Э.КИПИАНИ

ТЕТРАДЬ В ДЕСЯТЬ ЛИСТОВ

Рассказы

Летние каникулы! Эти три месяца в году всегда бывают необычными, не похожими на все другие. Поехал ли ты в пионерский лагерь, или к родным в деревню, отправился ли в поход или на экскурсию — на каждом шагу тебя ждут открытия.

А сколько увлекательных рассказов о минувшем лете привозят ребята в школу!.. Из таких вот рассказов и состоит эта книга.

Ее автор — писатель Эдишер Лаврентьевич Кипиани — выбрал самое интересное из того, что рассказывали ему грузинские ребята.

ШКОЛЬНЫЕ ТЕТРАДИ

Прекрасен Тбилиси в сентябрьские дни. Прохладный осенний ветерок помогает забыть летнюю жару; позолоченные солнцем дома и облака ласкают взор; воздух напоен живительным ароматом, а улицы запружены молодежью — загорелыми, бронзовыми ребятами, студентами и школьниками, вернувшимися после каникул. Все улыбаются, все радостны, то ли потому, что вернулись в родной город, школу, то ли в ожидании встречи с друзьями. Прохладный ветерок с горы Мтацминда доходит до берегов Куры, сливается с прибрежным ветром и треплет кудри проходящего через мост мальчугана, колышет косы девочки, тушит спичку, поднесенную к папиросе, налетает на чуть пожелтевшие, но крепкие пока листья и где-то прячется, исчезает, как бы понимая, что еще не наступила пора прохлады и листопада.

Но не все замечают брызжущие золотом дома и улицы, не все ощущают благодатный аромат воздуха. Вот через мост идет женщина. Опустив голову, она глядит на асфальт широко раскрытыми глазами. Много уже серебристых нитей в ее волосах, морщины легли у глаз и губ. Прижав к груди завернутые в газету тетради, идет она в глубокой задумчивости.

Ученики провожали ее до моста, ребячьи голоса и сейчас звучат в ушах:

— Важа и завтра не придет в школу, Екатерина Ивановна?

— Что с ним?

— Он и в Квишхети болел?

— До свиданья, Екатерина Ивановна!

Екатерина Ивановна все время думает о Важа, потому-то идет она опустив голову. «Что же случилось с моим мальчиком? Все лето был здоров… почему он вдруг заболел перед отъездом?»

Третий день лежит Важа — его привезли из Квишхети больного. Сначала Екатерина Ивановна думала, что у него воспаление легких, что он простудился дорогой в машине; потом решила — тиф. Испугалась. Но врач сказал, что ребенок просто нервный, немного переутомлен и ему необходим покой. Все это не опасно, такое бывает в его возрасте, он скоро поправится.

Слова врача как будто немного успокоили Екатерину Ивановну, однако тревога не покидала ее.

Первого сентября учительница Екатерина Ивановна Сакварелидзе провела первый урок грузинского языка и литературы в седьмом классе «А». Сын ее Важа — тоже ученик этого класса.

И в первый же день Екатерина Ивановна дала ученикам домашнее задание:

— Опишите свои летние впечатления, как провели каникулы, что вам запомнилось больше всего. Принесете к следующей неделе.

Дома Важа подробно расспросил мать, по каким предметам и что было задано его товарищам.

— А ты что задала, мама? — спросил он наконец.

Екатерина Ивановна не хотела, чтобы Важа занимался, но он сам боялся отстать.

— Я попросила ребят описать свои летние впечатления.

— Я тоже напишу, — прошептал Важа, уткнувшись лицом в грудь подсевшей к нему матери.

— Напиши, сынок, только не утомляйся, пиши карандашом, а когда поправишься — перепишешь набело.

Сегодня Екатерина Ивановна собрала тетради. Домашнее задание выполнили все и очень интересовались мнением учительницы.

Из школы Екатерина Ивановна зашла в Министерство просвещения и вернулась домой поздно.

Важа спал. Тетрадь для домашних заданий он положил на стол в комнате Екатерины Ивановны. Рядом лежала телеграмма от ее мужа, Арчила Сакварелидзе, который выехал в Москву в командировку. Он сообщал, что добрался благополучно.

Екатерина Ивановна быстро поужинала, на цыпочках прошла к себе в комнату, осторожно притворив за собой дверь, и присела к столу.

Прежде всего она перелистала тетрадь Важа. «Как много написал», — подумала про себя.

Взглянув на заглавие, Екатерина Ивановна улыбнулась. «Моя мать» — так называлась работа мальчика. Но какая-то внезапная печаль скользнула по лицу матери. Долго сидела она, задумавшись, проводя рукой по лбу.

Потом снова взяла в руки тетрадь и снова отложила, решив прочесть сперва другие.

Придвинув к себе завернутую в газету стопку тетрадей, учительница открыла первую и начала читать.

Мзия Иорашвили

VII класс „А“

СОПЕРНИКИ

Когда отец сообщил, что этим летом мы не поедем в деревню, мне стало дурно. Я представила себе, что со всего двора я одна остаюсь в городе — единственная девчонка.

«Что я буду делать? С кем я могу играть? — думала я про себя. — Будь я мальчишкой, я бы не побоялась одна ходить за город, на Тбилисское море или гулять на озере Лиси, а так…»

Но мои опасения оказались напрасными. До сих пор я думала, что летом все дети покидают Тбилиси, что город целиком переходит во власть взрослых, но, оказывается, это не так. Наоборот, в нашем квартале, во дворе одного большого дома, открыли пионерский лагерь. Радости моей не было границ. Я не могу жить без товарищей, и, чем больше у меня товарищей, тем я счастливее. Действительно, на что это похоже — в одиночестве посещать музеи и достопримечательные места, куда нас теперь водит пионервожатый? Сколько хорошего я бы не заметила, сколько интересного не узнала бы, не окажись возле меня товарищи и друзья.

Это было очень интересно — экскурсии, театры, вечера. Но после посещения Руставского металлургического завода меня и Этери осенила мысль — походить по улицам и дворам Тбилиси и набрать металла в подарок нашим металлургам. До конца каникул оставалось еще немало времени, и мы надеялись собрать порядочно лома, если, конечно, нам помогут другие пионеры.

В пионерском лагере нашего двора был один мальчик со взъерошенными волосами и всегда нахмуренными бровями, большой грубиян и враг девочек. Впрочем, надо сказать, он и мальчиков не жаловал и по малейшему поводу всех ругал и со всеми скандалил. Его звали Бубой. Никто не мог понять, почему у Бубы такой гадкий характер. Некоторые говорили, что у него умер отец и воспитание без отца наложило свой отпечаток, другие говорили, что на него тяжело подействовало замужество матери. А были и такие, которые ни во что не ставили эти причины и утверждали, что Буба со дня рождения злюка и грубиян. Ни родные и никто вообще не виноват, просто он таким уродился.

На второй день после организации лагеря пионервожатый объявил нам, что в августе двадцать лучших пионеров будут отправлены в туристический поход в окрестности Боржомского ущелья.

«Двадцать лучших пионеров» — это означало: участников всех лагерных дел, инициативных, честно выполнивших все задания.

А Буба… вот об этом я и хочу сказать. Буба так провинился, что ему нельзя было даже и мечтать побывать с экскурсией в Боржомском ущелье, так мне казалось. Ну посудите сами: можно ли считать хорошим пионером мальчика, который из зависти ударил своего товарища? Да, именно зависть ослепила Бубу, когда он самому лучшему спортсмену лагеря Бакури разбил нос.

Что же произошло? Ничего особенного. На спартакиаде лагеря Бакури вышел победителем: он пробежал лучше Бубы, поднялся по канату, прекрасно проделал упражнения на брусьях. Кстати сказать, это никого и не удивило: все мы отлично знали, что Бакури ходит в спортивную школу. Но когда очередь дошла до плавания, то у Бубы блеснула надежда. Плавал он хорошо и был уверен в победе. Но и эта надежда рухнула: судьи отметили, что соперники пришли к финишу одновременно.

Выходя из воды, Бакури улыбнулся Бубе:

— Скажи спасибо, что я немного устал. Ну ничего, вырастешь — научишься плавать!

Бакури, конечно, пошутил, но для Бубы это было чересчур; он злобно взмахнул кулаком и ударил Бакури в нос, вода окрасилась кровью. Буба выскочил на парапет бассейна и, приняв воинственную позу, поджидал противника. Но и тут его надежда не оправдалась. Бакури вышел из воды, сел на берегу, высоко задрав голову, чтобы остановить кровотечение, а Буба стоял наготове и тяжело дышал. Потом Бакури поднялся, искоса посмотрел на Бубу и как громом поразил его словами:

— Жалко мне тебя! — после чего не спеша направился к раздевалке.

Буба остолбенел, он не ожидал такого исхода.

— Трус! — выкрикнул он.

— Бокс не включен в программу нашей спартакиады, а то бы я тебе показал, какой я трус! — ответил Бакури и внушительно взглянул на Бубу.

Секунду они постояли как каменные, уставившись друг на друга, затем, зажав рукой окровавленный нос, Бакури снова двинулся вперед.

Все это я вспомнила, потому что… вспомнила, потому что… мне жалко Бубу. Ведь его все ненавидят в лагере. Очень уж обидно, что он такой скверный мальчик. Мне хочется, чтобы все были хорошими, все мои товарищи. Я и не подозревала, что существуют такие злопамятные ребята, как Буба. Никогда я не думала, что человек может быть плохим и завистливым, быть нелюбимым и никого не любить. Но, возможно, я заблуждалась. Правда, сама я ненависти к Бубе не питаю. Мне кажется, я даже смогла бы к нему относиться с теплотой и вниманием… Ведь ему, наверное, тоже нелегко. Не знаю, не знаю, может, я и неправа, может, я болтаю глупости…

Когда пионервожатый поддержал нас насчет сбора металлолома, мы решили организовать бригады. Но желающих оказалось так много, что едва не распались все кружки. Даже члены танцевального, литературного и физкультурного кружков хотели записаться в наши бригады.

— Так не пойдет, — сказал старший вожатый Нодар и внимательно оглядел ребят. — Мы организуем две бригады, этого вполне достаточно. Собранный утиль вы сдадите на склад металлолома, который находится тут же, на нашей улице. Все вы хорошо знаете, куда идет собранный металлолом, — рабочие Руставского металлургического завода переплавляют его в сталь и чугун. А из чугуна и стали наши заводы изготовят тракторы, комбайны…

— Тепловозы! — выкрикнул кто-то.

— Ракеты! — добавила я.

— И нагрудные значки! — послышался сзади меня чей-то голосок.

Это оказался маленький Мито, вся грудь которого была увешана значками. А дома, в ящике стола, хранилось еще больше, и он всегда жалел, что для них не хватало места на груди.

— Кроме того, — продолжал Нодар с улыбкой, — запомните, что победителей мы возьмем в туристический поход в Боржомское ущелье.

Эти слова вызвали среди ребят особенное оживление.

— Руководителем первой бригады назначим Бакури, — сказал вожатый. — Бакури, подбери себе товарищей. А вторым руководителем… — Он вдруг умолк и, прикрыв ладонью глаза, стал всматриваться в глубину двора.

У подъезда, на каменных ступеньках, одиноко сидел Буба, обхватив руками колени и уставясь в землю.

— Буба, — позвал его Нодар, — иди сюда.

Буба неохотно поднялся и, опустив голову, приблизился к нам.

— А разве ты не хочешь собирать металлолом? — спросил Нодар.

— Не хочу!

— Ты же ничем не занят в лагере.

— Но лом я не хочу собирать!

— А если мы тебя назначим руководителем бригады?

— Нет, — отрицательно покачал головой Буба.

— Смотри, победившую бригаду мы возьмем в поход.

Буба мгновенно вскинул голову, посмотрел испытующе на вожатого загоревшимися глазами, будто сомневаясь в правдивости его слов.

— Ну быстрее говори, а то желающих много!

— Да, но… — забормотал Буба (от волнения у него перехватило голос), — а с кем будет соревноваться моя бригада?

— С бригадой Бакури!

— Бакури?!

Буба и Бакури смерили друг друга взглядом. Бакури чуть вызывающе улыбнулся, Буба нахмурился.

— Хорошо, я согласен, — пробурчал Буба. — А побежденных вы возьмете в поход? Вы их оставите как проигравших, да?

Буба мучился, не в силах высказать какую-то мысль. И вдруг высказал:

— Если и побежденных возьмете, то я отказываюсь.

Вожатый усмехнулся.

— Если члены бригады не проявят себя в чем-нибудь другом, конечно, мы их не возьмем!

— Хорошо, тогда я согласен! — решительно произнес Буба.

— Только вы должны помириться, ты и Бакури!

Услышав эти слова, Буба попятился.

— Это не обязательно! — сказал он.

— А если не помиритесь, мы не назначим вас руководителями бригад, в поход пойдут другие… Бакури, иди сюда, подай руку.

Бакури сделал несколько шагов и протянул руку Бубе. Буба опять попятился.

— Я не хочу вас обманывать, — обратился он к вожатому, — при вас я подам ему руку, но потом все равно не буду разговаривать.

Вожатый Нодар с минуту о чем-то думал, будто взвешивая, стоит ли настаивать на своем, потом сказал:

— Ладно, сами помиритесь, обязательно.

Затаив дыхание пионеры следили за этой сценой. Я очень волновалась, я была так благодарна вожатому и рада за Бубу, что чуть не всплеснула руками. В то же время я боялась: вдруг Буба опять что-нибудь выкинет и испортит дело? К счастью, все обошлось благополучно.

«Наконец-то Буба сможет проявить себя, — думала я, — сможет восстановить свое доброе имя!»

На следующий день, ранним утром, мы начали действовать. Я записалась в бригаду Бубы, за мной — маленький Мито, Этери тоже присоединилась к нам.

— Смотрите, никого не буду жалеть, — сказал на первом же «совещании» Буба. — Я во что бы то ни стало должен поехать в Боржомское ущелье, и если вы подведете… вы меня знаете?

Я ждала, что Буба покажет кулак, но он просто погрозил пальцем.

— У Бакури три девчонки, а у нас только две. Конечно, мы победим, — пролепетал Мито и провел рукавом по значкам, точно хотел придать им больше блеска.

— Смотря какая девчонка, — хитро заметил Буба, взглянув на Мито. — Некоторые девчонки посильнее мальчишек, а бывают мальчишки большие разини, чем девчонки.

Мито не понял намека, он опять погрузился в чистку значков.

— Сначала мы устроим обход дворов и, что найдем, заберем, а ровно в час дня соберемся у склада, — планировал Буба, — тяжелые вещи перетащим всей бригадой. А теперь за работу! Не забудьте — в час дня у склада. Тащите побольше, чтобы с вас пот градом лился!

На этом разошлись. Я направилась домой. Шла и думала о Бубе. Любопытно, что именно его заинтересовало? Вначале он наотрез отказался, не хотел даже быть руководителем бригады. Что же потом произошло? Неужели дело лишь в том, что конкурентом оказался Бакури? Или Бубу прельстила награда? Мстить Бакури за победу в соревновании, по-моему, было неинтересно. Не об этом думал Буба. Зато я хорошо заметила, как заблестели его глаза при упоминании о туристическом походе.

Редко мне удавалось заметить улыбку на лице Бубы, но почему-то, когда я вспоминала его лицо, оно всегда улыбалось, а губы, казалось, говорили: «Мзия, ты очень хорошая девочка». Но тут же я вспоминала, что Буба, грубый, молчаливый и насмешливый Буба, вряд ли способен сказать такие слова. Не способен, ну и пусть не говорит, я и не хочу, чтобы он говорил, не его дело, хорошая я или плохая. Кто его спрашивает!

Придя домой, я взяла ключи и спустилась в подвал. После долгих поисков я нашла свой детский трехколесный велосипед, покореженный и покрытый ржавчиной; нашла сломанный утюг, два котла с дырявым дном; наконец, наткнулась на изодранный зонт, сняла с него деревянную ручку, сорвала черное, когда-то непромокаемое полотно, и в руках у меня остался голый железный корпус. Этот трофей я тоже добавила к своей добыче. Я сложила все в кучу и выбралась наверх. Бабушка Нато жарила мне яичницу.

— Что ты там искала в подвале? — спросила она.

Я ей рассказала.

— В коридоре стоит старая печка, не пригодится ли? — вдруг неожиданно предложила бабушка.

— А разве можно?! — радостно вскрикнула я и, бросив есть, выскочила в коридор, чтобы хоть приблизительно взвесить нашу печку.

Но ее даже с места трудно было сдвинуть. Вот обрадуется Буба!

Я расцеловала бабушку Нато.

— Что ты меня обнимаешь! Не очень-то приятно целовать мои морщинистые щеки.

Не помня себя, я сбежала с лестницы. Все, кроме велосипеда, бросила в мешок и помчалась к складу. По дороге несколько раз отдыхала и все равно до склада добралась совершенно мокрая. Я выполнила задание Бубы. Из ребят еще никого не было. Я не знала, как сдают лом, и решила подождать.

Первой показалась Этери — она, кроме пустых консервных банок, ничего не нашла, но все же радовалась своей находке. За Этери показался Мито, он с шумом и грохотом волок по мостовой ржавую водопроводную трубу. Видно было, что он очень устал. Мы бросились на подмогу. Наконец появился и Буба. Взвалив что-то на спину и пригибаясь к земле, он тяжелыми шагами приближался к нам. Нас он не замечал, потому что не мог разогнуться. Мы подбежали к нему. Оказывается, Буба притащил облупившуюся спинку железной кровати.

— Остальные части кровати дома, — проговорил он, задыхаясь, и остановился, — не меньше четырех пудов будет.

Мы хотели помочь Бубе, но он не разрешил, сказав, что донесет сам. Мы все-таки помогли ему снять ношу. Он перевел дух и приоткрыл дверь склада.

— Ну-ка тащите! — приказал он.

Заведующий складом — седой человек — встретил нас с распростертыми объятиями.

— Вот молодцы, молодцы, видно, хорошо с утра поработали, не хуже, чем вчера вечером… — Потом он вдруг умолк, внимательно оглядел наши удивленные лица и воскликнул: — Ах, вы, оказывается, новенькие, а я думал, вы из бригады Бакури!

У Бубы перекосилось лицо.

— Разве Бакури уже заходил? — спросил он дрожащим голосом.

— Не только заходил, но за вечер собрал с товарищами столько лома, что, как видите, негде повернуться, — сказал заведующий.

— Взвесьте нам, дядя.

— Меня зовут дядя Андро, — сказал заведующий.

— Взвесьте, дядя Андро! — холодно повторил Буба.

Дядя Андро бросил на дощатые весы нашу добычу и начал рукой двигать гирю.

— Восемьдесят килограммов и триста граммов! — проговорил он, вытащил откуда-то большой журнал, ручку и, обратившись к Бубе, сказал: — Вы будете номером восемнадцатым, запомни. Под этим номером я буду записывать собранный вами лом.

— А бригада Бакури под каким номером?

— Семнадцать!

— А кто остальные?

— Разные. Вы думали, только вы одни собираете лом в нашем районе?

— А семнадцатый номер сколько уже собрал? — спросила я.

— Сто три!

— Ошибаетесь, двести три! — раздался веселый голос.

Мы все оглянулись. В дверях застрял Бакури, он был весь мокрый, с трудом дышал и старался втащить грязную от мазута железную бочку, но это ему не удавалось. Заведующий складом подскочил к нему, схватил бочку огромными руками и бросил ее на каменный пол склада.

— Вот это здорово, молодец, паренек! Не правда ли, хороша консервная баночка? — сказал он посмеиваясь.

Я невольно посмотрела в сторону Бубы и заметила, что он с трудом сдерживается, чтобы не сказать какую-нибудь грубость заведующему. Потом он резко повернулся и вышел. Мы двинулись за ним. На улице девочки из отряда Бакури возились с ломом, собирали его в одну кучу у входа в склад.

— Здравствуйте!

— О, Мзия, здравствуй, — взглянули на меня девочки, — как ваши дела?

— Все хорошо.

— Желаем удачи!

— И вам также!

Таков был мой короткий рыцарский диалог с соперницами. Мы молча продолжали путь. Буба остановился у маленького сквера, сел на низкий бетонный парапет. Мы окружили его.

— Этери, — начал Буба, — ты заметила, что твои консервные банки дядя Андро даже не взвесил?

— Взвесил! Как это не взвесил? — заволновалась Этери, поняв укор Бубы.

— Ну конечно, на весы он их положил, но потом отбросил в сторону как совершенно негодные. Имейте в виду, чтобы с сегодняшнего дня я не видел консервных банок и разных там булавок. Если работать, так работать, мне не до шуток, дурака валять мне некогда. Вам-то что, вас, может, и без того возьмут в Боржомское ущелье. Вы ведь до-бро-по-ря-доч-ные и пе-ре-до-вые, а я… я непременно должен победить, чтобы увидеть Вардзийскую пещеру. — Буба глубоко вздохнул и, глядя мечтательно куда-то в пространство, добавил: — Вы даже представить себе не можете, что такое Вардзийская пещера! Каменный город, высеченные в скалах залы, каменные стулья, туннели… А вдруг мы заблудимся в лабиринтах и никогда не выйдем оттуда? Я непременно найду древний лук со стрелой, пролезу в такие места, куда до сих пор все боялись войти. Ясно вижу, как лук валяется на полу темной комнаты и… дожидается меня, знайте это! Поверьте, там в пещере есть такие комнаты, куда еще не ступала нога современного человека. Кто знает, может быть, там стоят окаменелые воины с кинжалами наготове? Мы идем… идем… приближаемся… — произнося эти слова, Буба действительно привстал, чуть согнувшись сделал несколько шагов вперед, — приблизимся и остановимся, пугаться мы не должны, они уже мертвые, эти воины. Если откуда-нибудь появится ящерица, вы, Этери, Мзия, чтобы не смели кричать, это и тебя касается, Мито.

Буба стоял напряженный, будто перед ним и в самом деле высились фигуры окаменевших воинов. Меня бросило в дрожь.

— А знаете, что самое интересное? — прошептал вдруг Буба. — Может быть, там находится могила царицы Тамары. Не может быть, а действительно находится, слышите? Ведь этой могилы еще никто не нашел.

Буба умолк. Мы сидели затаив дыхание, боясь нарушить молчание. И вдруг у меня промелькнула мысль, вдруг я поняла, почему у Бубы такой скверный характер, почему он «плохой» мальчик. Бубе не место на улицах большого города, среди многоэтажных домов. Его место в горах, на неприступных скалах, среди джейранов и пещер. Он должен быть охотником, пастухом или альпинистом, геологом или археологом, лесником или моряком. Буба рожден не для города. Вот какая мысль осенила меня, когда Буба как зачарованный рассказывал о Вардзийской пещере.

— Поэтому мы должны победить, теперь вы понимаете меня? — продолжал Буба. — Кто не хочет работать, пусть сейчас же скажет.

— Бабушка Нато отдает старую чугунную печь, — сказала я, — знаешь, какая она тяжелая!

— Молодец! — Буба взглянул на меня глазами, полными благодарности. — Сегодня же привезем ее. Ты, Мзия, хорошая девочка.

Когда прозвучали эти слова, сердце мое забилось часто-часто и я опустила голову. Неужели Буба сказал это? Или мне просто послышалось?

— В забор около нашего дома в одном месте вплетены старые железные ворота, — сказала Этери. — Если эти ворота мы заменим камнями…

— Заменим, конечно, заменим! — обрадовался Буба. — Ты, Этери, тоже неплохая девочка!

Меня кольнуло в сердце. Нет, мне, конечно, показалось. Буба никогда не говорил, что я хорошая девочка, всюду только Этери… а я… ну и не надо, пусть не говорит…

— Сегодня же привезем и ворота и печку, а завтра утром… — Буба замолчал и, как самовлюбленный петушок, вытянув шею, посмотрел на нас, будто не решаясь сообщить сразу радостную весть.

— Ну что «завтра утром»? — одолело любопытство Мито.

— Завтра утром, на рассвете, мы соберемся у Метехского моста. Недавно на берегу реки я видел железные перила старого моста, увязшие в песке.

— Целые перила?!

— Нет, часть перил, но такую большую, такую большую, что… — Буба покачал головой и зажмурился, будто видел, с каким изумлением встречает нас на складе дядя Андро.

В тот же вечер мы притащили на склад печку бабушки Нато, старые ворота Этери и очень усталые разошлись по домам, чтобы хорошенько выспаться и на рассвете собраться у Метехского моста. Действительно, ребята нашей бригады почти одновременно собрались в том районе города, где на горе будто прилеплены древнейшие серные бани, где на берегу Куры высится прямая скала, а вершину ее венчает старинный храм двенадцатого века. Рядом с храмом в прошлом веке построили тюрьму. Многие революционеры и борцы за свободу томились в ее стенах.

Сейчас тюрьма разрушена, место расчищено — здесь будет стоять памятник основателю Тбилиси Вахтангу Горгосали. Эти древние стены с удивлением взирают сверху на новый город, новые улицы, на новых людей. И, возможно, ищут старый «ослиный мост», перила которого увидел Буба в песке.

Мы зашагали по набережной и вскоре очутились у разделявшейся на две части лестницы, которая спускалась к реке.

— Видали? — закричал Буба, облокотившись на поручни лестницы.

Мы взглянули по направлению его руки и увидели погрузившуюся в песок часть старого моста.

«Если столько же находится в земле, тогда счастливее нас никого не будет на свете», — подумала я.

Вдруг мое внимание привлекли отчаянный визг и вопли. Я оглянулась и — о ужас! — что я увидела: девочки из отряда Бакури сломя голову сбегали по ступенькам противоположной стороны лестницы.

— Скорее, скорее, Бакури! А то нас опередит Буба, скорее, Бакури!

Я в мгновение ока очутилась на берегу реки; к перилам старого моста стремглав бежали Буба и Бакури. Они подбежали почти одновременно и остановились, будто сорвались со скалы, едва сдерживаясь, чтобы не кинуться друг на друга. Потом оба вскочили на перила. От тяжести двух мальчиков перила начали прогибаться.

— Это наша находка! — кричал разгоряченный Бакури. — Рыбак Гига указал нам дорогу.

— Ха, Гига-рыбак! — насмешливо повторил Буба. — Вы только сейчас их заметили.

— Только сейчас? — издевательски переспросил Бакури.

— Да, да, увидели нас и догадались, зачем мы спускаемся к реке. А я давным-давно знал о них. На тебя это похоже, ты только обманом и живешь, — несправедливо уязвил врага Буба.

— Ты лучше укороти свой язык, вечно ищешь, с кем подраться, когда-нибудь я помогу тебе в этих поисках.

— И без тебя найду!

— Что? Железо? — наивно спросил Бакури.

— И железо, и с кем подраться!

— Буба, предупреждаю, уйди с дороги.

— Дорога широка, проходи.

— Эти перила принадлежат нашей бригаде.

— Вот что принадлежит вашей бригаде! — вскричал Буба, и в воздух поднялся его кулак.

К счастью, удар не был нанесен: изменившись в лице, Бакури спрыгнул с перил:

— Сойди вниз, я тебе покажу!

Перила покачнулись, и Буба, не удержавшись, тоже спрыгнул. Старые соперники приготовились к схватке и двинулись друг на друга. Лица у них были напряженные, они с трудом дышали. Положение становилось серьезным. Я, Этери и Мито подбежали к Бубе, схватили его за руки, но он рванулся и освободился. С Бакури проделали то же самое девочки его отряда, но и Бакури вырвался.

— Оставьте меня, — закричал Бакури, — в конце концов когда-нибудь надо раздавить этого комара?!

— Ну попробуй, узнаешь, как этот комар кусается! — заорал Буба и рванулся к Бакури.

— Эй вы, молокососы! — послышался вдруг чей-то басовитый повелительный голос.

Буба застыл на месте, Бакури вздрогнул. По лестнице большими шагами спускался смуглый широкоплечий парень. Он курил папиросу и пускал дым в воздух. За ним шли три таких же здоровяка. Все четверо были одеты в форму ремесленного училища. Когда смуглый парень разглядел получше застывших Бубу и Бакури с поднятыми кулаками, он не смог удержаться от смеха, щелчком подбросил папиросу, и та, оставляя дымовую полоску, упала к ногам драчунов.

— Вы только поглядите на них, настоящие петушки! — обратился чернявый к своим товарищам и снова уставился на дерущихся. — Ну давайте! Кто победит, того угощаю лимонадом!

Но Буба и Бакури не двинулись с места. Теперь они повернулись в сторону чернявого, держа кулаки наготове, будто у обоих появился новый общий враг, и это объединило их.

— Чего вы деретесь? Что вы не поделили? Скажите.

Молчание.

— Они что, немые? — с усмешкой спросил чернявый у Мито.

— Нет, они говорят, — серьезно ответил Мито.

— На каком языке? — опять спросил чернявый.

— На грузинском!

— Но, как видно, общего языка они не нашли. Из-за чего у них драка?

— Вот из-за этих перил!

Чернявый изменился в лице, многозначительно посмотрел на своих товарищей, а потом резко спросил у Бубы:

— На что вам перила?

— Лом собираем! — ответили сразу Буба и Бакури.

Чернявый опять многозначительно посмотрел на своих товарищей и, обратившись к дерущимся, сказал:

— А вам известно, петушки, что вы деретесь из-за чужого добра?

— Эти перила были ничьи, теперь они наши, — сказала я.

— Тысяча извинений, — насмешливо произнес чернявый, — извиняюсь, я вас не заметил. Вы в армии которого петушка служите?

— Оставьте девочку в покое, — зарычал Буба.

— Должен вам доложить, господа и уважаемые дамы, — продолжал театральным тоном чернявый, — до нашего училища тоже дошло, что нужно собирать металлолом, и мы тоже умеем находить хорошую добычу и доставлять ее на склад.

Он важно ходил взад и вперед, демонстративно поводя широкими плечами. Потом он достал папиросу, подражая взрослым, постучал по ней пальцем, зажег ее и затянулся.

— Помимо всего этого, — продолжал он, выпустив дым, как из паровозной трубы, — я вынужден объяснить вам, господа, что наши учащиеся знакомы с боксом, знают, кем являются вот такие непрошеные молокососы и как драть их за уши.

Это было уж слишком. Я почувствовала, что этого наши мальчики ему не простят. Первым взорвался Буба:

— Ты не болтай много, а то…

У чернявого парня от удивления глаза выскочили на лоб. Он свысока уставился на Бубу, выглядевшего почти вдвое меньше его.

— А то что? — произнес он вызывающе.

— А то… — Буба на секунду остановился. — А то возьмем и унесем сейчас эти перила, мы их нашли.

— Вы слышите, какие большие пузыри пускает эта катушка? — обратился чернявый к своим товарищам. — Ладно, берите и уносите, только побыстрее!

Чернявый хитро скривил губы, моргнул товарищам и уселся на ступеньку лестницы, но вдруг как будто вспомнил:

— Да, но кто будет уносить? Вы же из-за них спорили?

— Моя бригада, — ответил Буба.

— Согласен, верю, что перила нашла твоя бригада. Спор окончен. А теперь поскорее забирайте их, а ну-ка! — И чернявый опять перемигнулся со своими товарищами.

Буба схватился за перила и стал тащить, чтобы вырвать их из песка. Бакури не двигался, может быть, потому, что в споре с пришельцем Буба проявил себя главарем. Бакури стоял в стороне и грустными глазами смотрел, как Буба безрезультатно возится с перилами. Мы уже все четверо тянули наполовину увязшие в песке перила, но они даже не шатались.

— Подождите, — сказал Буба, выпрямляясь и утирая со лба пот, — уберите щепки и камни, нужно очистить перила от песка.

Так мы и сделали. Через несколько минут все было очищено.

Чернявый внимательно наблюдал за нами.

— Ну, готовы вы там? — закричал Буба. — Раз, два, три!..

Мы напрягли все силы, но, к нашему удивлению, перила все равно не сдвинулись с места.

— Ха, ха, ха, — услышали мы смех чернявого парня. Он катался по лестнице, схватившись за живот. — Вы только посмотрите на них, прямо бегут с ношей! Ха, ха… а ну быстрей, быстрей тащите, чего вы ждете?!

Мы еще раз напрягли свои силы, чуть животы не надорвали, но все наши старания оказались напрасными. Теперь чернявому вторили его товарищи, они буквально давились от смеха. На лице Бакури тоже появилась улыбка, но смеяться он не решался.

— Ну, как видно, вы этих перил не достойны. По-видимому, эти перила обнаружил первым вон тот хороший мальчик, — сказал с полной серьезностью чернявый, указывая рукой на Бакури. — Иди, тащи, я так и знал, что ты владелец этого сокровища.

Для большей убедительности он встал, отряхнул брюки, товарищи последовали его примеру, и все вместе начали подниматься по лестнице, разговаривая о своих делах. Одним словом, чернявый и его товарищи прекрасно разыграли сцену старших, которые пошутили с ребятишками, посмеялись, а теперь это им надоело и они направляются домой. Этому обману поддались Бакури и его бригада. Они молниеносно окружили будто примагниченные к земле перила моста. Послышался приказ Бакури:

— А ну-ка, все вместе! Раз, два, три… ой! — Этим неожиданным выкриком закончился приказ Бакури.

Бригадир выпустил из рук проклятые перила и застыл. На лице его отразилась боль. Он стоял согнувшись, будто что-то потерял и теперь упорно разыскивал эту вещь.

— Что случилось, Бакури?

— Палец, палец прищемил!

Слова Бакури и хохот чернявого раздались одновременно. Ремесленники с хохотом, хватаясь за животы, сбежали вниз. Я испугалась, что они просто надорвутся от смеха.

— Ну на что это похоже! То вы друг друга чуть не убили, а сейчас ни один не хочет брать перила! Если они вам не нужны… почему сразу не сказали?

Сейчас я окончательно убедилась, что чернявый артистически разыграл и свой недавний хладнокровный уход.

— А теперь шутки в сторону, — вдруг серьезно сказал чернявый и подал знак своим товарищам, — поторопитесь, до склада не близко.

Ремесленники засучили рукава, обнажив мускулистые руки, подошли с четырех сторон к перилам, ухватились за них, потом переглянулись, все ли готово, и медленно, почти незаметно, будто вырывая огромное дерево, подняли обломки моста до колен.

А мы, как оплеванные, наблюдали. Мы теряли перила — нашу надежду.

— А ну пошли! — сказал чернявый.

Мне показался странным его тон. Он процедил эти слова сквозь зубы, будто ему пришлось затратить огромную энергию, чтобы их произнести. «Богатырский отряд» ремесленного училища сделал несколько шагов, но перила будто ожили, раздвинули парней, те споткнулись и начали выпускать их из рук. Чернявый тоже выпустил и отскочил, чтобы не получить удар по ногам, а перила с грохотом рухнули на землю.

Вот когда начался смех! Буба даже стал икать от смеха, Бакури хохотал громко, Мито чуть не задохнулся и схватился за горло, а девочки прыгали на месте, били в ладоши и, обрадованные поражением наших палачей, кричали:

— Так вам и надо, так вам и надо!

Действительно, смешными выглядели эти растерянные герои в серой форме. Тем более что совсем недавно они издевались над нами.

— Хватит, посмеялись, а теперь за дело, — как ни в чем не бывало сказал чернявый, будто поражение входило в его программу. — Ну, идите сюда, ума у каждого из вас на копейку, но все вместе вы нам сможете помочь.

Спустя немного времени все двенадцать ребят, большие и малые, тащили огромные перила моста к складу. Следует отметить, что чернявый половину перил честно отдал нам. Завскладом записал это в своем журнале. Но Бубу не радовал дар. Он возлагал большие надежды на перила моста. А бригаде Бакури, по мнению Бубы, добыча досталась незаслуженно, и те опять шли впереди нас.

Это и печалило Бубу, мечтавшего о Вардзийской пещере. Даже в минуты отдыха взгляд его был устремлен вдаль. Иногда, уставившись в землю, он мечтал вслух, бредил туристическим походом… Вот он жадно наблюдает за небесными светилами из огромного телескопа Канобильской обсерватории и вдруг видит, как мчится советский спутник. Однажды он сказал: «А на Марсе обязательно есть люди, и вдруг, когда я буду смотреть в телескоп, марсиане пустят воду в свои огромные каналы? Движение воды я обязательно замечу».

Дни сменяли друг друга. По утрам из пионерского лагеря мы отправлялись в город на сбор лома. Мы решили не заглядывать каждую минуту в журнал заведующего складом и не проверять, насколько опередил нас отряд Бакури. Приятно было думать о работе, открывать все новые и новые «месторождения» железа и, что главное, не лениться. Победа придет сама, если мы достойны этой победы, а если нет, тогда… словом, мы решили проверять книгу записей только раз в неделю.

Однажды на сборе в лагере вожатый сообщил нам новость: оказывается, в связи с сорокалетием пионерской организации, Центральный совет призвал пионеров нашей страны «собрать в течение двух лет один миллион тонн металлолома».

— Вот, если одну миллионную часть соберет наш отряд, будет дело! — размечтался Буба.

— В течение двух лет?

— Два года — слишком долго! До конца этого месяца!

К сожалению, мы заметили, что находить утиль становилось все труднее. В наших дворах мы «не оставляли в покое» ни одного брошенного или плохо прибитого гвоздя, даже гвоздя… Мы обшарили чердаки всех домов и собрали все старье, покрытое ржавчиной, смятые, как бумага, жестяные листы. Все «добро» ближайших улиц давно уже покоилось на складе. Несколько раз мы ходили даже за город. Однажды мы отправились на разведку в окрестности Нарикальской крепости. Много интересного нашли мы там, и самое интересное — обломок бронзового меча, который сейчас украшает стены городского музея. Мы, конечно, не поняли ценности этой находки; хорошо помню, как дядя Андро укорял нас в невежестве.

Одним словом, дошло до того, что в один прекрасный день Буба многозначительно взглянул на грудь Мито, где всеми цветами радуги переливалось множество нагрудных значков.

— Дома еще есть?

— В два раза больше! — с гордостью ответил Мито.

— Смотри не растеряй, может быть, понадобятся.

Мито чуть в обморок не упал, побледнел как полотно. С этого дня мы больше не видели на его груди значков. Буба горько смеялся, вспоминая этот случай.

Прошла неделя, и вот как-то вечером, когда заведующий складом взвешивал принесенные нами пять килограммов железа, Буба заглянул в журнал.

— Идите сюда! — дрожащим голосом позвал он.

Мы подбежали к нему и на том месте журнала, где Буба держал свой дрожащий палец, прочли цифру «402», а у отряда Бакури было указано только 378 килограммов.

— Я же говорил, — продолжал Буба, сверкая глазами, — что нет необходимости каждую минуту заглядывать в книгу. Работали как следует, вот и победили.

От радости мы всплеснули руками. Мито вытащил запрятанный значок и приколол к груди, остальными он побрякивал в кармане, радуясь, что отпала необходимость приносить их в жертву.

— Отныне мы должны быть очень бдительными, чтобы сохранить за собой первенство, — проговорил Буба.

— Не такое уж это большое достижение! — заметил дядя Андро, который уже взвесил лом и записывал новую цифру в журнал.

— Как так «небольшое достижение»? — спросил удивленный Буба.

— Больного и грудной младенец победит!..

— Кто больной? — воскликнули мы.

— А разве вы не знаете, что Бакури уже пятый день болеет?

— Бакури болеет?!

— Только одни девочки ходят, бедненькие, — сказал заведующий и, обращаясь с улыбкой к Этери, продолжал: — Кроме консервных банок, ничего не приносят, не могут собрать. Конечно, вы победите, тем более что в вашей бригаде два мальчика.

Мы были удивлены и огорчены, наша радость мгновенно прошла, от разочарования мы забыли о победе. Буба стоял опустив голову и посасывал свой большой палец.

Молча мы вышли и с грустными мыслями двинулись по улице. Вдруг меня осенила счастливая идея: «Правда, Такая победа не имеет цены, но одно совершенно ясно — мечта Бубы обязательно сбудется и он отправится в поход. Теперь уже ничто не помешает ему, слово есть слово, раз победили, — значит, отправится.

Настроение у меня улучшилось, меня радовали будущие восторги Бубы, и, может быть, именно поэтому я так хорошо спала в ту ночь!

Мы продолжали искать… искать… искать металлолом. Действительно, трудились не покладая рук. Снова мы не заглядывали в журнал — и так было ясно, что мы все больше и больше опережали отряд Бакури. Но, несмотря на наши успехи, Буба был не в духе. С тех пор как ему стало известно о болезни Бакури, он ходил все время угрюмый, и даже о Вардзийской пещере не вспоминал. После работы он куда-то исчезал, и до утра мы его не видели.

В один прекрасный день папа послал меня за папиросами. Магазин находился напротив нашего склада. Выходя из магазина, я по привычке взглянула в сторону склада и вдруг, к своему удивлению, увидела Бубу. Конечно, это был он. На спине он тащил объемистое колесо.

— Буба! — закричала я и подбежала к нему.

Буба остановился, с трудом повернул голову в мою сторону, и я сразу поняла, что ему была неприятна эта встреча.

— Чего тебе? — сказал он резко.

— Буба, дорогой, зачем ты мучаешься в воскресный день, ведь мы и так победим!

— Ты думаешь? — спросил он и отвернулся.

— Конечно. Разве ты сомневаешься?

— Да, сомневаюсь, — ответил он и добавил: — Не уходи, я сейчас выйду!

— И я с тобой, Буба!

— Нет, подожди здесь! — почему-то заорал он, но я не обратила внимания на окрик и вместе с ним вошла в дверь.

Буба бросил колесо на весы, сурово глянул в мою сторону и сказал дяде Андро:

— Взвесьте!

Завскладом взвесил и бросил колесо в пустой угол, так как два дня тому назад отсюда было отправлено два вагона металлолома на Руставский металлургический завод. Итак, он бросил колесо в угол и раскрыл журнал:

— Опять так же? — спросил он у Бубы.

— Да, опять так же!

«Что означает «опять так же»?» — подумала я и посмотрела в журнал. И — ой, что увидели мои глаза! Заведующий как ни в чем не бывало приписал вес колеса бригаде Бакури!

— Что это значит, Буба! — воскликнула я.

— Не твое дело! — ответил он холодно.

— Вот именно мое дело, это же измена, больше ничего!

— Замолчи тебе говорят, слышишь?! — пригрозил Буба.

Меня больно, очень больно кольнули его грубые слова, но сейчас было не до того.

— И не стыдно тебе? Вот, оказывается, что ты проделываешь потихоньку от нас! Ведь это измена!

— Нет, доченька, ошибаешься, — внушительно сказал дядя Андро, — это не измена, а настоящая дружба. Так должны поступать все вы! — И он указал пальцем на Бубу.

Я больше не могла сдерживаться и чуть не расплакалась. Я бросилась прочь, чтобы поскорее рассказать обо всем ребятам нашей бригады.

Вот где, оказывается, пропадал вечерами Буба, вот почему приходил он каждое утро с распухшими красными глазами и так быстро уставал в последнее время. В душе я проклинала Бубу, и вдруг, против моей воли, среди улицы у меня вырвался громкий возглас:

— Какой же ты, оказывается, хороший, Буба!

Я сама удивилась своим словам, но, вероятно, во мне говорило то чувство, которое до сих пор таилось в глубине моей души, которому я всегда верила и в котором не могла сознаться даже самой себе.

— Молодец Буба!..

Отряд Бакури победил, но ни одна девочка из отряда Бакури не догадывалась, что в этом «повинен» Буба. Весть о победе дошла до Бакури, когда он лежал еще в постели, и, вероятно, эта весть ускорила его выздоровление.

В день, когда боржомский поезд, переполненный пионерами, участниками туристического похода, стоял на Тбилисском вокзале и готовился к отправке, я и Буба сидели на скамейке городского парка и с любопытством разглядывали плавающих на пруду лебедей.

— Хочешь, пойдем постреляем в тире? — предложил Буба. — Ты умеешь стрелять?

Я пошла за ним. Немного погодя Буба спросил:

— Мито и Этери едут?

— Да!

— А ты почему осталась, ты ведь давно завоевала это право!

— Да, завоевала. Моя стенгазета оказалась лучшей.

— Так в чем же дело?

— Не знаю, не поехала, — растерялась я, покраснела и отвернулась от Бубы.

— А Бакури знает, что?..

— Нет, ничего не знает, только немножко удивлен победой.

— Очень хорошо, что не знает.

— Но, может быть, Мито расскажет ему по дороге!

— Не расскажет, обещал не болтать, — возразил Буба и вошел в тир, но вдруг остановился на пороге и стал прислушиваться.

Со станции донесся протяжный гудок электровоза.

* * *

Екатерина Ивановна притянула к себе следующую тетрадь. «Хорошо, очень хорошо», — почти вслух подумала она. Видимо, это была оценка поступку Бубы, о котором учительница узнала сегодня благодаря сочинению Мзии.

Отар Горгодзе

VII класс „А“

ДЕДУШКА ЛУКА

Летние каникулы я всегда провожу в деревне отца. Там отдыхал я и в этом году и, как прежде, вместе с деревенскими ребятами ходил на речку купаться. Выбравшись из студеной воды, продрогшие, мы долго бегали и кувыркались, потом бросались на песок и, вывалявшись в нем, обсыхали на солнце, словно чурчхелы[1]. С утра угоняли вместе с пастухами скот в горы, соревновались, кто сытнее накормит свою корову и кто больше соберет хворосту. А то выбирали сухие ветки и долго терли одну о другую, пытаясь, как наши предки, добыть огонь трением. Как и прежде, шумно играли в лапту. По вечерам ходили в клуб и нередко возвращались домой под проливным дождем, промокшие, босые, неся обувь в руках.

Нынешним летом деревня была такой же, но прежней радости она мне не доставляла. Причиной этому был мой любимый дедушка Лука.

Еще прошлой осенью, когда до начала занятий в школе оставалось не больше недели и отец уже собирался отвезти меня обратно в Тбилиси, дедушка простудился и слег. Он надеялся скоро встать на ноги, но недуг, свалив однажды старика, приковал его к постели.

Дед прохворал всю зиму. Летом, когда меня привезли в деревню, я, радостный, ворвался в комнату, чтобы поскорее обнять старика, и чуть не расплакался: дедушка не взглянул на меня. Лишь после того как я подошел вплотную, он окинул меня блуждающим взглядом и зашевелил губами, словно хотел улыбнуться. А я, обняв его, стал целовать морщинистые щеки.

— Дедушка, дорогой, тебе ведь лучше? Не бойся, ты скоро поправишься, — говорил я и чувствовал, что вот-вот разрыдаюсь.

В ту ночь меня уложили на балконе. Допоздна я не мог заснуть. Сквозь перила глядел на двор, залитый лунным светом и причудливо разрисованный тенями. Потом я прислушался. Глухо, еле слышно храпел дедушка Лука.

Каждый раз, когда меня на лето привозили в деревню, дедушка дарил мне игрушечную арбу. Я дивился, как угадывал старик день моего приезда и успевал смастерить подарок. Позднее я узнал: это была одна и та же арба. Когда я уезжал в Тбилиси, дедушка прятал игрушку под балконом. На следующий год, узнав о моем приезде, он вновь доставал арбу, в которую был запряжен игрушечный бычок из кукурузных стеблей. А нынче…

Бывало, приезжая в деревню, я первым долгом спрашивал:

— Дедушка, сколько тебе лет?

И ответ дедушки, сколько я помню, всегда был одинаковый:

— Девяносто пять, сынок.

— Девяносто пять тебе было в прошлом году.

Дедушка улыбался и говорил:

— В прошлом году, наверное, было девяносто четыре.

Помню, как-то решил я смастерить себе лук и без спросу стал шарить в бабушкином сундучке — понадобился воск. Случайно попалась мне в руки небольшая тетрадь в черном переплете, перевязанная бечевкой. Заинтересовавшись, я раскрыл ее. Это была записная книжка с пожелтевшими листами. На некоторых страницах были сделаны карандашом пометки. Вначале я ничего не разобрал, потом постепенно все же сумел прочесть:

Дня 17, месяца августа, года 1878, я, Лука Георгиевич Горгодзе, обвенчался с Ниной, дочерью Кочиашвили.

Через несколько страниц я нашел другую запись:

В поле прискакал князь Микеладзе с всадниками. Отняли шесть корзин кукурузы. Свидетели — Климент Горгодзе, Чичико Бурджанадзе и пасынок Симона Карчхадзе.

Через две страницы — новая запись:

Купил чувяки Копии.

Коция — мой дядя.

Десятки лет отделяли эти записи друг от друга.

Января 20, года 1903, родился сын Димитрий.

Это — про моего отца.

Скоро интерес к записной книжке пропал. Забыл я и про воск и побежал к бабушке. Немного поболтав с ней о том о сем, я как бы между прочим спросил, сколько лет было дедушке, когда он женился на ней. Бабушка ответила, не задумываясь:

— Деду твоему было тридцать, а мне пятнадцать. Я была еще девчонкой: отец долго упирался…

Не дослушав бабушку Нино, я выскочил во двор. Сперва хотел высчитать в уме, но цифры путались. Тогда я взял карандаш, бумагу и стал считать. Получалось, что если дедушке Луке в год женитьбы было тридцать лет, то он должен был родиться в 1848 году, и, следовательно, сейчас ему больше ста лет.

«Вот, оказывается, какой у меня старый дедушка! — подумал я. — Не многие могут похвастаться таким дедом».

Я побежал искать дедушку. Обычно он работал в колхозном питомнике или на огороде.

— Ау-у, дедушка! — окликнул я его, а подойдя поближе, выпалил: — Дедушка, тебе, оказывается, давно уже сто лет. А ты говорил — девяносто пять!

Дедушка щепкой соскреб с тяпки прилипшую землю, потом медленно обернулся ко мне и спросил:

— Ты про что говоришь?

Я тут же рассказал о старой записной книжке и моих подсчетах.

— Неужели? — удивился дедушка. — Выходит, за сто перевалило? — Он задумался и долго молчал. Потом вдруг встрепенулся, сильным коротким взмахом тяпки вывернул и разрыхлил ком земли.

— Ошибся ты, наверное, неправильно посчитал, — пробормотал он и, помолчав немного, добавил: — В школе-то вы уже считали до ста?

— Считали, дедушка.

— Нда-а… Ошибся ты, конечно, — произнес он уверенно.

На второй день я случайно заглянул в комнату дедушки. Он стоял у открытого сундука и задумчиво листал старую записную книжку.

Многое вспомнил я про дедушку, пока наконец сон не одолел меня. Проснулся я оттого, что во дворе заржал конь. Я приподнялся на кровати и стал глядеть во двор. Под вишневым деревом стоял взмыленный конь. Он то нетерпеливо взмахивал головой, то, насторожившись, застывал, гордо выгнув шею, и всматривался в даль, а порой, словно позабыв обо всем, начинал щипать траву.

«Кто бы мог приехать?» — подумал я.

Вдруг скрипнула дверь, и из комнаты дедушки на балкон вышла бабушка с белоснежным полотенцем в руках.

— Пожалуйте, батоно, сюда пожалуйте, — пригласила она кого-то.

Я прикинулся спящим и молча стал наблюдать. Вслед за бабушкой, распространяя запах лекарства, вышел доктор. Засучив рукава, он перегнулся через перила и стал мыть руки. Бабушка поливала ему из кувшина.

Она пригласила гостя к столу. Очистила и нарезала груши, наполнила рюмки водкой.

— Угощайтесь, батоно, — обратилась она к доктору.

— Не беспокойтесь…

— Господи, защити меня, избавь от горя, — прошептала бабушка Нино и пригубила рюмку. — Угощайтесь, батоно, — повторила она.

Я видел, что бабушка с трудом сдерживает слезы. Она машинально выполняла обязанности хозяйки, мысли же ее были там, с больным дедушкой. Наконец у нее вырвалось:

— Погибла я, погибла, батоно! Что будет со мной, несчастной!

— Не надо отчаиваться, выздоравливают и не такие больные, — старался утешить ее доктор.

— Не поправиться уже ему, — зарыдала бабушка. — Прошлым летом мой Димитрий привел гостей, товарищей своих… Этот, что спит, младший сын Димитрия.

— Да-да… — пробормотал доктор.

— Вчера вечером приехал из Тбилиси, устал, бедняжка, с дороги… Отар, дорогой, проснись. Да, так о чем я? Привел Димитрий гостей. Лука веселился, словно двадцатилетий юноша, пел, шутил… Когда гости встали из-за стола, Лука спустился во двор посмотреть, все ли в порядке. А когда возвратился в комнату, увидел, что на его постели лежит в костюме и ботинках гость и храпит вовсю. Не стал старик будить гостя, сдвинул стулья и лег на них. С той проклятой ночи все и началось. Как на грех, мы все спали, иначе не позволили бы ему этого. Даже гостя согнали бы с постели, — уже, наверное, в сотый раз рассказывала бабушка.

Долго успокаивал доктор бабушку Нино, и, хотя я знал, что успокаивать — обязанность каждого доктора, я и сам верил, что дедушка выздоровеет.

Доктор попрощался с бабушкой, отвязал коня и вывел его со двора. Бабушка проводила доктора до калитки.

Я быстро оделся и на цыпочках вошел к дедушке. Сердце мое учащенно билось: неужели и сегодня дедушка не заговорит со мной, неужели и вправду он так плох?

Дедушка лежал неподвижно и смотрел в раскрытое настежь окно, на зеленые ветви липы. В молодости дедушка выбрал прямой саженец, посадил его и сказал:

«Не помру до тех пор, пока из этой липы не выйдет давило для винограда».

Дерево выросло прямым и высоким. Но оно было еще слишком молодо, и пока из него нельзя было выдолбить давило.

Дедушка все глядел на липу. О чем он думал? Может, о своем любимом дереве, а может, сердился на меня — почему, мол, не зайдет внучек, не проведает.

Я подошел к дедушке и спросил:

— Тебе лучше, дедушка, правда?

Но он словно не слышал и не видел меня и по-прежнему смотрел в окно.

«Может, умер?!» — в ужасе подумал я, и ноги у меня подкосились.

Но тут дедушка повернул голову и взглянул на меня, как бы догадавшись о моих мыслях. Я подбежал к кровати и обнял старика.

— Дедушка, милый, не волнуйся, скоро поправишься. Сам врач сказал… Я никуда играть не пойду, пока ты не встанешь. Вот схожу в твой питомник, взгляну на огород и, если что не так, все приведу в порядок, — говорил я дедушке.

Радостный, выбежал я во двор. Я был уверен, что сумел угадать желание дедушки, и это делало меня счастливым.

Вихрем слетел я по спуску и помчался к колхозному питомнику, за которым ухаживал дедушка. В огороде расхаживала чья-то индюшка с индюшатами. Я свистнул и стал швырять в нее комья земли. Индюшка с выводком бросилась бежать из огорода. Потом я зашел в питомник. Здесь на фоне красного суглинка выделялись опрысканные купоросом нежные листья молодого винограда.

— Сорок тысяч саженцев, — говорил в прошлом году дедушка. — Если все приживутся, хватит винограда на всю Имеретию.

Долго осматривал я питомник, все было в порядке. Я уже собрался уходить, как вдруг заметил следы человеческих ног: несколько саженцев было грубо растоптано.

Я шел по следам, и злоба закипала во мне. «Наверное, ночью здесь бродил какой-то пьяный. Кто иной мог так безжалостно поступить с нежными саженцами?» — думал я и вдруг вспомнил один случай.

Однажды дедушка послал меня на огород.

— Выбери-ка тыкву получше, сварим к ужину, — сказал он.

Я долго бродил по огороду, ощупывая притаившиеся в листьях тыквы, но ни одной спелой так и не нашел. Вдруг от моих штанов оторвалась пуговица. Тогда мне было лет девять, и штаны я носил короткие, на одной пуговице. Я смущенно огляделся — не видит ли кто. Потом подтянул штаны и, придерживая их рукой, засеменил к винограднику. Здесь я сломал гибкую лозу и крепко подпоясался. Отличный ремешок получился. Скоро я нашел спелую тыкву. Взяв ее под мышку и весело насвистывая, отправился домой.

Дедушка сидел под липой и точил топор. Заслышав мои шаги, он отложил топор и пристально посмотрел на меня. Гулявший во дворе теленок шел за мной, общипывая листья с моего «пояса». Я подумал, что дедушке понравилось это зрелище.

Подойдя поближе, я высоко поднял тыкву и с улыбкой сказал:

— Вот, дедушка, нашел.

Но дед и не взглянул на тыкву.

— Подойди-ка сюда, — произнес он изменившимся голосом.

Я подошел.

— Что это? — спросил дедушка, указывая на мой «пояс».

— Пуговица отлетела, дедушка, вот я и нашел поясок, — ответил я весело. Я был уверен, что мое приключение развеселит деда.

— Ну-ка, снимай свой поясок.

— Штаны спадут! — расхохотался я.

Дедушка немного помолчал, потом спокойно сказал:

— Ступай сорви мне гранатовый прутик. Осторожно сорви, руки не поцарапай.

Я всегда любил выполнять поручения дедушки. Иногда по его просьбе я выдергивал перышко у курицы и нес его на балкон дедушке. Он очищал перо, оставляя небольшую кисточку на кончике, и начинал ковырять им в ухе, жмурясь от наслаждения. А то посылал меня за табаком к дяде. Но больше всего любил я разыскивать дедушкины очки, которые всегда куда-то пропадали.

И сейчас я с радостью побежал за прутиком. Прутик дедушке понравился, он даже похвалил меня. Затем взял топор и стал не спеша обрубать с прутика листья. Я с нетерпением ждал, какое применение найдет дедушка прутику. «Может, он хочет сделать мне новый пояс? Или дедушка собирается в лес и прутик нужен ему, чтобы погонять скот?» — думал я, но вдруг раздался свист, и прутик обжег мне ноги.

— Мама-а! — взвыл я от боли и подпрыгнул, словно ужаленный.

Все произошло так неожиданно, что я даже подумал: может, дедушка случайно задел меня? Но нет! Ж-ж, — снова свистнул в воздухе прут, больно хлестнув меня по ногам.

— Я тебя выучу! Ты у меня запомнишь! Будешь еще ломать виноградные лозы, дикарь ты этакий! — кричал дедушка.

Бежать я и не пытался, а только горько плакал и умолял:

— Не буду, не буду больше, дедушка, не буду!..

И вдруг в тот момент, когда я уже окончательно решил, что дедушка несправедлив ко мне, прутик сломался.

— Ага, так тебе и надо! Что, сломался прут? Сломался? — зло выкрикнул я, а сам ладонями растирал горевшие ноги. По моим щекам все еще текли слезы…

Теперь, вспомнив все это, я улыбнулся. Ведь дедушка был возмущен моим неуважением к человеческому труду. Вначале я так перепугался, что даже перестал срезать ветки смоковницы для свистулек и гранатовые прутья для лука. Постепенно страх исчез. И мне кажется, после этого случая я еще сильнее полюбил родное село и своего дедушку Луку.

А этот негодяй так грубо, так немилосердно растоптал саженцы! Или он решил, что больной дедушка не узнает об этом? Поленился обойти питомник, решил сократить путь, потопал напрямик… Узнает дедушка — он ему сократит путь!

Так и скажу: «Дедуля, ты же знаешь, кто у вас носит большие калоши? Я стану называть всех соседей, а как дойду до имени этого негодяя, ты взгляни на меня, и я буду знать, кто он».

Вернувшись домой, я подробно рассказал все дедушке. Но он ни разу не взглянул на меня. Он по-прежнему, не отрываясь, смотрел в открытое окно.

С тяжелым сердцем покинул я комнату.

Так прошел первый день. Второй и третий день я также провел дома, хотя мои друзья, прослышав о моем приезде, подолгу стояли у забора и вполголоса звали меня поиграть. Заходить во двор они стеснялись, очевидно, не хотели беспокоить больного.

Прошло еще два дня, и я, к стыду своему, не сдержал данного слова, не дождался выздоровления дедушки и стал ходить к речке купаться, лазить по деревьям, играть лунными вечерами в прятки с ребятами…

Я уже не так часто заходил побеседовать к дедушке, а все «шатался где-то», как говорила бабушка, и лишь поздно вечером возвращался домой.

Однажды ребята собрались под ореховым деревом у речки. Взобравшись на дерево, я стал трясти ветки, а ребята собирали осыпавшиеся орехи, очищали их и ели, окрашивая пальцы и губы ореховым соком.

Вдруг Ушанги, мой двоюродный брат, кивнул мне снизу:

— Отар, хочешь напьемся?

— Напьемся?

— С орехами приятно пить вино. Хочешь, достану? — И он лукаво улыбнулся.

— Давай напьемся, — смеясь, ответил я, думая, что брат шутит.

Ушанги отошел в сторону и раздвинул куст. Он долго копошился и наконец вытащил небольшой кувшинчик с вином.

— Не смей, не смей! — закричал я, быстро спустился с дерева и встал перед Ушанги. — Не смей, поставь на место.

— Да что с тобой? Глотнем — и обратно.

— Нет! Узнает дедушка — обидится.

— Конечно, обидится. Спрячь кувшин, Ушанги! — поддержали меня ребята.

О странной привычке дедушки знало все село. Поблизости от двора, у питомника, в огороде, вдоль ведущей в лес дорожки, у родника — всюду, где трудился дедушка, хранил он закупоренные кукурузным початком или листьями смоковницы кувшины с вином.

Бывало, пройдет мимо односельчанин, дедушка обязательно его окликнет, усадит рядом и начнет задушевную беседу. И никогда дедушка не отпустит гостя, не попотчевав его вином.

Дедушка только протянет в кусты руку — и кувшин с холодным вином тут как тут. Или идет, бывало, по дороге незнакомый человек, поздоровается с дедушкой, спросит дорогу к сельсовету — а бывало, и ничего не спросит, — дедушка непременно вступит с ним в беседу: «Откуда идете, куда путь держите, какие новости…» И опять появляется кувшинчик с вином.

— А попробовать надо бы, может, оно скисло, — не унимался Ушанги.

Я схватил кувшин и надежно спрятал его в кустах. И вдруг, едва мы начали играть в «орешки», как из нашего дома донеслись протяжные вопли.

Колени у меня подкосились, на лбу выступил холодный пот. Я пробормотал что-то невнятное и помчался к дому. За мной бежали ребята. Запыхавшись, ворвались мы во двор. Со всех сторон с громкими причитаниями бежали соседи. Из комнаты доносился громкий плач и крики бабушки Нино.

На третий день приехали мать с отцом, братья, сестры и много знакомых и незнакомых людей. Наш двор был полон народу. Люди стояли на балконе, собирались под деревьями, и все говорили о дедушке. Я даже не думал никогда, что так много людей знают моего дедушку, любят его. А он, оказывается, за долгую свою жизнь каждому из односельчан сделал что-нибудь хорошее. Одного усовестил и поругал вовремя, другому помог, третьего поддержал добрым словом в трудную минуту…

Увидел я на балконе и своего отца с заплаканными глазами. Тогда, не в силах сдержаться, я разрыдался и убежал.

— Обиделся на меня, дедушка, милый? — всхлипывал я. — Может, потому ты и умер, что я не сдержал слова, оставил тебя и пошел играть с ребятами? Или больно тебе было вспоминать про сорванную лозу? — обращался я к дедушке: не верилось, что он мертв и не слышит меня.

Казалось, вот-вот дедушка повернет голову, взглянет на липу. Ведь говорил же он:

«Не умру до тех пор, пока не сделаю из липы давило».

Но мала еще липа, не выйдет из нее давило…

Будущим летом я снова поеду в наше село. Буду ездить туда каждый год. А потом навсегда поселюсь там. И никому не позволю обрывать виноградные лозы, не позволю топтать саженцы в дедушкином питомнике. И я тоже буду прятать в кустах кувшинчики, полные вина, и угощать людей. А потом выдолблю из липы давило, большое-пребольшое, чтобы уместился в нем урожай всего нашего села.

* * *

Екатерина Ивановна закрыла тетрадь. «Хороший мальчик Отар, — подумала она, — как расстроила его эта смерть. Мне он сказал как-то сухо: «Знаете, Екатерина Ивановна, у меня дедушка умер» — и опустил голову. А сколько трогательных воспоминаний связывает его с памятью о дедушке. Искренний мальчик, умный и добрый. Было бы неплохо, если бы Важа подружился с ним».

Учительница взяла новую тетрадь и открыла ее.

Георгий Авадашвили

VII класс „А“

ПЕТУШОК В ОБЛАКАХ

1 июня

Вот уже второй день, как я у бабушки в деревне. За это время я обошел всех соседей. Говорят, я вырос, стал басить, но я совсем не замечаю этого.

А когда мама открыла мой чемодан, начались упреки: для чего, мол, ты взял столько книг.

Конечно, мама права, я и в прошлом году привез с собой так много книг, что и половины не успел прочесть.

Зато в это лето я непременно прочту все, а может быть, даже не хватит…

Мишико еще с утра ушел с отцом на мельницу. Я жду его возвращения: прилег на балконе и читаю. Вдруг слышу:

— Гогия-а!

Сначала мне показалось, что это Мишико вернулся с мельницы, но голос был не его.

— Гогия-а! — послышалось снова.

На балкон вышла бабушка Фати.

— Наверное, почтальон газеты принес, ну-ка сбегай!

Я побежал. Это и правда был наш почтальон. С ним я познакомился прошлым летом, когда выписал газету «Молодой коммунист». Бывало, почтальон подойдет к нашим воротам, поставит ногу на перекладину, вскинет на колено набитую газетами брезентовую сумку и крикнет: «Гогиа-а!» — это потому, что я младше всех в доме. Говорят, он и после моего отъезда кричал «Гогиа-а!» Видно, привык.

А Мишико не вернулся, должно быть, речка высохла и мельница едва крутится.

2 июня

Утром я побежал к Мишико. Тетя Пелагея сказала, что он еще спит. Я вернулся домой, прилег на балконе и раскрыл книгу, но, как видно, не суждено мне было прочесть ее. Сперва бабушка Фати сказала:

— Курица кудахчет, наверное, снесла яйцо, поищи-ка и принеси.

Потом мама послала меня за ореховыми листьями для лепешек. Наконец я снова взялся было за книгу, но вдруг услышал какую-то возню и лязг железа.

— Скорей, скорей, Гоги! — крикнула бабушка. — Наверное, свинья отвязалась, перепортит все!

Я вскочил и помчался вниз по лестнице. Наша свинья забралась в кукурузу, успела уже помять несколько стеблей и, блаженно хрюкая, уплетала сочные початки. За ней волочилась длинная цепь с колышком. Конец цепи был в двух шагах от меня. Я осторожно подкрался, но свинья заметила и побежала, вырвав колышек у меня из рук. Я снова подкрался и быстро наступил на него. Свинья сорвалась с места. Я упал на землю и крепко ухватился за цепь. Но разве я мог удержать ее! Однако тут глупая свинья обежала вокруг дерева и сама себя привязала. А я был весь в грязи. Вероятно, свинью назвали свиньей потому, что она всегда поступает по-свински…

После обеда я снова пошел к Мишико. Вижу — он сидит во дворе, смотрит куда-то вдаль и ковыряет в носу (никак не может отвыкнуть от этой привычки, и нос у него с каждым годом становится все больше и больше).

— Выспался? — крикнул я еще издали.

Он взглянул на меня, криво улыбнулся, но не ответил.

— Где вы были так долго? — спросил я, подсев к нему. — Вода, что ли, высохла на нашей мельнице?

— «Нашей мельнице»! — передразнил Мишико и насмешливо посмотрел на меня. — Если бы мы надеялись на нашу мельницу, до сих пор сидели бы там.

— А где же вы были?

— Угадай!

— На другой мельнице?

— Нет.

Мишико вообще любит все преувеличивать. Пошлют его за хворостом, начнет изображать, что заблудился, а сам нарочно проплутает в лесу и потом до вечера ищет дорогу к шоссе. Правда, один раз он в самом деле заблудился, и, если бы не умел громко и протяжно выть, крестьяне так и не нашли бы его.

Если Мишико сядет верхом на лошадь, ему кажется, что он председатель колхоза. Собака у него махонькая, размером со сливовую косточку, но он ее величает Тигренком. Однажды Тигренок случайно упал с высокого балкона, но уцелел, хотя и ушиб лапу. А Мишико потом уверял меня, что хищный Тигренок заметил кошку во дворе и кинулся на нее сверху.

— Скажешь ли ты наконец, на какой вы мельнице были?

— Наверное, ты о ней и не слышал, — ответил Мишико, снова глядя вдаль. — Мы были на Хангэсе, на берегу реки Сакраула. Знаешь, какая там мельница?

— А что, она брехню мелет? — вдруг рассердился я.

— Она мелет тех, кто другим не верит, — понял насмешку Мишико и мрачно взглянул на меня. — Это электромельница, уважаемый, и хоть ты из города, но я лучше знаю, как она устроена.

Некоторое время мы молчали. Мишико насвистывал. Потом перестал. Глаза плутовато заблестели, на губах заиграла улыбка — знакомая мне улыбка, которая означала, что он задумал что-то новое. Мишико оглянулся и шепнул мне:

— Как ты думаешь, собирается бабушка Фати посадить наседку?

— Не знаю, но яйца она бережет…

— Значит, собирается, — обрадовался Мишико.

— Ну так что?

Мишико обвел взглядом двор — не подслушивает ли кто? Поблизости никого не было. У наших ног, вытянув морду и внимательно поглядывая на нас желтыми глазами, лежал Тигренок.

— Пошел отсюда! — вдруг закричал Мишико замахнувшись.

Пес испугался, вскочил и бочком, оглядываясь, побежал прочь. Может, и правда Тигренок понимает человеческую речь, как уверяет Мишико?

— Смотри никому не говори, — начал Мишико, убедившись, что собака убежала далеко. — Вчера мы попросили мельника рассказать сказку, и знаешь что он рассказал? Оказывается, он прочел в газете, что ученые смешали куриное яйцо с гусиным и вылупилась совсем новая птица…

— Неужели это правда?

— А ты что думал! Новая птица похожа и на курицу и на гуся.

— Интересно, а она может плавать, как гусь?

— И плавать может и, как курица, садится на насест.

— Уж не хочешь ли и ты вывести такую птицу? — спросил я насмешливо.

— Нет, погоди, — Мишико покосился на собаку, которая стояла у ворот и поглядывала на нас, — я совсем другое придумал.

— Что?

— Ты узнай сперва, собирается ли посадить наседку бабушка Фати, и тогда я тебе все скажу.

3 июня

«Да, да, на днях посажу наседку, я и так запоздала», — сказала сегодня бабушка Фати.

Я передал ее слова Мишико.

— Ты что, дуралей, так прямо и спросил ее?

— Нет, между прочим.

— Молодец. Теперь слушай меня…

Мы стояли на проселочной дороге, под густыми ветками гранатового дерева.

— Иди домой, надень старые брюки и тапочки, — таинственно зашептал Мишико, — нам придется пробираться через колючие кустарники.

Через час мы уже шагали вверх по берегу реки, глубоким ущельем. Ветки высоких деревьев густо переплелись над речкой, и лучи солнца только кое-где играли на поверхности воды. Было прохладно и даже не верилось, что в поле сейчас жара. Мишико ловко прыгал с камня на камень, иногда останавливаясь и разглядывая берега, сплошь заросшие кустарником.

— Так ты не скажешь, куда меня ведешь? — нарушил я тишину.

— Потерпи, скажу.

Ох, любит Мишико все окутывать тайной. Я думаю, если ему доверят настоящую тайну, Мишико навеки онемеет.

Внезапно Мишико остановился и стал прислушиваться, потом оглянулся на меня, как бы спрашивая, слышу ли я что-нибудь. Где-то близко, в зарослях папоротника, пела птичка. Мишико помахал мне рукой и приложил палец к губам: дескать, не шуми. Он был очень взволнован.

— Знаешь, какая это птичка? — шепнул он, когда я подошел к нему.

— Скворец?

Мишико прикрыл рот рукой, чтобы не расхохотаться.

— Чудак человек! Это соловей! Понял?

— Ну и что?

— А то, что и гнездо, наверное, где-то здесь. Ясно?

Я недоуменно пожал плечами.

— Вытащим из гнезда яйца, понял?

— И тебе не жалко?! — упрекнул я его.

— Тише! — нахмурился Мишико. — Улетит, тогда ищи…

Мишико прыгнул с камня на берег и присел. Я последовал за ним. Мы прятались так, будто не птица боялась нас, а мы ее.

— Белок соловьиного яйца мы введем в куриное яйцо. Понял? — сказал Мишико, почесывая нос.

— И что получится?

— Певчая курица, — сказал уверенно Мишико.

И я вдруг представил себе, как по двору бегают куры, но не кудахчут, а сладко, точно соловьи, распевают на удивление миру.

А сами ничуть не удивлены, словно они всегда пели только так.

— Ну, а как ты смешаешь белки?

— Смешаю! — огрызнулся Мишико и пополз к кустам.

Я последовал за ним. Ягоды земляники касались моих губ, но я не обращал на них внимания, хотя Мишико уже успел набить полон рот ягод. Немного погодя Мишико остановился и встал на колени. Пение соловья вдруг оборвалось.

— Видишь? — Мишико показал рукой на куст шиповника. — Сидит на ветке…

Я увидел маленькую птичку. На серенькой груди у нее были полосы чуть посветлее. Она нетерпеливо вертела головкой. Вдруг она вспорхнула, села на другой куст, но тут же слетела и заметалась, чем-то встревоженная. Спряталась в длинных зеленых листьях, потом снова показалась и заметалась с ветки на ветку. Она не могла усидеть на месте, но и не улетала.

— Гнездо наверняка там, — сказал Мишико и встал.

Но соловей снова вспорхнул, перелетел через речку и спрятался в зарослях папоротника. Долго он не показывался, наконец высунул головку и, странно размахивая крыльями, снова спрятался в папоротнике.

— Ого! — воскликнул Мишико. — Может, гнездо в зарослях папоротника? Ведь соловьи вьют гнезда на земле.

Мы перешли речку. Соловей вспорхнул и сел на дерево поодаль. Мишико раздвинул ветки папоротника.

— Ищи и ты, только осторожно, не наступи, — скомандовал он.

Но мы так и не нашли гнезда. А соловей сидел на дереве и смотрел на нас. Мишико поднял голову.

— Надо залезть на дерево, — сказал он, — гнездо, наверное, там.

Мишико рассуждал и действовал так, словно соловей носит гнездо с собой.

С дерева Мишико слез усталый, весь в ссадинах и царапинах. Он ничего не нашел. А тем временем соловей перелетел на новый куст.

Долго гонялись мы за соловьем, но гнезда так и не нашли.

— Сегодня соловей обманул нас, — сказал Мишико, когда мы возвращались домой, — но он от меня не уйдет: и яйца отыщу и самого поймаю.

— Живьем?

— Да, нужно только вырыть яму, выложить ее стеклом и насыпать червяков. Соловей прыгнет, но обратно вылезти не сможет, поскользнется на стекле и уж никуда не улетит.

— А ты пробовал так ловить?

— Я не пробовал, но… — Мишико не закончил и почесал нос.

4 июня

Гнездо оказалось в ветках шиповника, и именно на том кусте, где мы впервые увидели соловья. Бедная пташка, когда мы брали яичко, ее там не было, но теперь она уже знает о своем несчастье. Кто ей расскажет, что мы так жестоко поступили только ради науки! Наверное, мечется и плачет, бедняжка, хотя Мишико уверяет, что она и не заметит пропажи одного яичка. Но разве ему можно верить?..

Я первый раз в жизни увидел соловьиное яйцо. Оно зеленоватое, в желтую крапинку.

Вечером Мишико принес из дому шприц, каким врач делает бабушке уколы.

— Спрячь, чтобы никто не видел. Смотри не проболтайся, — предупредил он меня.

Кажется, я догадываюсь, как он собирается смешать белки. Завтра утром бабушка сажает наседку на яйца.

6 июня

В полдень я подошел к изгороди и свистнул. Это означало, что бабушка Фати заснула и нам никто не помешает.

Я увидел, как Мишико суетился у своего дома — кажется, обтесывал топориком ножку табурета. Затем он все бросил и взбежал на балкон, чтобы захватить с собой соловьиное яйцо.

— Знаешь, чуть кошка не утащила яйцо, еле спас, — сказал он, перелезая через изгородь.

Мы отправились в курятник.

— Бабушка спит? Может, только глаза закрыла, притворяется?

— Не знаю, — пожал я плечами.

— А мама?

— Мама пошла к соседке одолжить рамы для шелковичных червей.

Мы подошли к курятнику и приоткрыли сплетенные из прутьев орешника дверцы. Мишико просунул голову.

Закудахтала наседка.

Весь курятник был устлан початками прошлогодней кукурузы. В середине, в углублении, сидела наседка. Сквозь перья растопыренных крыльев кое-где виднелись яйца.

— Начинаем? — шепнул я Мишико.

Вместо ответа он шмыгнул в курятник. Наседка приподнялась и закудахтала еще громче.

— Сейчас она подымет такой шум, — сказал Мишико, — что не только бабушку разбудит, но и бедного дедушку поднимет из могилы.

— Что же делать?

— Придется ждать, пока наседка выйдет во двор.

Дело осложнялось. Нелегко улучить такой момент, когда бабушка заснет, мама уйдет куда-нибудь, а наседка покинет гнездо.

7 июня

Сегодня мама уходила собирать листья шелковицы, бабушка дремала, а наседка выходила из курятника, но все это произошло в разное время. Мишико говорит, что, если мы все не закончим за два дня, яйцо испортится и ничего из нашей затеи не выйдет.

8 июня

Радости нашей нет предела: сегодня бабушка и мама нарядились и ушли в деревню за рекой навестить больную родственницу.

Мы с Мишико направились к курятнику.

— Давай неси шприц да захвати кувшин с родниковой водой. — Мишико говорил громко, ведь бояться было некого.

Я достал шприц из камина, который летом не топили. Наконец все было готово, и мы с шприцем и кувшином в руках залезли в курятник. На этот раз наседка еще больше рассвирепела — закудахтала и так закатила глаза, словно помирать собралась.

— Советую тебе вести себя прилично или так проучу, что забудешь о своих яйцах, — предупредил Мишико наседку.

В ответ наседка больно клюнула Мишико в руку.

— Ой! — закричал Мишико и ударил наседку кукурузным стеблем.

Испуганная курица взлетела на крышу курятника, оттуда перелетела во двор, кудахтая и проклиная нас на своем языке. Наверное, она очень удивилась: почему это ребята перестали бояться бабушку Фати. Наше «наступление» завершил Тигренок — погнался за наседкой и куда-то загнал ее.

В гнезде оказалось двадцать пять яиц. Мишико несколько раз пересчитал их. Все они были горячие, как нагретые на солнце камни. Мишико сунул руку в карман. Я думал, что сейчас он вынет соловьиное яйцо, но ошибся.

— Зачем ты принес куриное яйцо?

— Это мое дело, — улыбнулся он.

— А может, оно утиное?

— Нет, куриное… наседка сидит уже третий день, вдруг нам попадется испорченное яйцо! Лучше мы одно выкинем и заменим этим. А ну, еще раз пересчитай.

Пока я считал яйца, Мишико наклонил кувшин так, чтобы показалась вода, окунул шприц и потянул к себе поршень, но вода не прошла в иголку.

— Наверное, проволока продета, а ну посмотри! — сказал я.

Мишико взглянул на кончик иглы и вытащил длинную проволочку.

— Молодец! — проговорил он.

Затем Мишико три раза промыл шприц, взял в руки куриное яйцо и ловко проколол его иглой.

Мишико передал мне яйцо, а сам стал осторожно вытягивать поршень. Сперва показался белок, затем желток, потом все смешалось в прозрачном стеклянном шприце.

— Хватит! — сказал Мишико, снял иглу со шприца и вылил содержимое.

Потом раскрыл листья смоковницы и взял в руки соловьиное яйцо. От волнения сердце у меня заколотилось сильно-сильно. На одну минуту я представил, что мы добились своей цели, что всему миру стали известны наши имена, что о нас пишут в газетах, что нас вызвали в Москву. Ведь всякое бывает в жизни. Интересно, когда прибывает поезд в Москву, днем или вечером?

— А тут нужна особая осторожность, — сказал Мишико, взял двумя пальцами соловьиное яйцо, проколол и выкачал из него белок.

Поглядев на шприц, Мишико убедился, что выкачал достаточно, затем он взял полупустое куриное яйцо, второй раз вонзил в него иглу и осторожно нажал на поршень. Цилиндр постепенно опорожнялся, а наши опасения все усиливались. Разве не чудо — смешать белок куриного яйца с соловьиным!

— Операция окончена, — улыбнулся Мишико. Я взглянул на него: мой брат побледнел от волнения. — Химический карандаш есть? — спросил он дрожащим голосом.

Я сбегал за карандашом.

— Нужно сделать метку на нашем яйце, чтобы не спутать, — пояснил Мишико и, лизнув кончик карандаша, поставил на яйце большую, как родинка, точку. — Смотри и запоминай, куда я кладу яйцо.

Мы вышли из курятника, захватив с собой вынутое из гнезда яйцо, и, спустившись в сад, забросили его далеко в кусты. Мишико как-то сразу изменился, стал ходить медленно и степенно; раза два даже обратился ко мне на «вы», будто я весьма почтенная персона, и наконец торжественно произнес:

— Пожалуйте сегодня к нам обедать!

От всего пережитого я и сам мало что соображал. Может быть, Мишико действительно прав? Ведь скрестили же курицу с гусем!..

Вечером бабушка возмущалась и ворчала:

— Что такое? Видно, кто-то спугнул наседку, и она не хочет подойти к гнезду.

Мне стало жарко… А что, если наседка больше совсем не захочет сесть на яйца?

Я заглянул в курятник. К моей радости, наседка уже сидела на месте.

Ночью я никак не мог заснуть, все думал, на кого будет похож наш цыпленок — на курицу, на соловья или на обоих вместе? А Мишико, наверное, уже спит, лежит себе в темной комнате и даже во сне теребит свой нос, хотя в такую темную ночь можно и собственного носа не найти.

9 июня

Ночью мне приснилось, будто наступила осень. А наши куры вдруг вспорхнули на деревья и стали сладко распевать, словно соловьи, потом поднялись высоко-высоко и полетели в теплые края. И будто все село высыпало на улицу посмотреть на такое чудо. А бабушка Фати рвала на себе волосы и причитала: «Ой, без меня кто-то напугал кур, и теперь они и близко не подходят к насесту…»

14 июня

Сегодня я снова заглянул в курятник, наседки там не было. Пока еще нет никаких признаков того, что цыплята вылупятся.

Вечером я стал расспрашивать бабушку. Она ответила:

— К новолунью цыплята уже будут бегать по двору. «Когда же новолунье?» — подумал я, но спросить побоялся, чтобы не вызвать подозрений.

22 июня

Раз десять в день прохожу мимо курятника. Заглядываю в щелку. Никаких признаков.

Вечером мы с Мишико пошли к роднику.

— Ты сам догадался вытянуть белок шприцем? — спросил я его по дороге.

Он не ответил.

— Или и об этом мельник читал в газете?

— Да, мельник… Зато насчет соловья я сам придумал.

На обратном пути он спросил:

— Как ты думаешь, кто вылупится из нашего яйца — петушок или курочка?

— Не все ли равно? Был бы только похож на соловья.

— Нет, лучше петушок… интересно, как он запоет.

26 июня

Первые цыплята! Три сразу, и такие хорошенькие!

Мишико почти переселился к нам, ни шагу со двора.

— Вот так-то лучше, — сказала бабушка, — а то носитесь целые дни по горам как ошалелые…

28 июня

Мы никак не найдем свое яйцо. Наверное, бабушка просматривала яйца — я видел, она зачем-то даже новые подкладывала. Искать метку мы не можем, боимся наседки. У нее уже семнадцать цыплят. Мы все время крутимся возле курятника, притворяясь, что любуемся цыплятами.

Сегодня Мишико вздули. Его маме понадобился шприц, но она не могла вытащить поршень — оказывается, мы забыли его промыть и белок присох к стенкам.

— Для чего он тебе понадобился? Что ты с ним делал? — слышал я крики тети Пелагеи.

Мишико растерялся и ответил, что шприцем он выкачивал из пчел мед…

29 июня

Все цыплята уже вылупились, только один никак не мог вылезти. Высунул головку, и наседка помогает ему, разбивая скорлупу клювом.

— Этот! — шепнул Мишико.

Мы переглянулись. Мишико кусал губы, я опустил голову, словно мы были виноваты в том, что наш цыпленок оказался обыкновенным. Мы долго молча смотрели на гнездо.

— Знаешь что? — заговорил Мишико. — Потом видно будет… Только мы должны сделать ему метку.

— Как это? — спросил я и подумал: «Какой Мишико умный, конечно, только что вылупившийся цыпленок не может быть похож на соловья. Разве птенчики соловья умеют летать или петь?»

— Видишь, на голове у него черные точечки, — сказал Мишико.

Действительно, у нашего цыпленка две черные родинки на голове, словно вторая пара глаз.

— Да, но такие точечки есть и у того, — показал я пальцем на другого цыпленка.

Наседка сердито закудахтала, решив, что ее семейство в опасности.

— У того не такие! — проговорил Мишико упавшим голосом, понимая, что говорит неправду.

— Знаешь что, давай привяжем ниточку!

Мишико поспешно оторвал от рукава болтавшуюся пуговицу и вытянул нитку.

Несмотря на то что наседка очень злилась, мы все-таки привязали нитку к ноге цыпленка: пусть не забывает, что он соловей, а не курочка.

— А как мы его назовем? — спросил я Мишико.

— Мы же еще не знаем, петушок он или курочка!

— Спросим бабушку.

— Но ведь и бабушка пока не знает.

5 июля

Мы сами кормим цыплят, и бабушка довольна нами. С нашего цыпленка мы не сводим глаз. Кажется, ниточка давит ему ножку. Мишико говорит, что он, наверное, растет и лапка стала толще. Видно, надо было привязать резинку.

— Пи, пи, пи! — пищит наш цыпленок, и голосок его нам кажется музыкой.

Цыплята уже бегают по двору, ищут червяков, пьют из лужи, задрав головки, совсем как игрушечные.

И наседка, кажется, привыкла к нам.

8 июля

— Идите-ка, ребята, хоть искупайтесь, что вы все дома сидите, — сказала нам как-то утром бабушка Фати.

— Мы же тебе помогаем, бабушка, за цыплятами смотрим, чтобы коршун их не унес.

— Я и сама присмотрю!

— А вдруг ты заснешь? — нашелся я.

— Тогда мама твоя приглядит. Первый раз вижу, чтобы дети летом целыми днями сидели дома.

— А ведь коршун может и вправду унести нашего цыпленка, — сказал я Мишико, когда мы остались одни.

9 июля

Мы еще издали увидели, что наседка почему-то клюет одного цыпленка. Оказалось, это Ласточка (Мишико предложил назвать нашего цыпленка Ласточкой — так бабушка не догадается, что он соловей. Я согласился).

Мишико взял цыпленка на руки и подул на него, на тоненькой лапке показалась ниточка.

— Это наседка хотела снять ниточку, — решил он, — снимет, а потом ищи ветра в поле.

— Что же делать? Может, белую ниточку привязать?

— Будто наседка белую не разглядит!

— А может, и не разглядит…

— Привяжем.

Привязали свободно, не затягивая.

Почтальон принес письмо от папы. В Тбилиси, оказывается, жара.

11 июля

Просматривая мои книги, Мишико случайно нашел мой дневник. Я заметил только тогда, когда он успел прочесть два листа.

— Чужие дневники читать нельзя! — сказал я, выхватывая у него тетрадь.

Мишико мрачно посмотрел на меня.

— А все записывать можно? Вдруг твоя мама найдет? Или бабушка прочтет? Она же меня тогда на порог не пустит, — сказал Мишико и ушел надувшись.

А вдруг действительно найдут мой дневник? Или мама застанет меня за тетрадкой? Пожалуй, не зря рассердился Мишико. Нужно куда-нибудь запрятать дневник или совсем не писать. Лучше в Тбилиси все вспомню и запишу…

26 июля

Наша Ласточка так выросла и похорошела, что трудно узнать ее. Она выделяется своей окраской, перья стали у нее темнее. Она расхаживает, покачивая головкой, совсем как тот соловей, за которым мы гонялись у речки. Мы часто приманиваем цыпленка кормом и прислушиваемся. Ну конечно, голосок у него гораздо красивей, чем у других цыплят.

— Бабушка, ведь мы за цыплятами ухаживали, разве нам не полагается по одному цыпленку? — спросил как-то Мишико.

— Полагается, детка, можете выбирать любого.

От радости мы покраснели. Теперь Ласточка будет наша.

29 июля

Ласточка оказалась петушком.

2 августа

Какие мы несчастные! Ласточка сломал себе ногу. Бабушка во всем обвиняет Тигренка, уверяя, что петушок пробежал мимо в тот момент, когда пес грыз кость, и Тигренок укусил петушка. Мишико отдубасил Тигренка, но что с того…

Нет худа без добра, теперь не нужно привязывать ниточку, с другими цыплятами мы Ласточку уже не спутаем.

3 августа

Мы с Мишико сидим в бабушкиной комнате и уплетаем инжир. Собирали мы его для бабушки, но она поела немного, прилегла и, повернувшись к стене, заснула. Вдруг на пороге показался Ласточка, мы замерли, боясь его спугнуть. Ласточка немного постоял на месте и, прихрамывая, шагнул в комнату. Забрался под стол и начал клевать все быстрее и быстрее. Видно, он не думал найти здесь так много крошек. Он клевал быстро-быстро, наверное, боялся, что его скоро выгонят во двор. И вдруг закукарекал от удовольствия.

— Этот цыпленок прямо как птичка чирикает… Проголодался, наверное, корма просит, — неожиданно произнесла бабушка.

Мы быстро переглянулись. Мишико сорвался с места и выбежал. Я за ним.

— Гогия, детка, скажи маме, пусть покормит кур, — услышал я вдогонку полусонный голос бабушки Фати.

Мишико остановился только у гранатового дерева на проселочной дороге. Он тяжело дышал от волнения и усталости.

— Ты слышал, что она сказала? Слышал, что сказала бабушка Фати? Поет, говорит, как птичка! А мы привыкли и даже не замечаем. — В этот момент Мишико был похож на сумасшедшего.

Не помню, сколько времени сидели мы и разговаривали, одуревшие от радости. Да и как не одуреть! Ведь и другие заметили, что Ласточка щебечет, словно птичка. Это была наша победа, наша первая награда. Спасибо бабушке Фати! Правда, она еще ничего не знает, но, если бы не она, мы и внимания не обратили бы на пение нашего цыпленка. Все-таки много значит опыт старого человека!

Немного успокоившись, Мишико стал строить новые планы.

— Знаешь, что еще можно сделать? Скрестить голубя с уткой…

— И что получится?

— С голубями посылают письма. Летит, летит голубь далеко-далеко, но ведь он может устать, упасть в море и утонуть. А если скрестить голубя с уткой, тогда он сможет плавать даже в море. Отдохнет и снова полетит.

Мне очень понравилась эта идея, но вдруг я подумал, что, если голубь сядет на воду, он намочит письмо…

— Попугай! — закричал я так громко, что сам же испугался.

— Что — попугай? — сдвинул брови Мишико.

— Нужно скрестить голубя, утку и попугая! — вскочил я от волнения.

— Ну и что?

— А то, что скрещенный с уткой голубь может намочить в море письмо, а если он будет разговаривать как попугай, то просто запомнит все наизусть и никакого письма не надо.

Не успел я сказать это, как Мишико вскочил и захлопал в ладоши от радости.

— Да, но попугаи не живут в наших лесах.

— Не беда. На будущий год куплю яйца попугая в Тбилисском зоопарке, — сказал я и чуть не заплакал от счастья.

26 августа

Вот уже сколько времени Ласточка поет что-то вроде «Ку-ка-ре-ку», но разве можно сравнить его пение с хриплым голосом нашего старого петуха! Это замечают и другие, говоря: «Ишь, как старается спеть по-настоящему!»

Поздно ночью из Тбилиси приехал папа. Мишико он привез мяч, а мне — новые книги. А ведь я и те не успел раскрыть, которые захватил из Тбилиси.

27 августа

— Какую же зарезать? — услышал я утром, еще в постели, вопрос мамы.

— Хромую, — ответила бабушка.

Я вскочил как ужаленный и в одной рубашке побежал к бабушке.

— Что с тобой, сынок? Приснилось что-нибудь страшное? — испугалась мама.

— Мама, мамочка… Бабуля, бабушка Фати, вы собираетесь зарезать хромого цыпленка?

— Что с тобой, детка?

— Умоляю вас, не трогайте, не трогайте Ласточку, он же…

Бабушка быстро приподнялась и села в постели, испуганно поглядывая на меня. Наверное, она решила, что я сошел с ума. А мама была спокойна.

— Что это за Ласточка? — спросила она.

— Этого хромого цыпленка мы назвали Ласточкой.

— Если он Ласточка, то я соловей, — пошутила мама.

— Умоляю вас, не режьте, не режьте… — И я разрыдался.

— Скажи наконец, что случилось, сынок? — заинтересовалась мама, догадываясь очевидно, что мои слезы связаны с какой-то тайной. — Не резать потому, что вы придумали ему кличку?

— Нет, — пробормотал я и вдруг вспомнил: — Ведь этого цыпленка бабушка подарила Мишико.

— Ух, слава богу, отлегло от сердца, — вздохнула бабушка. — Но зачем Мишико хромой цыпленок?

— Мишико выбрал его.

В это время в комнату вошел папа.

— В чем дело? Вам одного цыпленка жалко для гостя? — пошутил он.

— Чего там жалко, вот Гогия не дает резать хромого.

— Ничего, режьте и хромого и всех остальных… не каждый день зять приезжает в гости.

Мама вышла во двор, я пошел за ней. Вижу, Мишико перелезает через изгородь.

— Мама, мамочка, мы с Мишико поймаем любого, только…

— Ну хорошо, хорошо, только успокойся.

Я рассказал Мишико о споре.

Он побледнел и долго молчал, широко раскрыв рот.

— А потом? — вдруг не спросил, а закричал он.

— Я сказал, что бабушка подарила его тебе.

— Немедленно надо поймать Ласточку.

— Для чего?

— Возьму к себе и запру, — убежденно сказал Мишико и обвел взглядом двор.

Ласточка что-то искал в траве. Мы взяли у мамы зерна кукурузы и направились к нему, разбрасывая корм. Подбежали другие куры и стали быстро клевать. Мишико сердито замахнулся на них. Мы постепенно стали приближаться к Ласточке, он собрался спрятаться в лавровых кустах, но, увидев на земле кукурузу, остановился. Мишико бросил еще горсть зерна. Ласточка, прихрамывая, подбежал и стал искать кукурузу в траве. Мишико бросил еще одну горсть, Ласточка приблизился. Затем Мишико рассыпал кукурузу у своих ног… Ласточка стал подходить все ближе и ближе, поклевывая, и наконец подошел близко… совсем близко. И тут Мишико, как коршун, бросился на него.

«Ка-ка-ка-ка-ко-ко-ко-кр!» — закукарекал на весь двор испуганный цыпленок, взмахнул крыльями, перенесся через лавровые кусты, поднялся вверх до акации, выше, еще выше, до вершины тополя, полетел, становясь все меньше и меньше, и наконец совсем исчез. А мы стояли задрав голову и смотрели на плывущие в небе облака…

Мишико разинув рот глядел туда, где скрылся Ласточка.

— Куда он мог улететь? — нарушил я тишину.

— Все… Улетел, — произнес Мишико, точно во сне. — До сих пор он жил, как курица, а теперь будет жить в лесу. Кончено, улетел от нас наш соловей.

— Ты думаешь, не вернется?

— Где там вернется, он же не курица, — обиделся Мишико. — Эх, и как это мы до сих пор не догадались, что он затоскует по лесу! Видел, как высоко взлетел?

— До самой верхушки тополя.

— Тополя? Исчез в облаках!.. Скоро соловьи улетят в теплые страны, и наш Ласточка, наверное, улетит вместе с ними.

— А что мы скажем бабушке?

— Придется во всем сознаться.

— Не поверит.

— Как не поверит, ведь Ласточка никогда теперь не вернется, — вызывающе посмотрел на меня Мишико.

Но Ласточка вернулся. Соседка принесла его, держа под мышкой. Она сказала, что заметила чужого цыпленка у себя в саду и узнала нашего хромого петушка.

— Он не может обойтись без своего двора и хозяйки, ведь он домашний, ручной, — сказал Мишико. — Но все равно он улетит, соловей не может перенести зимы.

Я согласился с ним.

28 августа

Между прочим в кустах неподалеку от курятника я нашел однажды высохшее яйцо. На одном боку у него была чернильная метка, на другом — едва заметная дырочка. Интересно, кто и зачем его туда бросил? А вдруг кто-нибудь разведал тайну и хочет повторить наш опыт?

* * *

«Вот озорник этот Мишико, — подумала учительница, — но, видимо, любознательный мальчик. Вырастет и, возможно, в самом деле скрестит курицу с соловьем. А пока что он даже не понял, что бабушка попросту выбросила из курятника испорченное яйцо…»

Екатерина Ивановна очинила красный карандаш и продолжала свою работу.

Нугзар Энделадзе

VII класс „А“

ГИГИЯ И БАЧУКА

Село Дими замечательно тем, что почти все дворы в нем омываются водами прозрачного канала. В жаркие дни в канале купаются ребятишки и плавают гуси.

На всем протяжении канала, через каждые сто шагов, выстроились мельницы. Большинство из них построено давно, они полуразрушены, сквозь ветхие настилы искрится вода.

Падая на колесо, вода превращается в бурлящую пену.

Я не раз просиживал целые ночи на этих мельницах, хотя, конечно, не такой уж это героизм — бодрствовать в двух шагах от дома!

Но этим летом все было иначе. В один прекрасный день вода в канале высохла и мельницы стали. Негде было смолоть кукурузу, и, когда я приехал в Дими, у моей бабушки муки оставалось только на два дня.

Был разгар лета. Работы в колхозе по горло. Еще до рассвета взрослые уходили на виноградники: одни растворяли в воде медный купорос с известью и опрыскивали лозы, другие меняли слабые гнилые подпорки, возили на арбе колья из лесу. Пора была страдная, и казалось, что людям и поесть-то некогда.

Однажды, ранним утром, Гигия и Бачука зашли к нам во двор. Они позвали меня, сказали, что придумали кое-что и хотят посвятить меня в свою тайну. Мы уселись на берегу канала, и Гигия, точно старший, серьезно произнес:

— Дело очень важное: в селе кончается мука. — Это было сказано так, будто на нас собираются напасть полчища врагов.

— Да, но бабушка говорила, что завтра непременно будет дождь и канал наполнится водой, — возразил я.

— Вчера вечером, — прервал меня Бачука, — Гигия был на метеостанции; там говорят, что в ближайшие дни дождя не ожидается.

— Я сам могу сказать, где я был и что там говорят, — обиделся Гигия. — Сейчас речь идет о другом, — продолжал он, — председатель колхоза думает снарядить на электромельницу две арбы…

— Вот и прекрасно! — воскликнул я.

— Прекрасно? — испытующе посмотрел на меня Гигия. — В страдную пору колхозники на два дня отрываются от работы, и это прекрасно? А ну, городской человек, посчитай, сколько будет потеряно трудодней?

— Четыре!

— Четыре, а может, побольше, — добавил Бачука, взглянув на Гигию.

— А две пары быков? — продолжал Гигия. — Они ведь тоже не будут работать в колхозе, а это двадцать — тридцать трудодней.

— Так ты хочешь обречь село на голод?

— Мы с Бачукой думали всю ночь и решили, что на мельницу должны пойти мы…

Бачука заерзал на месте и почему-то покраснел.

— Мы втроем? — спросил я.

— Почему — втроем? Обойдем всех ребят. Я уверен, пойдет Тенго, не откажется и Бичико, сообщим Мамуке, Левану. Человек десять наберется.

— А сколько мешков могут дотащить десять ребят? — спросил Бачука.

— Если каждый понесет по пуду… — начал Гигия.

— Как? На собственной спине? — не вытерпел я.

Гигия покосился на меня.

— Нет, отправим посылкой по почте, — насмешливо ответил он.

— Не знаю, как вы, а я не смогу нести пудовый мешок, — сказал я после паузы.

— Ну тебе, человеку городскому, простительно, — опять уколол меня Гигия.

Воцарилось молчание. Я не знал, одобрит ли бабушка этот «поход», и медлил с ответом. Гигия ждал. Бачука поерзал еще немного, потом вытянул ноги и стал хлопать босыми пятками по едва струившейся в канале воде, поглядывая на Гигию…

— А когда пойдем? — неожиданно вырвалось у меня.

Лицо Гигии просветлело, глаза заблестели. Путь к отступлению был для меня отрезан.

— Вот и молодец! Только малыши трусят и колеблются. А этот барин, — Гигия показал на Бачуку, даже не взглянув на него, — этот барин пытался увильнуть: «У меня, мол, переэкзаменовка, нужно заниматься…»

— Нет, Гигия, — залепетал Бачука, — о переэкзаменовке я сказал просто так, думал, ты не помнишь.

— «Не помнишь»! — передразнил Гигия. — Все помнят о твоих успехах, кроме тебя самого.

— Гигия… прости…

Не знаю, как Гигии, а мне стало очень неловко. Было что-то жалкое и трусливое в этом «прости». Почему Бачука держится так, будто Гигия намного старше его? Не потому ли, что Гигия очень силен и при случае может поколотить трех таких ребят, как Бачука?

— А теперь пошли! — прервал мои мысли Гигия.

Мы вскочили.

— Я видел, председатель шел в виноградник, наверное, он уже там, — тихо произнес Бачука.

— Сначала сообщим ребятам, вместе легче уговорить председателя, — сказал Гигия.

Прежде всего мы побежали к Левану. Он сидел во дворе и мастерил из кукурузных стеблей игрушечные сани младшему брату. Увидев нас, он плутовато прищурился, взглянул на балкон — не смотрит ли кто, — и тихо, чтобы не слышал младший брат, спросил:

— На речку?

Про себя все мы одобрили его предложение — удрать купаться на речку.

— Нет, сейчас нам не до этого, — сказал я.

— Значит, в лес?

Леван снова ошибся. Он понял, что мы куда-то собираемся, но не мог догадаться куда. Гигия кратко рассказал о намерении председателя колхоза послать на мельницу двух колхозников с двумя парами быков и добавил:

— Бачука, Нугзар и я решили, что на мельницу должны пойти мы. Все равно слоняемся без толку по селу.

— А на какую мельницу? — спросил Леван.

— На ту, что возле Хангэса.

— Конечно, лучше на ту, что возле Хангэса, — подтвердил Бачука.

— Идем! — воскликнул Леван восторженно и, повернувшись к Гигии, сказал: — А ты знаешь какие там места для купания?

— Он еще будет учить Гигию, — пробурчал Бачука.

Вчетвером мы направились к Мамуке. Я начинал верить, что мы взялись за очень хорошее дело, и чувствовал, как постепенно становлюсь смелее.

Гигия облокотился на ограду и громко позвал Мамуку. Вскоре тот показался.

— Вчера вечером мы решили, — важно начал Гигия, указывая на нас, — уговорить председателя оставить быков в колхозе, на мельницу пойдем мы. Ну как? Пойдешь?

Так постепенно собрался целый отряд мальчишек. Вскоре мы уже не могли припомнить, кого еще можно взять с собой на мельницу, и гурьбой направились в колхозный виноградник на поиски председателя. Нас было девять ребят, девять однолеток, только Гигия был на год старше, выше и сильнее всех нас.

Мы спускались в низину к виноградникам. Уже издали были видны ровные ряды лоз, с засохшими на листьях темно-синими пятнами медного купороса. В некоторых рядах листья были еще мокрые и блестели на солнце как зеркало. Затем тянулись ряды лоз, с которых дожди уже смыли следы медного купороса. Много еще оставалось работы колхозникам. То и дело длинная рукоятка опрыскивателя перемещалась с одной лозы на другую, и тогда в воздухе рассыпался прозрачный туман раствора.

Вскоре колхозники заметили нас и стали с любопытством разглядывать: наверное, удивлялись, почему нас так много. Председателя колхоза и бригадира мы встретили около самого виноградника.

— Привет ударной бригаде! Кто это послал вас к нам на помощь? — сказал председатель, заложив за пояс большие, коричневые от загара пальцы.

— Мы хотим вам помочь, — застенчиво улыбнулся Гигия.

— Виноград пока еще не созрел. А чем еще вы можете помочь? — засмеялся бригадир, показав желтые, как зерна кукурузы, зубы, но, решив, что председатель не понял его шутку, прибавил:

— Покушать они горазды.

— Это правда, дядя Полиекто, что вы посылаете людей на мельницу? — спросил Гигия гордо, не заметив обидной шутки.

Мы стояли тут же, только Бачука отошел немного в сторону.

— Посылаем, как же… уж не хотите ли отправить зерно на помол и вы?

— Нет, уважаемый Полиекто, мы… — Гигия взглянул на нас. — Нам все равно сейчас нечего делать. Я бывал на Сакраульской мельнице и дорогу хорошо знаю… — Гигия запнулся.

— Собрался в провожатые к аробщикам? — рассмеялся председатель.

Смех его показался нам раскатами грома. Председатель был огромный, широкоплечий мужчина. Бригадир открывал рот, что-то говорил, но слова его заглушались смехом председателя. Когда воцарилось молчание, бригадир повторил:

— Похоже, яйца курицу хотят учить!..

Председатель снова засмеялся, а бригадир покраснел от удовольствия.

Бачука не знал, что делать: посмотрит на председателя и бригадира — засмеется; встретится с мрачным взглядом Гигии — нахмурится.

— А ну, марш домой! — неожиданно прикрикнул бригадир на Бачуку. — Лучше садись за книгу. — И, глянув на председателя, продолжал: — Не желаешь дружить с детьми уважаемого Полиекто, да? Потому так хорошо и идут твои дела в школе.

— Кто это такой? — шепнул я Левану.

— Отец Бачуки.

Тем временем Гигия снова обратился к председателю:

— Уважаемый Полиекто, мы очень хотим помочь вам. Жалко ведь две пары быков отрывать от работы.

— Ничего не поделаешь… А когда вернутся, им еще отдых нужен.

— С ними и двух колхозников надо посылать, — продолжал Гигия.

— Да!

— Конечно, виноградник опрыскивать мы не сумеем, а пойти на мельницу сможем.

— Неужели сможете? — в раздумье произнес председатель.

— Что тут трудного! Одну ночь не поспим, вот и все.

Председатель оглядел каждого из нас. Видно было, что предложение заинтересовало его.

— А сколько зерна вы сможете взять?

— До десяти пудов, не меньше. Вернемся, отдохнем и снова пойдем. В школе ведь у нас сейчас нет занятий.

— А если с вами что-нибудь случится, кто будет отвечать? — сказал председатель, махнул рукой и зашагал к винограднику.

— Дядя Полиекто, уважаемый Полиекто! — Гигия погнался за председателем и схватил его за рубаху.

Мы все невольно двинулись за ними.

— Очень просим… Ну что с нами случится, мы же не дети, мы же не первый раз идем на мельницу. Для нас это будет как поход, и мы хоть немного поможем колхозу. Ну не откажите нам, пожалуйста, — упрашивали ребята.

Председатель остановился, вытащил папиросу. В его огромных руках папироса казалась крохотной.

— А вы советовались со старшими? — повернулся председатель к Гигии.

— Пока нет… — запнулся мальчик.

— А вдруг не пустят?

— Пустят, пустят! — закричали мы все.

— Я согласен, но сперва спросите родителей, а потом приходите ко мне.

Мы запрыгали от радости и помчались обратно в деревню. Бригадир пошел было за нами, видимо, что-то хотел сказать, но раздумал, махнул рукой и отстал. Мы пробежали мимо загорелого, худощавого колхозника, который, засучив рукава, отмывал от купороса руки.

— Брось, Михако, может, тебе и не придется ехать на мельницу, — крикнул ему председатель.

С шумом, с веселым смехом ворвались мы в деревню, с грохотом взбежали по лестнице Левана, ворвались во двор Мумуки, окружили мать Гигии, сладкими словами умаслили мою бабушку. Наконец сумели всех уговорить. Сердца наши переполняла гордость…

Было уже за полдень, когда с мешками на плечах шагали мы по направлению к Хангэсу. У некоторых утренний энтузиазм уже прошел, кое-кто сгибался под тяжестью мешка, то и дело перекладывая его с плеча на плечо. Труднее всех пришлось с непривычки мне, но я всячески старался, чтобы ребята не заметили этого. Я никому не уступал в силе, кроме Гигии, да и мешок мой был не больше, чем у других, но деревенские ребята были выносливее.

«Хоть бы кому-нибудь захотелось отдохнуть», — думал я, а сам все больше и больше отставал. Постепенно стихли разговоры, шутки, смех. Все брели молча. Впереди шел Гигия, позади всех плелся я. Ребята оглядывались, спрашивали, не устал ли я, но я делал беззаботное лицо и, улыбаясь, качал головой.

С тяжелым грузом на плечах, шагая гуськом, мы, наверное, были похожи на муравьев. Возможно, я еще некоторое время смог бы тащиться из последних сил. Но Гигия свернул на крутую тропинку — так было ближе, — и дорога пошла в гору. Я начал задыхаться и, чтобы ребята не заметили, как мне тяжело, еще больше отстал. Мешок выскальзывал из моих горячих ладоней.

«Положу на землю и поволоку, — мелькнуло у меня в голове, но я постеснялся самого себя, хотя чувствовал, что ноги мне уже не подчиняются, а мешок взмок от пота. — Эх, городской человек, неженка, зря ты вздумал равняться с закаленными деревенскими ребятами…»

Вдруг мешок выпал у меня из рук. Я быстро нагнулся и сделал вид, будто сам положил его на землю. Почувствовав, что ребята оглянулись, я свернул в кусты, немного подождал и снова вышел на тропинку. Вижу, ребята сложили мешки в ряд, а сами присели отдохнуть. Я упал как подкошенный и прижался к земле.

— Солнце заходит, — сказал Мамука.

— До ночи еще долго, — добавил Леван.

— Мы уже прошли половину пути и сумеем дойти засветло, — сообщил Гигия. Он лежал на небольшом холмике, положив руки под голову, и глядел в небо.

— Интересно, что думает теперь наш председатель? Наверное, решил, что мы уже возвращаемся домой, — сказал я.

— Хороший он человек, — добавил Мамука.

— Хороший! А почему не послал с нами своих ребят? — спросил я.

Гигия засмеялся:

— Куда им, они еще под стол пешком ходят: одному девять, а другому шесть лет.

— Чего же тогда твой отец спрашивал: почему ты не дружишь с ними? — сказал я и потянул Бачуку за штанину.

— Не знаю, сегодня он сказал это впервые, я сам удивился, — ответил Бачука, поглядывая на Гигию.

Мамука приподнялся, достал папиросу и стал шарить в кармане.

— Сейчас же выбрось! — сказал Гигия, не глядя на него.

— Покурю немножко, у меня только одна папироска, больше нет.

— Брось, говорю!

— Ты думаешь, я правда курю? В дорогу взял, так просто…

Гигия быстро приподнялся. Мамука тотчас бросил папиросу, словно обжегся. Потом рассердился.

— Ведь и ты курил?! — выкрикнул он, глядя на Гигию.

— Курил, а теперь не курю. Влетело. — Гигия взглянул на дорогу и сказал: — Ну, а теперь пошли, опоздаем.

Ребята нехотя встали.

— Это чей мешок? — вдруг спросил Гигия, показывая пальцем на один из мешков.

Я оглянулся и увидел среди восьми одинаковых мешков один очень маленький.

— Чей, я спрашиваю? — Гигия посмотрел на меня.

— Кажется, мой, — пробормотал Бачука и нагнулся, чтобы поднять мешок.

— Из-за этой горсточки пошел ты в такую даль? — гневно крикнул Гигия.

— Такой мне дала мама…

— А где твой мешок, Нугзар? — спросил Гигия у меня.

Я показал.

— Возьми его мешок и тащи, — подтолкнул Гигия Бачуку, а маленький мешок сунул мне. — Не стыдно, заставляешь тащить гостя, а сам идешь налегке.

— Я не виноват, я…

— Ах, ты еще не виноват! — прервал его Гигия.

Я почувствовал себя неловко перед Бачукой, пытался схватить свой мешок, но ни Бачука, ни Гигия не уступили.

Мы продолжали путь. Вскоре подъем остался позади, и перед нами открылась чудесная долина. От лесистых гор веяло прохладой. Нам уже казалось, что мы слышим, как шумят сверкающие на солнце потоки воды. На правом склоне горы показалось красивое белое здание.

— Это электростанция, — сказал мне Леван.

У нас будто выросли крылья, мы понеслись вниз, не чувствуя тяжести мешков. Немного ниже электростанции мы увидели маленький, словно улей, дощатый домик. Это была мельница. Теперь я шагал свободно, совершенно не чувствуя тяжести мешка. Зато Бачука еле тащился с моим мешком, стараясь идти в ногу с Гигией, но не поспевал. Наконец он догнал его и достал из кармана что-то черное.

— Гиги, отец привез мне из Кутаиси вот этот фонарик, возьми, дарю тебе.

Гигия замедлил шаг и взглянул на фонарь:

— Правда, подаришь?

— Правда. Нажмешь вот так, видишь? Горит. Уберешь палец — потух. Папа говорит, что гореть он будет долго. На, возьми.

— Нет, — неожиданно резко сказал Гигия.

— Возьми. Папа мне еще купит… Слышишь, Гигия? Возьми.

— Нет, не хочу. Потом когда-нибудь попрекнешь меня. — Гигия поправил на спине мешок и пошел быстрее.

— Подари мне, если самому не нужен, — сказал Леван обиженному Бачуке, подмигивая нам.

Бачука не обратил внимания на его слова, он подышал на стекло фонарика, почистил его о рубаху и снова спрятал в карман.

— Ребята, смотрите, какое быстрое течение. Поскользнешься и не выплывешь, — сказал Леван, когда мы подошли к речке.

— Нам-то что, пусть расстраивается Гигия, смотри, какой груз лежит у него на спине, — сказал Тенго, веснушчатый курносый мальчик.

— А вдруг его свалит течение? — заметил я.

— Бачука здесь, прыгнет в воду и спасет, — засмеялся Мамука.

Бачука сдвинул брови:

— Я плаваю не хуже тебя.

— О том и разговор, — подбодрил его Мамука.

— Давай пошли! — крикнул Гигия. — Я нашел брод. Возьмитесь за руки и шагайте смелее, не бойтесь.

Вначале мне казалось пустяковым делом перейти реку вброд. У берега вода была теплая и течение не сильное. Но, когда мы дошли до середины реки, я испугался, ухватился за руку идущего впереди Тенго и подумал: «Если поскользнусь, брошу мешок». Вода переливалась через глыбы камней с оглушительным шумом. Над рекой стоял грохот, казалось, ущелье, высокие горы, небо и даже далекие поля были полны им. Потом постепенно шум стал стихать, и внезапно мне показалось, что я оглох — кругом царила тишина, и только стрекоза тонко звенела в воздухе…

Мы подошли к мельнице. Вышел старик мельник, равнодушно оглядел нас, взял две низкие скамейки и внес в домик. Он словно не заметил нас.

— Заходите, чего стали! — неожиданно послышался его низкий голос.

Пока мололось чье-то зерно, мы вытащили завтрак и начали есть. Кто взял с собой из дому лепешки и сыр, кто соленые огурцы. Бачука достал жареную курицу. Он протянул кусок мне, потом другим, а перед Гигией положил куриную ножку.

— Спасибо, — сказал Гигия и вернул обратно.

Бачука вздохнул. Он старался изо всех сил угодить Гигии, но помириться с ним ему не удавалось.

Вскоре мельник разговорился. Хоть мы его и не спрашивали, он рассказал, где работал раньше, сколько у него детей и внуков, сколько может намолоть мельница за одну ночь, как он однажды поймал вора… Потом спросил каждого из нас, кто мы такие, где учимся, кто из нас старше, почему перешли реку вброд, а не пошли в обход через висячий мост, почему принесли так мало зерна и собираемся ли мы ночевать на мельнице.

«Конечно, собираемся. Мы прошли такой путь, измучились, наконец-то оказались под крышей, разве мы в силах теперь пройти обратный путь? — думал я. — Но ведь электромельнице ничего не стоит перемолоть это зерно за два часа. А еще только начинает темнеть. Что же мы будем делать до утра?»

Мы как могли боролись с одолевавшим нас сном. Начали со сказок. Мельник прилег на низенькую лавочку у стены и задремал. Устал, видно. Вскоре запас сказок иссяк, все загадки были разгаданы, играть в чет и нечет надоело (Мамука, оказывается, специально для этого взял два полных кармана мелких орешков), а до рассвета было еще далеко. Мельник тихонько похрапывал. Гигия заглянул в воронку жернова. Мельник наказывал нам бодрствовать и остановить мельницу, когда зерно будет перемолото.

— Пока рано, — сказал Гигия.

Тенго свернул пустой мешок и положил под голову. Мамука клевал носом, меня тоже стала одолевать дремота. Вскоре, наверное, всех одолел бы сон, если бы я неожиданно не вспомнил одну игру.

— Ребята, игру о знаменитых людях знаете?

Видно, мой голос прозвучал очень громко. Мамука подскочил и стал протирать глаза:

— Что?

— Знаете игру о знаменитых людях? — повторил я.

— А как в нее играют?

— А вот так… — Я оглядел лежавших на полу ребят. — Слышите, Леван, Тенго, проснитесь!

— Нашел время играть!

— А ну давай, — сказал кто-то.

— Слушайте. Нужно задумать какого-нибудь знаменитого человека, писателя, ученого или государственного деятеля. Поняли? Все равно, жив он или нет, был бы знаменит… Я задам девять вопросов, а на десятом отгадаю, кого вы задумали.

— А если мы не ответим на вопросы?

— Нет, ответить нужно на все. Поэтому вы должны хорошо знать биографию того, кого задумали, — когда родился, национальность, чем прославился…

— Хорошо, я уже задумал, — сказал Мамука и хитро сощурил глаза.

— Задумал? Ну, я начинаю.

Я загнул мизинец и спросил:

— Ученый?

— Нет, — ответил Мамука и тоже загнул мизинец.

— Композитор?

— Нет, — обрадовался Мамука.

— Государственный деятель?

Мамука задумался:

— Он был и государственным деятелем.

— Европеец?

— Нет, уважаемый, — покачал головой Мамука, — ты задал уже четыре вопроса.

— Азиат?

— Азиат. — Мамуке стало неприятно, что я отгадал.

— Не писатель ли?

— Правильно… писатель.

— Скажи мне, он грузин?

Мамука кивнул в знак согласия. А я задумался: какого грузинского писателя мог он задумать.

— Не хромал ли он? — спросил я внезапно.

— Нет, это не тот, кого вы имеете в виду, — снова обрадовался Мамука.

— Нет ли у него такого стихотворения: «Лес расцветает нарядный, ласточки в небе поют…»

— Есть, есть, — улыбнулся Мамука.

— Значит, ты задумал Илью Чавчавадзе! — воскликнул я.

Ребята развеселились. Всех заинтересовала эта игра.

— А теперь я задумаю, — сказал Гигия.

— Задумал? Начинаю спрашивать. Считай… Не жил ли он в девятнадцатом веке? — На этот раз я решил пойти другим путем.

— Нет, — покачал головой Гигия.

— Ученый?

— Ну да, Ньютон! — вырвалось у Гигии.

Все расхохотались. Засмеялся и Гигия, смущенно поглядывая на нас.

— Погоди, я задумаю другого, — взмолился он.

— Нет, на этот раз задумаю я.

— Нет, сперва я.

Ребята оживились.

— Вот я задумаю, и тебе ни за что не отгадать, — пригрозил Бачука.

— Кого бы ты ни задумал, все равно отгадаю.

— Давай пари!

— Давай! — Мы взялись за руки.

— На что? — спросил Бачука.

— На что хочешь.

— Хорошо, если я выиграю, ты сам потащишь свой мешок. — Бачука покосился на Гигию. — А если нет, снова понесу я.

— Идет! Итак, начинаю. Американец? — Я почему-то решил, что Бачука выберет дальнюю страну.

— Нет.

— Европеец?

— Два, — сказал Бачука, согнув палец, и покачал головой.

— Значит, азиат… это я уже не спрашиваю… Его войска не разоряли Грузию?

— Извиняюсь, вы ошиблись, — хихикнул Бачука.

— Не жил ли он при царице Тамаре? — вдруг почему-то вспомнил я Руставели.

— Уже четыре… не жил. — Бачука снова посмотрел на Гигию.

— Писатель? Композитор? Ученый? — засыпал я его вопросами, но все напрасно.

Я имел право еще на два вопроса, а потом должен был назвать фамилию того знаменитого человека, которого задумал Бачука.

— Может быть, государственный деятель? — спросил я наугад.

— О да, государственный деятель, — сказал Бачука. — Еще бы не деятель!

— В настоящее время жив?

Бачука захихикал:

— Жив, и ты его хорошо знаешь.

— Знаю?! — удивился я. — Никого я не знаю…

— Сдаешься?

— Сдаюсь, не отгадал, — поднял я руки.

— Проиграл пари?

— Проиграл, — смутился я. — А теперь скажи, кого ты задумал?

— Гигию! Чем не государственный деятель? Ведь он организовал помощь колхозу.

Не успел Бачука произнести эти слова, как раздался звук пощечины, потом другой, третьей, и Бачука, словно мяч, ударился о стену и растянулся. Рассвирепевший Гигия бросился было к нему с кулаками, но я вскочил и преградил ему дорогу.

— Успокойся, Гигия, хватит с него.

— Над чем смеется эта обезьяна!

— Хватит, Гигия, прости его, — стали просить и остальные ребята.

— Что я должен простить этому дураку! Нашел над чем смеяться! — весь дрожал Гигия.

— По глупости он. Хотел угодить тебе, — вкрадчиво сказал Мамука.

— Я ему дам «угодить», я из него лепешку сделаю.

— Что случилось?! — неожиданно раздался голос.

Мы оглянулись. Мельник, сидя на лежанке, протирал глаза.

— Не волнуйтесь, дедушка. Просто ребята поссорились, и Гигия ударил товарища, — ответил Леван.

— Наверное, заслужил, иначе зачем бить человека? — тихо проговорил старик и заглянул в воронку.

* * *

«Пожалуй, и верно заслужил», — подумала Екатерина Ивановна, закрывая тетрадь. Она встала, подошла к двери, осторожно приоткрыла ее. Важа лежал, повернувшись лицом к стене, и сладко спал.

Екатерина Ивановна вышла на балкон. Город сверкал огнями, Кура была запружена, и в медленном, незаметном для глаз течении реки отражалась прекрасная набережная.

На веревке, натянутой между столбиками балкона, висело белье Важа. Мать перегнулась и ощупала каждую вещь — не высохли ли? И вдруг сорочки Важа стали уменьшаться и превратились в распашонки. Екатерина Ивановна протерла глаза.

Она внесла белье в комнату и снова подсела к столу. «А теперь прочту тетрадку Важа, остальные можно и завтра», — решила она.

Важа Сакварелидзе

VII класс „А“

МОЯ МАТЬ

Последний урок в этом году! Теперь я уже ученик седьмого класса. Как только раздался звонок, я первым выскочил на школьный двор и хотел бежать к ребятам с нашей улицы. Но потом раздумал, сел у телеграфного столба, положив рядом книги, и стал ждать маму.

Когда нам зачитывают отметки за четверть, я всегда избегаю взглядов товарищей. Плохо, если твоя мама — твоя учительница. Всякий раз, получив пятерку, я краснею как преступник: мне кажется, что товарищи объясняют мои успехи совсем другими причинами. Иногда я и сам сомневаюсь в своих знаниях. Может, мама просто жалеет меня? Может, и другие учителя ставят мне хорошие отметки из уважения к маме? Очень, очень плохо, когда твоя мама — твоя же учительница…

Размышляя об этом, я пытался выжечь свое имя увеличительным стеклом на телеграфном столбе. Иногда черная точка начинала дымиться и вверх ползла темносиняя струйка дыма, как от забытой в пепельнице папиросы.

Вскоре во двор вышла мама, и мы поспешили домой. Я спросил, когда мы поедем отдыхать в Квишхети. Мама ответила, что, наверное, через неделю, так как у нее осталось еще два экзамена. Потом она взяла меня за плечо и слегка подтолкнула:

— Иди впереди!

Вообще мама хочет, чтобы всегда и во всем я шел впереди: и в учебе, и в игре в шахматы, и чтоб я был самый опрятный… Я шел и чувствовал, как мама рассматривает меня — не спустились ли носки, не вылезла ли рубаха из брюк. Мама очень любит меня, и я не помню случая, чтобы она не выполнила моей просьбы. Она вместе со мной ходит в кино, выбирает мне в библиотеке интересные книги, сама шьет для меня одежду…

Папу я вижу только по утрам и вечером. Но, когда он шутя берет меня за ухо и целует в глаза, я хочу быть всегда с ним. Как приятны и теплы его колючие щеки!

«Пойдем в воскресенье на стадион?» — подмигивает он мне, и мы украдкой смотрим на маму.

А она шепотом угадывает: «Заговор», — и строго поглядывает на нас.

— О чем ты размечтался, иди быстрее! — прервал мои размышления мамин голос.

Мы зашли на рынок. Мама купила курицу, очищенные орехи и зелень. Наконец, догадавшись, почему я посматриваю по сторонам, она подошла к продавцу черешен.

— Сладкие? — спросила она.

— Как сахар, — похвастался продавец.

Курица оказалась старой, и к возвращению папы обед не был готов.

— Ну вот, Кето… сколько раз я говорил, что кастрюлю нужно закрывать поплотнее, — сказал папа и положил камень на подпрыгивавшую от пара крышку. («Чем больше давления, тем быстрее варится», — утверждает отец.)

Мой папа знает свойства всех предметов, он химик, работает в лаборатории. Его одежда всегда как-то странно пахнет. Папа говорит, что ему удалось «приручить элементы». Если в доме нет боржома, он разводит в воде соду, прибавляет какой-то белый порошок. Вода в стакане шипит и пенится, и получается очень приятный напиток. Однажды я пролил чернила и испортил новую школьную куртку. Я готов был зареветь, потому что мама сказала: «Теперь, как ни стирай, пятно останется». Но вот вернулся с работы папа и… через час на моей форме не осталось и следа чернил. Оказывается, чернильные пятна можно вывести муравьиной кислотой.

И еще многое узнал я от папы. С его помощью я и мои товарищи устроили в подвале «химическую лабораторию». Как мы радовались, когда поваренная соль совершенно растворилась в колбе и исчезла! Это был наш первый химический опыт. Потом мы заинтересовались свойствами бертолетовой соли. Оказывается, из нее делают бенгальские огни для новогодней елки. Мы завернули бертолетовую соль в бумагу, привязали кульки к палкам, подожгли и стали бегать по двору. Славный получился фейерверк, как на празднике!

Возвращаясь из школы, я звоню, даже если дверь открыта. На стеклянном щитке тотчас зажигается надпись: «Я дома». А если дома никого нет и пришел кто-нибудь из гостей, то на щитке загорается другая надпись и сообщает, когда мы вернемся. Это придумал папа. У него все устроено необычно. На письменном столе лежит маленький металлический самолет, а внутри чернила. Однажды папа купил в магазине мраморную сову, вместо глаз вставил ей лампочки и присоединил к радиорепродуктору. Сова то моргает часто-часто, то глаза ее чуть светятся, в зависимости от того, что передают. Папа научил меня делать радиокатушки, решать головоломки… Однажды он объяснил мне, как пользоваться азбукой Морзе, и целый месяц мама, папа и я разговаривали, перестукиваясь карандашами и моргая друг другу. А теперь мы с папой увлеклись шахматами.

* * *

Через неделю мама взяла отпуск, и мы все уехали в Квишхети. Нашим попутчиком по купе оказался пузатый и краснолицый дядя Бесо, который живет напротив нас. Ребята постарше с нашей улицы называют его «чудаком», может быть, потому, что, выпив вина, он начинает яростно бить себя по голове и приговаривать: «Я ничтожество, ничтожество…» До сих пор никто не знает, отчего дядя Бесо так ругает себя. Пьяный он бывает похож на беспомощного ребенка, трезвый же — совсем другой. Своих детей колотит, на чужих кричит, ругает за малейшую шалость. Но меня он, кажется, любит. Часто подзывает к себе, дает яблоко или орешки (папа говорит, что он работает в магазине), потом поворачивается к жене и с улыбкой спрашивает:

«Важа, когда вырос, стал похож на маму, правда?»

Жена тоже улыбается и отвечает:

«Нет, вылитый отец».

И так без конца. Этот разговор повторяется довольно часто, и я так и не могу понять, на кого же все-таки я похож — на папу или на маму…

Все это я вспомнил в вагоне и неожиданно спросил:

— Теперь вы, дядя Бесо, можете проверить, на кого я больше похож — на маму или папу?

Дядя Бесо почему-то смутился, его щеки побагровели, он повернулся ко мне спиной, будто не слышал моего вопроса.

— Сколько тебе лет, Бесо? — спросил папа.

— Что? Сколько мне лет? — Дядя Бесо посмотрел в потолок. — А сколько вы дадите?

— Десять! — сказал папа.

— Хе-хе, — усмехнулся дядя Бесо, — больше, друг мой, больше. Когда мы переехали жить в Тбилиси…

В эту минуту мама позвала меня, я подошел к окну и не слышал, что произошло после того, как дядя Бесо переехал в Тбилиси.

— Скоро покажется памятник Арсену, — сказала мама, уступив мне место у окна.

Перед отъездом я просил маму показать мне памятник Арсену, когда будем проезжать Мцхету. Хорошо, что она не забыла моей просьбы.

— С какой стороны он будет? — спросил я и высунулся в окно.

— На той стороне реки. Видишь розовый камень? — протянула мама руку.

— Где? Не вижу.

— Вон, вон, ну-ка смотри внимательней.

Наконец я увидел памятник там, куда указывала мама. Какой он, оказывается, высокий, какой красивый, жалко, что я не смог разглядеть лицо Арсена. Я начал читать про себя «Песню об Арсене» и, наверное, прочел бы до конца, если бы поезд не остановился и не послышался заискивающий голос дяди Бесо:

— Может быть, сойдем, уважаемый Арчил, выпьем пива.

— Нет, благодарю, — ответил папа, потом посмотрел на меня и улыбнулся.

Я не понял, чему он улыбался. И тут я вспомнил растерянное и красное лицо дяди Бесо, его ответы невпопад, его странную растерянность, когда я сказал: «Теперь, дядя Бесо, можете проверить, на кого я больше похож — на маму или на папу».

Я задумался над этим. Мои родители, конечно, тоже заметили странное поведение дяди Бесо.

Почему он покраснел? Почему смутился? Я думал об этом до тех пор, пока мы не собрались выходить из вагона.

— Прекрасный курорт Квишхети, прекрасный, особенно для детей, — сказал дядя Бесо, проводив нас до дверей вагона, посмотрел в сторону расположенного на склонах горы села и добавил: — Только далековато от станции…

Едва мы, нагруженные вещами, вышли на шоссе, как наш поезд отошел от станции и понесся к туннелю. Я представил себе, как дядя Бесо вытер следы от моих ног и, кряхтя, улегся на освободившейся полке.

Медленно шли мы по теневой стороне шоссе. Показалась древняя башня, возвышающаяся на горе. У подножия башни бегали дети, среди них была одна девочка в ярком красном платье. Я подумал, что этим летом я тоже часто буду играть у башни и когда-нибудь скажу девочке в красном платье: «Когда мы шли со станции, я видел тебя».

Хозяйка уже приготовила нам комнату. Хороший человек тетя Нуца! У нее есть сын, Тамаз, ему столько же лет, сколько и мне.

Проснувшись на следующее утро, я уже не застал папу. Он уехал в Тбилиси. Я расстроился, мне так хотелось крепко обнять и поцеловать его на прощание. Мама стояла на балконе и разговаривала с тетей Нуцей.

— Молоко будет постоянно, у меня такая корова… — говорила тетя.

— А утюг у вас есть?

— Тамаз, принеси утюг, — крикнула тетя Нуца.

Пока мама гладила мои полотняные брюки, я обошел весь двор, обследовал яблони и вишни, окинул взглядом желтоглазые заросли огурцов в огороде и подружился с Батуром, громадной, красивой собакой с обрубленным хвостом. Тамаз был очень застенчив и только на третий день заговорил со мной.

— Хочешь, сбегаем на кладбище?

— Пойдем, — согласился я.

— А волейбольный мяч у тебя есть?

— Спрашиваешь! — ответил я.

С кладбища открывается красивый вид. Справа от Куры высятся горы, покрытые ельником, а на противоположной стороне виден Сурамский перевал. Между гор расстилаются необъятные поля с золотистой пшеницей. Когда поднимается ветер, покажется, что поле медленно-медленно отходит от гор.

В этот день мы с Тамазом долго играли в мяч. Тамаз очень хороший парень. Когда мяч залетал далеко, он не разрешал мне бегать за ним. Тамаз спросил меня, читал ли я «Таинственный остров». Видно, сам он недавно прочел эту книгу.

— Я даже Батура хотел назвать Топом, — сказал он. — Помнишь, там такой пес был? Только Топ с хвостом.

— А зачем Батуру хвост отрубили? — спросил я.

— Он был такой злой, что никого не подпускал к нашему дому, — ответил Тамаз, поставив ногу на мяч.

— Ну и что?

— Соседи перестали ходить к нам: «Если собака хозяевам дороже нас, — говорили они, — пусть с ней и остаются». И вот однажды папа собрался в Имеретию к родственникам. Он привязал Батуру веревку на шею и взял с собой, сказав, что оставит его там. Папа вернулся через неделю и сразу же спросил, не прибегал ли Батур? Оказывается, пес по дороге выпрыгнул из машины. Однажды я вышел во двор, чтобы загнать в хлев теленка. Вдруг кто-то прыгнул мне на грудь и лизнул в щеку. Это был Батур. Из обрубленного хвоста сочилась кровь. Бедняжка тявкал от радости, не мог устоять на месте, даже к теленку подбежал и лизнул его. Папа сказал: наверное, Батур не лаял у нового хозяина, а тот хотел, чтобы он стал злым, и отрубил хвост… А наши соседи все твердили свое: «Вано обещал расстаться с собакой, а сам даже хвост ей отрубил, она теперь станет еще злее».

— Ну и что, стал Батур злее?

— Нет, совсем присмирел, но соседи все же боятся…

Тамаз здорово умел рассказывать интересные истории. То расскажет, как их корова свалилась в овраг и сломала ногу, то — как поезд столкнулся с грузовиком около станции Квишхети и покалечил шофера, то — как он ездил с отцом в тоннель работать. А чаще всего Тамаз рассказывал про одного лгуна из его селения. Этот врунишка уверял, что однажды, когда он рыл колодец, ему сверху подавали камни в корзине на веревке, но вдруг веревка лопнула и корзина, полная камней, полетела прямо на него. Что делать? Отодвинуться вправо — корзина может упасть вправо, стать влево — корзина может упасть туда. И вот что он придумал: сделал стойку на руках, как акробат, тяжелая корзина упала ему на пятки и не зашибла…

Я и Тамаз часто ходили в лес. Иногда нам удавалось набрать грибов. Вскоре я познакомился с другими деревенскими ребятами. С кладбища хорошо была видна старая башня, где я впервые увидел девочку в красном платье. Я раза два заводил разговор о башне, предлагал пойти туда, но ребятам было лень подниматься на гору.

— К башне ходят только приезжие дачники, нам она уже надоела, — сказал однажды Тамаз, — но, если ты очень хочешь, пойдем.

— Нет, не хочу, — ответил я и почувствовал, что покраснел.

Лето тянулось очень долго. Я уже соскучился по Тбилиси и по своим товарищам. Как-то раз мы с Тамазом пошли в соседний пионерский лагерь посмотреть спортивные соревнования. Мы, как чужие, глядели на пионеров через изгородь. В душе я жалел, что сам не был с ними.

— Мама, пошлешь меня на будущий год в пионерский лагерь? — спросил я, вернувшись домой.

И мама мне обещала.

Мы часто получали письма от папы из Тбилиси, я радовался, что в конце каждого письма он делал приписку для меня отдельно. Папа за все время приезжал всего два раза, и оба раза мама жаловалась: Важа, мол, совсем не читает.

— Читай хоть по часу в день, — сказал папа.

На второй день я попросил Тамаза пойти со мной в сельскую библиотеку, он с удовольствием согласился и даже обрадовался. Он стал звать Батура и объяснил мне:

— По дороге натравим его на других собак.

— Зачем?

— Увидишь, как Батур их разгонит.

Но Батур куда-то исчез. Маленький босой мальчишка сказал нам, что видел его во дворе дома отдыха. Мы побежали туда. Батур был там, он стоял на лестнице столовой и, махая своим обрубленным хвостом, смотрел, не даст ли кто-нибудь ему вкусный кусочек.

Мы поманили собаку. Вдруг я увидел на деревянном столе шахматную доску. В Тбилиси я каждый день играл в шахматы, и мне очень захотелось потрогать шахматные фигурки.

— Идем, чего ты стал! — окликнул Тамаз.

— Видишь шахматы?

— Ну и что?

— Играешь?

— Так, ходы знаю…

— Давай немного поиграем, а потом уйдем.

Я уговорил Тамаза, и мы стали играть в шахматы. Батур снова побежал в столовую…

Быстро проходило лето. Мне все больше и больше надоедали прогулки в лес, игра в футбол, общество Тамаза и Батура. Я все чаще думал о старой башне, тбилисских товарищах и о дяде Бесо… какой странный человек…

Я уже по пальцам считал дни, часто смотрелся в зеркало и думал о том, что скажут мои товарищи и учителя, увидев меня.

Но разве я мог знать, что мой отдых этим летом окончится так странно!

Однажды я сидел на балконе с книгой. Мама ушла на рынок. Вдруг калитка заскрипела и во двор вошел какой-то человек в белом кителе. Огляделся, но, видно, никого не заметил. Незнакомец поставил чемодан на землю и платком вытер шею. Я встал и подошел к перилам. Он увидел меня.

— Не знаешь, мальчик, где живет Вано Цимакуридзе?

— Здесь, в этом доме.

— А квартиранты дома?

— Нет, мама на рынке.

— Чья мама?

— Моя.

— Так, значит, ты сын Арчила Сакварелидзе? — спросил он, подходя к балкону.

— Да.

— О, смотрите, какой у него хороший сын. Твою маму зовут Кето? — как бы сомневаясь, спросил он.

— Да, она учительница.

— Вот письмо от папы, передай маме. В конверте лежат деньги. — И он протянул мне письмо.

— А вы не зайдете? Мама скоро придет.

— Спасибо, когда-нибудь зайду. Папа просил передать, что приедет за вами в эту субботу.

Мужчина взял свой чемодан, заложил платок за воротник и, уже выходя из калитки, обернулся и еще раз улыбнулся мне.

Конверт не был запечатан. Я вынул письмо и развернул (прости, мама, но ведь папа всегда писал и мне). Несколько строк были адресованы мне. «Важа, сынок, с седьмого класса ты начнешь изучать химию, будет очень хорошо, если вспомнишь все, что мы учили. Твоя лаборатория в погребе теперь похожа на настоящую — я принес тебе пробирки, колбы, лакмусовую бумагу. Скоро приеду за вами. Целую. Твой папа».

Мне стало обидно, что письмо было такое короткое, я невольно перевернул его — может быть, папа что-нибудь написал на обороте — и удивился: вторая страница пестрела цифрами. Сперва я подумал: «Наверное, папа что-то подсчитывал, а потом написал на этом же листе письмо». Но когда я присмотрелся, то никаких результатов подсчета не нашел. «А может быть, это высшая математика», — подумал я и хотел уже положить письмо в конверт, но на последней строчке между цифрами заметил какой-то знак. «Это буква или знак сложения?» — заинтересовался я. Нет, между цифрами действительно была написана грузинская буква.

А может быть, цифры тоже означают буквы? Эта мысль пришла мне в голову так неожиданно, что я даже испугался. Может быть, папа боялся, что тот товарищ откроет конверт, и условными знаками написал что-то очень важное? Интересно узнать, что написано в письме. Но смогу ли я это сделать? Я же не знаю, какая цифра какую букву означает.

А может быть, разгадать нетрудно? Кто-то мне говорил однажды, что в старину в Грузии цифры обозначались буквами. Я подумал: «Наверное, за этими цифрами скрываются слова». Я взял чистую тетрадь и переписал все цифры, так как не хотел пачкать письмо. Ведь мама еще не читала его.

Затем я стал внимательно разглядывать цифры. Многое подтверждало мои предположения. Цифры повторялись, как буквы, точки могли означать окончания слов. В душе я радовался тому, что за простыми цифрами угадал особый смысл.

Вдали, на проселочной дороге, показалась мама. Она быстро шла в гору с полной корзиной продуктов и часто поглядывала на наш дом, словно чувствуя, что ее ждет письмо. Я, радостный, выбежал навстречу, улыбаясь и размахивая письмом.

— От кого письмо?

— От папы, мамочка! — Я взял у нее полную корзину и передал конверт.

— Кто принес?

— Товарищ папы, он сказал, что, возможно, зайдет.

Мама надела домашние туфли и села на кушетку.

— Конверт был открыт?

— Да, мама… Я бы не стал читать, если б не знал, что папа напишет и мне. Эти деньги тоже лежали в конверте.

Мама стала читать письмо.

— Пишет, что посылает весточку с сотрудником института, — сказала мама, не отрывая глаз от письма.

— В субботу приедет за нами, — добавила она немного погодя. Потом перевернула письмо, наверное, оно показалось ей слишком коротким. Мама уже собиралась встать, но тут я сказал:

— Посмотри, мама, на второй странице какие-то цифры!

Мама быстро развернула письмо. Минуту-две удивленно смотрела на цифры, а потом улыбнулась, словно вспомнив что-то очень приятное.

— Эти цифры означают буквы, да, мамочка? Я сразу догадался… Наверное, папа не хотел, чтобы тот товарищ прочел и…

— Какие буквы, ты с ума сошел? — И мама, не выпуская из рук письмо, поправила волосы.

— Вот смотри: внизу, между цифрами, написана буква.

Мама опять быстро взглянула на письмо.

— Это обыкновенные цифры, — сказала она и вышла в другую комнату.

— Наверное, папа делал опыты, — доносились оттуда ее слова, — а потом на этой же бумаге написал письмо…

Никогда я так не расстраивался. Считал себя таким умным, догадливым, а на самом деле оказалось, что это обыкновенные цифры.

Мама занялась обедом. Сидя на балконе, я принялся за принесенные мамой сливы, продолжая думать об этих цифрах. Потом развернул свою тетрадь с выписанными цифрами и снова стал внимательно разглядывать их, пытаясь что-то разгадать.

Действительно, глупости. Просто некоторые цифры случайно повторялись, как буквы, а кое-где стояли и точки.

Мама спустилась на кухню.

— Нуца, дорогая, одолжите мне алюминиевую кастрюлю, — услышал я снизу.

— Сию минуту…

— В каком классе ваш Тамаз?

— В седьмой перешел.

— Достали для него учебники?

— Не все, уважаемая Кето. Ваш мальчик тоже в седьмом?

— Да… Нет ли у Тамаза учебника химии?

— Химии? Откровенно говоря, не знаю.

— Посмотрите, дорогая, — попросила мама.

Я сразу догадался, для чего ей понадобился учебник. Папа же пишет, что в этом году начнется химия и чтобы я повторил все то, что учил. А что я успею за одну неделю?

— Нашла, кажется, — послышался наконец голос тети Нуцы.

Мама поднялась на балкон и положила мне на колени учебник химии:

— Это новый для тебя предмет, почитай внимательно. Стыдно сыну химика не знать хорошо химию.

— Мама, как ты думаешь, купил папа мне такой учебник?

— А как же! — сказала мама таким голосом, что я подумал, уж не сердится ли она на меня.

— Трудный предмет эта химия.

— Если не учить, все трудно.

— Вся книга переполнена формулами.

— Ой, я забыла зайти в аптеку, сходи, купи мне пирамидон, — попросила мама, — ужасно болит голова…

— Ты, наверное, устала! Хочешь, завтра я пойду на рынок?

— Нет, это не от усталости… иди скорей, но смотри не задерживайся.

Я перелез через перила балкона, спрыгнул во двор и побежал в аптеку. Во дворе дома отдыха играли в шахматы. «Немножечко посмотрю», — подумал я и зашел.

— Привет чемпиону! — сказал дядя Лео, протягивая мне руку. Я не раз играл с ним в шахматы. Но он сразу же забыл обо мне, наверное потому, что его король был в угрожающем положении.

«Игра затянется», — подумал я и собрался уходить, но кто-то воскликнул:

— Пионеры идут!

Все собравшиеся около шахматного столика посмотрели на дорогу. Сквозь изгородь было видно, как мелькают алые пионерские галстуки.

«На будущий год непременно поеду в пионерский лагерь», — решил я и, вспомнив про маму, помчался в аптеку.

Возвращаясь обратно, я увидел, что во дворе дома отдыха стоят столы, покрытые красной материей и украшенные цветами. Сегодня здесь должна была состояться встреча с ташискарскими пионерами.

«Отнесу маме лекарство и вернусь обратно», — подумал я.

Маму я не застал дома. Керосинка коптила, в кастрюле что-то клокотало.

— Важико, ты здесь? — крикнула мне из своей комнаты тетя Нуца. — Мама просила передать, чтобы ты никуда не уходил, она скоро вернется.

— А куда она ушла?

— Кажется, к тому человеку, который принес вам письмо. Она боялась, как бы он не уехал в Тбилиси, — сказала тетя Нуца и сочувственно добавила: — Не случилось ли у вас какой-нибудь беды?

— Нет, тетя Нуца, а почему вы спрашиваете?

— Мама показалась мне взволнованной, и я подумала…

— Нет, тетя Нуца, ничего плохого не случилось, — ответил я и в это время случайно взглянул на «Учебник химии», лежавший на столе.

Книга была заложена карандашом. Я развернул книгу и улыбнулся — мама тоже заинтересовалась химией. На таблице периодической системы Менделеева было сделано несколько пометок карандашом. Видно, мама положила сверху листок бумаги и что-то на нем писала, сильно нажимая на карандаш. Я подбежал к столу и заглянул в свою тетрадь: мама вырвала два листа из середины (на последнем листе именно этой тетради я записал те цифры. Мама, если бы ты заметила и вырвала их, я ничего бы не узнал.).

Я почувствовал, что проголодался, открыл шкаф и намазал хлеб маслом. В это время я невольно вспомнил, что на моей тетради остались следы каких-то букв. Подбежав к столу, я снова посмотрел в тетрадь (прости мне, мамочка, такое любопытство) и в углу заметил след карандаша. Я обвел его, получилось что-то странное: «115-Б».

Я сразу понял все и засмеялся от радости: «Ну и хитрая ты, мамочка, а говорила, что эти цифры ничего не означают! Я же догадался, что это буквы. Вот увидишь, я сам разгадаю, что скрывал папа от человека, с которым прислал письмо…»

Так и решил про себя, но, когда посмотрел на последний лист тетради, у меня от цифр зарябило в глазах. Хорошо, пусть 115 означает букву Б, и это число часто повторяется. А что делать с остальными буквами? Какими цифрами обозначены а, е, о, г, д, р, с? Неужели мама все помнит наизусть? А может быть, значение букв скрывается в самих цифрах? Или важна их последовательность?

115 означает букву Б. Прекрасно, но почему? В грузинском алфавите «б» стоит на втором месте. Вот если бы 215 означало «б», тогда можно было бы о чем-то догадаться.

— Нет, ничего у меня не получится, — решил я, но не мог отвести глаз от строя цифр.

«Неужели мама помнит наизусть значение цифр? — снова подумал я. — Тогда зачем же ей было писать на бумаге «115-Б» и еще что-то, чего я не смог разобрать? Кроме того, она ведь просматривала учебник химии…»

Я снова заглянул в книгу, там, где был заложен карандаш и напечатана таблица Менделеева. Зачем понадобилось маме просматривать эту таблицу? (Мамочка, дорогая, прости. Ты очень расстроишься, но я же не знал, какая тайна кроется за цифрами. Я хотел только разгадать письмо, как трудный ребус или шараду. Хотел удивить тебя своей догадливостью, а потом рассказать папе.)

«Периодическая система элементов Менделеева» — написано над таблицей. В клетках таблицы последовательно написаны первые буквы элементов по-латыни, а внизу полное грузинское название их — водород, гелий, углерод, азот… и так далее.

Вот в этих клеточках кое-где остались бледные точки и линии — следы карандаша.

Внезапно у меня промелькнула одна мысль, и от радости я даже запел: «Кажется, догадался, мамуля… Кажется, догадался, моя мамуля…»

Мое внимание привлекло то, что ряды таблицы Менделеева пронумерованы. В верхнем углу клеток, идущих справа налево, — римские цифры от одного до восьми, а в конце — нуль. Сверху вниз ряды пронумерованы от одного до десяти.

Нет ли связи между этими номерами и папиными цифрами? «Ох, какой я умный, — подумал я, — вот, мамочка, я и без тебя отгадал все!»

* * *

Первое слово, которое я прочел, было имя дяди Бесо. Уж не случилось ли с ним что-нибудь? Но почему бы папа стал скрывать это?

Теперь мне еще больше захотелось до конца разгадать цифры. Придвинув учебник химии, я вооружился карандашом.

С каждой минутой количество разгаданных букв прибавлялось. Постепенно я стал забывать о дяде Бесо, мое волнение усиливалось, задрожала рука, а когда я разгадал письмо до конца, слезы хлынули у меня из глаз. Я долго плакал, всхлипывая и вытирая слезы кулаком.

Плохо понимая, что делаю, я положил учебник химии снова на стол, заложил его карандашом на таблице Менделеева, вырвал из своей тетради последний лист, на котором были переписаны цифры, и вместе с разгаданным письмом засунул в карман. Потом выбежал на улицу и спрятался в укромном месте, за кладбищем. Там я вынул из кармана записи и снова начал плакать. Теперь я уже плакал громко, навзрыд, ведь меня никто не слышал.

Вот что писал папа: «Бесо знает все относительно Важа. Он проговорился в пьяном виде. Оказывается, он работал поваром в том детском доме, откуда мы взяли Важа, и запомнил нас. Бесо обещает, что Важа ничего не будет знать. Я думаю все же — лучше нам обменять квартиру. Постарайся, чтобы Важа ни о чем не догадался. Не расстраивайся».

Мне казалось, я умру от горя. Неужели все люди на земле обманывали меня? Потом мне померещились мои настоящие родители, они звали меня, махали мне… потом… потом все спуталось в голове, и я перестал различать окружающее.

Мамочка, не сердись, что я так думал. Сначала я действительно считал себя самым несчастным, обманутым. Это потому, что я слишком неожиданно узнал правду.

Я же баловался, мама, развлекался, как ребенок, когда старался отгадать эти цифры, и вдруг узнал такую тайну… Прости, что тайком от тебя переписал эти цифры (только теперь я понял, почему ты не хотела, чтоб я знал их значение). Прости, что я оказался таким любопытным. Прости и то, что мою болезнь ты до сих пор считаешь то воспалением легких, то тифом, то скарлатиной… Я молчал, чувствуя себя виноватым. Это молчание и есть причина моей болезни, которую никто не может понять. Забудь все написанное здесь, мамочка. Забудь, что я плакал, что считал себя несчастным. Забудь потому, что теперь я уже так не думаю. Я понял: раз вы взяли меня из детского дома, значит, у меня не было родителей, а у вас — родного ребенка. Я помню, как ты воспитывала меня с детства, как отводила от меня все невзгоды.

Ты — моя настоящая мать, моя хорошая мамочка. Ты скрывала от меня все, чтобы я не расстраивался. И действительно, если бы я не прочел письмо, ничего ведь не случилось бы. Никогда бы я не сомневался, что я не родной ваш сын. Никогда!

И теперь, когда я узнал все, почему должно что-либо измениться, если ты и папа любите меня по-прежнему?..

* * *

Екатерина Ивановна плакала. Она не могла сдержать себя.

— Важа, сынок, родной мой! — шептала она.

Постепенно она успокоилась, взяла тетрадь Важа и снова медленно стала перелистывать, словно хотела вспомнить прочитанное. Затем осторожно, на цыпочках, подошла к двери и заглянула в спальню, освещенную лунным светом. Она увидела, что Важа раскрылся, хотела поправить одеяло и тут заметила, что Важа не спит. Екатерина Ивановна нагнулась над кроватью и погладила волосы сына. Руки Важа обхватили шею матери. Они без слов понимали друг друга, ведь вся печаль теперь была в прошлом.

Вскоре послышался тихий шепот, и Важа узнал то, что интересовало его больше всего. Узнал, что он родился и рос в одной красивой деревне Сванетии, что его родители умерли, а соседи отнесли мальчика в детский дом… Потом туда пришла учительница Екатерина Сакварелидзе с мужем и усыновила его…

В эту ночь Екатерина Ивановна заснула возле постели сына.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Чурчхе́лы — грузинское лакомство из нанизанных на нитку орехов в виноградном соусе.

Content

Э.КИПИАНИ
ТЕТРАДЬ В ДЕСЯТЬ ЛИСТОВ
Рассказы

ШКОЛЬНЫЕ ТЕТРАДИ

Мзия Иорашвили VII класс „А“ СОПЕРНИКИ

Отар Горгодзе VII класс „А“ ДЕДУШКА ЛУКА

Георгий Авадашвили VII класс „А“ ПЕТУШОК В ОБЛАКАХ

Нугзар Энделадзе VII класс „А“ ГИГИЯ И БАЧУКА

Важа Сакварелидзе VII класс „А“ МОЯ МАТЬ

Примечания