Лариса Туманова

Виктория Ростокина

«ПРИНЦЕССЫ НА ОБОЧИНЕ»

СЧАСТЬЕ В КРЕДИТ

КНИГА 2

СЛАДКИЙ ЗАПАХ ПОЛЫНИ

Профессор заканчивал лекцию. Что-то сегодня было не так. Ему казалось, что студенты будто отгорожены от него невидимой стеклянной стенкой: они по одну сторону, он — по другую. Обычно он чувствовал обратную связь, отклик слушателей, видел их загоравшиеся глаза, а если материал был особенно трудным — наморщенные лбы.

Сейчас он отчего-то потерял ориентацию. Он не понимал, слушают его или нет, понимают ли, заинтересованы ли. Он продолжал говорить, но временами сам не слышал собственного голоса. Зная каждого из студентов в лицо, сегодня он почему-то не различал их: аудитория сливалась в одну сплошную человеческую массу.

Неожиданно поняв, что он вот-вот утеряет и самую нить рассуждений, Владимир Константинович вынужден был закончить занятие, не дожидаясь звонка.

Хорошо, что эта пара была последней: можно было одеться и ехать домой. Только вот плащ почему-то кажется таким тяжелым, точно это зимняя, подбитая ватином шуба, карманы которой к тому же наполнены песком.

Руки никак не вдеваются в рукава. Левая совсем онемела и висит плетью.

Лифт едет с одиннадцатого этажа на первый мучительно долго. Кажется, что он уже опустился в подвал и опускается еще ниже. Куда-то в преисподнюю.

Нет. Все-таки первый этаж.

На улице дышится немного легче.

Владимир Константинович с трудом отпер свою машину, припаркованную возле гуманитарного корпуса университета.

Почувствовал под лопаткой боль — не боль, а какое-то странное, тянущее ощущение. Будто какой-то зверь — массивный, грузный — ухватил его мягкими губами за пиджак и повис на нем. И тянет книзу.

Мартынов понял, что вести машину он не сможет.

Глухой голос внутри него, показавшийся чужим, неведомо кому принадлежащим, равнодушно спросил: «Что со мной? Неужели опять?»

А другой голос, не только равнодушный, но и издевательский, расхохотался в ответ отвратительным дьявольским смехом.

И зверь, державший его за лопатку губами, теперь вгрызся в спину — как раз против сердца — острыми клыками.

Такое с Владимиром Константиновичем уже случалось. Сердце его не раз давало сбои. Можно сказать, что он был завсегдатаем кардиологических отделений разных больниц. Обычно в таких случаях ему немедленно требовался доктор.

Из университета, шумя и смеясь, выбегали студенты.

Мартынов усилием воли заставил себя опустить стекло машины. Он махнул рукой, чтобы кто-то из ребят подошел к нему. Тогда он попросит вызвать врача.

Но в этот момент в небе громыхнуло, и на университетский сквер стеной обрушился ливень.

Студенты с визгом кинулись обратно, под крышу. А те смельчаки, которые остались, уже не видели слабого жеста Владимира Константиновича за стеной дождя.

Брошенная под язык таблетка валидола только раздражала горьким холодком слизистую оболочку, но ничуть не помогала.

Стало не хватать воздуха. Профессор попытался расстегнуть на груди рубашку, но холодные пальцы не гнулись, не слушались. Тогда он с силой рванул ворот, так что пуговицы посыпались на автомобильный коврик.

Прижал ладонь к груди, чтобы хоть как-то утихомирить боль и…

И нащупал серебряное колечко, висевшее у него на шее, на шнурочке.

И тогда для него вновь прозвучал голос. Он тоже шел из глубины, из самых недр души, но на этот раз был мелодичным, женским:

— Судь-ба. Суд Божий…

Уже не в силах ни развязать, ни разорвать шнурка, он просунул в колечко мизинец левой руки прямо так, на весу.

И теперь, с рукой «на перевязи», откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.

Зверь разжал свои клыки. Хищная боль отступила. Можно было вдохнуть полной грудью мокрый, искрящийся воздух дождливого дня.

А ливень как начался, так и кончился, и солнце сверкнуло в небе задорно и весело.

И вновь выскочили на крыльцо студенты — но теперь их незачем было подзывать.

Молодежь толпилась на ступеньках, и все как один указывали пальцем куда-то вдаль и вверх.

Владимир Константинович глянул туда же.

Над зарослями вишен, над раскисшими теннисными кортами, над трехзальным спортивным павильоном раскинулась радуга. Такая редкость в городе!

В народе издавна считалось: увидеть радугу — к счастью. Ра-река — так древние именовали Волгу. «А ведь наши пращуры, — подумалось Мартынову, — различали Pa-реку, текущую по земле, и небесную Ра, отделяющую Явь от небесного царства Ирия. Я и дочь-то назвал Ириной в честь Ирия-рая, да только характером она совсем не напоминает небесное существо».

Ра-дуга — мост, соединяющий бренную землю и высокое царство счастья. А представление о счастье было теперь связано для профессора накрепко с одним лицом, с одним именем, с одной женщиной.

И этой женщиной была Виана.

Владимир Константинович высвободил свой мизинец. Теперь он уже был в состоянии снять шнурок с шеи. Он положил кольцо на ладонь и принялся — в который раз — разглядывать его.

Серебряное колечко было маленьким, снятым с тонкого женского пальца. С пальца Вианы. Она носила его на указательном.

Казалось, что от кольца исходит многоцветное сияние, точно от крошечной радуги, которой по прихоти вздумалось сомкнуть свои края, превратившись из дуги в окружность. Металл был не прохладным, а теплым. То ли он нагрелся от тела самого профессора, то ли в нем жил свой собственный жар, циркулировала собственная жизнь.

И вдруг Мартынову поверилось, что оно живое. Он, всемирно известный философ, рационалист, всю жизнь возводивший сложные логические построения, сейчас, как дитя, поверил в сказку.

«Вот прокатится колечко по самому краешку радуги, указывая мне путь. И пойду я вслед за ним. И приведет оно меня к… к чему? Неужели к новой любви? Возможно ли это? Я столько лет жил бобылем, храня память о Татьяне. А теперь вдруг потерял голову от другой женщины? Да еще столь непохожей на мою покойную жену… Татьяна, Танюша, прости меня…»

Порыв ветра прошумел, сбивая с мокрых листьев оставшиеся капли. И профессору в этом легком, шуршащем звуке послышалось: «Прощаю».

И вновь вспыхнуло колечко, маня его куда-то…

Профессор вывел машину на проспект Вернадского: он вновь чувствовал себя за рулем уверенно, силы вернулись, тянущей боли и след простыл.

Он мчал мимо цирка на Ленинских горах, мимо недавно выстроенного детского музыкального театра Натальи Сац… Ехал не целенаправленно, а так, куда глаза глядят. И в то же время каким-то шестым чувством ощущал: куда бы он ни направлялся, он теперь всегда движется в одном направлении: к Виане. И где бы он ни находился, она всегда рядом.

Совсем недавно она выхаживала его после микроинфаркта. Его мучили уколами и таблетками, его изводили всевозможными запретами. Ирина заметно нервничала: ведь она вынуждена была сидеть при нем неотлучно, забросив свои увлекательные похождения. И он чувствовал себя виноватым перед дочерью: она молодая, ей хочется жить «на полную катушку», а тут ухаживай за стариком. Да, в тот момент Владимир Константинович чувствовал себя стариком, никому не нужной развалиной, обузой.

Однажды, когда Ирина унта на рынок за фруктами для больного, профессор взял да и набрал номер Вианы. Он сам не знал, почему и зачем это делает. Они обменялись номерами телефонов еще в клинике у Наташи — и, похоже, тоже оба не знали, для чего и зачем. Просто так. Раз уж познакомились, отчего бы не дать друг другу свои координаты?

И сейчас, во время болезни, он от нечего делать просматривал свою записную книжку. Вспоминал старых друзей… Вдруг натыкался на фамилию человека, которого уже не было в живых. Остался лишь адрес, по которому теперь, наверное, проживают совсем другие люди… Иные фамилии вовсе ни о чем ему не говорили. Видно, случайные были знакомства… Чье-то имя вызывало волну добрых чувств, кого-то вспоминал равнодушно, а с кем-то были связаны в прошлом и неприятные эмоции…

И вот — номер, вписанный ею, Вианой, в книжку собственноручно.

Заметная, выделяющаяся строчка, выведенная красным фломастером: а фломастер этот, как и все у Вианы, был особенным, непохожим на то, что продается в магазине. Тоненькая-тоненькая золотистая палочка.

Профессор тогда еще пошутил:

— Волшебная палочка?

— Конечно, — вполне серьезно ответила ему Виана.

Волшебная палочка писала красным цветом, как будто кровью. И когда профессор увидел эту пунцовую строчку среди обыкновенных, синих и черных записей, кровь его действительно по-юношески закипела.

И он, больной, немощный, презирающий себя за слабость, поднял телефонную трубку и стал торопливо крутить диск.

Виана отозвалась после первого же гудка, в ту же секунду. Будто специально дежурила у телефона, ожидая его звонка. И узнала она Мартынова сразу, ему даже не пришлось представляться. Фея, да и только!

— Владимир Константинович? Что-то мне сегодня голос ваш не нравится… Да, слышу, что болеете. Сию минуту еду.

Она едет к нему! А ведь он ни о чем ее не просил. Такое ему даже и в голову не приходило.

Интересно, она к каждому больному вот так срывается или только к нему? Если только к нему, то…

В больном сердце профессора что-то сладостно защемило, но это были не болезненные перебои ритма, а, напротив, предвкушение чего-то необъяснимо хорошего.

Мартынов обвел глазами свою комнату и вдруг перепугался. Принимать блистательную даму в такой берлоге?

Квартира и так-то не отличается роскошью: скучные стеллажи с блеклыми стопками научных журналов, старый обшарпанный письменный стол… А теперь еще — разобранная кровать, початые пузырьки с лекарствами. На наволочке — уродливый розовый подтек. В отсутствие Ирины профессор не удержал кружку с компотом, и все пролилось прямо на подушку.

Владимир Константинович, боясь не успеть, перевернул подушку чистой стороной кверху.

А он сам? Ужас, позорище. Непричесан, небрит. А эта пижама? Сколько ей лет? Пятнадцать? Двадцать? Четверть века? Ирина давно порывалась ее выбросить, но он категорически запретил. Привык к старой вещи, сроднился с ней. Какого цвета она была прежде? Кажется, ярко-голубая. Или лиловая?

Совсем забыв, что ему запрещено вставать, профессор вскочил на ноги и бросился в ванную приводить себя в порядок. Сбривая трехдневную щетину, он порезал подбородок, зато ни разу не почувствовал сердечного спазма. А ведь до сих пор приступы повторялись чуть ли не каждый час…

…Ирина вошла с авоськой яблок и груш и принюхалась. В квартире пахло не валокордином, а одеколоном! В чем дело?

Она нашла отца не в постели, а за столом. Кровать была аккуратно застелена, а сам Владимир Константинович одет в отглаженную рубашку.

Причем видно было, что гладил он ее сам: вдоль рукава — наутюженная складочка. Женщина никогда бы так не сделала.

— Платоша! — изумленно протянула Ирина. — Ты что, на свидание собрался?

Профессор смутился: сама того не ведая, его дочь попала в точку!

— Н-ну, понимаешь, Ириш… Ко мне должны прийти… Неудобно принимать гостей в постели.

— Неудобно штаны через голову надевать! — отрезала Ирина. — Доктор сказал — не вставать ни в коем случае. Живо в постель!

Отец посмотрел на нее робко, просяще:

— Ириш, пожалуйста! Эта встреча… понимаешь, она очень для меня важна.

— Опять какой-нибудь коллега из Амстердама? Будете, как обычно, до хрипоты спорить о проблемах бытия? Да еще, чего доброго, курить?

— Никаких сигарет, обещаю тебе! Да у меня их и нет, ты же знаешь.

— Знаю, знаю, как это обычно бывает. Гость разваливается в кресле, достает пачку какого-нибудь «Уинстона» или каких-нибудь «Голуаз»: «Профессор, не желаете ли? А кстати, где у вас пепельница?» Потом в комнату не войдешь, хоть топор вешай.

— У этой посетительницы не будет сигарет.

Ирина даже присвистнула:

— Ах, это еще и женщина? Ну, Платоша, ты даешь! Не теряешь времени! Тогда я, с твоего позволения, уйду. Третий, сам понимаешь, лишний в такой ситуации.

Отец запротестовал — правда, не слишком настойчиво:

— Ты неправильно поняла. Тут… ничего такого. Это целительница.

Он непроизвольно поправил на столе фотографию в рамочке: портрет Татьяны, своей покойной жены, Ириной мамы.

— Целительница… — пробурчала Ирина. — Вот уж не думала, что ты обратишься к знахаркам. Они ведь все шарлатанки.

В ее воображении возникла старушка в платочке, которая бормочет заклинания, то и дело сплевывая через плечо.

— Тем более, — решительно сказала она. — Ложись в постель. Не танцевать же ты с ней собрался! Все равно она тебя будет осматривать, придется раздеваться… Хм… Знахарка… Видно, совсем ты дошел, Платоша, если к бабкам обращаешься.

И в этот момент раздался звонок в дверь.

Ирина отперла.

Первым ее побуждением было сказать:

— Извините, вы ошиблись квартирой.

Но звонившая уверенно произнесла:

— Я к Владимиру Константиновичу.

Ирина стояла в замешательстве.

Вместо ожидаемой бабульки перед ней стояла истинная красавица, точно сошедшая со страниц книги старинных сказок.

«Хм, у нее есть стиль», — подумала Ирина со смешанным чувством одобрения и неприязни.

Стиль был у них обеих, и обе молчаливо оценивали друг друга.

Это была маленькая безмолвная дуэль. Соревновались две женщины, и одновременно — две эпохи.

Одна — ультрасовременная. Все напоказ, все подчеркнуто. Откровенная одежда, позволяющая оценить все прелести фигуры. Перламутровая помада «секси». Вызывающая поза: смотрите все, любуйтесь, вот я какая!

Вторая — сама тайна. Романтические складки, мягко спадая, колышутся и трепещут при каждом движении. Они прячут, скрывают свою владелицу. Весь облик Вианы словно говорит: а попробуйте-ка догадаться, какая я на самом деле! И только лицо — открытое. Ему не нужно косметики. При взгляде на него не придет и мысли о каком-нибудь «секси»: здесь — глубокие чувства. Самые разные. В том числе — любовь.

Ирина почувствовала себя побежденной. Именно потому, что ей очень, очень хотелось победить.

Ей всегда нравилось посрамить соперницу. Обычно это удавалось. Но в данном случае именно это желание и делало ее уязвимой.

Потому что Виана ни о чем подобном и не думала. Она была спокойна и уверенна. Перед ней стояла совсем другая цель. Она просто пришла навестить Владимира Константиновича и, возможно, помочь ему. И больше ничего.

В Ирине закипала злость.

Как это несправедливо! Она ухаживает за отцом как нянька, как сиделка, как поденщица. Она носится по аптекам и по магазинам, чтобы, отстояв в диких очередях, раздобыть для больного витамины или цельное молоко. А он знай лежит в своей омерзительной пижаме и стонет.

А для этой — разоделся! Вскочил! В состоянии, оказывается, сам себя обслужить.

Вот пусть и заботится о себе сам. Или пускай эта, в оборках, трясется над ним.

Виана напомнила со спокойной иронией:

— Вы разрешите мне войти?

Ирина повернулась к ней спиной и, ни слова не говоря, направилась в комнату отца. Это, разумеется, не могло быть названо радушным приглашением. Ирина просто отступила перед необходимостью. Она с удовольствием захлопнула бы дверь перед носом неприятной ей особы, но отец никогда не простил бы такого поступка. Что ж, пусть входит, раз явилась.

Ирина ворвалась к отцу, горя желанием нагрубить, съязвить, сказать что-нибудь обидное. Но…

Владимир Константинович скрючился в кресле, прижав к груди сведенные судорогой руки.

Он был бледен, белее своей неумело отглаженной рубашки, и дышал тяжело, с хрипом.

Ирина с ненавистью обернулась к Виане, вошедшей следом за ней:

— Довел себя! Прихорашиваться вздумал. Уж так вас ждал, так ждал!

Виана прекрасно видела, что ее косвенно обвиняют в случившемся с профессором приступе. Однако она пришла не для того, чтобы выяснять отношения.

— Не волнуйся, девочка, — мягко сказала она. — Сейчас я ему помогу.

Ирина вздрогнула от этого ласкового слова «девочка». Давным-давно никто так не называл ее. С самой маминой смерти… Слезы выступили у нее на глазах, стало так жалко себя! Захотелось упасть к Виане на грудь и чтобы та гладила ее по волосам — легко, едва касаясь, как это делала мама.

Но она подавила в себе этот порыв. Задушила, задавила его злостью.

Как смеет эта самозванка пользоваться мамиными словами! Как смеет она тревожить в людях то, что давным-давно похоронено и забыто! Ведь это худшее из издевательств! Злая, опасная… но такая прекрасная женщина…

Ирина не могла избавиться от восхищения таинственной гостьей — но это лишь подогревало в ней чувство протеста.

Виана же тем временем подошла к больному своей неслышной походкой, будто подплыла.

Она провела рукой по воздуху вдоль его скрюченной спины.

Будто нащупав против сердца что-то невидимое, какой-то сгусток или уплотнение, сжала кулак и силой рванула, словно отрывая присосавшуюся к спине гигантскую пиявку.

«Артистка! — презрительно подумала Ирина. — На кого хочешь произвести впечатление? На меня? Дудки, я зритель неблагодарный. А папашке не до твоих спектаклей. Плохо ему».

Однако профессор вдруг выпрямился и, точно освободившись от чего-то, изумленно произнес:

— Выдернули!

И щеки, и пальцы его, мертвенно-бледные, на глазах становились розовыми.

Виана рассмеялась:

— Здравствуйте, Владимир Константинович!

— Ох, — смешался профессор. — Простите, я и не поздоровался. Здравствуйте, Виана.

Он попытался приподняться, но гостья остановила его повелительным жестом:

— Сидите-сидите. Рано еще. Пока надо лечиться. Придет время — мы еще с вами потанцуем, вот увидите!

Мартынов искоса глянул на пораженную Ирину. Он вспомнил ее презрительный вопрос: «Не танцевать же ты с ней собрался?»

Да уж, сейчас не до танцев.

А как было бы приятно пригласить Виану на тур вальса!

Глупости, о чем это он! Тут на инвалидность впору переходить. Размечтался…

А Виана продолжала делать над ним свои легкие, замысловатые пассы.

— Диагноз какой? — деловито осведомилась она.

Ирина наконец овладела собой. Только что она была свидетельницей чуда. Эта женщина в одну секунду привела отца в норму. Доктора обычно добивались такого же эффекта за час или больше. Если вообще добивались.

Но она уговаривала себя, что это — чистая случайность. И на вопрос Вианы о диагнозе вызывающе ответила:

— Но вы же, наверное, сами можете ставить диагнозы?

— Да, — миролюбиво ответила целительница. — Только иначе, чем врачи. — Она еще немного подержала ладонь против сердца больного, затем против его лба. Предположила: — Видимо, они поставили микроинфаркт.

— Да! — в один голос ответили профессор и Ирина, только в возгласе отца звучала радость оттого, что Виана угадала, а у дочери — недоумение и досада.

— Ничего, — успокоила Виана. — Микроинфаркт — не самое страшное в жизни. И микроинфаркт — тоже. Немного поработаем — все как рукой снимет.

Неожиданно она добавила:

— Начнем с сигары.

Мартынов испуганно глянул сперва на дочь, потом на Виану: не шутка ли это?

Виана не шутила. Она действительно достала из крошечной бархатной сумочки, украшенной золотым шитьем, самую настоящую темно-коричневую толстую сигару.

Ирина протянула:

— Та-ак…

Профессор сделал рукой отталкивающий жест:

— Нет-нет, я не курю. Я пообещал. Сигары — тем более.

Виана вскинула на него удивленные глаза:

— Курить? Что вы, Владимир Константинович. Мы не курить собираемся, а прижигать.

— Ай! — вскрикнул Мартынов.

Как и подобает каждому настоящему мужчине, он боялся физической боли.

Он уже представил себе, как в комнате едко запахло жженой кожей, а по всему его телу вздуваются пузыри: ожоги третьей степени.

— Может, отложим? — робко попросил он. — Ириш, попроси отложить, а?

— Нет уж! — жестко сказала Ирина. — Разбирайтесь тут без меня. Сами. Нужно жечь — пусть жжет.

Она вышла, и вскоре хлопнула входная дверь.

— Обиделась, — с горечью произнес профессор. — Виана, вы простите ее. Она со мной так намучилась, что нервы сдают.

— А какой из этого вывод? — с хитрецой спросила Виана.

— А какой? — не понял Владимир Константинович.

— Очень простой: надо поскорее поправляться, чтобы не мучить своей болезнью собственную дочь. Так что не капризничайте, будем прижигать.

— Ммм… Ну ладно.

Виана с улыбкой протянула ему сигару:

— Да не бойтесь! Понюхайте, как пахнет приятно!

Профессор с некоторым недоверием поднес к носу длинный коричневый цилиндрик и вдохнул.

Что это? Какой знакомый запах. Кажется, доносится он издалека, из самого детства. И напоминает о чем-то родном… Может был», о бабушкиных руках… Да, да, именно так они и пахли, огрубевшие, потемневшие, в трещинках. Добрые руки…

— Полынь? — нерешительно предположил он.

— Ну конечно. Артемизия абстинциум. Полынь горькая. Обыкновенный наш сорняк.

Как бы не так! Для профессора это был вовсе не сорняк. Это были его детские годы, благодатное время летних каникул, когда не надо вставать в семь утра с мыслями о ненавистной арифметике. Это был бабушкин деревенский дом. Родители каждый год привозили туда мальчика Вовку, страдавшего малокровием. И бабушка Полина поила его горьким, пахучим отваром из этой самой полыни. А пучки травы висели, высыхая, под потолком кухоньки. И любая деревенская трапеза его детства сопровождалась, как обязательной приправой, этим сильным терпким ароматом.

— Пей, внучек, не смотри что горько, — уговаривала баба Полина. — Зато вырастешь богатырем, никто с тобой не сладит.

Голодное, военное детство с привкусом полынной горечи…

Артемизия… Сорняк…

Теперь из листьев этого сорняка свернута сигара, которая должна, обязательно должна поставить его на ноги.

— …Богатырем станешь, никто с тобой не сладит… — неумирающий голосок прошлого.

Виана терпеливо ждала.

Профессор переспросил ее для верности:

— А богатырем стану?

— Непременно! — ответила она и, улыбнувшись, добавила, совсем как баба Полина: — Никто с вами не сладит!

Тогда профессор решился и распахнул грудь:

— Жгите!

Вопреки ожиданиям, было совсем не больно.

Виана просто держала огонек сигары над определенной точкой тела, даже не касаясь кожи. Правда, горячо немножко…

Но, наверное, от близости этого прекрасного смуглого лица в груди и без того было бы горячо…

Дым от полынной сигары заволакивал черты Вианы, и от этого они казались еще таинственнее… Глаза… черные? Или темно-синие? Меняются… Губы, полные, яркие, чуть приоткрытые… Она сосредоточена. Не надо отвлекать ее вопросами. И самому не надо отвлекаться, только смотреть, смотреть на эту женщину…

— Достаточно на сегодня, — сказала Виана.

Оглянулась и, не увидев пепельницы, загасила огонек прямо двумя пальцами. И не обожглась. Ведь обжечься может только обычный, земной человек…

С этого дня она стала бывать у профессора ежедневно. Приезжала на рассвете, уезжала к полуночи.

Ночевать, правда, не осталась ни разу.

Ирина была совершенно освобождена от своих обязанностей: Виана была при ее отце не только лекарем, но и нянькой, и сиделкой, и поденщицей. Она взвалила на себя и кухню, и приборку, даже стирку.

Удивительно было глядеть, как легко, без усилия, весело и естественно справляется с таким обилием работы эта изнеженная на вид женщина. Ведь, судя по внешности, она должна быть привыкшей не к труду, а к роскоши.

Единственное, на что она не тратила свое время, — это беготня по магазинам. Виана заказывала все необходимое по телефону, и в назначенный час посыльные, отправленные кем-то невидимым, но могущественным, появлялись у дверей с коробками, свертками и корзинками.

Чего в них только не было!

Хватало не только профессору, но и — с лихвой — Ирине. Та бурчала, но ела с аппетитом, пока не заметила, что белые брючки сходятся на ней уже с трудом.

Но и тогда она не отказалась от Вианиных подношений. Просто стала глотать не все подряд, а только овощи и фрукты.

Ирину раздирали надвое противоречивые чувства.

С одной стороны, она была довольна, что за Платошей теперь есть кому ухаживать и можно снова вести привычный, вольготный образ жизни. Она с головой окунулась в возобновленный роман с Андреем, о чем отец, разумеется, не знал.

К тому же Виана взяла на себя материальное обеспечение семьи. И, так как не надо было больше тратить деньги на продукты, в распоряжении Ирины, на карманные расходы, оставалась не только аспирантская стипендия, но и немалая профессорская зарплата отца. Это ее, конечно, устраивало.

С другой стороны, она не могла не злиться. Ей все время казалось, что Виана понемногу отбирает у нее права хозяйки дома. Она не сомневалась в том, что целительница, втеревшись в доверие благодаря своей якобы бескорыстной заботе о Владимире Константиновиче, хочет таким образом заполучить профессора в мужья.

«У нее губа не дура, у этой одиночки, — думала Ирина с неприязнью. Папашка — мировая знаменитость. Она небось уверена, что он только и делает, что разъезжает по Парижам и Лондонам. Ах, как ей хочется составить ему пару в этих поездках! Жди-жди, дожидайся! Все его маршруты по пальцам можно перечислить. Дом — университет — библиотека. Иногда еще больницы прибавляются. И дача, конечно. Но наш домишко в Томилине — это тебе не Эйфелева башня и не лондонский Биг-Бен. Так что ты просчиталась!»

Ирина сама себе не признавалась в том, что она просто завидует.

Как это Виане удается оставаться роскошной женщиной даже во время мытья полов или полоскания белья! У нее самой никогда так не получалось. Дома Ирина была одна, на людях — другая. У нее не хватало сил не распускаться наедине с собой. А у Вианы — хватало. Для Вианы, хоть она уже была далеко не молоденькой, это не составляло проблемы.

Ирине не приходило в голову, что секрет тут прост. Следуй своему естеству — и все. А точнее, самому лучшему в своем естестве.

Ирине это было чуждо: она всегда жила по каким-то модным образцам. Самым лучшим, самым дорогим, отмеченным изысканным вкусом, но все-таки — чужим. А попробуй-ка поживи в чужой шкуре без отдыха, постоянно! Пусть даже эта «шкура» — королевская мантия, отделанная горностаем!

В один из дней болезни Владимира Константиновича Ирина поймала себя на том, что, идя по улице, имитирует плавную походку Вианы. Получилось это у нее совершенно непроизвольно и противоречило ее собственной извечной привычке вышагивать, подчеркнуто покачивая бедрами. И вдруг — плывущее движение, сдержанное, строгое, будто не ты идешь, а сама лента тротуара движется и несет тебя.

Ирина закусила губу.

«Тоже мне, ансамбль «Березка», — обругала она сама себя и пошла по-прежнему, «от бедра», так вызывающе раскачиваясь, что прохожие оборачивались уже не в восхищении, как обычно, а в полном недоумении. Видимо, она казалась им просто пьяной.

В этот день она твердо решила: «Все. Хватит. Не бывать больше этой ведьме в нашем доме. Поставлю отцу условие: или я, или она».

Она вернулась домой, полная решимости и пыла.

Вот сейчас она все выскажет! Вот сейчас!

Без предупреждения, без стука ворвалась в комнату отца.

Виана держала в руках портрет покойной мамы. Сейчас Ирина вырвет у нее мамину фотографию и закатит сцену!

Она не успела.

Потому что целительница заботливо стерла пыль с рамочки и переставила фото с дальнего угла стола на середину, на самое видное место.

Заметив Ирину, она… обрадовалась!

— Вот хорошо, что ты пришла, девочка. Я как раз собралась уходить.

— Надолго? — буркнула Ирина. Ей так хотелось выставить эту самозванку с шумом из дома, но намеченной сцены не получилось.

— Насовсем, — кивнула целительница. — Я тут больше не нужна. Передаю тебе с рук на руки нашего больного. Вернее, бывшего больного.

— Да! — подхватил профессор. — Ты представляешь, Ириш, мне сделали кардиограмму — полная норма! Врачи в себя не могли прийти, сделали повторную — опять норма! Виана! Я просто не знаю, как вас благодарить!

Ирине ничего не оставалось, как уныло сказать:

— Спасибо вам большое.

Ирине бы радоваться, что с отцом все в порядке… А она — вот уж непостижимая женская логика! — была уязвлена. Как будто Виана одержала победу не над болезнью, а лично над ней, дочерью профессора Мартынова.

Она ушла в свою комнату и заперлась там, непонятно чем обиженная.

А целительница и пациент прощались.

— Когда же я вас увижу вновь? — спрашивал профессор.

— Не знаю. Но увидимся обязательно. И не единожды. Раз уж жизнь нас свела — значит, так угодно было Господу.

Профессор засмеялся. Он старался казаться веселым, хотя ему было так горько, что Виана покидает его! Но он пытался скрыть свою печаль и балагурил:

— Судьба? «Они встретились, и счастливо жили до старости, и умерли в один день».

Виана молча, пронзительно, оценивающе посмотрела на него своими лучистыми глазами:

— Вам так хочется умереть со мной в один день? Странное желание. И рискованное. Учтите, я до старости не доживу. Не желаю быть старухой!

Профессор поспешил загладить свою бестактность:

— Вы никогда не станете дряхлой старухой! Это вам не грозит.

— Не грозит, — сухо подтвердила Виана и сменила тему разговора.

Она сняла с указательного пальца простое серебряное кольцо без камня.

— Возьмите, Владимир Константинович. Это вам.

Профессор удивился:

— Мне — кольцо? Но я никогда не носил… И вообще, оно мне не налезет.

Виана строго сказала:

— Это не украшение. Это профилактическое средство. На мизинец налезет, а вам оно только для мизинца и нужно. Потому что, как считают китайские целители, на мизинец выходит меридиан сердца. Так что если вдруг почувствуете сердечную боль или еще что-то из прежних симптомов — сразу надевайте колечко. Это восстановит ваше биополе, и все пройдет. А пока можете повесить кольцо на шею, на шнурочек. Оно станет вашим талисманом, оберегом. Надеюсь, вы не сочтете это пустым и глупым суеверием?

— Нет! — пылко произнес профессор. Разве он сможет считать пустым или глупым что-то исходящее от Вианы? Все, о чем она говорила, все, к чему прикасались ее тонкие руки, было исполнено для него нового, глубокого, таинственного смысла.

И когда Виана ушла, оборвав горячие изъявления его благодарности, у него осталось странное чувство, отчасти сладкое, отчасти болезненное, Ему показалось, что она намотала на свой палец, взамен подаренного колечка, его сердечный меридиан. И тем самым привязала профессора к себе тонкой, невидимой, но крепкой и длинной нитью. Навсегда. Может быть, до самой смерти…

НА КРУГИ СВОЯ

Начались занятия. Наташа ходила в университет, словно заново открывая для себя мир студенческой суетной жизни…

Как далека была она от этих проблем перезачетов и семинаров. Каким неискоренимым детством веяло от ее однокурсников, состязающихся друг с другом, кто сколько философов успел проштудировать за лето.

На перерывах только и слышалось со всех сторон многозначительно высокомудрое:

— Шопенгауэр? Ну это ты, брат, перегнул… Вот Ницше…

— Кстати, концептуальный экзистенционализм Кафки…

— Да что Кафка? Это элементарно укладывается в теорию Фрейда…

— М-да… Старичок Лукреций и не подозревал, какое развитие получат его идеи в преломлении пурбетатного развития полов…

«Господи, — думала Наташа, проходя мимо спорящих с пеной у рта. — Сущие дети. Выучили несколько слов и повторяют, как сороки…»

Ирина встретила ее с распростертыми объятиями.

Наташа решила вести себя спокойно. В конце концов, ведь Ирина попросила у нее прощения. Конечно, ей неловко сейчас перед Наташей. Не стоит отпихивать человека, который понял, что был не прав, и старается загладить свою вину…

Но Ирина словно не замечала Наташиной сдержанности. Она всячески старалась оттеснить в сторону Наташину подругу Светку, словно стараясь показать, что ничего не изменилось, они по-прежнему близки…

Светка злилась и шипела на лекциях Наташе на ухо:

— Что ты эту змею опять пригреваешь? Что за толстовщина?

Но Наташа пропускала мимо ушей эти замечания. Светка просто еще не понимает, как мелко все то, что произошло между Наташей и Ириной по сравнению с тем, что ей пришлось пережить за лето. Мелко и незначительно.

Ну запутался Андрей, увлекся… Оказался слабым, способным предать… Но он же тоже осознал и так старательно заглаживал свою вину… А как он радостно прислушивался к шевелению их мальчика… При мысли об этом слезы поневоле подступали у Наташи к глазам и горький комок мешал дышать… Какой испуганный и потерянный он сидел у ее кровати, когда она наконец открыла глаза после страшного кошмара небытия…

Разве это сравнимо, сопоставимо с тем, что у него было с Ириной? Было… и быльем поросло…

Просто в разговорах с Ириной она старалась всячески избегать упоминания имени Андрея. Словно его не было в их жизни. И Ирина тоже ни разу не спросила, как они живут. Словно Наташа материализовывалась в университет на занятия из воздуха, а сразу по окончании лекций растворялась в туманном эфире.

А между тем Наташа ни на секунду не забывала о том, что роковая неделя близится к концу. Она могла замолчать на полуслове, сосредоточенно обдумывая, что еще предпринять…

По вечерам, возвращаясь домой, она расклеивала на подъездах заготовленные листочки с объявлениями о съеме жилья. Но даже не надеялась, что кто-то действительно припрется к ним, как Санта-Клаус или сказочная фея, предложить свои «хоромы». Никто и не приходил.

А день улетал за днем, и Наташа боялась столкнуться утром с Иваном Лукичом. Что она ему скажет?

Профессор Мартынов читал им лекцию, как всегда увлекая воображение студентов, поражая неординарностью и смелостью сопоставлений… А Наташа смотрела в окно, а не на любимого профессора.

За окном высились громады многоквартирных домов по Университетскому проспекту. Сколько там комнат… А для них ни одной не находится…

Владимир Константинович тоже поневоле отвлекался, поглядывая в Наташину сторону. Что это с ней? Опять возвращается мыслями к своим тяжелым переживаниям? Надо отвлечь ее, растормошить… Взять, что ли, в выходные Наташу и ее Андрея да и вывезти на дачу, на природу? Пусть девчонка хоть воздухом подышит… Совсем бледненькая…

Он подождал после лекции, пока Наташа выйдет из аудитории. Взял под руку и медленно повел вдоль коридора, рассказывая, как чудесно в осеннем лесу, и уже полезли грибы, целая куча… Их так приятно собирать поутру, пока не встали остальные дачники… Роса блестит крупными каплями в их глянцевитых выемках на шляпках…

Наташа вежливо кивала, думая в своем.

— А не махнуть ли нам в субботу пораньше прочь из этой суеты? — закончил он свою речь на заманчивой, приподнятой ноте.

— Ой, нет… — вздохнула Наташа. — Спасибо, но я не могу. Ведь выходные придется вновь провести в Банном. Это последняя надежда, да и то с расчетом на авось.

Профессор расстроенно замолчал. Жаль… Очень жаль… Он видел, что с Наташей что-то происходит, что-то ее мучает… Но она не шла на откровенность… Она так изменилась за лето. Стала чуть отчужденная, замкнутая… Что-то таит, копит в себе… Куда делась та наивная девчонка, что доверчиво сообщала ему о всех сложностях своей неопытной жизни, ища мудрого совета и руководства…

— Ну, что ж… — вздохнул он. — Тогда, может, сейчас погуляем по скверу, а, Наташа? Хоть это и слабое подобие леса, но тоже природа…

Но она опять отказалась, глянула на часы, те самые, золотые, свадебный подарок… Еще полгода назад они казались воплощенной мечтой и верхом совершенства… А теперь так — просто механизм… который к тому же вечно опаздывает…

Профессор Мартынов остановил машину у метро и купил букет первых осенних хризантем.

Ему очень нравился их терпкий, чуть горьковатый запах, их неброские, пышно вьющиеся белоснежные шапки, словно маленькие сугробы снега на темной сочной зелени…

Именно эти цветы ассоциировались в его представлении с образом Вианы — изысканная простота и аромат с привкусом горечи…

Он вручил их ей прямо в прихожей и наклонился поцеловать руку.

— Как вы догадались? — расцвела улыбкой Виана. — Именно эти цветы я очень люблю… Впрочем, — она загадочно прищурила глаза, — мы же с вами настроены на общую волну, Владимир Константинович…

Профессора Мартынова, в виде исключения, она принимала не в своем кабинете для посетителей, а в гостиной. И кофе для него готовила собственноручно.

Саша, проходя к себе, мельком увидел, какая честь оказана Мартынову, и понимающе усмехнулся. Похоже, мамочка наконец-то запала на достойного собеседника «в вопросах философии».

Владимир Константинович удивленно посмотрел на протянутую ему чашечку кофе.

— Вы меня простите, Виана, но… м-м… у меня же сердце.

Она улыбнулась.

— Не бойтесь, пейте. Сейчас нужна небольшая нагрузка. — Она села рядом с ним, взяла тонкими пальчиками его запястье, и лицо ее сразу стало сосредоточенно-отрешенным.

Она слушала, улавливая неровные толчки пульса, как его организм реагирует на каждый толчок, как сжимается сердечная мышца, как распрямляются сведенные спазмом стенки сосудов… Она словно видела, как рентген, все неуловимые процессы в каждой его клеточке… Сейчас можно было бы сказать, что она видит его насквозь, знает наизусть…

Виана нахмурилась. Велела:

— Расслабьтесь… Думайте о приятном… — Потом убрала свою руку с его и заглянула профессору в лицо таким глубоким, бездонным взглядом, что он вдруг растерялся, как мальчишка. — Вас что-то тревожит? — Голос был низкий, трудной, завораживающий…

Профессор пожал плечами.

— Конечно, меня это не касается… просто странно… И меня это действительно беспокоит… Наташа отказалась ехать на дачу.

Он действительно не мог понять, почему такое незначительное событие так его взволновало.

Виана оживилась, воскликнула обрадованно:

— Вы предложили им жить на даче? Ах, какой вы молодец! Я предлагала Наташе пожить у меня, но она даже слышать об этом не хочет и денег не берет.

В ее глазах сквозило искреннее восхищение Мартыновым. Она опять тронула его руку, мягко, успокаивающе…

— Вы не волнуйтесь, я Наташу уговорю…

И тут Виана заметила, что Владимир Константинович замер в изумлении, «не врубаясь», как говорит Сашка, о чем, собственно, речь.

— Простите… я…

— Вы действительно ничего не знаете?

Виана посерьезнела и коротко изложила ему суть возникшей у Наташи проблемы.

— Осел! — хлопнул себя по лбу Мартынов. — Старый осел!

— Не согласна, — возразила Виана. — Во-первых, не осел, а во-вторых… — Она лукаво улыбнулась. — Не старый…

НАЗАД, К ПРИРОДЕ

Наташа никак не могла поверить неожиданно свалившемуся на нее счастью. Конечно, назвать «счастьем» решение простой проблемы жилья, может быть, слишком громко, но когда все так плохо, трудно, горько и не видно просвета, такая элементарная удача кажется просто свалившейся на голову.

«Теперь все будет хорошо… Это перелом… Черная полоса закончилась… — думала Наташа, лихорадочно собирая вещи. — Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить…»

Она боялась загадывать наперед, чтобы не сломать хрупкий, едва обозначившийся момент долгожданного перелома. Но не могла удержаться, сердце радостно колотилось.

Как здорово будет им с Андреем в уютной даче Владимира Константиновича… Это настоящий дом, обжитый, пропитанный теплом. А этот неповторимый запах дерева от толстых бревен сруба… А книги… А сад… Ей казалось, что едва они вырвутся из давящей атмосферы пустого убогого полуподвала и вдохнут чистый пьянящий воздух, у них тут же исчезнут все проблемы и жизнь потечет совсем другая — простая, добрая и счастливая.

Откуда-то вдруг взялись в ней силы и энергия, она подгоняла Андрея, заставляя увязывать в тюки их скромные пожитки.

Андрей же еле поворачивался, словно не рад был. Бурчал, что это даль несусветная, полчаса до метро на электричке пилить. Это во сколько же вставать придется?

— Ты что, Андрюш? — удивлялась Наташа. — Вспомни, во сколько мы вставали, чтобы убрать участок.

— Вот-вот, — заметил Андрей. — Мне это уже до чертиков надоело.

Но другого варианта, к его глубокому сожалению, не предвиделось, и приходилось соглашаться с тем, что есть.

Он внутренне чертыхался, проклиная доброхотство профессора Мартынова. А причина была проста, как пять копеек.

Всего неделю назад они с Ириной провели на этой самой даче прелестные часы и собирались опять наведываться туда по выходным. Надоело выклянчивать у друзей ключи от квартир на часочек, к Ирине нельзя — папаша, к нему нельзя — Наташа… Только-только нашли решение проблемы, и какое решение! И на тебе! Иркин «Платоша» сделал широкий жест — облагодетельствовал…

Но не мог же он возразить, отказаться или продемонстрировать Наташе, что злится на нее за это решение. К сожалению, приходилось быть ведомым, плестись в хвосте вслед за ситуацией. Все равно у него не было иной альтернативы. Сам виноват, надо было подсуетиться и придумать что-то, пока Наташа была в отъезде… Но кто же знал, что их с Ириной оборвавшаяся связь вдруг опять так внезапно возобновится… Ведь он честно не собирался к ней возвращаться, считая, что это прошлое, неинтересное и тягостное, которое отмерло само собой. Он ведь не думал об Ирине, словно вычеркнув ее из своей памяти, и даже подсознательно, в снах или мечтах, не возвращаясь к их бурному скоропалительному роману. Наверное, то, что слишком бурно начинается, слишком быстро приедается. Нельзя же гореть, как вспыхнувшая спичка, постоянно — в конце концов, сгоришь. Что и произошло с ним — перегорел, приелось…

Но значит, все же осталась крохотная искорка, раз Ирина сумела раздуть из нее новый пожар.

Он и в этом случае оказывался ведомым — вся инициатива принадлежала Ирине. Это она, кошка, обольстительно терлась вокруг него, желая снова прибрать к рукам, к своим острым коготкам… сцапать, как воробушка… И словно облизывалась в предвкушении сладкой добычи…

…Все сборы проводились в такой спешке, что Наташа еще упихивала в сумку последние вещи, выгребая их из ящиков без разбора, а Владимир Константинович уже ждал их у машины, готовый умчать их в Томилино, к новой жизни в старом доме.

Какой-то листок выпал на пол из груды белья. Наташа подняла и с любопытством развернула… Стихи? Откуда?

— Белая бабочка… Светлячок в ночи… Украденная мечта… Оборвавшаяся мелодия… — быстро выхватила Наташа из текста, пробегая глазами строчки.

Она не сразу и сообразила, что стихи предназначены ей. Она напрочь забыла о Сашином подарке в день свадьбы. Столько других событий, неизмеримо более важных, происходило в ее жизни… И из памяти совершенно стерся беглый эпизод, в общем-то не имеющий для Наташи большого значения, — Сашин приход на ее свадьбу и этот быстро вложенный в ее руку листок.

Если бы она знала, какое огромное воздействие на Сашину жизнь оказала ее свадьба с Андреем, то наверное, внимательнее отнеслась бы к его стихам, не забыла их под грудой белья.

Но увы… Мы выбираем, нас выбирают… Как это часто не совпадает…

«Какой он смешной, — подумала Наташа. — Какой милый и наивный… Разве я тогда могла казаться бабочкой? С моим-то растущим пузом… Скорее уж, гусеницей…»

Но ей, как и всякой женщине, было приятно осознавать, что она нравится, что ее обожествляют, что она питает вдохновение поэта… Приятно… но не более того…

Наташа быстро скомкала листок и швырнула его в угол, в кучу мусора и обрывков газет и шпагата. И опять-таки из опаски, что может увидеть и неправильно истолковать Андрей.

Как она будет жалеть потом, спустя время, об этом своем поступке… Если бы она знала тогда, как ей когда-нибудь захочется перечитать эти наивные юношеские стихи, погреться у жаркого огня этого полыхающего чувства… Но что сделано, того не воротишь…

Она вытащила в коридор упакованную сумку, даже не оглянувшись на оставшийся в опустевшей квартире сиротливо белеющий клочок бумаги с торопливыми, написанными любящим сердцем строками…

Как здесь легко дышится… Какой простор!

Наташа восхищенно обводила взглядом огромный старый сад за мартыновским пятистенком. В свой прошлый приезд она не видела этого великолепия, скрытого темнотой и тяжелыми снежными шапками…

Теперь она трогала ладонью шершавые стволы яблонь, еще не успевших сбросить к ее ногам обильный краснобокий урожай, любовалась изящными алыми кистями калины и рябины… А этот запах влажной земли и преющих листьев… И горьковатый дымок с соседнего участка — там тлел золотистый холмик сметенных в кучу опавших листьев.

Наташе почему-то стало щемяще жаль, что люди сжигают это рассыпанное под ногами золото.

Она медленно прошлась по саду, который в эту пору, как нарочно, представал перед ней во всем своем великолепии.

На малиннике еще оставались ссохшиеся ягоды, и Наташа стала обрывать их и отправлять в рот, прижимая языком их мохнатые сладкие бусинки.

В углу на полянке сохранились старые качели — наверное, еще Иринины. А рядом — заросли сирени… Как здесь, должно быть, здорово весной, все окутано сиреневым облаком и напоено ее ароматом…

Ей захотелось жить здесь круглый год, день за днем, чтобы зима сменяла осень, а весна зиму, чтобы сад преображался, открывая ей свои новые грани… Подумать только! Ведь так и будет! Наташе вдруг ужасно захотелось пройтись босиком по все еще зеленой траве с яркими багряными и лимонными пятнами листьев. Она быстро оглянулась на дом и скинула туфли…

Земля словно давала ей жизненные силы… Нет, правда, Наташа почувствовала слабый ток, поднимающийся от ступней вверх и разливающийся по всему телу…

— Наташка! С ума сошла?! — высунулся в окно Андрей. — Немедленно обуйся!

Наташа вздохнула и двинулась к дому. Надо помогать, а то Владимир Константинович и Андрей суетятся вдвоем, пока она гуляет. Надо обживать свою новую норку, находить место привезенному скарбу. А на даче у Мартынова совсем не просторно…

Уставшие от хлопотливого переезда, они втроем уселись пить чай, когда уже солнце клонилось к закату. За беготней все остались и без завтрака и без обеда и теперь жадно набросились на предусмотрительно захваченные Мартыновым ватрушки.

Наташа прислонилась спиной к теплому боку русской печи. Какое наслаждение… Теплый свет лампы под бахромчатым абажуром, жужжание ос за окном, тихий вечер, мягкие сумерки… и сидящие вокруг круглого стола дорогие ей, любимые люди…

Она чувствовала себя хозяйкой большого уютного дома… Вновь обретенного… Не хотелось бередить мыслями рану, но этот деревенский сруб, этот пышный красавец сад до боли напомнили их с мамой домишко и крохотный садик…

Словно вспышка, мелькнула в мозгу картинка — черное пепелище и скрючившиеся от жара, обгоревшие яблони…

Наташа зябко передернула плечами. Внезапный озноб пробежал по телу.

— Андрюш, дай что-нибудь накинуть… — попросила она.

— Сейчас…

Он вскочил и, уверенно взлетев вверх по деревянной лестнице, принес из Ирининой комнаты лежавший на кровати плед.

Наташа благодарно улыбнулась ему и закутала плечи в клетчатое ворсистое тепло…

А Владимир Константинович удивленно глянул на Андрея. Насколько он помнил, тот не поднимался еще наверх, откуда же он узнал про плед? Но, глянув на блаженно замершую Наташу, он решил промолчать…

Иринину комнату на втором этаже Наташа и Андрей решили не трогать. Владимир Константинович мягко намекнул, что Ирина любит иногда наведаться на дачу отдохнуть, и ему не хочется лишать ее этой возможности.

На самом деле он не сказал ребятам, что этой его деликатной просьбе предшествовал бурный скандал, закаченный Ириной ни с того ни с сего, едва она узнала о том, что отец решил пустить на дачу своих бездомных подопечных.

— А ты у меня спросил? — вопила она, злясь и досадуя. Опять эта Наташа у нее поперек дороги!

— Во-первых, это моя дача, — твердо возразил отец. — И пока еще я решаю, как ей распорядиться.

— А я, значит, в нашей семье вообще права голоса не имею? Моего здесь ничего нет? — она обвела руками комнату, заставленную философскими трудами. — Или, может, ты меня и дочерью не считаешь? Может, тебе эта бледная поганка дороже? На цыпочках перед ней бегаешь?!

— Ирина, — с упреком сказал Владимир Константинович. — Как ты можешь? Ты ведь считаешь себя ее подругой… Несмотря ни на что…

— Хватит меня упрекать! — взорвалась Ирина. — Можно подумать, ты ангел с крылышками!

Злые слезы брызнули из глаз. Она шмыгнула носом. Ей действительно было безумно жалко себя и обидно. Как будто все сговорились против нее! Теперь еще эта проклятая дача…

«Какой она еще ребенок, — вдруг с жалостью подумал Мартынов. — Ревнует… А ведь я, пожалуй, действительно теплее отношусь к Наташе, чем к родной дочери. И Ирка это чувствует…»

— Перестань, — примирительно сказал он, подошел к дочке и ласково обнял за плечи. — Ну что нам эта дача? Мы оба так заняты, почти там не бываем…

— Нет! — запальчиво дернулась Ирина. — Я бываю! Мне тоже хочется на природу! Не только твоей Наташеньке кислород полезен… — она опять всхлипнула и добавила убийственное: — Мама никогда бы не позволила…

Это был удар ниже пояса. Отец сразу как-то сник и помрачнел.

— Ну ладно, — глухо сказал он. — Тебе ведь никто не запрещает там бывать. Обещаю, что твоя «светелка» останется нетронутой.

— И на том спасибо, — буркнула Ирина.

Как он не может понять, что это совсем не то, что в присутствии Наташи она не будет чувствовать себя хозяйкой положения.

И естественно, на отцовский вопрос, поможет ли она при переезде, Ирина фыркнула, что и не подумает.

Еще не хватало, чтоб она таскала Наташины узлы, добровольно отдавая свою любовную обитель под ее семейное гнездышко.

Профессор поневоле облегченно вздохнул. Так оно и лучше. Наташа чуткая, сразу почувствует Иркино недовольство, и не дай Бог еще откажется…

А Ирина долго сопела ночью, прикусывая подушку от бессильной ярости. Она чувствовала себя обокраденной, не давая себе труда задуматься, что воровкой в данном случае является как раз она…

Наташа не подозревала о шумящей за ее спиной буре. То ли атмосфера прочного основательного дома и полюбившегося сада действовала на нее благотворно, то ли что-то другое, но она заметно окрепла и посвежела буквально за считанные дни.

Решение отпраздновать новоселье было вполне естественным. Ей хотелось отблагодарить всех, кто так щедро поделился с ней и принял участие в ее беде. Наконец-то ей есть где их принять.

Весь день накануне она стряпала, придумывая все новые рецепты. Пекла в русской печке настоящие пироги с яблоками и рябиной, давила горьковатую еще калину на чай, добавляя туда листья малины и смородины, и ловила себя на том, что с удовольствием жила бы в деревне, ведя простое нехитрое хозяйство, возясь в огороде и растапливая настоящую печь настоящими дровами.

Гости съехались пораньше, чтобы провести весь день вдали от городской суеты. Профессор с Ириной, Виана… и Евгений Иванович.

Наташу, правда, слегка покоробило, что Андрей пригласил своего «старшего товарища». Знает ведь, что Наташе он неприятен. Но долг хозяйки обязывал быть любезной со всеми. А она и вправду уже стала ощущать себя хозяйкой. Для этого ей и менять в доме ничего не надо было — то, как все было устроено Владимиром Константиновичем, полностью соответствовало ее представлениям.

Виана всплеснула руками, увидев накрытый Наташей стол.

— Ну молодец! Ну хозяюшка! — радостно сказала она.

Виана знала по опыту, что когда у женщины все спорится в руках, значит, душа ее поет от счастья. Раз ей хочется действовать, устраивать дом, готовил» — значит, ей хочется жить и радоваться этой жизни. И делиться этой радостью с другими.

Она чмокнула Наташу в порозовевшие щечки и вручила очередной подарок — словно угадала ее настроение — вышитый «крестьянский» передник, такое же полотенце и скатерть с салфетками.

Наташа немедленно подвязала его и чмокнула Виану в ответ.

Ирина, приклеив на лицо улыбку, тоже расцеловала «подругу». Она тщательно избегала встречаться с Андреем глазами, чтобы нечаянно не выдать себя. Наташа заметила это, но истолковала по-своему.

«Не хочет, чтобы я подумала, что их что-то связывает… Деликатничает… Глупости какие…»

И она принялась рассаживать гостей, совершенно не придав значения, что за круглым столом Ирине не нашлось другого места, кроме как рядом с Андреем. Само собой так получилось. Просто рядом с Наташей села Виана, рядом с Вианой Владимир Константинович, а к нему присоединился, продолжая начатый разговор, Евгений Иванович… А дальше — Ирина и Андрей.

Андрей напрягся, словно карандаш проглотил, когда горячее Иринино колено коснулось под столом его ноги, словно нечаянно.

Ирина едва надкусила пирожок и положила на тарелку, скривившись. Есть ей хотелось ужасно, все так аппетитно выглядело. Но не будет же она нахваливать Наташины кулинарные изыски. Обойдется…

Она сладко улыбнулась и сказала Наташе:

— Рябину снимают после первых морозов. Ты, наверное, не знаешь… Жаль… — Она глянула за окно в сад и добавила: — И яблоки давно пора собрать…

— Жалко… — безмятежно ответила Наташа. — Так красиво, когда они на ветках… Мы берем только те, что упали.

Профессор строго глянул на дочь. Но Ирина словно не заметила.

Ее бесило, что ей отведена роль гостьи, и ужасно хотелось показать, кто здесь настоящая хозяйка. А особенно вывело из себя Ирину то, что в соседней комнате, бывшей родительской спальне, две стоящие у стен кровати были сдвинуты вместе.

Устроилась тут… В ее собственном доме спит в обнимку с ее Андреем… Жена она, видишь ли…

Общий разговор, несмотря на все Наташины старания, не клеился. Андрей уткнулся в свою тарелку, зажатый, как шорами, с двух сторон женой и любовницей. Владимир Константинович разрывался на две половины, стараясь не обделить вниманием Виану и обмениваясь репликами с Евгением Ивановичем.

Ирина метнула на Виану убийственный взгляд. Что-то эта шарлатанка льнет к Платоше. Метит на вакантное место мачехи? Еще этого не хватало!

— …Какой прекрасный был обычай у наших предков — в ночь летнего солнцеворота, скинув одежды, всем телом впитывать в себя соки матери-земли… — говорила Виана.

— Простите, — ехидно осведомилась Ирина. — Каких это ваших предков? — намекая на восточную смуглость Вианы…

Та повернулась к ней, окинув Ирину гордо прищуренным взором.

— Я имею в виду предков всех живущих на земле народов. Вам следовало бы знать, коль скоро вы занимаетесь философией, что такие традиции существовали и в вавилонской, и в авестийской, и в греческой, и в языческой славянской культуре, — холодно ответила она.

Мартынов даже прищелкнул языком от удовольствия — хорошо срезала эту занозу Ирку. И опять предупреждающе глянул на Ирину. Что это она ощетинилась, как ерш?

Андрей же бросал косые взгляды на сидящего напротив Евгения Ивановича и досадовал, что вокруг слишком много людей и не удается потолковать с ним об одной проблеме… Нет, не о денежной… Наверное, тот ждет, что Андрей опять попросит в долг… или будет мямлить об отсрочке… Приехал и сидит, напоказ болтая с Мартыновым, словно Андрея и нет в комнате.

Другое мучило Андрея и требовало незамедлительного вмешательства всесильного Е. И. «Хвосты» с летней сессии он хотя и сдал, но вопрос о возможном отчислении из института оставался злободневным. В МГИМО можно учиться только отлично. Есть, правда, другие способы удержаться, но они не для Андрея.

Поэтому он сидел как на иголках, пытаясь поймать взгляд Евгения Ивановича и намекнуть, что есть дело… наедине…

Но тот вел нескончаемый диалог с Мартыновым, начатый еще на крылечке.

— Извините, уважаемый Владимир Константинович, но все, чему вы учите их, есть лишь отвлеченно-умозрительные рассуждения о неких высоких материях. А существует еще и простая, материальная, жизненная философия. Руководствоваться принципами чести в наше время малопрактично. Принципы пользы — вот что выходит на первый план…

— Не могу с вами согласиться, — хмурился профессор. — Есть некоторые основы… идеалы, если хотите, которыми должен руководствоваться каждый элементарно порядочный человек.

— Ах, дорогой мой, — вздохнул Евгений Иванович. — Мы-то с вами живем в далеко не идеальном обществе. И им в наследство другого не оставим. Все идеалы, так называемые идеалы, — поправился он, — лишь ширма для прикрытия того, что выгодно протолкнуть в настоящий момент. И вы это прекрасно знаете. Сколько на нашей с вами памяти было уже этих «крушений идеалов»…

— Вот именно поэтому они не должны повторить наших ошибок, — горячо возразил Мартынов. — Может быть, они сумеют устроить все иначе… когда-нибудь… Скажу вам по секрету…

— И построить «Город Солнца», — усмехнулся Евгений Иванович. — Устроить разумное общество, кстати, весьма просто. Надо лишь, чтобы каждый член этого общества был полезен другому. И находился на своем месте. И подчинялся общей цели…

— Вы хотите сказать, что цель оправдывает средства? — воскликнул профессор.

Виана мягко положила руку на его ладонь и слегка сжала ее. Он не на шутку разволновался. А ведь всего лишь пустопорожняя болтовня. Вечно эти мужчины вгоняют себя в социальные рамки, споря о переустройстве… Решают мелкие сиюминутные проблемы и не видят глобальных…

— А лес у вас тут далеко? — перевела она разговор на другое.

— К сожалению, — ответил Владимир Константинович.

— Папа! — неожиданно поддержала Виану Ирина. — О чем речь? Далеко… У тебя же машина!

Она вскочила. До смерти уже надоела эта нудная болтовня, и постная Наташина физиономия, и ее тихий шепот:

— Андрюшка, тебе еще положить?.. Ты же голодный…

Клуша! Подвязалась фартучком!

Ирина бросилась в коридорчик, завозилась, стаскивая с антресолей корзину.

— Правда! Поехали в лес! — возбужденно говорила она. — Грибов насобираем! Как нажарим вечером с картошечкой, а, папка?

Наташа просияла и захлопала в ладоши.

— Ой! Здорово!

— Мы в одну машину не поместимся, — резонно заметил Евгений Иванович.

— Ничего, потеснимся, — ляпнула Наташа. — Я сяду Андрею на колени.

Ирина быстро глянула на Андрея. Тот едва заметно пожал плечами.

— Ну зачем же, — Евгений Иванович поднялся. — Ирину я возьму в мою «Волгу». Не откажетесь быть моим штурманом?

Ирина досадливо вздохнула и процедила:

— Не откажусь…

Они разбрелись по осеннему лесу, шурша опавшей листвой и весело переаукиваясь.

— Какие грибы? — смеялся Владимир Константинович. — Их уже спозаранку все собрали.

Он показал Виане торчащую у тропинки ножку от аккуратно срезанного гриба.

— Ах, какая разница! — беспечно воскликнула Виана. — Давайте просто гулять!

Она подбежала к огромному старому дубу и обхватила его обеими руками. Погладила шершавую потрескавшуюся кору…

— Идите сюда, — велела она Мартынову. — Давайте руку. Чувствуете?

— Что? — Он с улыбкой смотрел на нее. Расшалилась, как девчонка… Словно помолодела лет на двадцать…

— Такой умный… такой разумный… — лукаво усмехалась Виана. — А всему вас учить надо! Сосредоточьтесь… Представьте: там внутри течет живительный сок. Дуб вытягивает его из земли могучими корнями… Этот сок питает его крону, доходит до каждого отдельного листика… Дуб копит этот сок, концентрирует его в себе, запасает на долгую мрачную зиму… Ну, попросите его, попросите дать вам капельку…

Наташа, незаметно для себя, углубилась далеко в лес, сойдя с тропинки и бредя напрямик. Некоторое время она видела мелькающие за деревьями фигуры Андрея и Ирины, но потом потеряла их из вицу.

Ей хотелось побыть одной. И не смеяться и шалить, как Виане, а просто молча слушать шуршащую тишину и вдыхать прозрачный, словно звенящий воздух. Остро пахло прелью и грибами… Они то и дело попадались Наташе на глаза — крепенькие, на толстых ножках, с прилипшими к шляпкам листиками и хвойными иголками. Сколько их тут… Наташа иногда нагибалась и срезала особо привлекательные. Кулек скоро наполнился почти доверху. И возникало азартное чувство охоты, глаза не могли оторваться от влажной земли, шаря в поисках выступающего из-под приподнятого листочка краешка очередного лесного красавца…

Евгений Иванович единственный остался около машин. Его элегантный костюм и легкие туфли не были приспособлены для прогулок по лесным чащобам. Он неспешно мерил шагами полянку, покуривая и прислушиваясь к далеким возбужденным голосам и смеху своих спутников.

А Ирина с Андреем, с удивлением обнаружив, что Наташа свернула с тропинки и углубилась в лес, не обращая на них ни малейшего внимания, переглянулись и поспешили в противоположном направлении.

Как пожалела Ирина, что захватила с собой большую корзину. Ей явно было не до сбора грибов. Едва лишь кустарники и деревья скрыли их с Андреем от глаз окружающих, они бросились друг к другу, как две голодные собаки.

Андрей нетерпеливо сжал ее в объятиях, прильнув к ее пухлым дразняще горячим губам.

— Ну что ты… подожди… — Обрадованная его порывом, Ирина притянула его к себе. — Увидят…

Но не оттолкнула, а привлекала все сильнее и порывистее.

Ну наконец-то он в ее власти… Как сладко ощущать себя желанной. Она вся извелась, дыша этой «семейной» атмосферой.

Она схватила Андрея за руку и потянула дальше, в чащобу спутанных у самой земли сухих веток и еловых лап.

Связанные общей тайной и общими желаниями, они продирались сквозь бурелом, не чувствуя царапающих руки и лица острых веток. Пока наконец не выбрались на склон оврага, усыпанный мягкими сухими листьями. И там вновь кинулись друг к другу в нетерпеливом порыве…

Андрей не мог понять, что с ним происходит. Его сознание словно раздваивалось. А мысли путались в голове, возникая коротенькими нечеткими обрывками.

С одной стороны — невольный страх, что их могут увидеть. Слишком уж опасную игру они затеяли почти что на глазах у всех. С другой — именно это ощущение опасности придавало особенную остроту и прелесть. Он чувствовал себя заговорщиком, конспиратором, канатоходцем над пропастью, когда стаскивал с Ирининых бедер на краю обрыва тесные джинсики.

И ведь нельзя сказать, что Андрей изголодался по женской ласке — ведь Наташа каждую ночь уютно дышала ему в плечо. Но то было пресно и обыденно, а это остро и волнующе.

Иринины глаза манили и притягивали, околдовывали, словно ведьмовскими чарами. А ее гибкое упругое тело, такое жаждущее и своенравное, трепетало под его руками совсем не так, как мягкое и покорное Наташино.

Но в то же время в глубине сознания он чувствовал, что вовсе не влюблен в Ирину — это нечто другое, какая-то неподвластная ему стихия, вдруг вырвавшаяся из-под контроля. Смутная стихия неистовых чувств и желаний.

Где-то в самом краешке сердца все еще хранился Наташин образ. И таилась крошечка, капелька памяти, теплоты и нежности к ней. И возникало глухое чувство вины перед ней, которое Андрей тут же заглушал опьяняющим пиршеством телесной страсти.

Ирина, как дикая кошка, тихонько взвизгивала, изгибаясь под его ласками, будоража и провоцируя, прикусывая до крови его губы, так ненасытно, как никогда до сих пор.

Она и впрямь ощущала себя ведьмой, лесной колдуньей, купринской Олесей, вынырнувшей из омута русалкой… И увлекала Андрея в этот омут все глубже, опутывая чарами сплетенных вокруг него рук и ног…

Все произошло так стремительно и неистово, что Андрей едва опомнился, почувствовав коленом влажный холод земли, все еще задыхаясь в спутанных Ирининых волосах, утыканных сухими хвоинками…

Кошка, наевшаяся сливок… Ирина улыбнулась ему расслабленно и довольно, сладко потянулась всем телом и села рядом, не спеша приводить в порядок одежду. Притянула его голову к себе и тихонько мурлыкнула в ухо:

— Ну что, убедился, что ты только мой?

Она испытывала непередаваемое блаженство от ощущения полноты своей женской власти над ним…

Андрей осторожно отстранился и сел рядом. Пошарил по карманам в поисках сигарет. Внезапный необъяснимый пыл так же внезапно прошел, уступив место трезвым, спокойным мыслям о том, что надо побыстрее и как бы незаметно вернуться обратно…

Наташа, попетляв по лесу, кружным путем возвращалась к поляне, наугад, ориентируясь только на доносящийся издалека звонкий смех Вианы.

Она еще ни разу не слышала, чтобы Виана смеялась так открыто, переливаясь голосом на самых высоких нотах. В этом смехе только глухой не уловил бы бьющего через край восторга свободы и счастья.

Наташа улыбнулась про себя. Сдержанные переглядки Вианы и Владимира Константиновича были куда красноречивее всяких слов.

«Хорошие мои, добрые… — думала Наташа. — Кажется, вы нашли друг друга… Если бы вы были счастливы так, как я сейчас…»

У нее в душе окрепло чувство спокойной радости простым вещам: просто дереву, просто грибу, просто ползущему по кочке муравью… просто всякой жизни, развивающейся по своим законам… теплому свету неяркого солнца, тихой таинственности лесной прохлады…

Природа просыпается весной, а осенью, напротив, копит силы на долгую зиму, сбрасывая ненужные, мешающие листья, становясь строже и суровее. Наташа же именно сейчас словно пробуждалась к новой радостной жизни, как бы не ведая, что пышная пора расцвета давно миновала и впереди только холод и стужа…

За прозрачным частоколом деревьев мелькнули яркие пятна — знакомые куртки Андрея и Ирины…

Куртки, эти яркие пятна, словно слились в одно, прижавшись к стволу дерева…

Ветка громко хрустнула под Наташиной ногой, и пятна разъединились, подозрительно быстро метнувшись друг от друга…

Сердце неприятно кольнуло сомнение… подозрение?..

Но Андрей шел к ней навстречу, ведя за руку прихрамывающую Ирину. На коленях его джинсов — мокрые пятна… А у Ирины спутаны волосы и сухие листочки на плечах…

— Я та-ак упала… — протянула Ирина со смехом, приблизившись к ней. — Там такой обрыв… Все грибы рассыпала… На самое дно… Так жалко…

Она помахала пустой корзиной, а в глазах не было ни тени сожаления — только задорное молодое лукавство…

«Вот дуреха… Ревную, что ли? — укорила себя Наташа. — Конечно, Андрей помогал Ирке, вот и измазался. А теперь они просто вволю ржут над своим приключением».

— Ногу подвернула? — спросила она Ирину. — Может, вывих? Виана здорово вправлять умеет.

— Да нет, пустяки… — отмахнулась Ирина.

И в ее глазах опять зажглись недобрые искорки, потому что Наташа подошла к Андрею и привычно взяла его под руку.

— Как здорово, что мы в лес выбрались, правда?

— Правда… — промямлил Андрей, избегая смотреть на Ирину.

Они вышли на полянку, и Ирина плелась за ними по узкой тропинке, как чужая, сверля спину Андрея пронзительным взглядом.

«Трус, — яростно думала она. — Трусишка… Сразу хвост поджал… Блудный муж вернулся в свое стойло…»

Но раздражение по отношению к Андрею моментально сменилось новой волной злобы на Наташу.

Она, Ирина, только что была полновластной правительницей, королевой лесных чащ, всесильной жрицей любви… А эта… Появилась и опять увела из-под носа добычу… Одним жестом руки, одним взглядом сразу определив, кто истинная хозяйка и королева…

«Блаженненькая… Постная дурочка… — клокотала в Ирине жгучая ненависть к Наташе. — Я тебе покажу…»

И не могла придумать, как поставить проклятую соперницу на место…

Наташа осторожно извлекла из пакета лежавший сверху огромный фиолетовый мясистый гриб и показала его Виане.

— Посмотрите, какой красавец!

— Да это же поганка! — тут же нетерпеливо воскликнула Ирина.

Виана взяла гриб в руки и внимательно осмотрела.

— Вовсе нет. Он съедобный. И очень вкусный. Это лисичкин гриб.

— Да вы что, лисичек не видели? — фыркнула Ирина. — Тоже мне, грибники!

— Не лисичка, а лисичкин, — пояснила Виана, проигнорировав Иринину издевку. — У всякого зверя в лесу свой гриб есть. Они от него силу берут. Есть змейкины, есть лосиные, и для ежей, и для белок…

— А для людей? — спросил Владимир Константинович, с улыбкой глядя, как Виана вновь преображается из девчонки в кладезь непонятной мудрости…

— Для людей белые, подберезовики… Кстати, лисички тоже… Вот скандинавы, например, чтут народные приметы — только одни лисички собирают.

— Так что, кроме белых, и есть ничего нельзя? — растерянно спросила Наташа. — А я всяких набрала…

— Виана, не расстраивай ребенка, — сказал профессор. Виана улыбнулась.

— Вот сваришь его, съешь и станешь хитрой-хитрой, коварной-коварной, как лисица… Кстати, из него бульон выйдет наподобие куриного, и пахнет так же…

Она отдала Наташе триб. Та засмеялась в ответ.

А Ирина подумала, что хитрой и коварной не мешало бы стать именно ей. Отнять, что ли, у Наташки и самой слопать?

«Фу, глупости, — одернула она себя. — Что я, в бредни этой шарлатанки поверила? Вот она сама небось только такими грибочками и питается. Сама проболталась — вкус знает. То-то к Платоше эдакой лисичкой стелется… Интересно, что у нее в пакетике? Наверное, одни мухоморы да бледные поганки для приворотного зелья…»

И тут же с сожалением подумала, что, пожалуй, попросила бы у Вианы приворотного для Андрея и отворотного для Наташки… Если бы, конечно, хоть на секунду поверила, что Виана способна их сотворить. Если бы верила хоть в сотую долю ее возможностей, о которых взахлеб твердила Наташка. Как жалко, что все это сказки…

А может, не сказки? Может, эта восточная колдунья и вправду приворожила Андрея к своей подопечной? Ведь он к ней рвется, а словно из силков вырваться не может…

У Ирины даже озноб пробежал по коже…

«Ладно-ладно… — подумала она. — Колдуй, девочка, колдуй… Верь в эти «энергетические потоки» и махания руками. «Мы пойдем другим путем», как сказал дедушка Ленин. Пожалуй, единственное умное, что он в жизни произнес».

Андрей, оставив женщин обсуждать достоинства и недостатки лесной добычи, улучил наконец момент, чтобы переговорить с Евгением Ивановичем.

Тот смотрел на приближающегося Андрея такими глазами, словно видел его насквозь. Но молчал, обламывая веточки с тонкого прутика… Ждал…

— Евгений Иванович, что ж вы один скучаете? — издалека, по-светски начал Андрей.

— Я не скучаю, помилуй… — тот растянул в улыбке тонкие губы. — Я дышу… думаю… Здесь хорошо думается, ты не заметил?

Андрей почувствовал, как заливается краской до корней волос. Такой проницательный взгляд… Наверное, по его лицу видно, чем он занимался, уединившись с Ириной… Ясно, что ни о чем не думал…

Он запнулся в растерянности, не зная, как подвести беседу к самому главному, ради чего, собственно, и был зван Евгений Иванович на дачу на «новоселье».

А тот терпеливо смотрел на него с легкой иронией.

— Понимаю, — протянул он. — Молодость так беспечна и легкомысленна. Это мы, старики, уже задумываемся о вечном, а вы все сегодняшним днем живете, не загадывая, что будет завтра…

«Как раз про завтра я и думаю… — мелькнуло в мозгу у Андрея. — Ой, что будет завтра…»

Он едва шевельнул враз пересохшими губами. Что он, не понимает? Или не хочет понимать? А не хочет, значит, не придется рассчитывать на его помощь?

Евгений Иванович поморщился.

— Ну, не тяни, Андрей. В чем проблема? Я уже давно жду, когда же ты сообщишь мне, ради чего я посетил сей чудный лесочек?

— Институт… — тяжело вздохнул Андрей.

— Ах, это… — протянул Евгений Иванович. — Наслышан…

— Значит, вы знаете, что меня могут отчислить? — изумленно уставился на него Андрей.

— Значит, знаю… — едва улыбнулся он.

Вот садист! Тянет и мучает… Хочет, чтоб Андрей просил униженно… Но ничего другого ему и не оставалось. Это последняя и единственная надежда.

— Помогите мне остаться в институте, — умоляюще сказал он. — Я не переживу, если…

— Полноте, не такое люди переживают… — саркастически усмехнулся Евгений Иванович и сразу вновь стал серьезным. — Конечно, я помогу, — произнес он. — Разве я могу допустить, чтобы такой способный, подающий надежды парень остался без образования из-за глупости, из-за какой-то юбки…

— Я вам так обязан… — бормотал Андрей благодарно. — Я и так ваш должник…

— Не о тех долгах думаешь, — строго сказал Евгений Иванович. — Что ты мне действительно должен — так стать не меньше как ленинским стипендиатом, а не филонить и гулять. Усек?

Неожиданно проскочившее в его речи жаргонное словечко резануло уши Андрея, но он, потупившись, торопливо кивнул.

Евгений Иванович вдруг засиял, как медный пятак.

— Ну что, Наташенька? Слышал, вы с богатой добычей… Покажите-ка…

Андрей даже не заметил, как подошла Наташка.

А она, услышав последние фразы, насторожилась, недоуменно глядя на их преувеличенно радостные улыбки.

Неужели Андрея могут выгнать из института? Почему же он молчал, ни слова не сказал ей?

И, как всегда, нашла тут же умиротворяющее объяснение — щадил, не хотел волновать… Запутался, замотался… Бедный.

КАРМА

Осень. Звенящий шорох сухих листьев под ногами и над головой. Роняет лес багряный свой убор… «Унылая пора! очей очарованье…»

Поэзия во всем. И в холодных порывах ветра, и в особенном, осеннем, прелом запахе, исходящем от земли. И в яблоках, которые так и остались висеть на ветках. Утром сорвешь такое яблочко — а оно как камень, промерзло насквозь. Кладешь его в кастрюльку и — сразу, не размораживая, — в погасшую, но еще не остывшую печку. Томиться.

Слово-то какое — старинное, удивительное: томиться. Томление. Не тоска, не уныние, а что-то медленное, тягучее, неопределенное. Как ожидание.

Томиться — Томилино. Томилинская осень. Звучит почти как Болдинская, а может, еще лучше.

Вечерами, в отсутствие Андрея, Наташа работала. Она записалась на спецсеминар к Владимиру Константиновичу и делала курсовую под его руководством.

Это было ее первое самостоятельное научное исследование. И, оставаясь один на один с листом бумаги, она чувствовала себя настоящим философом, размышляющим о смысле жизни.

Работа должна была освещать взгляды какого-нибудь зарубежного мыслителя на выбор студента. Наташин же выбор удивил профессора Мартынова. Девчонка-второкурсница решила писать о теософии Елены Петровны Блаватской, своей соотечественницы — правда, работавшей за границей. Это не вписывалось в учебную программу. Труды Блаватской в Советском Союзе еще не печатались, и само имя этой необыкновенной женщины было мало кому известно. А если оно и упоминалось, то обязательно с каким-нибудь уничижительным эпитетом: антинаучный мистицизм, пережитки прошлого, идеалистические предрассудки и так далее.

— Откуда ты знаешь о Блаватской? — изумленно спросил профессор, когда Наташа назвала свою тему.

— От Вианы, — сказала она. — Я брала у нее почитать «Тайную доктрину». Изданную в Женеве, но по-русски.

Может, это и смешно, но одно лишь произнесенное Наташей имя Вианы заставило профессора одобрить тему. Хотя его коллеги, если кто из них и читал труды Блаватской, серьезным философом считать ее не могли. Не такая это крупная фигура, как, скажем, Кант, Гегель или материалист Фейербах. А кое-кто и вовсе считал ее шарлатанкой или даже кликушей.

Однако общественное мнение никогда не было определяющим для профессора Мартынова. Он привык полагаться на собственную голову. В данном же случае — и на собственное сердце, которое громко стукнуло от короткого слова: «Виана».

Для порядка Владимир Константинович все же спросил:

— А что ты знаешь о Елене Петровне Блаватской? Чем она тебя заинтересовала?

Против ожидания Наташа начала совсем не с того, с чего принято начинать рассказ о философе.

— Она была очень некрасивой, мужеподобной женщиной. И ей была противна физическая близость.

Профессор закашлялся даже:

— Ну, а мировоззрение? Философские взгляды? Жизненная позиция?

— Отсюда и взгляды. Отсюда и позиция. Она была вся устремлена к духовности.

— Но любой философ — настоящий, конечно, — устремлен к духовности.

— Остальные — только умом. А она — всей душой. И телом тоже.

Профессор усмехнулся, позволив себе вольность по отношению к ученице:

— Студентка Денисова, выходит, вы разделяете взгляды Блаватской в отношении физической близости?

Наташа смутилась:

— Нет, что вы. Я ведь — обыкновенная. А она… она, к примеру, могла создавать вещи прямо из воздуха. Захотела сделать ребенку подарок — рраз! — появился игрушечный барашек на колесиках.

— Да? — заинтересовался профессор. — Я об этом не знал. Но писать-то будешь не об этом. Твоя тема — философия, а не магия.

Наташа лукаво посмотрела на него. У нее была возможность отплатить ему за иронический вопрос насчет физической близости. И она сказала самым невинным тоном:

— А Виана считает, что магия включает в себя и философию, и психологию, и все остальное. Я передам ей, что вы не согласны. Да?

Владимир Константинович покраснел, как ребенок, которого застали за поеданием припрятанного на зиму варенья.

— Зачем передавать? Ничего не надо передавать! Какое это имеет отношение к…

— Никакого, — сказала Наташа. Добрый, умный Владимир Константинович! Знает латынь и древнегреческий и еще массу европейских языков, цитирует на память Платона и Аристотеля, но теряется от одного безобидного упоминания о Виане! Точно ребенок.

Мартынов только сейчас понял, что ученица подтрунивает над ним. Он не обиделся. Он прекрасно видел, что Наташа делает это добродушно, любя.

— А если серьезно? О чем будешь писать? Блаватская ведь подарила Западу огромное количество древних знаний Востока. А объем твоей курсовой невелик. Надо выбрать что-то локальное. Какую-то одну проблему.

— Меня интересует учение о карме.

— Гм, интересно. А почему именно карма?

— Как почему? Потому что карма — это справедливость. Каждый получает то, что заслужил. Тютелька в тютельку. Ни больше, ни меньше. И из этого складывается судьба.

Профессор задумался. Ему нравилась эта девочка. Сильная студентка, подает надежды. Как хорошо, что она задумывается прежде всего о проблеме справедливости. И, он уверен, свою работу она напишет не формально, не ради оценки в зачете. Пусть трудится. Пусть пробует, ошибается. Быть может, рано или поздно из нее выйдет настоящий ученый. Подлинный философ, а не такой, как эти многочисленные кандидаты и доктора наук, которые получают свои знания, цитируя высказывания очередного вождя.

Профессор невольно поморщился, вспомнив, как исправляла свою диссертацию его дочь после смерти Брежнева. Механически вычеркивала ссылки на бывшего Генсека, заменяя их высказываниями Андропова.

— Платоша! — сказала тогда ему Ирина назидательно. — Я вообще не понимаю, как ты пробился в профессора. Ты ни бум-бум в таких простых вещах. Это же самое главное: сноски и библиография. В перечень использованной литературы я вставлю еще и нашего нового секретаря партбюро. Он как раз издал книжку, на мое счастье.

— Но он тупой, как валенок!

— Зато влиятельный. Мне что надо? Успешно защититься. — Ирина приняла позу древнеримского оратора и высокопарно продекламировала: — Ученым можешь ты не быть, но кандидатом быть обязан!

…Наташа не станет так поступать. Она будет настоящим ученым, без фальши. Может быть, в этом — ее судьба. Ее карма.

И опять — что за наваждение! — всплыло в памяти профессора прекрасное лицо Вианы. И ее низкий голос:

— Судь-ба. Суд Божий…

Ирина злилась. С каждым днем злилась все больше и больше.

Мало того что отец отдал дачу в распоряжение этой деревенщины. Так Ирина еще и дома теперь постоянно слышит от него одно и то же: Наташа, Наташа, Наташа… Тьфу!

Дошло до того, что он поставил ей, своей дочери, в пример эту бледную глисту: Наташа, дескать, очень хорошую работу пишет, а ты?

— Трудно жить не работая, но мы не боимся трудностей! — ответила Ирина якобы шутливо, но внутри у нее все кипело от раздражения.

Только что звонил Андрей. Умоляет встретиться. А где? Не здесь же, под носом у папашки?

К тому же сюда, того и гляди, заявится эта их чернявая знахарка… как ее… Виана.

Виану Ирина невзлюбила с первого взгляда: она терпеть не могла женщин, соперничающих с ней по красоте. К тому же их водой не разлить — целительницу и Натали, а Ирину теперь бесило все, что касалось Наташи.

Как хорошо было бы сейчас крутить любовь на даче! Так нет же: там эта придурочная пишет свои умные работы.

Чтобы хоть как-то успокоить разгулявшиеся нервы, Ирина принялась наводить порядок в квартире.

Пыль, пыль, сколько ни вытирай, всюду пыль. Это от книг. Черт бы их побрал! Папашка покупает и покупает, проходу от них нет, уже на полу по всем углам стопки стоят. Не квартира, а букинистическая лавка. Или пункт приема макулатуры. Вот взять назло да отдать все пионерам, которые бумагу собирают. Всюду валяются эти рукописи. Ладно бы только свои, а то еще и студенческие!

Вот, например. На самом неподходящем месте. На магнитофоне. А если дочери захочется музыку послушать?

Она взяла стопку листов, исписанных твердым, четким почерком, чтобы переложить на отцовский письменный стол. И вдруг увидела на титульном листе: «Денисова Наталья. II курс философского факультета МГУ».

Первым ее порывом было разодрать, растоптать, уничтожить рукопись. Но Ирина редко поддавалась первому порыву. Гораздо чаще она действовала обдуманно.

И, поразмыслив, она сложила листы пополам и спрятала в свою сумочку.

Доцент Ростислав Леонидович очень хотел стать профессором. Это было трудно, однако в принципе возможно.

Еще больше ему хотелось породниться с профессором Мартыновым и стать его зятем. Но завоевать Ирину Мартынову казалось ему невозможным в принципе.

Она всегда оставляла выбор за собой. Она сама завоевывала кого считала нужным. И, похоже, у доцента перспектив не было.

Ирина здоровалась с ним вежливо, но не более того. А он каждый раз провожал ее тоскливыми взглядами и на заседаниях кафедры старался сесть к ней поближе.

Поговаривали, что у Ирины роман с каким-то молодым дипломатом. Ростислав Леонидович отказывался в это верить.

В свои сорок лет он был еще холостяком. Он понимал, что пора обзаводиться семьей, но достойной кандидатуры на роль своей жены все не мог встретить.

До тех пор, пока не увидел аспирантку Мартынову.

«Она — или никто!» — в тот же миг решил доцент.

Но время шло, и пока вытанцовывался лишь второй вариант: никто.

Счастье свалилось на него неожиданно.

Доцент выходил из аудитории, оттарабанив свою очередную лекцию по научному коммунизму.

Вдруг он услышал в конце коридора стук каблучков. Этот звук он различил бы даже сквозь грохот Ниагарского водопада: аспирантка Мартынова всегда носила высоченные шпильки с металлическими набойками.

Доцент застыл в надежде, что Ирина остановится и перебросится с ним хотя бы парой слов.

Каково же было его изумление, когда он понял, что она направляется не мимо, а прямиком к нему!

Заметив Ростислава Леонидовича, Ирина перешла с шага на бег.

Она бежит — к нему! Торопится — к нему! Возможно ли?

Поравнявшись с ним, Ирина вдруг споткнулась и ухватилась за рукав его пиджака, чтобы не упасть.

— Простите, я такая неловкая, — извинилась она, едва переводя дыхание.

Бог ты мой! Она еще просит прощения! Да он бы отдал свой рукав вместе с рукой, лишь бы поддержать ее.

Ирина вскинула на него свои зеленые глаза. Ни с чем не сравнимые глаза!

— Какое счастье, что я вас застала!

Наверное, хочет передать какое-то поручение от декана?

Да нет, непохоже.

— Я… — начала Ирина и вдруг всхлипнула. — Я так тревожилась за вас… Я так за вас боялась…

Доцент не знал, что и думать. Тревожилась — за него? Боялась — за него? Быть может, она и плачет из-за него?

Вдруг она взяла его руку и положила — о! — прямо на свою пышную грудь, на то место, где из глубокого выреза платья выходила соблазнительная, заманчивая ложбинка.

— Вы чувствуете, как колотится сердце? — спросила Ирина. — Это из-за вас, Ростислав Леонидович!

Доцент был на грани обморока. Он хотел что-то спросить, но из горла вырвалось лишь хриплое:

— Кхе-кхе.

— Вы чувствуете, я вижу! Вы тонкий человек, — проговорила красавица. — Но почему тогда вы так жестоки со мной?

— Й-я?!

— Да, вы! Нет, не вы! Ты, Славик, ты! Ничего, что я так вас… тебя называю?

— Ага, — глупо кивнул доцент. — Н-называйте… то есть… называй. Как угодно.

Голова у него шла кругом. Ирина делала все, чтобы вскружить ее еще больше.

— Ты совсем не бережешь себя! — упрекнула она. — Ты такой великодушный, все делаешь для других, а о себе не думаешь! А если…

Тут она разрыдалась в голос и… бросилась к нему на шею!

— А если с тобой что-то случится, то я… Ты вынуждаешь меня признаться: я этого не переживу!

Доцент почувствовал, что она оседает на пол. Он обхватил девушку за талию, чтобы не дать ей упасть. Хотя сам едва держался на ногах.

— Я больше не буду, — бормотал он, не зная, правда, в чем виноват. — Я исправлюсь. Я все сделаю, как вы… как ты скажешь. Только скажи!

Ирина выпрямилась. Теперь она не рыдала. Теперь она допрашивала:

— Скажи честно, ты поставил «отлично» некой студентке Денисовой со второго курса?

— Денисова… Денисова… Не помню. Возможно.

— Поставил, не увиливай! А ты не подумал о том, что тебя за это могут уволить?

— Уволить? — Доцент опешил.

— Вот именно! И даже… исключить из партии!

— К-как? За оценку «отлично»?

— А ты подумал, кому ты ставишь такую оценку? Да еще по научному коммунизму! Она же диссидентка, эта Денисова.

— Но… теперь я припоминаю… По-моему, ваш… твой отец за нее ходатайствовал.

Ирина закрыла лицо ладонями. Правда, очень аккуратно, чтобы не смазалась косметика.

— Теперь мне все понятно, — трагически сказала она. — Папа нарочно подставил тебя.

— Зачем? Я ему не конкурент.

— Как ты наивен! Славик… Папа давно подозревает, что я в тебя… влюблена.

Бедный доцент вынужден был отойти чуть в сторону и прислониться к стеночке. Иначе его ноги просто подогнулись бы.

А Ирина не давала ему опомниться:

— Папа против нашего брака.

— Брака?!

— Да! Он считает, что сначала я должна защитить кандидатскую. Потом докторскую. И уж потом…

Доцент был вне себя. Он простонал:

— О-о! Как это бесконечно долго!

Ирина решительно тряхнула пышными локонами:

— Но мы с тобой не намерены ждать! Ты согласен?

— Согласен! — отрапортовал Ростислав Леонидович, вытягиваясь в струнку.

— Ты должен обезопасить себя.

Ирина подошла к нему вплотную и добавила томным шепотом:

— Ради меня… Славик… ради нас с тобой… Чтобы они не подумали, будто ты заодно с этой Денисовой.

Она достала из сумочки Наташину работу и протянула ему.

— Сам почитай, что она пишет. Ужас. А ты ее пожалел! Мой благородный… Мой наивный… Мой хороший…

Ирина была недовольна собой.

Грубо сработано. Слишком уж в лоб. Маловато было артистизма и, так сказать, художественного вкуса. Она любила в отношениях с людьми плести тонкие кружева, а с Ростиславом вышла какая-то домотканая дерюга.

Однако радует то, что бедняга доцент все-таки заглотил наживку.

Всю ночь после неожиданного разговора с Ириной, сулившего ему невиданное счастье, он корпел над работой второкурсницы Денисовой, подчеркивая красным карандашом сомнительные места. А их было много, потому что сама тема работы была более чем сомнительной.

Блаватская! До сей поры он знал это имя лишь понаслышке. Теперь он выяснил, что эта женщина, русская по происхождению, основала в прошлом веке в Европе так называемое Теософское общество. Ее целью было донести до западных умов иррациональные, таинственные знания древних восточных мудрецов. Мудрецов ли? Да нет же, по существу — колдунов и жрецов. То есть мошенников.

Уж не проповедует ли Наталья Денисова идеализм и веру в Бога?

Ведь «Тайная доктрина» Елены Блаватской носит подзаголовок: «Синтез науки, религии и философии». Синтез науки и религии? В их идеологическом вузе?!

И ведь Наталья Денисова вовсе не разоблачает эту самую Блаватскую. Наоборот, она ищет в ее учении рациональное зерно. Ее интересует понятие кармы, то есть тех долгов, которые накапливаются у человека в течение нескольких жизней. Да это просто неслыханно: говорить о переселении душ, о так называемых реинкарнациях в наш материалистический век! Душа, дескать, не умирает вместе с телом, а живет дальше и потом вселяется в другое тело. Вместе со своей кармой, то есть с накопленными прегрешениями и заслугами.

Правда, эта диссидентка-второкурсница нигде не говорит, что согласна с этой теорией. Но достаточно уже и того, что она пишет о Блаватской в уважительном тоне.

Ни разу она не упоминает по отношению к Блаватской полагающихся в таких случаях слов «оголтелая», «антинаучно» или даже просто «заблуждение».

Определенно диссидентка. Как права была Ирина! Его, Ростислава Леонидовича, преподавательская карьера, его научная репутация, его реноме убежденного члена партии действительно висели на волоске.

Их надо спасать. Тем более что об этом мечтает и Ирина.

Как это она сказала: «Ради меня, Славик! Ради нас с тобой!» Просто дыхание перехватывает! И еще она, кажется, говорила что-то о браке? Да, да!

На следующее же утро Ростислав Леонидович решительным шагом вошел в кабинет, где располагалось факультетское партбюро.

Кончиками пальцев, точно ядовитую гадину, он держал стопку листов, исписанных твердым и отчетливым почерком студентки Денисовой.

— Должен ли материализм быть воинствующим? — громогласно спросил он.

Присутствовавшие пили чай, о чем-то болтая.

Сей философский вопрос прервал чаепитие.

Воспользовавшись всеобщим замешательством, Ростислав Леонидович сам же себе и ответил:

— Несомненно, должен! Он должен быть активным и научно осознанным.

— Чайку, Ростислав Леонидович? — предложила девушка, ответственная за сбор партийных взносов.

Но доцент, смерив ее прожигающим насквозь взглядом, отверг столь низменное предложение и изрек:

— В активной направленности материализма против идеализма, религии и мистики выражена его партийность!

Наташина работа шмякнулась на стол секретаря партбюро, причем уголки листов погрузились в плоскую вазочку с клубничным вареньем.

…Ирина знала, что механизм запущен. Завертелись колесики партийной и комсомольской организаций. Зашушукались по углам педагоги.

Лавина стронулась с места, и скоро она неминуемо накроет свою жертву.

Но жертва пока ни о чем не подозревала. Наташа была спокойна и увлеченно продолжала работать.

Ирина подловила Наташу во время большого перерыва, вытащила из очереди в буфете.

— Натали! — зашептала она встревоженно. — Я хочу тебе кое-что сказать.

Она оглянулась: не подслушивают ли? И быстро-быстро продолжила:

— Только ты меня не выдавай, ладно? Я тебе чисто по-дружески. Я тут случайно услыхала на кафедре… На тебя таку-ую бочку катят!

Наташе хотелось есть. Она утром не успела позавтракать, торопилась на электричку. И теперь беспокойно оглядывалась на буфетную стойку, боясь пропустить свою очередь.

— Против тебя задумано целое персональное дело. Интрига!

Интрига — против нее, незаметной студентки? Да еще на кафедре? Чушь какая-то. Наташа отмахнулась. Она знала характер Ирины и ее склонность к драматическим эффектам.

— Ой, Ирин, ты что-то путаешь. Из-за чего против меня можно интриговать?

— Как из-за чего? — она наклонилась к самому Наташиному уху. — Из-за твоей курсовой, конечно.

Наташа опешила.

— Из-за курсовой?.. Но она еще не готова… А черновики читал только Владимир Константинович.

Ирина опустила глаза и многозначительно промолчала.

Наташа забеспокоилась. Что от нее скрывают?

Не мог же Владимир Константинович за спиной своей студентки «катить на нее бочку»!

А если не он, то кто?

Больше некому.

Ирина же подытожила:

— Я сообщила тебе все, что могла. Верить или нет — твое дело. Но мой тебе совет: будь поосторожнее. И если что — чур, меня не выдавать.

— Конечно, конечно. Спасибо, — рассеянно ответила Наташа.

Аппетит у нее пропал.

— Наташка! Очередь подходит! — кричали ей однокурсники.

Но она направилась не к буфетной стойке, а к лифту. Поднялась на одиннадцатый этаж, на свой факультет. Подошла к двери с табличкой «Кафедра зарубежной философии». Заглянула.

Владимир Константинович был там. Заполнял бланки экзаменационных билетов.

Заметил свою студентку, улыбнулся ей:

— Здравствуй, Наталья.

В последнее время он звал ее так же, как когда-то мама, как теперь Виана: Натальей.

— Ты хотела что-то спросить? Подожди минуточку, сейчас освобожусь.

— Нет-нет, ничего. Извините.

Наташе стали смешны собственные подозрения.

Профессор не мог лицемерить! Он не мог лгать! Тем более — плести интригу. Не такой это человек.

Ирина что-то в очередной раз нафантазировала.

Все в порядке.

Жаль только, что очередь в буфете уже прошла.

ПРЕЛЕСТИ СЕМЕЙНОЙ ЖИЗНИ

Наташа раскрыла глаза в серой предрассветной мгле.

С ровным одинаковым шумом обрушивался на землю ливень. По стеклу текли мутные потоки воды, небо хмурилось тучами, и на душе было под стать погоде — тоскливо и безрадостно…

Она смотрела на темные балки потолка, пытаясь разобраться в своих смятенных, перепутанных чувствах.

Вроде все хорошо… А что-то зреет подспудно вокруг нее, какая-то глухая угроза…

Отчего это беспокойство? Университет? Ирина намекала прозрачно, что затевается какая-то интрига… Кто-то там восстал против Наташи…

Глупости, кому она перешла дорогу? Кому может помешать? Она никогда не принимала участия в «кафедральных» сплетнях, да и думать смешно, что обычная второкурсница может представлять опасность для этих чопорно-самоуверенных профессоров и доцентов.

Это у Ирки от страха глаза велики. Она в этой каше варится, вот ей и чудится то интрижка, то подсидка…

Наташа и тогда не придала значения этому сообщению, и теперь не хотела и думать об этом. Другое волновало… Что-то другое, более значительное, чем университетские сплетни.

Андрей… Он лежит к ней спиной, подоткнув под себя одеяло. С недавних пор это его излюбленная поза.

С наступлением холодов они взяли себе второе одеяло из Ирининой комнаты, потому что печка, протопленная с вечера, к утру все же выстывала, и в доме становилось зябко и неуютно. Наташа иногда поднималась чуть свет и растапливала ее заново. А еще говорят, что русская печь долго хранит тепло… Или, может, она просто топить не умеет? Конечно, приходится экономить дрова. Мартынов ведь никогда не жил здесь всю зиму, и запас в сарае совсем небольшой…

Впрочем, разве дело в дровах и в тепле? Просто Андрей это второе одеяло незаметно сделал своим персональным, отгородившись им от Наташи, как стенкой.

Она тихонько потянула на себя краешек, поднырнув к нему в нагретую «берлогу». Он заворчал во сне недовольно и снова отвоевал свое жизненное пространство.

Каким-то он становится неуловимо далеким… Хотя внешне у них все ровно, ни сцен, ни скандалов… Пожалуй… равнодушие, что ли… И мелочи вроде отдельного одеяла да тяжело повисающего по вечерам молчания…

Андрей сидит у стола, уткнувшись в книги, и очень раздраженно реагирует на Наташины попытки заговорить.

Конечно, она понимает, ему надо наверстывать упущенное за лето, ведь только благодаря заступничеству Евгения Ивановича он остался на курсе… И теперь яростно рвется в лидеры, хочет доказать и себе, и окружающим, что не хуже, а лучше остальных. Она даже радовалась бы его внезапной серьезности, но…

Но сердце подсказывало, что усиленные занятия — только предлог, чтоб не лезла, не мешала… И Наташа со страхом думала, что Андрею становится скучно с ней.

Он теперь не хотел оставаться на даче в выходные. Уезжал в Москву утренней электричкой. Бурчал:

— Живем как старики-отшельники… Имею я право пообщаться с друзьями?

Правда, всегда возвращался ночевать, но так, словно делал ей одолжение, чтобы не было повода упрекнуть…

Похоже, его интересовали только друзья и учеба, а она, Наташа, отошла на второй, даже третий план…

«Может, так всегда происходит в семейной жизни? — мучилась сомнениями Наташа. — Не вечно же между мужем и женой длится бешеная любовь… Люди просто привыкают друг к другу, успокаиваются и живут. Может, и у нас наступил такой период? Обыденный, спокойный…»

Но внутри все протестовало. Она не хотела этого мирного сосуществования. Ей хотелось растормошить его, вернуть былое упоительное безрассудство… Им же было так весело вдвоем раньше, никто больше не был нужен. Они стремглав летели в свой полуподвал, чтобы поскорее увидеться…

«Может, у него есть другая женщина? — со страхом подумала Наташа. — Может, он ездит к ней, а не к Антону и Лехе? Да нет… Если бы он влюбился, я бы увидела… по глазам… У влюбленных совсем другие глаза — сияющие, лучащиеся… У него были такие… А сейчас потухшие… И весь замкнутый…»

Она поневоле незаметно принюхивалась к Андрею после его поздних возвращений. Не пахнет ли чужими духами… чужим девичьим запахом… Искала незаметные на первый взгляд меточки губной помады на одежде… Но нет, не было подтверждения ее подозрениям.

Одно только… Он все чаще бормотал, что ужасно устал, поворачиваясь на бок. Совсем как тогда, когда крутил за ее спиной предательский роман с Ириной.

Но Ирка сейчас держится совсем иначе, чем тогда.

А может, это и не Ирка, а какая-то другая, незнакомая? Мало ли в МГИМО хорошеньких девчонок! Ухоженных, шикарно одетых, не в пример ей…

И Наташа чутко ловила, не проскользнет ли в Андрюшкиных рассказах какое-нибудь женское имя, пусть мельком, скороговоркой… Она бы поняла… Но он говорил только о своих приятелях, словно девчонок вокруг и не существовало…

Она старалась быть как можно предупредительнее, стремясь своей лаской и заботой растопить тонкий ледок, незаметно появляющийся между ними.

А Андрей словно не видел ее стараний. Зато, как занудливый дед, был готов заметить любую ее промашку или оплошность. Будь то пересоленный суп или закончившаяся в рукомойнике вода.

— Можно было напомнить утром, чтоб я принес?! — раздраженно восклицал он, когда перед сном внезапно оказывалось, что нечем вымыть руки.

Он выполнял свою мужскую часть работы по дому — дрова и вода. Но если забывал сделать что-то вовремя, то почему-то всегда винил в этом Наташу.

— А ты сам разве не знаешь, что нужно? — возражала она на его упреки.

И получала в ответ отповедь:

— Я что, обязан обо всем помнить? У меня другим голова занята!

А уж такая, простите, житейская необходимость, как туалет, и вовсе казалась неразрешимой.

По теплой погоде несложно было сбегать в дощатый домик на участке. А по холоду, да под дождем ночью? У профессора был оборудован в доме теплый чуланчик, но выгребную яму давно не чистили. Профессор-то с Ириной обычно наведывались на дачу лишь пару раз за зиму, им хватало.

Наташа и Андрей старались не пользоваться им, чтобы не обрести новых хлопот на свою голову. Она пыталась ставить в сенях ведерко, но Андрей так убийственно ее высмеял, что она раз и навсегда оставила эту затею.

«Как же в деревнях люди живут? — ужасалась Наташа. — Никогда не думала, что это может стать проблемой».

Простая деревенская жизнь теперь не казалась ей такой легкой и приятной, как раньше.

Она почему-то стеснялась попросить Андрея проводить ее вечером с фонариком, и мужественно топала одна, в страхе шарахаясь от каждого куста.

А он ни разу не предложил сам — слишком низменная тема для обсуждения.

Но, к сожалению, именно из этих мелочей быта и складывается семейная жизнь.

«Любовная лодка разбилась о быт», — цитировала Наташа самой себе Маяковского, пытаясь разобраться в причинах их скрытого, но все нарастающего разлада.

Да и дорога до институтов и обратно отнимала слишком много времени. В поселковом магазине ничего не купишь — даже картошку приходится везти из Москвы. Да еще толкаться с полными сетками в битком набитой электричке. Кошмар, сколько людей, оказывается, ездят из Подмосковья на работу в столицу…

Наташа так выматывалась от этих поездок, что когда добредала наконец от станции до дачи, хотела только свалиться на койку и лежать, ни о чем не думая… Но надо было топить печь, готовить еду, греть воду для мытья посуды… А стирка!

Да еще хотелось, чтобы Андрей, входя в дом, видел не ее уставшую физиономию с прилипшей ко лбу челкой, а сияющую, улыбающуюся, радостную жену…

Наташа и улыбалась, и радовалась, только улыбка с каждым новым днем становилась все тоскливее и вымученнее.

Под полом в углу послышалось шуршание, словно кто-то скребется. Мыши?!

Наташа испуганно затормошила Андрея за плечо.

— Андрюшка! Слышишь?

Он сонно поднял голову.

— Что?

— У нас мыши!

— С чего ты взяла? — Он прислушался. — Это ветка о стекло скребет. Спи. Не мешай.

— Я боюсь…

Она нашла повод прижаться к нему всем телом.

— Тебе показалось…

Но тем не менее он обнял Наташу, и они некоторое время молча лежали в темноте, слушая монотонный шорох дождя.

Потом Наташа осторожно положила голову ему на грудь, ласково обвив руками.

Стыдно признаться, но ей так хотелось сейчас его ласки.

— Андрюшенька… — шепнула она.

— М-м… — промычал он, убаюканный ровным шелестом дождевых струй.

— Я соскучилась… — преодолевая себя, выдавила она.

— Я же здесь… — не понял он.

Не понял или… не захотел понять?

Наташа вся внутренне сжалась, испытывая небывалое унижение. Разве он не видит?.. Не чувствует?.. Жена она ему или нет?

Андрей со вздохом повернулся к ней. Медленно и как-то лениво ткнулся губами в щеку…

Словно одолжение делает…

Наташа вытянулась в струнку, обнимая и притягивая его к себе. Она не хотела и не могла остановиться. Ей хотелось убедиться, что она по-прежнему мила ему и любима… А как еще можно убедиться в этом?

— Мы… так редко… — стыдливо шепнула она с тайным упреком.

— Ну мы же не первый год живем, — резонно ответил Андрей.

— Ага… всего второй…

— Думаешь, медовый месяц длится вечно?..

Он подхватил Наташу и усадил на себя верхом. Она склонилась к его лицу, осыпая его горячими, порывистыми поцелуями, потихоньку расшевеливая и зажигая…

Но все равно эта близость не давала того, чего хотелось Наташе. Андрей был с ней, вернее было его тело… а душа… Она словно спала… Какие-то иные грезы, не о ней, которая рядом, читала Наташа в его прищуренных глазах… И не так должны обнимать любящие руки… Все не так… Они же молоды и горячи… А по Андрею кажется, что он усталый, пресытившийся земными радостями старичок…

Наташа встала, накинула халатик и ушла в другую комнату, к печке.

Андрей тут же уткнулся носом в подушку и опять уснул.

Она подсовывала к сложенной поленнице горящую лучину, потом опустилась на колени и принялась раздувать чадящий огонек.

В комнате запахло дымом… Он едко щипал глаза, выбивая из них мелкие слезы. Стыд, не дым — глаза не ест…

Наташа шмыгнула носом, быстро смахнула слезы со щеки тыльной стороной ладони и уселась на диван, поджав под себя ноги и накрывшись пледом. И незаметно уснула, ощущая рядом нагревающийся, дарящий долгожданное тепло бок печи…

…А поутру дождь прекратился, и внезапно прихватил морозец. Наташа глянула за окно — и сон как рукой сняло. Чудо, что за прелесть!

Мокрые ветки деревьев обледенели и казались звонко-хрустальными. Над рамой свешивались вниз длинные сосульки, а сад стоял, как сказочный, весь из ледяных кружев, казалось, тронь — и зазвенит…

Зима пришла! И словно коснулась всего волшебной палочкой, замораживая и завораживая…

И свет в доме стал особенным — тоже солнечно-хрустальным.

Как мало надо человеку для внезапного счастья — всего лишь перемены погоды… И сразу возникло ощущение праздничного предчувствия, ожидания погружения в волшебный сказочный мир…

Андрей тоже проснулся, прошлепал по нагретому полу.

— Молодец, Наташка, затопила… — Он довольно потянулся. А она быстро повернулась к нему, просияв от похвалы.

Вот и вправду начинает сбываться…

Андрей тоже глянул за окно и присвистнул:

— Ни фига себе!

И лениво прикинул, стоит ли тащиться на свидание по такому морозу… Непривычно как-то после затяжной осени… Да и дома так уютно, тепло… Неохота слоняться с Иркой по холодным подъездам, вызванивая ее подружек, у кого хата свободна… Да и вряд ли кто-то захочет выползать из квартиры на улицу…

Он забрался на диван, под оставленный Наташей плед и спросил:

— Ты чего это от меня сбежала? Здесь спала? — и шутливо нахмурился.

Она быстро юркнула к нему и прижалась, радостная. Засмеялась счастливым смехом:

— Я нечаянно…

— За нечаянно бьют отчаянно…

Он шлепнул ее по теплой попке и неожиданно ощутил волнующее кровь желание.

Бог с ней, с Иркой. Наташка здесь, рядом, теплая, льнущая, покорная…

Он забросил плед на припечек, подтянулся одним махом и потащил за собой Наташу.

— Кто здесь говорил, что мы два старичка? — хихикнул он. Наташа забралась за ним следом, еще не понимая, чего это он решил влезть на печку…

— Ну-ка, погреем старые косточки… Как положено…

И он затеял такую веселую бурную кутерьму, веселя Наташу до слез приговорами:

— Понятно теперь, чего это бабки да дедочки все на печи полеживали… Ясно, чем занимались… А и вправду, недурно…

«Ой, балда я, балда… Надумала невесть чего… Обиделась на него, надулась… А все по-прежнему, по-прежнему…» — радостно думала Наташа, отдаваясь во власть его горячих рук и жарких поцелуев…

— А завтрак готов? — растянувшись на теплой лежанке, спросил Андрей голосом сытого кота.

— А ты разве голоден? — хихикнула Наташа.

— Любовью сыт не будешь…

Андрей легонько пихнул ее в бок, сталкивая с лежанки.

— Ну! — весело возмутилась Наташа. — Сейчас сам слетишь!

И она в ответ тоже пихнула его. Легонько, но ощутимо.

— Ах, так!

Андрей сгреб ее в охапку, пищащую и сопротивляющуюся, и свалил-таки с припечка на пол.

— Женщина! — строго сказал он, давясь от смеха. — Муж пожрать желает! Это — святое!

Наташа поплелась на кухню, а Андрей снова растянулся на лежанке. Все-таки в основах домостроя была своя прелесть… Не дураки были предки… Грамотно все устроили…

Он слушал звяканье тарелок и размышлял о том, что сейчас, пожалуй, в его жизни наступает долгожданное равновесие… Неукротимая, неистовая, словно изголодавшаяся Ирина, жаркая, знойная, будящая стихийную страсть… И Наташа — послушная женушка… Все же приятное разнообразие… Если бы так могло оставаться всегда, не осложняясь выяснениями отношений… Тогда любой мужчина мог бы ему только позавидовать…

А Наташа вся лучилась от счастья, словно ее золотом осыпали.

— Андрюшенька, тебе сосиску сварить, или борща съешь? — крикнула она каким-то материнским голоском.

— Борща, пожалуй! — поразмыслив, важно решил он.

И она вытянула из глубокого пода печки кастрюлю с теплым вчерашним борщом… И понесла на стол на вытянутых руках плещущуюся, налитую до краев тарелку…

И села напротив него, ласково заглядывая в глаза, с удовольствием следя, как он, закутавшись в плед, полуголый, с аппетитом наворачивает за обе щеки ее стряпню…

И все-таки чрезмерно тоже плохо… Если переборщить… Кстати о борще… Андрей проглатывал ложку за ложкой, чувствуя, как внутри опять поднимается волна раздражения.

Ну, что она так уставилась? Сейчас, пожалуй, опять начнет причитать: «Мой миленький, мой хорошенький…» Его аж передернуло при мысли об этом… Такое глупое сюсюканье…

— Чай будешь? — как-то заискивающе спросила Наташа, готовая сейчас угождать любому его желанию.

— Потом, — буркнул Андрей.

И снова плюхнулся на диван, ухватив наугад первую попавшуюся книгу с профессорских полок.

Неожиданно это оказались откровения маркиза де Сада… Ротапринтное парижское издание на русском.

Ух ты! Андрей разом забыл о Наташином счастливом щебете, с головой погружаясь в хитросплетения маркизовой интриги и сопереживая его ощущениям…

Наташа подсела рядышком и снова прильнула к его плечам.

— Андрюшечка… Ну что ты опять за книжку… — слегка надулась она. — Давай погуляем… Там так красиво…

— Холодина… — не отрываясь от книги, бросил Андрей.

— Ну миленький… ну пожалуйста… — она попыталась его пощекотать.

— Не мешай! — отмахнулся Андрей. — Ты же видишь — я читаю!

Наташа немного посидела рядом, пытаясь привлечь к себе его внимание… но безуспешно… Андрей перелистывал страницу за страницей, не видя и не слыша ничего вокруг, словно забыв о ее существовании.

А этот основоположник садизма был, оказывается, чертовски изыскан… И эти его фантазии так понятны… Какой же он мучитель? За что его так ославили в веках? Он просто человек, любящий полнокровную жизнь, желающий взять все, чего ему захотелось… А разве не так надо поступать?

Эх, ему бы, Андрею, на место веселого маркиза!

— Я думала, мы хоть раз проведем воскресенье вместе… — ныла над ухом Наташка. — А ты…

Вот же зануда! Святого выведет!

А Андрей и подавно святым не был.

Он заложил пальцем страницу и поднял голову, уставившись на Наташу ледяным взглядом. Таким же ледяным, как хрустальная изморозь за окном…

— Ты мне надоела, — отчетливо сказал он. — Понимаешь? Оставь меня наконец в покое!

И Наташа отшатнулась от его слов, как от удара…

ПРОПАЖА

Ирина молола кофе. Противный визг электрической машины заглушал все остальные звуки, в том числе и ласковое пошептывание радиостанции «Юность».

Мартынов уже собрался, даже перчатки надел, но все не мог выйти из квартиры, а рыскал, словно цепной пес по комнатам в поисках пропавшей неизвестно куда рукописи студентки Денисовой. Профессор перерыл все бумаги, перелистал все огромные фолианты, беспорядочно валявшиеся на столе. Быть может, в один из них он нечаянно запихнул тоненькую стопку бумаги, испещренную ровным, уверенным почерком? Нет… А на полу, если курсовая работа завалилась куда-нибудь? Да что же это такое, нигде ее нет!

«Неужели у меня начал развиваться склероз? — Мартынов устало опустился на тахту. — Совсем недавно еще держал Наташин труд в руках… Вот здесь… А куда потом положил?.. Не помню… Убейте, не помню… Ладно, вечером еще раз все хорошенько просмотрю. И давно пора навести порядок, сколько можно жить в таком бардаке? Как на постоялом дворе во времена Сервантеса…»

Ирина заварила чашечку ароматного напитка, неторопливо сделала парочку бутербродов с сыром. На большее рассчитывать не приходится, за последние недели девушка чуточку потолстела. Когда в последний раз взвесилась, то не поверила своим глазам — четыре лишних килограмма… Ира всегда бережно относилась к своей фигуре, а потому сразу же решила посадить себя на диету, никаких сладостей и холестерина.

«Отец уже обнаружил пропажу… — раздумывала девушка, лениво помешивая сахар в кофе. — Сколько он будет искать, пока не поймет, что это я выкрала черновики? Ну, день, два… Нужно хорошенько подготовиться к серьезному разговору. Впрочем, заткнуть ему рот ничего не стоит, он человек воспитанный… Интеллигентный, блин… Как бы только окончательно не порвать с ним отношения, все-таки под одной крышей живем… Постоянно грызться как кошка с собакой не очень-то и хочется… А что делать? Или пан, или пропал… Пусть… Пусть отец ополчится на меня, пусть хоть отречется, проклянет… Все равно Денисова получит по заслугам! За все получит, гадина… Она узнает, как переходить мне дорогу. Интересно получается… Неужели Денисова папочке дороже, нежели я, его собственная доченька? Мир, наверное, перевернулся. В других семьях наоборот, родители из кожи вон лезут, чтобы детишкам хорошо было. Да, я уже давно не ребенок, веду взрослую, независимую жизнь. Но все же… Обидно как-то даже… И я отомщу… Все идет по плану. Скоро, очень скоро комедия будет сыграна, а автор получит заслуженные аплодисменты… Но для этого необходимо немного потрудиться… Надеюсь, что Ростислав Леонидович не подведет, он еще тот пройдоха… Без мыла в задницу проскочит. Ростислав… Слава… Славик… Славочка… Славунчик… Тупица похотливая… И как попался! Обрадовался, бедненький, что появилась возможность ухлестнуть за мной, а может, и переспать… Щ-щас! Размечтался, слюни распустил. Справься сначала с возложенной на тебя миссией, а уж потом посмотрим, как тебя отблагодарить…»

Ирина ликовала в душе. Так ликует хищник, когда твердо знает, что настигнет свою беззащитную жертву, что раздерет ее на куски, что не допустит единственной непростительной ошибки, которая может оказаться роковой.

В проеме двери появилась растерянная фигура профессора.

— Ириш, ты случайно не натыкалась на листки, от руки писанные? — спросил он.

— Не, Платоша, случайно не натыкалась. — Ира упоенно жевала бутерброд. — А что там?

— Рукопись… Курсовая работа Наташи Денисовой… — Владимир Константинович по инерции заглянул в тумбу для обуви. Естественно, безрезультатно. — Куда же она запропастилась?

— Все твои эти бумажки не мешало бы сдать в макулатуру, — ехидно усмехнулась девушка. — Все равно проку от них никакого нет, только квартиру засоряют. Я и друзей в гости не могу позвать… Стыдобища…

— Другие, бывает, и хуже живут, а не жалуются, — словно обидевшись, проговорил профессор. — И зеркал на потолках у них нет. И как они без них обходятся?

— Отстань, отец, опять ты начинаешь? — Ира картинно закатила глаза. — За собой следи да тетрадки не теряй. Самый умный, можно подумать… Совесть нации…

— Ладно, не сердись, дочка, — Мартынов неловко улыбнулся. — Давай жить дружно…

— Очень хочется мне сердиться… — примирительно сказала Ира, а про себя подумала: «Леопольд долбаный…»

— Вот и чудненько… — Профессор взглянул на часы. Он уже явно опаздывал. — Иришка, я тебя очень прошу… Поищи рукописи, я из сил выбился… По секрету тебе скажу, наверняка же они лежат где-нибудь на самом видном месте и посмеиваются надо мной… Так всегда бывает…

— Хорошо, поищу… — Девушка допила кофе. — Это домовой взял твои рукописи. Он поиграет ими и вернет. Обязательно вернет…

— Ведьма ты моя. — Владимир Константинович с улыбкой смотрел на дочурку. Такая она была прекрасная, цветущая, очаровательная, так красиво плясали солнечные зайчики в ее черных кудрях… — Ты права, тесно нам здесь… У тебя свои интересы, у меня свои… Вот и не обходится без ссор… Хотя… Мы после войны всемером в одной комнате…

— Ты еще Цусиму вспомни или броненосец «Потемкин», — язвительно сказала Ирина. — Сейчас другое время, отец! Другие понятия, конец двадцатого века! А ты живешь вчерашним днем! При чем здесь война? Ну при чем?

— А при том, что мы с твоей матерью… — начал было Владимир Константинович, но девушка его бесцеремонно оборвала:

— Значит, так. — Она хлопнула ладонью по столу. — Ты ведь торопишься? Вот и торопись себе на здоровье. И нечего мне всякую пургу на уши вешать. Оставь мать в покое…

— Понятно… Каждый остается при своем мнении, — сказал профессор. — Сегодня же зайду в профком и встану в очередь на жилье… Нам надо жить отдельно…

— Ага, как раз внуки мои квартиру получат, — засмеялась Ира. — Если доживут… Ладно, езжай к своим студентам, а то опоздаешь. Поищу я рукописи. Где им быть, найдутся.

— Муж тебе нужен. — Мартынов смягчился. — Какой-нибудь надежный мужик… Чтобы мог держать тебя в ежовых рукавицах, чтобы спуску не давал… Вот детьми обзаведешься, тогда поймешь, что такое жить ради других, а не только ради себя самой…

— Разберусь как-нибудь без подсказок, что мне нужно, а что нет. — Ирина закипала гневом. — Отец, не нарывайся. Все равно не подеремся, а скандалить с тобой… Пусть кто другой с тобой скандалит… Вечно ты… Не хочу… Надоело…

«Какой тонкий ход! — подумала она. — Конечно же самое уместное сейчас — это перейти в контрнаступление, не дать отцу почувствовать себя главой семьи. Тогда вскоре, когда он прознает про закручиваемую мною интригу, будет полегче. Ведь право последнего слова осталось за мной… Самое главное не обороняться, не оправдываться, не показаться виновной. Поставлю его перед фактом — или Денисова, или я. Пусть решает сам… Все равно мне его решение до фени… Только бы оставил меня в покое, не упрекал, не ныл, как малолетний ребенок. Он же самый настоящий ребенок… Лысеющий, умудренный жизненным опытом, но ребенок… Не понимает элементарных вещей… Только бы он не начал защищать Денисову, иначе и ему достанется… Только бы он не наделал глупостей… Маховик запущен, и каждый, кто под него попадет, будет уничтожен…»

Мартынов ничего не ответил. Он давно привык к тому, что Ирина не желает считаться с его мнением, что она стремится к свободе. А свобода в ее понимании не что иное, как возможность выражаться как ей вздумается, совершать нелепые поступки, иногда назло всем и себе самой, лишь бы ощутить себя самостоятельной, независимой… Вот и сейчас, получив очередную порцию хамства, профессор не оскорбился, не стал вынимать из брюк ремень, чтобы отшлепать негодную девчонку, Ирина и сама могла отколотить его… Мартынов полностью признал свое поражение. Да, дочурка уже слишком взрослая… Упустил, не уследил, не поставил девушку на место, когда у нее только начали просматриваться необузданность, отчаянное упрямство, строптивость, дерзость… Теперь уже бесполезно что-либо доказывать, убеждать… Ирина окончательно сформировалась как личность…

«Пусть я живу вчерашним днем… — горестно вздохнул про себя Владимир Константинович. — Пусть… Я даже горжусь этим… А вот чем ты, Ирина, можешь гордиться? Тем, что красивее многих других женщин? Так в этом не твоя заслуга…»

Мартынов постоял немного, укоризненно гладя на дочь, и побрел в прихожую. Профессора ждали ученики. Он не мог, не имел права опаздывать, хотя и знал, что опоздал безнадежно…

ТОЛЬКО ВДВОЕМ…

За ежедневными хлопотами время летело незаметно.

Вот уже и первый снег пронесся крупными хлопьями над дачным поселком. А потом и прочно улегся пушистым, скрипящим под ногами покровом.

В Москве чавкала под ногами смерзшаяся серая грязь, а здесь, за городом, словно в сказке, держали на ветвях казавшиеся невесомыми снежные подушки ели и сосенки. И такая слепящая белизна после городской слякоти…

«Скоро Новый год…» — каждый раз вспоминала Наташа, спеша по утрам к электричке по нетронутой свежей пороше, и в сердце, как в детстве, возникало радостное предчувствие праздника и ожидание волшебства.

Ей хотелось встретить Новый год вдвоем с Андреем, без компании и друзей. Это будет так необычно… затерянная в снегу избушка, елка, свечи… И они всю эту ночь посвятят только друг другу. Ведь существует поверье, что как проведешь новогоднюю ночь, так и весь год пройдет. Радостно и шумно — к веселью. В слезах и тревогах — к грусти… Поэтому и хотелось чего-то необычного, светлого, чудесного… Чтобы этот заряд длился весь следующий год, а тяготы и сомнения, горе и разлуки навсегда остались в прошлом, оставленные на пороге года, как старая обувь.

Но Андрей, едва она заикнулась ему о своих планах, вдруг начал категорически возражать.

— Мы и так каждый вечер проводим вдвоем! — с каким-то омерзением заявил он. — Я хочу праздник по-человечески отметить!

У него уже, кстати, были предварительные наметки. Во-первых, Ирина звала с собой в хорошую компанию, во-вторых, Антон предложил собраться на его даче, подальше от родителей. Туда, кстати, Андрей мог повезти и Ирину… Но было одно «но», мешающее осуществлению этих планов, — Наташа.

Ей почему-то втемяшилось в голову пришпилить его на праздничную ночь к своей юбке. Андрей вполне себе мог представить, какая предстоит тоска и фальшивое сюсюканье.

Но, с другой стороны, он же не может уехать в компанию один, оставив ее на даче. А ни в Иринину, ни в Антонову компанию она никак не впишется. К тому же Андрею вовсе не хотелось оказаться между двух огней, под перекрестными взглядами ревнивой жены и еще более ревнивой любовницы.

Вот если бы Наташа пошла к своим однокурсникам… Андрей осторожно расспросил и выяснил, что их группа собирается в общежитии. Ребята уже скидываются на выпивку и распределяют, кто что приготовит для общего стола. И предстоит общая дискотека на всю ночь…

— Так это же здорово! — сразу же сказал он. — Конечно, тебе надо пойти. А то ты все время как-то обособляешься…

— А ты пойдешь со мной? — с надеждой спросила Наташа.

— Чего ради? Я там почти никого не знаю, — заявил Андрей. — И потом, ребятам не понравится, что ты чужого притащила… Все же своя компания…

— Ты не чужой. Ты же мой муж… — ласково сказала Наташа, удивляясь, откуда вдруг у него эти комплексы.

— Нет-нет, всю ночь чувствовать себя не в своей тарелке… — запротестовал Андрей. — Не могу. Не упрашивай.

— Ну вот, я так и думала, — вздохнула Наташа. — Я потому и решила, что лучше нам ни от кого не зависеть. Нам и вдвоем интересно, правда?

Андрей кивнул, скрывая досадливую гримаску.

И почему это женщины придают такое значение всяким праздникам? Чем этот день так уж отличается от остальных? Если просто Андрей пойдет к друзьям, они будут пить и веселиться, то это нормально. А если в новогоднюю ночь, то криминал…

Если бы только одна Наташка ныла — полбеды. А то еще и Ирина начала закатывать истерики, что не желает быть в праздник одна, как дура. Все подружки будут с ребятами. Так что если она Андрею дорога, то пусть решает…

«Разорваться мне, что ли?» — тоскливо думал Андрей и не находил выхода. Он отнекивался и отмалчивался, переводил разговор на другое, оставляя все же обеим своим дамам небольшую надежду.

Ирина щебетала, обещая удивить его и всех собравшихся сногсшибательным платьем.

Наташка таскала из Москвы тяжелые сумки, заготавливая заранее продукты к праздничному столу.

А Андрей все тянул с решением, пустив события на самотек. Как сложится, так и будет…

Дни, как сумасшедшие, мелькали один за другим, не успеешь оглянуться. И последняя неделя года как-то незаметно подошла к концу. А у Андрея еще не было ни подарков для Наташи и Ирины, ни полной ясности по поводу того, чего же он больше хочет и как максимально деликатно вырулить из сложившейся ситуации.

— Ну, смотри, Андрюшка! Я жду! — решительно заявила ему Ирина при последней встрече.

— Я, может, опоздаю немного… — замялся он. — Ты иди без меня. Я подойду.

— Но это точно? — слегка прищурилась Ирина.

— Точно, точно… — заверил он.

И Наташа суетилась перед его глазами весь вечер накануне. Замешивала тесто, варила холодец, смахивала со лба пот и смотрела такими сияющими глазами, что у Андрея не поворачивался язык сказать, что он собирается уйти.

«Побуду часиков до двух с ней, — решил он «разумно». — А потом смоюсь, как заснет. Или под утро, первой электричкой. У них еще в компашке веселье будет в самом разгаре. Ирка подуется и простит — все же полночи я с ней проведу. А Наташка проснется только днем и не поймет, когда я уехал. Оставлю записку, что к вечеру буду».

Понимая, что сопротивляться бесполезно — уж если женщине что-то втемяшилось в голову, то она костьми ляжет, а исполнит задуманное, — Андрей неохотно поплелся на Томилинский рынок за еловыми ветками. Наташке загорелось украсить дом хвоей, чтобы непременно пахло настоящей елкой.

А она тем временем решила устроить Андрею сюрприз и быстро принялась наряжать игрушками маленькую елочку на участке рядом с резным крылечком их дома. Большую коробку с игрушками она нашла, разбирая антресоли, и не сказала об этом Андрею, предвкушая, как он удивится, ведь чем их молодая семья так и не успела обзавестись, так это елочными украшениями. А все эти разноцветные шарики-фонарики стоили столько, что Наташа со вздохом отошла от прилавка — купить полный комплект было не по карману. Она выбрала только три — самых красивых, посеребренных инеем, — и решила, что каждый год будет покупать по нескольку игрушек, пока у них с Андреем не наберется такая же коробка, как у Мартынова на даче. К тому же каждая игрушка будет напоминать о прожитом годе… В ее воображении рисовалась идиллическая картинка, лет эдак через десять: она, Андрей, дети — непременно мальчик и девочка — и елка, на которой каждый шарик вызывает ностальгическое: «А помнишь?..»

В коробке, которую Наташа осторожно сняла с антресолей, укрытые пожелтевшей ватой, лежали старые игрушки времен Ирининого детства. Ярко-золотые початки кукурузы — забава семилетнего плана, крученные из мягкой проволоки парашютисты и балерины, красные звезды, гномики и фигуристки из прессованной крашеной ваты, картонные золотые рыбки и стеклянные разноцветные бусы… Наташа перебирала их, мягко шевеля пальцами, словно прикасаясь к кусочку чужой судьбы.

Она вынесла коробку на крыльцо и стала привязывать новые ниточки и надевать игрушки на колючие зеленые лапы молоденькой елочки. Это не составляло труда — елка была едва ли выше Наташи. И под Наташиными руками она словно с удивлением поглядывала на себя — что за диво? что за наряд? — и преображалась. Соседи, проходя мимо дачи по тропинке, бросали через забор любопытные взгляды и улыбались. И Наташа тоже улыбалась им в ответ — настроение было таким превосходным, словно все люди братья и поклялись в вечной любви друг к другу…

Андрею, который давился в полубезумной толпе у загородки елочного базара, скорее приходили мысли о всеобщей братской ненависти — так нетерпеливо и озлобленно пихались ближние, желая быстрее прорваться к заветной цели.

Он потерял пуговицу от куртки, шапка съехала набок, когда он наконец прорвался за дощатый заборчик к бренным останкам ободранных палок, пышно именуемых елками. Он мысленно крыл Наташу последними словами за то, что погнала его на это идиотское мероприятие. Исхитрившись, он нырнул под чью-то руку, выхватил из-под носа у замешкавшейся тетки топорщащийся еловый веник и начал продираться к выходу, усиленно работая локтями.

— Андрюшенька, что ты так долго? Я уже начала волноваться… — встретила его Наташа, стоя на крылечке.

Он молча ткнул ей ветки и ушел в комнату. Сел к печке, надувшись, протянув к огню замерзшие руки.

— Ты озяб? — Наташа почувствовала себя виноватой. — Бедненький…

— Отстань, — процедил он. — Я замерз и есть хочу, как собака…

— Потерпи, немного осталось… — несмело сказала Наташа.

Но Андрей так зыркнул на нее из-под сползшей на лоб шапки, что Наташа стремглав метнулась на кухню, накладывать на большую тарелку понемногу от всех приготовленных блюд.

— Перебьешь аппетит… — жалобно сказала она.

— Что за идиотизм — начинать жрать под бой курантов, — с набитым ртом заявил Андрей. — И имей в виду: я ходил за елками первый и последний раз. Ясно?

Наташа торопливо кивнула. Ей не хотелось его раздражать и ссориться сейчас, накануне сказочной ночи. Лучше она промолчит. Его можно понять, он устал, намаялся, нанервничался…

— Ты видел, что у нашего крылечка стоит? — подлизываясь, спросила она.

— А что? — приподнял брови Андрей. — Ведро?

— Почему ведро? — удивилась Наташа.

— Ну, не знаю… Что еще можно поставить у крыльца?

— Ты что, правда не заметил?

— Ну правда, правда…

Наташа пожала плечами. Слепой он, что ли? Вся улица издалека видит ее произведение.

— Тогда не скажу… — как можно загадочнее протянула она. — Сам увидишь, только в следующем году…

Андрей торопливо доел и ушел в спальню, плюхнулся, не раздеваясь, на кровать.

А Наташа, поглядывая на часы, заметалась по дому, накрывая стол, украшая комнату, боясь не успеть к назначенному сроку. Казалось бы — столько было времени, а все равно никак не управиться…

Она повесила на принесенный Андреем веник купленные ею красивые шары и поставила его в вазу поближе к печке. От тепла живой сок вновь побежал по упругим хвоинкам, и по дому начал распространяться волнующий лесной запах…

«Ой, ведь точно так же пахло там, на стройке, когда мы с Андреем впервые…» — смущенно подумала она.

Ей хотелось надеяться, что этот запах вызовет у Андрея те же самые воспоминания, пробудит в нем такую же, как тогда, любовь и нежность…

Она накрыла стол подаренной Вианой скатертью, поставила две свечи, два прибора и заставила всю свободную поверхность своими пирогами, холодцами и салатами — этого на десятерых бы хватило… В маленьком ведерке в настоящем льду хранилось шампанское — как в лучших ресторанах. И свернутые колечком салфетки на тарелках…

А под вазой с еловыми лапами — на подносике перевязанный ленточкой сверток — сюрприз для Андрюшки. Несколько выходных подряд, пока его не было дома, Наташа вязала длинный модный шарф и предвкушала, как он обрадуется… Шарф получился красивый, толстый, с яркими полосками, как раз под цвет его куртки.

«О Господи! Уже одиннадцать!»

— Андрюшка! Одевайся! — крикнула она.

— Я и так одет, — лениво отозвался он.

А Наташа сверила свои часики с профессорскими настенными, с кукушкой, подтянула гирьки в виде еловых шишек и завела скрипучий механизм. Ведь у них ни радио, ни телевизора, ни музыки. Роскошная видеодвойка без телеантенны отказалась работать вдали от телебашни. А комнатную не достать — дефицит.

Наташа даже думала порой, что, если бы видик работал, Андрей не исчезал бы из дома так часто — сидел бы, уткнувшись в экран, чтобы потом похвастаться в институте, какой клевый боевичок ему удалось достать посмотреть…

Она последний раз окинула стол взором и охнула. Как она могла забыть?! Раз уж они вдвоем, то зачем эти пошлые рюмки? Подаренный Вианой свадебный сервиз — серебряные именные чашечки — вот из чего они будут пить шампанское…

Андрей вышел к столу в свитере и джинсах, полусонный, и уставился на нарядную накрашенную Наташу.

— Чего это ты вырядилась? Ведь мы одни…

— Для тебя, — шепнула она, проглатывая обиду.

— А… — протянул он и оценивающе окинул ее взглядом. — Ну ладно, сойдет…

— Андрюшенька, ну я тебя очень прошу… Ну переоденься…

Наташа ласково потерлась щекой о его плечо. Он фыркнул и отодвинул ее.

— Ну я же сказал. Что за глупости…

— …и побрейся… — по инерции на той же ноте продолжила Наташа. — Такой колючий…

— М-да? — Андрей провел ладонью по щеке. — А горячая вода?

— Есть! — Наташа, обрадованная его согласием, побежала за чайником.

Действительно, если ехать первой электричкой, то побриться и одеться лучше сразу… Андрей поразмыслил и решил не упрямиться и уступить Наташе. В конце концов, ему тоже так удобнее.

— Вот умница! — всплеснула руками Наташа, когда он появился перед ней вновь в новом костюме, чисто выбритый, как денди… Настоящий будущий дипломат…

Слегка чопорные, они сели друг напротив друга. Наташа зажгла свечи и погасила свет. Две тени косо легли на стены комнаты, колеблясь от колышущегося язычка пламени, то сплетаясь, то разъединяясь…

Наташа потянулась вперед, взяла Андрея за руку и повернула так, чтобы его тень оказалась на стене рядом с ее…

— Колдуешь, что ли? — хмыкнул Андрей.

— Ага… — она загадочно улыбнулась.

В зыбком свете свечей все казалось таким таинственным… Морозные узоры на стекле отгораживали их от всего мира, оставляя, как и хотелось Наташе, только вдвоем.

Андрей глянул на часы и принялся откупоривать шампанское. А Наташа подвинула ему и себе маленькие листочки бумаги и карандаши.

— Напиши свое желание и сожги листок, пока будут бить куранты, — сказала она.

— У нас нет курантов, — возразил Андрей.

— Ну тогда… пока будет кричать кукушка, — показала на часы Наташа.

Андрей пожал плечами — детство какое-то… Хотя можно, конечно… А в глубине его скептической души все же гнездилась тоже детская надежда, что загаданное в новогоднюю ночь должно непременно исполниться…

Он наполнил серебряные чашечки бурно пузырящейся пеной.

— Ой! Через край! — взвизгнула Наташа. — К счастью!

Со скрипом отворилось окошко на часах, и старая облезлая кукушка едва выползла на порожек. Хрипло пробулькала и заявила:

«Ку… ку…»

— С Новым годом!

Наташа вскочила, торжественно посмотрела на Андрея и подняла свою чашечку…

— Нет, не так… Подожди, не чокайся!

Она быстро взяла из его руки «Андрея», а ему дала «Наташу».

— Вот так! Я пью тебя, а ты меня…

И залпом опрокинула ее в рот, словно неким магическим ритуалом влила в себя то, что было судьбой предначертано Андрею, испила его чашу. А он глотнул шипучую квинтэссенцию судьбы из чаши под названием «Наталья»…

— Мы будем жить долго и счастливо! Правда? — шаловливо вопросила Наташа кукушку.

Но та вдруг запнулась, дернулась на пружинке и уползла обратно в домик, виновато потупив облупленную головку.

У Наташи мурашки пробежали по плечам. Она испуганно глянула на Андрея.

Но он лишь скептически усмехнулся.

— У наших курантов завод кончился. Значит, писать желание нет смысла?

— Пиши, — решительно сказала Наташа. — Все равно.

Она загородила свой листок ладошкой и торопливо вывела на нем:

«Хочу быть любимой и счастливой. Хочу родить сына».

И поднесла листок к пламени свечи. Он вспыхнул крохотным факелом и моментально обжег Наташе пальцы. Она бросила его на тарелку, глядя как завороженная, как чернеет и корчится объятая пламенем бумага, превращаясь в горку пепла.

«А вдруг я что-то напутала? — в испуге подумала она. — Вдруг все сгорит и превратится в прах, рассыплется и исчезнет?»

Она остановила занесенную над другой свечой руку Андрея.

— Погоди! Не надо!

— Почему? — удивился он.

— Не надо… умаляюще сложила ладошки Наташа. — Лучше спрячь. Пусть до следующего года сохранится…

Андрей пожал плечами и сунул записку наугад между страниц какого-то томика из профессорской библиотеки. И естественно, тут же выбросил из головы — в какой.

Тот, кто когда-нибудь откроет эту книгу и прочтет оставленную много лет назад закладку, видимо, согласится с Андреем. Его желание — так универсально и понятно всем. И в глубине души каждый желает именно этого…

«Хочу жить легко и свободно» — написал Андрей.

И тот, кто не хочет того же, пусть первым его осудит…

В то же самое время Ирина с бокалом в руках слушала бой курантов в компании приятелей и приятельниц.

Ноздри ее раздувались от бессильной злости, а губы изображали прелестную довольную улыбку. Не может же она всем показать, что оскорблена и расстроена, что возлюбленный бросил ее в новогоднюю ночь. Не дождетесь! Ирина ловила на себе косые заинтересованные взгляды подружек: «Ну, и где же твой хваленый Андрей?» — и чувствовала себя униженной. Хотя внешне выражала безмятежное веселье, смеялась шуткам, строила глазки мужской половине компании, напряженно стараясь угадать, кто из парней сегодня тоже один, без пары. Ей сейчас неважно было, хорош он собой или нет, высок, низок, туп или умен. Главное, разыграть перед подругами внезапную смятенную увлеченность… И конечно, смыться отсюда как можно скорее, если Андрей не придет. А то, что он не появится, она уже поняла, хотя все еще вздрагивала от каждого хлопка входной двери, напряженно прислушиваясь к голосам в прихожей. Не он ли? Может, чудо случится?..

«Сидит там на даче со своей Наташенькой… А про меня и думать забыл… Ну погоди! Я тебе напомню, милый! Не ожидаешь, а я тут как тут… В конце концов, это моя дача, и я могу появиться там в любой момент… Вот именно! Когда хочу, и… с кем хочу!»

Она начала повнимательнее присматриваться к присутствующим мужчинам, выбирая посолиднее, чтобы явно имел машину. Не на электричке же она попрется в Томилино! Ей надо произвести эффект разорвавшейся бомбы — и она это устроит. Ха!

Вот какой-то смазливый типчик позвал ее танцевать, прижимая к себе и глядя масленым взором.

— Вы надолго здесь задержитесь? — томно шепнула ему Ирина.

— До самого утра, до метро… — ответил он.

— Извините, — Ирина отстранилась. — Мне жарко…

Она, обмахиваясь, села за стол, продолжая цепко выхватывать взглядом необходимые детальки. Вот невысокий дядечка отказался от коньяка, решительно отставив рюмку и ограничившись бокалом шампанского.

«Или трезвенник, или язвенник, или за рулем», — хмыкнула про себя Ирина и мягкой кошачьей походкой направилась к нему.

— Вы танцуете? — протянула она, изогнувшись над его стулом.

— Танцую, — дядечка с готовностью поднялся, с удовольствием глядя на Ирину. Он был ей не выше уха.

— А я пою… — с очаровательной улыбкой заявила она и села рядом. — Это из фильма, помните?

— Да-да… — растерянно кивнул дядечка.

А Ирина доверительно шепнула ему:

— Вижу, вы скучаете… Я тоже, признаться… Нудно как-то… Пить да плясать…

— Вы правы, — согласился с ней дядечка.

— Я сейчас, пожалуй, все же уйду… — как бы раздумывая, сказала Ирина.

— Да что вы? — всполошился дядечка. Такая девушка, сама подошла… и вдруг уйдет… — Куда же вы?

— На дачу махнуть, что ли? — мечтательно протянула Ирина.

— Сейчас? — удивился дядечка. — Ночью? Но ведь Новый год…

— Вот именно! — подхватила Ирина. — Ночью, в Новый год, в лес, одной, затеряться там и слушать, как шумит ветер в верхушках сосен… А какой там снег… Как это романтично…

— Ну… — с сомнением протянул дядечка. — Пожалуй…

— Не люблю людей, в которых умер дух авантюризма! — воскликнула Ирина. — Серые, неинтересные людишки! Между нами, если мужчина способен на безумство, то… мягко говоря, на что он не способен в… Ну, вы понимаете? — доверительно «поделилась» она.

— Понимаю, — торопливо согласился с ней дядечка. — И, надо сказать, вы совершенно правы. Ведь многие смотрят на плечи, на рост… А эти качки совершенная серость… Умная женщина всегда разглядит в мужчине искру… этого… авантюризма…

Ирина усмехнулась про себя. Быстро клюнул. Не может же он признаться, что ему до смерти неохота вылезать из-за обильного стола от теплой компании. Ведь тогда она подумает, что он и в сексе полный ноль… А он-то… перышки распушил…

Она деланно зевнула и поднялась.

— Ну ладно… Пойду, пожалуй… Тачку поймаю…

И как она и рассчитывала, дядечка тут же предложил:

— Зачем ловить? Это опасно. Одной за город… Я вас могу отвезти. У меня машина…

— Вы? — Ирина «задумалась». — Ох нет, не хочу вас утруждать…

— Мне самому хочется вырваться на природу, — горячо заверил ее дядечка.

— Ну… ладно… — протянула она. — Только сматываемся незаметно…

Но, естественно, сама сделала свой уход как можно более эффектным.

— Ирка, ты куда? — недоумевали подруги.

— На дачу, конечно, — «изумилась» она. — Я ведь на минутку заскочила. Там Андрюшка ждет. Чао! Мы пошли!

И гордо выплыла из двери под руку с коротышкой. Ну да, хоть и неказистый, а все же — мужик…

Они подкатили на машине к даче как раз тогда, когда Наташа вручила Андрею перевязанный ленточкой пакет.

— А это подарок, — сияя, объявила она. Андрей невольно покраснел.

— Ой, а я… Ты знаешь, не подумал… Да и денег не было…

— Ну разве дело в подарке? — мудро успокоила его Наташа. — Просто мы с мамой всегда дарили друг другу что-нибудь, на каждый праздник, пусть пустячок… А у вас так не принято было, правда?

Андрей кивнул. Действительно, кроме дня рождения, отец никогда не дарил ему ничего. Разве что в детстве он находил утром под елкой новую игрушку и сладости. Так то — в детстве.

А теперь в нем проснулось радостное предчувствие, такое же, как когда он мальчиком вскакивал с кровати пораньше и спешил в большую комнату, чтобы побыстрее узнать, что же там…

Андрей потянул ленточку, и из пакетика вывалился в руки пушистой грудой пестрый шарф, связанный Наташей.

— Ну как? — она смотрела чуть настороженно: угодила или нет.

Андрей намотал его на шею и заглянул в зеркало.

— Ничего…

Наташа ждала большего — восхищения, радости, благодарности. Ведь она так старалась…

— Я сама связала.

— Да? Оно и видно… — критически оглядывал себя Андрей.

«Не буду показывать, что мне обидно, — решила Наташа. — Не хочу портить настроение».

Но оно все равно испортилось.

И тут громкий топот раздался на крылечке, и стук в дверь — резкий и бесцеремонный.

— Кто это? — Наташа изумленно глянула на Андрея. Он пожал плечами и пошел открывать.

Ирина была настроена по-боевому, но едва подавила смешок, увидев его такого нелепого в элегантном костюме и аляпистом самодельном шарфике.

— Боже! У вас что, маскарад?

Она ввалилась в дом, таща за собой незнакомца, который, казалось, был весьма недоволен тем, что на даче оказался кто-то еще.

Андрей ошеломленно отпрянул. Ничего себе, сюрпризик!

Но он не успел даже ничего сказать Ирине, потому что в коридор выбежала Наташа.

Девушки целовались и щебетали, обмениваясь поздравлениями, хотя внутри у каждой клокотало чувство недовольства и протеста.

Наташа досадовала, что Ирина нарушила их уединение. И зачем ей понадобилось явиться на дачу? Неужели не было подходящей компании? То, что Ирина могла примчаться к Андрею, почему-то не приходило ей в голову. Видимо, потому, что за Ирининой спиной маячил незнакомый дядечка.

А Ирина, расцеловав Наташу, злорадно думала, что сломала ей кайф. «Нехорошо быть такой собственницей, милая, надо делиться с ближними». И она желает получить свой кусочек счастья, и немедленно.

Она небрежно достала из сумки и бросила Андрею пакетик.

— Держи! Дед Мороз пришел.

Секунду подумала и достала свою новую компактную пудру.

— А это тебе, от Снегурочки.

Не оставлять же Наташу без подарка, она может догадаться…

Наташа опять стала суетиться вокруг стола, ставя приборы для непрошеных гостей. Их милый тет-а-тет был безвозвратно нарушен, и она быстро убрала сервизные чашечки — как-то слишком сентиментально, словно посмотрела на все Ириниными глазами.

Восторженный вопль Андрея заставил ее обернуться.

Он рассматривал шикарный импортный шарф благородных темных тонов, невесомый и пушистый. Потом притянул к себе Ирину и радостно поцеловал, словно забыв о Наташе.

— Ирка! Ты чудо! Но это так дорого…

— Носи, — снисходительно сказала Ирина. — Платоше два привезли в презент. — Она покосилась на Наташу и не удержалась, добавила: — Людям нашего круга неприлично ходить в самопале.

Наташа закусила губу и отвернулась.

— А у меня… — растерянно тянул Андрей. — Ничего… Ты меня застала врасплох…

— Ну да, врасплох, — скептически заметила Ирина. Мало того что она ждала его, как последняя идиотка, пока он наслаждался семейной идиллией, так еще он, оказывается, и не готовился к встрече с ней! Слава Богу, что Наташка сказала:

— Не обижайся, он и мне ничего не подарил…

Ну раз и ей ничего, то все-таки не так обидно…

Они вчетвером продолжили полночную трапезу. Ирина проголодалась и уплетала за обе щеки, напропалую кокетничая со своим спутником. Невзрачного дядечку очень вдохновила ее фраза, что она собирается заночевать в своей комнатке наверху, а то он уж было приуныл, поняв, что на первом этаже двум парам разместиться негде.

Андрей сидел как на иголках. Ирка все время его подначивала, отпуская шпильки. Да еще хмыря с собой притащила… Он чувствовал глухую ревность. Что она, собралась с ним тут ночевать? На глазах у Андрея? Ну разозлилась, ну обиделась… но зачем так его унижать?

«Стерва… шлюха… — озлобленно и оскорбленно думал он, наблюдая, как Ирина виснет у незнакомца на шее. — С первым встречным готова… А может, это и не первый встречный? Может, она не с одним мной развлекается… Потаскуха…»

Наташа не могла скрыть удивления от того, какого невзрачного Ирина выбрала себе спутника. На его фоне она просто королева… Впрочем, сердцу не прикажешь… Может, он человек интересный? В разговоре выяснилось, что он вроде кинорежиссер…

— Второй режиссер, — для порядка уточнил дядечка. Но для Наташи не было особой разницы, она все равно не понимала этих киношных градаций. А по словам Иркиного ухажера, он столько фильмов снял, что просто ужас… Рассказывал всякие истории, называя знаменитых актеров просто: Вася, Алик, Люся…

Наташа с интересом слушала его россказни, понемногу начиная примиряться с Ирининым выбором и проникаясь к дядечке почтительным уважением.

— А вы видели нашу елочку? — спросила она. И потащила всех на улицу — любоваться.

Дядечка громко восторгался, памятуя о том, что душа загадочной Ирины жаждала романтики и природы.

— Как это прелестно! Как необычно! Какой образ! — Он схватил девушек за руки, образуя хоровод. Наташа потащила за собой Андрея. А другую его руку крепко сжала Ирина.

В лесу родилась елочка…

В лесу она росла… —

козлиным фальцетом завывал дядечка на все окрестные участки. Наташа от души смеялась и вторила, Ирка тоже пыталась поддерживать «веселье». Только Андрей упрямо молчал, злясь, что из него пытаются сделать идиота.

Они топтались вокруг елочки — но хоровод не объединял их. Каждый был сам по себе…

— Ну все! Хватит! Я замерзла! — закричала вдруг Ирина. Она вырвала руку у дядечки-режиссера, обиженно зыркнула на Андрея и ушла в дом.

Андрей услышал, как заскрипела лестница, ведущая в Иринину «светелку». Дядечка попытался было подняться следом, но пулей слетел вниз под раздраженный Иринин окрик:

— Отцепитесь все! Я сплю!

Наташа недоуменно поглядывала из окна кухни на дядечку, неловко топтавшегося рядом с Андреем на крылечке. Они молча курили, причем Андрей демонстративно повернулся к незваному гостю спиной, оперевшись о перила.

«А этого-то куда девать? Умница Ирка, сама смылась, а мне расхлебывать… — думала Наташа, собирая грязные тарелки. — Может, его на диванчике положить? Он маленький, поместится. А с другой стороны — на фиг он здесь сдался! Ну почему у меня никогда не получается так, как я хочу? Хотела волшебную ночь с Андреем — и на тебе, получила… Полный бедлам…»

— Ты постель постелила? — раздраженно спросил Андрей. — Ложиться пора! До утра, что ли, хороводы водить?

— Сейчас, Андрюшенька… — Наташа метнулась в спальню. Дядечка еще немного потоптался.

— Ну, я, пожалуй, поеду… — нерешительно сказал он, тоскливо глядя на темное окно Ирининой мансарды.

Андрей только плечами пожал. Была без радости любовь — разлука будет без печали…

Ирина, прижавшись лбом к стеклу, проводила взглядом отъезжавшую машину. «Мавра сделал свое дело — мавра может уходить».

Она с каким-то мазохизмом, словно желая себе лишней боли, жадно ловила доносящиеся снизу звуки. Вот прошлепали Наташины шаги… Вот тяжело скрипнули половицы под ногами Андрея…

«Ложатся… — думала она. — Сейчас он ее обнимет… Нет, это она к нему прилипнет… Липучка противная… И зачем я осталась? Надо было уехать с этим типом. Или уж с собой его уложить — пусть Андрюшечка позлился бы… А то теперь я здесь не пришей кобыле хвост… Андрюшенька, миленький… Ну поднимись ко мне… Ну поднимись… Услышь, что я тебя зову…»

…И он услышал. Отодвинул Наташину руку, обвившую его шею, и встал.

— Ты куда? — напряженно шепнула Наташа.

— Пить хочу…

Он вышел в коридор, погремел кувшином с водой, потоптался у разоренного стола с оплывшими, поникшими свечами… Тоска… А там, наверху, под пушистым пледом лежит Ирина…

Он не мог не думать о ней, о ее жарком ненасытном теле… Этот жар словно доносился до него из ее «светелки» и обжигал, вызывая мучительную дрожь. Как у Крылова в басне: «Зелен виноград…», «видит око, да зуб неймет»… И рядом она, и близка, и желанна — и невозможна, запретна…

«Ирка… кошка… Хищница моя… Я не верю тебе, ни на грош не верю… И не люблю… Даже, наверное, ненавижу за эту оскорбительную свободолюбивость… Ты меня с легкостью предашь, я же чувствую… Но почему я так желаю именно тебя, только тебя? Вот плюну сейчас на все и поднимусь наверх, и истерзаю, измучаю, отомщу за сегодняшние мучения…»

А Наташа сжалась одна на широкой сдвоенной постели, прислушиваясь к нервным шагам Андрея…

«Что с нами? Что происходит? — смятенно думала она. — Почему он такой неласковый, невнимательный? Такое ощущение, что я его раздражаю и он еле сдерживается, чтобы не отпихнуть меня… Что бы я ни сделала, что бы ни сказала, все время эта его презрительная ухмылка. Я больше не могу… Я как веревка, из которой он хочет выпутаться… Наверное, он меня больше не любит… Это горько, но надо наконец найти в себе мужество это признать. Значит, так… Он меня разлюбил, а я его люблю. Боже, как тривиально… Не думала, что со мной будет такое происходить… — она решительно сжала кулачки и шмякнула по подушке. — Фигушки! Я его не отдам! Я даже не подозревала, что смогу так унижаться… Где же моя гордость? Стыдно… А почему стыдно? Я защищаю свою любовь! Унижаюсь? Да! И этим горжусь! Потому что я хочу угодить любимому человеку. Я хочу, чтобы ему было хорошо, чтобы ему было приятно. И он в конце концов поймет, что я готова на все ради него, и оценит это. Он однажды уже понял, как ошибался, расставшись со мной… Настоящая любовь должна быть терпелива… Я потерплю… Я еще много смогу вытерпеть… Это же ради нас… Ради нашей любви… Чтобы любовь не угасала, кто-то должен раздувать ее огонь… Андрей устал, значит, это буду делать я…»

Скрипнула лестница. Наташа подняла голову, прислушалась. Что это? Андрей пошел к Ирке?

Ей хотелось вскочить и броситься следом… Но это было бы так стыдно… Что они подумают? Что она ревнивая дура?

…Андрей поднялся к Ирине, не отдавая себе отчета в своем порыве. И Ирина вскочила с кровати на цыпочках и бросилась к нему на шею.

— Мучительница… Сумасшедшая… — бормотал Андрей, покрывая поцелуями лицо, шею грудь…

— Это ты мучитель… Обманщик…

Она льнула к нему, сдерживая рвущийся из труди вздох…

— Ну все… Иди… Совсем спятил… — счастливо засмеялась Ирина, отталкивая его и притягивая одновременно.

— Сейчас… Еще минутку… — не мог оторваться он.

— Иди… — она посерьезнела. — Потом.

И решительно вытолкала его за дверь.

Он пришел к ней, не выдержал… И этого достаточно. Она же не собирается рисковать и устраивать грязную сцену с царапаньем соперниц и воплями обманутой жены. Потом… Еще не время…

— Ты куда ходил? — напряженно спросила Наташа, когда он через минуту вернулся в спальню.

— К Ирке, — едва переводя дыхание, ответил Андрей. — Мне показалось, она плачет.

— Правда? — всполошилась Наташа. — А я не слышала… Ну, что с ней?

— Все то же… — буркнул Андрей. — Сказала, чтоб отцепились, и вытолкала.

Наташа тихонько засмеялась.

— Это на нее похоже… Сама расфырчится, а все вокруг виноваты… Ты не понял, что она со своим режиссером поцапалась?

— Это ты сама с ней выясняй, — Андрей отвернулся и подоткнул под себя одеяло. — Я в ваших женских тонкостях не понимаю. Может, он ей на мозоль наступил…

Наташа обхватила его сзади, уткнувшись носом в шею. Подышала ласково…

— Неудобно… — шепнул Андрей, не поворачиваясь. — Ирка услышит…

ЧАРОВНИЦА

Ира нервничала. Она поджидала Ростислава Леонидовича у его кабинета и покусывала ногти. Мимо пробегали опаздывающие на занятия студенты. Как они раздражали своей легкомысленностью и суетливостью! А улыбочки, когда они, как бы невзначай, оглядывались на Иру? Пожирали ведь глазами, облизывались… Или это только кажется?

«Учитесь, учитесь, — усмехалась про себя девушка. — Оклад сто двадцать и жены беременные в общежитии. Вот что вас ожидает… Потомки Ломоносова…»

Минуты тянулись неимоверно долго. У доцента первая пара была свободна, и Ира по телефону назначила ему свидание. Ростислав Леонидович пыхтел в трубку, все еще не веря в свое счастье, и, наверное, потел от предвкушения встречи наедине. От одной только мысли, что она когда-нибудь может оказаться с этим типом в постели, Ирину мутило. Но ничего не поделаешь, не оставалось иного пути, кроме как играть в любовь. А если для достижения цели потребуется переспать с доцентом… Что ж, девушка мысленно была готова и к такому повороту событий…

Ростислав Леонидович опаздывал. НепростиОчень приятно, профессор тельно для первого свидания. Ира уже успела изучить все трещинки в стене рядом с дверью в кабинет.

«Прихорашивается сейчас, напомаживается, прыщи замазывает, — думала Ирина. — Или в ванне отмокает… Старый кобель…»

Доцент появился, когда аспирантка проклинала его на чем свет стоит. Но, завидев «жениха», тотчас же изобразила на своем лице мину доброжелательности, кротости и влюбленности.

— Доброе утро, Слав… — ласково поздоровалась она, протягивая руку.

— Прости, в лифте застрял… — доцент впился пухлыми губами в запястье Ирины. — Ты ждала?

— Как видишь… — жеманилась девушка.

— Умоляю, не злись на меня, — жалобно выдавил из себя Ростислав Леонидович. Он все еще ощущал себя крайне неловко, находясь рядом с Ириной, разговаривая с ней, дотрагиваясь до нее…

«Это с непривычки, — решил ухажер. — Дальше пойдет как по маслу. Только бы не спугнуть…»

— Мы так и будем здесь стоять? — Ира постаралась, чтобы ее голос звучал как можно душевнее. — У нас мало времени…

— Да, да, конечно… — у доцента никак не получалось вставить ключ в замочную скважину. — Сейчас… Ч-черт побери…

— Ты волнуешься? — шепнула ему на ухо Ирина. — Не волнуйся, я не такая страшная, как это может показаться на первый взгляд.

— Ты очаровательная, — Ростислав Леонидович наконец отпер дверь. — Ты самая…

— Тш-ш-ш, — девушка приложила палец к его рту. — Тихо, мы не одни… Кругом очень много ушей… Зайдем в кабинет…

«Неужели это случится так быстро? — изумился доцент. По правде сказать, он не был готов к столь скорому сближению. Он всегда считал, что, прежде чем наступит развязка, необходима хотя бы прелюдия. К тому же он не обладал достаточным опытом занятия любовью в общественных местах, все его сексуальные приключения были связаны лишь с мягким диваном, который стоял в маленькой комнате его квартиры. — В таком случае нельзя опростоволоситься, ударить в грязь лицом…»

Ростислав Леонидович так разнервничался, что с трудом мог контролировать свою речь, язык заплетался. Телодвижения его тоже были весьма странными, какими-то неестественными, дергаными. Это Ирине и было нужно. Она добилась главного — полностью поработила «клиента», лишила его возможности сопротивляться. Он теперь принадлежит только ей, слушается только ее и сделает все, что она ему скажет… Но девушка на всякий случай решила подстраховаться, отрезать последний путь к отступлению. Кто знает, а вдруг доцент испугается и в конце концов вздумает бежать?

— Поцелуй меня… — сказала она и чуть приоткрыла рот.

— Т-ты уверена? — заикаясь, спросил Ростислав. Его физиономия была настолько глупа и растерянна, что Ирина едва сдержала улыбку.

— Да, — ответила она. — Уверена… Я так давно этого ждала… Целуй же, ну… Или сейчас, или никогда…

Сработало! Да и как подобная подлость могла не сработать? У доцента аж голова пошла кругом. Он робко приблизился к Ирине и с некоторым недоверием коснулся ее губ.

Поцелуй получился неважнецким… Ростислав сразу же отшатнулся и тяжело задышал, чуть ли не теряя сознание.

«Ну и лопух… — брезгливо поежилась красавица. — Кто же его учил так целоваться? Как будто рыбу ртом ловит…»

— Благодарю тебя… — вдруг почему-то сказал доцент. Он смотрел на Ирину глазами, полными искренней любви и вожделения.

И тут девушка расхохоталась. Расхохоталась во весь голос, хватаясь за живот и сгибаясь в три погибели. Прежде ей доводилось слышать от мужчин всякие глупости, но чтобы такое… Ростислав тоже улыбнулся, сообразив, что сболтнул ересь. Сейчас он чувствовал себя полным идиотом, и это чувство не прибавляло в нем уверенности в собственных силах.

— Ха-ха-ха, — Ирина не в состоянии была остановиться, ее так и раздирал смех. Еще немного, и она бы расплакалась. — Пожалуйста! Мне не жалко! Сколько угодно! Слав, ну ты даешь, ну ты артист! Ой, мамочки! Ой, мне плохо! Налей воды, умираю!

Хихикая, доцент подбежал к столу, наполнил из графина полный стакан и протянул его девушке. Та с благодарностью сделала что-то вроде реверанса, отпила пару глотков и постепенно начала успокаиваться. Теперь ее плечи уже не содрогались, не ходили ходуном. Ира прислонилась к подоконнику и прижала лоб к холодному стеклу.

Минутное веселье сменилось омерзительной брезгливостью… Она позволила этому гнусному мужлану притронуться к ней… Какая гадость… Девушка до сих пор ощущала на своих губах его липкие слюни. Отвратительно. Но цель оправдывает все средства…

«А так ли мне это нужно? — вдруг пронеслось в ее голове. — Неужели я навсегда порву с отцом, неужели позволю себе унизиться, вступив с Ростиславом Леонидовичем в связь? Надо мной же все смеяться будут, если узнают… А уж папа никогда не простит… Да пошла эта Денисова к чертовой матери! Пусть живет… Гадина… Пусть грызет гранит науки… Заварю сейчас кашу, как бы потом самой расхлебывать ее не пришлось… Кто знает, как все обернется? Доцент крайне ненадежный мужик, от него любой подлости можно ждать, одно слово — партийный. Бросить начатое? Успокоиться на достигнутом? Да, я делаю гадость… Но делаю гадость человеку, который смешал меня с грязью… Ну не могу я не отомстить Денисовой… До конца жизни не прощу себе, если не добью ее, если не воспользуюсь таким прекрасным шансом… Обратного пути нет… Нужно забыть про гордость и достоинство… Забыть… Я одна против всех… И я одержу победу, чего бы она ни стоила…»

— Ты просмотрел рукописи Денисовой? — Ирина обратилась к доценту сухим и даже каким-то официальным тоном. Ростислав Леонидович крайне удивился неожиданной перемене, произошедшей с девушкой. Теперь она уже не походила на влюбленную, романтическую особу. Скорее она напоминала личного секретаря министра сельского хозяйства — офицерская выправка, строгий, непробиваемый взгляд.

— Да… Просмотрел… — ответил он.

— Впечатлило тебя? Неплохо написано, не правда ли? — Ирина ко всему прочему скрестила руки на груди — сама неприступность.

— Да уж… — Ростислав замялся. — По правде сказать, есть скользкие места…

— Например? — девушка насторожилась. Она слушала доцента внимательно, стараясь не пропустить ни единого слова.

— Ну… Например, сама тема… Она мне показалась несколько странной… — Ростислав вынул из портфеля листки и начал их перелистывать. — Елена Блаватская… Русская. Выходит, белоэмигрантка… Значит, антисоветчица!

— Не сомневаюсь, — подтвердила Ирина. — Я, например, сразу почувствовала неладное.

— Ты правильно меня предупредила, — доцент сгустил брови и напустил на себя задумчивый и сосредоточенный вид, какой он обычно напускал, читая студентам скучные лекции. — Вот это и есть та причина, из-за которой я не мог сидеть сложа рулей… Я решил, чтобы с рукописью ознакомились мои коллеги… Мне нужно было узнать их мнение…

— Молодчина, правильно сделал, — отпустила похвалу аспирантка. — И что же они сказали?

— Я скрыл, что работа принадлежит студентке Денисовой… — доцент потупил глаза. — Все педагоги о ней почему-то прекрасного мнения, считают ее прекрасной студенткой, чуть ли не самой сильной на курсе… Вот я и не стал раскрывать ее имени…

— А вот это зря… — тихо сказала Ира.

— Почему зря? — обидчиво прогундосил Ростислав. — Зачем поднимать панику раньше времени? Просто обычно, если в своих курсовых учащиеся и упоминают Блаватскую, то только как пример… Отрицательный пример… Она была очень реакционным философом… Я, правда, ее не читал, но есть установка считать ее труды… Как бы это помягче выразиться?

— Нежелательными к применению? — подсказала Ирина.

— Да-да… — Ростислав согласно закивал головой. — Вот именно… Нежелательными… Даже к цитированию.

— Короче, это антисоветчина? — спросила девушка.

— Скрытая, подспудная, — неопределенно сказал доцент. — Про Советскую власть в ее работах ничего не упоминается… Она вообще была человеком аполитичным… Я слышал, что якобы она даже занималась лесбиянством… А тут как раз Денисова разбирает труд Блаватской под названием «Тайная доктрина». Само название уже навевает нехорошие мысли… Тайная доктрина… Что-то фашиствующее… Вот она приводит цитаты, — он пробежал глазами по страницам. — Чушь, самая натуральная ботва… Ахинея… И объясняет это как синтез науки, религии и философии. Да шаманство это! Если молодежь увлечется Блаватской, то сколько в нашей стране прибавится сумасшедших! Что такое теософия? Мистика! А как мистика может уживаться с научным коммунизмом? Мы же, в конце концов, в высшем учебном заведении находимся, а не в детском саду… Ученых готовим…

— Значит, антисоветчины нет? — разочарованно протянула Ирина.

— Есть! Есть, но непростая, с подковыркой, не сразу угадываемая… — доцент бросил листы на стол и потянулся за сигаретами. — То же самое и с Ницше, представителем волюнтаризма и иррационализма. Ведь он стал нацистским идеологом! А Шопенгауэр, а Фрейд? И Блаватскую можно поставить в один ряд с этими псевдофилософами. Развела детские россказни о каком-то буддизме, забивает молодежи башку этими бреднями. Нам категорически запрещается даже упоминать Блаватскую на лекциях. А если и упоминать, то только как иллюстрацию к картине загнивающего капитализма. Понятно?

— Чего же здесь непонятного? — усмехнулась Ирина. — Влипла Денисова… Как ты думаешь, это протест обществу?

— Я не знаю… — доцент чиркнул спичкой и прикурил. — Денисова еще слишком молода, чтобы против чего-то протестовать… Да и зачем? Она совсем не похожа на диссидентку… Просто, наверное, не подумала хорошенько, прежде чем выбрать тему…

— Вот именно, не похожа, — язвительно проговорила Ира. — Все они такие… В тихом омуте знаешь кто водится? А теперь посуди сам. Она пишет курсовую, восхваляет в ней Блаватскую, так? Эта курсовая доходит до самых верхов, там поднимается буча, летяг головы. Чьи головы, Славочка? Правильно, педагогов, которые преподавали нерадивой студентке Денисовой гуманитарные науки, которые воспитывали в ней личность. И твоя головушка тоже бы полетела, не обнаружь я рукописи… Чисто сработано, а? Ей-то что, она если вылетит из института, то особо не расстроится. Наоборот, она приобретет популярность! О ней заговорят радио «Свобода» и «Голос Америки»…

— Ну… Ты немного перебираешь… — доцент с сомнением смотрел на Ирину.

— Может быть, я и перебираю. Может быть, — Ирина прокашлялась. Она старалась выглядеть как можно более взволнованной. Сейчас необходимо было припугнуть Ростислава Леонидовича, а для этого не нужно было прикладывать много усилий, доцент трясся от любого пустяка, который мог хоть каким-то образом повредить его карьере. — Но опасность скандала существует. Разве я не права?

— Безусловно, — Ростислав делал затяжку за затяжкой. Фантазии Ирины явно подействовали на него. — Без неприятностей не обойтись… Во всяком случае, мои коллеги насторожились… Нельзя допустить, чтобы эта курсовая пошла на проверку. Нельзя… Как же лучше поступить?.. Провести с Денисовой разъяснительную беседу?

— Ни в коем случае! — засверкала глазами Ира. — Устроим ей персональное дело. И пусть для нее это окажется полной неожиданностью.

— Зачем же так строго?

Девушка вплотную приблизилась к доценту и обхватила его шею руками. Она вновь превратилась в привлекательную чаровницу, какие обычно смотрят с обложек заграничных журналов.

— Милый… — душевно сказала она. — Я хочу, чтобы у нас все было хорошо, чтобы никто не смог помешать нашему счастью… Ты все сделаешь, как я тебе скажу… Будь умницей, я дурного не посоветую… Ты же у меня умница? Ведь так?

— Так… — Ростислав Леонидович был само смущение. Он до сих пор не мог поверить в то, что Ирина обратила на него внимание… А уж об испытываемых к нему со стороны аспирантки светлых чувствах он не помышлял даже в самых сладких снах.

МИР САЛЬВАДОРА ДАЛИ

Поток людей нес Наташу по «зебре» пешеходного перехода мимо рычащих автомобилей, мимо какого-то мотоциклиста, который ухитрился стать поперек дороги…

Наташа сразу узнала его.

— Саша! Саша! — закричала она и замахала руками.

Но Саша не слышал, потому что отчаянно давил на ручку газа.

— Саша!

Наташа хотела подбежать к нему, но машины тронулись и загородили ей путь.

— Са-ша! — закричала она, сложив руки рупором.

Он все равно не услышал. На секунду Наташе показалось, что он посмотрел на нее, но это только на секунду. Наташа вздохнула, пожала плечами и побежала на занятия, подумав, что неплохо было бы заглянуть к нему в гости, поболтать о том, о сем…

…Завернув за угол, Сашка резко затормозил у бордюра и скинул с головы шлем.

— Дурак!.. Ид-диот! Р-ромэо несчастный! — он стукнул ладонью по лбу несколько раз. — И какого черта я за ней поперся?!

Он постоял на обочине минут пять, вбирая в ноздри холодный осенний воздух. Потом надел шлем, завел мотоцикл и выехал на трассу.

Пунктир дорожной разметки пропадал под колесом в ритм бьющегося сердца. Сашка мчался по дороге, презирая все знаки и бессовестным образом подрезая машины, водители которых пронзительно визжали тормозами, высовывались из окон и со свирепыми лицами грозили ему кулаком. Но это нисколько не волновало Сашу. Такая прогулка по лезвию бритвы нужна была ему. Поток воздуха, проникающий сквозь щели шлема, и острое чувство опасности приятно холодили лицо и душу.

На одной из улиц Сашка заметил патрульную машину ГАИ. Он резко затормозил и остановился метрах в трехстах от нее. Снял шлем, повертел его в руках, осмотрелся по сторонам и отбросил шлем в какую-то подворотню. Потом застегнул куртку, поднял воротник и положил руки на руль. Одна рука до отказа крутанула ручку газа, а вторая сжала тормоз. Мотоцикл заревел, но остался на месте, только слегка дернулся.

В эту минуту он был похож и на матадора, и на быка одновременно, был похож на древнего рыцаря перед поединком, на Дон Кихота, который идет сражаться с ветряными мельницами во имя Дульсинеи Тобосской…

Рука разжалась, отпустив тормоз, и мотоцикл сорвался с места, оставив на тротуаре черную полосу.

Гаишник повернулся на дикий рев мотора и замер в ужасе. Прямо на него, встав на дыбы, мчался мотоцикл. Бедный милиционер не мог сдвинуться с места и, как завороженный, смотрел на сумасшедшего ездока без шлема. На мгновение глаза их встретились, и милиционер понял, что аварии не избежать. Но в последний момент мотоцикл вдруг упал на переднее колесо, вильнул в сторону и промчался мимо.

— Ах ты, сука! — прошипел гаишник, сглотнув слюну, и включил сирену.

Сашка оглянулся через плечо и улыбнулся, увидев, как «жигуленок» выруливает на дорогу.

— Поиграем, — сказал он и прибавил скорость. Удивленные прохожие оглядывались, глядя на несущийся с диким ревом мотоцикл и на милицейскую машину, которая, завывая сиреной, гонится за ним.

Все мелькало у Сашки перед глазами — дорога, капоты автомобилей, которые он обходил в опасной близости, шарахающиеся пешеходы. Несколько раз он выскакивал на встречную полосу, один раз даже чуть не врезался в огромный грузовик. Звук сирены неотступно следовал за ним, как будто приклеился к заднему колесу. От всей этой гонки у Сашки захватывало дух, чувство восторга, дикой радости переполняло его, он даже не заметил, как вдруг начал петь песню, слова которой и сам не смог бы разобрать.

Вскоре к милицейской машине присоединилась вторая, а третья показалась на встречной полосе. Сашка резко свернул в первый попавшийся переулок, заставив завизжать тормозами старую двадцать первую «Волгу». От такой резкой остановки с багажника машины сорвался мешок, упал на дорогу и из него вылетело три арбуза. Арбузы разбились и забрызгали мостовую кроваво-красной мякотью. Но Сашка этого уже не видел. Он несся по переулку, распугивая голубей и мирно дремлющих дворняг. Собаки просыпались и тут же бросались вслед за мотоциклом, постепенно образовав своеобразный и довольно многочисленный кортеж. А уже за собаками неотступно следовали три машины ГАИ.

После первого переулка Сашка завернул во второй, потом в третий. Сирены стихли, давая понять, что преследователи потеряли его. Сашка остановился и прислушался.

— Что за чертовщина?.. — пробормотал он и откатил мотоцикл назад.

Все три машины стояли метрах в пятидесяти за углом. Сашка увидел их и радостно улыбнулся.

— Эй, вы! Вот он я! — крикнул он и свистнул.

И опять завыли сирены, и опять он понесся по переулкам, пугая воробьев и ворон.

Потом, когда гонки по улицам Саше надоели, он просто свернул в один из переулков и там заехал в подворотню. Заглушив мотор, он подождал, пока милиция пронесется мимо, достал из кармана пачку сигарет и закурил. Сердце его бешено колотилось и вот-вот готово было выскочить наружу. Парень ни о чем не мог думать в эту минуту, только бессмысленная фраза крутилась в мозгу, как на заевшей пластинке: «Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел…» Мимо проходили какие-то старушки, оглядывались на него, как на сумасшедшего, а он сидел на своем мотоцикле, тупо уставившись в одну точку, и повторял про себя эту фразу.

Через полчаса он выкатил мотоцикл из подворотни, осмотрелся по сторонам, завел его и медленно поехал по улочке…

Виана сидела в кресле и вязала свитер, когда Сашка вернулся домой.

— Саша, ты не голоден? — спросила она.

Обычно на такой вопрос сын отвечал что-то вроде: «Нет, покорнейше благодарю», но сегодня он просто сказал:

— Нет, спасибо, — и прошел в свою комнату.

Мать отложила вязание, поднялась с кресла и постучала в дверь.

— Да! — ответил сын.

— К тебе можно? — спросила Виана.

— Конечно, можно, — сказал Саша.

Виана приоткрыла дверь и вошла. Саша лежал на диване с закрытыми глазами. Мать подошла к нему и приложила руку ко лбу. От этого прикосновения Саша вздрогнул и открыл глаза.

— Ты не болен? — спросила Виана извиняющимся тоном.

— Нет, с чего ты взяла?

— Ты сегодня какой-то не такой, как всегда, — объяснила она и присела на край дивана.

— Я нормальный. Нор-маль-ный, — сказал сын и опять закрыл глаза.

Виана тяжело вздохнула. В эту минуту она очень хотела погладить сына по голове, но боялась, что он опять ответит ей грубостью.

— Давай поговорим с тобой серьезно, — сказала она наконец.

— О чем? — спросил Саша, не открывая глаз.

— Обо всем. О тебе, обо мне… О нас.

— Ну давай поговорим, — Саша резко сел на диване. — Я тебя слушаю, говори.

После этого говорить Виане совсем расхотелось.

— Почему ты такой злой? — спросила она примирительно.

— Зато ты у нас очень добрая, — ответил сын и устало усмехнулся.

— А разве я злая? — удивилась мать. — Разве я хоть раз накричала на тебя, запретила тебе что-нибудь?

— Лучше бы ты кричала.

— Ну что, что я тебе сделала?

— Ни-че-го. Ты никому ничего не сделала. Ни хорошего, ни плохого. Ни-че-го.

— Как — ничего. Разве я не лечу людей?

Саша рассмеялся.

— Конечно, лечишь! — ответил он сквозь смех. — Только за это они платят тебе деньги. Разве не так?

— Да, платят. Но ведь нужно же на что-то жить…

— И есть икру, и одеваться в «Березке», и отмазать сына от армии! Конечно, нужно!

— А для кого я все это делаю?!

— Не знаю, для кого, но мне это все надоело. — Саша тоже начал горячиться. — И за какие такие заслуги я должен прятаться за спинами остальных? За то, что ты обрубила энергетический хвост какому-нибудь очередному вампиру из ЦК?!

— Ты не смеешь! — закричала мать.

— Смею! Смею, я же злой! Это ты у нас добренькая! Это ты нанимаешь домработницу, чтобы мыла полы, а потом носишь ей икру банками. Ты, наверное, думаешь, что совершаешь ужасно благородные поступки, да?.. Помогаешь бедненьким, да?.. Эдакая сусальная благотворительность!..

— Молчи! — перебила его мать.

— Я могу и помолчать, — сказал Сашка спокойно. — Но ты же сама затеяла этот разговор… А что еще ты хотела услышать?

Виана молчала и с ужасом смотрела на сына, такого далекого, такого чужого…

Сашка достал из кармана сигарету и закурил.

— Не смей при мне курить, — сказала Виана сквозь слезы.

— Как? — удивился сын. — Ты же ничего мне не запрещаешь…

— Не смей! — Мать вскочила с дивана и вырвала сигарету у Сашки из губ. — Не смей так со мной разговаривать! Я пока твоя мать, и ты не смеешь так ко мне относиться!

Виана не выдержала и расплакалась. Она относилась к той породе женщин, которых очень трудно вывести из себя, но, если уж выведешь, остановить их почти невозможно.

Саша почувствовал себя виноватым, что так грубо обошелся с ней. Он вздохнул и тихо сказал:

— Ладно, прости.

Мать не обращала внимания и продолжала плакать. Саша подошел к ней и хотел обнять, но Виана смахнула его руку.

Саша ничего не сказал. Он просто вышел из комнаты, а через минуту раздался стук входной двери — сын ушел…

В подвале было темно, но свет включать не хотелось, поэтому Сашка нащупал рукой стул, сел на него и достал из кармана сигареты. Огонек спички на несколько секунд осветил помещение и потух.

«А интересно, — подумал он. — Правда, что спичка горит ровно сорок пять секунд?..»

Он достал из кармана куртки бутылку, зубами открыл ее и стал потягивать прямо из горлышка холодное пиво.

Потом в темноте сидеть надоело. Сашка пошарил ладонью по шершавой стене и нашел выключатель. Долго щурился, привыкая к яркому свету. Включил магнитофон, перебрал несколько бобин, пока не нашел нужную. Это была известная рок-группа «Дип перпл». Перемотав бобину, он нашел нужную ему песню — «Солдат фортуны». Повернул ручку, сел на прежнее место, поднял с пола недопитую бутылку и глотнул пива.

Друзья ввалились, как обычно, все вместе.

— Привет, Сандро! — крикнул с порога Игорь, снимая шинель.

Сашка молча кивнул головой.

Олег, не сказав ни слова, прошел за ударную установку и сразу принялся выбивать дробь.

— Ну, что новенького? — спросил Кирилл и надвинул Сашке на голову свою шляпу.

— Все по-старому.

— Опять, что ли, с маман поругался? — спросил Игорь.

— Есть маленько… — слабо улыбнулся Сашка. — Пива хочешь?

— Да, действительно все по-старому. — Игорь взял из его руки бутылку и сделал глоток. — Пора бы тебе уже привыкнуть.

— Ребята, мы репетировать будем? — спросил Олег, прервав свою барабанную дробь.

— Конечно. А зачем мы здесь? — Кирилл в два прыжка оказался у пианино и ударил по клавишам.

— Кто еще пива хочет? — вдруг громко спросил Сашка.

— А что, есть еще? — удивился Игорь.

— Есть, целая сумка.

Сашка встал, взял сумку, открыл и вывалил на пол десять бутылок. Бутылки раскатились по полу.

— Ну и ну!.. — присвистнул Кирилл. — И по какому же это поводу?

— Так, без повода, — Сашка пожал плечами.

— Ну тогда только после репетиции! — приказал Игорь и отобрал у Кирилла бутылку, которую тот уже успел подхватить с пола.

— Ну вот так всегда… — вздохнул Кирилл.

— Ребята, я не хочу сегодня играть, — неожиданно сказал Сашка.

— Что? — удивленно переспросил Игорь.

— Я не хочу играть… сегодня, — повторил Сашка.

— Та-а-ак. Это что-то новенькое.

Олег внимательно посмотрел на Сашку, встал из-за ударника и сказал:

— Ну чего вы к нему пристали? Не хочет человек играть, и все. Давайте пиво пить, пока дают.

— Ну ладно, давайте… — пожал плечами Игорь и стал собирать с пола бутылки.

— За что пьем? — спросил Кирилл.

— Чье пиво, тот пусть и говорит, — Игорь хлопнул Сашку по плечу. — За что мы пьем?

Сашка обвел друзей взглядом, улыбнулся чему-то и припал губами к бутылке.

— Немногословно… — констатировал Игорь. — Ну ладно… — И последовал примеру друга.

— Из-за чего с мамкой поругался? — спросил Олег.

— Разве он скажет?.. — Кирилл поставил пустую бутылку на пол и взял вторую.

— Ну хоть не била? — пошутил Игорь.

Сашка не отвечал.

— И то хорошо, — Игорь опять хлопнул его по плечу.

— Эх… — вздохнул Кирилл. — Бабу тебе надо.

— Конечно, — ответил Сашка. — А лучше двух. Или трех, чего мелочиться?

— Правильно говоришь, — засмеялся Игорь. — Кстати о бабах. Я тут недавно с одной познакомился — пальчики оближешь. Мы с ней рядом в метро ехали, ну и разговорились.

— И о чем говорили? — спросил Олег.

— Да она вообще не говорила. Говорил только я. Нес всякую чепуху, чтобы не молчать. А она головой кивала. Ну в общем, все как положено.

— Я сегодня Наташу видел… — тихо сказал Сашка.

— Ну и что? — спросил Олег.

— Так, ничего.

— Привет от нас передал? — спросил Кирилл.

— Нет, не смог.

— Почему?

— А она меня вообще не заметила. Я на мотоцикле был, а она через дорогу переходила. Видно, на занятия спешила.

— Ну ладно, в следующий раз передашь, — Олег аккуратно поставил пустую бутылку рядом с остальными.

— Так вот по поводу этой красавицы, — продолжил Игорь. — Проводил я ее до дому, а она меня на следующий день в гости пригласила. Говорит, что у нее папаша военный и обожает парней в шинелях, представляете?!

Все засмеялись. Все, кроме Сашки.

— Ну и как, пошел? — спросил Олег.

— Не-а, — Игорь отрицательно покачал головой. — Что мне с ее папашей, целоваться, что ли?

— Ты мне эту историю в прошлом году рассказывал, — спокойно сказал Кирилл.

— Да? — нисколько не смутился Игорь. — А я и забыл. Надо же мне было этого битюка как-то растолкать. — Он ткнул Сашку в бок.

— Правда, чего такой кислый? — спросил Кирилл.

— Я не кислый, я сладкий, — ответил Сашка и усмехнулся. — Отстань.

— Как твой конь поживает? — спросил Кирилл.

— Нормально. Сегодня выдал восемьдесят пять.

— Где это? — удивился он.

— В городе.

— Ты опять, что ли, от ментов уходил? — поинтересовался Олег.

— М-гм, — Сашка утвердительно кивнул головой.

— В последний раз это было, когда гитару украли, помните? — сказал Игорь. — Что на этот раз стряслось?

— Ничего. Просто так…

Допив пиво, ребята стали собираться.

— Ты опять тут ночуешь? — спросил Олег.

— Да, — ответил Сашка.

— Только смотри, не спали тут все, как Нерон.

— Постараюсь.

Когда все оделись, Кирилл спросил:

— В следующий раз когда собираемся?

— Давайте недельки через две, — попросил Сашка.

— Почему так поздно? — удивился Игорь. — Что, депрессия?

— Депрессия только у буржуев бывает, — ответил парень. — Мне нужно в одно место съездить, вот и все.

— Ну, как знаешь.

Ребята ушли, и Сашка остался один. Сразу стало как-то тихо и пусто. Но это ему даже нравилось.

Когда утром Саша пришел домой, матери не было.

Вырвав из тетради чистый лист, Саша сел за стол и принялся писать:

«Мамочка.

Прости меня, пожалуйста, за мое вчерашнее поведение.

Я поступил, как последний идиот. Ты не обижайся, такой уж у меня характер, я и сам от него страдаю. Конечно же ты любишь меня, я прекрасно это понимаю. Это какой-то бес во мне сидит. Я его сам ненавижу.

Но я постараюсь исправиться, обязательно постараюсь, вот увидишь.

А теперь о главном: несколько дней меня не будет дома. Я хочу поехать в деревню к деду Степану, ты его помнишь — мы отдыхали у него прошлым летом. Пробуду у него я недельку, может, чуть дольше, так что ты за меня не волнуйся.

Целую тебя крепко.

Твой сын Сашка».

Дописав записку, Саша аккуратно приклеил листок к телевизору, оделся и вышел из дома.

На этот раз он ехал на своем мотоцикле очень спокойно. Не было никакого настроения устраивать родео по улицам Москвы. Подъехав к музею имени Пушкина, парень припарковал мотоцикл у забора.

— Вам простой или студенческий? — спросила кассирша, посмотрев на него поверх очков с толстенными стеклами.

— Простой, — ответил Сашка и высыпал на тарелочку мелочь.

Кассирша сунула ему в руку бумажный огрызок билета, и Сашка поднялся по лестнице.

Он очень любил этот музей и бывал в нем много раз. Ему нравилось бродить в полном одиночестве мимо толп экскурсантов, слушать обрывки лекций, видеть странных людей, благоговейно замерших перед той или иной картиной или скульптурой.

Изредка тихая, размеренная жизнь музея нарушалась какой-нибудь выставкой. Тогда перед зданием выстраивались огромные очереди, а внутри творилось сущее столпотворение. Но и в эти редкие дни музей не терял своей привлекательности, своей магии.

Были у Сашки здесь и свои любимые залы: итальянское Возрождение и импрессионисты.

По натуре своей Сашка не был набожным человеком. Отношения с Богом у него были очень своеобразные. Сашка не был ни атеистом, ни ортодоксом. Он знал, что Бог есть, но как-то не задумывался над этим серьезно. В церковь он заглядывал несколько раз из любопытства, но его раздражало, что он совершенно ничего не понимает из того, что говорит священник и поют певчие на службе. А иконы ему нравились. Со старых, потемневших от времени полотен на него грустными глазами смотрели Христос, Дева Мария, Иоанн Креститель, святые. Взгляды эти способны были проникать в самую душу, в самые отдаленные ее закоулки. Глядя на полотна Боттичелли, Липпи, да Винчи, Перуджино, Саша почему-то хотел, чтобы у всех людей были именно такие глаза…

В зале импрессионистов Саше нравилась одна картина — «Завтрак на траве» Моне. Он и сам не смог бы объяснить почему, но готов был простаивать перед ней часами. Хотя его бурная жизнь никак не сочеталась с этой идиллией.

Вот и сейчас Сашка сразу пошел к импрессионистам. В зале как раз проходила экскурсия. Экскурсовод, молоденькая девушка, объясняла что-то по-английски иностранным туристам. Сзади, как положено, стояло двое искусствоведов в штатском. Они пристально посмотрели на Сашку, но сразу определили, что он им не интересен, и продолжали скучать.

Когда девушка-экскурсовод закончила свои объяснения, один турист ее о чем-то спросил. Английского Сашка не знал и поэтому понял только, что мужчина спрашивает что-то о Сальвадоре Дали. Картин Дали в музее не было, потому что он считался очень реакционным художником. После вопроса экскурсовод поморщилась и стала что-то отвечать. По выражению ее лица Сашка понял, что девушка говорит полную чушь, и ему стало обидно, потому что он очень любил этого художника. Иногда весь мир представлялся ему как картины Дали. «Мир как картины Дали…» — повторил он про себя и улыбнулся.

Постояв еще немного возле группы иностранцев, Сашка вышел из зала и пошел дальше. Остановился ненадолго у египетского саркофага, подумал, что фараон пролежал в нем столько столетий, как в обычной консервной банке, прошелся мимо грандиозных античных скульптур, которые очень напоминали людей, внезапно окаменевших благодаря какому-то колдовству. Мальчик так и не успел вынуть занозу из ноги, кто-то ехал куда-то на коне, его так и не дождались, кто-то не успел добить змею, которая его чуть не укусила. Это только потом их назвали именами богов, а при жизни они были обычными людьми, со своими радостями и проблемами… «Мир как картины Дали…»

Наконец на том конце линии над ним сжалились и после щелчка раздался женский голос:

— Алло, говорите.

— Здравствуйте! — чуть не закричал Сашка от радости. — Могу я поговорить с Олегом?

— Одну минутку, — ответила женщина, — я посмотрю, здесь он или нет. А кто его спрашивает?

— Это Саша.

Трубку положили на стол, видно перед радиоприемником, потому что Сашка услышал припев песни — «Надежда, мой компас земной…».

— Алло, это ты, Санек? — раздался наконец голос Олега, и Сашка облегченно вздохнул.

— Да, это я. У меня к тебе срочное дело.

— А разве ты еще не уехал?

— Нет, еще нет. Слушай, я песню сочинил. Ты можешь разыскать Игоря и Кирилла?

— Это что, срочно?

— Да, очень срочно!

Олег немного помолчал.

— Хорошо, я постараюсь… Но разве нельзя будет это сделать после твоего приезда?

— Нет, нельзя. Я очень прошу тебя, постарайся их собрать. Это очень важно для меня… Ты потом все поймешь. Я буду вас ждать в подвале через час, договорились?

— Договорились, — ответил Олег.

Он ехал по дороге, не замечая, что в глаза ему хлещет мелкий осенний дождь, и повторял про себя слова стихотворения, которое только что сочинил, стараясь как можно лучше уложить их в музыку, которая пришла к нему вместе со словами.

Когда ребята пришли, Сашка был уже в подвале. Он сидел на стуле и играл на гитаре какую-то мелодию.

— Привет! — воскликнул Игорь с порога. — Гениальная идея, она как пожар, правда? Если сразу не потушишь, можно сгореть.

— Быстро раздевайтесь, и будем работать, — коротко сказал Сашка, продолжая играть.

— Вот это я понимаю, — улыбнулся Кирилл. — Наш менестрель опять в форме. Убейте меня, но мне это нравится.

Олег ничего не сказал. Он просто скинул куртку, сел за ударник и стал ждать.

— Ну что, наиграешь нам свою «нетленку»? — спросил Игорь.

— Готовы? — перебил его Сашка.

— Ух ты, как серьезно. Конечно, готовы.

И Сашка стал играть. Это был не рок, не блюз, а что-то совсем другое. Гитара выла и стонала под его пальцами. Друзья внимательно слушали. Потом Олег стал тихонько настукивать на ударнике, задавая ритм. Остальные пока слушали. Потом музыка стихла.

— Ну как?.. — тихо спросил Сашка.

— Теперь понятно, зачем он нас сюда вытащил, — сказал Кирилл.

— Да, это того стоило… — подтвердил Игорь.

— Тогда за работу? — радостно улыбнулся Сашка.

— Подожди, — перебил его Игорь. — Но Олег сказал нам, что это песня. А слова?

Сашка взял со стола листок бумаги и протянул ему.

— На, прочти.

Игорь стал читать, Кирилл тоже, заглядывая через плечо друга. Потом стихи дали Олегу. Тот быстро пробежал их глазами и кивнул головой.

— Ну что, теперь можно? — спросил Сашка.

— Да, можно, — ответил Игорь.

— Тогда я попробую наиграть тебе твою партию. — Сашка отложил гитару и взял бас. — Олег, дай мне две четвертых, только на одних хэтах… хорошо? Я кивну, когда можно вступить большим.

И началась репетиция. Сначала Сашка сыграл партию бас-гитары, потом партию клавишных. Потом друзья долго спорили, потом попробовали сыграть, потом опять спорили, потом играли снова, но уже лучше, чем в первый раз. Песня стала вырисовываться. Через два часа Игорь сбегал в магазин, купил четыре пакета молока, два батона белого хлеба и восемь пачек сигарет. Быстро перекусили и опять взялись за работу.

Да это, собственно, и работой назвать было нельзя. Это было что-то другое, что у художников, писателей, поэтов называется вдохновением. Только здесь было вдохновение, которое захватило четверых молодых парней сразу, захватило до такой степени, что никто не заметил, как за маленьким оконцем под потолком стемнело и на небе зажглись звезды. Ребятам было совсем не до этого, они творили, они создавали, они жили!

Из того, что они говорили, посторонний человек не понял бы ничего. Это была какая-то абракадабра, но друзьям все было ясно.

Когда очередной прогон песни устроил всех, на улице уже светало.

— Ну что, попробуем записать? — спросил Сашка.

— Страшновато… — виновато улыбнулся Олег.

— Не бойся, — сказал Кирилл. — Я и сам боюсь.

Сашка подключил магнитофон, пристально посмотрел на друзей и спросил:

— Готовы?

Все кивнули.

— Тогда с Богом! Раз, два, три, четыре…

Вкус твоих губ сладок.

Вкус твоих губ солон.

Мир, как картины Дали,

Весь твоих глаз полон.

Пел он очень тихо, почти шепотом.

Запах волос дурманит.

Запах волос тревожит.

Слово и в сердце ранит,

И излечить может…

Кем же я был без тебя?

Чем же смогу быть с тобою?

Но, пригубив один раз,

Глотаю взахлеб, как нищий,

Укравший вино хмельное.

Вот и кончается сон.

Опять суета, гомон.

Миг… или час… или жизнь

Мир будет глаз полон…

Когда музыка стихла, Сашка спросил:

— Ну как, нормально или еще разок?

— По-моему — отлично, — тихо сказал Олег.

Игорь согласно кивнул головой.

— Нужно послушать. — Кирилл подошел к магнитофону и перемотал кассету назад. Все подошли поближе и стали слушать.

— Нормально. Даже очень хорошо, — сказал Игорь, прослушав до конца.

— Ну тебе-то самому нравится? — спросил Олег.

Сашка молча кивнул головой.

— Тогда о чем речь?.. Только, знаешь, «суета, гомон» мне не совсем…

Сашка вздохнул.

— Ладно, пора расходиться, — Кирилл посмотрел на часы. — Мне через час на работу.

— Покурим и пойдем, — сказал Игорь.

Все закурили. Сашка подошел к Олегу.

— У меня к тебе одна просьба.

— Да, я тебя слушаю.

— Я собираюсь уехать, ты знаешь. Могу я у тебя оставить свой мотоцикл?

— Зачем? У тебя ведь есть гараж… — удивился Олег.

— Да меня оттуда выперли, — развел руками Сашка. — А у твоего предка гараж есть, я знаю. Я тебе ключи дам, можешь на нем кататься, договорились?

— Лады, — кивнул головой Олег.

Ребята оделись и собрались уходить.

— Ты идешь? — спросил Игорь у Сашки, заметив, что тот даже не оделся.

— Нет, я здесь залягу.

— Ну смотри, пока.

Было десять утра, когда Сашка вышел из подвала. Несмотря на то что он не спал сегодня, усталости он совсем не чувствовал. Голова была чистой, мысли были ясными.

Толкнув стеклянные двери парикмахерской, Сашка вошел внутрь. В очереди сидело два человека — старик и мальчик лет восьми. Старик в поношенном пальто читал газету. Он был седой и почти лысый. Но, пытаясь скрыть свою плешь, он зачесывал волосы с боков на затылок. Волосы все время падали и повисали на висках длинными прядями.

Мальчишка все время крутился и елозил. Видно, строгая мамаша приказала ему вести себя по-взрослому, и он честно пытался исполнить ее приказание, но это у него совсем не получалось. Он забывался, начинал ковырять в носу, пытался заглянуть через плечо старика в газету, которую тот читал. Тогда старик отрывался от чтения и строго смотрел на мальчугана. Мальчуган мгновенно стихал, но ненадолго.

Минут через пять подошла Сашкина очередь.

Он медленно поднялся с лавки и пересел в парикмахерское кресло, которое почему-то очень напоминало ему операционный стол.

— Ну что? — спросила девушка, нависнув над Сашкиной головой. — Как мы будем стричься?

Сашка посмотрел на свое лохматое отражение в огромном парикмахерском зеркале, усмехнулся и ответил:

— Наголо.

— Почему наголо? — удивилась парикмахерша.

— В армию ухожу, — ответил Сашка и достал из кармана повестку. — Вот, видите? — Он помахал повесткой в воздухе и спрятал ее в карман.

Девушка понимающе кивнула, и жужжащая машинка провела по его голове белую линию…

ИСПОЛНЕНИЕ ЖЕЛАНИЙ

Наташе порой казалось, что ее терпение безмерно. Изо дня в день она прятала свою гордость подальше, сдерживая себя, чтобы не сорваться в ответ на очередную Андрееву грубость.

Он словно нарочно испытывал ее.

Чувствуя, что уже на грани, она спешила после занятий к Виане за советом и сочувствием. Торопливо выкладывала новости. Недоумевала, что Виана почему-то больше интересуется ее университетскими делами, а не личной жизнью.

Из разговоров с Мартыновым Виана знала, что вокруг Наташи плетется какая-то интрига. Да и положение планет в Наташиной натальной карте давало повод для опасений. Квадрат Юпитера к Сатурну не сулил ничего хорошего — падение авторитета, унижение, препятствие жизненным целям, и вся эта мистерия проигрывалась в доме тайны.

— Да при чем здесь универ? — отмахивалась Наташа. — Все правильно, Вианочка. Только это касается меня и Андрея. Это я унижаюсь. А авторитета уж точно у меня никакого. Просто в грош не ставит…

— Ты меня не слушаешь, — вздыхала Виана. — Чего же ты хочешь?

— Терпения, — просила Наташа. — Сил и терпения. А остальное я сама преодолею…

Виана с сомнением качала головой, но все же раскручивала над Наташиной головой хрустальный шар, пуская ей в глаза искорки бликов.

И Наташа возвращалась домой, наполненная новой жизненной силой, с непоколебимой верой в то, что она сумеет все преодолеть. И снова жарила, парила, готовила, подавала, молчала, улыбалась, заглядывала в глаза…

И Андрей смягчался… И начинало казаться, что все по-прежнему, до его очередной выходки, после которой у Наташи снова опускались руки.

«Какая сложная штука семейная жизнь, — думала она. — У нас все сводится просто к быту вместе есть и вместе спать. А ведь Андрюшка мне давно уже ничего не рассказывал о своих делах, об учебе… И меня не расспрашивает. Выходит, моя жизнь за пределами дачи ему не интересна?»

— Ну, что новенького? — бодрой улыбкой встречала она его на пороге.

И получала емкий ответ:

— Ничего. Все по-старенькому.

— Ой, а у нас сегодня на зарубежке… — начинала Наташа.

— Елки! — тут же восклицал Андрей. — Спасибо, что напомнила!

И он доставал из сумки кипу привезенных из библиотеки книг.

И к нему было уже не подступиться…

Он носил щегольской Иринин шарфик, игнорируя обиженные взгляды Наташи. А когда она не выдержала:

— Зачем же я его вязала?

Он резонно ответил:

— Ты вязала — ты и носи.

Виана обещала Наташе, что скоро у нее наступит период исполнения желаний, и уговаривала со смехом пожелать что-нибудь огромное, светлое и чистое…

— Слона, помытого в ванне, — фыркала в ответ Наташа.

Но все ждала: ну когда же? когда? А желания все не исполнялись… Самое главное, заветное желание любви и ласки…

Приближалось Восьмое марта. И Наташа загадала, что если Андрей поздравит ее, подарит цветы, устроит ей маленький праздник, то, значит, их любовь не угасла, а просто покрылась паутиной рутинных забот. А если забудет, не придаст значения, то… Ох, даже думать о таком не хотелось.

«Не буду ему напоминать, — решила Наташа. — И спрашивать не буду. Захочет уехать — пусть катится. Значит, я ему не дорога».

И ждала, затаив дыхание, все предпраздничные дни. Нужно быть слепым и глухим, чтобы забыть о поздравлении, когда вокруг, на курсе, на кафедре, вся мужская половина скидывается на цветы своим дамам, обсуждает подарки, а на улицах у цветочных ларьков вьются длинные очереди, состоящие сплошь из представителей сильного пола…

…Весь вечер накануне праздника Наташа приводила себя в порядок. Хотелось быть ослепительно красивой. Она грела воду в ведрах, мыла голову, драила тело жесткой варежкой.

«Ну разве я уродина? — она разглядывала себя, скользя мыльной пеной по грудям и бедрам. — У меня стройные ноги… и талия тонкая…»

Потом она резала традиционный «оливье» и сама над собой насмехалась:

«Если Андрюшка меня не поздравит, поставлю ему утром на завтрак и скажу: «С Женским днем, любимый».

На «мужской» день она закатила ему настоящий пир, и ни слова упрека не произнесла, хотя он вернулся из Москвы последней электричкой, уже в третьем часу.

Наташа с удовольствием вспомнила, каким нежным и ласковым он был в ту ночь, просто необыкновенным. Снова называл Таткой, своей половинкой и совершенно искренне говорил, что ему ужасно повезло с женой.

Она не знала, что Андрей, возвращаясь к ней из Ирининой койки, чувствовал себя нашкодившим котом, и готовился к скандалу, выяснению отношений, придумывал оправдания… И был действительно тронут тем, что Наташа кротко сидела у накрытого стола и старалась всячески угодить…

«А теперь его очередь», — решительно сказала себе Наташа.

Она понюхала подаренный однокурсниками букетик подснежников. Какой дивный, тонкий запах… Хочется нюхать еще и еще… Она просто не могла оторваться, как наркоманка от кокаина… Интересно, Андрей принесет цветы? Что-то он задерживается… Может, в очереди стоит… бедненький…

Но вот он ввалился наконец в дверь, такой пьяный, что едва на ногах держится…

— На-таш-ка… — заплетающимся языком пробормотал он. — Не ругайся, мы от-ме-чали…

— А я и не ругаюсь…

Она поспешила ему навстречу, чтобы помочь раздеться — у него пальцы никак не могли справиться с пуговицами… и вдруг отшатнулась… Какой жуткий запах! Тошнота резко подступила к горлу, и Наташа едва успела отскочить обратно в кухню, зажав нос и рот.

— Я тебе противен? — обиженно заявил Андрей. — Я могу уйти…

— Нет, что ты… Я сейчас…

Наташа судорожно переводила дыхание, стараясь справиться с приступом дурноты.

Что это с ней? Как странно… Реагирует на запахи, как беременная овчарка… Как беременная?.. Не может быть!

— Не возись, я ужинать не буду…

Андрей с трудом скинул куртку на пол и поплелся в спальню.

Кровать тяжело застонала — так резко он на нее упал.

Он, может, и не напился бы так, но Ирка испортила все настроение. Ей, видишь ли, не хватило букета мимозы. Она надула свои вызывающие губки и вопросила:

— А где подарок?

— Я — твой подарок, — попробовал отшутиться Андрей.

Не мог же он ей объяснить, что совершенно запутался в своих долгах, что отдает стипендию Наташке — на питание, а отцовских денег катастрофически не хватает.

А Ирина, просто как фурия, раздула презрительно ноздри.

— Пусть такие подарки другие дуры принимают! — и швырнула его мимозу обратно.

И разразилась упреками, что он ее не любит, не ценит, да и просто цены ей не знает. Что это унизительно, когда мужчина сует любимой сухую веточку.

— Я же не прошу бриллианты! Но можно хоть элементарно позаботиться о том, чтобы доставить мне удовольствие! — гневно бросала она ему в лицо. — Ты мужчина — только в постели. А как встаешь — так просто сосунок!

— Ну и катись к настоящим мужчинам! — обиделся Андрей.

— С удовольствием, — парировала Ирина.

— С днем шлюхи! — крикнул ей вслед Андрей и отправился с горя к ребятам.

«Хрен с ней… Сама прибежит… — лениво думал он, проваливаясь в бешено вертящийся туман. — Кошка… Все кошки в марте бесятся…»

…А Наташа сидела на кухне, прислушиваясь к новым ощущениям и боясь поверить, что ее предположения верны…

«Может, я отравилась? — она загибала пальцы, подсчитывая дни. — Так не бывает… Эта неделя была безопасной… Разве можно почувствовать токсикоз через несколько дней? А как у меня было в прошлый раз?.. Ой, да я почти полтора месяца ничего не замечала… Значит, это не то…»

Но ужасно хотелось поверить, что это правда. Исполнение желания. Чудесное. Нежданное. Противоречащее всем медицинским справочникам. Она хотела родить сына. И вот…

«А может, дочку? — подумала она. — Говорят, что женщины по-разному себя чувствуют, когда ждут девочку, и когда мальчика… Ну и пусть девочка… Кто угодно… Хоть сразу оба… Лишь бы я не ошиблась…»

Она прислушалась к мощному храпу Андрея.

Сказать ему? Пожалуй, не стоит. Еще рано. Надо самой хорошенько убедиться… Интересно, он обрадуется? Конечно, обрадуется, ведь он так ждал того малыша, так переживал, что они его потеряли… Нет, не стоит говорить. Вдруг это ошибка? Он понадеется, а потом разочарование…

Но желание поделиться этой нечаянной радостью просто распирало Наташу. Нет, она пойдет и разбудит его прямо сейчас. Невозможно молчать просто ни минуты…

Она вошла в спальню, наклонилась к Андрею и снова отшатнулась. Ну и перегар!

Он спал поперек кровати, одетый, неловко подвернув руку, но Наташа не могла даже мгновения выдержать рядом, не говоря о том, чтобы раздеть его и уложить.

Она постелила себе на диванчике в большой комнате и вытянулась под одеялом, положив руки на живот, словно могла пальцами прощупать там, в глубине, крошечную точечку зарождающейся жизни…

Он, наверное, и правда не больше точки… Надо же, такая кроха, а уже сколько претензий: это нюхай, это не смей… Каприза какой…

«Вот теперь я настоящая женщина… Будущая мать… как это здорово звучит… И здорово, что я почувствовала это в Женский день. Это мой день…»

…Андрей проснулся утром с помятой рожей и такой сводящей скулы жаждой, что жить противно было. Мысль, одна, большая и неповоротливая, еле пошевеливалась в голове.

«У меня есть мысль, и я ее думаю», — это про Андрея.

«Надо Наташку поздравить. В сумке мимоза. Не забудь мимозу достать…»

Он с трудом поднялся и поплелся в коридор за сумкой. Чахлая веточка, засунутая среди книг, совсем скукожилась. Сначала Ирина ее швыряла, потом Андрей мял, втискивая сгоряча в сумку.

«Ладно, сойдет, — решил он. — Не дорог подарок — дорога любовь».

Наташа уже поставила на стол салат и шампанское и стояла перед ним в дверях такая чистая-чистая, словно светящаяся, с загадочной счастливой улыбкой на губах. И ждала…

— Ну, с днем Розы Люксембург, — он сунул Наташке веточку.

— Я знала, что ты не забудешь… — она тихонько засмеялась.

— Забудешь тут… — протянул Андрей. — Когда за каждым цветочком драка…

— Ты ее в драке отбил? — Наташа погладила пальчиком надломленную ветку. — Бедненький… Как вам досталось…

Он решил не вдаваться в подробности, только кивнул и жадно кинулся к шампанскому.

— Во! То, что надо!

Он дрожащими руками откупорил его, плеснул себе в бокал и мгновенно опрокинул в рот. Плеснул еще, поднес к губам… и глянул на Наташу.

— Ох, прости… Душа горит…

— Ничего… — она улыбнулась. — Ты только дыши в сторону, ладно?

— Это еще почему? — не понял он.

— Есть причина, — она загадочно посмотрела на него. — Ты сначала поешь, а потом я скажу, а то подавишься.

— Да? — настороженно протянул он. — Нет уж, лучше сразу.

— Ну ладно… — Наташа не в силах была сдерживать в себе рвущуюся наружу радость. — Я беременна.

Она гордо посмотрела на него, ожидая ответной реакции.

— Не может быть…

У Андрея вытянулось лицо… Человек и так с похмелья, а тут еще такие сюрпризы…

— Может… — смущенно потупилась Наташа. — Я посчитала.

— Через два дня еще незаметно…

— Через неделю… — поправила его Наташа.

— А… ну да… — он смутился. Чуть не влип.

Наташа выжидательно смотрела ему в лицо, а он все никак не мог собраться с мыслями. У них будет ребенок? Зачем? Это значит, каждый вечер ему придется сидеть рядом, помогать купать и пеленать, таскать из Москвы продукты, греть воду для пеленок… А когда же жить ему, Андрею? Его жизнь на этом закончится. Он превратится в колесико, необходимое для функционирования сосущего и орущего существа. Ох, еще и орущего. Значит, ночью не высыпаться…

— Ты что, не рад? — настороженно спросила Наташа.

Андрей замялся…

— А может, ты ошиблась?

Наташа помотала головой, словно отгоняя от себя эту мысль.

— Ты уверена? — снова переспросил Андрей.

— Ну да…

— Мне кажется, надо еще подождать… а потом решать… — Андрей словно пытался оттянуть этот разговор.

— Но меня же тошнит, — воскликнула Наташа. — Я же чувствую! Все, как в прошлый раз!

— Ну, не знаю… — протянул Андрей, ковыряя вилкой в салате.

— Чего ты не знаешь? — насторожилась Наташа. — И что решать?

Андрей молчал. У него язык не поворачивался сказать ей, что он не хочет этого ребенка. Что он его свяжет по рукам и ногам и еще сильнее привяжет к Наташе. А ему хотелось свободы, только свободы… независимости… Оставалась слабая надежда, что тревога окажется ложной… Но он же сам видел, как Наташка шарахается от запахов. Правда, похоже на токсикоз…

— Ну… — осторожно начал он. — Я не знаю… Нам надо подумать, стоит ли… сейчас… Ведь нам некому помочь… И твоя учеба… А это не опасно?..

У Наташи расширились глаза от удивления.

— О чем ты говоришь, Андрюша? — тихо сказала она. — Неужели ты думаешь, что я смогу от него избавиться? Он появился — значит, ему суждено родиться… Ты только послушай… Может, это опять тот наш сыночек… Виана говорит, что души переселяются. Приходят и уходят… Может, та душа не ушла и теперь опять решила воплотиться у тех же родителей. Ведь ему помешали родиться… а мы его так ждали…

Андрей ошарашенно посмотрел на нее.

— Ты совсем рехнулась с твоей Вианой? Какие души? Какие воплощения? Это же бред… пойми…

— Не бред… — упрямо сказала Наташа. — Ты не понимаешь. А я знаю. Это снова тот же самый сын. И я его рожу.

Андрей протяжно вздохнул. Вот же упрямая… То кажется, что из нее веревки вить можно, а то вдруг упрется, как баран, и не слушает никаких доводов… Характер…

— Но тебе же, наверное, еще нельзя напрягать организм, — с показной заботой сказал он. — Тебе вредно. Спроси у Вианы.

— Спрошу, — пообещала Наташа. — Но все равно, вредно, или полезно, я его оставлю.

— А вдруг… а вдруг ты умрешь? — внезапно спросил Андрей. — Что тогда?

— Перестань, — попросила Наташа. — Почему я должна обязательно умереть? Не пугай меня…

Ей вдруг стало понятно смятение Андрея. Он волнуется за нее. Боится ее потерять… Помнит страшные дни, проведенные у ее постели, и не хочет повторения…

Она ласково тронула его руку и прижалась к ней щекой.

— Андрюшенька, любимый… — прошептала она прерывающимся от острого чувства нежности к нему голосом… — Не волнуйся… Все будет хорошо… Вот увидишь… И мы опять будем счастливы… как раньше… только втроем…

Ну как ей объяснить, что его влечение к ней теперь не более чем привычка. Что он не хочет, чтобы его засосало в трясину нудных, изматывающих обязательств. Что, наконец, его влечет к другой женщине, да и, честно говоря, не к ней одной. Что он повзрослел и стал новыми глазами смотреть на женщин, замечая, как много вокруг красивых и желанных, и недоумевая, как он мог не видеть этого раньше. Наташа просто хочет привязать его к себе, она чувствует, что он отдаляется, и хватается за любой шанс. Он появился, и она хочет его использовать. И все. Или она думает, что он до сих пор вериг в вечную неземную любовь? Чушь какая…

А Наташа все еще прижималась щекой к его руке и ждала. Ждала, что он приласкает, утешит, обнадежит, пообещает бесконечного счастья…

И Андрей не смог произнести вертящиеся на языке хлесткие фразы…

— Ну ладно… Там видно будет… — промямлил он.

— Что… видно? — подняла на него глаза Наташа.

— Посмотрим, как ты будешь себя чувствовать…

«Кажется, он не рад… — недоумевала Наташа. — Но почему? Ведь именно теперь у нас все должно измениться к лучшему… Андрюшка, ты не разочаруешься… Мы будем счастливы, будем. Конечно, это так неожиданно… Даже я еще не привыкла к этой мысли… А с каждым днем мы будем все больше привыкать к тому, что сможем стать родителями… Ведь девять месяцев — это так много… Я уверена, что ты будешь рад… Ты тоже будешь ждать его…»

Но все равно, как ни уговаривала себя Наташа, в душе остался смутный осадок какого-то нехорошего предчувствия…

Не так Андрей смотрел, не так реагировал и говорил не то, что, с ее точки зрения, должен был сказать…

ПАСКВИЛЬ

Когда Наташа входила в здание университета, перед ее ногами шлепнулся на пол и рассыпался на мелкие частицы кусок цемента. Девушка вздрогнула и инстинктивно подняла голову. На огромных лесах ползали под потолком рабочие и счищали старую штукатурку. Ремонт, как всегда, затеяли не вовремя.

— Денисова, салют! — закричала Светка, уже бегущая в аудиторию. — Догоняй!

— Свет, мы в какой?! — крикнула ей вслед Наташа, но Светка ее уже не слышала.

Пришлось идти к доске объявлений. Из-за ремонта теперь все занятия шли в других, непривычных аудиториях.

— Наталья Денисова? — услышала она за спиной и обернулась. Доцент по марксизму стоял за ее спиной.

— Да.

— Пройдемте. — Доцент двинулся вперед, заложив руки за спину.

«Прямо следователь, — улыбнулась Наташа. — Как в кино».

Ростислав Леонидович вошел в кабинет, указал Наташе на стул, а сам, раскрыв шкаф, достал оттуда листки и бросил перед Наташей на стол.

— Ваша работа?

— Моя. — Наташа сразу узнала свой черновик, отданный Мартынову не так давно.

— И вам не стыдно? — спросил доцент.

— Стыдно? — переспросила Наташа. — А собственно говоря, за что? Что вы от меня хотите?

— Я чего хочу?! — Ростислав запыхтел от негодования. — Вы позорите весь коллектив! Хотите, чтобы на всех нас опрокинулся ушат дегтя?

«Как высокопарно…» — отметила про себя Наташа.

— Это же пасквиль! — доцент схватил черновик и потряс им в воздухе. — Нужно додуматься, чтобы выбрать такую тему для курсовой! И кто вам, интересно знать, посоветовал такое? Кто так удружил?

— Никто, я сама, — железным голосом сказала девушка. — Не кричите на меня. Вы не имеете права.

— А ты имеешь право заниматься идеологическими диверсиями? — Ростислав бешено вращал глазами. — Еще молоко на губах не обсохло… Ты в своем уме, девочка моя? Ты вообще соображаешь, что делаешь? Какая Блаватская? Ты бы еще Гитлера процитировала! А что? Неплохо бы получилось! Он как раз книгу написал, «Моя борьба» называется. Специально для тебя старался!

— При чем здесь Гитлер? — вскричала Наташа. — И пожалуйста, обращайтесь ко мне на «вы», никакая я вам не девочка!

— Ух ты! Как заговорила! Ну прямо Зоя Космодемьянская перед расстрелом! — зло засмеялся доцент.

— Зою Космодемьянскую повесили, — уточнила девушка.

— Вот именно! — Ростислав Леонидович вдруг перестал ерничать. Он схватил стул и пересел поближе к своей ученице. Теперь он говорил тихо, почти ласково. — Ты хочешь, чтобы и нас повесили, да? Чтобы мы лишились всего — работы, званий, средств к существованию? Чтобы нас выперли из университета поганой метлой, пинком под зад?

— Нет, не хочу… — Наташа действительно не понимала, из-за чего доцент так сильно рассердился. Что она сделала такого плохого? Почему нельзя объяснить человеческим языком? К чему вся эта патетика?

— Она же фашистка, эта Блаватская, понимаешь? Ненормальная, выжившая из ума старуха, — доцент механически положил ладонь на Наташино колено, но, вовремя опомнившись, отдернул руку. — Над ней весь мир смеется… А ты ее обожествляешь, восторгаешься ею… Это вызов обществу, да?

— Никакой это не вызов, — рассудительно отвечала Наташа. — Просто в курсовой работе я постаралась как можно яснее выразить свое личное мнение… Вот и все… А еще я поняла, что во многих статьях и научных трудах Блаватскую несправедливо очерняют. Она совсем не такая, как ее описывают… И в ее трудах нет никакого фашизма. Ни капельки. А вы сами читали Блаватскую?

— Конечно, читал, — не моргнув глазом соврал Ростислав Леонидович. — И полностью разделяю сложившееся о ней общественное мнение. Таким псевдофилософам не место в нашем обществе.

— Очень жаль, — вздохнула девушка. — Значит, невнимательно читали… Она гениальная женщина. Таких, как она, по пальцам можно пересчитать… А что касается коллектива… У меня и в мыслях не было как-то опорочить его, бросить пятно позора.

— Ну нельзя, понимаешь? — теперь уже доцент говорил совсем по-дружески, словно они с Наташей росли в одном дворе. — Есть такое слово — «нельзя»… Признайся, что ты совершила ошибку. Она вполне исправима, достаточно только переписать курсовую, взять другую тему. И все! Инцидент будет исчерпан.

Наташа долго молчала, прежде чем заговорить. Она находилась в необычайном смятении, мысли кружились в ее голове и никак не складывались в одну правильную цепочку. Недоставало нескольких звеньев… Как тетрадь оказалась у доцента? И если это сделал Мартынов, то зачем? На него совсем не похоже… Но ведь Ира предупреждала… Какими-то намеками, но предупреждала… Неужели она старалась при этом не выдать отца, всячески прикрывала его? Странно, все очень странно…

А Ростислав Леонидович поглядывал на часы. Лекция уже началась, он опаздывал. Нужно закругляться…

— Можно один вопрос? — Наташа посмотрела доценту прямо в глаза. — Какое вы, педагог научного коммунизма, имеете отношение к кафедре зарубежной философии?

— В смысле?

— В прямом. Кто вам подкинул черновик?

— Ну вот опять… — выдохнул Ростислав. — Опять эти конспираторские штучки… «Подкинули»… Ничего мне не подкидывали… Я получил вашу курсовую от… А впрочем, это не ваше дело. Вы будете ее переписывать или нет?

— Кто дал вам тетрадь? — голос девушки задрожал от гнева.

— Вы перепишете курсовую работу?

— Отвечайте, кто вам дал черновик? — Наташа привстала со стула. — Кто?..

— Э! — Ростислав Леонидович резко отмахнулся. — Сами знаете кто! Последний раз спрашиваю, вы перепишете?

«Мартынов… Мартынов… Как же так?.. — сердце девушки сжалось и противно заныло. — Предал… Подло предал…»

— Нет! — твердо сказала она. — Моя курсовая останется без изменений. И делайте, что хотите. Мне все равно… Устраивайте публичный суд, бейте плетьми… Я не чувствую за собой никакой вины… Я не могу врать, надоело… Дайте мой черновик!

— Нет уж, позвольте, — доцент отпрянул и почему-то попятился к окну. — Это останется у меня. А вас я не имею права больше задерживать. Мне все предельно ясно. Вы неблагоразумны, Денисова. Ох, как неблагоразумны и неблагодарны… Другая на вашем месте прыгала бы от радости, узнав, что такой добрый человек, как я, пытается спасти вас от беды… У вас есть возможность избежать неприятностей… Я даю вам последний шанс… До завтрашнего утра я не буду докладывать начальству… Завтра утром вы скажете мне о своем окончательном решении… Молю вас, опомнитесь… Мне искренне жаль вас… Поверьте, я желаю вам только добра…

— Благодарю… — прошептала Наташа. — Я подумаю… До свидания…

Она вышла из кабинета и стремглав побежала в аудиторию, где проходил семинар. Ее ноги стали как будто ватными, по телу пробегала мелкая, холодная дрожь, к горлу подкатывал горький комок.

«Неужели не бывает настоящих друзей? Неужели дружбы как таковой не существует? — думала Наташа. — А как же тогда жить? И зачем жить? Ради чего? Чтобы, совершая подлость за подлостью, презирая чистые человеческие отношения, подниматься по карьерной лестнице, стараться отхватить себе побольше других? Нет, я так жить не согласна… Лучше уж умереть, чем мириться с несправедливостью… Нельзя же всегда, когда тебя бьют по щеке, подставлять другую! Нужно отвечать, бороться! Бороться…»

Мысли о Владимире Константиновиче ни на минуту не покидали девушку. На семинаре ее спросили о чем-то. Она что-то невнятно отвечала, запинаясь и путаясь в словах. Поставили «удовлетворительно». Нестрашно, еще можно успеть исправить. Потом, после того, как все это закончится…

Наташа ждала встречи с профессором, она просто хотела посмотреть ему в глаза… Получается, Ростислав Леонидович и в самом деле желал ей добра, старался уберечь… Интересно, а как Мартынов заговорит с ней? Наверняка же он еще и не подозревает, что его предательство раскрыто… Будет улыбаться, по-отцовски обнимет ее, обязательно справится о здоровье… Да, Наташа от кого угодно могла ожидать подлости, даже от Андрюши, но только не от Владимира Константиновича…

«Я думала, он какой-то особенный, — усмехалась про себя девушка. — А оказалось, что такой же, как и все остальные… А может, и хуже… Обидно…»

Наташа сейчас ощущала себя самым несчастным человеком на земле. Все остальные проблемы и невзгоды будто отошли на второй план… Осталась только горечь… Горечь от несправедливой обиды…

Однокурсники упорно тащили Наташу в кино, за два свободных часа между парами можно было успеть. Девушка всегда несколько смущалась, когда ей приходилось отказываться, придумывала немыслимые отговорки, но на этот раз она отказалась наотрез. Оправдываться ей даже не приходило в голову.

«Просто не пойду, и все!» — так заявила она.

Товарищи удивленно пожали плечами, недоуменно попереглядывались и отправились в ближайший кинотеатр без Наташи. В кои-то веки Денисова не составила им компании. Что она будет делать эти два часа? Слоняться по зданию университета, просиживать юбку в столовке? Скучно ведь…

— У нее, наверное, женское периодическое недомогание, — оправдывая странное поведение сокурсницы, предположила Галя, отличница и секретарь комсомольской организации, девушка прямая и твердая. — Ребят, оставьте Наташку в покое. Ей сейчас свет не мил. С каждой бабой такое случается раз в месяц.

А Наташа не могла больше находиться в учебном заведении, которое в одно мгновение опротивело ей. Она решила сбежать с занятий и первой же электричкой уехать в Томилино. Там хотя бы можно отвлечься от всего этого кошмара, успокоиться, прийти в себя и оценить сложившуюся ситуацию… И пожаловаться Андрею, он пожалеет и посоветует, как быть дальше…

Но напоследок Наташа решила все-таки повидаться с Владимиром Константиновичем.

Его не было в аудитории, в которой он обычно преподавал… Не пришел еще… Ах, да… У него сегодня первая пара свободная…

«Наверняка встал сегодня попозже, отоспался хорошенько, — думала девушка, спускаясь по лестнице. — Кофейку попил… Теперь самое время поучить детишек жизни… А как же еще? Профессор, уважаемый всеми человек, светлая голова, национальная гордость…»

Наташа так сильно возненавидела Мартынова, что даже сама испугалась этого. Попадись он ей в эту минуту на пути, она, не задумываясь, принялась бы его душить, царапать… Пелена гнева застилала Наташины глаза, и, оказавшись в гардеробе, девушка даже не заметила профессора, когда столкнулась с ним нос к носу. Она прошла бы мимо, если бы Владимир Константинович не окликнул ее.

— Наташа! — его лицо засветилось радостью. — Наташа, что с вами? Чуть с ног меня не сбили… Вы хорошо себя чувствуете?

«Улыбается… Я ожидала увидеть эту улыбочку… — подумала девушка, как бы не обращая на Мартынова никакого внимания. Она торопливо одевалась. — Естественно, он добился своего, теперь можно и поулыбаться… Интересно: что дальше?»

— Хорошо, — сказала она. — Я себя чувствую прекрасно, как никогда в жизни. Не стоит беспокоиться…

Мартынова удивил ее холодный тон, но он поначалу не придал этому особого значения. Кто его знает, может, Наташа на семинаре плохо ответила? А женщины народ слабонервный, из-за всякой ерунды в истерику готовы бросаться.

Наташа накинула пальтишко и чуть подтолкнула профессора плечом, чтобы тот дал ей пройти, не торчал на дороге. От этого толчка Владимир Константинович пошатнулся и, с трудом удержав равновесие, оперся о вешалку.

— Наташа, вы что? — недоуменно воскликнул он.

— Извините, не хотела… — вполоборота бросила девушка. — Искренне прошу прощения… Кстати, спасибо вам…

— Спасибо?.. — еще больше удивился Мартынов.

— За все хорошее спасибо. Желаю счастья в личной жизни… — и Наташа быстрым шагом направилась к выходу.

Профессор нагнал ее уже на улице. Наташа шла, загребая ногами грязную жижу, пригнувшись и опустив голову, напоминая собой конькобежца.

— Вы мне… Можете объяснить?.. — Мартынов на бегу пытался сорвать с шеи мохеровый шарф. — Почему?.. Что я такого?.. Не понимаю… Постойте же… Я давно уже не мальчик… Мне тяжело… Я устал…

— Вы опаздываете на занятия, профессор! — крикнула Наташа. — Бегите в обратную сторону, у нас с вами разные направления!

— Да черт побери! — Владимир Константинович не мог более выдерживать нелепой гонки, сделав решительный рывок, Мартынов умудрился схватить девушку за рукав пальто. — Стоять!!!

— Пустите меня! — Наташа вырывалась, но оказалось, что профессор вцепился в нее мертвой хваткой. — Не прикасайтесь! Вы не имеете права! Оставьте меня в покое!

Получилось довольно-таки комичное зрелище — посреди улицы отчаянно боролись молодая девушка и мужчина, приближавшийся к пенсионному возрасту. Силы их были примерно равны. Во всяком случае, после минутной схватки никому не удалось одержать победы… Среди прохожих, с любопытством взиравших на эту сцену, попадались и ученики Мартынова. Вот уж кто испытал настоящее потрясение, так это они… Стараясь делать вид, что они ничего не замечают, что ничего удивительного не происходит, студенты-старшекурсники вжимали головы в плечи и проходили мимо.

— Что случилось? — профессор все еще не отпускал Наташиной руки. — Вас кто-то обидел? Признавайтесь, я же вижу, что с вами творится!

— Вы сами все прекрасно знаете… — разъяренно сверкала глазами девушка. — Не притворяйтесь, не прикидывайтесь дурачком! Хватит играть со мной в игры!

— Какие игры, Наташа? О чем вы говорите? — только сейчас Мартынов уверился в том, что Наташа действительно обижена именно на него. Иначе как объяснить ту отчаянную агрессивность, с которой девушка боролась с профессором?

«А ведь он искренен, не каждый человек способен так искусно притворяться, — подумала вдруг Наташа. — А может, он не виноват? Но как тогда тетрадь оказалась у Ростислава Леонидовича? Нет, только Мартынов мог это сделать… Только он…»

Наташа уже не сопротивлялась. Она молча стояла и почему-то боялась смотреть профессору в глаза. Ей так не хотелось увидеть в них обман, ложь, хитрость, лукавство…

У Наташи промокли ноги, старенькие сапожки вконец прохудились. Девушку бил озноб, не то от холода, не то от нервного стресса…

— Давайте отойдем в сторонку… — предложил Владимир Константинович. — Сядем на скамеечку, и вы мне все расскажете. Хорошо? Только не убегайте, я выдохся… Пожалейте…

Мартынов говорил с Наташей, как обычно врач-психиатр говорит со своим пациентом, подбирая каждое слово. И голос, при этом был мягкий, ласковый, убаюкивающий, внушающий доверие…

Доверие… А можно ли кому-нибудь доверять в этой жизни после того, что произошло? Можно ли теперь кому-нибудь излить душу, пооткровенничать, не опасаясь подлой, бессовестной огласки?..

— Зачем вы это сделали?.. — тихо спросила Наташа. — Зачем?..

Домой Владимир Константинович вернулся позже обычного. Не зажигая света и не раздеваясь, прошел на кухню, оставляя на паркете мокрые, грязные следы. Там он отпил из чайника кипяченой водички, а потом долго стоял у окна. Оперся на подоконник и рассеянно смотрел на неоновую вывеску продуктового магазина. Сердце ныло… Нестерпимо ныло…

Произошло то, чего не должно было произойти… В голове не укладывается… И все случилось так неожиданно, исподтишка… Всегда неприятно получать удар в спину… Вдвойне неприятно получить этот удар от родного человека, которого любишь, которому посвятил всю свою жизнь…

Раздался телефонный звонок. Мартынов снял трубку. На другом конце провода опять молчание. В который раз за последнее время… Лишь чье-то дыхание да далекое позвякивание трамвая. Абонент находится в телефонной будке…

— Алло, говорите… — нетерпеливо произнес профессор. — Я вас слушаю!

Вместо ответа послышались короткие гудки.

Владимир Константинович швырнул трубку на рычаг. При этом аппарат упал со столика, но не разбился, а только натужно застонал, словно ему было больно…

Как больно… Мартынов чувствовал себя столетним стариком. Обессилевшим, одиноким, никому не нужным стариком… Наташа все ему рассказала… Все… Нет, она не плакала, хотя ей и хотелось заплакать, слезы подкатывали к ее глазам… Он не оправдывался, как каждый, кто ни в чем не виноват, а всячески старался успокоить девушку, но, судя по всему, безрезультатно… История с черновиком поставила его в тупик, он поначалу даже подумал, что все это какой-то страшный, необъяснимый сон… Как курсовая работа могла оказаться у доцента кафедры научного коммунизма? Не выросли же у нее крылья? Конечно же ответ на вопрос Мартынов нашел быстро, но от этого ему не стало легче… Он вспомнил, как хитро и боязливо бегали глаза Ирины, когда он искал пропажу… Зачем же она выкрала черновик? Хотела тем самым свести счеты с Наташей, подставить ее? Ведь при желании содержание курсовой без труда можно извратить, исковеркать, переврать… Тем более что работа основана на творчестве Блаватской… Ох, нужно было сразу отсоветовать, такая опасность всегда существовала… Ростислав Леонидович способен на любую подлость… Поздно… Наташа и Ирина встречаются в университете каждый день… Теперь их встречи могут быть крайне нежелательны для обеих, мордобой не исключен… Будь он на месте студентки Денисовой, не раздумывая бы поколотил подлую интриганку. Нет, Наташа не такая… Она все стерпит, но сохранит гордость, не станет унижаться, опускаясь до уровня своей обидчицы… Она умеет прощать… Прощать даже в тех случаях, когда необходимо наказать, повергнуть врага… По сути дела, Владимир Константинович находился отныне меж двух огней, и лишь он один способен был предотвратить катастрофу… Нет сомнений, что Наташе угрожает опасность. Опасность, о величине которой девушка даже не догадывается… В худшем случае не исключен разбор персонального дела. А это означает незамедлительный вылет из университета. Вылет с позором, без права восстановления… Не многие способны пережить такой удар судьбы. Он должен спасти Наташу… Должен… Но поверила ли она ему? При расставании она смотрела на него так странно…

Снова зазвонил телефон. И снова молчание, только на этот раз проехал не трамвай, а грузовик…

«Доцент дал Наташе срок подумать до завтрашнего утра… — Владимир Константинович расхаживал взад-вперед по комнате. Он все еще был в пальто. — Завтра утром, если девушка не согласится переписать курсовую работу, он пойдет докладывать начальству… Сволочь… Естественно, он найдет и выделит красным карандашом скользкие места и истолкует их по-своему… А как обрадуются в партийной организации и в комсомоле! Давненько не предоставлялась возможность устроить публичное судилище! Это ведь так интересно, захватывающе растаптывать человека, когда он один, а нас много… Силы неравны… Придется отступить, иного выхода нет… Я самолично выберу новую тему. И пусть пишет как надо, как это принято… С нужными цитатами, с примитивным мышлением… Только так можно уберечься… Только так…»

Мартынов вознамерился приступить к работе незамедлительно. Он сбросил с себя верхнюю одежду и принялся рыскать по книжным полкам. Затем, найдя необходимые брошюры, уселся за стол, открыл новенькую тетрадь и с отвращением начал выводить в ней прямолинейные и косноязычные фразы. За этим занятием и застала его Ирина.

Она тихонько открыла дверь и с грациозностью пантеры прошествовала в свою комнату. Отец даже не слышал, как доченька вошла.

Ирина позволила Ростиславу Леонидовичу проводить себя до дома и еще раз поцеловать. Девушка находилась в превосходном расположении духа. Все шло точно по плану. После занятий они нашли в курсовой студентки Денисовой столько двусмысленных выражений, что их с лихвой хватит на несколько смертных приговоров. Доцент клюнул и с аппетитом проглотил наживку. Скоро с Наташей будет покончено.

Ира приняла душ, стараясь смыть с себя невидимые следы липких прикосновений Ростислава Леонидовича. Все-таки это мерзко — изображать любовь с человеком, которого презираешь и ненавидишь всей душой…

Облачившись в шелковый халатик, девушка с некоторой опаской заглянула к отцу. Она знала, что предстоит нелегкий разговор, но совсем не желала откладывать его на более поздний срок. Какая разница, когда ругаться? А ругань предстоит знатная, скандал неотвратим… Обнаружил ли папа пропажу или же еще надеется отыскать заветную рукопись?

Первое, что бросилось в глаза — его сгорбленная спина. Сидит пишет что-то… Пальто бросил на кровать… Знает или нет?

— Хелло, Платоша, — непринужденно поприветствовала Ирина отца.

Владимир Константинович вздрогнул и сразу же закрыл тетрадь.

— Здравствуй… — сказал он, не оборачиваясь.

— Чего такой хмурый? — девушка подошла к папе и сзади обняла его. Нежно-нежно так обняла, как самая образцовая в мире дочь. — Что головушку повесил? Устал, да? Намотался? Намаялся со своими дебильными студентами?

Мартынов никак не реагировал на сюсюканья Ирины. Он сидел недвижно, барабаня пальцами по столу, что выдавало его нервозность. Девушка сразу это заметила.

— Ути, мы какие расстроенные, — голосом Степашки залебезила она. — Ути, мы какие сердитые…

— Ирина… — Владимир Константинович резко встал и зачем-то прикрыл дверь, будто их кто-то мог подслушать. — Перестань кривляться. Лучше помоги рукопись найти. Нигде ее нет… Словно испарилась…

— Да куда она денется? — равнодушно сказала Ира. — Наверняка за батарею завалилась.

— Смотрел уже… Нет… — вздохнул профессор. — Все облазил…

— А под шкафом? — девушка опустилась на колени и начала целеустремленно ползать по полу, нарочито заглядывая под гарнитур. — А здесь?

Мартынов не удержался и со всей силы отвесил дочке шлепок такой силы, что она ткнулась головой в шкаф.

— Ты чего, с ума сошел?! — завопила Ира, вскакивая. — Белены объелся?! А если я тебе так же?

— Как ты разговариваешь с собственным отцом, а? Не стыдно тебе? — очень спокойно, даже с улыбкой говорил Мартынов. — Я тебя воспитывал, кормил, поил, а ты — «с ума сошел»… Нехорошо. Придется преподать тебе урок, чтобы впредь уважительно относилась к родителю. Ну-ка, ложись на тахту да халатик задери. Я же должен видеть, куда бить! — тут он взмахнул рукой, и кожаная полоска брючного ремня просвистела в воздухе почище пастушьего хлыста.

Ирина ошарашенно смотрела на отца. За всю жизнь отец и пальцем к ней не притронулся. Она по-настоящему испугалась, Мартынов не шутил…

«С ума сошел… — с ужасом подумала девушка. — Или напился до чертиков… Убьет еще…»

— Пап, ты чего? — плаксиво запричитала она. — Не надо, пап!

Первый удар прошел вскользь. Второй же горячо обжег место чуть ниже спины. За ним последовали еще несколько ударов. Безжалостных, наотмашь.

— Больно!!! Больно!!! Ира пыталась уворачиваться, ей было действительно так больно, что слезы непроизвольно брызнули из глаз. — В тюрьму захотел, да?! Я тебе это устрою!

Профессор аж запыхался, пот струился по его шее. Он остановился, чтобы передохнуть, и только тогда увидел страшные, красные следы, выступившие на бархатной коже Ирины. Дочь забилась в угол, обхватив голову руками и постанывая.

Владимир Константинович отбросил ремень, вышел из комнаты. Через минуту появился, держа в руках трехлитровую банку с водой, и окатил Иру с ног до головы. Та даже не пикнула, лишь крепко сжала зубы…

Только теперь Мартынов понял, что переборщил, что на него обрушилось самое настоящее помешательство.

В детстве он никогда не дрался, справедливо полагая, что для разрешения спора желательнее использовать слова, а не кулаки… Именно поэтому его так часто били дворовые мальчишки. Но сам он почему-то не мог ударить человека, просто рука не поднималась. А тут такое… Профессор даже не предполагал, что способен проявлять подобную жестокость…

— Ириш… — он присел рядом с дочерью. — Иришка…

— Уйди… — хрипло отозвалась она. — Видеть тебя не хочу…

— Эх, Иришка, что же ты наделала?.. Как же ты?.. — Мартынов словно не слышал страшных слов дочери. — Ну почему?.. Почему ты это сделала?

— Что я сделала? — шипела Ирина. — Чем я перед тобой провинилась?.. Ты как…

— Я все знаю… — вздохнул Владимир Константинович. — Все… И что ты украла с моего стола рукопись, и что передала ее Ростиславу… Ты хорошенько подумала, прежде чем совершить такую подлость? А хотя что я спрашиваю?.. За долгие годы я успел изучить твой характер… Ты никогда не отважишься на поступок, не будучи совершенно уверенной, что все у тебя получится… В этом смысле ты прагматик… Замечательная черта для научного работника, кандидата наук…

— Ты теперь будешь читать мне нравоучения? — Ирина тяжело поднялась с пола, потирая ушибленный локоть. — Хватит, наслушалась… Забыл, что я уже давно не девочка и веду самостоятельную жизнь? Мне наплевать на твое мнение, ты понял? И не лезь не в свои дела! Ты мне никто!

— Я твой отец! — вскричал Мартынов.

— Да? Отец, говоришь? А покажи мне другого такого отца, который избивает свою дочь до полусмерти! Я тебе отомщу… Ты у меня еще попляшешь! Это кому должно быть стыдно? Мне? Как ты мог подумать про меня такое? Сплетни! Глупые, грязные сплетни! Делать мне больше нечего, как только воровать какие-то бумажки! Тоже мне, драгоценность какая… Да пропади она пропадом!

— Так, значит, ты не брала курсовую? — усмехнулся профессор. — А вот Ростислав Леонидович показывает обратное. Мало того, что ты принесла ему тетрадь, так еще и подговорила… Отвечай, что вы задумали?!

Ирина молчала. Она сейчас походила на затравленного зверя. Можно было ожидать, что отец прознает план ее заговора, но чтобы в таких подробностях!.. Кто же ее сдал? Ведь кроме доцента… Ах, он паскуда…

«Славик, точно… Ну, просила же его… Язык за зубами не держится… Завтра ему покажу, как трепаться на каждом шагу… Слабак, куриная душонка…»

— Я не могу тебя выгнать из квартиры… Ты здесь прописана… Но ты… Мне не нужна такая дочь… Была бы жива твоя мать, царство ей небесное… Ты опозорила ее имя, Ирина… Чтобы завтра рукопись лежала на моем столе! Положишь ее туда, откуда взяла! — Мартынов взял пальто и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

Он не в состоянии был находиться рядом с Ириной. Он не мог ее видеть… И совсем не жалел о том, что побил ее.

Сейчас необходимо подышать свежим воздухом, погулять, немного остыть, успокоиться… А может, поехать на дачу? Там Наташа, а ей нужна поддержка… Хоть в дороге развеяться можно…

У Мартынова не было сомнений, что звонил и молчал в трубку Андрей…

Неужели Ирина встречается с ним?.. Но когда?.. Когда она все успевает? Ее бы энергию да направить в правильное русло… Знает ли Наташа про похождения ее мужа? А если не знает, имеет ли Мартынов моральное право вторгаться в чужую личную жизнь?.. Он один раз уже пробовал сделать это — что получилось?..

— Ты куца это собрался? — Ира выбежала в прихожую.

— Не твое дело, — пробормотал в ответ Владимир Константинович, наматывая вокруг шеи шарф.

— А ведь ты испугался… Очень испугался, аж коленки, наверное, затряслись, — девушка криво улыбнулась. — Не волнуйся, тебя не тронут. Останешься цел и невредим… — Все-таки отец, негоже портить ему карьеру…

— Что дальше?

— Дальше? — Ирина поигрывала пояском халата. — Дальше я все тебе расскажу… Да, это я выкрала курсовую работу.

— Не сомневался… — профессор неторопливо надевал калоши. — Нашла, чем удивить…

— И скоро Денисовой придется очень плохо, — девица оставила реплики отца без внимания. — Она до конца своих дней будет помнить меня… И знаешь, кто обрек ее на гибель? Ты, никто иной! У тебя же не хватило мужества уговорить Денисову изменить тему! Думал, проскочит? Проскочило бы, если бы я вовремя не сориентировалась. Ты даже представить себе не можешь, сколько Ростислав Леонидович отыскал в ее пасквиле порочащих советский строй мыслей! На каждой странице! В каждой строке! Завтра ее творчество станет достоянием общественности… Затем Денисову вызовут на бюро, прополощут ей мозги. Удержится ли она в университете? Вряд ли… На моей памяти не было случая, чтобы после разбора персонального дела студент с треском и позором не вылетал… Ее судьба предопределена. Предопределена мной…

— Ты не Господь Бог! — закричал Мартынов. — Не тебе распоряжаться судьбами людей! Не тебе! Ты же ничтожество! Что ты есть на самом деле? Нафуфыренная, дешевая девка! Таких, как ты, до Тюмени штабелями выстроить можно. В толпе не различишь! Это все твоя зависть… Черная, пожирающая душу зависть… Ты всегда завидовала сверстницам по любым поводам, с самого детства, с пеленок. Ты всегда желала быть только первой! Царица Будур…

— А что в этом плохого?

— Но не такой ценой! Я никогда не предполагал, что ты способна ходить по трупам! Настанет время, когда ты и от меня решишь отделаться, когда по какой-либо причине я стану неугоден тебе… — профессор надел шапку и повернул рычажок дверного замка. — Поэтому я ухожу… Я боюсь тебя, Ирина… Действительно, боюсь… И… ты мне противна…

— Неужели? А кто же, в таком случае, тебе мил, как не собственная дочь? — Ира оперлась рукой о стену. Вылитая кухарка, никакого лоска и обаяния. — Кто на свете всех милее, всех румяней и белее? Наташенька?

— Прекрати, разговор окончен, — Мартынов открыл дверь и хотел уже было выйти на лестничную клетку, но Ирина подлетела к нему и схватила за рукав.

— Нет уж, подожди… — сказала она. — Давай разберемся… Я уже давно предполагала, что у тебя с Денисовой серьезно… Серьезно ведь, да? И силы у тебя для «этого» остались на старости лет? Признайся, любишь ее? Иначе как объяснить, что ты сюсюкаешь с ней, дачу ей отдал? Мою дачу, я теперь не могу там даже показаться! Квартиру нашу ей еще отдай! Все отдай! Все! С какой стати, я не понимаю? Неужели ты так к Денисовой неровно дышишь?

— Ревнуешь? — усмехнулся Мартынов. — Ты хочешь сказать, что приревновала меня к Наташе и поэтому решила ей отомстить? Смешно и неправдоподобно…

— Вот-вот, опять! «Наташа»! — шипела девушка. — Так с придыханием произнес это имя… Нежно, ласково… Ты посуди сам, какого мне… Я же твоя настоящая дочь… А она лимитчица, деревенщина… В душу влезает, как червяк… Да, я ревновала… И признаюсь в этом… Ты в праве осуждать меня, но и понять должен…

— Я тебе не верю… Ты не такая дура, чтобы ревновать к тому, чего и в помине нет… Ты не меня ревновала, а… Андрея…

— Андрея? — наигранно визгнула девушка. — При чем здесь этот мальчишка? Да, в свое время я поиграла с ним, но не больше… Между нами давно все кончено!

— Он звонит каждый день. Звонит и молчит, лишь дышит в трубку… Я знаю, что это он, не переубеждай меня. И вы до сих пор встречаетесь… Я не высказывал своего мнения на этот счет, но раз уж разговор зашел…

— А меня твое мнение нисколечко не волнует! — язвительно сказала Ирина. — У меня своя жизнь, у тебя своя! И давай распределим обязанности! Поможешь мне? Ухлестни за Денисовой по-настоящему, отбей ее, а мне Андрей останется. Ну как? Хорошее рацпредложение? А свадьбы сыграем в один день! Как детей своих назовешь? Они тоже профессорами будут? Кстати, советую взять фамилию жены. Владимир Константинович Денисов! Благородно звучит!

Мартынов ничего не ответил. Ему надоела бессмысленная словесная перепалка. Ирина была из тех женщин, которые всегда оставляли за собой право последнего слова, чего бы им это ни стоило. Он не стал дожидаться лифта, а спустился по лестнице.

— И не вздумай ее защищать! — крикнула вслед Ирина. — И ее не спасешь, и себя погубишь!

Оказавшись на улице, Мартынов поежился. Холодно, с неба падают мокрые, липкие снежинки и тают в ресницах. Он нащупал в кармане двушку. Где же телефонная будка? Ах да, за углом, у отделения милиции. Позвонить Ростиславу Леонидовичу, срочно позвонить… Может, удастся с ним договориться… Может, он не такой уж плохой человек, как это может показаться на первый взгляд… Но в трубке раздавались длинные гудки…

ХРУСТАЛЬНЫЙ ШАР

Знакомая дверь.

Знакомая кнопка звонка.

Подними руку и нажми — казалось бы, чего проще?

Но Наташа медлила. Что-то останавливало ее.

Она специально приехала из Томилина в Москву, чтобы посоветоваться с Вианой. С кем же ей еще посоветоваться в трудную минуту? Кому, как не доброй волшебнице-ясновидящей, поплакаться в жилетку?

Ведь прежде она всегда приходила сюда, когда все валилось из рук, и каждый раз получала помощь и поддержку. Виана — маг. Виана может все. Она спасет.

Но почему сейчас так трудно, так страшно позвонить?

Помнится, Наташа стояла перед этой самой дверью и мысленно просила: «Фея, явись». Дверь распахивалась, и хозяйка являлась со словами:

— Входи. Я тебя ждала.

Но сейчас, сколько бы Наташа ни повторяла: «Явись! Явись! Явись же!» — результата не было.

Преодолев свое непонятное внутреннее сопротивление, Наташа все же нажала кнопку звонка. Услышала привычный музыкально-чирикающий звук.

Но на трель никто не откликнулся.

Значит, Вианы нет дома. И когда вернется — неизвестно.

Ничего, Наташа подождет. Не ехать же обратно в Томилино несолоно хлебавши!

Девушка спустилась на пролет лестницы, присела на подоконник. На этой лестнице она знала каждую щербинку, каждый выступ. Почти целый год она вставала в пять утра, чтобы мыть здесь ступени. Это было, в сущности, недавно, но казалось теперь таким далеким!

Наташе показалось, что она вновь ощущает прикосновение мокрой половой тряпки к замерзшим, негнущимся пальцам. Грязная холодная вода в ведре…

Инстинктивно она сунула руки в карманы куртки. Подкладка одного из карманов оказалась дырявой. Заняться было нечем, и девушка решила, пока ждет, проверить, не провалилась ли за подкладку мелочь.

Тогда-то она и нащупала его, ключ от квартиры Вианы.

Наташа хорошо помнила день, когда получила его. В подъезде тогда ограбили квартиру, и в этом заподозрили было ее, девчонку-уборщицу. Если бы Виана тогда не подтвердила ее алиби, то Наташа из подозреваемой превратилась бы в обвиняемую. Волшебница — уже не в первый раз! — спасла ее. И мало того, потом еще доверила ей ключ от собственной квартиры.

— Я тебе верю, — сказала она. — Можешь заходить когда заблагорассудится.

С тех пор ключ ни разу не понадобился. И вот сегодня — наконец «заблагорассудилось». Как вовремя он нашелся! Наташа решила воспользоваться им. Она войдет и подождет свою добрую советчицу дома, а не на промозглой лестничной клетке. Ведь тут, чего доброго, можно и простудиться. А Наташа беременна. И на этот раз она родит, обязательно благополучно родит ребенка, чего бы ей это ни стоило!

Ключ щелкнул в замке, и еще из прихожей Наташа увидела, что в комнате не выключен свет. Это было непохоже на Виану: она никогда не была рассеянной.

А еще из комнаты доносился странный звук: там кто-то скулил. Неужели Виана завела щенка? Да нет, скорее всего, бездомного кутенка принес в квартиру Саша. И наверное, щенок боится одиночества и темноты.

Ничего. Сейчас Наташа возьмет его на руки и согреет. И найдет для него что-нибудь вкусненькое в переполненном Вианином холодильнике.

Она сняла забрызганные весенней грязью сапоги, хотя хозяйка всегда говорила гостям: «Не раздевайтесь, вы не в бане». Щенок продолжал скулить. Иду, иду, маленький!

Зрелище было жутким, неправдоподобным.

Скулил никакой не щенок, а сама Виана.

Да она ли это?

В кресле, покрытом пушистым мехом, где частенько сиживала Наташа, ссутулилась растрепанная, неопрятная женщина. Мутным взглядом она глядела на дверь, но не замечала вошедшей. Длинные волосы, всегда такие блестящие, забранные в узел, сейчас свисали тусклыми спутанными патлами. Халат застегнут не на ту пуговицу. Длинные пальцы судорожно сжимаются и разжимаются.

Но больше всего Наташу почему-то поразило то, что Виана была босой. И ступни стоят косолапо, пальцами вовнутрь.

Пьяна? Не может быть. С ней никогда такого не случалось.

Да нет же, все-таки пьяна.

Наташа не знала, как ей поступить.

Наконец решилась и на цыпочках подошла к хозяйке. Осторожно тронула ее за плечо.

Та никак не отреагировала.

— Виана! — севшим голосом позвала Наташа.

Та вдруг резко запрокинула голову, и в то же мгновение тоненькое поскуливание сменилось диким, леденящим душу волчьим воем. Самым настоящим.

Точно такой истошный, тоскливый, отчаянный вой Наташа слышала в страшных снах, когда, потеряв ребенка, выходила из состояния клинической смерти.

И глаза Вианы, обычно такие лучистые, глубокие, теперь налились кровью и, казалось, светились красным светом. Волчьи глаза. Не человеческие.

Та, что всегда была для Наташи доброй феей, теперь превратилась в ведьму. Оборотень.

Но для Наташи это кошмарное превращение означало лишь одно: та, что всегда приходила к ней на помощь, теперь нуждается в помощи сама.

Она с силой схватила Виану за плечи и принялась трясти, трясти, трясти…

Видя, что это не действует, побежала на кухню за холодной водой.

Пить Виана не могла: ее зубы стучали, ударяясь о край стакана, но и только. Она не сделала ни глотка.

Теперь Наташа ясно видела, что несчастная трезва. Но находится в состоянии шока. Или безумия. Видимо, с ней случилось нечто исключительное, страшное.

Пожалуй, надо вызывать «скорую». Наташа уже подняла было трубку, но тут сообразила: ведь диспетчеры, выслушав перечень симптомов, пришлют психиатров.

Нет, в психушку она Виану отдавать не намерена.

И тогда Наташа бессознательно сделала то, что обычно делают в народе, когда нужно прекратить безудержную истерику: она размахнулась и изо всех сил дала женщине пощечину.

В квартире произошло что-то непонятное: все светильники-бра, развешанные по углам комнаты, разом мигнули, а потом вспыхнули ярче, чем прежде. Или это Наташе только показалось?

Одновременно со светильниками мигнула Виана.

И очнулась.

Она приложила ладонь к щеке, горящей от удара, и совершенно нормальным, человеческим голосом проговорила:

— Я это заслужила.

И голос звучал обреченно.

— Что? Что? Что с вами? — Наташа опять поднесла ей стакан, и на этот раз Виана жадно выпила всю воду залпом.

— Александр, — только и сказала она.

Наташа перепугалась:

— Разбился? Авария?

Она вспомнила, как мельком видела его несколько дней назад. Он промчался мимо нее на своем стареньком мотоцикле по проспекту Вернадского, когда она шла в университет. Да, Саша любит лихачить.

— Не авария, — без всяких интонаций возразила Виана. — Армия.

— Саша ушел в армию? — Наташа вздохнула с облегчением. Все мальчишки восемнадцати лет идут служить, если они не больны или не учатся в институте. — Виана, милая, хорошая, не надо так волноваться. Он отслужит и вернется.

Но Сашина мать не слушала ее:

— И все из-за меня… Это я виновата.

Наташа хотела ее успокоить, сказать, что она не может ни в чем быть виноватой, что просто у Саши характер такой неуравновешенный. Но не успела произнести это вслух. Потому что Виана добавила:

— И не только я. Ты виновата тоже.

У Наташи по телу пробежал озноб. Нет, все-таки ясновидящая явно не в себе.

— Я?!

Виана кивнула, глядя куда-то сквозь нее:

— Если бы ты его любила, он бы не ушел.

— Но я… — пробормотала Наташа растерянно. — Я… очень люблю Сашу.

Виана усмехнулась:

— «Очень любить» и «любить» — это разные вещи.

— Да… Понимаю… Но разве Саша…

— «Разве, разве»… А разве ты не замечала? Ведь он глаз с тебя не сводил.

И тут Наташа в новом свете увидела все их отношения с этим грубоватым, задиристым парнем. Как он порой терялся в разговорах с ней. Как огорчался или расцветал от каждого ее незначительного слова. Как не пришел к ним с Андреем на свадьбу — сидел во дворе в беседке. Она поняла теперь, как ему было больно тогда, как одиноко. И со жгучим стыдом вспомнила Наташа, как, переезжая с дворницкой квартиры на профессорскую дачу, небрежно скомкала и выбросила его стихи, словно ненужную бумажку. Стихи, которые он посвятил ей с любовью! Что там было? Кажется, что-то о легкокрылой бабочке… о какой-то оборвавшейся мелодии… Теперь уже невозможно восстановить это в памяти. Да, виновата, виновата!

Но, с другой стороны, она ведь все равно не могла бы ответить на его любовь. Никак не могла бы. Никогда. Ведь она любит Андрея…

— Ведь я люблю Андрея, — проговорила она.

Ей хотелось оправдаться. Но оправдываться не понадобилось.

— Да, да, девочка, прости, — сказала Виана. — Люби кого хочешь. Каждый вправе выбирать. И Саша… он выбрал свою судьбу. Дело не в этом…

Она замолчала. Наташа заметила, что взгляд ясновидящей застыл на резьбе хрустального шара, висящего посреди комнаты. Этот шар служил в качестве подспорья для предсказания будущего. Наташа и сама пару раз видела в сверкании хрусталя отрывочные кусочки того, что должно случиться через некоторое время.

— Дело не в этом… — повторила женщина. — Дело в том, что я… что я его больше не увижу.

Наташу будто током ударило. Мелькнула страшная догадка.

— А его… куда послали?

— Пришло письмо. С таджикской границы.

Это могло значить одно: Афганистан.

Наташа кинулась к Виане и обняла ее. Сейчас она была старше. Сейчас она была мудрее. Сейчас она была утешительницей.

Ведь она, Наташа, уже прошла через страшный опыт. Она уже знала, что такое потерять ребенка. Правда, того ребенка она ни разу не видела.

— Не бойтесь, Виана! Пожалуйста, верьте в хорошее! Его не убьют! Саша вернется! Его не могут убить! Он обязательно вернется, вот увидите.

Виана подняла на нее сухие, воспаленные глаза:

— Не увижу.

— Вернется! Я чувствую, вернется!

— Вернется… — как эхо, повторила Виана.

Неожиданно, оттолкнув девушку, она бросилась к центру комнаты и обеими руками схватила хрустальный шар.

Резко дернув, она оборвала золотистый шнур и с размаху швырнула шар на пол.

Хрустальная крошка разлетелась по комнате.

На Виану, кажется, снова напал приступ безумия. С яростью, с остервенением она принялась топтать осколки шара босыми ногами.

— Нельзя заглядывать вперед, нельзя, нельзя! — выкрикивала она. — Будь он проклят, мой дар!

Наташа как-то видела в клубе МГУ выступление индийских йогов. Они ходили по битому стеклу, даже ложились на него — и не получали никаких порезов.

А у Вианы из ступней хлестала кровь. Наташа с ужасом наблюдала, как багровые пятна расплываются по ковру и тут же впитываются в толстый ворс.

Виана была магом, но не йогом. Она была женщиной. Пусть необыкновенной, но все же женщиной. Матерью.

Сейчас ее душа кровоточила. А значит, должно было кровоточить и тело.

«Что ж я стою!» — спохватилась Наташа.

Стряхнув с себя оцепенение, она ринулась было к безумной, но вовремя опомнилась: ведь она сняла в прихожей сапоги и сейчас тоже изранит себе ноги. Две раненых сразу — это уж слишком. Кто станет их выхаживать?

Выскочив в коридор, сунула ноги в первые попавшиеся шлепанцы. Они оказались большими. Это были Сашины пляжные тапочки, с резиновой подметкой и олимпийскими кольцами, изображенными на клеенчатом верхе.

Прошагав в них в комнату, как на лыжах, Наташа обхватила Виану за талию, приподняла и бросила, точно куклу, в кресло. При этом даже не почувствовала веса: сейчас она совсем забыла о том, что беременным нельзя поднимать тяжести. Да и о самой беременности, о неурядицах не думала. Не до того было.

Виана притихла, держа на весу ноги, с которых текла кровь. Она наконец ощутила боль.

Наташа принесла таз с водой и стала обрабатывать раны. Осколки глубоко впились в кожу. Хорошо, что на кухне, в аптечке, нашлись бинты и йод. И еще она обнаружила там наполовину опустошенный пузырек валериановых капель: видно, Виане не раз за последние дни приходилось успокаивать себя.

Покончив с перевязкой и заставив женщину принять большую порцию пахучих капель, Наташа взялась за уборку. Осколки никак не вычищались из густого коврового ворса. Пришлось сворачивать окровавленный ковер и вытряхивать его на балконе.

Внизу, во дворе, пророкотал мотоцикл. Саша?! Девушка непроизвольно склонилась через бортик.

Нет, не он. Да и мотоцикл не тот: новенький, красный. А у Саши — старое трофейное чудище.

Саши тут не может быть. Он сейчас далеко, на таджикской границе. Там жарко и страшно. Но он не боится. И за него бояться не нужно. Он сам выбрал свою судьбу, и в благодарность за это судьба должна быть к нему милостива. Наташа верила в это. По крайней мере, старалась верить.

Когда она вернулась в комнату, Виана спала прямо в кресле, поджав под себя забинтованные ноги.

Наташа устроилась подле нее. Она решила заночевать здесь: вдруг приступ безумия повторится?

Девушка задремала, и ей пригрезилось: она идет на занятия в университет, а Саша мчит мимо нее по проспекту Вернадского. На мостовой — весенняя грязь, и из-под колес автомобилей разлетаются в стороны, точно серые крылья, веера брызг.

И лишь Сашин мотоцикл-старичок не разбрызгивает грязи. Ему не нужны серые крылья. Ведь его седок и так крылат. Только его оперение — невидимо. Оно состоит из музыки.

Наташа слышит ее. Музыка легка и задорна. И чуточку печальна.

Но это не Сашин блюз, не одна из его песен.

Это вертится, шурша, старенькая пластинка на стареньком проигрывателе. Мамина любимая. Семьдесят восемь оборотов, романсы в исполнении Изабеллы Юрьевой.

Сентиментальное фортепианное вступление, простенькие наивные слова:

Саша, ты помнишь наши встречи

В приморском парке, на берегу?

Саша, ты помнишь летний вечер,

Прелестный вечер, каштан в цвету?

Нет ярче красок

Нигде и никогда!

Саша! Как много в жизни ласки,

Как незаметно бегут года!

Наташа спит. И ласковый сон выстраивает для нее свою, иную реальность. Тут и мама жива, и старенький проигрыватель не сгорел в пламени пожара вместе с пластинками.

И Виана спит. И ее сын Саша — дома. Они не ссорятся. Они понимают друг друга. И он не оставлял записки ни про какого деда Степана. И не приносил почтальон письма с таджикской границы.

Все страшное отодвинулось. Здесь царит мягкий, великодушный сон.

Только в центре комнаты с потолка свисает зловещий обрывок витого золотистого шнура…

ПОЗДНО…

Мартынов подстерег Наташу у входа в университет.

— Нам необходимо поговорить, — голосом разведчика сказал он, бережно взял девушку под руку и отвел ее в сторону, туда, где их никто не мог услышать.

— Это я во всем виноват, профессор понурил голову. — Не Ирина… Не подумайте о ней плохо… Она ничего не знала о черновике… Это я, дурак, забыл вашу курсовую в своем кабинете… Сами знаете, замотался… Оставил ее на столе… А уборщица… В общем, уборщица нашла ее… Вот… Простите меня… Я даже не предполагал, что все так получится… А Ирина… Она не имеет к этому никакого отношения…

— Господи, как я рада, — выдохнула Наташа. — А то неприятно как-то стало… Я догадывалась, что Ира просто не могла этого сделать… Она не способна украсть. Да и зачем? Мы же не враги…

— Вот именно… — Мартынов готов был провалиться сквозь землю от стыда. Ложь давалась ему с невероятным трудом, тем более приходилось обманывать такого кристально чистого человека. — Она так плакала, когда я обвинил ее… А потом вспомнил, что сам забыл… Старость не радость… Я еще вчера хотел позвонить Ростиславу Леонидовичу, потолковать с ним… Но не получилось… Я боюсь, как бы он не натворил глупостей… От него можно ждать чего угодно… Два года назад он буквально сжил со света… Ну, это неважно… Короче, я решил, что нужно переписать курсовую. На всякий случай… Береженого Бог бережет, правильно в народе говорят… Я вам помогу в этом, даже уже начал…

— Но почему? — воскликнула Наташа. — Ведь Блаватская совсем не…

— Так нужно, Наташа… — перебил ее Мартынов. — Так нужно… Вокруг слишком много подонков и завистников… Они готовы вас съесть живьем… Очень вас прошу, послушайтесь меня… Прямо сейчас отправляйтесь в кабинет Ростислава Леонидовича и скажите ему, что вы согласны переписать курсовую работу, что вы признаете свою вину…

— Вину? — удивилась девушка. — Но за что?

— Наташенька, это простая формальность… Так принято, заведено…

— А что будет, если я откажусь?

— Не знаю, дорогая моя, — Мартынов умоляюще сложил руки на груди. — Не знаю. Но, скажу вам по секрету, лучше не рисковать. Ваша работа достойна оценки «отлично», но в нынешних обстоятельствах… Поймите, я не обладаю таким влиянием в университете, чтобы можно было диктовать свои условия… Я не состою в партии, а это сейчас самое главное… Никто и не обратит внимания на то, что я профессор. Для них я мелкая сошка… Я… Я не смогу вам помочь… Не смогу защитить…

У Владимира Константиновича дрожали губы. От отчаяния и бессилия он мог бы и заплакать, но держал себя в руках, хотя нервы его расшатались до предела…

— Не упирайтесь… Я знаю, как это унизительно… Но другого выхода нет…

— Владимир Константинович, что с вами? Не надо, все будет хорошо… — Наташа ласково смотрела на Мартынова. — Мы прорвемся… Все будет хорошо…

Ростислав Леонидович восседал за столом и деловито рылся в каких-то бумагах, когда в дверь осторожно постучали и в кабинет вошла Наташа.

— Здравствуйте, — тихо сказала она.

— Доброе утро, Денисова, — не отрываясь от своего занятия, ответил на приветствие доцент. — Если оно на самом деле доброе…

— Я по поводу…

— Догадываюсь… — только сейчас Ростислав впервые поднял на девушку близорукие глаза. — Но ничем помочь не могу.

— То есть как? — растерянно спросила Наташа. — Мы же договаривались, что я дам вам окончательный ответ этим утром. Вот я и пришла… Я согласна переписать курсовую… И признаюсь, что ошиблась с выбором темы… Не подумала хорошенько… Простите…

— Я вас прекрасно понимаю… Но обстоятельства так повернулись… Неожиданно, прямо скажем… — Доцент с лишней наигранностью развел руками. — Вчера я ознакомил с содержанием вашей работы своих коллег… Они так обеспокоились… И буквально несколько минут назад декан факультета заглянул ко мне… Я вынужден был показать ему рукопись… Он буквально взбесился… Одним словом, я более не имею к этому никакого отношения… Даже при большом желании… Мне очень жаль… Но вы же сами… — Доцент не смог скрыть злорадной улыбки. — Лавры Зои Космодемьянской не дают вам покоя.

— Вы подлец, — спокойно сказала Наташа.

— Что?! — Доцент аж подпрыгнул. От услышанного его лицо мгновенно покраснело, а рыбьи глаза превратились в два огромных шара.

— Вы подлец, — повторила девушка.

— Вон отсюда! — Ростислав указал на дверь. — Вон! Хамка! Вы еще пожалеете! Я вам покажу!

— Да что вы мне можете показать? — засмеялась Наташа. — Все и так видно.

— И вы еще смеете оскорблять меня, ничтожество?! — не на шутку взбеленился доцент. — Ну, тогда слушайте! Обещаю, что через неделю ноги вашей не будет в университете! Постарайтесь заранее подыскать себе новое место учебы! А сейчас чтобы я вас не видел!

— Всего доброго, не болейте, — проговорила Наташа и вышла из кабинета.

У девушки почему-то вновь поднялось настроение. Ее нисколько не волновало будущее, ей было наплевать, что произойдет в ближайшие несколько дней. Наверняка устроят проработку, не исключено, что выгонят… Ну и что? Лучше уж подметать улицы и ни от кого не зависеть, нежели постоянно обитать в этом гадюшнике, купаться во лжи и лицемерии, унижаться, лебезить перед бездарями педагогами, которые занимают свои места только потому, что вовремя вступили в партию. Надоело все это… «Главное, что Ирка не оказалась предательницей, — думала Наташа, спускаясь по лестнице в гардероб. Идти на занятия она не собиралась. А зачем, все равно недолго осталось учиться. — И как я могла про нее такое подумать? Это ведь она меня предупреждала… Все-таки друзья познаются в беде…»

Андрей пришел без цветов.

Ира совсем не привыкла к подобному неуважению, да и не хотела привыкать. Парень каждый раз дарил ей большой, благоухающий букет, это уже стало хорошей традицией…

— Денег не хватило, что ли? — обиженно спросила она.

— Не хватило, — мрачно буркнул в ответ Андрей.

— Нищий… — Ира замерзла и по-девчоночьи подпрыгивала на одной ноге. — Куда пойдем?

— В мавзолей.

— Очень смешно.

— Я не шучу… Посмотришь, что случается с человеком после смерти. Тебе полезно это знать…

— Ты что, выпил? — Ира принюхалась. — Долго еще на морозе торчать будем?

— Тебе сразу в лицо плюнуть или подождать? — Андрей сжал запястье девушки с такой силой, что она вскрикнула.

— Сдурел совсем?

— А как ты хотела? Безнаказанными такие вещи не остаются… — парень буравил Ирину ненавидящим взглядом.

— Какие вещи? — Ирина запаниковала. Такое поведение Андрея совершенно ее не устраивало. Еще, чего доброго, ударит… Хватит с нее и отцовских экзекуций…

— Я с тобой сплю, но это не дает тебе право издеваться над моей законной женой, — шипел Андрей. — Я за Наташку тебе горло перегрызу, ты поняла? Отстань от нее, иначе больше никогда меня не увидишь…

— Андрюш, я не виновата, — жалобно заканючила Ира. — Мой отец сам оставил черновик в университете… Просто забыл… И на меня подумал, будто я украла… Наташа уже все знает, не виновата я… Езжай к ней, спроси, если не веришь… Ей все отец объяснил…

— Ладно, посмотрим… — с некоторой нерешительностью проговорил Андрей, но Ирину руку отпустил. — Но если на самом деле окажется, что все это ты… Пожалеешь, что на свет родилась… Я тебе позвоню…

И Андрей нырнул в здание метрополитена, оставив Ирину в одиночестве. Девушка стояла посреди улицы и недоуменно смотрела на стеклянную дверь. Андрей ушел… Так неожиданно повернулся и ушел…

«Значит, он ее все-таки любит, эту сволочь… — гневно подумала она, вскидывая руку и намереваясь поймать такси. — Пожалею, что родилась на свет… Испугал… Хотя Андрей может покалечить, если разозлится… Женщину ударить большой храбрости не нужно… Хреново-то все как… Совсем по-другому, чем задумывалось… И все из-за Ростислава… Как он меня подставил, гад. А сам вроде бы чистенький остался… Отцу вот пообещала, что поверну дело вспять… А как? Да пошло все к чертовой матери!»

Ростислав Леонидович жарил холостяцкую яичницу и одновременно смотрел старенький переносной телевизор. Доцент ликовал в душе! Еще бы, он все сделал так, как приказала Ирина. Никакой декан к нему не наведывался, просто, не дожидаясь прихода студентки Денисовой, Ростислав отнес ее курсовую работу, испещренную красными карандашными пометками и своеобразными пояснениями, секретарю партийной организации университета. Секретарь, почтенный старикашка с революционным прошлым, пробежал глазами тетрадь, схватился за голову, начал кричать, возмущаться и в конце концов заявил, что от этой контры (в смысле Наташи) он камня на камне не оставит. Так и сказал… Недвусмысленно получилось…

А Ирина пообещала Ростиславу, что летом поедет вместе с ним в Ялту. О, как это романтично! Кипарисы, шум моря, лунная дорожка и любимая женщина рядом… Все условия для комфортного и беззаботного отдыха. Доцент справедливо полагал, что Ирина уже дала ему капельку надежды на создание крепкой семьи, и всерьез подумывал предложить ей руку и сердце… Конечно, не завтра, но и откладывать надолго не следует. Мало ли, передумает еще…

Ирина нагрянула совершенно неожиданно, как раз в тот момент, когда Ростислав, почесывая живот, садился за стол, на котором уже дымилась аппетитная яичница. Он опрометчиво открыл входную дверь, совсем позабыв про свой внешний вид — старые тренировочные штаны со вздутыми коленями явно не являлись элементом праздничной одежды.

— Ой, это ты? — Доцент смущенно смотрел на гостью. Обычно таким взглядом обладают люди, застигнутые врасплох за совершением какого-нибудь преступления. — А я вот обедаю…

— Давай сюда рукопись, — торопливо проговорила Ирина.

— Какую рукопись? — Ростислав растерянно хлопал глазами.

— Какую-какую, обыкновенную… Курсовую Денисовой давай. Планы изменились, операция отменяется. Быстрее, Слав, времени нет, тороплюсь. Чего уставился?

— У меня ее нет… Ты же сама… Я что-то не понимаю…

— Как нет?! Как нет?! — вскричала Ира.

— Вот так… Поздно уже… Все, колесики закрутились, шестеренки заворочались… Поздно, Ирочка… — доцент не врал. Было действительно поздно. Безжалостный механизм заработал, отсчитывая часы, оставшиеся до исполнения смертного приговора. — А разве ты этого не хотела? Ведь все получилось как нельзя лучше…

— Да… Получилось… — прошептала Ирина, устало прислонившись спиной к стене. — Получилось… Ну и гад же ты, Слава… Я сволочь, а ты еще сволочнее… Что, кровушки захотелось? Не можешь жить без зверских расправ? Обрадовался, что появилась возможность побесноваться? А вдруг головы полетят, вдруг подсидеть кого-нибудь удастся, да?

— Ты чего, Иришка? — Ростислав все еще надеялся, что девушка шутит.

— Ничего, желтые ботинки, — выпалила Ира. — Я ненавижу тебя! Тебя и твою наглую харю! Если ты ко мне еще хоть раз подойдешь… Короче, держись от меня подальше, понял?

Это были последние слова, услышанные Ростиславом от Ирины.

Когда девушка удалилась, доцент еще долго стоял и тупо пялился на входную дверь. В более неприятной ситуации он еще никогда не оказывался. Вот она справедливость! За что? За что такие беспочвенные оскорбления? Неужели кто-то ляпнул про него какую-нибудь гадость? Завтра нужно будет выяснить, что же произошло…

Чертовщина какая-то…

Кстати, в тот день Ростислав Леонидович к яичнице так и не притронулся…

БУКСИР

У Андрея никак не получалось уснуть. Он ворочался с боку на бок, несколько раз выходил курить. На душе у него было гадко. Он переживал за Наташку. Переживал искренне, понимая, что и сам виноват.

Прошла неделя с тех пор, как на Наташку негласно объявили самую настоящую травлю. Ее курсовая работа ходила по рукам высших начальников, даже сам ректор удостоил ее вниманием. Тоненькую стопочку бумаги чуть ли не затерли до дыр, и конечно же в ней появились новые карандашные полосы, подчеркивавшие «скользкие» фразы. Каждый инквизитор считал своей обязанностью внести свою лепту в борьбу против инакомыслия и псевдофилософии…

Мартынов всячески пытался помочь Наташе, ходил по инстанциям, упрашивал, умолял своих начальников сжалиться над беззащитной девушкой, доказывая, что в свободном обществе каждый человек волен иметь свое собственное мнение… Но его никто не слушал. Более того, Владимиру Константиновичу мягко намекнули, что если он не угомонится, не перестанет выгораживать нерадивую студентку, то и против него могут принять предупредительные меры, имеющие далеко идущие последствия…

Но самое страшное, волна всеобщего негодования захлестнула и Наташиных однокурсников. Некоторые из них не стеснялись говорить девушке все, что они про нее думают, часто употребляя при этом выражения, больше соответствующие лексикону дореволюционного кучера, нежели студента московского университета. И те ребята, которых Наташа по своей наивности принимала когда-то за настоящих друзей, просто отвернулись от нее, боялись с ней разговаривать, а в присутствии девушки понижали голоса до шепота и многозначительно переглядывались.

Больше всех негодовала Галя, комсомольский секретарь курса. Теперь Наташа стала для нее настоящим врагом. Она ее ненавидела больше, чем отца Павлика Морозова.

— Ты же комсомолка! — с пеной у рта кричала Галя. — Вспомни молодогвардейцев! Они отдали жизнь за советскую власть! Они хотели, чтобы люди жили хорошо, чтобы на земле воцарилось царство равенства и справедливости! А ты чего хочешь? Чего ты добиваешься, восхваляя эту буржуйку Гавацкую?

— Блаватскую, — поправляла Наташа.

— Да какая разница? Она же вносит в народ смуту! Призывает к вражде! А ведь человек человеку друг, товарищ и брат, Денисова! А ты этого не понимаешь! Вот скажи, ты могла бы отдать свою жизнь за Родину?

— Не знаю… — Наташа пожимала плечами, вспоминая свою учительницу с подобным вопросом. Оказывается, мало что изменилось с тех пор. — Я никогда не задумывалась об этом…

— Вот именно! — ликовала Галя. — Ты не задумывалась? А и правда, пускай другие умирают за светлое будущее, правильно? А я, например, отдам свою жизнь! И не буду задумываться! И каждый из нас отдаст!

Как ни странно, но Галя говорила искренне. Она действительно была твердо уверена, что если Родина и в самом деле окажется в опасности, то без сожаления расстанется со своей жизнью…

Никто не сомневался, что вскоре Наташа вынуждена будет уйти, и потирали руки в предвкушении этого события. Конкретную дату заключительной разборки установил студком, назначив обсуждение персонального дела студентки Денисовой.

Первое апреля… День смеха…

Странное и страшное совпадение… Наташа не надеялась в этот день посмеяться. Она мужественно готовилась к сокрушительному удару, только бы удалось слезы сдержать, не расплакаться на виду У добреньких однокурсничков…

Андрей курил одну сигарету за другой. Он искал выход, ведь не существует безвыходных ситуаций…

«Хорошо хоть Ирка ни при чем… — думал парень. — Прибил бы собственными руками… А профессор… Росомаха… Склеротик долбаный… Один раз в жизни доверили ему что-то, так нет же… Умудрился потерять… Из-за него вся эта каша заварилась… Что же делать?»

И тут его сознание посетила простая до гениальности мысль. Он как смерч ворвался в комнату и принялся расталкивать Наташку, крича во весь голос:

— Я придумал! Я все придумал, это же элементарно! Выскочишь! Есть буксир!

…— Девушка, а у вас вся спина белая, — услышала Наташа чью-то «свежую» остроту и для приличия улыбнулась.

Входя в здание университета, девушка задрала голову. Трещин на потолке уже не было, их любовно и старательно замазали, покрасили. И вообще, судя по всему, долгожданная пора капитального ремонта завершалась. Об этом красноречиво говорила кучка облаченных в замаранную спецодежду рабочих, которые безмятежно распивали пиво, используя гардеробную стойку как стойку бара.

«Наконец-то в порядок привели, — подумала Наташа. — И как до сих пор стены не рухнули? Последний раз их, наверное, сам Ломоносов красил…»

Наташа задержалась у стенда объявлений. Долго рассматривала прикрепленный канцелярскими кнопками листок бумаги с начертанной на нем лаконичной надписью: «Персональное дело студентки второго курса философского факультета Н. Д. Денисовой. Начало в двенадцать часов. Аудитория номер семнадцать. Второй этаж».

Декан досконально изучал каждую буковку документа. Ему не хватало сильного увеличительного стекла, тогда бы уж он точно походил на ювелира. Наташа сидела на стуле в углу кабинета, скромно сложив руки на коленях. Кривобокий вентилятор молотил воздух, разрывая прерывистыми звуками напряженную тишину.

— М-да, — выдавил из себя декан, пытаясь отыскать в ящике стола печать и прочерниленную поролоновую подушечку. — Так, значит, вы беременны?

— Да, — тихо ответила Наташа.

— И хотите взять академический отпуск?

— Да.

— С какого дня?

— С сегодняшнего. Если это возможно.

— Возможно, — декан сосредоточенно почесал в затылке. — У нас все возможно… Так, справка от гинеколога подлинная… Заявление присутствует… Никаких возражений… Поздравляю…

— Спасибо.

— А стоит ли вам возвращаться, Денисова? — вдруг спросил декан.

— Не знаю…

— А вы подумайте, подумайте. Времени у вас много, целый год…

— Поживем — увидим… — сказала Наташа.

Для себя она давно уже твердо решила, что в университет больше не вернется, ни через год, ни через десять лет. Зачем? Все равно ей припомнят все старые грехи, в покое не оставят. Да и не хочется вновь сталкиваться с людьми, которые безнаказанно обливали тебя грязью… У Наташи появилась возможность красиво уйти, и она ею воспользовалась.

Спасибо Андрею, его идея…

Девушка вдруг почувствовала себя по-настоящему свободной. Словно камень с души упал, огромный такой булыжник…

— Эй, Денисова! Ты куда это направляешься? — в коридоре Наташу окликнула активистка Галя. — Улизнуть хочешь? Ничего не получится. А ну пошли! Весь курс уже в сборе! Мы что, ждать тебя обязаны? Пошли, пошли, у нас к тебе мною вопросов накопилось.

«Глупенькая… — подумала Наташа. — Не знает еще… Интересно, как вытянется ее лицо, когда ей доложат, что я уже не студентка, что на законном основании ушла в академку? Послать бы ее сейчас ко всем чертям. Хотя она ни в чем не виновата, такой уж ее воспитали родители… А может, и в самом деле заглянуть на минутку в аудиторию? Из чистого любопытства. Они же хотят, чтобы я ползала перед ними на коленях, просила пощады. Не дождутся… Придется разочаровать общество… Противно будет, зато многое о себе узнаю, у наших ребят языки хорошо подвешены. Им только дай повод, до вечера не заткнешь… Смешно… Это как со стороны наблюдать за собственным расстрелом…»

— Ты скоро, Денисова? — орала Галя.

— Да, сейчас, — с убийственным спокойствием ответила Наташа. — Вот только в туалет схожу, руки помою.

ДЕНЬ СМЕХА

Аудитория была полна до краев, как древнеримский форум в ожидании гладиаторской битвы.

— Сюда-сюда, Денисова, — рукой поманил Наташу Ростислав Леонидович.

За преподавательским столом сидело человек пять — секретарь партбюро, секретарь комсомольской организации, староста курса, стенографистка, доцент Ростислав и еще кто-то, молчаливый, но очень внимательный.

— Галя, ты поведешь собрание? — спросил доцент.

— Товарищи, — встала Галя, — сегодня у нас на повестке дня один вопрос — персональное дело комсомолки Денисовой Натальи Дмитриевны. Есть возражения по повестке дня? Кто — за? Петров, хватит паясничать, голосуй со всеми! Так, принято. С сообщением выступит доцент кафедры марксизма-ленинизма Ростислав Леонидович…

«Иришки нет, — подумала Наташа, разглядывая собравшихся. — А Владимир Константинович здесь. Только бы он не сорвался. Надо было ему сказать об академке, но теперь поздно. Пусть все катится как катится».

— …Псевдонаучное учение белоэмигрантки Блаватской, — распалялся доцент, — ставит под сомнение достижения науки, передового философского учения Маркса, Энгельса и Ленина…

«Андрюшка обязательно приедет к концу экзекуции. Вот уж мы с ним посмеемся. Ничего-ничего, рожу ребеночка, там видно будет, может, поступлю в педагогический…»

— Студент философского факультета МГУ — боец идеологического фронта! Он на самой передовой! А вы знаете, как на фронте поступали с предателями и дезертирами…

«Ненавижу войну. И эту нашу привычку думать по-военному. Нет в мире такой ясности — это враг, а это друг. Слава Богу, все намного сложнее. Вот Иришка… Казалось, злее недруга не будет у меня в жизни. А теперь она единственная моя подруга. Не пришла. Ну и что ж? Чем она может мне помочь? Ведь она первая предупредила меня. Я тогда не обратила внимания. Теперь — пожалуйста. Если бы она пришла, выступила в мою защиту, ее аспирантская карьера попросту кончилась бы. Даже отец не смог бы ее защитить. Нет, она правильно сделала, что не пришла».

— Слово имеет секретарь партийной организации…

«Бедная мамочка, хорошо, что она не знает об этом. Какой позор — дочь-антисоветчица. Диссидентка. С ума сойти. Никогда бы не поверила, что это можно применить ко мне».

— …И хотя сегодня первое апреля, нам совсем не до смеха, товарищи. Не одна Денисова несет ответственность, мы все виноваты. Мы проглядели паршивую овцу…

«Не паршивую, а беременную, — улыбнулась про себя Наташа. — Парша — болезнь такая. А я чистая, у меня нет никакой болезни. У меня будет ребеночек, а все это — суета».

— …комсомольцы двадцатых, тридцатых, сороковых, пятидесятых, шестидесятых, семидесятых… — это уже Галя с горячим взором клеймила Наташу.

«Что-то она на цифрах застряла. Базу подводит».

— …и ордена комсомола — первый, второй, третий, четвертый…

«Да, ей бы на математическом учиться, — Наташе стало вдруг весело. — А чего я, собственно, грущу? Все это просто смешно. Это для них страшная трагедия. А у меня сегодня день смеха и освобождения».

— …миллионы тонн стали, миллиарды пудов зерна, десятки миллионов тонн нефти…

«Очень содержательно. Я что, виновата, что нам зерна не хватает?»

— …и надо сделать далеко идущие выводы. Прошу высказываться. — Галя обвела аудиторию призывным взглядом.

«Нет, раньше у нее лучше получалось, горячее, убедительнее. Что-то она переволновалась».

Мартынов поднял руку и вышел к столу.

«Милый мой профессор, — умоляла его Наташа. — Только не пытайтесь их переубедить. Лучше поругайте меня».

— Во-первых, товарищи, я не понимаю самого предмета обсуждения сегодняшнего собрания. Скажу вам по секрету, оно вообще меня удивляет. О чем, собственно, речь? Уважаемый Ростислав Леонидович сейчас показывал нам листки бумаги, на которых от руки записаны кое-какие соображения студентки Денисовой. Согласен, незрелые, идейно сомнительные. И я бы понимал сегодняшнее мероприятие, если бы не одна мелочь, но решающая мелочь. Никакой работы Денисовой нет. Есть — черновик. Согласитесь, это в корне меняет все. Если бы мы стали печатать черновики, скажем, Пушкина, никто и никогда не назвал бы его величайшим русским поэтом. А ленинские черновики?! Как кропотливо вождь мирового пролетариата работал над каждой своей фразой, над каждым словом. Никогда он не отдавал в печать даже самой маленькой заметки, не поработав над ней основательно. Черновики — круг мыслей. Самый широкий круг, допускающий даже ошибочность. Все это исправляется в процессе работы. Наталья Денисова представила мне именно этот круг. Она представила мне черновик. То, что он стал достоянием гласности — моя вина. Кстати, Денисова решила переменить тему. Ее интерес к Блаватской иссяк. Поэтому я считаю, что все обвинения в ее адрес — безосновательны. Денисова прекрасная студентка. Одна из лучших на курсе. Она работает! Понимаете, работает! И именно поэтому ошибается. Я предлагаю считать инцидент исчерпанным, указать Денисовой на ее ошибки и впредь внимательнее относиться к темам курсовых работ. Благодарю вас за внимание.

— Подождите, — вдруг вступил в разговор молчаливый и внимательный член президиума. — Так дело не пойдет. Значит, если бы эта идеологическая диверсия проскочила, все осталось бы по-прежнему, а поскольку не проскочила — будем считать ее черновиком и досадным недоразумением, так?

— Простите, с кем имею честь? — поинтересовался профессор.

— Второй секретарь райкома партии Лукашевич.

— Очень приятно, профессор Мартынов. Вот вы здесь произнесли грозные слова — идеологическая диверсия. Это очень серьезное обвинение. Но, увы, товарищ Лукашевич, безосновательное. Работа Денисовой, вернее ее черновик, представлялся для чтения самого ограниченного круга, проще говоря — для меня одного, как руководителя. Среди меня Денисова провести идеологическую диверсию не могла. Я слишком закаленный для этого.

— Но работу Денисовой читали уже все.

— Вот это — идеологическая диверсия, — согласился Мартынов. — Читать работы, не предназначенные для широкого круга, более того, предлагать их другим — вот тут действительно попахивает диверсией.

Ростислав Леонидович покрылся красными пятнами.

— Факт остается фактом, — сказал Лукашевич. — Мы знаем ход мыслей студентки Денисовой. Народ не за то отдает свои кровные деньги на ее обучение, чтобы она выступала против советской власти.

— Да, действительно, черновик Денисовой читали все. Кроме вас, товарищ Лукашевич. Ни на одной странице, ни в одном слове черновика даже нет упоминания советской власти.

— Вот как? Значит, для студентки Денисовой советская власть не существует?

— Владимир Константинович! Прошу вас! Перестаньте! — Голос Наташи прозвучал так неожиданно, что стенографистка уронила на пол карандаш. — Это все ни к чему! Все это ваше судилище, дорогие товарищи, ни к чему. Вы чего, собственно, добиваетесь? Выгнать меня из университета? Так вам это не удастся!

— Еще как удастся! — закричал фальцетом Ростислав. — Поганой метлой!..

— Таким не место!.. — вскочила Галя.

— Наташа! — профессор смотрел на нее умоляюще.

Лукашевич склонился к секретарю парторганизации и что-то шептал ему.

— Нельзя выгнать человека, если он уже ушел, — сказала Наташа. — А я уже ушла. Мне интересно было послушать, что вы здесь наговорите. Я помыла руки. Надо будет сделать это еще раз.

Что тут началось! Кричали разом все. Студенты спорили друг с другом.

Светка, ее подруга Светка что-то яростно доказывала окружающим.

Галя орала на доцента, доцент порывался выскочить из-за стола.

Секретарь парторганизации, Лукашевич, стенографистка, староста пытались все кричать одновременно.

Наташа подняла руку.

И вдруг стало тихо.

— Товарищ Лукашевич, простите, не знаю вашего имени и отчества. Что это у вас на рукаве?

Второй секретарь завернул локоть пиджака.

— С первым апреля вас! — засмеялась Наташа.

И вдруг в затихшей от ужаса аудитории раздался тихий смешок. Он оборвался тут же, но дело уже было сделано.

Студенты захохотали. И все, что происходило здесь, уже не было похоже на бой гладиаторов — это был цирк.

Даже стенографистка с трудом сдерживала смех…

МУЗЫКА В ПОДВАЛЕ

Только теперь, выйдя из аудитории, Наташа почувствовала, во что ей пришлось окунуться. Было такое ощущение, будто ее только что искупали в грязи. Девушку просто колотило от напряжения. Да, нелегко ей далась последняя шутка…

Набрав в грудь побольше воздуха, Наташа резко выдохнула, как перед прыжком в воду, и пошла по длинному университетскому коридору в гардероб.

Студенты громко смеялись, шутили, как и положено первого апреля, толкались, весело пели какие-то песенки, и никто не замечал одиноко бредущую мимо них девушку с глазами, полными горя.

В гардеробе Наташа получила свое пальто и стала одеваться, стараясь сделать это как можно быстрее, чтобы поскорее уйти отсюда.

— Девушка, у вас сзади пальто испачкалось, — пошутил какой-то парень.

— Да, я знаю… — ответила Наташа, грустно улыбнувшись. — С первым апреля.

Парень посмотрел ей в глаза и понял, что ей не до шуток.

— У вас что-то случилось? — почти испуганно спросил он.

— Да, меня из университета выперли.

— А, знаю! — вдруг засмеялся студент, приняв Наташины слова за шутку. — С первым апреля! Пошли с нами, у нас в общаге посиделки будут.

— Да нет, спасибо… — ответила Наташа. — Мне домой надо.

На улице моросил мелкий весенний дождь. Наташа поежилась от сырости, подняла воротник и пошла к троллейбусной остановке, перепрыгивая через лужи. От того, что вокруг нее все веселились и смеялись, ей становилось еще грустнее.

На остановке девушка зашла под козырек и стала ждать свой троллейбус. Кроме нее под козырьком стояли две каких-то старушки и вьетнамец, видно, тоже студент. Вьетнамец был одет явно не по погоде, как одеваются все выходцы этой далекой жаркой страны в России. Он был одет в строгий, очень дорогой, черный в полоску пиджак, в джинсы и в лаковые черные туфли, которые очень подходили к пиджаку, но совсем не подходили к джинсам. От дождя дорогой пиджак обвис и потерял форму. Он выглядел на бедном вьетнамце как мешок.

К тому же обладатель этого пиджака здорово продрог от холода, а может, и от похмелья, которое угадывалось в его горячем дыхании.

Наташу почему-то очень насмешил и растрогал вид этого восточного гостя, которого неизвестно каким макаром занесло сюда. Она еле сдержала ироническую улыбку. Вьетнамец заметил внимание к своей особе с ее стороны, тяжело вздохнул, пожал плечами и промолвил на чистом русском языке:

— Россия, блин…

Старушки вздрогнули от громкого смеха Наташи и посмотрели на нее как на сумасшедшую.

— Смесно-о… — укоризненно покачал головой вьетнамец. — А водка два бутылки, знаес?

— Знаю, знаю… — ответила Наташа, кивнув головой и продолжая смеяться. — А зачем же так много пил?

— Россия, блин… — повторил тот и опять пожал плечами.

Он достал из кармана пачку папирос «Беломорканал» и закурил.

— Ты учишься в МГУ? — неожиданно для себя самой спросила у него Наташа.

— Нет, — вьетнамец отрицательно покачал головой. — Гнесинка, знаес?

— Так ты музыкант?

— Да. Скрипка, — он сделал глубокую затяжку и швырнул папиросу в лужу, как заправский россиянин. — Тебя как зовут?

— Наташа, — ответила она, поражаясь такой прыти восточного гостя.

— А меня Вам. Вам Ноанг Хам.

Тут подошел троллейбус. Наташа было бросилась к нему, но троллейбус шел в парк, и пришлось вернуться под козырек.

— У тебя пальто сзади испацкалос, — сказал Вам и заулыбался.

— А у тебя одного носка не хватает, — Наташа улыбнулась. — Я эти шуточки с первого класса изучила.

Вам пожал плечами, почему-то посмотрел на свои ноги, но ничего не сказал.

Вдруг Наташа поймала на себе злой взгляд одной из старушек. Она постаралась не обратить на это внимания, но старушка подошла к ней и прошипела, почти на ухо:

— Как тебе не стыдно?!

— А почему мне должно быть стыдно? — удивилась Наташа.

— Ты почему с этим… Ты почему с ним разговариваешь? Тебе что, русских парней мало?!

Наташе стало так неприятно и почему-то так стыдно, что она огрызнулась:

— Да вам какое дело?! У меня вообще муж есть.

Старушка посмотрела на Наташу как на ненормальную, от которой к тому же еще можно было и заразиться, и отошла от нее.

Тут как раз подошел троллейбус, который, к счастью, шел не в парк. Наташа вскочила в заднюю дверь и села на свободное место к окну. Двери с грохотом закрылись, и троллейбус тронулся.

Настроение у Наташи было опять испорчено. Проклятая старушенция напомнила ей то, что произошло в университете. Опять Наташа почувствовала на себе всю ту грязь, все те помои, которые на нее вылили. Ей опять стало больно. Только боль на этот раз была какой-то тупой, ноющей, не такой острой, как сразу после собрания.

Троллейбус медленно тянулся по дождливым московским улицам. Наташа смотрела в окно и не видела ничего, кроме монотонного серого московского пейзажа. Почему-то вспомнилась Виана, ее слезы по поводу того, что Сашка самовольно ушел в армию, ушел именно из-за Наташи. Бывают такие моменты в жизни каждого человека, когда все вокруг кажется скучным, бессмысленным, даже враждебным. Именно это сейчас и происходило с Наташей. Девушка вдруг стала зла на всех, ей не хотелось никуда ехать, никого видеть, зато хотелось провалиться сквозь землю, чтобы хоть ненадолго остаться одной, или вдруг очутиться возле мамы, прижаться к ней щекой и забыть про все на свете. Но Наташа прекрасно понимала, что ни то, ни другое невыполнимо, и от этого готова была расплакаться.

Однако она не плакала. Она просто смотрела в окно, за которым ничего хорошего не происходило, как и в ее жизни.

На вокзале народу было мало. Часы показывали три четверти шестого. Подали состав. Он был такой грязный, что Наташа вдруг поняла, что в нем ни за что не поедет. Она постояла минут пятнадцать, глядя, как в вагоны заходят люди, но так и не решилась в него войти. Наконец двери захлопнулись, и электричка уехала.

— Тьфу, дура… — выругалась Наташа, но от этого совсем не стало легче. Ехать домой вообще расхотелось. Она представила себе, что на даче профессора ей придется долго все объяснять Андрею, он ничего не поймет, назовет ее сумасшедшей, и поняла, что если именно сейчас не побудет одна хоть несколько часиков, если не отвлечется от своих дурных мыслей, то просто поругается с мужем, потому что ей ужасно хочется с кем-нибудь поругаться.

Куда пойти, Наташа совсем не представляла. В кино не хотелось, а просто шататься по улицам было еще холодно. Необходимо было такое место, где к ней никто не приставал бы с вопросами, как у нее дела, где никто не навязывался бы к ней со своей дружбой. Но где найти такое место?..

Подвал! Наташа вдруг вспомнила про подвал, в который возил ее Сашка на репетицию. Да, это и было то самое место, где она хотела бы сейчас очутиться.

Резко развернувшись, Наташа решительным шагом направилась в метро.

Был конец рабочего дня, и в метро набилось полным-полно народу. Какая-то женщина с сумками, полными продуктов, прижала Наташу к двери вагона. Несколько раз Наташа порывалась развернуться поудобнее, но это ей никак не удавалось. Так и пришлось всю дорогу ехать, читая надпись на двери — «Не прислоняться».

Только на улице стало немного посвободней, и Наташа смогла вздохнуть полной грудью. Осмотревшись по сторонам, она перешла дорогу и направилась вверх по Малой Грузинской.

Вдруг ее окликнули:

— Доченька!

Наташа резко обернулась и увидела старушку, которая стояла неподалеку от нее. Старушка поправляла платок и улыбалась.

— Это вы меня звали? — спросила Наташа удивленно.

— Тебя, милая, — кивнула головой женщина. — У тебя сзади все пальто испачкалось.

— Господи, ну сколько можно?! — воскликнула Наташа, всплеснув руками. — Такое впечатление, что этой шутке всех в школе учат.

Повернувшись и покачав головой, Наташа заспешила дальше.

Возле Дома кино толпилась куча народу, видно, была какая-нибудь премьера или закрытый показ. Наташа жалась к краю тротуара, чтобы не толкаться среди людей. Вдруг прямо возле нее остановилась «Волга», чуть не обдав ее фонтаном брызг из лужи. Наташа было шарахнулась в сторону, но сзади на нее навалилась толпа народу, прижав ее к двери машины. Тут дверь с трудом открылась, и из нее вышел не кто иной, как сам Олег Янковский. Он лучезарно улыбнулся поклонникам и хотел уже пройти в здание, но ему не давали, крича со всех сторон:

— Олег Николаевич, распишитесь, пожалуйста!

Через плечи Наташи к знаменитому артисту потянулось множество рук с входными билетами, программками и блокнотами. Янковский посмотрел на Наташу, улыбнулся еще шире и спросил:

— Вас как зовут?

Наташа от испуга сглотнула слюну и вдруг сказала:

— Меня зовут Света.

Артист достал из кармана ручку и написал на первой попавшейся под руку бумажке: «Свете с любовью от О. Янковского…» Роспись у него была красивая и размашистая.

— Спасибо большое, — поблагодарила Наташа, еле сдерживая смех.

— Что вы, это вам спасибо, что пришли ко мне на премьеру, — галантно кивнул головой артист. — Кстати, у вас пальто испачкалось.

— Да, спасибо, я знаю.

Тут толпа оттеснила Наташу, и она опять оказалась на свободе. Отдышавшись и поправив на плече сумку, которая после давки оказалась у нее на шее, Наташа отправилась дальше.

Двор она нашла почти сразу, хоть и была здесь больше года назад. Войдя в подворотню, Наташа чуть не вскрикнула от неожиданности — у подъезда стоял мотоцикл Саши. Подпрыгнув на месте, девушка опрометью бросилась в подвал.

В подвале слышалась музыка и смех. Наташа толкнула дверь и вошла внутрь.

Ни Игорь, ни Кирилл, ни Олег сначала даже не заметили ее, так они были увлечены репетицией. Наташа поставила сумку на пол и остановилась в нерешительности.

— И не говори мне, что ты этого не хочешь! — сказал Игорь и засмеялся.

— Здравствуйте, ребята… — тихо поздоровалась Наташа.

Только теперь они заметили ее.

— Ой, привет, Наташка, сколько лет, сколько зим! — воскликнул Кирилл, спрыгивая со сцены и подходя к ней. — Какими судьбами?

— Да я просто мимо проходила… — пробормотала Наташа, пока Кирилл помогал ей раздеться.

— У тебя все пальто сзади испачкалось, — сказал Игорь, доставая из сумки бутылку шампанского.

— Господи, ну уж вы-то могли бы придумать что-нибудь поновее. Я это уже человек от ста сегодня слышала.

— А ты людей слушай, они плохому не научат, — сказал Кирилл и показал Наташе ее пальто. Сзади оно все было испачкано мелом. Увидев это, девушка громко рассмеялась.

— А я думала, что это первое апреля! — воскликнула она, отряхивая пальто.

— Ну, в принципе так оно и есть, — тихо пробормотал Олег.

Кое-как отряхнув мел, Наташа повесила пальто на вешалку и посмотрела на ребят.

— А Сашка?.. — спросила она.

— Он в армии, разве ты не знаешь? — ответил Олег.

— Знаю, но… А его мотоцикл, почему он здесь?

— Его Санек Олегу отдал, когда уходил, — сказал Кирилл, наигрывая на пианино какую-то мелодию.

— Да ты проходи, не стой на пороге, — улыбнулся Игорь и кивнул головой на стул.

Наташа села, посмотрела на бутылку, которую Игорь вертел в руках, и спросила:

— А вино по какому поводу?

— Да мы тут Олега собрались женить, — ответил Кирилл, ехидно подмигнув Игорю.

— Да ладно вам, перестаньте, — умоляющим тоном сказал Олег, и Игорь с Кириллом засмеялись.

— Ты что, правда женишься? — спросила Наташа.

— Да нет, это они дурью маются, — Олег почему-то виновато улыбнулся. — Сегодня же день смеха, вот они и задумали меня женить.

— Да? И на ком? — Наташа усмехнулась.

— Это ты у них спроси, думаешь, они знают?

Игорь засмеялся.

— А ты что, нам не доверяешь? Мы тебе жену заочно подыщем. Ты у нас парень красивый, видный, а до сих пор не пристроен. Никуда не годится, нужно тебя женить, обязательно нужно. Скажи, Наташа, — он повернулся к девушке.

— А ты сам-то чего до сих пор не женишься? — спросил Олег.

— А мне пока без надобности.

— Ну и мне без надобности, — ответил Олег, вставая из-за ударной установки.

— Так что, репетировать больше не будем? — спросил Кирилл.

— Конечно, нет, вон какие гости, — ответил Игорь и подбросил бутылку с шампанским в воздух.

— Зря ты ее так бросаешь, — Олег сел рядом с Наташей. — У тебя все шампанское вытечет.

— Никуда оно не вытечет, — сказал Игорь, подбрасывая бутылку опять. — Уж с шампанским-то я обращаться умею. С шампанским и с гитарой, больше ни с чем.

Игорь поставил бутылку на стол и сел.

— А кто у вас теперь вместо Саши? — спросила Наташа.

— Никого. Пока никого, — вздохнул Олег. — Никак гитариста подобрать не можем.

— А как же вы тогда без него репетируете? — удивилась девушка.

— Так и репетируем. — Кирилл пожал плечами. — Собираемся тут по вечерам и играем, чтобы форму не потерять.

— А гитариста ищете?

— Ищем, только пока без толку, — сказал Игорь, ставя на стол стаканы. — Любителей, таких, как Сашка, мало, а профессионалы все только за деньги работать согласны. Но мы найдем.

Ребята сели за стол.

— А как у тебя дела? — спросил у Наташи Игорь.

— Нормально, — ответила Наташа, грустно улыбнувшись. — Меня сегодня из института выперли.

— Как это — выперли?!

— Вот так, выперли, и все, — сказала Наташа даже с каким-то хвастовством. — Вернее, не выперли, я в академку ушла. Но если бы не ушла, то точно вылетела бы. Это как пить дать.

— И за что же? — спросил Игорь. — Ты не говори, если не хочешь, но у меня просто профессиональный интерес, меня ведь тоже выперли, если ты помнишь.

— Да, я помню, — задумчиво кивнула головой Наташа. — А меня — я даже не знаю за что. Наверное, дорогу кому-то перебежала, а кому — я и сама не знаю.

— Да, такое иногда случается в этом Датском королевстве. — Игорь криво усмехнулся.

— Ладно тебе, ты лучше расскажи, за что тебя выперли? — Кирилл хлопнул Игоря по плечу.

— А ты думаешь, что даме это будет интересно?

— Конечно, интересно, а почему нет? — удивилась Наташа.

— Я просто думал, что ты сегодня не в том настроении, чтобы слушать веселенькие истории, — признался Игорь.

— Нет, в том, именно в том. Или мне нужно плакать навзрыд? Честно говоря, не очень-то и хочется. И вообще, плевать я хотела на этот МГУ. Сегодня первое апреля, значит, нужно смеяться, вот и все.

Наташа сказала это с таким задором, что все поняли — ей совсем плохо.

— Только давайте сначала выпьем, — сказал Игорь, срывая с бутылки фольгу.

Он долго возился с проволокой, пока вдруг пробка не выскочила из бутылки и в потолок не ударил фонтан пены.

— Ой, держи! Пальцем закрой! Ты ее немного наклони! — наперебой стали орать ребята, вскакивая со своих стульев, чтобы не оказаться с ног до головы облитыми вином.

Игорь попытался закрыть горлышко рукой, но это не помогло, даже наоборот. Если раньше вино било в потолок, то теперь стало лить во все стороны, обдавая друзей искристыми брызгами.

Вино вылилось почти все, только совсем немного осталось на донышке. Игорь молча поставил бутылку на стол и стал облизывать пальцы.

— Ну, что я тебе говорил?! — спросил Олег. — Не нужно было ее подбрасывать.

— Да чего уж теперь! — Игорь в сердцах махнул рукой.

— Да, теперь уже поздно, — засмеялся Кирилл. — Вот и женили мы нашего Олега.

— Ладно, как-нибудь в следующий раз, — сказал Игорь, облизав все пальцы.

— Ну слава Богу! — облегченно вздохнул Олег. — Нет худа без добра. Они меня достали с этой женитьбой. Дали в газету объявление, мой адрес и даже мне не сказали.

— И что?

— Стали приходить письма от разных женщин. Штук по десять в день. И все на мое имя. Отец допытывался, кто это мне столько пишет?

— Но это ладно, — засмеялся Кирилл. — Он ведь всем еще и ответы писал!

— Какие ответы? — не поняла Наташа.

— Обыкновенные, — вздохнул Олег. — Не могу же я оставить всех этих женщин без ответа.

— Ну и что ты писал? — спросила Наташа, улыбаясь.

— Писал, что уже нашел спутницу жизни и женился. — Олег и сам начал понемногу улыбаться.

— Вот видишь, Наташа, — сказал Игорь, — он уже нашел спутницу жизни, а нас с ней знакомить не хочет.

— Подожди. — Наташа махнула на Игоря рукой и опять обратилась к Олегу. — А ты сам-то эти письма читал?

— Сначала читал, пока не понял, в чем дело, а потом перестал. Мне это показалось не очень культурным. И вообще, пусть лучше Игорь расскажет, как его из института выгнали, у него это лучше получится.

— Да мне, честно говоря, не хочется об этом рассказывать, — сказал Игорь и вылил остатки шампанского в стакан. — Можно, я не буду этого делать?

— Конечно, можно, — ответила Наташа.

— Вот и отлично. Это тебе, — Игорь протянул вино девушке.

— Ой, нет, мне нельзя, — испугалась она.

— Почему нельзя? — удивился Игорь.

— Ну… у меня еще сегодня дела, — выкрутилась она. — Будет неудобно, если от меня будет пахнуть спиртным.

— Смотри, дело твое, — Игорь пожал плечами. — Кто хочет?

Олег и Кирилл отрицательно покачали головой.

— Ну тогда я сам, — сказал Игорь и поднял стакан. — За Сашку, чтоб ему хорошо служилось.

— А, кстати, вы не знаете, куда он попал? — спросила Наташа.

— Знаем, — ответил Олег, почему-то отведя глаза в сторону. — Он в Средней Азии служит. А разве он тебе не написал?

— Нет, не написал, — ответила Наташа, покраснев. — Он вообще моего адреса не знает, я ведь недавно переехала… Мне его мама сказала, что он в армию ушел, но больше так ничего толком и не смогла объяснить.

— Он тебе в письме передавал привет, — сказал Олег, задумчиво глядя себе под ноги.

— А я его видела, — сказала Наташа.

— Когда это? — удивился Игорь.

— Прямо перед тем, как он ушел. Я шла на занятия, а он на мотоцикле куда-то ехал. Я его звала, но он так и не услышал.

Ребята как-то странно переглянулись между собой, но никто ничего не сказал.

— Вы мне дайте его адрес, я ему обязательно напишу.

— Да, конечно, — сказал Олег, достал из ящика стола конверт и протянул его Наташе. — Вот, возьми.

Наташа взяла, прочитала адрес, который состоял из каких-то цифр, и положила конверт в карман.

— Ладно, хватит о грустном, — сказал Кирилл. — Сегодня не тот день, чтобы грустить.

— Это тебе так кажется, — Игорь вздохнул. — А у меня дома такие проблемы, что вы себе даже представить не можете.

— Какие? — удивился Олег.

— Вот такие. Меня свидетелем в суд вызывают. У нас в доме убийство произошло.

— Какое убийство?! Ты ничего не говорил, — Кирилл даже открыл рот от удивления.

— Да у нас сосед есть… вернее был, — начал рассказывать Игорь. — Он на прошлой неделе из командировки вернулся, на день раньше. В общем, банальная история. Пришел домой, а там его жена с любовником в постели спят. Так он, недолго думая, пошел на кухню, взял с плиты сковородку и проломил им обоим головы. А потом испугался, что его посадят, и выбросился в окно с десятого этажа. Насмерть.

Все молчали, пытаясь переварить эту ужасную историю. Наконец Наташа тихо спросила:

— А кого судить будут?

— Сковородку! — рассмеялся Игорь.

— А давайте Наташку научим на гитаре играть! — вдруг предложил Кирилл.

— Ой, я не смогу, — запротестовала Наташа, но ее никто не слушал.

Ребята повскакивали со стульев и пошли на сцену.

— Иди сюда, — сказал Игорь, протягивая Наташе гитару, на которой раньше играл Сашка.

— Нет, у меня не получится.

— Все у тебя получится, ты только перестань ломаться — и все получится.

Наташа подошла к Игорю.

— Ты не так ее надеваешь, — сказал он, когда она стала надевать ремень.

— Ну, вот видишь. Я не знаю, с какой стороны к ней подходить.

— Ничего страшного. Сначала будут немного болеть пальцы, но это потом пройдет… Смотри.

Он стал показывать ей разные аккорды, зажимая струны на грифе.

— Для начала тебе нужно будет выучить всего три аккорда, так называемые блатные. Целая куча людей знает всего три блатных аккорда и тем не менее преспокойно выступает на сцене, даже с очень большим успехом. Попробуй вот этот.

Наташа зажала три струны. Струны больно впились в пальцы.

— Ой! — воскликнула она и затрясла рукой. — Больно.

— Да, приятного мало. Но это только с непривычки. Ладно, давай, я покажу тебе несколько переборов. Смотри.

Игорь стал перебирать струны, беря один за другим три аккорда.

— Все понятно? — спросил он наконец.

Наташа кивнула.

— Попробуешь?

— Да.

— Ну давай. Я буду работать ладами, а ты играй, договорились?

— Хорошо.

Наташа с Игорем стали играть. Получалось неловко, девушка все время сбивалась, но это все же была музыка. Примитивная, но музыка. Тихо стал отбивать ритм Олег, потом подключился Кирилл.

— Вот видишь, все у тебя получается, — улыбнулся Игорь. — Теперь давай попробуй сама, а я возьму бас.

Теперь пошло труднее. Наташа никак не могла попасть пальцами на струны, приходилось все время останавливаться. Краем глаза девушка видела, как морщится Кирилл, слушая ту какофонию, которая вырывалась из-под пальцев девушки. Наташе вдруг стало интересно, и она продолжала.

— Ладно, хватит пока, — сказал наконец Игорь. — Дайте ей отдохнуть.

— А я совсем не устала.

— Зато мы немного устали, — виновато улыбнулся Кирилл. — Ты ведь только начинаешь, а нам трудновато это слушать.

— Не обращай внимания, — сказал Олег. — У тебя совсем даже неплохо получается. К тому времени, как Сашка вернется, он нам уже и не понадобится, если, конечно, ты будешь заниматься.

— Да, Олег прав, — поддержал Игорь. — Для первого раза ты очень даже хорошо сыграла. Если будешь учиться, то станешь классной гитаристкой, это я тебе говорю.

Они так уговаривали Наташу, что ей стало смешно.

— Ладно вам издеваться, — сказала она. — А то я действительно поверю, что у меня получается, и вы потом от меня не отвяжетесь.

— А никто пока и не собирается, — сказал Игорь. — А ты, если действительно хочешь научиться играть, купи себе простую акустическую гитару и тренируйся дома по вечерам. Первые две недели ничего получаться не будет, это я по своему опыту знаю, а потом научишься играть три аккорда. Пока тебе хватит, а потом я тебе еще что-нибудь покажу. Так и сама не заметишь, как на большую сцену попадешь. И почаще к нам приходи.

— Ну, до большой сцены мне еще далеко, — усмехнулась Наташа. — А приходить к вам я и без гитары могу. Вы мне лучше сыграйте что-нибудь, если вам нетрудно.

— Нет, конечно, нетрудно, — вздохнул Олег. — Но мы без Саши и сыграть-то толком ничего не можем, вот ведь какое дело. Так, чепуха всякая.

— Чепуху сыграйте, — тихо попросила Наташа. — Мне очень нравится ваша музыка.

— Нам и самим нравится, — усмехнулся Кирилл. — Но чепуху играть не будем. Тебе тогда нравиться перестанет.

— Но мы можем дать тебе кое-что послушать, если ты очень хочешь, — вдруг сказал Олег. — У нас есть одна песня на кассете. Мы ее еще с Сашкой записали, в последний день перед тем, как он в армию ушел. Хочешь послушать?

— Конечно, хочу.

Игорь достал из шкафчика магнитофон, долго разматывал шнур и наконец подключил его в сеть.

— Слушай, — сказал он и нажал на кнопку.

Сначала было просто шипение. Потом раздался голос Сашки.

— С Богом! Раз, два, три, четыре…

И полилась музыка.

Музыку очень трудно описывать словами, ее нужно только слушать. И Наташа слушала. Слушала шум ночного города, по которому они с Сашкой неслись на его мотоцикле, слушала рев машин, завывания ветра, слушала ритм биения своего сердца. Своего и еще одного, которое было сейчас где-то очень далеко от этого тихого подвальчика.

А потом Сашка начал петь:

Вкус твоих губ сладок.

Вкус твоих губ солон.

Мир, как картины Дали,

Весь твоих глаз полон…

Было такое впечатление, что он поет эту песню только для нее. Наташе стало даже чуть-чуть неловко оттого, что ребята тоже слушают эту песню…

А музыка все лилась и лилась, наполняя душу девушки грустью и одновременно каким-то спокойствием.

Вот и кончается сон.

Опять суета, гомон.

Миг… или час… или жизнь

Мир будет глаз полон…

Музыка кончилась.

— Ну как, нормально или еще разок? — спросил Сашка, но потом раздался щелчок и все стихло — кончилась запись.

— Ну как, нормально или еще раз? — словно эхо, повторил Игорь.

Наташа не ответила. Все посмотрели на нее, и она резко отвернулась. Олег подал какой-то знак Игорю, и тот не стал больше ничего спрашивать.

— Ой, мне пора, — вдруг сказала Наташа, посмотрев на часы. — Я могу на электричку опоздать.

Она встала, взяла с вешалки пальто и стала одеваться.

— Можно, я тебя провожу? — сказал Олег.

— Можно.

Игорь и Кирилл задумчиво смотрели на нее.

— Ну, ты заходи еще, — сказал Кирилл Наташе.

— Хорошо, обязательно зайду, — ответила девушка и улыбнулась.

На улице уже стемнело. Олег подошел к мотоциклу и хотел его завести, но Наташа сказала:

— Не нужно, давай лучше пройдемся пешком.

— Как скажешь, — улыбнулся Олег.

Она взяла его под руку, и они медленно побрели по улице. Дождь кончился, мокрый асфальт блестел, разбивая на сотни осколков горящие фонари. Наташа шла рядом с Олегом, опираясь на его руку, смотрела на эти миниатюрные отражения, и в голове у нее постоянно вертелись слова песни: «Мир, как картины Дали, весь твоих глаз полон… Твоих глаз полон… Твоих глаз…»

— А что Сашка вам написал? — спросила она.

— Да так… ничего особенного, — тихо ответил Олег. — Пишет, что решил немного послужить на благо отечества, что ему даже нравится в армии…

— Странный он, — задумчиво пробормотала Наташа.

— Ты знаешь, я ему даже немного завидую, — признался Олег. — Мало кто способен на такой поступок, как Сашка. Все мы только трепаться готовы, а он взял и ушел, назло всем, назло матери, которая тряслась над ним, как над маленьким.

— Ты думаешь, что он именно поэтому ушел? — спросила девушка.

— Нет, не думаю… Не знаю, — сказал Олег. — Об этом только он один может сказать точно, остальные могут только догадываться.

Возле Дома кино было уже пусто. Наташа вспомнила, как она столкнулась тут с Янковским совсем недавно, и грустно усмехнулась. Эта встреча показалась ей такой далекой, как будто произошла не сегодня, а несколько дней назад.

— Ты ему обязательно напиши, ладно? — попросил Олег.

— Напишу, я же сказала, — улыбнулась Наташа. — Только мне немного неловко.

— Почему?

Наташа повела плечами.

— Мы и разговаривали с ним всего пару раз, а тут вдруг я буду ему писать…

— Ну и что тут такого?! Ты даже представить себе не можешь, как это трудно, как это… как это страшно — вдруг остаться одному, без друзей, без родных. Да он наверняка каждой строчке будет рад. Сам себе не признается, а будет рад. Он ведь гордый, поэтому и в армию ушел. А уж если ты ему напишешь… Ведь ему только мать пишет и мы.

Наташа ничего не ответила. Она не стала объяснять Олегу, что прекрасно знает, что такое — вдруг остаться без друзей, без родных, совсем одной в чужом городе…

Когда подошли к станции метро, Олег сказал:

— Ты приходи к нам еще. Серьезно, приходи. Мы всегда будем рады тебя видеть. Назначим тебя нашим постоянным слушателем, если на гитаре играть не научишься.

— Хорошо, приду, я же сказала, — улыбнулась Наташа. — Ну ладно, мне пора. Ты иди, тебя ребята ждут.

— Ты первая иди, — сказал Олег.

— Ну хорошо. — Наташа вдруг чмокнула Олега в щеку и побежала к огромным дубовым дверям, поправляя на ходу сумку.

Олег постоял немного на месте, потом повернулся и побрел обратно.

Когда он проходил мимо Дома кино, из открытых дверей высыпала толпа. Во главе толпы гордо шествовал Олег Янковский. За ним бежали люди, протягивая ему разные бумажки для автографа. Парень немного посмотрел на тезку, ухмыльнулся и побрел дальше.

— Ну что, проводил? — спросил Игорь, когда Олег вернулся.

Олег кивнул головой и стал снимать куртку.

— Напишет? — спросил Кирилл.

— Обязательно, — ответил Олег и улыбнулся.

— Ну вот и отлично. Давайте репетировать.

Ребята заняли свои места и стали играть…

ТАК ПРАВИЛЬНО ЖИТЬ…

Наташа спешила с электрички по темному безлюдному поселку. Весенняя грязь чавкала под ногами, Наташа то и дело поскальзывалась на развезенной глинистой дорожке, близоруко вглядываясь в черные пугающие кусты вдоль дощатых заборов. За каждым из них ей мерещился чуть ли не серый волк, приготовившийся сожрать Красную Шапочку.

И зачем она так задержалась? Надо было уйти от Сашиных друзей, пока еще было светло… Но Наташа после этого жуткого собрания с таким удовольствием позволила себе расслабиться, пошутить, посмеяться, послушать музыку…

Андрей, наверное, с ума сходит. Он ведь еще не знает, чем закончился университетский форум…

Господи, ее ведь чуть не исключили! Наташа только сейчас, когда все уже осталось позади, со страхом начала это осознавать. Только один человек смог ей помочь — ее малыш.

«Такой крохотный, а уже защитник, — с нежностью подумала Наташа. — Ведь академку дали только благодаря ему».

Наташе не хотелось сейчас думать о том, как придется прожить этот год без стипендии, без товарищей, без ежедневных занятий… Ее словно вышвырнули за борт, безжалостно, не желая разбираться по совести и не давая оправдываться…

До чего же жестоки и гнусны оказались те, к кому она привыкла относиться с почтительным уважением… А однокурсники? Как они могут спокойно жить дальше, понимая, что на их глазах совершилась чудовищная несправедливость? У Наташи это просто в голове не укладывалось…

То ли дело Сашины друзья… и сам Саша… Она чувствовала какую-то светлую нежность к этим ребятам. Казалось бы, кто она им? Просто знакомая друга… А какой чудесный вечер они устроили для нее… И эта Сашина песня… такая грустная, с таким глубоким чувством… Неужели он ее и вправду любит? Неистово и безответно… И из-за нее решил бросить прежнюю жизнь и исчезнуть? Чтобы не видеть, не будоражить рану?.. Как она его понимает… И… оказывается, это приятно — знать, что тебя боготворят… А впрочем, Саша поэт, а поэты все всегда преувеличивают. Он создал в своих мечтах некий светлый образ и думает, что это Наташа.

А она ведь совсем не идеальная… Если бы Саша видел, как она унижалась и терпела Андрюшкины выходки, он изменил бы свое мнение о ней… Слава Богу, что он об этом не знает…

…Она подошла к даче. Странно… внизу темно во всех окнах. Лишь наверху, в Ирининой мансарде, смутный свет ночника… Где же Андрей? Наверное, он волновался и бросился ее искать. Какая же она эгоистка! Думала только о своих проблемах, а о том, что он себе места не находит, — даже мысль не пришла! Ей стало так стыдно…

И Ирка, наверное, искала ее после собрания… А может, Андрей звонил профессору, переполошил всех, и Ирина примчалась на дачу дежурить?

Наташа легонько толкнула дверь, доставая ключ. Странно… Дверь поддалась с тихим скрипом. Не заперто. Что, Ирка с ума сошла, что ли? Одна ночью, в незапертом доме…

— Ирка! Ты здесь? — крикнула Наташа из прихожей в глубину темного дома.

Тишина в ответ. Даже жутко стало. А вдруг что-нибудь случилось?

— Ириш! — срывающимся голосом крикнула вновь Наташа. В голову полезли всякие кошмары…

Она быстро включила свет повсюду на первом этаже и подошла к лестнице, прислушиваясь.

Наверху играла музыка, сильно приглушенная толстой дубовой дверью, из-под которой тонкой полоской пробивался слабый свет.

У Наташи даже коленки задрожали. А вдруг там наверху не Ирина, а какой-нибудь грабитель?

«Ну да, он залез в чужой дом и на всю катушку включил магнитофон!» — скептически одернула она себя.

И уже смелее двинулась по лестнице. Конечно, Ирина просто безалаберная, забыла дверь запереть, слушает музыку и не слышит ничего вокруг. А может, просто заснула… И забыла выключить магнитофон…

На всякий случай Наташа тихо приоткрыла тяжелую дверь, стараясь не скрипнуть, и заглянула в комнату…

…Прямо перед ней на расстеленной постели со сбитыми простынями сплелись в страстном порыве два обнаженных тела.

Мужчина лежал спиной к Наташе, уткнувшись лицом в Иринины волосы. А Ирина, обхватив сплетенными ногами его поясницу, томно откинув голову, постанывала сквозь прикушенные губы…

Первым порывом Наташи было прикрыть дверь и тихонько уйти. Стыдно подглядывать. Непутевая Ирка привезла ухажера на дачу. В конце концов, она хозяйка. А Наташа вламывается, как к себе домой…

Ирина широко раскрыла невидящие глаза, полные несказанного упоения, и еще крепче притянула мужчину к себе, шепнув:

— Андрюшенька… любимый мой…

— Кошка моя… — произнес в ответ хрипловатый голос Андрея…

Такое отвращение, словно приступ тошноты…

Наташа стремглав бросилась вниз по лестнице и, не помня себя, выскочила обратно в ночь, под промозглый моросящий дождик…

Скорее отсюда, подальше от этого отвратительного дома, от этого липкого, как чужой пот, обмана, от этой грязи и несправедливости…

Словно оглушенная, Наташа неслась по пустынной улице, и слезы смешивались на ее щеках с дождем…

Как тяжело терять то, во что безоглядно верила… Как трудно выкорчевывать из души едва пустившие там корни ростки надежды… Какой же дурой она была! Слепой и глухой! Если бы она хоть на секунду предположила, что такое может повториться… А ведь были моменты, были, когда стоило только трезво оценить ситуацию, и она бы сразу обо всем догадалась… Но она сама не хотела ничего видеть, предпочитая спрятаться за свою веру, как за каменную стену. Она чувствовала, что с Андреем что-то происходит, что он не такой, как прежде… Но сама убаюкивала себя, находя ему оправдания…

Нелюбимая, постылая жена… Наташа вдруг впервые ощутила себя такой… Какое это стыдное чувство… Как у нищей, которая униженно выпрашивает капельку любви… Только капельку от того неукротимого потока, который предназначен другой женщине…

А эта… Наташа даже слов не находила, как назвать Ирину. Змеюка… Правильно Светка сказала… Пригрела змею на груди. А ведь, лицемерка, набивалась в подруги, сочувствовала, извинялась… Как же Ирка в душе насмехалась над ее простотой!

А Андрей?! Ведь ближе него у Наташи не было человека. Как он-то мог столько времени лгать? Лучше бы сказал сразу, честно. Это больно, но Наташа бы сумела перетерпеть такую боль. Конечно, ни одна женщина не хочет услышать: «Нам надо расстаться. Я полюбил другую…»

Но мужчина, который сумел это прямо произнести, все-таки достоин уважения. Хотя бы за честность. Ведь никто не властен над своими чувствами.

Андрей даже этого не сумел. Но ведь все тайное становится явным… Вот оно и открылось… Но как!

Перед Наташиными глазами вновь и вновь, как закольцованная кинопленка, прокручивалась эта сцена.

Обманщики! Предатели! Они играли ее чувствами! Как Наташа могла поверить, что Ирина навсегда отказалась от Андрея, когда она была в него так безоглядно влюблена… А Андрей? Ведь он знает, что Наташа ждет ребенка. Его ребенка… И даже это не заставило его остановиться. Наоборот, он обнаглел до того, что привел Ирину под их семейный кров. Это было обиднее всего. Как будто нарочно… Просто в голове не укладывалось…

Да они оба ей противны. Даже думать о них омерзительно. Наташу снова словно вываляли в грязи, от которой необходимо отмыться. И она подставляла лицо под хлещущие струи дождя, словно под душ, который может смыть с ее души скверну… Но легче не становилось…

«Я не знаю, что я сейчас сделаю… — думала Наташа, и мысли ее скакали и путались. — Не знаю что… В этом мире нет ничего святого… Ну и пусть! Значит, так правильно жить… Тогда и я стану жить по вашим законам… А вы для меня больше не существуете!»

…Ирина последний раз поцеловала Андрея и устало откинулась на подушку. Торжествующая улыбка искривила припухшие губы…

Она прекрасно слышала Наташины шаги и видела ее остолбеневшее лицо в дверях. Как она на них смотрела! Ирина словно увидела все Наташкиными глазами. Наверное, это было эффектно! И впечатляюще! В этот момент под Наташиным взглядом она чувствовала себя актрисой на сцене, убедительно играющей влюбленную и желанную…

Хотя в первый момент Ирина испугалась, услышав, что Наташа вошла в дом. Сердце екнуло, как у воришки на месте преступления. Но ведь в том и состоит истинная сила, чтобы любой промах использовать себе во благо.

«Вот и отлично… — мелькнула мстительная мысль. — Убедись своими глазами, клуша, кому по-настоящему принадлежит Андрей!»

Ей до смерти надоело прятаться и скрываться, довольствоваться второй ролью в их странном тройственном союзе. Захотелось вдруг расставить все на свои места. Особенно сейчас, когда она узнала о Наташиной беременности. Ведь Ирина не на шутку испугалась, что мямля Андрей теперь уж точно не решится на разрыв с Наташей. И будет все глубже и глубже увязать в рутине семейной жизни и воспитания чада. Так, глядишь, у него и времени не останется для встреч с ней. И эта тихоня понемножечку прочно приберет его к рукам. Этого Ирина допустить не могла.

Провидение послало ей этот случай. Как известно, все нечаянное лучше, чем подстроенное. Сколько ни тщись, в жизни не рассчитаешь так точно, как ее величество Случайность!

Они с Андреем приехали на дачу, потому что некуда было деться. У всех подруг квартиры заняты, домой вот-вот явится Платоша. Надоело слоняться по весенней сырости. Хоть немного посидеть в тепле, поболтать и поцеловаться.

Они пили чай, потом Ирина кормила Андрея Наташкиными щами, с удовольствием ощущая себя хозяйкой. Но все время была как на иголках… Вот сейчас Наташка явится и идиллия кончится… Вот-вот… сейчас стукнет дверь…

Но Наташи все не было. За окном темнело… И Ирина все тянула с уходом.

— Ну где она шляется? — злился Андрей, поглядывая в окно.

Ирину это больно резануло. Волнуется о своей благоверной…

— Да она, наверное, к Виане побежала, — предположила она. — Сопли мотать и совета просить. — И не удержалась, прибавила: — Вот уж две идиотки друг друга стоят…

Андрей смолчал.

Время близилось к одиннадцати, а Наташа не появлялась. Вряд ли Виана отпустит ее одну так поздно. Побоится, что Наташе придется ехать в ночной электричке и идти от платформы до дачи. Она же так волнуется за свою подопечную… Скорее всего, она предложила ей заночевать… Точно!

— Наверное, Наташка у Вианы осталась, — решил он.

Ирина секунду подумала. Вполне вероятно… И улыбнулась:

— Ну тогда я останусь здесь. — Она сладко потянулась и призывно посмотрела на Андрея: — Ты не возражаешь, дорогой?

Андрей наконец-то расслабился и перестал вздрагивать от каждого стука. Наташка у Вианы, и раньше утра ее можно не ждать. Эта ночь будет принадлежать только им… Целая ночь, а не обрывочный часик, когда не успеваешь толком насладиться Ирининой ненасытностью и азартом. Она умеет сделать так, что час пролетает, как одна секунда… А потом, не успев отдышаться, приходится одеваться наспех и выбираться на улицу с еще пылающими лицами, и кажется, что каждый прохожий смотрит пристально и понимающе…

— Ну ладно… уговорила… — нарочито нехотя, протянул он, искоса поглядывая на Ирину.

— Что? Уговорила? Ах, ты!.. — моментально взвилась она. В глазах вспыхнули искорки гнева, и поза как у дикой кошки, того и гляди, вцепится когтями… Такой она ему нравилась больше всего.

Андрей засмеялся, перехватил ее занесенную руку и притянул к себе. Она тут же поддалась и прильнула к нему, послушно, как собака к хозяину…

Такие переходики будоражили кровь. Словно не одна женщина перед тобой, а сотни разных, в которых она неуловимо перевоплощается…

— Ну держись… я тебя замучаю… — он крепко сжал ее в объятиях.

— Ах, вы все только обещаете… — игриво протянула Ирина.

Он сгреб ее в охапку и, не в силах больше терпеть, потащил в спальню.

Но Ирина вдруг резко выгнулась на пороге и решительно высвободилась из его рук.

— Предлагаешь мне занять ее место? — с обидой сказала она. — У меня здесь есть своя постель.

И увела его на второй этаж…

«А зря… — думала теперь она, потягиваясь на этой постели. — Надо было остаться там. Это было бы эффектнее! Наташка входит — и видит меня именно на ее законном месте — оскверняющей святое супружеское ложе…

Она наклонилась к Андрею и пощекотала губами его ухо. Мурлыкнула вкрадчиво:

— Ты ничего не заметил?

— Ничего… — расслабленно протянул Андрей.

— Ну да… Ты был так увлечен… — она жарко и дразняще задышала ему в ухо.

— А что? — вновь привлекая ее, спросил Андрей. Она нашла губами его губы…

— А у нас гости были… Вернее, посетили…

Андрей напрягся и слегка отстранил ее. Посмотрел в глаза. Они щурились и излучали сплошное удовольствие.

— Кто-то приходил? — вдруг осипшим голосом спросил он. — Кто?

— Наташка… — Она усмехнулась уголками губ, изучающе следя за его реакцией.

Неподдельный панический страх промелькнул в глазах у Андрея. Она фыркнула:

— Испугался?

— Вовсе нет… — Он не мог понять, она шутит, издевается, или это все-таки правда?

— Испугался… — разочарованно и слегка презрительно протянула Ирина.

— Да нет же! — Он раздраженно взъерошил волосы и сел на кровати. — Ну-ка расскажи! Выдумываешь?

— Больно надо… — скривилась Ирина. — Чистая правда. Твоя жена нежданно вернулась, открыла нашу дверь и лицезрела одно пикантное священнодействие. Как в скверном анекдоте.

Андрей растерянно посмотрел на нее.

— Ты ее видела?

— Ну да… — пожала плечиками Ирина.

— Почему же ты мне не сказала?

— Она вошла на самом интересном месте… — хихикнула Ирина. — Я не могла…

Андрей коротко глянул на нее. Еще издевается! Он достал со столика сигареты и нервно закурил.

Ни черта себе… Влип! Что же теперь? Как выкручиваться? Он сморщился, как от зубной боли… Не было печали…

Ирина тоже потянула сигарету. Некоторое время молча курили, не глядя друг на друга.

«Трусишка! — думала Ирина. — Хвост заячий! Как задрожал… Дурачок! Ты мне еще спасибо скажешь…»

Она повернулась к нему.

— Знаешь, это даже к лучшему, — проникновенно сказала она. — Ну сколько это могло тянуться? Еще месяц? Год? Рано или поздно она бы все равно узнала. Так зачем оттягивать? Никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня… Народная мудрость.

Она затянулась сигаретой. Андрей мучительно размышлял.

В общем-то Ирина права. Невозможно скрываться вечно. Так уж лучше оборвать одним махом. Как сейчас. Все само собой случилось. И главное, не надо объясняться, мямлить пустые обещания, видеть Наташкины умоляющие глаза… Ему просто больше не надо ее видеть. И все.

Ирина краем глаза наблюдала за ним. Суровая складка между бровями понемногу разгладилась… И тогда она сказала решительно:

— И запомни. Если ты побежишь за ней, начнешь извиняться и объясняться… больше ко мне не подходи. Пришла пора сделать выбор, милый. Или она, или я. Я не желаю играть роль второй скрипки. Я не хочу больше тебя делить. Ни с кем!

— Ты представляешь, что теперь начнется? — пристально глянул на нее Андрей. — Она же всех на уши поставит… Твой родитель такой хай поднимет… И меня с дачи турнет…

— А мне плевать! — независимо дернула плечиком Ирина. — Любовь требует жертв. И потом… Это моя дача. И я здесь буду жить. С тобой. И пусть хоть кто-то попробует сказать против!

Она вновь стала похожа на тигрицу, яростно защищающую свою добычу. Казалось, она готова принять удары всего мирового ядерного арсенала, лишь бы в процессе этой отчаянной схватки отвоевать возможность спокойно и уверенно лежать с Андреем в одной постели.

Она обвила его шею руками и мягко вынула из пальцев сигарету.

— Хватит курить… — хрипловато сказала она. — У нас еще вся ночь впереди… И не одна…

И она принялась тискать и ласкать Андрея, стараясь быть еще обольстительнее, еще умелее, чем прежде, чтобы он понял, понял и осознал, что он может потерять, если…

И Андрей постепенно забывался под ее страстными горячими поцелуями, не чувствуя ничего, кроме жара ее тела и вновь возникающего желания… Огонь, а не девка!

И ему начинало казаться, что ничего не произошло, нет никаких проблем… Ничего на свете нет, кроме него и Ирины.

И только в самом глухом уголке того непонятного объекта, который люди именуют душой, стыдливо и смятенно, едва слышно скреблось чувство вины и раскаяния…

Но его не хотелось слушать. Его необходимо было заглушить все новыми и новыми ласками и упоительными ощущениями…

Разве он не волен жить так, как он хочет и с кем он хочет? Разве он виноват, что есть чувства, которые сильнее его? Разве он должен кому-то давать отчет? Перед кем-то оправдываться? Он наконец-то свободен… И слава Богу… Все же это прекрасное чувство — свобода…

Ему не хотелось думать в этот момент, каково сейчас Наташе. Как она будет жить дальше? Что будет с его ребенком? До решения этих вопросов было еще так далеко… И потом… как-нибудь все утрясется само собой… Как-нибудь… И потом…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Лариса Туманова
Виктория Ростокина
«ПРИНЦЕССЫ НА ОБОЧИНЕ»
СЧАСТЬЕ В КРЕДИТ
КНИГА 2

СЛАДКИЙ ЗАПАХ ПОЛЫНИ

НА КРУГИ СВОЯ

НАЗАД, К ПРИРОДЕ

КАРМА

ПРЕЛЕСТИ СЕМЕЙНОЙ ЖИЗНИ

ПРОПАЖА

ТОЛЬКО ВДВОЕМ…

ЧАРОВНИЦА

МИР САЛЬВАДОРА ДАЛИ

ИСПОЛНЕНИЕ ЖЕЛАНИЙ

ПАСКВИЛЬ

ХРУСТАЛЬНЫЙ ШАР

ПОЗДНО…

БУКСИР

ДЕНЬ СМЕХА

МУЗЫКА В ПОДВАЛЕ

ТАК ПРАВИЛЬНО ЖИТЬ…