувшись к останкам прикованной мумии, я с каким-то неестественным ужасом впервые заметил, что высохшая голова наполовину выедена. Затем мой блуждающий взор остановился на двери в стене. Я не сразу понял, что же привлекло мое внимание. С содроганием я заметил в слабеющем свете фонаря множество извивающихся, ползущих теней на дне глубокого черного колодца. Отвратительный авангард бесчисленной армии извергнулся через широкий порог в склеп, существа эти были родственными той чудовищной, дьявольской пиявке, которую я сорвал с выеденной головы Октейва. Некоторые твари были тощими и плоскими, подобно дискам из материи или кожи, другие – более или менее упитанными, эти ползли медленно и пресыщенно. Чем они могли питаться в вечном мраке, я не знаю, и надеюсь никогда не узнать.

Черная армия нескончаемым потоком двигалась с кошмарной быстротой из распечатанной бездны, подобно рвоте, извергающейся из пресытившегося ужасами ада. Я отпрянул, как будто меня ударило электрическим током Масса этих тварей накрыла тело Октейва извивающейся волной, а, казалось бы, мертвое существо, отброшенное мной в сторону, стало подавать признаки жизни. Похоже, оно пыталось подняться и последовать за своими собратьями.

Повернувшись, мы все пустились бежать среди огромных урн, а дьявольские пиявки скользили за нами по пятам.

Добежав до первого пересечения проходов, мы, не обращая внимания друг на друга, в слепой панике разбежались в разные стороны. Я слышал, как кто-то сзади споткнулся и упал, до меня донеслись слова проклятья, перешедшие в безумный вопль. Я знал, что если остановлюсь и поверну назад, то меня постигнет та же зловещая смерть, что застигла бежавшего сзади товарища. Я, все еще сжимая в руках электрический фонарь и складной нож, мчался по боковому проходу, пробиваясь к склепу с разрисованным полом. Остальные мои спутники придерживались главной катакомбы.

Далеко позади слышались безумные крики, как будто сразу несколько человек были схвачены преследователями.

Вероятно, я сбился с пути, поскольку галерея поворачивала и изгибалась, многократно пересекая другие проходы. Вскоре я обнаружил, что заблудился в черном лабиринте, где лежала нетронутая ногами живущих пыль. Лабиринт погребальных катакомб вновь погрузился в тишину. Внезапно луч фонаря высветил человеческую фигуру, бредущую мне навстречу. Прежде чем я смог справиться с испугом, она миновала меня длинными и размеренными как у автомата шагами, возвращаясь во внутренние склепы. Думаю, что это был Харпер, судя по росту и телосложению. Его голова по глаза была закутана раздувшимся капюшоном, а бледные губы плотно сжаты, как будто в столбняке. Кто бы то ни был, он шел вслепую в полной темноте. Вероятно, им управлял неземной вампир. Я знал, что человеческая помощь уже бесполезна и даже не пытался остановить его.

Мимо меня прошли еще двое из нашего отряда, шествуя с механической быстротой и уверенностью. Их головы накрывали капюшоны из дьявольских пиявок. Остальных я не встретил, и, наверное, мне уже никогда не суждено увидеть их вновь.

Оставшуюся часть пути я покрывал в состоянии затмевающего сознание ужаса. Я полагал, что приближаюсь к внешней каверне, но обнаружил, что окончательно сбился с пути, и снова побежал через ряды чудовищных урн и не исследованные нами склепы, простиравшиеся на неведомое расстояние. Легкие были забиты мертвым воздухом, а ноги готовы подломиться подо мной. Казалось, я бегу уже годы. Наконец я увидел далеко впереди крошечную точку дневного света. Из последних сил я бросился к ней, оставляя позади ужасы чужеродного мрака. Склеп заканчивался у низкого, полуразрушенного входа, заваленного обломками камней, на них падал косой луч солнечного света.

Мы проникли в это смертоносное подземелье через другой вход. Я находился уже на расстоянии дюжины футов от открытого пространства, когда совершенно беззвучно что-то упало с потолка, мгновенно ослепив и стянув мою голову, как тиски. В мой череп вонзились миллионы иголок, которые, проникнув сквозь черепные кости, сошлись в сердцевине мозга.

Невыносимые страдания, обрушившиеся на меня, были хуже, чем мог вместить в себя ад безумного бреда.

Я почувствовал кровожадные когти ужасной смерти. Моя правая рука все еще сжимала открытый нож, а фонарь я выронил. Скорее инстинктивно, уже вряд ли обладая сознанием и волей, я вскинул руку и несколько раз ударил ножом существо, обвившее голову смертельными складками.

Лезвие многократно пронзило прилипшую тварь, но задело и мою собственную плоть. Я не чувствовал боли этих ран среди миллионов мучительных огней, охвативших меня…

Спавшая с глаз черная полоска, сочащаяся моей кровью, свисала со щеки. Я увидел свет и срывал эти мерзкие остатки со лба и головы, отдирая кровавые лохмотья. Пошатываясь, я брел к выходу из склепа. Тусклый свет казался далеким пламенем, летевшим над зияющим хаосом и забытьем, в которое я стремительно падал…

Говорят, что я недолго пробыл без сознания. Придя в себя, я увидел лица наших марсианских проводников. Моя голова раскалывалась от острой боли, ужасы теснились в мозгу, как тени гарпий. Я перевернулся, чтобы посмотреть назад. Марсиане отнесли меня от каверны. Вход находился под нависшей террасой здания, отсюда был виден наш лагерь.

Я вглядывался в черное отверстие с чувством отвращения и очарования, улавливая в полумраке смутное движение. Там корчились существа, наползая из темноты, но не выходя на свет. Без сомнения, эти создания мрака космической ночи не выносили солнечного света.

Меня охватило начинающееся безумие. Вместе с отвращением и желанием бежать подальше от этого кишащего мерзкими тварями входа в склеп, возник совершенно противоположный импульс: мне захотелось вернуться и проделать обратный путь через катакомбы. Я стремился спуститься туда, куда никогда не ступал ни один человек, кроме моих несчастных спутников, обреченных и проклятых. В тайниках моего мозга прозвучал призыв, внушенный подземными пиявками. Вызов действовал как всепроникающее колдовское зелье. Он завлекал меня к подземной двери, замурованной вымирающим народом Иох-Вомбиса, чтобы заточить адских бессмертных существ, этих паразитов мрака, которые внедряли свои мерзкие жизни в полусъеденные мозга мертвых. Обитатели бездны, правящие отвратительным царством мертвых, для кого мерзкие пиявки являлись всего лишь самыми мелкими слугами, заманивали меня…

Только эти два Айхаи и помешали мне вернуться назад. Я отбивался изо всех сил, когда они пытались удержать меня своими мягкими вялыми руками; но я был изнурен нечеловеческими приключениями. Вскоре я провалился в бездонное небытие, из которого периодически выплывал, чтобы осознать, что меня несут через пустыню к Игнарху.

Вот и весь рассказ. Заплатив цену, которая покажется немыслимой любому человеку в здравом уме, я пытался связно рассказать обо всем… прежде чем безумие снова охватит меня, а случится это очень скоро… Вы ведь записали мою историю, не правда ли? А теперь я должен вернуться в Иох-Вомбис: вновь пересечь пустыню, спуститься вниз и пройти катакомбы до самых нижних склепов. Что-то у меня в мозгу приказывает и направляет меня… Говорю вам, я должен идти…

Постскриптум

Я работал начинающим врачом в территориальном госпитале Игнарха, и мне поручили вести медицинское наблюдение за Роднеем Северном. Он – единственный оставшийся в живых член экспедиции Октейва в Иох-Вомбис. Северна принесли в госпиталь марсианские проводники экспедиции, и я записывал под его диктовку изложенную выше историю. У него была страшно порезана и воспалена кожа головы и лба. Большую часть времени он пребывал в горячечном бреду, и его приходилось держать привязанным к кровати во время периодически повторяющихся маниакальных припадков. Вдвойне необъяснимо неистовство больного, учитывая крайнюю слабость его здоровья.

Порезы на голове, по его словам, он нанес себе сам. Они перемежались с многочисленными круглыми ранками, которые располагались правильными кругами. Возможно, через них и впрыснули в голову Северна неизвестный яд.

Причину появления этих ранок трудно объяснить, разве что поверить тому, что рассказ Северна – правда, а не плод расстроенного воображения. Я чувствую, что готов поверить в его историю.

Странные вещи происходят на красной планете, и я поддерживаю совет для будущих исследователей, которые высказал обреченный археолог. На следующую ночь после того, как он закончил свою историю, Северну удалось сбежать из госпиталя. Это случилось во время одного из тех странных припадков, о которых я упоминал. Удивительно, откуда у него взялись силы для побега, ведь Северн казался слабее обычного после длительного напряжения, вызванного ужасным повествованием. Смерть его ожидалась в ближайшие часы… Отпечатки его босых ног были обнаружены в пустыне, он направлялся к Иох-Вомбису.

Следы исчезли во время легкой песчаной бури; сам же Северн так до сих пор и не объявился…

Примечания

1

Ветреница, или Аанемона – род многолетних травянистых растений, включающий в себя около 120 видов цветковых растений в семействе лютиковых.

2

Педро – популярная карточная игра.

3

Лета – река забвения в подземном царстве.

4

Канарское вино – мальвазия, его предпочитал Байрон, Шекспир и Вальтер Скотт. Канарская мальвазия считалась одной из лучших в мире, это вино всегда присутствовало в погребах аристократов Старого и Нового Света.

5

Амонтильядо (исп. Amontillado, андалузский диалект: «amontillao») – полусладкий херес янтарного цвета, обладающий ореховым ароматом.

6

Испанское побережье – Территория от реки Ориноко до Панамы, находящееся под контролем Испании.

7

Фалернское вино – сорт античного вина в Древнем Риме. Фалернское вино происходило из северной Кампании и существовало в нескольких вариантах – от сладкого до сухого. В конце республики и I веке н. э. фалернское вино янтарного цвета считалось самым благородным сортом. Позднее качество этого вина ухудшилось, так как виноделы стали уделять больше внимания количеству, а не качеству напитка. Вино созревало в течение 15 лет, зачастую срок хранения составлял и более длительный период. Фалернское вино стоило, согласно надписям из Помпей, в 4 раза дороже обычного вина, 4 асса. Это вино получило самую высокую оценку в произведениях Горация и Марциала, трудах медика Галена и многих других античных авторов. Упоминается также в стихотворении Катулла, переведенном А. С. Пушкиным («Пьяной горечью Фалерна…»).

8

Вальдепеньяс (исп.) – город и муниципалитет в Испании, входит в провинцию Сьюдад-Реаль, в составе автономного сообщества Кастилия – Ла-Манча.

9

Винтаж – вина или урожай определенного года. Понятие «винтаж» применяется как правило к высококачественным винам, каждый винтаж которых обладает своими неповторимыми оттенками аромата и вкуса. Слово «винтаж» особенно часто упоминают в связи с элитными дорогими винами, которые выпускаются только в годы удачных урожаев. Раритетные вина выдающихся винтажей высоко ценятся коллекционерами.

10

1 лье = 1,8 км.

11

Хайдараба́д, – город в южной Индии, административный центр 29-го штата Индии Теленгана, а также со 2 июня 2014 года минимум на 10 лет продолжает оставаться столицей штата Андхра-Прадеш, частью которого ранее был регион Теленгана.

12

Последователь зороастризма в Индии или Пакистане; в 8 в. н. э. зороастрийцы были изгнаны из Персии арабскими завоевателями, осели главным образом в Индии.

Content

Кларк Смит
Затерянные земли

В Лемурии

Остров неотмеченный на картах

Поклонение Луне

Атлантис

Последнее колдовство

Смерть Малигриса

Полет к Сфаномоэ

Вино из Атлантиса

Двойная тень

Смерть Илалоты

Сад Адомфы

Повелитель крабов

Морфилла

Мертвец наставит вам рога

Посланец с Марса

Призрак Мохаммеда Дина

Обитатель бездны

Склепы Иох-Вомбиса

Примечания