Геннадий Марченко

Второй шанс-V

Глава 1

Утро началось с «Лебединого озера». Когда сел завтракать с мамой (батя сдержал слово и в середине апреля, аккурат за пару дней до кончины генсека, отчалил на малую родину), включил телек и увидел балет на музыку Чайковского, сразу вспомнил слова Козырева. Предчувствие меня не обмануло, по второй программе тоже шло «Лебединое озеро». Вернулся на Первую программу, и тут как раз на экране появился Игорь Кириллов с печальным выражением лица и зачитал важное правительственное сообщение о безвременной кончине генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева.

Мама почему-то прослезилась, я состроил подходящую случаю физиономию, хотя мне хотелось сказать: «Помер Максим – да и хрен с ним!». Но, во-первых, Брежнев, как ни крути, столько лет возглавлял партию и страну, и пусть не всегда был прав в своих действиях, но сделал немало и достоин уважения. А во-вторых, я сам Максим, так что эта присказка меня всегда бесила.

Почему, кстати, уход каждого советского лидера, начиная с Брежнева, сопровождался «Лебединым озером»? Наверное, чтобы телезрители заскучали и задумались о бренности бытия.

Комиссию по организации похорон Леонида Ильича возглавил Алексей Николаевич Косыгин. В народе пошли слухи, что он и может возглавить партию и страну, но я далеко не был в этом уверен. Помнил, что после неудачного сплава на байдарках здоровье Косыгина серьёзно пошатнулось и ему самому осталось всего год. Думаю, у Чазова имеется под рукой полная картина, и с ним наверняка посоветовались бы, прежде чем выдвигать Алексея Николаевича на столь ответственный пост.

Тем временем была официально объявлена причина смерти Генерального секретаря. В сообщении упомянули атеросклероз аорты с развитием аневризмы её брюшного отдела, атеросклероз коронарных артерий, ишемическую болезнь сердца, рубцовые изменения миокарда после перенесённых инфарктов, а финалом всего этого «букета» стала внезапная остановка сердца между восемью и девятью часами 17 апреля 1979 года.

Траур длился три дня, на это время были приостановлены все массовые и культурно-развлекательные мероприятия. По улицам ходили патрули и пресекали любые попытки веселья, даже музыка из окон приводила к звонку в дверь и просьбе приглушить громкость проигрывателя или магнитофона. По всей стране на предприятиях и в учебных заведениях прошли траурные митинги. Наше училище не стало исключением, хотели даже меня припахать с речью, но я сказал, будто бы горе лично для меня настолько велико, что боюсь во время выступления не выдержать и дать волю чувствам. Только после этого отстали, выступили в итоге Бузов, парторг и секретарь комсомольской организации училища.

А 20-го числа в прямой трансляции показывали церемонию прощания с Леонидом Ильичом. В эту пятницу по всей стране даже отменили уроки. Уверен, многие школьники такому факту ужасно обрадовались.

Камера выхватывала лица партийной верхушки страны, а я гадал, кому из них предстоит возглавить СССР… Косыгин вряд ли. Суслов? Ну уж нет, этого «человека в футляре» нельзя допускать к руководству страной. Надеюсь, в ЦК КПСС сидят умные люди. Тем более ему всего три года осталось, хотя, конечно, об этом тоже никто, кроме меня, не знает. Или я упоминал в отчёте Козыреву? Блин, не помню… В любом случае, почти уверен, что точно не Суслов.

Мазуров, Кириленко, Пельше, Щербицкий, Романов?.. Где-то в этой толпе и Машеров должен стоять. В голове крутились лишь фамилии Машерова и Романова, которых я сам когда-то в своих книгах назначал руководить страной после ухода Брежнева. Да и не только я, многие авторы попаданческой литературы не видели иных альтернатив. Нет, гадать бессмысленно, лучше просто дождаться объявления нового генсека в надежде, что это будет достойная кандидатура.

В этой истории гроб с телом Брежнева, опуская в могилу, не выронили, всё прошло чинно-благородно, как говорил герой Вицина в комедии «Не может быть». Хотя в некоторых источниках я читал, что и не роняли. Просто перекос случился, а тут ещё орудийный выстрел, который приняли за звук падения гроба. Как бы там ни было, 21 апреля в программе «Время» показали кадры с заседания внеочередного пленума ЦК КПСС, на котором новым генеральным секретарём был избран… генерал-майор КГБ Филипп Денисович Бобков.

Вот этого я никак не ожидал. Хотя, если пораскинуть мозгами (желательно в переносном смысле), то, учитывая, что вся движуха пошла с чекистов, можно было ожидать, что они продвинут своего человека. Вот только сам Бобков реально будет руководить страной, или… Всё же меня грызла мысль, что Филипп Денисович не более чем креатура взявшей в свои руки бразды правления госбезопасности, и каждый свой шаг будет согласовывать с теми, кто его выдвинул в лидеры государства. В общем-то, обычная практика для любой цивилизованной страны, где президенты, премьер-министры и прочие генеральные секретари работают с оглядкой на ядро выдвинувшей их партии. Либо на руководителей транснациональных компаний.

Тот же Джон Кеннеди – прекрасный пример того, что происходит с человеком, который не понимает намёков от тех, кто способен его устранить. За несколько месяцев до гибели Кеннеди подписал указ, который разрешал Минфину США эмитировать национальную валюту в обход Федеральной резервной системы. За этим читалось желание вывести ФРС из финансовой игры, в которую банкиры к тому времени уже заигрались. Но вместо этого из игры вывели самого Кеннеди. Так что, IMHO, Филипп Денисович если и король на шахматной доске СССР, то без своего окружения в виде ферзя, слонов и прочих ладей ничего не решает.

В памяти шевельнулось читанное когда-то в интернете о фигуре Бобкова. Вроде того, что советской интеллигенции были одинаково хорошо известны два Денисовича: Иван, один день которого описал Солженицын, и Филипп, подчиненные которого занимались теми, кто эту повесть читал. Исходя из того, что рулил 5-м управлением – боролся с диссидентами, следил за идеологической чистотой в стране. Как это может отразиться на творческих течениях в стране и на моём личном будущем? А хрен его знает. Не исключено, что в случае с тем же «Гудком» начнут прижимать, останется мне литература, в которую тоже могут вцепиться напуганные цензоры, да песенки для Пугачёвой. Ну и бокс, само собой, уж здесь трудно найти идеологическую «бомбу». Если только не привезти из капстраны в качестве сувенира «Mein Kampf», Библию или резиновую женщину, и оказаться со всем этим добром пойманным на таможне.

Как ни крути, по мне лучше уж Бобков, нежели плешивая мразь и его беспалый последователь. А паниковать раньше времени не стоит, посмотрим, как изменится политика государства в ближайшие месяцы, и уже на фоне этих впечатлений можно будет делать какие-то выводы.

Несмотря на столь интересные события в жизни страны, в памяти периодически всплывала ночь, проведённая в квартире гримёрши с «Мосфильма». Вернее, эпизод, связанный со скачками на мне Марины. Утром она ни словом ни обмолвилась о нашем небольшом эротическом путешествии, напоила меня чаем с лично испечёнными до моего подъёма оладьями и пожелала счастливого пути. Несколько дней я во время отправления малой нужды внимательно осматривал свой половой орган, опасаясь обнаружить какую-нибудь сыпь, но вроде как пронесло. Надеюсь, что и внебрачных детей не предвидится.

Чувство лёгкого стыда я перед Ингой, конечно, испытывал, но оправдывал себя тем, что секс без моего на то желания, да ещё и со взрослой лесбиянкой вроде как не в счёт. В любом случае рассказывать ей о своих приключениях я не собирался. Может быть, когда-нибудь на смертном одре… И то ещё не факт.

День спустя мне позвонили из приёмной начальника Управления культуры Пензенского облисполкома.

– Максим Борисович, не могли бы завтра подойти к Виктору Михайловичу к 10 часам утра?

– А с какой целью, позвольте поинтересоваться?

– Вы всё узнаете при личной встрече.

– Вообще-то у меня занятия…

– Вам напишут справку. Не забудьте, в десять ноль-ноль.

И всё этаким чуть ли не приказным тоном. Тварь я дрожащая или право имею?! Хм, что-то меня в патетику понесло… Остаток дня ломал голову, что же от меня понадобилось нашему министру культуры, вернее, начальнику Управления. Даже ночью пару раз просыпался с мыслью о предстоящем визите к самому культурному человеку области. В конце концов решил, что нечего гадать, всё-таки не в УВД или КГБ вызывают, да и там, если честно, у меня имеются подвязки.

– Варченко? Хотя да, лицо у вас узнаваемое, – отметила секретарша начальника управления культуры, когда я перешагнул порог приёмной. – Сейчас я доложу Виктору Михайловичу.

Странно как-то, что до сей поры наши с ним дорожки не пресекались. Учитывая, какое влияние я успел оказать на культуру не только региона, но и, выходит, всего мира, мог бы хоть раз к себе пригласить, грамотку какую-никакую вручить.

– Заходите.

Виктор Михайлович грузно поднялся из-за стола, вышел мне навстречу, протянул большую и мясистую ладонь. Я отметил отсутствие над рабочим столом портрета Брежнева. Это место занимал Станиславский, причём размеры не совпадали и по краям были видны более темные обои. Видимо, из Москвы еще не успели прислать изображение нового лидера.

– Что с рукой? Бокс? Понял… Садись. В общем, дело такое… 8 мая в Кремлёвском Дворце съездов состоится праздничный концерт, приуроченный к 34-й годовщине Победы в Великой Отечественной войне. Твоя песня «Никогда он уже не вернётся из боя» на плёнке успела разойтись по всей стране. Вчера утром мне позвонил лично Демичев, сказал, было бы неплохо, если бы ты выступил с этой песней на праздничном концерте. Намекнул, что это просьба не кого-нибудь, а нового…

Он мотнул головой в сторону висевшего за ним портрета Станиславского.

– Хм… В общем, очень крупного начальника. Ты как, сможешь выступить с одной рукой-то?

– Рука ни при чём, если только вы не имели в виду вариант, что я буду петь, аккомпанируя себе на гитаре. Хотя… Учитывая прогресс в восстановлении её подвижности, пожалуй, сыграть я всё же смог бы. Проблема в том, что нет минусовой фонограммы, а качественную можно записать только в студии.

– Ни к чему тебе фонограмма, на концерте будет аккомпанировать эстрадно-симфонический оркестр Центрального телевидения и Всесоюзного радио под управлением Юрия Силантьева. Так что ты набросай ноты, там понадобится экземпляров тридцать, а то и сорок, если каждому музыканту подсунуть. А 7-го, накануне концерта, у всех участников генеральная репетиция, и ты должен на ней присутствовать.

– Так для каждого инструмента нужна собственная партитура. Даже если я каждому из музыкантов напишу его ноты, как мы за один день всё это отрепетируем?

– Максим, давай ты не будешь перекладывать на меня свою головную боль. Я всё понимаю, но меня и самого известили, можно сказать, в последний момент. В конце концов, в оркестре профессионалы своего дела, всё схватывают на лету.

– Тогда я насчёт аранжировки ничего придумывать не буду. Если они такие профи, то сами на ходу пусть импровизируют. Привезу партитуру для обычного ансамбля из четырёх инструментов.

– А знаешь что… Ты завтра принеси мне ноты с текстом и аудиозапись песни, а я всё это попробую переправить через своего человека в Москве самому Силантьеву. Может, они уже к твоему приезду придумают, как лучше играть. Билеты на поезд, кстати, за счёт нашего Управления. Ближе к дате купим в Москву и на обратный поезд. Мы тебе позвоним, но на всякий случай я запишу тебе номер приёмной. И справку Лида тебе выпишет.

По пути в училище переваривал информацию о своём грядущем выступлении на праздничном концерте. Об этом мечтают десятки, если не сотни артистов, так как «засветиться» на телевидении дорогого стоит. А у меня почему-то эта новость не вызвала какого-то особого воодушевления. Может быть, потому, что, как я уже говорил, сцена не вызывает во мне таких эмоций, как у прирождённых артистов.

Но и отказывать тоже как-то стрёмно, не имея на то серьёзных оснований. По всему выходит, что ехать надо, и любые отговорки будут восприняты в штыки. Не хочется заиметь во врагах самого начальника Управления культуры, пусть даже у меня с чекистами отношения «вась-вась». Да и «крупный начальник» – кто бы это мог быть? На месте и узнаем.

С утра заскочил в Управление культуры, самого начальника ещё не было, оставил текст, ноты и компакт-кассету секретарше. Надеюсь, у Силантьева действительно в оркестре все профи, сообразят, что к чему. Вечером на репетиции озвучил новость о грядущем выступлении на праздничном концерте, который в записи 9 мая будет транслироваться по Первой программе.

– Круто, растёшь, Макс, – не без лёгкой зависти прокомментировал Юрец.

– Ничего, когда-нибудь и вас покажут по Центральному телевидению. А может, и на каком-нибудь американском Си-Би-Эс.

– Ну это ты хватанул…

– Жизнь покажет, – усмехнулся я.

Между тем железнодорожники всё-таки выделили для нашего ВИА автобус от своего автопредприятия. Это был не «ПАЗ», а РАФ-977Д «Латвия» 1966 года выпуска. Предтеча тех «РАФиков», которые были очень популярны в СССР в 80-е годы, при этом напоминавший легендарный «Volswagen T1», получивший признание у хиппи.

Выделили нам транспортное средство без водителя, тот, что пригнал машину в понедельник, 23-го апреля – числился при отделении железной дороги.

– Пользуйтесь, – шлёпнул он ладонью по практически вертикальному капоту «РАФика». – Я на нём семь лет отъездил, машина на ходу, хоть и собирались уже списывать. Может со временем возникнуть вопрос с запчастями, кое-что лежит в гараже АТП. Ежели что-то серьёзное – за запчастями придётся ехать в Латвию или Москву, но в Риге выбор больше. Может, проездите пару лет на имеющихся запчастях, а там что-нибудь поновее подгоним. А кто у вас рулить-то будет? Кому ключи отдавать?

Выяснилось, что водитель приписанного к ДК «ПАЗика» ввиду большой занятости и постоянных разъездов вряд ли сможет регулярно разъезжать с нами на гастроли, тем более в соседние области. По счастью, наш временный басист Саня Казаков имел права соответствующей категории и мог управлять этим чудом латышского автопрома. Договорились с директором предприятия Игорем Геннадьевичем, чтобы в автопредприятии, которому принадлежала автомашина, его оформили на полставки, причём эти полставки, дабы не обременять АТП, мы обещали выплачивать из своих доходов, проводя их через местную бухгалтерию. Директор дал «добро», и мне подумалось, что теперь Саня в нашем коллективе задержится надолго, особенно учитывая тот факт, что, воодушевлённый заработками в составе группы, он решил взять расчёт по прежнему месту работы. Возможно, в качестве водителя, а может, и бас-гитариста тоже. Валентин сможет управляться с ритм-гитарой, а я вернусь к лидер-гитаре.

– Может, раскрасим? – предложил я своим, когда мы стояли и рассматривали наш видавший виды микроавтобус. – Тем более краска на нём облупилась, вид какой-то непрезентабельный.

– А в какой цвет? – спросил Валентин.

– В разный… Как хиппи в Америке раскрашивают свои машины, но в тематике нашей группы. Нарисуем на боку локомотив, и напишем на нём название коллектива, чтобы всем сразу было понятно, кто в этом «рафике» путешествует.

– Класс! – обрадовался Юрец, уже имевший опыт раскрашивания «бочки». – Только у меня краски мало осталось.

– Фигня, купим, главное – получить разрешение на автопредприятии и в ГАИ.

Когда мы снова заявились к директору АТП, тот, будучи человеком старой закалки, на нашу просьбу отреагировал без особого энтузиазма.

– Игорь Геннадьевич, так ведь вы всё равно машину списывать хотели, – напомнил я ему. – И списали бы, если бы мы не подвернулись.

– Но это же не повод, чтобы транспортное средство превращать в балаган на колёсах! – возразил тот.

– Так мы и есть балаган, нам как раз и нужна такая вот яркая машина. Семён Романович!

Гольдберг, с которым мы на пару пришли к директору АТП, молча поставил на стол красочный полиэтиленовый пакет с рекламой американских сигарет, в котором звякнуло стекло.

– Что это?

– Небольшая благодарность за автомашину. – сказал я.

Игорь Геннадьевич заглянул внутрь, и его физиономия тут же приняла чрезвычайно довольное выражение. Предлагая Гольдбергу закупиться тремя бутылками «Золотого петушка», я надеялся, что директор АТП станет более сговорчивым, и в своих предположениях не ошибся. Игорь Геннадьевич посмотрел на нас и со вздохом произнёс:

– В общем-то, можно и перекрасить, но я не уверен, что в ГАИ будут с этим согласны.

– Попробуем решить с ними вопрос через своих людей, – самоуверенно заявил я.

Тем же вечером я позвонил Сергею Борисовичу. Сказал, что вопрос не требует решения в «чайной», и его можно обговорить по телефону. Выслушав меня, Козырев устало вздохнул:

– Всё-то вам там неймётся… Ты своему худруку передал мои слова в собственной интерпретации? Нет ещё? Завтра скажешь? Ну смотри… Я поговорю с Козловым, мы с ним не сказать, что друзья, но несколько раз пересекались. Ты только сначала мне принеси эскиз, а потом я уже буду звонить.

Эскиз на бумаге рисовали всей гоп-компанией вместо репетиции весь следующий вечер. В один из «перекуров» я отозвал Гольдберга в сторонку и предупредил его, чтобы заканчивал гонку за деньгой, а обставлял наши гастроли как-то более официально.

– Ты что-то знаешь? – напрягшись, спросил он.

– Можете считать, что знаю, – ответил я, показывая глазами вверх. – Просили хотя бы не «светиться» за пределами области. Либо как вариант проводить всё через соответствующие органы, налоговые в том числе.

Семён Романович крепко задумался, и я его прекрасно понимал. Если обставлять гастроли официально, то наши заработки упадут в разы, будем получать по тарифной сетке. Можно сказать, никакой выгоды. Но хотя бы ему лично как организатору не будет светить срок.

– А по области, значит, можно? – спросил он, когда мы уже расходились.

– Мы ещё не все крупные поселения окучили? – ответил я вопросом на вопрос.

– Конечно не все, – просветлел лицом Гольдберг. – Пока только и выступили, что в Сердобске, Никольске и Кузнецке. А Нижний Ломов, а Каменка, а… Да полно из районных центров осталось ещё неокученных, и там тоже можно по три, а то и четыре концерта давать. Уверен, на каждом выступлении будет аншлаг. Наверняка и из соседних районов народ подтянется, всем хочется увидеть живого Максима Варченко.

– Ага, – кивнул я, – лучше живого, чем… У меня даже возле подъезда дежурить стали поклонницы.

Так и есть, одними признаниями в любви помадой на стекле в последнее время дело не ограничивается. Утром ещё ладно, им самим на занятия надо, спокойно иду в училище, а днём или вечером частенько дежурят в подъезде или вот как сейчас, когда потеплее стало, во дворе… Каждый раз приходится или автограф давать, или вообще обниматься лезут. Того и гляди при честном народе изнасилуют. Бабушки проявляют недовольство, мол, никакого спасения от этих девчонок не стало, ещё и бычки после них не только возле подъезда, но и в самом подъезде порой находятся, в губной помаде. Да и лавочки оккупируют, умудряются с ногами залезать. После того, как сделал девушкам внушение (ещё один бычок обнаружу или грязь на лавочке – и переберусь отсюда жить в секретный гараж) гадить стали меньше.

Эскиз у Сергея Борисовича особых возражений не вызвал. Поморщился, конечно, относительно английских слов в названии, но в целом одобрил.

– Сегодня позвоню начальнику ГАИ насчёт вас. Только когда получите разрешение – если получите – вы уж попробуйте договориться с профессиональным художником. Не переоценивайте свои силы. Название ансамбля ещё куда ни шло, тут у вас буквы какие-то мультяшные, сами справитесь. А вот нарисовать локомотив, думаю, у вас получится не так хорошо. На эскизе и то всякие асимметрии заметны, а уж когда начнёте машину разрисовывать… В общем, прислушайся к моему совету.

Я прислушался, и художник-оформитель нашего ДК согласился всё сделать в лучшем виде за три бутылки водки. К тому времени, как мы договорились с художником, Козырев успел решить вопрос с Козловым, видимо, ввиду отсутствия соцсетей и цифровых фотоаппаратов на словах объяснив начальнику ГАИ, как будет выглядеть наша машина. Тот предложил посмотреть окончательный вариант уже разрисованного автомобиля, посему нам пришлось поторопить художника, чтобы уложился в следующие пару дней. Водку мы ему отдали лишь после окончания работ, дабы с радости не наклюкался раньше времени.

Со стороны наше средство передвижения смотрелось очень привлекательно и ярко, как раз в тему начинавшей буйствовать весне. 27 апреля мы пригнали наш «РАФик» на стоянку возле здания областной автоинспекции. Козлов лично вышел на пару с инспектором.

– По закону категорически запрещено использовать цвета, предназначенные для скорой, милиции, пожарных и других спецмашин. У вас в окраске присутствуют все эти цвета, не машина, а одно большое аляповатое пятно… Но, так уж и быть, дам добро, – неожиданно снизошёл он, хотя после такого вступления я на положительное решение вопроса почти не рассчитывал, подумав, что даже звонок Козырева не сыграл решающей роли.

– Валера, давай, оформляй как положено.

– А какой цвет-то писать? – не понял инспектор.

– Серо-буро-малиновый в крапинку, – хмуро пошутил Козлов. – Пиши… Пиши чёрный.

– Почему чёрный?

– Потому что он преобладающий, вон, паровоз у них чёрный. Или лучше напиши, в эстрадной расцветке.

– Так нет вроде такой расцветки.

– Теперь будет, – снова грустно вздохнул Козлов и направился в сторону административного здания.

Когда вопрос с машиной был окончательно улажен, я поделился со своими мыслями о том, что для выступления неплохо было бы всем обзавестись одинаковыми майками с логотипом нашей группы.

– Будет то же самое, что и на машине? – спросила Лена.

– Пожалуй, изобразим что-нибудь попроще. Например, чёрные футболки с несущимся на зрителя локомотивом, разбивающим название группы на две части: «Good» и «Ok».

– О, круто, можно, я на «бочке» такой же рисунок сделаю?

– Можно, – усмехнулся я.

Тем же вечером я сделал карандашный набросок. По-моему, получилось неплохо, главное, что без лишних деталей и в то же время рисунок бросается в глаза. Дело за нормальным художником, который сможет рисунок перенести на ткань.

Его я нашёл на следующий день в художественных фондах на улице Горького. Тыкался наобум, в итоге меня направили в мастерскую к Павлу Сергеевичу Аниськину, одному из разработчиков герба Пензы.

Тот взял в руки мой набросок, сдвинул на затылок берет и пробормотал:

– В общем-то, ничего сложного. Правда, со временем беда…

– Павел Сергеевич, ваш труд будет оценен по достоинству.

Сошлись на 50 рублях за весь объём работ. Купить одинаковые чёрные футболки, правда, разных размеров, тоже не составило проблем, и два дня спустя я представил своим музыкантам нашу новую униформу.

– Класс! – восхитился Юрка. – Завтра же принесу краски и попробую изобразить на «бочке» такой же рисунок.

1 мая после праздничной демонстрации наш коллектив должен был принять участие в праздничном концерте в стенах нашего Дворца культуры. 9 мая он тоже будет, но я предупредил Антонину Геннадьевну, что могу вернуться из Москвы только 10-го утром. Она отнеслась с пониманием, как и Бузов, которого я известил о своей отлучке ещё раньше. Видно было, что обоих одолевает гордость сопричастности, но если Николай Степанович радостно скалился, тряся мне руку, то Мещерякова сохраняла на лице видимость строгости.

Между делом в конце апреля я выкроил время наконец залитовать подаренную Пугачёвой песню. Тут меня, правда, слегка обломали. Первый куплет звучал следующим образом:

Какой прогноз у нас сегодня, милый,

С чем ты опять проснулся не в ладу?

Скажи мне просто, Господи помилуй,

Какую блажь имеешь ты ввиду.…

Эта вот фраза «Господи помилуй» вызвала у ответственного работника пензенского отделения Главлита отторжение. Мне было рекомендовано заменить её на что-то более приличное. Целый вечер угробил на то, чтобы подобрать замену, кляня про себя автора текста, имени которого я не то что не помнил, но даже и не знал.

В итоге, уже совсем было отчаявшись, в первом часу ночи вывел шариковой ручкой на тетрадном листе:

Скажи мне просто, что такой унылый

– Вот, совсем другое дело! Можно было сразу так написать, а не придумывать какую-то религиозную ересь.

Сотрудница местного отделения Главлита наконец-то завизировала текст в двух экземплярах, поставив печати и росписи, и час спустя я уже звонил Пугачёвой. Процитировал, что нужно исправить, сказал, что 7-го буду в Москве и смогу ей передать лично или через кого-либо копию текста с подписью и печатями. А заодно заскочу в ВААП (в понедельник агентство должно работать), где зарегистрирую текст и ноты.

А следом позвонил в Ленинград Резнику.

– Здравствуйте, Илья… Хорошо, без отчества, – невольно улыбнулся я. – В общем, сочинилось у меня кое-что на ваше стихотворение про лестницу. Нет, я сейчас в Пензе, а в Москве буду 7-го числа. В этот день состоится генеральная репетиция перед концертом к Дню Победы, который будут транслировать по телевидению… Песня? Называется «Никогда он уже не вернётся из боя»… Слышали? И как вам?… Спасибо!

Дальше Резник поведал, что и сам собирался в эти дни приехать в Москву погостить к знакомым, так что мы сможем пересечься. Для связи – номер домашнего телефона этих самых знакомых.

1 мая я с утра прошёлся в составе колонны своего училища на праздничной демонстрации, на этот раз в связи с травмой руки, пусть уже и без повязки, избавленный от необходимости нести транспарант. Вместо Брежнева люди несли одинаковые портреты нового генсека. Похоже, общий для всех образец прислали из Москвы, а может, даже и сами портреты, а здесь полотна просто натянули на рамы. Человек с большой залысиной строго смотрел с каждого портрета на стоявших на трибуне местных вождей и, казалось, не обещал им ничего хорошего.

Домой пришёл – уже готов праздничный стол. Даже если учитывать мой всё ещё растущий организм, получилось, кажется, многовато. Но мама пообещала, что всё наготовленное мы уничтожим в течение пары дней. Забегая вперёд, скажу, что с задачей я справился.

А вечером праздничный концерт в стенах считай уже родного Дворца культуры. Снова собралось всё руководство местного отделения железной дороги во главе с Михаилом Денисовичем Воропаевым. Бузов на этот раз расположился во втором ряду, зато аккурат позади начальника Пензенского отделения КБШ/ЖД. Ингу я посадил в третий ряд, выбил ей-таки местечко. Так-то, думаю, сам концерт для неё особого интереса не представлял, но когда я ей предложил его посетить, она ответила согласием.

На этот раз, в отличие от мероприятия 8 марта, никаких песен о любви. Вышли, правда, в своих футболках эффектно. Во всяком случае, Инга после концерта поделилась со мной своими впечатлениями. Спели «И вновь продолжается бой», затем «Любовь, комсомол и весна». Когда готовились к концерту, выяснилось, что у Сани неплохой вокал. Конечно, не Лещенко, но для уровня концерта во Дворце культуры вполне сойдёт. Ну и мы ещё подпевали, старались, получилось вроде бы неплохо. Но вообще дежурное выступление, я заряда адреналина практически не почувствовал.

2 мая снова на учёбу. Вернувшись вечером домой, обнаружил маму перебирающей фотографии из семейного альбома.

– Смотри, какой ты был пухленький в семь месяцев, – сказала она, показывая маленькую чёрно-белую фотографию. – Я так любила тебя кусать…

– В смысле? – опешил я.

– Ну как… покусывать. За щёчки, за попку…

– А-а, понял.

Сел рядом, присоединившись к разглядыванию фотолетописи семьи Варченко. М-да, с высоты своих уже считай 60 годков я уже и не помнил эти снимки, а теперь вот, глядя на себя совсем маленького. На молодых родителей, на вполне ещё боевую бабушку, на фото деда, которого я совсем не помнил…

Новогодняя открытка с изображением снегиря. Помню, я её писал в 1-м классе Деду Морозу, выпрашивая коньки. Коньки с двумя лезвиями я обнаружил под ёлкой, а открытку через несколько месяцев – в семейном альбоме. Потом пристал к маме с расспросами, отчего это отправленное Деду Морозу письмо оказалось в альбоме? На что услышал, мол, Дед Мороз приходил, прочитал открытку и вернул, а подарок у него уже с собой был.

Снегири – герои, погляди,

Словно капля крови на груди…

Какая-то хрень в голову лезет, да ещё в преддверии Дня победы… Кстати, у Антонова была же хорошая песня, практически баллада, так и называлась – «Снегири»[1]. На стихи… М-м-м… кажется, поэта-фронтовика Дудина. А вот имя-отчество не помню.

А ведь это мысль! Жаль, что только одну песню разрешили спеть на праздничном концерте, я бы ещё и эту спел. Текст дословно я не помнил, а вот музыка сразу же закрутилась в голове. А что, припишу авторство себе, поскольку, помнится, Антонов впервые исполнил её ближе к середине 80-х. Не главный его хит, уж как-нибудь переживёт.

На будущее всё равно нужно озаботиться этой песней. И для начала найти этого самого Дудина. А как, через кого? Правильно, через ветеранскую организацию, они все между собой держат связь. Сегодня уже поздно, а завтра наберу Шульгина. Заодно поздравлю с наступающим праздником.

Всё-таки не позвонил, а после «рогачки» сам завернул к нему в Совет ветеранов. Как-никак лучше поздравить лично, тем более от дома до горисполкома десять минут пешком. Александр Тимофеевич моему появлению обрадовался, а заодно обрадовался коробке шоколадных конфет и бутылке коньяка. От спиртного напитка я отказался, и тот убрал бутылку в ящик стола, а конфеты мы ели вприкуску с чаем. По ходу дела Шульгин расспрашивал меня о моих успехах. Только допив чай, наконец перешли к делу.

– Знаю такого поэта, – важно покивал полковник в отставке в ответ на мой вопрос. – То есть стихи его читал, даже на память что-то могу продекламировать. Зовут его, кажется, Михаил, отчества не помню. Но вроде бы он в Ленинграде живёт. У меня когда-то сборник его стихов был…

– А стихотворение «Снегири» наизусть не помните?

– Ещё как помню! Прочитать?

– Давайте вы прочитаете, а я на бумаге запишу. А то я уж думал в библиотеку идти, вдруг у них сборник его стихов есть.

Так что теперь текст лежит передо мной, а музыку на гитаре я ещё вчера вечером подобрал, благо что пальцы левой руки уже вполне способны бегать по ладам, и в плече неприятными ощущениями эти движения не отзываются. Но всё равно желательно связаться с автором слов, поставить его в известность. Вдруг не захочет сотрудничать, в позу встанет. Антонов в те годы, когда исполнил песню впервые, уже был звездой, а кто я? Может, он обо мне и не слышал.

– Вот как мы поступим! – заявил председатель Совета ветеранов. – Я сейчас же, как ты и предлагаешь, позвоню товарищам в ленинградский Совет ветеранов, попробую через них что-то узнать. А ты пей чай, давай ещё горячего подолью.

Звонок оказался удачным, вскоре Александр Тимофеевич уже записывал на листке бумаги номер телефона Михаила Александровича Дудина. А я, придя домой, через межгород набрал поэта, три года назад, как оказалось, ставшего Героем Социалистического труда. А подобные награды так просто не раздаются.

– Алло? – раздался на том конце провода слегка искажённый помехами голос фронтовика.

– Михаил Александрович, добрый день! С наступающим вас Днём Победы!

– Спасибо, а с кем имею честь?

– Это вас из Пензы беспокоят. Меня зовут Максим Варченко, мне ваш телефон дали в ветеранской организации.

– Варченко, Варченко… Что-то знакомое…

Я мысленно вздохнул, как и предполагал, собеседник обо мне даже не слышал.

– Ну не суть важно, я, если что, песни сочиняю, Пугачёва и Ротару их поют, да и у меня свой коллектив со своим репертуаром. В котором, кстати, есть песня «Никогда он уже не вернётся из боя»… А ещё книгу написал «Остаться в живых», не читали?

– Как же, читал-читал, замечательная книга, очень правдивая, хоть и с элементами фантастики! – оживился Дудин. – Вот откуда мне ваша фамилия знакома! Так, значит, вы её автор… Приятно лично познакомиться, хоть мы и не видим друг друга… А по какому делу мне позвонили?

– Михаил Александрович, у вас есть стихотворение «Снегири». Я хотел бы написать к нему музыку. Если вы, конечно, не против.

– Музыку? Хм… Как-то неожиданно.

– Собственно говоря, она уже написана, пока, правда, не знаю, как сделать так, чтобы вы услышали песню.

– Может, напоёте в трубку?

Я собирался ответить фразой Раисы Захаровны из ещё неснятого фильма «Любовь и голуби»: «Не думаю, что это выход из положения», но тут же подумал – почему бы и нет? Понятно, что искажения и всё такое, но попытаться-то можно. Альтернативы всё равно не видно.

– Не кладите трубочку, Михаил Александрович, одну секунду.

Я притащил аппарат из прихожей в свою комнату, поставил на стол, трубу развернул к себе и взял в руки гитару. Короткий проигрыш на пару тактов, и я запел, старясь придать голосу лирическую окраску:

Эта память опять от зари до зари

Беспокойно листает страницы

И мне снятся всю ночь на снегу снегири

В белом инее красные птицы…

Когда закончил, отложил гитару в сторону и снова взял в руки трубку, с волнением ожидая вердикта возможного соавтора. В трубке тишина, может, отошёл куда, а для кого я тогда тут пел?

– Алло! Михаил Александрович?

– Да-да, Максим, я здесь… Просто задумался.

– Как вам песня? – осторожно спросил я.

– Вы знаете, мне понравилось. Может быть, это просто первое впечатление, но недаром говорится, что оно самое верное.

– Спасибо большое, для меня было главным заручиться вашей поддержкой. Значит, вы не будете против, если я буду исполнять её на концертах?

– Нет, конечно, я буду только рад. Но я так понимаю, вам нужно официальное подтверждение?

– В принципе хотелось бы, так надёжнее, чтобы если вдруг начнут придираться…

– Я вас понял, Максим. Продиктуйте ваши паспортные данные, я оформлю документ у нотариуса, и копию его отправлю вам.

Так вот быстро разрешился вопрос, а в моём репертуаре появилась ещё одна песня. А вечером 6-го мая я в какой уже раз садился в «Суру», чтобы утром следующего дня выйти на Казанском вокзале. Мою поклажу составлял лишь дипломат, костюм для выступления обещали подобрать перед концертом. Виктор Михайлович, когда я пришёл к нему на смотрины в костюме, досадливо поморщился, мол, для Кремля не ахти. И очень быстро решил вопрос, договорившись, что меня нормально оденут уже на месте. Надеюсь, это будет не фрак с бабочкой.

А пока я был одет в фирменную джинсу и кожаную куртку, купленную за 200 целковых в «комке», а в дипломате помимо рукописей и предметов первой необходимости покоились ещё и пензенские сувениры: три бутылки «Золотого петушка» и столько же коробок шоколадных конфет.

Меня, как и обещал в последнюю нашу встречу начальник Управления культуры, вручая билеты на поезд, на вокзале встречал сотрудник Министерства культуры СССР. Вернее, сотрудница – дама бальзаковского возраста в очках «кошачий глаз» и клубком жёлтых волос на макушке, представившаяся Ольгой Вячеславовной.

– Давайте, молодой человек, чуть живее, – торопила она меня. – Нам нужно успеть высадить вас в гостинице и мчаться в «Домодедово», встречать Магомаева с зарубежных гастролей.

– А он что будет исполнять?

– «Балладу о красках» на стихи Роберта Рождественского.

– А-а, слышал, хорошая вещь.

На «Волге» минут за пятнадцать домчались до гостиницы «Москва» на проспекте Маркса, он же бывший и, возможно, будущий Охотный ряд. В моей истории ему вернули историческое название.

Благословенные времена, когда по широким улицам можно ехать, наслаждаясь видами майской, зеленеющей Москвы, а не торчать часами в бесконечных пробках. Я сидел сзади и немного приспустил стекло, чтобы лицо слегка обувал свежий воздух, напоенный ароматом начавшей цвести сирени: мы как раз проезжали сквер, засаженный этим кустарником.

Прежде чем попрощаться со мной в холле гостиницы у стойки администратора, Ольга Вячеславовна сказала, что чуть попозже ко мне должен подселиться сосед, и велела сильно не расслабляться, поскольку в три часа дня она за нами заедет и мы отправимся на репетицию в концертную студию «Останкино».

– А что за сосед?

– Богатиков.

С Юрием Иосифовичем мы уже были знакомы, он и в Пензе выступал, и в Крыму пересекались. Я прекрасно помнил, что подарил ему песню «Там, за туманами», которая уже не только звучала по радио, но и по телевидению показывали концертную запись. Приятно было услышать: «А сейчас Народный артист Украинской ССР Юрий Богатиков исполнит песню „Там, за туманами“. Автор слов и музыки Максим Варченко». Чё-то даже и не стыдно уже, привык, что ли, к заимствованию чужих вещей…

Сам же праздничный концерт, напомнила Ольга Вячеславовна, пройдёт завтра в Кремлёвском Дворце съездов, и на нём, как она намекнула, будут присутствовать первые лица государства. Вот и будет повод увидеть воочию нового Генерального секретаря.

В номере я первым делом принял душ и, обнаружив на тумбочке меню, по телефону заказал в номер что-то типа ланча. Расправившись с ним, набрал московский номер, которым со мной поделился Резник.

– Алло, вас слушают, – раздался на том конце провода жеманный женский голос.

– Здравствуйте! Илья Рахмиэлевич дал мне этот номер, сказал, что по нему я смогу его найти в Москве…

– Вы, наверное, Максим? Минуту, я приглашу Илью к телефону.

Через три минуты общения мы с Резником договорились, что он подъедет в студию «Останкино», ему туда ближе, чем тащиться на Охотный ряд. Там и совершим наш чейндж. То есть пока я не знаю, понравится ли в этой реальности ему мелодия, может ещё и забракует. А если понравится… Буду ждать предложений с его стороны. Конечно, как Пугачёва он не расщедрится, но уж как-нибудь, надеюсь, отблагодарит.

Завершив переговоры, прилёг на широкую, крепкую кровать, закинул руки за голову и принялся размышлять о том, что меня ожидает завтра.

А что, собственно, меня ожидает? Ну концерт, ну спою, надеюсь, «петуха» не дам, в этой песне вроде как и средние вокальные данные сгодятся… Выступай под плюсовую «фанеру» – вообще был бы спокоен. Но градус самоуважения снизился бы, а всю жизнь презирал «фанерщиков».

Следом сделал ещё три звонка. Сначала в «Молодую гвардию» своему уже практически товарищу и соратнику Валерию Бушманову, а затем, можно сказать, духовному наставнику Борису Полевому. Договорились с каждым, что завтра в первой половине дня я появлюсь у них с рукописью книги «Сотрудник уголовного розыска». Не знаю, у кого быстрее пойдёт в печать, если, конечно, пойдёт, но в любом случае книжный и журнальный варианты имеют ряд отличий.

Третий звонок – помощнице Ростоцкого. Трубку подняла её мама, поставившая меня в известность, что Ольга Васильевна сейчас в киноэкспедиции. Ростоцкий в Подмосковье заканчивает снимать фильм по моему роману, и в Москве участники съёмочной группы будут недели через две.

Интересно, как это Харатьяна отпустили в конце семестра на съёмки? Да ещё первокурсника… Не иначе известность режиссёра сыграла свою роль.

– Жаль, что Ольги Васильевны нет, – вздохнул я в трубку. – А то я сразу два сценария захватил, теперь ещё неизвестно, когда в Москве окажусь.

– Так вы можете мне привезти, я ей предам, когда она вернётся из экспедиции. А Ольга уж Станиславу Иосифовичу отдаст.

– Да? Хм… Можно и так. Продиктуйте пожалуйста адрес, а я завтра в первой половине дня к вам заеду. Вы ведь будете дома? Ну и отлично!

Наговорившись, прилёг отдохнуть, и не заметил, как задремал. Проснулся от стука в дверь. На пороге с небольшим чемоданчиком в руках стоял не кто иной, как Юрий Богатиков.

– Ну, привет, обладатель премии «Грэмми»!

Глядя на его улыбающуюся физиономию, я тоже не смог удержаться от улыбки.

Оказалось, тот только что прилетел из Крыма.

– С Нового года считай не виделись, – говорил он, вешая в шкаф плащ и шляпу. – Тебе, кстати, привет от Софы.

– Ей тоже предайте от меня при случае.

– Как там Пенза?

– Стоит, родная, чего ей будет…

– А я, между прочим, на концерте будут исполнять «Там, за туманами».

– Серьёзно?

– Думаешь, шучу? Без дураков тебе говорю, эту песню исполняю. Кстати, сейчас перекусим.

Богатиков раскрыл чемодан, расстелил на столе газетку и неторопясь принялся выкладывать на неё домашнюю снедь.

– Не знаю, как в здешнем ресторане кормят, в этой гостинице селюсь впервые, – продолжал Юрий Иосифович, разворачивая тряпицу, в которую был завёрнут нож, – но с собой я всегда беру домашнее сало. Чего деньгами сорить, когда есть возможность скромно, но со вкусом отобедать своими продуктами, верно?

От вида и запаха сала мой рот тут же наполнился слюной, хотя вроде бы перекусывал не так давно. Тем временем на столе появилась бутылка без этикетки с прозрачной жидкостью внутри и парочка «походных» рюмок из нержавейки.

– Горилка, тоже домашнего приготовления, – гордо заявил мой сосед. – Не переживай, я помню, что у нас репетиция, но за встречу по капелюшке можно.

– А, ладно! Но только по капелюшке!

– Само собой! Щас зелёным лучком зажуём – ни одна собака не учует.

– Да у меня так-то жвачка есть…

– Я эту американскую заразу не признаю, – поморщился он. – Ну, давай, и за встречу, и чтобы завтра всё прошло хорошо.

Чокнулись, опрокинули в себя ядрёную горилку, я положил на кусок чёрного, всё ещё мягкого и сохранявшего аромат крымского хлеба несколько ломтиков сала, откусил сразу половину и с наслаждением принялся жевать. Не успел дожевать, как раздался деликатный стук в дверь. Богатиков резво спрятал бутылку и рюмки в тумбочку, а мгновение спустя на пороге возникла Ольга Вячеславовна, уже успевшая где-то поменять бежевый костюм на синий, но пошив такой же – пиджак и юбка до колен. Она окинула подозрительным взглядом наш «дастархан», поводя носиком, словно ищейка, на что Богатиков добродушно улыбнулся:

– Ольга Вячеславовна, составите компанию? Сальце домашнее – пальчики оближешь!

– Спасибо, Юрий Иосифович, как-нибудь в другой раз. Пора ехать!

Концертная студия «Останкино» располагалась на третьем этаже в восточном крыле здания одноимённого телецентра, со сценой и залом на 800 зрителей. Здесь Ольга Вячеславовна сдала нас на руки чуть более молодой и такой же энергичной женщине – Валентине Андреевне, на прощание сказав, что после репетиции у неё не будет возможности меня подвезти, так что до гостиницы я уж как-нибудь своими силами. В фойе под руководством какого-то немолодого мужчины репетировали танец десять парней и пять девушек, одетые в гимнастёрки, галифе (девушки в юбки), сапожки и с пилотками на головах, которые каким-то чудом не слетали во время всех этих па. У девушек не иначе на заколках держались, как у парней – шут его знает.

Дальше мы через закулисье направились к сцене. Валентина Андреевна шла перед нами, и я – да и Богатиков, кажется, тоже – с удовольствием наблюдал за её обтянутыми тёмными брюками бёдрами, покачивающимися из стороны в сторону. Попка у неё была что надо, а вот размер груди подкачал. Ну так мне с ней не спать, тем более что мы уже пришли.

В зрительном зале небольшое столпотворение. Здесь все, кому завтра выступать со мной на одной сцене, и от вида гран-персон слегка захватывает дух. Леонид Утёсов, Иосиф Кобзон, Роберт Рождественский, Евгений Евтушенко, Муслим Магомаев, Лев Лещенко, Эдита Пьеха, Людмила Зыкина… ВИА «Песняры» здесь же в полном составе в своих вышиванках во главе с усатым Владимиром Мулявиным.

Похоже, мы приехали чуть ли не последними. Тем временем нас подвели к режиссёру-постановщику праздничного концерта Иоакиму Георгиевичу Шароеву![2]

Это был невысокий мужчина лет под пятьдесят, в больших очках в роговой оправе, одетый довольно демократично, если учитывать тёмную водолазку под пиджаком. Когда мы подошли, он общался с Людмилой Зыкиной, и нам пришлось тактично подождать окончания беседы в сторонке.

– Варченко? – переспросил он и заглянул в бумажку, которую держал в руках. – Ага, песня «Никогда он уже не вернётся из боя». Выходите на сцену в конце первого отделения, после Ножкина и Ненашевой…

Ого, в конце отделения! Пусть даже и первого, но тем не менее!

Тут же подошёл художественный руководитель и главный дирижёр Эстрадно-симфонического оркестра Центрального телевидения и Всесоюзного радио Юрий Силантьев.

– А с вами, молодой человек, мы заочно знакомы, – сказал тот, с улыбкой протягивая мне руку. – На прошлой «Песне года» Пугачёва и Добрынин исполняли вашу песню. «Две звезды», кажется, если не ошибаюсь?

Юрий Васильевич оказался приятным в общении мужчина, улыбчивым, чем-то напоминающим плюшевого медвежонка. Посмотрим, какой он в работе. Аудиокассету и ноты ему должны были передать ещё 2 мая, Виктор Михайлович не подвёл, отправил верному человеку. Хотя я на всякий случай захватил ещё одну аудиокассету с песней и пару экземпляров партитур.

– Товарищи, приготовились! – захлопал в ладоши Шароев, призывая собравшихся к вниманию. – Ведущие, готовы? Оркестр готов? Играем вступление.

На сцене появились ведущие мероприятия Борис Брунов и Светлана Моргунова. А я, оказавшись позади сидевшего за столиком Шароева, незаметно через его плечо просматривал список участников.

Итак, открывает концерт Академический ансамбль песни и пляски имени Александрова с композицией «Священная война». В бумажке даже было написано от руки, что зал встаёт и поёт с хором. Хм, откуда такая самоуверенность? Хотя… Почему-то мне казалось, что так и будет.

Затем выходит Иосиф Кобзон с «Журавлями», классическим исполнителем которых являлся Марк Бернес. Далее Леонид Утёсов исполняет «В землянке». Роза Рымбаева поёт «Цвети, земля моя!». Затем выступает ансамбль под управлением Игоря Моисеева с хореографическим номером «Партизаны». Евгений Евтушенко читает стихотворение «Хотят ли русские войны…», Юрий Богатиков исполняет «Там, за туманами». Потом на сцене появляется Надежда Чепрага и поёт «Смуглянку». Людмила Белобрагина исполняет «Чайку», Михаил Ножкин выходит с песней «Последний бой», после Галина Ненашева с композицией «День без выстрела». А я уже закрываю первое отделение.

Второе отделение открывает Магомаев «Балладой о красках». Следом Роберт Рождественский декламирует стихотворение «Вечная слава героям!», за ним Евгений Мартынов исполняет «Лебединую верность». Немного не в тему, про любовь, но по мне – верно, нечего одной военной тематикой наполнять концерт. Далее опять Лещенко, уже с песней «За того парня». Валентина Толкунова поёт пронзительную «Балладу о матери», потом ВИА «Песняры» и их «Беловежская пуща». «Главное, ребята, сердцем не стареть» – это уже поёт Эдита Пьеха. Юрий Гуляев выйдет исполнить «Песню о тревожной молодости». Следом Людмила Зыкина с композицией «Женька», и снова Кобзон – теперь с «Военным вальсом». А закрывает концерт общее исполнение песни «День Победы» Льва Лещенко и хора ансамбля Александрова.

Пока знакомился со списком, хор уже грянул «Священную войну», у меня от их исполнения даже мурашки по телу побежали. Хор выступал со своим дирижёром, Силантьев и его оркестранты пока скромно стояли в сторонке.

Их черёд настал, когда на сцену вышел Кобзон. Иосиф Давыдович с первого дубля исполнил «Журавлей», и на сцену вышел Утёсов. По идее, конечно, Леонид Осипович мог бы выступить с собственным джаз-бэндом, но видимо, со своим уставом в чужой монастырь не ходят.

– Кто там шумит за кулисами? – прикрикнул в микрофон Шароев, когда Утёсов закончил петь. – Игорь Александрович, это ваши? Я вас прошу, займитесь уже наконец своими архаровцами!

Понятно, тот немолодой руководитель танцоров и есть Игорь Моисеев. А вот и мой черёд выходить на сцену. Толком-то и распеться не успел, но мне казалось, что я пою в общем-то нормально. Да, не Магомаев, который вон сидит в зале в компании других артистов, скромно ждёт своей очереди, но и не лажаю.

А вон и Резник подтягивается, крадётся по проходу поближе к сцене. Киваю ему, улыбаюсь, а в следующее мгновение строгий окрик Силантьева:

– Молодой человек, не отвлекайтесь! Мы и так всех задерживаем… Владимир Иванович, почему вступили так поздно? Что так в партитуре написано? Партитура у всех одинаковая, и ваша виолончель должна вступать на два такта раньше.

Вот уж никогда не думал, что в моей песне будут звучать виолончели и прочие альты с валторнами. Конечно, звук стал куда колоритнее, но в то же время, как мне лично казалось, композиция выигрывала за счёт минимализма, а все эти музыкальные навороты будут только отвлекать слушателя от содержания песни. Я не выдержал и прямо сказал об этом Силантьеву.

Тот задумался, затем посмотрел мне в глаза сквозь линзы очков и пробормотал:

– Ну если только ради эксперимента…

Затем стал раздавать команды участникам оркестра, в итоге оказались задействованы акустическая и ритм гитары, бас-гитара и ударные. Синтезатора в оркестре не имелось, да он и не очень-то был нужен. Это я уже под Лену специально сделал аранжировку, где несколько раз вступает её «Юность-73». Акустику я нагло повесил себе на шею, сыграл на ней вступление, и дальше уже кивнул музыкантам, чтобы те тоже вступали.

Когда я исполнил песню под такой аккомпанемент, посылалось одобрительное шушуканье, прежде всего со стороны сидевших в зале артистов. Утёсов даже крикнул со своего места:

– Давайте проголосуем! Я за последний вариант!

Силантьев подумал-подумал, да и махнул рукой с зажатой в ней дирижёрской палочкой.

– Пожалуй, что и впрямь так будет лучше. Давайте ещё пару раз прогоним материал.

Наконец я всё же освободился и смог в кулуарах студии пообщаться с Резником. Тот пробежался по партитуре взглядом, после чего я ещё напел негромко песню, и лицо поэта расплылось в одобрительной улыбке.

– Мы можем ещё успеть в ВААП заехать, – предложил он, взглянув на часы. – Они закроются в шесть, у нас в запасе есть час двадцать.

– Так велено ждать окончания репетиции, сказали, получим какие-то ЦУ.

– Ого, и долго?

– Ну часа два, мне кажется, точно проваландаемся, ещё всё второе отделение будет придётся заслушать.

– Жаль… Может, завтра с утра?

– А что, можно. Давайте тогда в 9 утра встретимся у входа в ВААП.

– Договорились.

Ударили по рукам, и Резник с довольным видом направился к выходу. А я в уме прокрутил дела, которые меня ждали завтра помимо утреннего визита в ВААП. М-да, денёк обещал выдаться напряжённым.

Глава 2

После репетиции я решил немного прогуляться пешком, а Богатиков в свою очередь рванул на какую-то тусовку к своим старым московским знакомым. Звал и меня, но я вежливо отклонил предложение. Напоят, чего доброго, вусмерть, и проснусь завтра с больной головой. Да и нечего мне, официально ещё несовершеннолетнему, со взрослыми тусоваться. Лучше уж я свежим воздухом подышу.

Да, всё-таки гулять по Москве 1979 года куда приятнее, нежели в 2020 году, откуда меня сюда и забросило. Ни тебе баннеров на каждом шагу с рекламой машин, колготок и концертов, ни постоянного визга тормозов и сигналов клаксона… Опять же, если встретишь таджика или узбека, то можно быть уверенным, что это не мигрант приехал дворником работать (а то и вовсе наркоту толкать), а турист по профсоюзной путёвке на экскурсию прибыл, либо по работе командирован решать какие-то вопросы. С поставкой в Душанбе трубопроводной арматуры, например. Правда, не уверен, что в Москве есть завод, выпускающей что-то подобное, скорее, это на Урале имеется в наличии с их металлопрокатными станами и прочими железяками.

Однако, кстати, чистота столичных улиц оставляет желать лучшего, достаточно взглянуть на переполненные урны и мусор возле ларьков с мороженым. При Собянине Москва была чище, в том числе и за счёт тех же таджиков-дворников. Кто сейчас рулит столицей, Гришин? Может когда-нибудь пересечёмся, попеняю ему на мусор.

Вот ведь, всё же не удалось остаться неузнанным. Надо было из дому что ли солнцезащитные очки захватить… Одна девушка обернулась, потом парочка молодых людей обратила на меня внимание, а дальше услышал:

– Извините, а вы случайно не Максим Варченко?

Чувствуя, что меня раскололи, мило улыбаюсь, насколько хватает выдержки, и отвечаю девушке, кстати, достаточно симпатичной:

– Автограф хотите? Сегодня раздаю бесплатно.

Не прошло и минуты, как ко мне выстроилась настоящая очередь. В основном, конечно, молодёжь, среди которой преобладали девушки. Неожиданно нарисовалась пара японских (скорее всего японских) туристов. Один из них достал фотокамеру «Nikon» и, протиснувшись поближе, нагло принялся меня фотографировать.

Вот ведь, погулял называется… Конечно, я могу автографы раздавать и час, и два, тем более что правая рука у меня вполне себе здорова, но хотелось бы всё же просто погулять, а не повторять одно и то же казавшееся мне уже бессмысленным движение, от которого десять минут спустя начинало сводить пальцы и запястье. Эдак и до «тоннельного синдрома» недалеко, с которым в своё время мне пришлось столкнуться по причине постоянной работы с компьютерной мышью. Шутка, конечно, но в каждой шутке. Как известно…

– Граждане, что происходит?

А вот весьма кстати товарищ милиционер нарисовался. Народу, впрочем, на него по барабану, как лезли с автографами, так и лезут.

– Граждане! – повысил голос сержант. – Я спрашиваю, что здесь происходит?!

– Это же артист известный, – крикнул кто-то. – Стоит вот и всем подряд раздаёт автографы.

Милиционер широким плечом раздвинул толпу, чтобы рассмотреть меня получше.

– Что-то я не помню такого артиста. Да и молодой какой-то, – пробормотал он себе под нос.

Но его прекрасно услышали.

– Так это не киноартист, а певец, его во всём мире знают. А ещё его песни Пугачёва и Ротару исполняют.

– Товарищ сержант, выручайте, – обратился я к представителю органов правопорядка как бы в шутливой форме, но в то же время со вполне серьёзными намерениями. – А то эдак я сегодня до гостиницы не доберусь.

– Есть выручать! Граждане, ну-ка пропустите человека!

Подхватил меня под локоток и вытащил из толпы, которая, словно намагниченная, двинулась следом за нами.

– Граждане, не нужно нас преследовать! Так, если не отстанете, я по рации вызову дополнительный наряд с автозаком. Посидите 15 суток, подумаете над своим поведением.

В общем, с грехом пополам оторвались. Я поблагодарил сержанта за помощь и нырнул в ближайшую подворотню с твёрдым намерением окольным путями добраться до станции подземки, где в толпе легче остаться неузнанным. Тем более час пик, там народу должно быть вполне прилично.

А домишки тут ещё, похоже, довоенной постройки, как бы не дореволюционной. Настоящий московский дворик, как в фильме «Родня», где героиня Мордюковой в таком вот прелестном местечке отыскала своего бывшего мужа, которого играл актёр Иван Бортник, до того сыгравший Промокашку в «Месте встречи…». Вон даже лестница, прямо с улицы ведущая на второй этаж, один в один, и за узкой подворотней проехал трамвай – в фильме, точно помню, он тоже мимо катил. А что, вполне может быть, и впрямь оказался в этом самом дворике. Интересно, в этой реальности Михалков снимет «Родню»? Собственно, через несколько лет и узнаем.

Дальше до гостиницы добрался без приключений, хотя в вагоне метро одна притиснувшаяся ко мне девица, похоже, меня всё-таки «срисовала». К счастью, оказалась скромной, не стала приставать, лишь поедала взглядом, а когда я ей улыбнулся, её щёчки сразу же покрылись румянцем.

Богатиков, что неудивительно, ещё не вернулся от своих московских друзей. Я же решил не заказывать еду в номер, а нормально отужинать в ресторане, куда имел право спокойно пройти как постоялец гостиницы. Огромный зал ресторана оказался наполовину полон, или наполовину пуст, кому как нравится. Вон даже негры за одним из столиков белозубо скалятся, и среди них затесалась вполне симпатичная негритяночка.

С негритянками мне спать в той жизни не доводилось, как-то всё больше славянки… Правда, была одна татарочка, в постели просто огонь, эх, я бы с ней повторил. Ладно, Максим Борисович, не фиг, у тебя есть здесь кого любить.

– Добрый вечер, молодой человек!

Подошедший метрдотель меня, что удивительно, узнал и заявил, как приятно видеть такого молодого, но уже известного музыканта и писателя в их заведении. По моей просьбе усадил меня за дальний столик. Мне не хотелось лишний раз светить физиономией, а самому отсюда наблюдать за происходящим в зале было вполне комфортно.

Официант нарисовался моментально, я просмотрел меню и выбрал в качестве закуски мясное ассорти, оливье по оригинальному, как утверждалось, рецепту, пельмени с телятиной, которые подавались с обжаренными белыми грибами и сметаной, бефстроганов из телятины, а на десерт яблочный штрудель и кувшинчик холодного клюквенного морса. Думал сначала о чае или кофе, но затем всё же остановил свой выбор на прохладительном напитке – к вечеру что-то стало душновато.

Оливье и мясное ассорти на моём столе появились через несколько минут. Пока с ними неторопясь расправлялся – принесли бефстроганов. Мясо показалось мне слегка сыроватым, но может быть, это местная фишка, думал я, нарезая ножом кусочки и подцепляя их на вилку, которую держал в левой руке. Правила этикета удачно совпали с моей травмой, и левую руку не нужно было лишний раз напрягать.

Отужинал на 5 рублей 55 копеек, а сунул официанту червонец – почти пятёрка на чай даже в таком престижном ресторане, думаю, вполне приемлемо. Хотя по невозмутимому виду лощёного сотрудника общепита трудно было догадаться, доволен ли он чаевыми. Не знаю, бодяжат ли они тут коньяк карамелью и чаем, делятся ли с ними повара якобы списанными продуктами, но, если прикинуть хрен к носу, то в таком заведении официант за вечер только на чаевых должен зашибать полтинник, не меньше. Попасть на такую хлебную должность можно только по блату, кому-то приходится сначала заплатить серьёзную сумму, чтобы после получить возможность «отбиться» и начать работать в плюс.

В 10 вечера, когда мой сосед уже подтянулся и принимал душ, будучи лишь слегка навеселе, заявилась Ольга Вячеславовна.

– Богатиков здесь? Душ принимает? Ага, слышу… Вот, держите, пропуска на вас с Юрием Иосифовичем, предъявите на Троицких воротах. Отсюда до Кремля десять минут пешком, так что не вижу смысла присылать за вами машину, она и так нарасхват. Я буду встречать вас и остальных участников концерта в фойе Дворца съездов, на входе, там уже получите дальнейшие распоряжения. У вас есть какие-то свои планы на завтра?

– Насчёт соседа не знаю, а мне надо бы посетить парочку адресов…

– Это надолго?

– Думаю, до четырёх часов я точно обернусь.

– Умоляю, не опаздывайте! Если потеряетесь и не выступите на концерте – не поздоровится ни вам, ни мне.

– Уверяю, Ольга Вячеславовна, никуда я не потеряюсь, всё-таки уже не мальчик.

– Не мальчик… Вот именно что мальчик. Ладно, спокойной вам ночи с Юрием Иосифовичем.

– И вам тоже спокойной ночи, Ольга Вячеславовна! До завтра!

Ровно в 9 утра я стоял у входа в здание, на котором красовалась вывеска, извещающая, что именно здесь располагается Всесоюзное агентство по авторским правам. Резник опоздал всего на пять минут.

– Процесс оформления заявки не такой уж и быстрый, – сказал он, когда мы входили внутрь, – но, скажу по секрету, у меня здесь протоптана тропинка: Боря Панкин – мой старый приятель. Сейчас как раз поднимемся к нему, мы с ним вчера вечером ещё созвонились.

И впрямь Резник дружил с главой Агентства, тот не только нас принял, но и чаем напоил. По ходу дела я сказал, что у меня ещё с собой и песня «Погода в доме», которую тоже хотелось бы оформить в надлежащем виде.

– А текст залитован? – спросил Панков. – Тогда не вопрос.

Когда мы закончили с чаепитием, он поднял трубку одного из двух аппаратов на своём столе и кому-то позвонил:

– Валентина Викторовна, сейчас к вам подойдут Резник и молодой автор Максим Варченко, у них с собой парочка произведений, вы уж примите их без очереди… Да-да, я всё понимаю, но это моя просьба. Спасибо!

Мы пошли в указанный кабинет, где без всяких очередей и бюрократии зарегистрировали и наше с Резником совместное произведение, и песню «Погода в доме».

– Подбросить до гостиницы? – спросил на улице Резник, высматривая свободное такси.

– Нет, спасибо, мне ещё по нескольким адресам надо прокатиться. Кстати, не думали ещё, кому можно нашу вещь предложить?

– Честно говоря, пока ещё нет.

– Может, Пугачёвой?

– Аллочке? Хм… В общем-то, почему и нет?

Конечно, с «Погоды в доме» навар ожидается более солидный, чем с «Лестницы», если ещё удастся Пугачихе эту песню пропихнуть. В любом случае дальше Илья… э-э-э… Рахмиэлевич пусть действует сам.

Резник поймал такси первым, я сел в следующую машину.

– На Сущёвскую, пожалуйста.

А что, имею и возможность, и право прокатиться на таксомоторе, как говорили наши дедушки и бабушки. Да и в это время многие так ещё по привычке называют такси. Сами таксисты, опять же, не то что в моём будущем, чувствуют себя элитой. Мне попался немолодой водитель, чем-то смахивающий на актёра Папанова, в кожаной куртке и фуражке с буквой «Т» на кокарде.

Защёлкали цифры в счётчике, а из автомагнитолы на смену Сенчиной и её «камушкам» вдруг грянула Ротару с песней про хуторянку.

– Тоже хорошая песня, когда слышу – хочется в пляс пуститься, – заметил таксист.

Я про себя усмехнулся, однако скромно умолчал, кто автор этой вещи. Тем более на самом деле это даже не я, просто попользовался чужой песней, пусть даже ещё и не придуманной.

Эх, жизнь такая жизнь… Отвернулся в окно, глядя на проплывающие мимо виды столицы, чувствуя, как мною овладевает чувство какой-то щемящей ностальгии. Сердце словно сжимало тисками, в горле стоял ком, в носу предательски пощипывало, ещё и в глаза увлажнились. Это моя сентиментальная старость из своей берлоги выползла наружу.

Я смотрел на весеннюю Москву, её широкие проспекты, утопающие в майской зелени парки и скверы, на стремящиеся ввысь высотки и старинные особняки прошлого, а то и позапрошлого века, и думал, как же она красива, столица нашей огромной, многонациональной Родины, в которой дружно живут казах и белорус, русский и украинец, латыш и узбек…

И ведь в самом деле в большинстве своём совершенно, казалось бы, разные народности даже и не думают враждовать. Но ведь где-то внутри тлеют угольки межнациональной розни! Националисты всегда были, есть и будут, но при Советской власти за редким исключением они и нос боялись высунуть из своей вонючей норы. Это при плешивом они почувствовали свободу, а при беспалом страна и вовсе развалилась. Пресловутая демократия, помноженная на такую же пресловутую толерантность, дала свои ядовитые всходы. Не знаю, наверное, у нас, славян, такой менталитет, что демократия и толерантность должны быть строго дозированы, иначе жди беды. Расплодятся всякие навальные с каспаровыми, и хрена с два рот им заткнёшь.

То же самое можно сказать о жителях кавказских и среднеазиатских республик. Разве что прибалты с их почти европейской рассудительностью более-менее способны переварить свалившееся на них «счастье». Однако ж сколько говна в них накопилось за эти годы, что они провели в составе СССР, и всё это дерьмо понеслось в сторону «старшего брата». Мол, оккупанты, полвека гнобили нас, высасывая ресурсы. Вот только почему-то не помнили, сколько «оккупанты» сделали для них. А я помнил, в моей голове засела цифра, что только в период с 1940 по 1960 год на территории одной Латвии было построено более 20 различных производственных предприятий и заводов. «ВЭФ», «Радиотехника», «РАФ»… Может быть, и без «оккупантов» латыши сумели бы построить что-то подобное, но факт остаётся фактом.

– Приехали. Рубль восемьдесят с вас, молодой человек.

Я сунул таксисту две рублёвые купюры, поблагодарил за поездку и, не дожидаясь сдачи, выбрался из машины. Полминуты спустя уже докладывал вахтёру, кто я и к кому прибыл. Ещё через пару минут после короткого стука я входил в кабинет ответственного секретаря издательства «Молодая гвардия». Первым делом достал из дипломата «Золотой петушок», который был принят хозяином кабинета с благодарностью.

– Значит, сегодня выступаешь в Кремлёвском Дворце съездов? – начал тот издалека. – А завтра, выходит, мы тебя сможет лицезреть на экране телеприёмника? Вот молодец, … Ладно, выкладывай свою рукопись, дай хоть я пару страниц прочитаю.

– Вот, – снова открываю дипломат, достаю одну из двух пухлых папок и тут же виновато добавляю. – Только, тут такое дело, Валерий Николаевич… В общем, я и Полевому наобещал, вот тут для него ещё папка.

– Ну вот, а говорил, право первой ночи у нашего издательства, – расстроился Бушманов.

– Так ещё далеко не факт, что ему роман приглянется, – попробовал я утешить ответсека. – Да и вам вдруг не понравится… И, опять же, кто знает, когда у них он начнёт выходить. К тому же в журнальном варианте, а там наверняка редакторы Полевого что-то подсократят. В конце концов, у вас эксклюзивное право на публикацию «Ладожского викинга».

– Это верно, – согласился слегка повеселевший после аргумента с «Ладожским викингом» Бушманов. – Причём, как я и обещал, запланирован 100-тысячный тираж. Уже придумал, на что потратишь деньги? А то можно и на кооперативную квартиру в Москве замахнуться… Ну это я так, шучу, хотя в каждой шутке, как известно… Так, тебе индийский чай или растворимый кофе? Кофе? Только сливок нет… Ладно, сделаем без сливок.

Пока я пил горячий, обжигающий кофе, в который предварительно кинул три кусочка рафинада, Валерий Николаевич знакомился с первой главой романа о нелёгкой и в то же время увлекательной доле сотрудника МУРа. Знакомился обстоятельно, не спешил, то и дело поправляя сползавшие на кончик носа очки.

Минут пятнадцать спустя отложил рукопись и, избавившись наконец от очков, довольно потёр ладони.

– Неплохо, неплохо… Хотя другого я от тебя и не ожидал. Молодец, мне понравилось, надеюсь, и остальные главы меня порадуют. Как кофе?

– Спасибо, вкусный. Ну так что, я тогда рукопись вам оставляю, а сам мчусь дальше?

– Куда сейчас, к Полевому?

– К нему… А потом ещё в одно место надо будет сценарии завезти.

– Ну-ка, ну-ка, это ты про Ростоцкого? Как там, кстати, со съёмками дело обстоит?

– К лету вроде бы должны закончить. Ну там ещё монтаж, думаю, озвучка, все сопутствующие дела, пусть ещё месяц, максимум два. Опять же, худсовет должен утвердить и выдать прокатное удостоверение. Надеюсь, в этом году фильм всё же выйдет в прокат.

– Интересно будет посмотреть, что у Ростоцкого получилось… Ладно, беги, а то ты и впрямь, вижу, копытом землю роешь.

В кабинет Полевого я входил меньше чем через час. И тоже первым делом вытащил «Золотой петушок».

– Ну спасибо, попробуем ваш пензенский продукт, – прогудел Полевой. – Кстати, молодец, что сейчас приехал, а не в обед или тем паче после обеда. Через двадцать минут убегать уже думал: неожиданно Стукалин[3] решил собрать в Госкомиздате главных редакторов московских издательств, что-то то там вручать надумали они нам к Дню Победы. Не могли заранее предупредить… А я тебе звоню в гостиницу – трубку никто не поднимает. Ну, думаю, точно ко мне укатил. Я уж и секретаря предупредил, чтобы извинилась за меня и рукопись твою приняла.

Папку с романом он сразу же сунул в свой портфель, заявив, что начнёт знакомиться с рукописью уже в машине.

– Тебя, может, подвезти куда?

– Мне на Баррикадную…

– Почти по пути, пойдём, подброшу.

Всё та же «Волга» с уже знакомым водителем. Располагаюсь на заднем сиденье рядом с Полевым, машина трогается, и тут Борис Николаевич морщится и начинает массировать под плащом левую сторону груди. Водитель пока не видит, он занят выездом на проезжую часть, и я с тревогой в голосе спрашиваю:

– Борис Николаевич, что, сердце?

– Да ерунда, просто кольнуло, – отмахивается он, переставая массировать грудь. – Врачи всё советуют лечь в больницу, пройти полное обследование, а до кучи на отдых съездить, поправить здоровье, да когда? Я и в отпуске делами редакции занимаюсь, постоянно на связи. Тут ещё Олимпиада на носу, требуют то конкурс плаката устроить, то конкурс малой литературной формы на спортивную тематику… У тебя, кстати, ничего на эту тему нет?

– Увы…

– Жаль.

– Так можно попробовать написать, – самонадеянно заявил я. – Рассказ – дело нехитрое, не роман строчить.

Вот тут я, конечно, оплошал, так как следующие минут пять Полевой вещал, что рассказ зачастую написать сложнее, чем повесть или роман.

– В столь небольшом объёме нужно суметь передать атмосферу, конфликт, раскрыть персонаж и удивить финалом, – назидательно, менторским тоном говорил он. – В романе это сделать легко, там ты можешь первые глав десять давать по чуть-чуть детали мира. Это будет выглядеть ненавязчиво и естественно. С рассказом так не выйдет. Нужно десять раз подумать, какие слова подобрать и как построить диалог. Придется выбирать, какую деталь мира показать читателю, чтобы он в него поверил. Как одной фразой в диалоге показать и настроение, и характер. А ведь там уже и развязка не за горами. Зачастую на написание рассказа у писателя уходит больше времени, чем на создание романа.

– Полностью согласен, Борис Николаевич, – капитулировал я. – Однако всё же готов рискнуть принять участие в литературном конкурсе. Каковы условия?

– Условия будут опубликованы в ближайшем номере журнала, я навскидку подробностей не помню. Жюри в конце года подведёт итоги, будут определены три победителя. Автор лучшего рассказа получит путёвку в Болгарию, второе место – два билета на церемонию открытия Олимпийских Игр, третье место – годовая подписка на наш журнал. Только учти – участвовать в конкурсе будешь на общих основаниях.

– Само собой, не думаете же вы, что я понадеюсь на наше с вами знакомство… И кстати, Борис Николаевич, всё же обратите внимание на своё здоровье. С сердцем не шутят. У нас дальний родственник тоже всё за сердце хватался, а потом раз – и его труп нашли через три дня после смерти в квартире. Обширный инфаркт.

Не знаю, прислушается ли Полевой к моему совету, если он даже врачей игнорит, но хорошо бы ему в самом деле заняться своим здоровьем. Насколько помню, Полевой уйдёт из жизни в 81 году, всего два года ещё отмерила ему судьба. Точную причину смерти не знаю, но подозреваю, что виной тому всё же будет сердце. Да что говорить, должность у него ответственная и нервная, но не уходит на покой, не хочет бросать практически своё детище, коим считает журнал «Юность». За столько лет уже, можно сказать, сроднился с ним.

– Где вас высадить? – спрашивает водитель.

– Дом № 11, я не знаю, честно говоря, где он находится.

– Тогда ещё квартал проеду, там поближе будет, высажу на остановке.

Десять минут спустя вхожу в подъезд старого четырёхэтажного дома с обвалившейся штукатуркой. Он как гнилой зуб торчал между старинным, ухоженным особняком и 6-этажной «сталинкой».

Старшую Корн звали Марта Генриховна. Это была высокая, с гордо вскинутым подбородком и прямой спиной пожилая женщина, в жилах которой, похоже, текла кровь потомка аристократической фамилии. В чём я вскоре и убедился, когда хозяйка, приняв рукописи сценариев, не позволила мне сразу откланяться.

– Я как чувствовала, что вы придёте к обеду, и пока не отведаете моего рыбного пирога – я вас никуда не отпущу. У меня сегодня вообще рыбный день, так что на первое – уха по-фински, а на второе – жареная камбала с картофелем-пюре. Руки можете помыть в ванной комнате.

Я как только перешагнул порог этой небольшой, но опрятной и чистенькой квартиры, сразу же уловил запах жареной рыбы, и уже от одного аромата у меня потекли слюнки. Даже про себя решил, что по возвращении в гостиницу закажу в ресторане большую порцию жареной рыбы, но вышло так, что меня угощают на халяву. И эта халява оказалась очень вкусной, Марта Генриховна была если не прирождённым кулинаром, то как минимум в течение жизни сумела отточить мастерство приготовления пищи.

– Помню, в школе все ненавидели рыбные дни, – говорил я, прожёвывая кусок пирога. – Ничего не хочу сказать плохого про поваров из школьной столовой, они готовили из того, что им давали, но в такие дни все старались брать с собой бутерброды. Если бы в столовой кормили так, как готовите вы – по четвергам там творилось бы настоящее столпотворение.

– Спасибо, молодой человек, вы мне льстите, – чуть раздвинула губы в улыбке пожилая женщина, а в глазах её заплясали смешинки. – Давайте я вам ещё пирога положу.

– Не уверен, что осилю… А, ладно, давайте. Очень уж вкусно.

Сама Марта Генриховна почти ничего не ела. Немного ухи похлебала, да чаю себе навела с маленьким кусочком пирога. Заранее извинилась за то, что будет вести беседу во время еды, мол, так вообще-то не принято, но, учитывая, что я тороплюсь, воспользовавшись случаем, захотела обо мне выведать побольше. А мне скрывать было нечего, кроме того факта, что моё сознание принадлежит старику из будущего. Вкратце пересказал события своей жизни за последние полтора года, с того момента, как угодил в самого себя 15-летнего.

Она и о себе кое-что успела рассказать. Оказалось, я не ошибся, присутствовала в ней «белая кость», её папа был царским офицером, который перешёл на службу к красным. После гражданской учил курсантов пехотного училища, потом перебрался с семьёй в Москву, а в 38-м был арестован и больше они с мамой его не видели.

Год спустя Марта вышла замуж за инженера, в 40-м на свет появилась дочь, которую они с мужем назвали Олей. Супруг в 41-м ушёл на фронт и не вернулся, вскоре от ишемической болезни сердца скончалась и мама, Марта осталась одна с маленькой дочкой на руках. Но ничего, выпестовала, жалеет только, что Оля так и не подарила ей внуков. Хотя… Вдруг успеет ещё, вроде с каким-то мужчиной встречается. Всё это Марта Генриховна мне рассказывала так откровенно, словно перед ней сидел взрослый и, мало того, близкий человек, которому можно доверить некоторые семейные секреты. Может быть, просто некому было выговориться.

– Кстати, эти сценарии – они по вашим книгам? – поинтересовалась она, закончив свою часть повествования.

– Да, один по продолжению того романа, на основе которого сейчас Ростоцкий снимает фильм. Что-то мне подсказывает, что картина получится более чем успешной и зритель с нетерпением будет ждать выхода экранизации второй части. Кстати, в журнале «Юность» продолжение уже публикуется. А второй сценарий – по книге, которой ещё только, надеюсь, предстоит выйти в издательстве «Молодая гвардия».

– И о чём она, если не секрет?

Озвучил собеседнице синопсис романа «Ладожский викинг», Марта Генриховна выслушала меня, приподняв аккуратно выщипанные брови.

– Я всегда любила читать исторические романы, у меня собран весь переведённый на русский язык Сенкевич, с удовольствием приобрету и вашу книгу. А если получится – оставите автограф.

– Договорились, – улыбнулся я. – Большое спасибо за обед, это было потрясающе вкусно, но мне пора бежать. Через два часа за мной приедут, нужно подготовиться к выступлению.

– Что ж, счастливо вам выступить, молодой человек! А насчёт сценариев не переживайте, я всё передам… А давайте я вам пирога с собой заверну! У вас есть в номере холодильник? Вот туда и положите, а после концерта или с утра покушаете. Не благодарите, вы мне понравились, а я, знаете ли, научилась за свои 73 года разбираться в людях.

Богатиков к моему возвращению вальяжно возлежал в халате на постели, листая журнал «Огонёк».

– Будете рыбный пирог?

– А что, не откажусь. Где купил?

Вкратце пересказал историю знакомства с мамой помощницы Ростоцкого, устроившей сегодня рыбный день.

– М-м-м, обалденно вкусно! Моя мама, правда, готовит по-другому, из кефали, но этот по-своему прекрасен.

В 15.50 мы с Богатиковым миновали Троицкие ворота, предъявив принесённые вчера вечером Ольгой Вячеславовной пропуска, а ещё пять минут спустя наши ноги ступили на плиты из мраморной крошки в фойе Кремлёвского Дворца съездов. Ольга Вячеславовна, как и обещала, встретила нас сразу за массивными дверьми, а я словил изучающий взгляд от стоявших рядом милиционера и мужчины в тёмном костюме, у которого что-то чуть заметно оттопыривалось в районе левой подмышки. Что именно – понятно и без слов, и ведомственная принадлежность товарища для меня не была секретом.

– С утра, надеюсь, распелись? – вместо приветствия спросила она.

– Есть немного, – ответил Богатиков.

– Ага, – поддакнул я.

Так-то я имел понятие ещё по прошлой жизни, как нужно распеваться, но зачем распеваться с утра, если выступать вечером? Качественная распевка сохраняется несколько часов, и я планировал заняться этим в гримёрке или каком-то другом помещении, подальше от чужих глаза, чтобы никому не мешать, и чтобы не мешали мне. А Ольга Вячеславовна пусть думает, что я уже распелся. В данный момент её больше волновал мой образ. Богатиков прибыл со своим фраком, который был втиснут в большой портфель, и мы вдвоём были препровождены в огромную костюмерную.

Костюмершей оказалась маленькая, шустрая женщина, предложившая обращаться к ней просто Маргарита.

– Мастер и Маргарита жили в Москве былой… – напел я негромко себе под нос строчку припева из ещё ненаписанной песни Николаева.

– Что вы говорите?

– Это я так, распеваюсь.

Между тем костюмерша первым делом прогладила фрак моему спутнику, а затем взялась за меня. Окинула мою фигуру профессиональным взглядом и спустя минуту я уже облачался в чёрный костюм и блестящие чёрные полуботинки. В общем-то, с таким же успехом я мог бы и свой костюм привезти, этот даже оказался слегка тесноват в плечах. Но Маргарита заявила, что он сидит на мне превосходно, теперь осталось его лишь отгладить, что она и проделала довольно споро. Затем мне устроил смотрины Шароев. Тот мой внешний вид одобрил и отправил готовиться к праздничному концерту. А костюмерша напомнила, чтобы после выступления я не забыл вернуть костюм.

Гримёрка нам досталась на пару с Богатиковым. Видно, так и будем идти тандемом. Ну и ладно, не самый плохой сосед, нормальный мужик, без выпендрёжа и звёздной болезни. Столики с прямоугольными зеркалами и настольными лампами на гибком штативе стоят напротив друг друга, но меня предупредили, что ко мне зайдёт гримёр, и чтобы я с собой до этого ничего не делал. А я и не собирался.

В ожидании гримёра решил и впрямь немного распеться. Чтобы не мешать Богатикову, отправился искать свободное помещение, в итоге нашёл какой-то закуток, в котором можно было распеться за закрытой дверью.

Основные принципы любительской распевки я и так знал. Начал с зевания, затем задействовал мышцы кора[4], расслабил плечевой пояс, сделал несколько дыхательных упражнений, постарался расслабить напряжение мышц челюсти и рта. Затем мычание в нижнем диапазоне на выдохе, после то же самое упражнение с открытым ртом, со звуком «а-а-а». Промычал «до-ре-ми» вверх и вниз, разогрел губы, исполнил так называемую песню сирены. Закончил скороговорками.

Профессионалы используют более серьёзную технику, но мне хватало и этого. Когда уже заканчивал, сделал небольшую паузу, в этот момент дверь открылась и в дверном проёме показалась Эдита Пьеха.

– Ой, простите, я думала, здесь свободно. А то мы в одной гримёрке с Людой Белобрагиной, когда она распевается – лучше самой распеться где-нибудь в другом месте.

– Ничего страшного, Эдита Станиславовна, я как раз заканчивал. Заходите и распевайтесь сколько душе угодно.

– Спасибо большое… Максим, кажется? Спасибо ещё раз!

Решил посмотреть сцену. Пока здесь суетятся лишь технические работники, в зале тоже мельтешат какие-то люди. Трибуны для членов ЦК КПСС убраны, сегодня сцена отдана во власть артистов.

– Молодой человек, вы что здесь делаете?

О, ещё один чекист нарисовался. Непроницаемое лицо, руки по швам, но я уверен, что он в любой момент готов выхватить из спрятанной подмышкой кобуры пистолет и открыть огонь.

– Знакомлюсь со сценой, мне здесь сегодня выступать.

– Варченко, если не ошибаюсь? Товарищ Варченко, пройдите в свою гримуборную и не покидайте её до особого распоряжения.

– Хорошо, – спокойно соглашаюсь я.

Когда я вернулся, Богатиков уже закончил с распевкой, а над его внешностью работала гримёрша.

– Юноша, никуда не уходите, вы следующий, – предупредила она.

– Да здесь я, здесь.

Весь грим что у Богатикова, что у меня свёлся к напудриванию лба, дабы не блестел в свете софитов, и щёк с носом. Гримёрша сказала, что времени у неё в обрез, нужно успеть обслужить всех мужчин. Так и сказала – обслужить.

– Хорошо хоть с женщинами другой гримёр работает, – вздохнула она, заканчивая меня пудрить. – С одной Зыкиной сколько мучений, вечно недовольна гримом. Ну так уже и не девочка, да и лицо простой русской бабы, куколку мы из неё при всём желании не сделаем, а грим должен выглядеть естественно… Ладно, побежала дальше.

До начала концерта час, всех артистов собирают в большом помещении, что-то типа зала заседаний. Ансамбль Моисеева представлял сам Игорь Александрович, «Песняры» в полном составе. Инструктаж проводит заместитель министра культуры, зовут Василий Фёдорович, а смахивает на прибалта. Худой, со впалыми щеками, зализанными назад редкими седыми волосёнками и взглядом змеи, он говорил тихо, но чётко, и почему-то ни у кого не возникало желания его перебить.

Впрочем, каких-то невероятных требований он нам не выдвигал. Всё сводилось к тому, что каждый должен строго придерживаться простых, но важных правил. Но всё равно так застращал, упоминая про присутствие в правительственной ложе новоиспечённого Генерального секретаря ЦК КПСС, что несчастные артисты бледнели, краснели и потели одновременно. Разве что в глазах Утёсова прятались смешинки. Человека, певшего для Сталина, испугать чем-либо трудно, пусть даже новый лидер страны и является выходцем из недр Комитета госбезопасности.

Наконец замминистра нас покинул, на прощание велев всем, кроме Моисеева, которому нужно было идти к своим орлам и орлицам, сидеть здесь и ждать, пока их поочерёдно вызовут на сцену.

– С какого это перепуга? – смело заявил Утёсов. – Для чего мне тогда выделили гримуборную?

– Леонид Осипович, это не моя прихоть, и извольте соблюдать общие для всех правила, вы ничем не лучше остальных.

– А я гримёрку не заперла? – раздался голос Зыкиной.

– Ничего у вас не украдут, в коридоре дежурит сотрудник правоохранительных органов, он бдит. Если кому-то понадобится выйти по нужде – вон та дверь, – кивнул в соответствующем направлении Василий Фёдорович.

Бдящего сотрудника органов, похожего на того в костюме, что встречал нас при входе в здание Дворца съездов, я сразу заприметил. Тот прохаживался в конце коридора, где находились двери, ведущие в гримуборные, и внимательно оглядывал каждого, двигавшегося в ту или иную сторону.

А у нас наступило тягостное ожидание начала выхода на сцену.

– Безобразие, – бормотала себе под нос Зыкина. – Почему я не могу ждать своего выхода в собственной гримёрке?!

– Никогда такого не было, – поддакнула Пьеха. – Хорошо хотя бы стульев на всех хватает, а то на каблуках долго не простоишь.

– Новая метла по-новому метёт, – смело заявил Евтушенко.

– Мало того, что бесплатно выступаем, ещё и согнали, как в какое-то гетто, – совсем уж осмелела Чепрага и тут же стушевалась под осуждающими взглядами собравшихся.

– Ладно, товарищи, прекращайте балаган, – охолонил всех по праву старшего Утёсов. – Надо так надо, в прежние времена и не в таких условиях выступали.

Народ проникся, сразу смолки разговоры. Магомаев попробовал было продолжить распевку, но на него зашикали со всех сторон. Настроение среди артистов царило угрюмое, и неожиданно я вспомнил анекдот о министре культуры. Почему бы не поднять боевой дух собравшихся?

– Внимание, анекдот! – громко произнёс я.

Все взгляды скрестились на мне, и на какой-то миг я подумалось, что уж лучше бы я помалкивал. Но раз уж назвался груздем…

– В общем, Демичев вызывает к себе министра культуры Туркмении. Приезжает тот, отчитался, а в конце беседы Пётр Нилович спрашивает: «Всё у вас хорошо, только объясните мне, почему у вас в республике в разговоре слова сдваивают? Ну, например, павлин-мавлин, шашлык-машлык…» Туркменский гость с хитрым прищуром улыбается: «Э-э, дорогой товарищ министр, дикий народ! Культур-мультур нет!»

Стены помещения задрожали от ржания теноров, баритонов, контральто и прочих меццо-сопрано. Даже Зыкина тряслась от хохота, аккуратно вытирая выступившие слёзы, чтобы не испортить яркий макияж. Вот уж не думал, что такой рядовой анекдот вызовет столь бурную реакцию. Не иначе всему виной нервное напряжение.

– Что здесь происходит?!

В дверном проёме застыла худая фигура Василия Фёдоровича, с грозным видом оглядывавшего словно по команде переставших смеяться артистов. Только Утёсов всё ещё тихо всхлипывал, махнув рукой.

– Что за смех, я спрашиваю?! Весело стало?

– Это я анекдот рассказал, хотел немного разрядить атмосферу.

– Варченко? Ну знаете… Боюсь, мы будем вынуждены сделать соответствующие выводы… Иосиф Давыдович, давайте за мной, сейчас будет выступать хор ансамбля Александрова со «Священной войной», следом вы.

Я так понял, что замминистра и будет выводить каждого чуть ли не за ручку, благо что отсюда до сцены рукой подать. И голос ведущих слышно, хоть и не настолько чётко, чтобы различить, что они говорят.

– Зачем признался? – попенял мне Богатиков. – Никто тебя не сдал бы, а всех всё равно не наказали бы. Да и за что? Может, мы через смех распеваемся, да, товарищи?

– Точно, – поддержал его Гуляев.

Кобзон вернулся минут пять спустя, к тому времени Василий Фёдорович успел «конфисковать» из наших рядов Утёсова. На Иосифа Давыдовича тут же накинулись с одним и тем же вопросом:

– Ну как там новый генеральный секретарь, видели его?

– Сидит рядом с Демичевым в правительственной ложе, – вытирая носовым платком потную шею, ответил тот. – Я почему-то опасался с ним встречаться взглядом, так, периферийным зрением косил.

И снова на лицах всех, даже маститых исполнителей, читалось волнение. Пошли перешёптывания. А ну вдруг не угодят новому лидеру партии своим выступлением? Скажет, мол, плохо спел, без огонька, и пиши пропало. Ни на какие правительственные концерты больше не пригласят, гастроли только по тайге, зубы на полку придётся класть.

Ещё, что ли, анекдот рассказать?

– Товарищи, все знают анекдот про прачечную и министерство культуры?

– Это где в Минкульте раздаётся звонок и на том конце провода спрашивают: «Алло, это прачечная?» – хмыкает Мартынов. – Я думаю, нет человека, который не слышал бы этот анекдот.

– Тогда в тему, слушайте… Итак, приемная министра культуры. Секретарша в слезах:

«Я сказала ему „нет“! Я просто сказала ему „нет“!» «Милочка, что с вами?» «Я ждала этого дня всю жизнь!.. И вдруг растерялась и сказала „нет“!» «Успокойтесь, расскажите все по порядку!» «Он позвонил и спросил: „Это прачечная?“».

И снова ржание, но на этот раз не такое громкое, как в первый раз. Всё-таки народ уже научен горьким опытом и заранее приготовился смеяться не во весь голос. Ну хоть немного расслабились.

А тем временем из комнаты ожидания выдёргивали одного артиста за другим. Выступали и возвращались назад – Василий Фёдорович строго-настрого предупредил, чтобы не разбегались, после концерта, возможно, подойдут пообщаться Демичев и сам Бобков. Не факт, но Демичев перед мероприятием намекал на вероятность такого хода. Вот и Ножкин с семиструнной гитарой наперевес отправился выступать. Правда, аккомпанирует перебором себе артист только в заходе, дальше вступает оркестр. За ним на сцену отправляется Ненашева, даже здесь слышно её контральто.

– Варченко, за мной!

Фух, ну, с Богом! Поджилки, честно говоря, трясутся, не без этого, главное, чтобы с голосом всё было в порядке.

– А сейчас, – услышал я голос Моргуновой, – на сцену выйдет молодой, но уже успевший зарекомендовать себя не только как исполнитель, но и автор ставших популярными песен Максим Варченко!

Аплодисменты, и я, думая, что могла бы и про мои писательские потуги упомянуть, на негнущихся ногах вышагиваю из-за кулис на сцену. По пути беру в руки протянутую одним из оркестрантов с волочащимся за ней шнуром акустическую гитару. Жмурясь от слепящего света прожектора, встаю перед микрофоном, пытаясь безуспешно разглядеть зрителей. Справа правительственная ложа, вот там можно разглядеть, что сидят люди, но всё равно лиц не видно. На репетиции со светом не экспериментировали, блин, неужто всех так слепят или только меня одного за какие-то грехи?

– Добрый вечер! – приветствую я собравшихся.

Мой усиленный динамиками голос отражается от стен огромного зала и возвращается обратно. Сценическими мониторы, такое ощущение, даже не подключены, но я понимаю, что это, скорее всего, мне так просто кажется на фоне волнения.

– Уже более тридцати лет назад отгремели взрывы унесшей десятки миллионов жизней войны, но мы всегда будем помнить, какой ценой досталась советскому народу эта победа. Дорогие ветераны, от лица молодого поколения позвольте заверить, что мы всегда будем помнить, кто подарил нам мирное небо над головой. И мы приложим все силы, чтобы быть достойными памяти павших. Здоровья вам, счастья! С Днём Победы!

Эта небольшая речь, сорвавшая овации зала, стала экспромтом… Вернее, почти экспромтом. На репетиции я должен был ограничиться фразой «Добрый вечер!», ею и ограничился. А сегодня с утра меня торкнуло, фиг ли я не могу поздравить ветеранов своими словами? Ну и придумал небольшую речь, чтобы можно было её без труда запомнить. Судя по аплодисментам, зрителям, подавляющее большинство которых составляли как раз ветераны, вроде как понравилось.

Что ж, а теперь непосредственно песня. Проигрыш на акустике, и вместе со словами вступили остальные аккомпанирующие музыканты. Пел я, закрыв глаза, потому что свет так и слепил, аж до слёз. Хотя, быть может, слёзы на глазах выступали от охвативших меня эмоций? Мне кажется, эту уже заезженную для себя вещь я никогда ещё не исполнял столь проникновенно.

Наконец затихает последний аккорд, я всё же открываю глаза и понимаю, что прожектор уже не так слепит, можно разглядеть лица сидящих в зале, и многие, продолжая аплодировать, вытирают кто тыльной стороной ладони, кто носовыми платками увлажнившиеся глаза.

Сбоку, из-за кулис, вижу готовящихся выходить на сцену Брунова и Моргунову. И в этот момент (сам не знаю, как это вышло), произношу:

– Дорогие друзья, дорогие наши ветераны! Недавно я прочитал прекрасное стихотворение поэта-фронтовика Михаила Дудина под названием «Снегири». Вы наверняка многие его знаете. В смысле, и об авторе слышали, и стихотворение читали, – улыбнулся я. – А у меня как-то сама собой родилась мелодия. В итоге получилась песня, которая самому Михаилу Александровичу очень понравилась. И хоть она и не была запланирована к исполнению в рамках этого праздничного концерта, позвольте мне для вас её исполнить.

Зал в едином порыве зааплодировал и, не обращая внимания на жесты Брунова и Шароева, отчаянно жестикулировавших в мой адрес в проходе между кулис, я тронул струны и запел:

Это память опя-я-ять, от зари до зари

Беспокойно листает страницы-ы

И мне снятся всю ночь на снегу снегири,

В белом инее красные птицы-ы-ы.

И, набрав в лёгкие воздуха, выдал припев:

Белый полдень стоит над Вороньей гор-о-о-ой,

Где оглохла зима от обстрела,

Где на рваную землю, на снег голубо-о-ой,

Снегириная стая слете-е-ла-а

Где на рваную землю, на снег голубо-о-ой,

Снегириная стая слете-е-ла-а!

Когда закончил, в зале несколько секунд стояла мёртвая тишина, вдруг в одно мгновение, словно по команде, взорвавшаяся аплодисментами. Чувствуя, как сердце того и гляди выскочит из груди, я поклонился, собираясь вернуть гитару её владельцу, но кто-то крикнул «бис», и тут же зал подхватил: «Бис! Бис! Бис!», а хлопки приняли синхронный характер. Даже сидящие в правительственной ложе хлопали в такт. Я посмотрел на хватавшегося за голову Шароева и, пожав плечами, произнёс в микрофон:

– Я очень рад, что песня вам понравилась. Жаль, что приходится выбиваться из графика концерта, но раз уж вы просите – готов исполнить на «бис».

Когда несколько минут спустя под объявление ведущих об антракте я шагнул за кулисы, причём намеренно с противоположной от Шароева стороны, на меня коршуном налетел Василий Фёдорович.

– Варченко, вы что себе позволяете?!

– Послушайте, – не выдержал я, – моё выступление всё равно финальное в первом отделении, так что я особо никого из артистов не задерживал. К тому же концерт идёт в записи. Если кого-то что-то не устроит или не совпадёт хронометраж – моё выступление можно легко вырезать. В конце концов, всем в зале понравилось, вон как собравшиеся аплодировали.

Замминистра, собираясь выдать очередную порцию возмущения, поперхнулся. Несколько секунд ему понадобилось, прежде чем, семеня за мной следом, он произнёс:

– Вы и так уже своими анекдотами пытались разложить заслуженных и народных артистов. Предупреждаю, это вам так просто с рук не сойдёт!

Да и плевать я хотел. После выступления мною овладели одновременно эйфория и безразличие, и какой-то заместитель министра представлялся мне сейчас насекомым, которого легко можно пришлёпнуть тапком. Хотя не выдержал, высказал:

– Послушайте, уважаемый… Вы же вроде взрослый человек, заместитель министра. Неужели не видели, как Генеральный секретарь вместе с вашим непосредственным начальником аплодировали мне так, что, наверное, ладони себе отбили? Вам же потом благодарность объявят за этот экспромт. Так что как следует подумайте, прежде чем разбрасываться угрозами.

Василий Фёдорович смутился, но тут же, видимо, моментально просчитав в уме ходы, осклабился:

– А вы далеко пойдёте, молодой человек.

В комнате ожидания меня встретили любопытствующие взгляды старших коллег по цеху.

– Ну как? – встретил меня вопросом Богатиков. – Ты что-то как долго задержался.

Я вкратце пересказал итоги своего выступления.

– Может мне тоже что-нибудь экспромтом исполнить? – задумчиво произнёс Магомаев. – Нет, всё же не дерзну. Тебе, молодому, терять нечего, а нам, старикам, рисковать не с руки.

– Какой же ты старик? – хмыкнул Утёсов. – Вот доживёшь до моих лет, тогда и скажешь, что старик, а пока ты ещё пацан.

Магомаев покраснел, но в этот момент вошёл Василий Фёдорович, пробурчавший, что сейчас нас накормят. И впрямь вскоре появились две девушки. В руках у одной был поднос с горой бутербродов с копчёной колбасой и сыром, а у другой на подносе высились два десятка стаканов с чаем. Как она их только донесла, бедная, даже не расплескав!

– Сейчас ещё принесём, – пообещала она.

Действительно, вскоре на столе появились ещё два таких же подноса с бутербродами и чаем. К тому времени не только я, многие похватали бутерброды и вовсю их хомячили, запивая немного остывшим, и при этом очень сладким чаем. Утоление голода способствовало поднятию морального духа, к тому же финал концерта был не за горами. Да и туалет под боком, в это маленькое помещение я тоже однажды заглянул, подвившись, как народные и заслуженные из числа сильной половины артистов умудряются промахиваться, забрызгав весь пол вокруг унитаза. Ну хотя бы стульчак поднимали, оставив его незамаранным.

Однако же, всё когда-нибудь заканчивается, закончился и праздничный концерт. Как только в дверях появился Василий Фёдорович, взоры всех присутствующих тут же обратились к нему.

– Ну что, мы свободны или ещё что-то ожидается? – усталым голосом поинтересовался Утёсов.

– Ожидается, – кивнул замминистра. – С вами сейчас будет общаться товарищ Бобков. Прошу следовать за мной.

Василий Фёдорович не стал подобно Моисею водить нас 40 лет по пустыне, мы уже вскоре оказались в большом помещении, на двери которого красовалась табличка «Зал приёмов». Конечно, не Георгиевский зал Кремля, но достаточно солидно для первого лица государства.

Рядом с Бобковым, чьё лицо по сравнению с портретами на праздничных транспарантах было не таким гладким, стоял Демичев, а чуть позади в сером, тщательно выглаженном костюме… Я даже сначала не поверил своим глазам, мне захотелось их протереть или ущипнуть себя. Может, просто очень похожий на него человек?.. Однако, когда Сергей Борисович улыбнулся мне уголками губ, я понял, что это не глюк.

В ответ тоже выдавил из себя кривую улыбку, но дальше удивляться было некогда – Бобков принялся жать нам руки. Причём и артистам, и артисткам, последним, правда, как я заметил, куда нежнее.

– Спасибо, товарищи, за выступление! Спасибо! Спасибо за выступление… А ваш номер с исполненной экспромтом песней, товарищ Варченко, мне понравился. Приятно познакомиться с молодым дарованием!

Демичев следом за ним тоже жал нам руки, повторяя, как попугай, слова благодарности. – Здорово выступили, душевно, – подытожил Филипп Денисович. – А как вообще живёт наша творческая интеллигенция? Есть какие-то пожелания, просьбы?

– Хорошо живёт, товарищ Генеральный секретарь, – угодливо улыбнулся Демичев.

– Что ж вы, Пётр Нилович, за всех отвечаете? Неужто о каждом всё знаете?

– Работа такая, – развёл руки Демичев, всё так же улыбаясь.

– А я вот, руководя 5-м отделом, тоже по долгу службы многое знал о многих… хм… представителях творческой интеллигенции.

И обвёл собравшихся взглядом с хитрым прищуром, как бы говорившим: «Всё про вас, шельмы, знаю, за каждым из вас грешки водятся». И тем более удивительно, что в этот момент вперёд с решительным видом выступил Евтушенко.

– Есть просьба, товарищ Генеральный секретарь партии. Нельзя ли ускорить процесс выхода из печати сборника моих стихов «Сварка взрывом»?

– А что, задерживают? – повернулся Бобков к Демичеву, лицо которого начало принимать свекольный оттенок.

– Я таких подробностей не знаю, ко мне с подобными просьбами товарищ Евтушенко не обращался. Но могу заверить, что сборники стихов Евгения Александровича выходят из печати ежегодно, таким темпам может позавидовать любой маститый поэт.

– Ладно, разберёмся, – сказал генсек. – Больше просьб не имеется? Ещё раз, товарищи, спасибо за выступление, уверен, Пётр Нилович изыщет способ, как вас отметить.

– Да что там, уже одно участие в таком мероприятии дорогого стоит, – улыбнулся Моисеев.

И то верно, многие готовы были бы заплатить за то, чтобы стать участником правительственного, да ещё и телевизионного концерта, и заплатить немалые деньги. Думаю, вздумай организаторы концерта устроить аукцион – они бы просто озолотились. В моём будущем так и было. Конечно, вряд ли на правительственных концертах, но в телевизор в лихие 90-е, да и в нулевые попадали частенько за бабло или через постель, о чём то и дело трубили в своих расследованиях «жёлтые» СМИ.

– Что ж, творческих вам успехов! С наступающим Днём Победы!

– Спасибо! С праздником! И вам удачи на новом посту! – послышалось вразнобой от артистов, довольных, что всё это наконец закончилось.

Василий Фёдорович кивком головы показал на выход, куда мы и потянулись. Шёл по коридору, а в голове сидела мысль о Козыреве; неужто он так поднялся, что теперь при самом генеральном секретаре?

– Варченко, – услышал я оклик замминистра. – Вернитесь, с вами хочет пообщаться Пётр Нилович.

Вот гад! В смысле, этот Василий Фёдорович. Ещё и злорадства в голос добавил. Поймав сочувствующий взгляд Богатикова, я грустно вздохнул и поплёлся обратно.

Бобков о чём-то общался с Демичевым, а при моём появлении попрощался с ним, пожав тому руку. Министр культуры двинулся в мою сторону, и я невольно подобрался, но он, кинув на меня настороженный взгляд, прошёл мимо, к выходу, захватив с собой и растерявшегося замминистра.

Не понял… Я дёрнулся было следом, но в этот момент подошедший Сергей Борисович взял меня под локоток.

– Это Филипп Денисович хотел с тобой пообщаться, Демичев был предлогом, чтобы не смущать других артистов, – сказал он, подталкивая меня к Генеральному секретарю ЦК КПСС.

Вот оно что! Гляди-ка, конспираторы… Тем временем и Бобков шагнул мне навстречу. Его словно бы оценивающий взгляд заставил меня слегка смутиться, но я тут же себя одёрнул: Макс, не ссать и шашки наголо! Если бы мне что-то угрожало, Козырев не выглядел бы таким спокойным и даже, я бы сказал, добродушным.

– Ну что, путешественник во времени, – протягивая руку, улыбнулся Филипп Денисович, – давай, что ли, знакомиться заново.

Глава 3

Общались мы с ним не здесь. Прошли следом за Козыревым в небольшое помещение с низеньким столиком и парой кресел. Сергей Борисович с разрешения Бобкова нас покинул, а мы с новоиспечённым Генеральным секретарём ЦК КПСС расположились в креслах. На столе – бутылка «Боржоми» и два стакана, рядом лежит открывашка.

В том, что где-то здесь спрятан миниатюрный микрофон, через который ведётся запись нашего разговора, я более чем уверен. На месте Бобкова я именно так и проступил бы.

– Мне концерт очень понравился, – начал Филипп Денисович, откидываясь на спинку кресла и сплетя пальцы на животе. – И твоё выступление, без дураков, даже меня заставило потянуться за носовым платком.

– Спасибо, приятно такое слышать, – скромно потупился я, чувствуя, как предательски зардели уши.

И тут же лицо собеседника приняло весьма сосредоточенное выражение.

– А теперь к делу, Максим. Беседа у нас будет долгой и обстоятельной. Надеюсь, ты не слишком торопишься?

– Для вас время у меня всегда есть, – насколько можно искренне улыбнулся я. – Филипп Денисович, а можно вопрос?

– Смотря какой.

– Сергей Борисович, он при вас в каком качестве?

– Козырев? Теперь он исполняет обязанности моего помощника, своего рода адъютант, если оперировать армейскими понятиями. А что?

– Значит, в Пензе он уже не появится… Думаю вот, через кого мне теперь держать связь, с кем встречаться на конспиративной квартире…

– Ну уж с этим как-нибудь разберёмся, – хмыкнул собеседник. – Да и ты, думаю, не планируешь всю жизнь в Пензе жить, верно?

– Есть такое, после училища собирался поступать в Литературный институт, а там, глядишь, и впрямь в столицу переберусь. Хотя недаром говорится, что человек предполагает, а Бог располагает.

– Главное – обозначить цель и планомерно стремиться к её достижению, – философски заметил Бобков. – А пока мне знаешь что, хотелось бы услышать от тебя лично историю твоего… хм… перемещения во времени.

Всё-таки сомневается, понял я. Но я могу ему повторить лишь то, что когда-то рассказывал Козыреву. Может быть, надеется, что я начну, так сказать, путаться в показаниях и тем самым себя дискредитирую в его глазах? Ха, правду, какой бы тяжёлой она ни было, уважаемый Филипп Денисович, говорить легко, потому что ничего не нужно придумывать. Вот только о ловце я и ему рассказывать не собирался: ещё, чего доброго, решит, что у меня шарики за ролики едут, и распорядится отправить в соответствующее учреждение. С другой стороны, у него же есть на руках свидетельства моего «ясновидения», когда предсказанные мною события сбывались, так что на его месте я бы к словам сидящего напротив молодого человека относился со всей серьёзностью.

– Что ж, для начала представлюсь: Максим Борисович Варченко, по паспорту мне 17 лет, реально же я прожил… Хех, что-то к старости память подводить начала… В общем, когда 1 сентября 1977 года я проснулся в этом теле, мне тому было 58 лет.

Бобков кивнул, мол, продолжай.

– Перенос случился во сне, поэтому для меня и самого загадка, как и почему это произошло. Уснул в 58 лет – проснулся в 15. Какое-то время ушло на адаптацию, прежде всего психологического состояния, хотя и физически сначала трудно было привыкнуть, что ростом я пониже, а руки и ноги короче, да и растительность на теле и лице отсутствует… В общем, через день-другой я ощущал себя вполне неплохо, и мне, чего уж скрывать, понравилось в моём новом-старом теле. Нигде не покалывает, не болит, суставы крепкие, мышцы… Учитывая, что я ходил в секцию бокса, в этой реальности взялся за себя как следует в плане физического развития. В прежней жизни подросток Максим Варченко страдал от немного лишнего веса, но не имел силы воли как следует за себя взяться. В этой, мне кажется, мои физические параметры приведены в гармоничное состояние.

– Соглашусь, выглядишь ты атлетически сложенным молодым человеком.

– Спасибо! Но это заслуга прежде всего меня, 58-летнего, которому судьба дала второй шанс прожить свою жизнь заново. А заодно и кое-что изменить в течении исторических процессов.

– И у тебя это неплохо получается…

– Ещё раз спасибо, Филипп Денисович! Надеюсь, в этой реальности не случится ввода наших войск в Афганистан, не будет более 15 000 погибших и десятков тысяч раненых, не будет ребят с поствоенным синдромом. Хочу верить, что Олимпиада в Москве не подвергнется бойкоту, и что шейхи не станут снижать цены на нефть.

– Я тоже на это очень надеюсь, хотя сам, конечно, до того, как ознакомился с твоим отчётом, не мог представить, что мы ввяжемся в этот конфликт, который станет для нас тем же, чем для американцев стал Вьетнам… Скажи, а ты скучаешь по своей прежней жизни, из которой тебя закинуло в своё молодое тело? – неожиданно спросил он.

– Честно? Почти нет, разве что по некоторым вещам типа компьютера с интернетом и мобильного телефона. Они намного облегчат жизнь будущих поколений, хотя, с другой стороны, все эти гаджеты – то есть технологичные вещи будущего – несут в себе порой вред для психического и физического здоровья.

– Каким образом?

– От постоянного сидения за компьютером, например, развивается сколиоз, атрофия мышц, ухудшается зрение… Я вот последние годы, уже «заработав» себе на очки, мучился от так называемого «тоннельного синдрома». Как-нибудь потом объясню, что это такое, не хочу уводить беседу в сторону. Мобильные телефоны тоже стали своего рода мини-компьютерами, подрастающее поколение часами пялится в экраны смартфонов, засев в соцсетях, не замечая, что настоящая жизнь проходит мимо.

– Что такое социальные сети, я помню из предоставленного мне отчёта.

– Прекрасно, значит, обойдёмся без экскурса вглубь темы… В любом случае рано или поздно наступит век компьютеризации, и здесь нам нельзя отставать от Запада. Я не технарь, собрать компьютер на коленке не смогу, поэтому нам придётся внедрять промышленный шпионаж, закупать передовые технологии, скупать акции компаний, которые станут впоследствии китами в сфере информационных технологий.

Я замолчал, ожидая реакции собеседника, но генсек лишь молча кивнул, мол, продолжай. Не знаю, может быть, они вовсю уже над этим работают?

– Кстати, можно было бы попробовать начать выпускать компьютеры на базе нашего пензенского НИИВТ, я когда-то случайно познакомился с супружеской четой – муж работает начальником отдела, а жена старшим лаборантом – и у нас на кухне под чаёк получился вполне продуктивный разговор про компьютерные технологии.

– НИИВТ, это, я так понимаю, какой-то институт?

– Да, научно-исследовательский институт вычислительной техники.

– А как фамилия этих твоих знакомых оттуда?

– Ох, дайте вспомнить… Вспомнил! Пузырёвы, Олег Викторович и Изольда Георгиевна. Так что, Филипп Денисович, настоятельно советую обратить внимание на развитие компьютерной техники и интернета. За ними будущее. Американцы уже с конца 60-х ведут работы в этом направлении, а в 1984 году Национальный научный фонд США создаст сеть, не помню её названия, которая выведет возможность передачи данных на новый уровень. А в конце 80-х английский учёный – опять же, не помню его фамилии – предложит концепцию Всемирной паутины в том виде, который станет образцом на десятилетия вперёд.

– Хорошо, твоя информация, уверен, нам пригодится.

Он потянулся к бутылке, взял открывашку, поддел пробку, из-под которой раздалось тихое шипение, и плеснул минералки в свой и мой стаканы. Я с удовольствием сделал пару глотков, хотя и не очень любил «Боржоми» за характерный привкус.

– Однако за забором из высоких технологий не следует забывать о нуждах простых людей, – вздохнул я. – С промышленными товарами у нас просто беда. Стиральную машинку, телевизор, холодильник так просто не купишь, невзирая даже на приличные цены. Да что там холодильник!.. За теми же финскими сапогами выстраиваются порой километровые очереди, потому что отечественные никому даром не нужны.

– Это я всё знаю, Максим, и про холодильники, и про сапоги… С отчётом Сергея Борисовича, записанного с твоих слов, детально ознакомился ещё год назад. Не всё сразу, Максим, не всё сразу… Кстати, ничего, что я на «ты» и без отчества?

Я улыбнулся, махнув рукой:

– Ничего, Филипп Денисович, я уже привык.

– Ну и ладно, – улыбнулся он в ответ. – Так вот, сам посуди, прежде всего должна быть основа, крепкий фундамент, а это именно тяжёлое машиностроение, космическая отрасль и армия. А там уже, когда высвободятся ресурсы, можно всерьёз взяться и за товары массового потребления. Да мы и так их выпускаем, правда, качество не всегда надлежащее, это я признаю, но на то и ОТК, чтобы следить за качеством выпускаемой продукции.

– Так я в том смысле, что очень уж кондовые вещи у нас делают. Я ведь и об этом упоминал в своём отчёте Сергею Борисовичу. Почему в 90-е годы в моей истории старые предприятия фактически рассыпались? Они не были никому нужны, потому что делали зачастую барахло: некрасивую одежду, тоскливую обувь, неподъемные портативные магнитофоны. И когда рынок открыли для иностранных товаров, то выяснилось, что продукция отечественных предприятий не нужна даже российскому народу, который сам же её и произвёл. Взять ту же обувь с нашей Кузнецкой обувной фабрики… Согласен, сносу нет этим ботинкам, да и натуральная кожа, опять же… Но фасон – это что-то ужасное. Словно кирзовые сапоги для армии – всё делается под копирку, никакого разнообразия. Хоть бы ради эксперимента дизайнеров из Италии пригласили.

– Приглашение иностранных специалистов стоит денег, и немалых.

– Так ведь сторицей окупится! Вон, наш Мясников, второй секретарь обкома, внял моей идее построить в Пензе первую в СССР пиццерию, пригласил как раз итальянских специалистов. Так затраты окупились, наверное, через неделю работы.

– Верю, – кивнул Бобков.

– А ещё я ему посоветовал начать на нашей швейной фабрике производство джинсов, это вообще золотое дно! Доходы будут исчисляться тысячами процентов, если, конечно, джинсы станем шить приличного качества.

– И что ваш Мясников?

– Ну, если учитывать, что моя идея с пиццей нашла в его душе такой сильный отклик, что не прошло и нескольких месяцев, как в городе открылась пиццерия, то надеюсь, и относительно джинсов произойдёт нечто похожее. А уж если вы лично ему позвоните, или хотя бы Ермину, чтобы не обижать нашего первого секретаря прыжками через его голову, то я уверен в успехе предприятия практически на сто процентов.

– Экий ты оптимист, – не удержался от улыбки Бобков. – Ладно, и это тоже возьму на заметку.

– Раз уж пошла такая пьянка, не могу не затронуть тему автомобилестроения. Сам я ни разу не автолюбитель, но за своих сограждан душа болит. Потому что не только наш автопром давно топчется на месте, но и лозунг из «Золотого телёнка», гласящий, что автомобиль не роскошь, а средство передвижения, увы, в СССР не актуален. Я изучал в своё время этот вопрос, так вот наши «Жигули 2101» в пересчёте на доллары равнялись крутому американскому спорткару «Chevrolet Corvette Stingray». А «ГАЗ 24», он же «Волга», в пересчёте на марки ненамного дешевле «Mercedes-Benz W116» представительского класса. Нашему квалифицированному рабочему на те же «Жигули» копить нужно не меньше двух, а то и трёх лет, а инженеру с зарплатой в 120 рублей – лет пять-шесть. А американскому рабочему хватит нескольких месяцев, и вот он уже обладатель вполне приличного авто, которое на порядок круче наших «Жигулей».

Я выдохнул и, пользуясь тем, что Бобков меня по-прежнему весь внимание, продолжил:

– Даже став обладателем заветного автотранспортного средства, рано радоваться. Это только наша элита ездит на собранных по спецзаказу, прошу прощения, членовозах с обслуживанием в спецгаражах, тогда как простые граждане больше проводят времени под машинами, нежели в них. Недаром отечественные автомобили в народе прозвали ведром с гайками. Что мешает нам делать такие же качественнее и красивые машины, как в ФРГ, Италии, Японии или США? Там люди, занятые в производстве автомобилей, держатся за свои места, потому что им хорошо платят. Нашему рабочему – лишь бы смену отработать, а чего он там наработал – его мало волнует. Ну сломается какая-нибудь деталь не через сто тысяч километров пробега, а через тысячу, так с него взятки гладки. А в Америке за это моментально на автопроизводителя подали бы огромный иск. Поэтому их ОТК ни в какое сравнение с нашим не идёт, они прекрасно понимают, чем рискуют.

Я замолчал, ожидая хоть какой-то реакции от собеседника. Филипп Денисович, покусывая нижнюю губу и глядя на полупустую бутылку минеральной воды, тоже молчал. Наконец поднял взгляд на меня и, чуть заметно вздохнув, изрёк:

– Знаешь, Максим, а я ведь тоже об этом думал, и не раз. Вот именно о том, почему у них там, на загнивающем Западе, чуть ли не каждый второй имеет автомобиль, а у нас хорошо если сотый… Да и то, как ты верно сказал, машины нельзя сравнивать ни по качеству, ни по дизайну, действительно ведро с гайками. Послевоенная разруха, конечно сказалась на нашей экономике. В отличие от Соединённых Штатов, на территории которых больше ста лет не проходило военных действий, нам пришлось пережить Первую мировую, Гражданскую, нападение фашисткой Германии… И каждый раз приходилось восстанавливаться после разрухи. Только тридцать с небольшим лет в мире живём, и то успехи налицо. Заводы и фабрики работают, космически корабли в космос летают, а наша армия – одна из сильнейших… Да что там, сильнейшая в мире! О людях заботимся, образование и медицина у нас бесплатные… Но ведь действительно, уже в 60-е могли начать выпускать качественные автомобили. Так что теперь, и автозаводы отдать в частные руки?

– Не вариант, – вздохнул я. – Конечно, есть у нас подпольные миллионеры, и вы это прекрасно знаете. Те же цеховики, которых в Грузии, к примеру, пруд пруди. Правда, как только этот «подпольщик» принесёт свой миллион, сразу же возникнут вопросы, откуда он у него взялся… По идее, конечно, реконструкцию должно взять государство в свои руки, но только те, кто этим займётся конкретно, должны иметь на руках полный карт-бланш. И само собой, это должны быть настоящие профи в деле автомобилестроения, но при этом не закоснелые ветераны, а молодые фанаты с пачкой новый идей подмышкой. А лучший вариант для начала, на мой взгляд – совместное предприятие. И не только в автомобилестроении… Но раз уж мы сейчас говорим о машинах, то в моём будущем на территории России такие СП клепали немецкие, американские, японские, чешские машины… А тут нужно собирать свои автомобили.

– На базе уже действующего автопредприятия?

– Вообще-то да, так и легче, и быстрее, чем что-то заново строить. Действующие автогиганты типа Волжского, Горьковского или Камского автозаводов предлагаю не трогать. Пусть полем для эксперимента станет, скажем, какой-нибудь Луцкий автозавод. Или Запорожский… Их «ЛуАЗы» и «ЗаЗы» – сплошное недоразумение. Опять же, затраты окупятся, пусть и не так быстро, как в случае с пиццерией, но окупятся однозначно.

– И сколько же будут стоить такие машины, ты не подумал?

– Филипп Денисович, пусть выйдет подороже, и кстати не факт, что прямо уж так сильно, но зато мы получим автомобиль совершенно другого уровня. Изменить дизайн, улучшить коробку передач, ходовую, салон, воткнуть в приборную панель нормальную магнитолу… Если даже за «Волгами» у нас очередь на несколько лет вперёд, то и эти расхватают за милую душу. А там, глядишь, и на международный уровень выйдем.

«Васюки становятся центром всего мира, а потом и всей вселенной», – мелькнула вдруг в голове фраза Остапа Бендера, и я едва не прыснул, но хорошо, что сдержался.

– Бог с ними, с подпольными миллионерами, по таким серьёзным покупкам их, кстати, можно будет и отследить. Однако же можно машины в кредит отпускать, верно? За автокредитами будущее. Но к автомобилям нужен и соответствующий сервис. Потребуется больше автозаправок, которые никоим образом нельзя отдавать в частные руки. Сырую нефть перестать гнать на запад, самим строить нефтепереработку и обеспечивать топливом прежде всего жителей СССР. Увеличить число станций техобслуживания. Либо сами автозаводы в обязательном порядке расширяют сеть сервисов, либо частники открывают мастерские и шиномонтажки. Увеличение автомобилей повлечёт за собой дефицит парковочных мест, так что вопрос с автостоянками тоже следует крепко обдумать. Ну и, конечно, дороги… Дорогой на Руси называют место, где хотят проехать, а чуть отъехал от Москвы – дорожное полотно словно после бомбёжки. В этом плане можно взаимодействовать с немцами, а их автобаны взять за образец скоростных магистралей.

– М-да, дураки и дороги, как сказал классик – две наших больших беды, – вздохнул Бобков.

– А система кредитования, к слову, была бы востребована в жилищном и дачном строительстве. И ещё я как-то слышал, что в нашей стране существует порочная практика указывать дачникам, какой высоты можно строить дом и что сажать на участке. Это вообще, простите меня, какой-то бред.

– У тебя точно нет экономического образования? – приподнял он бровь.

– Уверяю вас, у меня в той жизни были только один диплом – помощника машиниста электровоза. Филипп Денисович, всё это лишь мои умозрительные заключения, я в этом вопросе, если честно, дилетант. Обратитесь за помощью к молодым, деятельным экономистам, а на закосневшим мастодонтам ещё сталинской эпохи. Пусть они вам сделают все выкладки, и вы сами увидите, реально ли подобное в перспективе.

– А сам кого-то из молодых и талантливых экономистов можешь посоветовать?

– Хм, задали вы вопрос… Помню, когда-то читал, что Андропов в начале 80-х пришел к необходимости ковать новые кадры экономистов, что называется с нуля. В СССР готовить экономистов было некому, и он пошел проверенным путем: раз специалистов нет и внутри страны их некому воспитать, значит, надо обучать их за пределами страны, на основе иностранного опыта. По замыслу Андропова, новые экономисты должны были впитать в себя эффективные рыночные механизмы и ценности, самостоятельно отбросив шелуху прямых провокаций, нацеленных на подрыв национальных интересов СССР, и в целом все неприемлемое. В принципе, некоторые ходы ныне покойного главы КГБ носили вполне разумный характер. Правда, кое-кого из этих молодых специалистов, которые проходили обучение в Международном институте прикладного системного анализа в Вене, позднее я бы поставил к стенке.

– Кого именно?

– Я их фамилии упоминал в отчёте Сергею Борисовичу: это Чубайс, Гайдар и Авен. Хотя Егор Гайдар, кажется, попал в этот список уже после смерти Андропова. Тут имеет место быть и ошибка самого Юрия Владимировича, который отбирал их именно за соответствующие склонности: чтобы ими было легко манипулировать всегда, на любых, сколь угодно высоких постах, даже если власть КПСС рухнет, и в стране останется только КГБ. Кстати, в 1970-м, если не ошибаюсь, академик Татьяна Заславская обнародовала доклад, который был тут же засекречен…

– «О совершенствовании социалистических производственных отношений и задачах экономической социологии», – процитировал Бобков. – Я ознакомился в своё время с этим докладом. В нём утверждалось, что существовавший советский хозяйственный механизм бесперспективен, что СССР находится в преддверии социального и экономического кризиса, и необходима кардинальная перестройка социально-экономических отношений. На Западе он был известен как «Новосибирский манифест».

– Прекрасно, что вы его читали, тем более что я ознакомился с ним лишь поверхностно, когда готовил материал к своей книге про попаданца как раз в так называемую эпоху застоя.

– Попаданца?

– Да, это такой неологизм из моего будущего, обозначает путешественника во времени… Так, на чём я остановился… Короче говоря, самое основное – это изменение идеологии. Без этого никакие реформы не пройдут. Изменение как внутренней, так и, что очень важно, внешней политики. Нужно понять, что марксизм не догма и как всякая наука должен развиваться исходя из реалий нового времени. Капитализм не стоит на месте, отношение к пролетариату становится чуть ли не партнерским, то есть происходит повышение зарплаты, улучшение условий труда, модернизация производства, социальные гарантии… Нужно прикормить пролетариат так, чтобы тот ни о каких революциях не думал. Отсюда вывод: никакого экспорта революций, поддержек так называемых «братских» компартий. Особенно США, работающей под крышей ЦРУ и сосущей деньги из СССР. Надеюсь, вы в курсе настоящего положения дел, Филипп Денисович?

Тот молча кивнул, по-прежнему не сводя с меня внимательного взгляда.

– Так же это касается братских в кавычках стран Африки, Азии и Латинской Америки. Когда СССР в моей истории развалился, они тут же развернулись на 180 градусов. Моё предложение: необходимо постепенное, плавное снижение финансирования, аренда земли, портов под базы на 100 лет с огромными штрафными санкциями при расторжении договора с их стороны. Деньги, сэкономленные на поддержке братских партий, должны пойти на укрепление россий… тьфу ты, советской экономики.

В этот момент в дверь негромко постучали, она слегка приоткрылась и в образовавшемся проёме появилась голова Козырева.

– Филипп Денисович, может быть, чаю?

– Чаю? А что, можно, разговор-то мы ещё не закончили. Давай, Сергей Борисович, на две персоны.

На подносе помимо стаканов в подстаканниках с тёмно-коричневой дымящейся жидкостью стояли тарелочки с бутербродами, такими же, какими нас угощали в антракте концерта. Я за это время успел снова проголодаться, так что закуска пришлась кстати.

– А ещё, по моему скромному мнению, компартия должна ослабить давление на экономику в целом, – продолжил я, дожевав первый бутерброд. – Главам предприятий необходимо дать больше свобод и избавить их от идеологической нагрузки. Это будет означать, что инициатива и работа ради прибыли поощряются, а фабрики и заводы получат возможность продавать свои товары на рынке. Как сказал Дэн Сяопин: «Неважно, чёрная кошка или белая. Если она может ловить мышей – это хорошая кошка».

– Мне тоже нравится это его изречение, – одобрительно кивнул Бобков.

– Ну так вот, нужно разрешить объединять наши предприятия с зарубежными компаниями – такие слияния станут источником современных технологий и иностранной валюты. Главное – развитие регионов СССР, в которых нужно создавать рабочие места как раз в рамках совместных или модернизированных предприятий. А то в моём будущем все рвались в Москву и Питер, ну или как минимум в крупные города, и глубинка, что называется, накрылась медным тазом. Совет экономической взаимопомощи должен работать как-то по-иному. Нужна интеграция производства.

– Не уверен, что члены Политбюро положительно отнеслись бы к твоим словам насчёт ослабления влияния КПСС…

Он с сожалением посмотрел в опустевший стакан и поставил его на стол.

– К моим – может быть, а к вашим прислушаются. Пресс компартии как-то надо снижать, должно быть строгое разделение исполнительной власти и идеологии. И если уж на то пошло, то в партию далеко не все идут по зову сердца, многие это делают ради карьеры. Поэтому так легко и сжигали свои партбилеты когда поняли после развала страны, что от КПСС плюшек ждать уже не стоит, все привилегии канули в Лету. Куда выгоднее было создать собственный бизнес, а ещё легче приватизировать завод, распродать оборудование и сдавать площади в аренду коммерческим структурам.

Глядя, как раздуваются ноздри генсека, я понимал, что он принимает мои слова близко к сердцу. По-другому, наверное, и быть не могло, на такой пост могут избрать только настоящего патриота, до самого мозга костей. Хотя… Если вспомнить косноязычного Мишу, то даже на таком уровне могут совершаться ошибки.

– Был вариант с ГКЧП – то есть Государственным комитетом по чрезвычайному положению. В марте 1991-го года в СССР был проведен референдум, на котором почти 80 процентов проголосовавших выступили за сохранение Советского Союза. Нужно было арестовать Ельцина и всю его команду, распустить съезд народных депутатов РСФСР. Тем более что оснований для того, чтобы обвинить этот съезд в попытках расчленить страну и совершить государственный переворот, было предостаточно. Вместо этого члены ГКЧП вели себя непоследовательно в отношении Горбачёва, пытались заигрывать с Ельциным, боялись непопулярных решений, что и погубило их запоздалую попытку спасти страну. У них попросту тряслись руки.

– Не нашлось достойного лидера, – глядя мимо меня, стукнул Филипп Денисович ладонью по подлокотнику. – Янаев сейчас возглавляет, как мне доложили, Комитет молодёжных организаций СССР. Не он должен был стоять во главе ГКЧП.

– Надеюсь, в нашей истории до этого не дойдёт, – успокаивающе сказал я. – Помнится, Горбачёв, изначально делавший всё для уничтожения Советского Союза как государства, в своё время затеял референдум, но лишь исключительно для того, чтобы «подвинуть» начавшего стремительно набирать силу и вес Ельцина. Интуитивно чувствуя, что этот его выдвиженец в конечном итоге и сожрёт своего благодетеля, вертелся ужом на горячей сковороде, не желая понимать, что стоявший за спецоперацией по развалу СССР Запад уже поставил не на него, а на беспалого, как на более перспективного из двух Иуд…

Никакие плебисциты не пришлось бы проводить, отреагируй Москва изначально на первые же проявления сепаратизма в республиках. Горбачёв же вместо того, чтобы проявить волю, если нужно – отправить армию – вместо этого он колебался, трясся, мямлил, топтался на месте, прятал голову в песок… А может быть, выполнял чётко намеченную программу, в рамках которой всё как раз шло так, как и нужно?

– Почему же СССР пал, хотя, как ты утверждаешь, подавляющее большинство проголосовало за его сохранение?

– Потому, что карт-бланш на его восстановление оказался в руках тех предателей и изменников Родины, которые категорически не желали его сохранения! Несмотря на то, что Верховный Совет СССР по итогам референдума и с учётом совершенно очевидного результата волеизъявления жителей страны принял ряд решений, дававших союзному руководству возможность для наведения конституционного порядка в государстве, Горбачёв и его клика затеяли бессмысленный и бесперспективный «Новоогаревский процесс», который длился до самой гибели СССР. На деле это было никакое не создание Союза Суверенных Республик, как о том вещал Горбачёв, а самая что ни на есть пустая говорильня, служившая только одной цели – протянуть время. Закончилось всё ГКЧП и Беловежским предательством. На самом деле никаких «непреодолимых предпосылок» для исчезновения с карты мира величайшей державы в реальности не существовало. «Жесточайший экономический кризис» в стране был создан искусственно – окопавшимися в её высшем руководстве предателями и дилетантами.

Бобков, потирая подбородок, вот уже с минуту задумчиво смотрел в окно. Не знаю, вслушивался ли он в мои слова или надеялся на магнитофонную запись, но тему для размышлений я ему подкинул знатную.

Я кашлянул:

– И снова с вашего разрешения акцентирую внимание на коррупции. Вы как человек из системы госбезопасности должны быть осведомлены о её размерах в верхних эшелонах власти – да и не только в верхних, она пронизала всю вертикаль – и теперь у вас, нового лидера государства, на руках все карты.

– Так уж и все?

– А разве нет? К власти пришла силовая структура, тут хочешь не хочешь – прислушаешься к мнению представляющего её человека.

– Ну, у власти у нас всегда был и будет народ, хотя в твоих словах есть доля правды. К силовым структурам, как ты ни скажешь, а особенно к Комитету госбезопасности, всегда было повышенное уважение.

Вкупе со страхом, хотел добавить я, но предпочёл за лучшее промолчать. Вместо этого сказал:

– Касательно элиты… Советую инкогнито или хотя бы внезапно посетить «фабрику смерти № 70», что в Новогиреево. Это больница, если что. У меня там знакомый лежал в неврологии с радикулитом. Жёлтые от мочи простыни, запах которой ничем не выведешь, не перестеленные больные, обшарпанные стены и рамы окон… В общем, полный… хм… трындец. Хотя специалисты и медперсонал вполне себе на мировом уровне, а вот условия… Предлагаю сравнить с ведомственными партийными клиниками и сделать соответствующие выводы.

– Упрёк понятен, устроим проверку, и не только в этой больнице.

– Верю, и заранее говорю спасибо. Только приезжать нужно без предупреждения, а то как в «Ревизоре», устроят вам «потёмкинскую деревню»…

– Ну это само собой, – усмехнулся Бобков.

– По московским магазинам тоже не мешало бы проехаться инкогнито в компании Гришина и, скажем, корреспондента «Правды», чтобы даже охрана не знала, куда вы едете. С одним Сергеем Борисовичем, к примеру, в качестве сопровождения, на обычной «Волге». Уверен, вы для себя откроете много интересного.

– Тут ты меня поддел, давненько ни я, ни жена не выбирались в обычный магазин. Ладно, взял на карандаш.

– Я тут ещё о пенитенциарной системе недавно думал. Она явно нуждается в доработке.

– Что предлагаешь?

– Например, нужно ввести понятие пожизненного заключения. Но только не на зонах. Пусть народное хозяйство поднимают, БАМ достраивают, ГЭС возводят, а лучше АЭС, урановые рудники роют… А вот при ударном труде, если человек осознал и искупил, то лет через десять можно и пересмотреть дело… Если доживёт. Кстати, с ворами в законе тоже нужно что-то делать. Если человек объявляет себя вором в законе (а он по определению обязан это подтвердить), то ему пожизненное – и на стройку. Не хочешь работать – высшая мера.

– Короче говоря, предлагаешь возродить каторгу? – приподнял брови собеседник.

– В каком-то виде, пожалуй, так и есть. Только обставить это дело придётся более цивилизованно. И раз уж мы завели разговор на эту тему, то для Комитета сейчас как раз непаханое поле. Про коррупцию я уже говорил, но пора бы уже всерьёз обратить взор на Кавказ и Среднюю Азию. Там не только коррупция и кумовщина цветут буйным цветом, но и национализм поднимает голову. В моём прошлом, как только Горбачёв со своей Перестройкой ослабил вожжи, так националисты всех мастей повылезали из своих щелей, словно тараканы. Устроили, мать их, парад суверенитетов!

– Горбачёва с его Перестройкой к серьёзным постам теперь и на пушечный выстрел никто не подпустит.

– И это замечательно! А то ведь, как СССР развалился, так и вовсе наши бывшие союзные республики побежали проситься в НАТО. В моей истории на Украине ветераны УНА УНСО с фашистскими наградами на пиджаках стали проводить шествия. Ветеранов войны всячески унижали и даже избивали. В Киеве Московский проспект переименовали в проспект Степана Бандеры… В Прибалтике тоже начнут проходить марши нацистов, в той же Латвии будут отмечать День памяти латышских легионеров, а над ветеранами Великой Отечественной станут устраивать показательные суды как над оккупантами.

Бобков с такой силой скрипнул зубами, что я подумал – если у него вставная челюсть, то он рискует её раскрошить. А она, похоже, была как раз вставная.

– Когда-то я закончил войну в Прибалтике, и твои слова для меня как нож острый по сердцу… Выжигать национализм калёным железом, чтобы другим неповадно было!

И тут же, словно из него вдруг выпустили воздух, как-то обмяк и, словно бы в чём-то перед кем-то оправдываясь, тихо произнёс:

– Никто же не глушит их национальное самосознание на корню, они свободно разговаривают на своём языке, на этом же языке учатся, издают книги. В Москве постоянно проводятся Дни то узбекской, то украинской, то латышской культуры… Все, ну или почти все ведущие посты занимают представители титульной нации! Чего им ещё не хватает?!

– Вопрос сложный, – вздохнул я. – Тем более что примеры в истории трудно найти, у нас после революции возникло многонациональное государство, аналогов которому в мире до этого не было. К каждому народу нужен свой подход. Но при этом подавляющее большинство населения этих субъектов готовы и дальше жить в составе СССР. Особенно это касается среднеазиатских и закавказских республик, экономика которых во многом зависит от «старшего брата». С прибалтами сложнее, но тоже решаемо, если вести грамотную политику в отношении их национального самосознания. Если бы только не паршивые овцы, которые мутят воду на радость нашим недругам из ЦРУ, МИ-6 и прочих моссадов… Я не кровожадный человек, но моё мнение таково, что такую овцу необходимо сразу же резать и пускать на шашлык.

Я выдохнул, бросил жадный взгляд на сиротливо лежавший на тарелке бутерброд с колбасой и сыром, и решил всё же подарить ему жизнь.

– Вообще вы должны знать, какой происходит перекос в распределении государственного бюджета. Практически все республики, кроме РСФСР, Белоруссии и, пожалуй, Украины являются дотационными регионами. И в их республиканские бюджеты вбухиваются миллиарды! То есть вырывается солидный кусок пирога у жителей вышеперечисленных республик, чтобы накормить отстающих.

– Предлагаешь уморить туркменов с казахами голодом?

– Филипп Денисович, тут вопрос сложный. Я ни разу не политик и не экономист, просто даю пищу для размышлений. Думаю, у вас в советниках будет – а скорее всего уже есть – умные головы, которые, обладая соответствующей информацией, смогут сделать верные выводы. И по так называемым братским странам тоже, кстати, пусть подумают. Сами знаете, в странах Варшавского договора не всё гладко, на это я тоже указывал в своём отчёте Сергею Борисовичу. Только за ГДР можно не беспокоиться, хотя, конечно, Берлинскую стену всё равно придётся разрушить, это явный анахронизм. А вот за Польшу тревожно, я уже писал, что там поднимает голову «Солидарность». С её лидерами не стоит либеральничать, и плевать, что там подумает пресловутое мировое сообщество. Мир разделён на два лагеря – социалистический и капиталистический, и для капиталистов мы в любом случае враги. Даже когда СССР развалился на радость америкосам и их подпевалам, и то они каждый раз искали повод, чтобы нам подгадить или как минимум унизить. И мы каждый раз отряхивались и улыбались, мол, бейте ещё, мы за ради дружбы с вами готовы на всё. Только при Путине с нами снова стали считаться… Кстати, вы ведь наверняка его уже ведёте, в смысле, будущего Президента России из моей реальности? Сейчас он, если память не изменяет, работает по линии контрразведки в следственном отделе Управления КГБ СССР по Ленинграду и Ленинградской области.

– Ох и много ты знаешь, порой даже такого, чего не следовало бы знать, – вздохнул Бобков. – Не бойся, ты нам нужен, но прятать тебя в бункер мы не будем, Сергей Борисович за тебя поручился. Да и ты умеешь держать язык за зубами, в чём мы не раз имели возможность убедиться. А что касается Путина, естественно, такие люди достойны нашего повышенного внимания. В этом году от должен пройти обучение на шестимесячных курсах переподготовки в Высшей школе КГБ, и вернуться в Ленинград. Пусть пока с ним всё идёт так, как шло в твоей истории, не будем трогать человека раньше времени.

Может быть, на Путина они особо и не рассчитывают. Тот пригодился в моей реальности, и то был выдвинут кланом силовиков при поддержке крупного бизнеса в лице своих старых соратников типа Ротенберга. Не подошла бы его кандидатура – выдвинули бы другого. А в этой ветви Вселенной, учитывая, что история уже пошла по другому пути, вполне могут обойтись и без Владимира Владимировича.

Интересно, если бы я встретил нынешнего Путина и рассказал ему, какую головокружительную карьеру он совершил в моём варианте истории – поверил бы? Даже если бы мне удалось ему доказать, что я действительно прибыл из будущего? А если поверил бы, то всю жизнь мучился бы, что в этой реальности ему уже не достичь таких высот. Нет, я бы ему такого не сказал, да и у тех, кто в курсе его успехов в параллельной реальности, надеюсь, хватит ума не проболтаться.

– В комсомоле тоже многое надо менять, – нарушил я молчание. – Работа с молодежью ведётся во многих случаях поверхностно, для галочки, а в комсомол вообще загоняют всех скопом. ВЛКСМ должен стать элитной организацией, куда попадают самые достойные, а не двоечники и хулиганы и, что ещё страшнее, карьеристы.

– Хм, ну, критиковать все горазды, а ты вот попробуй сам предложить что-то в плане работы с молодёжью.

– А что, и предложу, дайте только срок, всё-таки нужно посидеть, подумать, что и как.

– Никто тебя не торопит, работай… Кстати, читал я твои размышления по поводу диссидентов, – между тем сменил тему Бобков. – И в целом согласен, пусть они, как ты написал, едут куда хотят и своим западным кураторам мозг выносят. С «богемой» тоже всё понятно, ни к чему нам побеги всяких танцоров. Представителей богоизбранного народа, желающих отправиться на историческую родину, мы также не удерживаем.

– Это правильно, только кое-кого надо бы всё же придержать. Я имею в виду учёных и прочую техническую интеллигенцию. А то вместе с мозгами утекут и знания, которые могут иметь ценность для нашей страны, в том числе для её безопасности. В идеале нужно создать им такие условия для научно-практической деятельности, чтобы не думали об отъезде. Вообще «утечка мозгов» на Запад в моей реальности происходила, можно сказать, в промышленных масштабах. «Железный занавес», на мой взгляд, всё же придётся приподнимать, если мы планируем в экономической сфере расширять взаимодействие с западными компаниями. Но делать это аккуратно, без резких телодвижений.

Бобков закинул ногу на ногу, задумчиво глядя на меня исподлобья. Ну пусть глядит, от меня не убудет. Моё дело – дать пищу для размышлений, а там пусть думают, что и в какую сторону менять.

– Да, насчёт кооперативного движения… Я там тоже писал, вы читали? Ещё раз повторюсь, можно разрешить разного рода мастерским и работникам службы быта работать в частном порядке, организовывать на селе частные фермерские хозяйства, лишь бы это не было связано с нефтью, газом, алмазами и прочими ресурсами, которые должно контролировать государство. Если будут реконструированы те же швейные комбинаты по западному образцу, то надобность в пошивочных цехах сама по себе отпадёт. Разве что авторские ателье сумеют найти покупателей. Но не забыть закрепить на законодательном уровне невозможность приватизации государственных предприятий, под коими подразумеваются заводы и фабрики. Чем это обернулась в моей истории – я, увы, прекрасно помню.

– М-да, если бы у нас каждый помощник машиниста так рассуждал, как рассуждаешь ты…

Бобков усмехнулся, покрутив головой.

– Да какой я помощника машиниста! Перед армией успел несколько месяцев покататься… Просто это знания будущего, прочитанные когда-то мнения умных людей, которые я сейчас воспроизвожу своими словами.

– А не могли эти умные люди ошибаться?

– Большое видится издалека. Экономисты и социологи годы спустя после всех этих событий, «благодаря» которым и случился коллапс с СССР, сделали соответствующие выводы, смоделировали различные ситуации, и пришли к выводу, что Советский Союз можно было спасти от распада, если бы вовремя сделали нужные шаги. Какие именно – основные тезисы я уже озвучил, нет смысла повторяться.

– Не позволим просрать такую страну! – хрустнул пальцами Филипп Денисович. – Во всяком случае, пока я занимаю пост Генерального секретаря, и пока меня поддерживают соратники.

– Существовало ещё такое мнение среди моих современников, кто занимался этим вопросам, что корень проблемы развала СССР не в уровне жизни был, а в нехватке населения и в отходе от главного принципа социализма: «От каждого по способности, каждому по труду». Не могут директора предприятий увольнять бракоделов, пьяниц и просто нетворческих работников просто потому, что у них нет выбора. Не хватает обычных слесарей, чтобы увольнять пьяницу. На каждом углу висит объявление: «Требуются…». Потому и пытаются на них воздействовать общественным порицанием и так далее, но не увольняют. А раз не увольняют, то платят зарплату, которая начисляется, как я упомянул выше, не по принципу социализма, а методом уравниловки. А уравниловка приводит к равнодушию рабочего люда к результату своего труда, а также к тому, что более конкурентоспособный человек не может содержать бо́льшую семью, чем менее конкурентоспособный. Отсюда нарастание чуждой креативному мышлению части населения страны, то есть отрицательный отбор в самом что ни на есть явном виде.

– Угу, значит, демографию нужно повышать, – с таким видом произнёс Бобков, словно собрался этим заниматься лично.

– Конкуренция рождает качество и спрос, так что, когда вместо нехватки рабочих мест будет переизбыток претендентов на каждую должность от простого рабочего до ведущего инженера – вот тогда мы получим качественный экономический скачок. Повторюсь, это не мои мысли, но я в общем-то согласен с авторами этих тезисов.

– Это уже больше похоже на капиталистическую модель рынка… Хорошо, – вздохнул генсек, – я тебя понял.

– Культуры мы ещё не затронули в разговоре, – смело заявил я, – а она и мне не чужда, и вам, учитывая вашу многолетнюю работу на идеологическом фронте. По мне, так не стоит городить запреты ни в музыке, ни в литературе. Один хрен, извиняюсь за выражение, и слушают, и читают, сами же прекрасно знаете, что такое самиздат. Поэтому – это сугубо моё мнение – все эти новомодные течения в культуре нужно не то что не запрещать, а постараться составить серьёзную конкуренцию Западу. Как говорится: не можешь предотвратить – возглавь.

– Видел я за границей как-то один концерт по телевизору… Это больше было похоже на сатанинский шабаш.

– Ну, до таких крайностей доходить не будем, можно удивлять публику не эпатажем, а музыкой и текстами. Что, кстати, и делает мой коллектив, хотя исполняем мы по большей части не рок-музыку в чистом виде, а скорее поп-рок.

– А песни… Песни твои?

– Если вы имеете в виду, я ли являюсь их настоящим автором, то, скажу честно, по большей части так и есть. В прошлой жизни у меня была своя группа, и хоть мы особой известности не добились (да и не сильно стремились к славе), но на городском уровне о нас знали практически все, интересующиеся этим направлением музыки.

Про «Снегирей» я решил не говорить, пусть уж авторство музыки к песне, исполненной на концерте к Дню Победы, останется за мной.

– А вот вещи, что исполняют Пугачёва и Ротару, тут я каюсь, позаимствовал. Слаб человек, трудно порой удержаться от соблазна. С другой стороны, далеко не факт, что на фоне новой реальности эти песни увидели бы свет.

– Но зарабатываешь ты на них неплохо, – криво усмехнулся Бобков.

– Так-то я и благотворительностью занимаюсь, закупил, например, инвентарь и форму для клуба бокса. Но вообще-то, согласен, зарабатываю неплохо. А многие ли на моём месте не воспользовались бы моментом?

– Трудно судить других, находясь в своей шкуре, – согласился собеседник.

– Тем более что в такой ситуации я оказался не по своей воле. Поэтому выкручиваюсь как могу.

– Но книги-то сам ведь пишешь?

– Это да, тут могу на Библии или Конституции, если угодно, поклясться, что ни у кого ничего не своровал. Да и трудно, согласитесь, наизусть или хотя бы почти дословно запомнить содержание даже рассказа, не говоря уже о большой форме, в которой я работаю. Разве что сюжет позаимствовать, но у меня, к счастью, с фантазией вроде бы всё в порядке.

– А в спорте, понятно, уж точно никак не выедешь на чужих достижениях, – улыбнулся генсек. – В той своей жизни так же успешно выступал?

– Если бы… Ограничился II юношеским разрядом. А как появился шанс прожить жизнь заново, решил, что и в боксе попытаюсь хоть чего-то достичь. И как видите, вроде бы удаётся.

– Ещё бы, отобрался на юниорский чемпионат мира. А он, между прочим, пройдёт в Японии.

И смотрит так на меня с лёгким прищуром. Это вот он сейчас типа намекнул, что меня, носителя сверхсекретной информации, опасно выпускать в капстрану? Так ведь в Грецию прошлым летом летал, и ничего. Или тогда Бобков был ещё не в курсах относительно меня, иначе дал бы команду запретить вояж?

– Филипп Денисович, я горжусь тем, что мне предстоит на японском ринге защищать честь своей Родины! Готов отдать все силы ради победы!

Вот так вот, побольше патетики, чтобы проняло маленько. Правда, людей из системы КГБ, да ещё и при генеральских погонах трудно пронять подобным, но я хотя бы попытался.

– Боишься, не пустим в Японию? – улыбнулся Бобков. – Если бы хотели, то и в Грецию не пустили бы. Не переживай, таких планов мы пока не строим. Надеюсь, утечки сведений о тебе не произойдёт, в твою историю посвящены только люди в погонах, и то их от силы два десятка человек, и на каждого можно положиться.

– Неужто два десятка человек смогли совершить… Вот всё это? – я неопределённо махнул рукой.

– Нет, конечно, пришлось задействовать гораздо больше людей, но именно о тебе, как о … как о попаданце – я верно сказал? Так вот, именно о тебе знает очень узкий круг посвящённых. И в этих людях я уверен, как в самом себе.

Фу-ух, ну хоть камень с души упал, Япония – готовься встречать Максима Варченко! Между тем Бобков оттянул рукав пиджака, бросив взгляд на часы.

– Однако засиделись мы с тобой, время-то – одиннадцатый час. Я попрошу Сергея Борисовича, он тебя в гостиницу отвезёт.

– Да тут пешком десять минут…

– Ничего, мне так будет спокойнее.

– Понял, – понимающе улыбнулся я. – А вы как домой доберётесь?

– Переночую сегодня в своём кремлёвском кабинете, на диване, тут идти пять минут. Зато с шести утра приступлю к работе, не отвлекаясь на домашние дела.

– Спасибо… А, вот ещё что, пока не забыл, можно я попрошу за одного человека?

– Что за человек? – нахмурился Бобков, который уже сделал было движение, чтобы подняться.

– Вы как к Борису Полевому относитесь? Уважаете? Я тоже! Видите, сколько у нас много общего! Шутка, – улыбнулся я, и снова моё лицо приняло озабоченное выражение. – У Бориса Николаевича серьёзные проблемы с сердцем, а он наотрез отказывается прислушиваться к рекомендациям врачей. В моей истории он ушёл из жизни в 1981 году, а ведь столько ещё мог сделать для отечественной литературы! Прошу вас, повлияйте на него, к вам он прислушается, а если надо, то укладывайте в больницу в приказном порядке. Нельзя такими кадрами разбрасываться.

– Согласен, автора «Повести о настоящем человеке» хотелось бы уберечь от преждевременной кончины. Возьму на заметку…

Тут он почему-то замялся, отведя на мгновение взгляд в сторону, затем всё же посмотрел мне в глаза и твёрдым голосом спросил:

– Можешь сказать, сколько я проживу?

Честно говоря, я ждал этого вопроса до последнего. Нет человека, которого в глубине души не интересовало бы, сколько он проживёт на этом свете, Другое дело – большинство, появись у них реальная возможность узнать дату своей смерти, от этого отказались бы. Оно и неудивительно: живи и считай дни до своей кончины, от одного только ожидания с ума можно сойти. А вот Бобков не испугался, спросил.

– Филипп Денисович, честно скажу, точной даты вашей смерти я не помню. Просто не очень интересовался вашей персоной, вы уж извините… Если бы знал, что вы станете Генеральным секретарём – тогда, конечно, другое дело, – улыбнулся я. – Однако точно помню, что проживёте вы очень долго, ещё лет тридцать, а то и сорок протянете.

Лицо генсека чуть заметно разгладилось, напряжение во взгляде исчезло, но я тут же слегка его «обломал».

– Но это в моей истории, а в этой всё может пойти по-другому. Теория бифуркаций нам в помощь. Я не говорю о покушении, не США всё-таки, где убивают Президентов, когда те пытаются плыть против течения. Просто ваша новая должность предполагает куда большее напряжение сил, нежели руководство 5-м отделом, и вы уже не мальчик.

– Ну, на прежней должности я тоже не сидел сложа руки, – усмехнулся Бобков, – хотя соглашусь, что возглавлять отдел Комитета госбезопасности и страну – совсем разные вещи.

– Вот, верно, а, возвращаясь к теории бифуркаций, даже одно порой незначительное событие может изменить жизнь человека и даже всей цивилизации, как в рассказе Брэдбери «И грянул гром». Встал не с той ноги, наткнулся на кошку, споткнулся, на минуту позже позавтракал, на пять минут позже вышел из дома… И не попал под машину! Или наоборот – попал, или кирпич на голову свалился. Это простой человек. А страна? Маленькое изменение хоть в чем-то впоследствии такую лавину перемен за собой потащит – мама не горюй!

– Трудно не согласиться… Рассказ тот, кстати, я прочитал по совету Сергея Борисовича… А что ты про США там говорил, ты Кеннеди имел в виду? Почему он плыл против течения? Разве его убийство не дело рук психопата-одиночки Ли Харви Освальда?

И в глазах хитринка, мне сразу стало ясно, что он знает об этом деле гораздо больше, чем пытается изобразить. Но я тоже обладал знаниями из своего будущего, и не видел смысла в данном случае их скрывать.

– Боюсь вас разочаровать, но нет. Освальд оказался подставной фигурой, на самом деле Джона Кеннеди устранили американские спецслужбы.

– За что?

– За то, что разрешал Минфину США эмитировать национальную валюту в обход Федеральной резервной системы. Банкиры ему этого не простили. И неслучайно после смерти Ли Харви Освальда в течение двух лет при странных обстоятельствах ушли из жизни более шестидесяти важнейших свидетелей.

– М-да, гнилая система, – пробормотал Филипп Денисович.

– Ну, у нас тоже не всё идеально, – вставил я свои пять копеек. – Вон я вам перед этим сколько наговорил, сколько всего нужно сделать, чтобы жизнь советских людей стала хоть немного лучше.

– Согласен, далеко не всё у нас идеально.

– О «фабрике смерти № 70» я вам уже говорил, и про магазины тоже, – напомнил я.

– Я помню, мы с этим обязательно разберёмся… Ладно, давай заканчивать, а то поздновато уже как-то.

Он встал, я тоже поднялся, и в этот момент (может, он в какую щель подглядывал?) дверь открылась и на пороге показался Козырев.

– Сергей Борисович, будьте добры, отвезите товарища Варченко в гостиницу.

– Хорошо, Филипп Денисович.

Прежде чем я сел в машину, попросил Козырева обождать и рванул к гримуборной. Та, естественно, была заперта, и тут я увидел спешащую навстречу по коридору Ольгу Вячеславовну.

– Ну наконец-то! А мне сказали, что вас Демичев на беседу пригласил, думала, ненадолго. Потом говорят, что Пётр Нилович уже уехал, я давай вас искать, бегать по всем этажам. Тут товарищ из Комитета навстречу, мол, не суетитесь, гражданочка, у вашего артиста важная встреча. Не буду спрашивать, с кем, хотя и догадываюсь… Вот, держите ключ, мне его Богатиков отдал, а костюм повесьте на вешалку, завтра Маргарита Прокопьевна его заберёт.

Сергей Борисович терпеливо дожидался меня в фойе, как и договаривались. Молча сели в чёрную «Волгу», и только когда миновали Троицкие ворота, я, покосившись на Козырева, спросил:

– Сергей Борисович, а вы что, и Генерального секретаря на этой машине возите?

– Иногда да, когда он не хочет привлекать к себе лишнего внимания, а так Филипп Денисович официально на правительственной машине передвигается. В общем-то, он только вступил в должность, говорит, ещё не привык к этим здоровым лимузинам…

Тут Козырев повернул на мгновение лицо в мою сторону и улыбнулся:

– Я же вижу, ты хочешь спросить, как я оказался при Бобкове, верно?

– Я думал, это секретная информация. Или нет?

– То, что засекречено, я тебе и не расскажу. Для меня и самого это предложение стало неожиданностью. Пригласили в Москву, не объяснив толком зачем, и только здесь поставили перед фактом. Филипп Денисович входил в так называемый ближний круг, да и сейчас входит, так что пересекались в Москве и Подмосковье на наших, скажем так, тайных заседаниях неоднократно. Но всё равно для меня поступившее от него предложение стало несколько неожиданным. Однако я его принял почти не раздумывая.

Ещё бы, ухмыльнулся я про себя, кто бы на твоём месте от такого предложения отказался.

– И чем теперь приходится заниматься, если не секрет?

– Своего рода негласный телохранитель, но с портфелем, – вполне серьёзно ответил Козырев. – Большего сказать не могу, сам понимаешь, государственная тайна.

– А вам ведь тоже интересно, о чём мы с Боковым беседовали, верно?

– В общих чертах догадываюсь, скорее всего, хотел просто лично с тобой познакомиться, устроить, так сказать, смотрины. Не думаю, что ты ему рассказал что-то, чего не рассказывал мне… Можешь не отвечать, – опередил он меня, – то, что прозвучало в вашей беседе – должно остаться между вами.

– Тем более что она записывалась на магнитофон?

Я поймал на себе косой взгляд Сергея Борисовича.

– Это тебе Бобков сказал?

– Сам догадался, – усмехнулся я. – В противном случае он хотя бы блокнотиком с карандашом вооружился… Через кого мне, кстати, теперь в Пензе держать связь? С кем предстоит встречаться в «чайной»?

– Пока ни с кем, если что – найдём способ проинформировать… Кстати, приехали. Держи, это мой рабочий телефон, а это домашний, мне выделили пока ведомственное жильё. Правда, не факт, что застанешь меня в кабинете или дома, работа помощника Генерального секретаря предполагает, что я должен постоянно находиться при нём, а Бобкову сейчас предстоит много поездок по стране.

– Спасибо, что подвезли, хотя я бы с удовольствием прогулялся по вечерней Москве, тем более что погода шепчет.

– Да где же шепчет, вон, кажется, дождик накрапывает…

– Может, я люблю бегать под дождиком голышом!

– Тоже мне, извращенец сурского разлива, – криво ухмыльнулся Козырев. – Ладно, бывай… И запомни, о разговоре с Бобковым никому ни слова. По официальной версии ты общался с Демичевым.

– Понял, не дурак. Счастливо, Сергей Борисович!

Только глядя вслед отъезжающей «Волге», понял, насколько я устал. Однако сразу рухнуть в постель мне помешали запах пота, который срочно надо было смыть под душем, и вопрос Богатикова:

– Ты чего так долго? О чём вы там с Демичевым общались?

– Что? С Демичевым? – переспросил я, стягивая штаны. – Да так, ерунду какую-то спрашивал. Интересовался, как у нас в Пензе дела с культурой обстоят.

– А ты что? – не унимался Богатиков.

– А что я? Ну, сказал, что хорошо дела обстоят… Юрий Иосифович, можно я уже душ приму и спать завалюсь?

– Конечно, конечно! Я тоже спать ложусь, денёк выдался тот ещё.

Стоя в ванной под тёплыми струями воды, я думал, какие последствия для меня будет иметь сегодняшний разговор с Бобковым? Какие выводы будут сделаны им и теми, кто получит доступ к этой записи? Лишь бы распорядились с умом, и не испугались взять на себя ответственность. Из этого застойного болота нужно выбираться, только аккуратно, не начудить, как в моей истории это умудрился сделать плешивый. Иначе последствия могут оказаться непредсказуемыми. Хотя сейчас, после того, что случилось при моём непосредственном участии, и так всё становится непредсказуемым. Хочется верить, что эта реальность окажется лучше той, которую пришлось прожить мне.

А в чём лучше? В том, что не развалится СССР? Может, это был вполне естественный процесс, который рано или поздно случился бы и без Горбачёва с Ельциным? Что такое был Союз Советских Социалистических Республик в моей истории? Искусственно созданное государство, насильно объединившее в себе помимо России разные по менталитету и экономическому развитию республики. От вполне себе европейских Латвии, Литвы и Эстонии (эти, правда, влились позже, перед войной) до чуть ли не феодальных среднеазиатских республик…

Хотя нет, не хочу я снова пережить унизительные 90-е, когда Запад о нашу страну вытирал ноги, да и в самой стране творился форменный беспредел. Вернее, передел, когда кучка словно бы ниоткуда вынырнувших дельцов в мгновение ока превратилась в олигархов, а 90 процентов населения оказались в нищете. И раз уж я получил шанс прожить жизнь заново, то должен прожить её так, чтобы в «энергетическом котле» мне не было мучительно больно. Пока вроде бы получается, посмотрим, как пойдёт дальше.

Глава 4

Профессор Преображенский советовал не читать перед обедом советских газет, так как, если верить Булгакову, это грозило снижением аппетита с потерей веса, пониженными коленными рефлексами и угнетённым состоянием духа. Из отечественной печатной прессы я в основном предпочитал «Советский спорт» и «Комсомолку», а если удавалось достать – и «Московский комсомолец». Хотя, конечно, журналы заходили лучше, даже если в них не было моих произведений.

Но сейчас, проходя мимо газетного стенда, удивился скоплению народа возле разворота «Правды». Читали и что-то громко обсуждали. До меня долетали отдельные обрывки фраз типа «Вот ведь чего творится!» и «Надо же, какой молодец!».

Заинтригованный, я подошёл поближе и, пользуясь преимуществом в росте относительно практически всех впередистоящих, через их головы пробежался взглядом по газетной полосе. Ага, похоже, интерес собравшихся вызвал вот этот материал под заголовком «Коммунизм в подсобке» за подписью некоего А. Ильина. Так-так-так, ну-ка, что это ещё за коммунизм в подсобке?

«О том, что в нашей торговле и здравоохранении не так всё гладко, как в отчётах министров соответствующих ведомств, мы догадывались давно. Теперь же сумели в этом убедиться на примере всего лишь одной поездки по Москве.

Предложение прокатиться в компании Генерального секретаря ЦК КПСС Филиппа Денисовича Бобкова и первого секретаря Московского городского комитета КПСС Виктора Васильевича Гришина для корреспондента „Правды“ стало достаточно неожиданным. Но в то же время и интересным, особенно когда выяснилось, что поездка предстоит особенная: всё её участники поедут по Москве инкогнито…»

Так, кто это тут нагло втиснулся, отодвинув меня от стенда? Какой-то пенсионер в видавшим виды пиджачке с заплатками на локтях, причём долговязый, со шляпой даже выше меня. Да и вообще со всех сторон напирают, ещё несколько человек подошли. Так, ну её на фиг, пойду лучше куплю в киоске номер и спокойно на лавочке или дома почитаю.

Правда, за газетой ещё пришлось отстоять очередь, сегодня, похоже, с этой «Правдой» настоящий ажиотаж.

– Последний экземпляр, сынок, тебе достался, – обрадовала меня киоскёрша, протягивая свежий номер главного издания страны. – Сегодня там такая статья вышла… Я сама её два раза перечитала.

До дома я не дошёл, не хватило терпения. Сел на лавочку в скверике напротив драмтеатра и принялся читать.

«…Чёрная „Волга“ ГАЗ-24 в 8 утра притормозила возле подъезда моего дома. Сажусь на переднее пассажирское сиденье, сзади уже сидят Филипп Денисович и Виктор Васильевич. Поздоровались.

– Ну что, Александр Алексеевич, готовы к увлекательной поездке? – с хитринкой в глазах спрашивает Генеральный секретарь ЦК КПСС. – Фотоаппарат захватили? Тогда едем.

По пути узнаю, что сначала направляемся в Городскую клиническую больницу имени С. П. Боткина. Причём Гришин, насколько я понимаю, тоже не был в курсе предстоящего маршрута. Едем без сопровождения, даже не верится, что первое лицо государства вот так, запросто, может передвигаться по многомиллионному городу. Примерно полчаса спустя переступаем порог 5-го спецкорпуса Боткинской больницы.

В медицинском учреждении настоящий переполох, визита таких высоких гостей никто не ждал. Не прошло и пяти минут, как появился главный врач лечебного учреждения. Он и провёл для нас небольшую экскурсию.

На первом этаже корпуса находится отделение неврологии. Чистые, накрахмаленные простыни и постельное бельё, на окнах тюль и красивые занавески, на столах в палатах вазы со свежими фруктами. Каждая палата рассчитана на двух пациентов, оборудована туалетом и душем, на полах ковровые дорожки. Гришина здесь узнают быстрее, чем недавно занявшего пост Генерального секретаря ЦК КПСС Филиппа Бобкова.

В одной из палат Филипп Денисович интересуется у лежащего здесь мужчины средних лет, кем он работает и как сюда попал. Оказывается, Андрей Сергеевич М. работает водителем в горкоме партии, возит какого-то референта, а сюда попал с ишиасом – невритом седалищного нерва. Как подсказывает главный врач, для людей этой профессии заболевание практически профессиональное.

– И как вам здесь? Есть какие-то жалобы? – интересуется у пациента Бобков.

– Да откуда ж им взяться, здесь прямо как в санатории, – довольно отвечает тот.

Прошлись по другим отделениям. Везде всё чисто, красиво, зашли на кухню – все блюда на завтрак готовятся согласно меню-раскладке.

– Хорошо ваши сотрудники лечатся, Виктор Васильевич, даже водители, – говорит Бобков своему спутнику. – Действительно, как в санатории.

Дальше наш путь лежит в больницу № 70, но по дороге с Шоссе Энтузиастов сворачиваем на Плеханова, притормаживаем возле обычного продуктового магазина. Заходим… Ни покупатели, ни продавцы не узнают первых лиц страны и города. Ассортимент вроде бы вполне стандартный, много консервированной продукции. В мясном отделе на прилавке лежат тощие, синие куры и наборы костей. Идём дальше, на глаза попадаются плавленые сырки, заветренный батон копчёного сыра, половина круга „Российского“… В молочном отделе ассортимент более приятен глазу, есть и сливочное масло, и молоко в пирамидках, и кефир с ряженкой в бутылках. А вот в овощном отделе нас встречает запах подгнившего картофель и капуста, один вид которой отбивает всякое желание её покупать. Но у людей нет альтернативы, приходится брать то, что предлагают.

Для любителей сладкого из конфет только ирис „Кис-Кис“, подушечки „Популярные“, называемые в народе „Дунькина радость“, „Коровка“, „Радий“ и соевые батончики „Рот-Фронт“. Водка „Столичная“, чай № 36 и грузинский… В колбасном отделе выбор невелик – варёные „Любительская“, „Останкинская“ и „Чайная“, да сосиски „Молочные“.

– А варёно-копчёные и сырокопчёные колбасы к вам вообще завозят? – интересуется у продавца Бобков.

Та переводит растерянный взгляд с Генерального секретаря на Гришина, и ничего толком сказать не может. На выручку приходит сразу узнавшая отнюдь не рядовых посетителей заведующая магазином, представившаяся Ниной Петровной. Говорит, что завозят, но редко, и их сразу расхватывают.

– Товарищи, как вам ассортимент? – спрашивает у покупателей Бобков.

– Продукты первой необходимости есть всегда, но что-нибудь стоящее только в конце месяца появляется на прилавках, и тут же километровые очереди, – слышится голос пожилой покупательницы. – Приходится иногда по часу стоять, чтобы взять триста грамм сервелата, побаловать себя.

– А вы проверьте, что у них в подсобке лежит, – добавляет другая. – Себя-то небось не обделяют.

– Товарищи, предлагаю пройти с нами, так сказать, в качестве свидетелей, – говорит Бобков.

В сопровождении десятка покупателей идём следом за заведующей магазином, на которой, можно сказать, лица нет, и наконец попадаем в подсобное помещение. Первое, что нас встречает – одуряющий запах той самой колбасы, которая отсутствует в продаже. А вот и она сама, на стеллаже лежат с десяток батонов сырокопчёной колбасы и сервелатов. По соседству – несколько видов сыров, картонная коробка шоколадных конфет „Белочка“. Пирамидой стоят пачки индийского чая со слоном, рядом чуть менее внушительная пирамида из квадратных пачек цейлонского высшего сорта. В углу в картонных коробках под какой-то ветошью бананы, мандарины и первые весенние огурцы. Картину дополняет ящик коньяка „Арарат“ три звёздочки.

– А это у вас что такое – неприкосновенный запас? – пока ещё спокойным голосом интересуется Бобков у заведующей магазином.

Глаза женщины бегают, она кусает губы, и явно не знает, что ответить. Гришин в свою очередь бледнеет и массирует левую сторону груди.

– Мы разберёмся с этим безобразием, – выдавливает из себя он. – Сегодня же устроим проверки во всех московских магазинах, мобилизуем все силы…

– А раньше нельзя было этим заняться, Виктор Васильевич? Нужно было дождаться, чтобы вас за ручку привели вот сюда, где в отдельно взятой подсобке царит коммунизм? И заметьте, это обычный среднестатический магазин. А если мы с вами в какой-нибудь крупный универмаг или гастроном заглянем?

– А я вот по прежней работе как-то ездил в ФРГ, – говорит пожилой мужчина с авоськой в руках. – Посмотрел, как они живут, и сравнил с тем, как живут наши люди. Честно скажу, так и не понял, кто же войну выиграл, мы или они. Я ведь тоже воевал, и очень обидно, что сравнение не в нашу пользу, товарищ Генеральный секретарь.

– Согласен, нам ещё много над чем предстоит поработать. Вот и займёмся этим, засучив рукава. А персонал этого магазина, и в первую очередь заведующая, как мне кажется, нуждается в замене. Вы согласны со мной, Виктор Васильевич? И продукты из подсобки чтобы через пять минут были на прилавках. Сейчас ещё в 70-ю больницу заедем, посмотрим, что там творится.

Сорок минут спустя наша „Волга“ тормозит возле медицинского учреждения – конечной точки нашего маршрута.

– Раз уж в Боткинской посетили неврологию, то и здесь предлагаю посмотреть неврологическое отделение, – говорит Бобков. – Сравним, как там, и как здесь.

И сравнение оказывается явно не в пользу больницы № 70. Потому что в отделении нас встречает задранный линолеум, по которому опасно ходить, стены обшарпаны, рамы в окнах прогнили, того и гляди вывалятся наружу.

Заходим в одну из палат, непроизвольно морщимся от стойкого запаха мочи.

– У вас что здесь, „утки“ не выносят, или больные под себя ходят? – спрашивает Филипп Денисович у главного врача лечебного учреждения Анатолия Ивановича Постникова.

„Утки“, как выяснилось, выносят, а вот свежие простыни здесь в дефиците.

– Так негде их взять, нам поставляют всё, такое ощущение, по остаточному принципу, – сокрушается Анатолий Иванович. – Простыни и одеяла сами штопаем, заплатка на заплатке…

Палата на шесть человек, и вид у больных не такой довольный, как у обитателей спецкорпуса Боткинской больницы. Один из пациентов оказывается тоже водителем, правда, возит не референта, а хлеб.

– Врачи хорошие, медсёстры заботливые, здесь жаловаться не на что, – говорит он. – Ещё бы кормили получше, хоть бы раз в кашу кусочек масла положили.

В подсобке у старшей медсестры обнаруживаем комплекты нового постельного белья. Та со слезами на глазах сознаётся, что это запас на случай приезда всяких комиссий. А если их постелить, то всё равно через месяц картина станет прежней. Главврач в ответ на укоризненный взгляд Бобкова только разводит руками, мол, так оно и есть.

– Стелите сейчас же больным свежее бельё, – командует Филипп Денисович. – А насчёт поставок мы постараемся решить вопрос оперативно.

Идём в пищеблок, тем более что как раз подходит время обеда. Старший повар, узнав, кто перед ней, охает и едва не роняет черпак. Когда мы просим разрешения продегустировать еду, пытается проводить нас в отдельное помещение, но мы настаиваем, чтобы нам положили из общего котла. И вскоре понимаем, что вот это, которое и едой-то назвать трудно, нормальному человеку есть нельзя. Суп оказался жидким и едва пах рыбой, хотя в меню был заявлена как уха. А когда дошло дело до второго блюда и у меня во рту оказалась отдающая горечью тушёная капуста, в которой мне, наверное, случайно всё же попался крохотный кусочек мяса, появилось желание всё это выплюнуть обратно.

– И этим вы кормите людей? – спрашивает у повара Бобков, по лицу которого видно, что он испытывал похожие чувства. – Покажите мне меню-раскладку.

То, что было в тарелках, явно не соответствовало заявленным блюдам.

– Так ведь что централизованно с базы получаем – из тех продуктов и готовим.

Старший повар, видно, пытается сохранить хорошую мину при плохой игре. Вот только когда мы решаем посетить недра пищеблока, то обнаруживаем там чьи-то сумки, набитые рыбой, мясом, сливочным маслом…

– А вот и недостатки в снабжении, о которых вы говорили.

Бобков кивает на сумки, а Гришин снова хватается за сердце.

– Виктор Васильевич, вы как себя чувствуете? – спрашивает Филипп Денисович. – А то мы как раз в больнице, если что, вас тут могут пристроить на лечение. Анатолий Иванович, у вас же здесь есть отделение кардиологии?

– Ничего, ничего, уже отпустило, – чуть ли не шепчет Гришин.

– Это хорошо, вы нам ещё нужны, Виктор Васильевич… Анатолий Иванович, а вы сами где питаетесь?

– Так здесь и питаюсь, только в отдельной комнате для руководящего состава больницы, – хмуро объясняет Постников. – Вместе с заведующими отделениями.

– И едите то же самое, что и ваши пациенты?

Главврач стоит, потупив глаза, словно двоечник у доски, и сказать ему, похоже, в своё оправдание нечего. Бобков вздыхает:

– Что ж, картина ясна. Будем решать вопрос. Придётся, наверное, устроить доскональную проверку, как расходуются средства здесь и вообще в нашем здравоохранении.

– Так ведь действительно снабжают нас из рук вон, – неожиданно оживает Постников. – И это может доказать любая проверка. А с пищеблоком, согласен, надо разбираться, если останусь при должности, то завтра же здесь будут работать другие повара.

– Пока работайте, товарищ Постников, а мы будем думать, что со всем этим делать… Возможно, даже логичнее поставлять на больничные кухни полуфабрикаты, чтобы каждый больной получал то, что ему положено. А если главный врач прав, то у вас, Виктор Васильевич, выходит, средства в полном объёме находятся лишь на спецкорпуса для ваших сотрудников.

Лицо первого секретаря горкома партии вновь приобретает землистый оттенок.

– Филипп Денисович, сегодня же лично займусь…

– Виктор Васильевич, вы дождётесь, что я сам вами лично займусь.

Уже в машине Бобков мне говорит:

– Александр Алексеевич, всё, что увидели – честно опишите в своём репортаже. Люди, что уж кривить душой, и так видят, что на магазинных полках много чего не хватает, а в больницах простыни вынуждены штопать и кормить людей так, что в наши лечебные учреждения впору ложиться желающим похудеть. Тогда как в спецкорпусах Боткинской больницы – да и не только Боткинской, будем откровенны, действительно пациенты чувствуют себя словно в санатории. Конечно, в каждой больнице такой „санаторий“ не устроишь, но сделать пребывание людей в лечебных учреждениях более комфортным вполне по силам. И мне кажется, Виктор Васильевич, что сотрудники горкома ничем не лучше рабочего с фабрики или доярки, те хотя бы реальную продукцию производят. В СССР все равны, и доярка с токарем имеют право на получение медицинской помощи такого же уровня, как водитель городского комитета партии. Не забудьте упомянуть, Александр Алексеевич, про визит в магазин. А то получается, что кое-кто социализм и коммунизм уже лично для себя построил. Такого безобразия быть не должно!

Да, не должно, и в этом я полностью с товарищем Бобковым солидарен. До тех пор, пока мы не искореним эти пороки, до тех пор, пока будет существовать коммунизм в отдельно взятой подсобке – мы не построим общество по-настоящему равных возможностей. И я более чем уверен, что ЦК КПСС во главе с новым Генеральным секретарём возьмётся за решение этих недочётов, засучив рукава».

Я закрыл газету, задумчиво глядя на памятник Белинскому. Вот тоже, критиковал всё, критиковал, а ему за это даже памятники по всей стране понаставили. Кто знает, вдруг Бобкову после смерти тоже памятник поставят? Правда, из всех советских вождей, если память не изменяет, и в моём будущем только всё ещё памятники Ленину стояли по всей стране, а Сталин, Хрущёв, Брежнев, Черненко, Андропов, и уж тем более Горбачёв[5] с Ельциным такой чести не удостоились – бюсты не в счёт. Впрочем, Ельцину, кажется, в Ебурге что-то поставили, не считая Ельцин-центра, ну да либеральная сволочь подсуетилась. Посмотрим, может, переживу Филиппа Денисовича, успею на его памятник полюбоваться.

Однако интересно девки пляшут! Бобков, оказывается, не привык откладывать дела в долгий ящик, по моему совету резво сорвался в рейд. Любопытно будет посмотреть на дальнейшие его действия. Кого-то наверняка снимут и, думаю, об этом напишут в центральных изданиях, а то и по телевизору покажут.

Я не ошибся, неделю спустя в той же «Правде», а заодно и в «Известиях» вышли публикации о том, что арестован начальник Главторга Мосгорисполкома Николай Трегубов, под следствием практически все руководители райпищеторгов и некоторые заведующие продовольственных баз. А также заведены дела на руководителя столичного здравоохранения и его заместителей (за исключением клиницистов). Они уже сняты со своих должностей. Уже позже я узнал, что после той поездки Гришин с обширным инфарктом оказался в реанимации кремлевской больницы.

То же самое прошло и в телерепортажах. Корреспонденты подходили на улице к прохожим, интересовались, как они относятся к начинаниям Генерального секретаря ЦК КПСС. Народ единогласно их поддерживал, желая Филиппу Денисовичу успехов в его нелёгкой деятельности.

– Надеюсь, ему хватит здоровья и решительности разгрести эти авгиевы конюшни, – сказал на камеру один из респондентов.

При этом в магазинах стали в свободной продаже появляться продукты, за которыми раньше выстраивались очереди. Это я понял после того, как однажды в конце мая мама пришла домой с набитой сумкой продуктами, и чего там только не было… Тут тебе и пять пачек индийского чая, и банка бразильского кофе «Cacique», и палка сервелата, и даже связка бананов.

– Представляешь, зашла в три магазина, и везде на прилавках дефицитные товары. И очередей почти нет, представляешь?! – всё никак не могла успокоиться мама. – Говорят, что это после той статьи в «Правде», теперь продавцы весь дефицит достали из-под прилавков, боятся, что их тоже посадят.

«Та статья» – это ещё надо сообразить, какая. Потому как в «Правде» неделю назад вышла очередная, в которой говорилось, что меняется экономическая политика государства. Той же мясо-молочной продукцией отныне каждый регион в первую очередь будет обеспечивать себя, а не отправлять всё в Москву, где имеются собственные мясоперерабатывающие предприятия, например, Микояновский мясокомбинат, Останкинский, Черкизовский… И уже не будет этих «колбасных» электричек, на которых провинциалы ездили закупаться колбасой в Москву.

Вводится обязательный расширенный ассортимент товаров, который должен быть на прилавках любого магазина от Калининграда до Владивостока. И за каждое нарушение с руководителя региона будут спрашивать по всей строгости. Вот так вот, ни больше и ни меньше. Так что лёд, господа присяжные заседатели, кажется, тронулся.

Правда, тут ещё вопрос, насколько хватит этого самого извлечённого из-под прилавков дефицита. Ну распродадут его, а дальше что? Увеличатся поставки этих позиций в регионы? Если и через месяц на прилавках останется тот же ассортимент – честь и хвала руководителям партии.

Между тем в середине мая раздался звонок от Корн. После взаимных приветствий та поделилась важной информацией:

– Мы наконец-то вернулись из киноэкспедиции, и теперь приступаем к монтажу и озвучке. В конце лета картина уже может получить прокатное удостоверение. Во всяком случае, Станислав Иосифович уверен, что фильму дадут «зелёный свет», и к Новому году он выйдет на экраны страны… Да, кстати, мама рассказала про ваш визит, вы ей понравились, а ей понравиться не так уж и просто. Так что поздравляю! – я прямо-таки увидел скупую улыбку на её обычно серьёзном лице. – Да, и ещё она передала мне ваши сценарии, а я вчера вручила их Станиславу Иосифовичу. Он обещал ознакомиться, как время будет.

Что ж, надеюсь, Ростоцкий действительно найдёт на это время, и очень хочется верить, что сценарии его вдохновят сначала на съёмку продолжения приключений Вити Фомина, а затем на пеплум под названием «Ладожский викинг». Жанр пеплум, правда, предполагает фильм, снятый на античный или библейский сюжет но события тысячелетней с хвостиком давности, думаю, можно в какой-то мере отнести к этому жанру.

А на следующий день после звонка Корн ко мне подошёл Гольдберг. После возвращения из Москвы и показа по телевидению праздничного концерта я успел оказаться отмеченным в «рогачевской» стенгазете, дать интервью «Пензенской правде» и «Молодому Ленинцу», побывать на телевидении в уже практически родной программе «Парус», где спел под акустику «Снегирей»… В общем, окончательно закрепил за собой статус местной знаменитости.

А вот Гольдберг страдал от того, что, вернувшись ещё и к тренировкам, я всё меньше времени уделяю гастролям по области. До конца мая успели заехать только в Сосновоборск, и то я согласился на поездку только ради того, чтобы дать ребятам возможность подзаработать. У меня даже появилась мысль подарить Сане свой мотоцикл, чтобы не парился по поводу будущей покупки. Правда, подумал, что может обидеться на эту «шубу с барского плеча», да и перед другими неудобно: пашут все одинаково, а подарки делаю только барабанщику. В итоге решил не рисковать, тем более – это сугубо моё мнение – покупать на честно заработанные приятнее, нежели получать что-то на халяву и после этого чувствовать себя обязанным.

А сейчас, глядя на жалостливую физиономию Семёна Романовича, я подумал, что наш худрук будет о чём-то просить. Как оказалось, не ошибся.

– Максим, тут такое дело, – мялся он. – В общем, директор Куйбышевского Дворца спорта предлагает у них выступить через неделю, 26 мая. Один концерт, но там вместимость 5 с половиной тысяч, на билеты обещает выставить цену от двух до пяти рублей. Представляешь, сколько мы сможем заработать?!

– Представляю, – вздохнул я. – И на сколько лет это потянет, тоже представляю.

– Последний раз, Максим! После этого только по области, обещаю!

Я снова вздохнул, глядя, как Семён Романович передо мной изображает Кота в сапогах из «Шрека». Ну да, так-то если прикинуть, что сбор с концерта составит порядка 20 тысяч рублей, и пусть даже большую часть себе прикарманит директор этого самого Дворца спорта, в любом случае на каждого выйдет уж никак не меньше тысячи.

– Если так рассудить, то заманчиво, конечно…

– Ещё бы! – воспрял духом Гольдберг. – Я с ребятами уже поговорил, они согласны, а афиши директор Дворца спорта обещает расклеить хоть завтра, – в качестве последнего аргумента добавляет Гольдберг.

Что ж, хватит ломаться, пора ударять по рукам.

– Ладно, съездим, так уж и быть, но учтите, Семён Романович, это наша последняя «левая» гастроль. Во всяком случае, за пределами Пензенской области. Если хотите – организуйте легальные гастроли хоть по всему СССР, три концерта в день позволят нам немного заработать. А вообще, что нам мешает в Пензе выступать, в стенах ДК? Я думаю, раз в месяц можно, аншлаги гарантированы.

– Вот в Куйбышев съездим – и обещаю, что займусь организацией пензенского концерта.

Семён Романович произнёс это с таким видом, что мне на мгновение показалось, сейчас он подкрепит свои слова крестным знамением. Однако не случилось, да и то, выглядело бы это достаточно странно.

В Куйбышев отправились на своём автобусе. За рулём Казаков, у него повышенная ставка, получит за эту поездку ещё стольник как водитель. По расчётам метавшегося между Пензой и Куйбышевым Гольдберга, на нашу долю должно выйти «чистыми» в общей сложности минимум шесть с половиной тысяч рублей. Делим на всех поровну, плюс, опять же, «водительские» Сани, расходы на бензин, проживание и питание. Последние два пункта тоже за собственный счёт, и Семён Романович заранее забронировал для нашей группы в какой-то куйбышевской гостинице чуть ли не целый этаж. Хотя изначально наш худрук настаивал, чтобы мы после выступления сразу рванули домой, даже не поужинав. Пусть в два раза дальше ехать, чем из Саратова, но ночью были бы в Пензе. Опять же, экономия средств.

Я заявил, что за рулём у нас член коллектива, которому тоже предстоит выступать, и в каком состоянии он будет после концерта – ещё неизвестно. Вдруг настолько вымотается, что уснёт за рулём? Мне пока не улыбается в расцвете лет лежать в кювете в искорёженном микроавтобусе.

Тем более что следующий после мероприятия день воскресенье, никому ни на работу, ни на учёбу не надо. Со мной согласились все участники нашего дружного коллектива, в итоге Гольдберг вынужден был пойти на попятную.

– Специально выбирал гостиницу малоприметную, – говорил он, когда подъезжали к Куйбышеву. – А то как всегда фанатки Максима Варченко не дадут прохода, будут под окнами скакать и вопить. Между прочим, относится к железнодорожному ведомству, гостиница, я имею в виду, на станции находится. Там вроде как машинисты отдыхают с поездов. Так бы нас и не пустили, но мы ведь тоже имеем непосредственное отношение к железной дороге, так что удалось решить вопрос.

Гостиница называлась «Дом железнодорожника», в ней действительно останавливались машинисты и помощники машинистов на отдых, сдав составы другой бригаде. Аналогичный дом отдыха есть в Кузнецке, в своё время, катаясь на товарняках до этого городка, не раз и ночевал, и дневал в «номерах». Вот и здесь нечто подобное, только в основном уже бригады пассажирских, а не товарных поездов, тут и там мельтешат. На нас, когда заселялись, конечно, поглядели с удивлением, так как на поездную бригаду мы походили мало. Но мы ненадолго задержались в «Доме железнодорожника», вещи бросили и уехали на саунд-чек, готовиться к выступлению.

Перед выездом, правда, от администратора позвонил Васе Шишову, мы с ним (и не только с ним) номерами телефонов ещё в Греции обменивались. Трубку взяла его мама, подозвала, и я обрадовал его известием, что нахожусь в Куйбышеве, где у нас сегодня вечером концерт во Дворце спорта.

– Приходи, я тебе найду местечко. Можешь даже девушку привести. Надеюсь, ты уже достаточно взрослый, чтобы состоять в отношениях? Шучу… В общем, давайте подходите к служебному входу минут за тридцать до начала, я выйду, встречу и проведу.

Пока настраивали аппаратуру, звук, свет, время пролетело незаметно, я едва не забыл о Василии. На часах без двадцати пяти, народ уже запускают, а я только мчусь вниз по лестнице служебного выхода.

– Эти со мной, – говорю сидящему за столом пожилому вахтёру с чапаевскими усами.

– А ты-то кто? Ишь, раскомандовался здесь…

Я киваю на висящую позади него афишу, где моя физиономия изображена на переднем плане, и рот вахтёра медленно приоткрывается. Не дожидаясь разрешения, говорю Васе и его спутнице:

– Идём.

Девушка у него ничего, ноги в джинсах, можно, сказать, от ушей, да и на мордашку симпатичная. Звать Люба, просто и со вкусом. Смотрят друг на друга так, что понятно – между ними любовь, как раз в тему её имени. Когда я так последний раз смотрел на Ингу? Мне кажется, или и впрямь между нами началось привыкание? Секс – само собой, тут всем хорошо, а когда мы с ней последний раз разговаривали по душам? Наши свидания начали принимать дежурный характер, ну, сходили в кино, посидели в кафешке, а у самого мысли то о музыке, то о книгах, то о том, когда уже наконец можно будет приступить к тренировкам. К которым я, к слову, уже приступил.

Травмированная рука уже вполне себе функционирует, не то что на гитаре играю спокойно, даже на тренировках влёгкую удары по мешкам и в спаррингах набрасываю. Впереди подготовка к чемпионату мира, до отъезда на сборы я должен быть в полной боевой готовности. Чемпионат мира, правда, в декабре, поэтому набор боевой формы не форсирую, чтобы, не дай Бог, снова не травмировать плечо.

Васю с Любой я проводил на балкончик, где заняли места местные небожители, включая, как мне шепнул на ухо Вася, председателя Куйбышевского горисполкома, рядом с которым сидела девочка лет пятнадцати. Скорее внучка, чем дочка, подумал я. Шишова знали даже такие люди, последовали улыбки, рукопожатия, да и места свободные в этой ложе имелись. Внучка (всё же я пришёл к такому выводу) мэра чуть ли не кипятком писала от осознания того, что рядом с ней сейчас оказался сам Максим Варченко. А уж когда я ей подмигнул, на её глазах и вовсе выступили слёзы счастья.

– Сразу после концерта в какой-то трактир едем ужинать, – сказал я Васе на ухо, прежде чем попрощаться. – Составите компанию?

Вася вдруг засмущался.

– Да у меня с собой денег не так много…

– Не волнуйся, наша администрация платит, – улыбнулся я. – Ну так как как, вы с нами? Тогда после концерта ждите у служебного входа.

Перед выходом на сцену за кулисами негромко, чтобы мои музыканты не услышали, спросил Гольдберга:

– Деньги получили?

– Да, всё вот здесь, – похлопал он рукой по пухлому портфелю.

– Сколько?

– Шесть тысяч восемьсот рублей. Но ещё придётся вычесть из общего котла за ужин, а тогда уж по возвращении в гостиницу я вам всё раздам. Ох, знал бы ты, Максим, как напрягает таскать такие деньги.

– Слушайте, у меня начальник Ленинского РОВД в знакомых, давайте я по блату наручники у него выпрошу или даже куплю?

– Зачем?

– А я в каком-то западном фильме видел, как курьер приковал свою руку к ручке дипломата, в котором перевозил важные документы. А у вас деньги, для нас это тоже важно. Вот прикуёте себя – и никто у вас дипломат не вырвет, если только топором по руке. Хотя, – цокнул я языком, – у вас же кожаный портфель. Могут его просто вскрыть ножом, да и вся недолга. Ну а вас, чтобы не рассказали милиции приметы грабителей, тоже ткнут… В печень. Лучше заведите себе оббитый железом дипломат, пусть уж тогда что ли с рукой вашей возятся, глядишь, успеете криком привлечь внимание.

Не врубившийся в мой стёб Гольдберг поёжился:

– Да ну тебя, Максим, умеешь ты подбодрить.

– Шучу, Семён Романович, шучу… Однако, как известно, в каждой шутке… Ладно, пора!

Это была самая большая аудитория, перед которой нам до этого приходилось выступать. С выходом мы задержались минут на десять, дав поклонникам возможность проораться, скандируя то «Гудок», то «Максим». Но когда мы шли по резиновой дорожке на установленную на ледовой арене сцену, казалось, потолок сейчас просто рухнет. Всё как в саратовском цирке, только на два-три порядка круче в соответствии с количеством проданных билетов.

Конечно, наверняка на трибунах есть и «блатные», кто пришёл на концерт бесплатно, кто-то вообще, может быть, «зайцем» просочился, но в общей массе таких мизерное число, так что и не стоит забивать себе голову.

В общем, дали жару, и я ещё что-то разохотился пообщаться с залом. Чувствовал себя так, будто это наш чуть ли не последний концерт, и хотелось, чтобы от него остались яркие впечатления. И не только в нашей памяти, но и в памяти всех, кто пришёл сегодня посмотреть и послушать ВИА «GoodOk».

В финале выдали «Heart-Shaped Box», хотя изначально и не планировали её играть. На трибунах стало твориться вообще что-то невообразимое. Какие-то патлатые парни с галёрки начали выдирать с мясом пластиковые кресла и бросать их на головы впереди сидящим… Вернее, стоящим и скачущим. Хорошо, что оперативно сработала милиция, повязала этих укурков и как раз к концу песни их на трибуне уже не было.

Впрочем, как раз и мы закончили. Спели, правда, на бис «Мою любовь» по многочисленным просьбам зрительниц – и бегом в подтрибунное помещение. В гримёрке сразу похватали вещи, после чего сразу к машине.

Васю с Любой подобрал, как и договаривались, на служебном выходе.

– Слушай, это было суперски! – заявил Василий, пока шли к машине.

– Ага, – подхватила Люба, – я даже вместе со всеми подпевала.

– Знаешь мои… наши песни? – поправился я, не желая выглядеть эгоистом.

– Так у меня дома «Осенний альбом», я и Васе давала переписывать.

– Понял, вопросов больше не имею.

Своим я заранее, ещё по пути в гримёрку после концерта объяснил, что с нами в трактир едут мои друзья, и специально для Семёна Романовича добавил, чтобы он потом вычел за них из моего гонорара. Внешнему виду нашего «РАФика» Вася, естественно, удивился, покрутил головой. Да и не только он, пока добирались до Куйбышева (а выехали утром), нас несколько раз останавливали гайцы. Тоже так же удивлённо крутили головами, проверяя документы на разукрашенное чудо латышского автомобилестроения. Некоторые были знакомы с нашим творчеством, ну и обо мне слышали, не без того, пару раз автограф пришлось давать.

Когда выехали на дорогу, я обернулся, глядя через заднее стекло и прижимая к себе тяжелую сумку. Ни черта толком не разглядишь, кто там за нами едет, только фары мелькают.

– Как твоя рука-то?

– А? – дёрнулся я.

– Я говорю, рука твоя как? – переспросил Вася.

– Рука-то? Ну, понемногу тренируюсь, но акцентированные удары выбрасывать пока опасаюсь. На следующей неделе пройду ещё раз обследование в нашем диспансере, там уж хирург скажет, можно ли работать в полную силу… Ну а у тебя-то что нового? Жениться не надумал? – спросил я, подмигивая.

Вася и Люба одновременно смутились, потупив взгляд.

– Ну мы так… Встречаемся пока, – пробормотал один из самых техничных боксёров мира по юниорам.

– Да и учёбу никто не отменял, – добавила тихо Люба.

– Да, – оживился Вася, – вот выпустимся из своих вузов, тогда уже можно… В общем, подумаем над этим вопросом.

Трактир «Лебёдушка» находился на окраине Куйбышева, недалеко от трассы. Гольдберг заранее забронировал пару столиков, для Васи и Любы как раз нашлись пара мест. Здесь живая музыка была представлена одиноким тапёром, с сигаретой во рту негромко наигрывающим что-то знакомое, но я никак не мог вспомнить, что именно. Ладно, сейчас у нас на повестке дня ужин, а я лично сегодня только позавтракал более-менее плотно, в обед был какой-то невнятный перекус в буфете Дворца спорта.

Мы быстро определились с меню, из солидарности с Саней, которому ещё сегодня рулить, да и завтра с утра должен быть как стёклышко, отказавшись от спиртного. Зато соков, лимонадов, минералки и даже кваса на столе было хоть отбавляй. Ну и съестного, разумеется.

Не сказать, что здесь предлагали какие-то деликатесы, ассортимент напоминал меню трактира «Золотой петушок», но порции были большими и сытными. Особенно мне понравилось тушёная картошка в горшочках с мясом и грибами, под которые отчего-то сразу захотелось тяпнуть грамм сто хорошей водочки. Увы, у нас сегодня «сухой закон», так что обошёлся квасом.

В трактире в этот поздний час мы находились не одни. С виду некоторые походили на дальнобойщиков, а некоторые выглядели вполне респектабельной публикой. Семён Романович держал портфель на коленях, то и дело бросая по сторонам настороженные взгляды. М-да, в чём-то я даже ему сочувствовал. Ну так ведь знал, во что ввязывается, зато теперь не скромную зарплату педагога в музыкальной школе получает, а в разы больше.

Может, нам охранника нанять? Такого бугая, чтобы один вид которого отбивал всякую охоту у потенциальных грабителей с нами связываться. И желательно с пушкой в подмышечной кобуре. Жаль, нет в свободной продаже травматов, да и вообще их в СССР нет, а боевой ствол нашему бодигарду вряд ли разрешат таскать, если он не сотрудник милиции или военный. А представители этих двух профессий, нанявшись телохранителями, автоматически перестанут носить погоны. Блин, да сейчас и понятия такого в нашей стране нет – телохранитель. Разве что каким-нибудь техником охранника провести.

Когда пианист начал наигрывать что-то более-менее танцевальное, я решил немного поразмяться.

– Не против, если я твою девушку приглашу на танец?

Вася в ответ на мою просьбу сначала растерялся, но Люба накрыла его ладонь своей ладонью и улыбнулась:

– Мы просто потанцуем.

Вышли в свободный от столов центр зала, она положила мне руки на плечи, я приобнял её за талию, и мы начали медленно двигаться в такт музыке. Ого, надо же, Вася набрался смелости и пригласил танцевать Лену – единственную розу в нашем заросшем брутальным бурьяном коллективе. Теперь они медленно двигались по соседству с нашей парой.

Я не прижимался к партнёрше, упаси Боже, ещё не хватало ревнивых взглядов Василия, но моё обоняние улавливало нежные фруктовые нотки, и я невольно перебирал в уме названия парфюмерной продукции, но, так и не придя к какому-то выводу, сосредоточился на танце, а то уже пару раз шагнул не в такт.

– А у вас есть девушка? – неожиданно спросила Люба.

– Девушка? Ну да…

– А как её зовут?

– Инга.

– Красивое имя… А меня вот в честь бабушки назвали. Мне моё имя не нравится, лучше бы тоже Ингой назвали. Или на худой конец Мариной. Всё лучше, чем это деревенское имя.

– Все имена хороши, а Люба… Это же означает любовь, самое прекрасное из чувств! А вообще Любовь – имя младшей из христианских сестер-мучениц – Надежды, Веры и Любови, чьи имена стали названием почитаемых человечеством добродетелей. Так что имя с историей.

– Ладно, утешили, – улыбнулась она. – А как вы с Ингой познакомились?

– О-о-о, это очень долгая и героическая история, – состроил я серьёзную физиономию.

– Ну расскажите, интересно же!

– Для начала давай уже перейдём на «ты», – предложил я.

– Согласна!

– Ну так вот…

В этот момент музыка неожиданно закончилась, судя по всему, тапёр решил отдохнуть и поднялся явно с намерением скрыться за пределами сцены.

– Товарищ!

Он обернулся, я помахал «синенькой», и тапёр вернулся на место, а пятёрка моментально исчезла в его сухонькой ладошке. Снова заиграла музыка, мы продолжили наш танец, по ходу которого я красочно описал, как спасал Ингу из ледяной воды.

– Что, правда? – недоверчиво округлила она глаза.

– Зуб даю! Про меня даже в газете написали и медаль вручили «За спасение утопающих». А потом она меня пригласила на свой день рождения, ну и закрутилось.

– Здорово! А у нас не так всё героически было, но я Васю всё равно люблю.

Шишова и его девушку мы высадили прямо возле её дома, оттуда, по словам Василия, ему до своего идти всего несколько кварталов. К гостинице подъехали без четверти полночь, припарковавшись на слабоосвещённом асфальтовом пятачке позади «Дома железнодорожников».

Не успели мы покинуть микроавтобус, как рядом, взвизгнув тормозами, замер милицейский «Жигулёнок», из которого выбрались старлей-водитель и капитан. Физиономии обоих не сулили нам ничего хорошего.

– Семён Романович, – придержал я Гольдберга, – портфель пока оставьте в машине.

Тот не стал задавать лишних вопросов, видимо, нутром понял, что сейчас лучше со мной не спорить, сунул портфель под сиденье. Так что из машины я выбрался последним, задержавшись секунд на двадцать, со своей походной сумкой через плечо.

– Ну что, граждане артисты, допелись? – услышал я голос капитана, вставая рядом со своими музыкантами и худруком. – Будем вас оформлять?

– Простите, в каком смысле оформлять? – спросил Гольдберг слегка дрогнувшим голосом.

– А в таком – поедем в отделение, где составим протокол, что вы получили от директора Дворца спорта гражданина Тачкова деньги за «левый» концерт. То есть, вы попросту утаили весьма крупную сумму в несколько тысяч рублей от налоговой инспекции, проведя концерт в обход существующих законов. Сейчас мы с вами отправимся в отделение, а затем вся ваша компания переедет в следственный изолятор. Но я думаю, сидеть вам там недолго, суд быстро определит, кому какой срок мотать. Вы, гражданин Гольдберг, получите лет… ну, наверное, семь, а то и восемь. Эти – лет по пять, а восходящая звезда отечественной эстрады Варченко ввиду своего несовершеннолетия – тебе ведь семнадцать, если не ошибаюсь? Так вот, Варченко отправится в колонию для несовершеннолетних. А это ещё хуже, чем взросляк, можешь мне поверить. Будешь дни считать до своего восемнадцатилетия, чтобы побыстрее перевели во взрослую колонию.

А что Тачков, подумал я, его не «захомутали»?

– Послушайте… Послушайте, товарищ капитан, ну зачем же так вот сразу-то, в отделение? Может быть, мы как-нибудь… это… договоримся?

Я видел, с каким трудом Семёну Романовичу даются эти слова, и мысленно его поблагодарил за то, что он нашёл в себе силы их произнести. А на лице капитана появилось наигранное возмущение.

– Что значит договориться? Вы на что это сейчас намекаете, гражданин Гольдберг?

Даже в сумраке стоянки было заметно, как Семён Романович побледнел, однако, к его чести, сумел из себя выдавить:

– Я отдаю вам портфель, и мы делаем вид, что этой встречи не было. Поверьте, то, что в портфеле – с лихвой компенсирует ваши… ваши…

Тут Гольдберг при всём своём красноречии замялся, как школяр, вызванный к доске и забывший стихотворение классика. При этом и мне в голову не приходило ничего достойного. Что могут компенсировать этим двум оборотням в погонах несколько тысяч? Моральные и физические страдания? Сомнительно… Хрен знает, что, но в следующее мгновение капитан выдал:

– Ладно, давайте свой портфель, гражданин Гольдберг. Где он, кстати?

– В машине остался, я мигом…

Семён Романович резво заскочил в микроавтобус, спустя несколько секунд так же резво выскочил обратно, и чуть ли не на полусогнутых подбежал к капитану, держа перед собой на вытянутых руках портфель. Я думал, сейчас он отдаст его с поклоном в пояс, но нет, всё-таки у нашего худрука хватило самоуважения до такого не опускаться.

Конечно, в глубине души я его прекрасно понимал. В общем-то типичный представитель своей народности – и вдруг оказаться на нарах… Нет, не исключаю, что, обладая некоей пронырливостью, он и там не пропадёт, но это ещё бабушка надвое сказала.

Капитан взвесил в руке портфель.

– Сколько там, говорите, гражданин Гольдберг?

– Шесть тысяч восемьсот за вычетом потраченных тридцати двух рублей сорока копеек на ужин.

– Что-то скромно поужинали, – хмыкнул представитель закона, открывая портфель и заглядывая внутрь.

– Так ведь мы без спиртного, у нас бас-гитарист за рулём, ему нельзя, ну и мы из солидарности.

– Сочувствую, – хмыкнул капитан.

Он извлёк на свет божий пачку купюр, подкинул её вверх и сунул обратно.

– Как думаешь, Семён, – обернулся к старлею, – стоит пойти ребятам навстречу?

– Думаю, на первый раз можно, товарищ капитан.

– Эх, погубит нас с тобой, Сёма, когда-нибудь наша доброта… Ладно, можете быть свободны, граждане артисты, но при условии, что левачить на территории Куйбышева больше не станете. Иначе в следующий раз церемониться не будем. Я доходчиво объяснил?

– Куда уж доходчивее, – буркнул Юра, чья мечта о приобретении мотоцикла, похоже, откладывалась на неопределённый срок.

Оборотни в погонах сели в свой «Жигулёнок», портфель был небрежно брошен за заднее сиденье.

– На бензин до Пензы деньги-то остались? – крикнул капитан, приспустив стекло.

– Остались, – ответил Гольдберг.

– Тогда счастливого пути!

Старлей дал по газам, и спустя несколько секунд «Жигуль» скрылся за углом «Дома железнодорожника».

- Бл@ть, такие деньги!

Голос Юрца был полон тоски и отчаяния.

– Радуйся, что под статью не загремел, – вздохнул я, поправляя туго натянутый ремень висевшей на плече сумки.

* * *

Сергей Борисович приехал в Пензу за неделю до наших куйбышевских гастролей. Накануне визита позвонил мне из Москвы, сказал, что приедет забирать семью, а заодно хочет встретиться со мной по старой памяти в «чайной». Договорились о времени, и в назначенный час я звонил в знакомую дверь.

Козырев был уже там. Белая сорочка с закатанными рукавами, отутюженные брюки, начищенные ботинки, вернее, полуботинки, так как середина мая баловала по-настоящему летней жарой.

– По чайку?

– Не откажусь.

Чай у Борисыча знатный, всегда пью его с удовольствием. Вот и на этот раз не обманулся в своих ожиданиях. За вкусным чаем и беседа спорится. О своих делах Козырев рассказывал мало, понятно, ему приходилось дозировать информацию, чтобы не сболтнуть лишнего. Я же рассказал про появление на прилавках дефицитных продуктов, Сергей Борисович подтвердил, что это только первые шаги его нового босса. Куда больше реформ произойдёт после внеочередного съезда ЦК КПСС, который должен пройти ориентировочно в октябре. А решение о его проведении должен принять июльский, так же внеочередной Пленум партии… Ты чего за руку держишься? Болит?

– Да вроде прошла, уже тренируюсь помаленьку. А это в автобусе какой-то Элтон Джон своим рюкзаком, в котором кирпичи что ли лежали, по плечу приложил, всё ещё ноет.

– Понятно… А причём тут Элтон Джон?

– Так «турист» этот по ходу реально гомосек, если в транспорте рюкзак не снимает и прёт по салону, как танк. Было у меня желание ему пенделя отвесить, еле сдержался.

– Не пойму, причём здесь всё-таки Элтон Джон?

– Так вы не в курсе, что он из этих?

– Из каких этих?

Я снисходительно посмотрел на него.

– Сергей Борисович, вы зарубежной музыкой хоть немного интересуетесь? Нет? А если бы интересовались, то знали бы, что Элтон Джон… кхм… гомосексуалист. И 21 мая у него начинаются гастроли в СССР, о чём на днях сообщил в своей программе Сева Новгородцев. Первый концерт собирается дать в Ленинграде.

– Нормально, – пробормотал Козырев. – Это кто ж додумался его в нашу страну пустить?

– Вот уж не знаю. Наверное, кто-то из «Госконцерта», вам с вашими возможностями легче узнать, кто именно дал «добро».

– Разберёмся, – хмуро пробормотал Сергей Борисович. – Только пропаганды гомосятины нам не хватало… Ладно, я тебя, собственно, чего пригласил-то… У меня к тебе деловое предложение.

– Та-ак… Мне пора напрягаться?

– Чай не на горшке, чтобы напрягаться, – хмыкнул он. – А если серьёзно, то ты можешь нам помочь в выявлении, как ты как-то говорил, оборотня в погонах.

– Хм, это каким же образом?

– Всё, что я тебе скажу сейчас, должно остаться между нами, даже если ты откажешься принять в этом деле участие. Договорились?

– Обижаете, Сергей Борисович, вы же знаете, я – могила.

– Я обязан был предупредить. А теперь внимательно слушай…

Ну и услышал я про начальника УВД Куйбышевского облисполкома. Оказывается, он, такой нехороший человек, редиска, погряз во взятках и всяких коррупционных схемах, но при этом, сволочь, настолько осторожен, что подловить его пока не представляется возможным. Особенно учитывая тот факт, что у него хорошие отношения с местными комитетчиками, которые всячески его покрывают. Хотя кое-что на этого типа у москвичей есть, но недостаточно, чтобы хотя бы снять коррупционера с должности. Поэтому в недрах Лубянки при непосредственном участии Сергея Борисовича родилась идея провести спецоперацию, в которой мне отводилась едва ли не центральная роль.

– Наши люди намекнули директору куйбышевского Дворца спорта, чтобы он предложил вашему Гольдбергу провести у него «левый» концерт, то, что ваш Семён Романович очень любит. Выручка обещает быть весьма привлекательной, думаю, Гольдберг должен клюнуть. Наверняка и остальные ваши музыканты не будут против, а когда он с тобой начнёт на эту тему разговор, ты для приличия немного поломайся, после чего дай согласие на поездку. Концерт должен пройти 28 апреля, у них как раз в этот день никаких мероприятий.

– Угу, понятно, а дальше какая схема? – спросил я, нагло наливая себе из заварочного чайничка свежую порцию душистой заварки.

– А дальше вы даёте концерт, после которого ваш худрук получает честно заработанный гонорар. Информацию о вашем левом заработке мы через своего человека спускаем в РОВД, начальник которого, думаю, не упустит возможности заполучить весьма крупную сумму. Этот тоже у нас под колпаком, и компромат кое-какой есть, но это дело будет вишенкой на торте.

– А начальник УВД каким боком тут замешан? Деньги ему отнесут?

– Не факт, что с ним будут делиться, возможно, в РОВД решат провести всё по-тихому. Поэтому нам нужно будет брать начальника райотдела с мечеными купюрами. Оборотни в погонах, как ты ни скажешь, и их непосредственный начальник пойдут под суд. А начальник УВД за то, что распустил своих подчинённых, отправится как минимум на понижение, а то и вовсе с его плеч погоны слетят. Щёлоков за него заступаться не станет, когда поставим его перед фактами. У нас же окончательно будут развязаны руки.

– Так, понятно… Ну а мне какая роль отводится во всём этом?

– А тебе нужно будет подменить настоящие купюры на меченые. Пока, честно говоря, не знаю, как ты это проделаешь, но надеюсь на твою смекалку.

– Постойте-ка, а почему бы этому директору Дворца спорта, раз вы с ним, как говорите, поработали, сразу не отдать нашему худруку меченые купюры? И мне не пришлось бы изворачиваться, отбирать у Гольдберга его неизменный портфель. Потому что и я, если честно, не особо представляю, как незаметно подменить деньги.

– Можно было бы и так сделать, как ты говоришь, мы обсуждали этот вопрос, но всё же решили дать вам заработать, не впустую, так сказать, съездить. Так что настоящие деньги останутся у вас, а как ты ими распорядишься – это уже решай сам. Я думаю, изыщешь способ, как не обидеть своих ребят, парень ты с фантазией.

– Да какой уж парень, шестьдесят годков считай стукнуло. Ладно, я свою задачу понял. А когда и кто передаст мне меченые купюры?

– Я и передам.

Он поднялся и прошёл в комнату, вернувшись обратно с полминуты спустя с внушительным свёртком в руках.

– Здесь семь тысяч, семь пачек десятками. Сколько вы там выручите – пока неизвестно, но этих денег должно хватить. Постарайся до нужного момента свёртком не «светить», дома спрячь деньги так, чтобы мама их не нашла, иначе у неё появятся к тебе вопросы. Всё понял?

– Так точно, товарищ… А какое у вас, кстати, звание?

– Давай не ёрничай, и вообще на будущее без званий, просто Сергей Борисович… Так, время без пяти четыре, потерпим ещё пять минут.

– А что произойдёт через пять минут?

– Придёт человек, через которого ты будешь держать со мной связь, каждый раз ловить меня по телефону в Москве тебе будет несподручно.

– Он в курсе, кто на самом деле внутри тела этого парня по фамилии Варченко?

– Не в курсе. И ты при нём лишнего не болтай, он просто связной.

– Французский связной.

– Почему французский?

– Фильм так называется, полицейский триллер, уже должен был выйти на экраны. Но в моей реальности его можно было посмотреть только на видеокассетах во второй половине 80-х, когда повсюду открывались видеосалоны.

В этот момент раздался звонок в дверь, и Сергей Борисович пошёл открывать. Вернулся он вместе с моложавым, лет около тридцати, подтянутым мужчиной.

– Знакомься, Максим, это Олег.

Мы молча пожали друг другу руки. Во взгляде Олега читалось любопытство, наверное, гадал, откуда молодой парень, пусть и уже известный музыкант, писатель и боксёр, так близко знаком с Козыревым. Не буду облегчать ему задачу, пусть это делает сам Сергей Борисович, если посчитает нужным.

– Блокнот есть? – спросил меня Козырев. – Отлично! Запиши туда номер телефона, по которому будешь держать с Олегом связь. Просто напиши – Олег. А теперь мы с тобой попрощаемся. И не забудь, что я тебе говорил про деньги.

И вот теперь, неделю спустя, когда я сделал свою работу, в моей сумке лежали шесть с лишним тысяч рублей. Я не собирался тратить их на себя, за исключением своей законной части гонорара, но как отдать деньги ребятам и Гольдбергу, чтобы не вызвать лишних вопросов, тоже слабо представлял. Всю неделю думал (хотя больше, конечно, над тем, как в нужный момент подменить деньги), но так толком ничего и не придумал. Ладно, вернёмся в Пензу, там и будем голову ломать.

Меня уже малость отпустило, и я почувствовал, как сильно устал. Сейчас принять душ и на боковую. Я-то, наверное, точно усну, а вот остальные… Особенно Юрка, думаю, будет мучиться бессонницей, страдая от потери уже почти заработанной тысячи с хвостиком. Ничё, Юрец, будет тебе мотоцикл этим летом.

Глава 5

Как вернуть своим деньги в полном объёме, я придумал уже по возвращении в Пензу. Нужно было только выждать с недельку, чтобы всё выглядело правдоподобно, хотя задумка была так себе, с натяжечкой. Но в голову больше ничего стоящего не приходило. Так что пусть либо верят на слово… Либо не верят, но деньги я им всё равно отдам.

Короче говоря, навешал я неделю спустя своим огорчённым поездкой в Куйбышев соратникам лапши на уши, что один чел попросил разрешения на использование наших песен на магнитоносителях, мол, делает сборник для всяких свадеб и прочих тусовок. Собрался распространять его по стране и делать типа на этом хорошие бабки. Поэтому и мне отстегнул нехило, хотя сначала хотел ограничиться пятёркой, но я, памятуя о пропавших в Куйбышеве деньгах, настоял на шести тысячах.

Так что на каждого якобы вышло как раз по тысяче. Остатки же я намеревался потратить на тарелки для ударной установки нашего Юрки. Он давно жаловался, что их пора менять, звук уже не тот. И то верно, все тарелки покрыты оспинами вмятин, а одна вообще треснула. Поеду в Москву – попробую найти там что-то приличное, типа английских тарелок «Premier», именно об установке этой марки всё грезил Юрец. Если, конечно, тарелки можно будет купить отдельно от барабанов. Потому что, во-первых, всю установку я в Пензу не довезу, а во-вторых – она влетит в пару тысяч точно.

Деньги я собирался делить на всех, в том числе и на Гольдберга с Казаковым, хотя они к «Осеннему альбому», составлявшему наш основной репертуар, в силу своего более позднего появления в группе не имели никакого отношения.

– Надеюсь, никто не против, чтобы всем в равной степени компенсировать поездку в Куйбышев? – спросил я, приготовившись раздать деньги.

– Да без вопросов, – ответил за всех сверх меры довольный Юрка, чей мотоцикл неожиданно из отдалённой мечты превратился в реальность.

– А у него хорошая аппаратура? – подал голос Валя. – А то схалтурит, стыдно будет людям в глаза смотреть.

– Да, он заверил, что аппаратура у него импортная, чувак же из Москвы, по нему видно, что крутой, хоть ему всего лет тридцать, – не моргнув глазом, соврал я. – Так, вопросы ещё имеются? Раз нет, то как следует прячьте деньги и не пропейте сразу, а я хочу вас обрадовать – мы будем утяжелять наше звучание. Как вы на это смотрите?

– Металл играть будем? – спросила Лена, от которой никто не ожидал подобного вопроса.

– Да, что будем исполнять? – спросил Казаков. – Репертуар полностью обновим?

– Пока добавим пару песен, вместе со старыми они будут нормально гармонировать. Это не металл, а две хардроковые баллады – называются «Листья» и «Я свободен!»

Этих песен ни Варшавский, ни Кипелов ещё не должны вроде бы написать, поэтому вариант беспроигрышный. После чего взял в руки электрогитару и под её аккомпанемент исполнил обе вещи.

– А когда вы разучите песню, и зазвучат все инструменты – будет вообще огонь, – пообещал я. – Кстати, мой голос не слишком подходит для исполнения такого рода вещей, Сань, может, ты попробуешь? У меня текст и ноты в пяти экземплярах расписаны.

Голос у Казакова и впрямь куда лучше подходил для исполнения тяжёлых композиций, он и прохрипеть мог, и повизжать в нужных местах. Та же «Трава у дома», включённая минувшей весной в наш репертуар, у него неплохо получалась, думаю, и для этих песен вокал подойдёт. Когда к концу репетиции обе песни обрели вполне презентабельный вид, народ пребывал в восторге.

– Слушай, как ты умудряешься сочинять столько классных вещей? – спросил немного охрипший басист-вокалист.

Я ткнул указательным пальцем вверх:

– Это, Александр, называется божий дар.

Ну а что, наглость, как говорится – второе счастье. Тем более в моей ситуации. Не признаваться же, что кучу песен я написал ещё в своей реальности, а кое-что уже в этой позаимствовал у современных композиторов и текстовиков.

А для себя я решил порепетировать на будущее помпезную вещь Газманова «Сделан в СССР». С такой только на Красной площади выступать, перед десятками тысяч зрителей. Кстати, надо подкинуть идею там наверху, чтобы устроить на главной площади страны к какой-нибудь дате концерт для москвичей и гостей столицы. Для Дня Победы и 9 ноября «Сделан в СССР», пожалуй, прозвучит слишком фривольно, на 1 мая, думаю, в самый раз. Жаль, что праздник месяц назад прошёл. Спеть бы её на открытии Олимпиады… А можно подкинуть Мясникову идею насчёт проведении Дня города, где-нибудь в августе-сентябре, и на этом празднике песню и апробировать. Глядишь, до Олимпийских Игр и обкатаю.

Там и с текстом работы, кстати, непочатый край. Даже если мне сделают послабление, то некоторые фразы и словечки всё равно придётся менять. Например, Газманов поёт: «Рюрики, Романовы, Ленин и Сталин…» Рюрики ещё могут прокатить, Ленин – само собой, а вот Романовы и Сталин… Конечно, культ личности ещё Хрущёв разоблачал, который сам со свистом вылетел из генсеков, но это не значит, что Иосифа Виссарионовича можно упоминать всуе. Романовых тем более.

Дальше он поёт: «Пушкин, Есенин, Высоцкий, Гагарин – это моя страна». Высоцкий ещё живой, да и не в фаворе он у официальных властей, скорее даже в опале. Был, во всяком случае, сейчас-то, может быть, ситуация немного выправится. «Разоренные церкви и новые храмы…» Здесь тоже придётся что-то придумывать, не факт, что власть захочет признавать разорённые церкви, и уж тем более пока ещё никто не собирается строить новые храмы. А строчка: «Олигархи и нищие, мощь и разруха, КГБ, МВД и большая наука…» – это вообще жесть. Если нищих в СССР ещё можно найти, хотя официально у нас их нет, то с олигархами мы точно пролетаем. Водка и икра – опять же чревато, могут зарубить. Ну и «Душат границы, без визы нельзя, как вам без нас, отзовитесь, друзья!» – тут меня точно не поймут. Пока что СССР разваливаться не собирается, дай Бог, и не развалится. Так что над текстом хочешь не хочешь – придётся поработать. Но это не горит, пока будем медленно и настырно продвигать хард-рок.

А тут между делом и новость подоспела о снятии с должности начальника УВД Куйбышевского облисполкома. Об этом мне поведал сам Сергей Борисович по телефону, удостоил, так сказать, чести узнать о развязке событий, в которых я принимал непосредственное участие.

– Начальник РОВД и двое его подчинённых, которые сразу же с перепугу дали на него показания, находятся под следствием, сидят в «Лефортово», – добавил Козырев. – Там ещё головы полетят, и кое на кого заведут дела. Кстати, это я тебе отнюдь не секретные сведения разглашаю. Просто с некоторых пор знакомое тебе понятие «гласность» вошло в обиход. Помнишь ту статью в «Правде» про нашу поездку по больницам? Теперь обличение пороков входит в норму. Вот и про милицейские дела в Куйбышеве только что написали местные газеты. Может быть, даже в центральных изданиях что-то появится, всё-таки дело резонансное.

– А там что, и наш ансамбль упоминается?

– Нет, без всяких ансамблей, на упоминание о вашем коллективе в связи с этим делом главные редакторы разрешения не получали. Хотя весь Куйбышев благодаря сарафанному радио и так, думаю, если не знает, то догадывается.

Вскоре появилась заметка на четвертушку полосы в «Комсомолке» под заголовком «Оборотни в погонах». Не знаю уж, сами сочинили или Козырев каким-то образом идею с заголовком подкинул, но выглядело привлекательно, интриговало. Тут-то как раз в заходе упоминался музыкальный коллектив, правда, без названия, безымянный, и ни одного имени. Описывалось в одном абзаце, как потерявшие берега сотрудники органов правопорядка решили поживиться на заезжих музыкантах. Запугав их, они завладели выручкой с концерта (сумма не указывалась), а на следующее утро решили поделиться со своим начальником, который и был мозгом этой операции. И начальника РОВД, и его подчинённых взяли с поличным. Про меченые купюры ни слова, ну и правильно. Дальше уже шёл наезд на теперь уже бывшего начальника УВД Куйбышевского облисполкома. Резюмируя, автор материала заверял, что отныне карающий меч закона достанет любого, невзирая на чины и звания.

Не попахивает ли всё это андроповщиной? Юрий Владимирович тоже на посту Генерального секретаря принялся порядок наводить, сам помню, как однажды в кинотеатр на дневной сеанс, куда мы пришли с девушкой, завалились дружинник и милиционер, давай проверять документы. Я-то в отпуске был, а моя подруга прогуливала пару, училась на последнем курсе в пединституте. У меня при себе оправдательных документов не нашлось, правда, задним числом разобрались, а вот моей спутнице прилетело тогда по первое число, чуть из института не вышибли.

Ну да ладно, строгость в разумных пределах не помешает, а всё это болото давно пора было взбаламутить. И народ начинает Бобкова и его окружение поддерживать, особенно когда видит, как летят головы вороватых и коррумпированных начальников. Так было всегда, а в России с её смесью восточного и западного менталитета суровый, но справедливый царь ценился в особенности. Лучше, конечно, добрый и справедливый, но и сурового стерпят, лишь бы рубил на потеху черни головы кровопийцам и душегубам.

Между делом я завершил второй курс, с грустью осознавая, что только на следующий год смогу подать документы в литинститут. Что-то надоела мне уже эта учёба, а в институте хотя бы подтяну свой культурный уровень. В прошлой жизни как-то интересовался, чему, собственно говоря, обучают в литературном институте, на писателей учат? Оказалось, ни фига не учат, зато вбивают в головы студентов знания, которые весьма пригодятся в будущей литературной деятельности. Вот и в мою голову пусть вобьют, глядишь, ещё классиком стану, гы…

Правда, за душу тянула отработка, в течение июня предстояло периодически появляться в училище и заниматься какой-то хренью, вплоть до выезда в поля и помощи колхозам и совхозам со сбором колорадского жука с картофельных посевов. То же самое, чем я занимался и в той жизни во время летних каникул. С одной стороны, ужасно жалко было потерянного времени, с другой – не настолько я крутой, чтоб переть со своим уставом в чужой монастырь. Да и совесть отлынивать мне не позволяла, чем я лучше других?

Ну а Инга закончила свою десятилетку, и на её выпускном играла наша группа. Я сам предложил, когда услышал от неё, что они собирались плясать под магнитофон. Такая крутая школа – и столь несерьёзное отношение к выпускному. Директриса школы была совсем не против, а мои ребята согласились выступить безвозмездно, из любви к искусству. Правда, помимо инструментов нам пришлось везти и всю аппаратуру, так как школьная оставляла желать лучшего.

Выпускной сегодня сразу у двух десятых классов, так что в актовом зале толпилось около сорока человек, не считая классных руководителей и директрисы. У стены несколько парт были составлены в один длинный ряд. Своего рода шведский стол, уставленный бутылками лимонада, бутербродами и пирожными.

Инга пришла в новом платье салатового оттенка чуть ниже колен. На ногах – белые туфельки на небольшом каблучке. На голове – обалденная причёска, над которой, как она мне сама призналась позже, больше часа колдовала чуть ли не лучший мастер Пензы. В общем, королева бала! Неудивительно, что она то и дело ловила на себе плотоядные взгляды парней и завистливые – девушек.

А я поймал на себе полный ненависти взгляд Артёма. Со времени нашего знакомства, закончившегося нападением во дворе Инги и угрозой в подворотне, прошло больше полутора лет, однако злости ко мне у него явно не убавилось.

В общем-то, я его прекрасно понимал, потому что именно я отбил у него девчонку, которая, справедливости ради стоит отметить, не выказывала в его адрес особой благосклонности. Но что же делать, такова жизнь, и самые наглые и упорные берут от неё лучшее. Это я понял в прошлой своей ипостаси к пятидесяти годам, а в этой, наученный опытом прошлой жизни, решил сразу брать быка за рога, а корову за вымя.

Дискотека, если можно так выразиться, началась после официальной части, где выпускникам на глазах счастливых родителей вручали аттестаты. Потом родители благоразумно испарились, и все ломанули в актовый зал.

В этот вечер помимо «Школьного бала» – обязательного хита всех выпускных – мы играли поровну заводные вещи и медляки, чтобы молодёжь имела возможность и подёргаться в «припадке», и подвигаться, наслаждаясь близостью друг друга. Играли не только наши, но и чужие вещи, в том числе битловские «Yesterday», «Norwegian Wood» и «Michelle». Под песенку о Мишель, которую пел Саня-басист, я танцевал с Ингой, вдыхая запах подаренных когда-то мною духов. На её шейке поблёскивала тонкая золотая цепочка с небольшим кулоном в виде сердечка. – мой подарок Инге к окончанию школы.

Девчонок было больше, чем парней, поэтому не очень привлекательным приходилось либо стоять в сторонке, либо танцевать друг с другом. Одна из таких несчастных, пухленькая, но в целом симпатичная девица, также одиноко переминалась с ноги на ногу у окна актового зала.

– Слушай, как зовут ту девочку? – спросил я Ингу, пока мы танцевали.

– Таня, а что? Понравилась? – улыбнулась она.

– Да смотрю, стоит такая вся одинокая, и никто её танцевать не приглашает.

– Так потанцуй с ней, она будет счастлива.

– Разрешаешь?

– Приказываю, – шутливо нахмурилась она.

Следующую медленную песню пела Лена, а я танцевал уже с Татьяной, которая просто искрилась счастьем и гордостью от осознания того, что с ней танцует сам Максим Варченко. Танцевала она слегка неуклюже, но я старался вести её, и вроде бы неплохо получалось. А когда песня закончилась, галантно поцеловал ей ручку и вернулся на сцену. Теперь у одноклассников Инги появится ещё одна тема для пересудов. Хотя она уже разлетаются кто куда, школа-то позади.

К этому времени Артём и парочка его дружков куда-то исчезли. Впрочем, меня это мало волновало, баба с возу – кобыле легче. В минуту передышки директриса предложила нам перекусить у «шведского стола», мы сочли, что отказываться глупо, тем более что успели слегка проголодаться. А меня ещё и жажда проняла, я вылакал за раз бутылку ситро. Жаль, что не охлаждённого, но и так сойдёт.

А потом сразу захотел отлить и направился искать туалет. Нашёл по запаху табачного дыма. Зайдя, обнаружил там ни кого иного, как Артёма и двух его дружков. Вся троица отчаянно дымила и при этом ещё распивала портвешок. Прежний претендент на руку Инги сидел на подоконнике, откинувшись спиной на закрашенное белой краской стекло, и при моём появлении тут же выпрямился, словно в него загнали кол.

– А-а, глядите, пацаны, звезда вечера, похоже, обосралась.

Вот ведь что спиртное с людьми делает… Не сказать, что Артём пьяный в зюзю, с виду вроде и незаметно, но самоуверенности доза алкоголя в сочетании с никотином ему явно добавила. Да и присутствие двух отнюдь не самых хилых дружков настраивало его на воинственный лад.

– Ты бы рот прикрыл, клоун, а то брызги залетят, – довольно миролюбиво ответил я, вставая возле писсуара и расстёгивая молнию на джинсах.

Реакция оскорблённого в лучших чувствах выпускника оказалась ожидаемой.

– Чё ты сказал? – протянул он, вставая с подоконника.

Я спокойно закончил процесс опорожнения мочевого пузыря, застегнул молнию и посмотрел ему в глаза.

– Ну чего ты дёргаешься? Знаешь же, что даже с дружками против меня ты ноль. Или хочешь всё же испортить себе вечер?

Мой невозмутимый вид и спокойный тон всё же немного охолонили его. Он снова сел на подоконник и отхлебнул прямо из горлышка.

– Ладно, живи пока.

Я хмыкнул и подошёл к умывальнику. Но не успел сунуть руки под струю воды, как услышал:

– И сучку свою по***бывай, я разрешаю.

Я закрыл кран, стряхнул капли с пальцев, и медленно подошёл к заметно побледневшему наглецу, видимо, осознавшему, что сболтнул лишнего. После чего, не говоря ни слова, коротко въехал ему в солнечное сплетение.

Бутылка, упав на выложенный плиткой пол, разлетелась вдребезги, забрызгав остатками портвейна мои кроссовки. Впрочем, меня такие мелочи сейчас мало волновали. Я схватил сползшего с подоконника мудака за шиворот и на глазах превратившихся в соляные столпы подельников потащил его к ближайшему унитазу. Затем смачно, с толком и расстановкой окунул его в этот самый унитаз головой и спустил воду.

Такая терапия быстро привела Артёмку в чувство. Не имея возможности что-то сказать, он сначала просто размахивал руками. А когда я наконец вернул его в вертикальное положение, то услышал плаксивое:

– Ииии… Ты чего делаешь…

– Приводил тебя в чувство, балбес.

Я брезгливо оттолкнул его сторону, снова вымыл руки и молча покинул туалет. Хорошо, что я не в белых кроссовках, иначе и их пришлось бы отмывать от капель портвейна, а так вроде как не очень и заметно. Собственно, белых у меня и нет… Ну так, светлые есть, если честно, но и то с цветными вкраплениями.

Вернувшись на сцену, я тут же объявил финальную песню вечера «Моя любовь» и спел её, не сводя глаз с зарозовевшей Инги, так что всем стало понятно, кому она посвящена. А потом выпускники собрались гулять по вечерней Пензе, а мы принялись загружать в наш рыдван аппаратуру и инструменты. Конечно, мог бы попросить ребят отвезти всё это и разгрузить без меня, а сам погулять с Ингой, но всё-таки это выпускной, пусть гуляет с одноклассниками, я-то в этой компании буду выглядеть немного чужаком. Тем более что Артём так и не появлялся, в отличие от своих дружков, и угроз Инге в плане хотя бы морального воздействия я не видел.

Когда расходились из ДК, я всё же не выдержал, прошёлся до набережной к «Ростку», откуда доносился шум ночных гуляний. Тут, такое ощущение, собрались все выпускники города, во всяком случае школ, находящихся в центре, а их с пяток точно набирался. И пусть освещение на набережной было более-менее приличным, но найти в этой толпе Ингу просто не представлялось возможным. Так что я просто побродил в одиночестве, глядя на отражавшиеся в воде огни, поразмышлял о смысле жизни, да и пошёл спать.

Зато на следующий день после выпускного у нас получилось вырваться на речку. Инга с утра до вечера готовилась к вступительным экзаменам, до которых оставалось меньше месяца (документы она планировали подавать в начале следующей недели), но всё же мне удалось вытащить её на денёк из дома. После зимнего простоя я вывел из гаража мотоцикл, на котором мы, собственно говоря, и рванули на природу, захватив маринованное мясо, шампуры и кое-какую закуску с напитками. Если в прошлом году мы ездили на Вядь приличной компанией с её родителями и моей гостьей из Казахстана, то в этот раз никто не мешал нам наслаждаться друг другом. А учитывая, что на Вяди даже в будни немало отдыхающих, мы решили рвануть на Узу, впадающую в Суру. Совсем скоро, меньше чем через месяц ниже по течению главную водную артерию области перекроет плотина, и образуется Сурское водохранилище, в народе получившее название Сурского моря. Учитывая наличие соснового леса по правому берегу и чистейшего песка, станет водохранилище излюбленным местом отдыха горожан и жителей окрестных сёл. Ну а пока мы нашли себе местечко на берегу Узы, где разбили свой «бивак», и пока Инга загорала, а в воде у берега в полиэтиленовой канистре остывал квас, я под льющуюся из моего портативного кассетника музыку занялся шашлыком. Первым делом отправился с туристическим топориком за дровишками, довольно быстро мне попалась сломанная посередине берёзка, которую я малость порубал. Вторая ходка – за хворостом. Развёл костерок, обложив его камешками, и спустя минут сорок довёл берёзовые поленья до состояния угля.

Не сказать, что в прежней жизни я был большим докой по части приготовления шашлыков, не кавказец, так сказать, но уж что-то более-менее приличное изобразить могу. Мясо мариновалось в эмалированной кастрюльке вместе с кольцами репчатого лука со вчерашнего утра, сейчас же я нанизывал всё это на шампуры, добавляя свежие помидоры и болгарский перец.

– Господи, как хорошо-то! – протянула Инга, переворачиваясь на живот, и перелистывая «Руководство для поступающих в на факультет журналистики».

– А когда шашлыка поедим – будет ещё лучше, – заверил я её.

Эх, хороша девка, в этот момент я чувствовал по-настоящему животное возбуждение, однако приходится следить за мясом. О том, будет ли что-то между нами здесь, на берегу Узы, мы с Ингой заранее, естественно, не договаривались, но это как-то само собой подразумевалось.

По ходу пьесы я достал фотокамеру и несколько раз щёлкнул Ингу сначала загорающей, а затем она мне позировала в разных позах, включая верхом на мотоцикле. Так увлёкся, что про мясо вспомнил в последний момент. Слава Богу, не успело подгореть!

Затем мы пофотали друг друга с шампурами в руках, затем я поставил камеру на автоспуск и мы сфотографировались вместе с теми же унизанными кусками мяса шампурами.

А ничего так шашлычок получился. Особенно под овощи и остывший квасок. Сразу всё, естественно, подъедать не стали, оставили на второй перекус. Теперь я получил возможность позагорать, правда, сначала всё же предпочёл окунуться, и Ингу в воду затащил. Доплыл саженками до противоположного берега, с радостью ощущая силу в когда-то травмированном плече, обратно уже брассом, не напрягаясь. Инга в это время бултыхалась возле берега. По сравнению с позапрошлым годом, когда я спас её из ледяной тархановской воды, плавать она стала не в пример лучше. Не без моей помощи, кстати. Конечно, в олимпийскую сборную я её взять не рискнул бы, но на воде она держалась уверенно.

Затем мы лежали на песке, подставив в общем-то щадящим лучам солнца свои спины, и болтали о нашем будущем. Инга мечтала, что если сумеет поступить и благополучно закончить журфак МГУ, то впоследствии, если повезёт, может оказаться в одной из центральных газет, желательно «Комсомолки». А если уж совсем-совсем повезёт, то через какое-то время её отправят работать за границу, желательно в одну из развитых капиталистических стран.

– А на Камчатку если отправят? – интересуюсь у неё с самым серьёзным видом. – Или собкором на БАМ?

– Думаешь, испугаюсь? Ничего подобного! Пока молодая – нужно успеть везде, и на Камчатку, и на БАМ, и… В общем, годам к тридцати можно уже и о загранице подумать. – Меня-то с собой возьмёшь? А то получится – муж в Союзе, жена – в какой-нибудь Испании.

– Вообще-то меня больше Франция привлекает. Париж, Монмартр, Елисейские поля, Эйфелева башня…

– Лучше уж Лазурный берег. Море, солнце, Канны со своим кинофестивалем… Представляешь, по ковровой дорожке идёт Ален Делон, а тут ты подлетаешь: «Месье Делон, несколько слов для советской газеты „Комсомольская правда“».

Она рассмеялась и шлёпнула меня ладонью по уже покрасневшей спине, отчего я выгнулся дугой и зашипел от неожиданной боли. Почему она не взяла крем от загара?!!

– Ой, Макс, прости! Сильно болит?

– Да ерунда… Но ты всё равно должна понести за это наказание.

Я приобнял Ингу, приблизив своё лицо к её лицу, глядя прямо в глаза. Она дважды быстро моргнула, крылья ноздрей затрепетали, и наши губы наконец сомкнулись, как «Союз» и «Аполлон» четыре года назад.

Давно мы так неистово не целовались. А затем я взял её, неистово и нежно одновременно, стараясь доставить максимум наслаждения не только себя, но прежде всего моей партнёрше. Почему-то в моей душе поселилось чувство, будто мы делаем если это не в последний раз, то впереди нас ожидает долгий, очень долгий перерыв, и я старался отдать ей всего себя практически без остатка. И плевать, что с веток за нами могут подглядывать пернатые вуайеристы или любопытные белки. Сейчас во всей Вселенной существовали только Я и ОНА.

Потом, когда мы обессиленные лежали на песке, закрыв глаза (и солнце красным полыхало сквозь тонкую кожицу век), я думал о том, что, возможно, это лето станет последним, когда мы сможем видеть друг друга, когда захотим. В середине июля у неё экзамены, если всё сложится удачно, то там и учёба не за горами, да и у меня третий курс начнётся. В лучшем случае она сможет периодически наведываться в Пензу, а я в Москву.

– Слушай, – открыл я глаза и повернулся к Инге, – а тех двух маленьких заметок, которые вышли в мае в «Молодом Ленинце» хватит, чтобы тебя допустили к вступительным экзаменам? Не маловато будет?

– Да хотелось бы, конечно, что-то ещё написать, только редактор говорит, что он и так темы у штатного журналиста отнял и мне отдал. Ищи, говорит, тему сама, а лучше героя. Я вот всё думаю, где мне этого героя найти…

– Да их и искать не надо, сами в руки идут. Конечно, проще всего взять какую-то более-менее известную личность и сделать с ней интервью. Но это слишком просто, вот если бы ты нашла необычного человека, о котором мало кто слышал, а благодаря тебе о нём узнал бы весь город… Да что там город, вся область – тогда да, совсем другое дело.

– Ну и где мне такого героя взять?

– А давай ради эксперимента сейчас заедем в ближайшее село и поищем такого человека. У нас даже фотокамера есть, представишь материал сразу с фотографией.

– А давай! – легко согласилась Инга.

Полчаса спустя мы въезжали в татарское село Усть-Уза. Встречные смотрели на нас с подозрением, а собаки так и кидались под колёса со злобным лаем. Мне даже показалось, что они лаяли по-татарски. Я интуитивно зарулил в центр, где и обнаружилось здание сельской администрации с косо висевшим грязноватым серпасто-молоткастым флагом. Здесь последняя из преследующих нас псин почему-то сразу замолчала и отбежала в сторону. Я понялся на крылечко и дёрнул на себя дверь. Всё-таки сегодня не выходной, кто-то должен внутри находиться. Сразу за дверью обнаружился коридорчик с тремя дверьми. Мы постучались в среднюю, на которой висела табличка: «Глава сельского совета Р. Т. Туктаров».

– Войдите, – раздался женский голос.

Хм, странный какой голос для обладателя мужской фамилии. Однако в помещении за столом с пишущей машинкой действительно сидела женщина с явно выраженными татарскими чертами лица, а налево вела ещё одна дверь, уже без таблички. По ходу, мы попали в приёмную.

Посмотрев на нас, секретарша поджала и без того тонкие губы. Да уж, я-то был в шортах, а Инга в коротком сарафане, для татарского села даже в это время это, наверное, считалось верхом неприличия. В общем-то, проезжая по селу, я заметил пару женщин в хиджабах, но хотя бы с открытыми лицами, а в целом в коротких платьишках и шортах никто не разгуливал, разве что детишки.

– Здравствуйте! А можем мы увидеть товарища Туктарова?

– Рафик Тимурович сейчас дома обедает. А что вы хотели?

– Видите ли, вот эта девушка, которую зовут Инга, поступает в МГУ на факультет журналистики, и ей для поступления придётся представить несколько опубликованных в газете работ. Писать об известных людях, о которых уже не раз писали, на её взгляд, неинтересно. Гораздо интереснее писать об интересных людях из глубинки. Вот мы в их поиске и решили махнуть к вам.

– То есть у нас в Усть-Узе, по вашему мнению, живут интересные люди?

– А вы хотите сказать, что их нет?

– Ну почему же… Вот, например, в колхозе «Дружба» работает доярка Венера Зарипова, Герой Социалистического труда. Или комбайнёр Ришат Алекперов, в прошлом году больше всех в районе намолотил пшеницы.

– Ну это всё-таки известнее люди, о них наверняка писали если не пензенские издания, то районная газета точно. А нам хочется найти человека… Ну как бы сказать, незаметного героя, что ли…

– Образцовая многодетная семья подойдёт? – сделала ещё одну попытку женщина.

– Немного не то, – поморщился я. – Может быть, хотя бы какие-то мастера у вас есть, с золотыми руками?

– А, есть один, Жиганша Кузяров, – оживилась собеседница. – Через три дома отсюда живёт. Один живёт – жена умерла в позапрошлом году, трое взрослых детей разъехались. Вот он по дереву режет – залюбуешься. У него не дом, а музей самый натуральный. И сколько его уговаривали выставку сделать – ни в какую, говорит, я это не для того, чтобы хвалиться, делаю, а по зову сердца. И всё, что делает – раздаёт просто так. Кому на день рождения подарит, кому на свадьбу. Не знаю, правда, согласится ли он с журналистами общаться, я же говорю, он скромный…

– Ничего, попытка не пытка… Как его по отчеству? Жиганша Анвярович? А дом какой, говорите? С зелёной крышей и весь в резьбе? Спасибо вам за помощь!

Дом мы и впрямь сразу нашли. И хозяина – немолодого мужчину в каких-то онучах на ногах и жилетке на голое тело, увидели сразу: он сидел в красивой, ажурной беседке и что-то вырезал из куска дерева.

– Жиганша Анвярович, добрый день!

Тот поднял голову, зачем-то снял очки и, подслеповато щурясь, посмотрел в нашу сторону.

– Здравствуйте!

– Можно, мы зайдём?

– Заходите, собак не держу, так что можете не бояться.

Зашли, познакомились, я рассказал, с какой целью мы прибыли сюда. Кузяров задумался, затем качнул головой:

– Давайте я вас пока чаем напою. У меня хороший чай, есть с травами, есть чёрный индийский, есть зелёный, есть каркаде…

– От каркаде я, пожалуй, не откажусь. А ты? И она тоже будет.

– Тогда подождите меня буквально десять минут.

Жиганша Анвярович оказался гостеприимным хозяином. Помимо чайника с напитком из гибискуса на столе, с которого был убран на лавочку недорезанный – в хорошем смысле слова – орёл, появились тарелочки с горячими эчпочмаками (уже и их разогреть успел) чак-чаком, и непонятными пирамидками, про которые Кузяров сказал, что это какой-то талкыш-калеве. В прежней жизни я о таком и не слышал, не говоря уже о том, чтобы попробовать, а сейчас отведал – и мне понравилось. Как оказалось, готовится из муки, мёда, сливочного масла, сахара и воды. Несмотря на то, что наши желудки ещё не так давно переваривали шашлык, вид этих яств снова пробудил в нас аппетит.

– А вы что же, сами всё это готовите? – спросил я, дожёвывая второй эчпочмак.

– Да какой там, – махнул он с улыбкой рукой. – Это моя жена хорошо готовила, а я не приучен, всё больше с деревом работаю. А это соседки несут чуть не каждый день, думают, что я тут с голоду умираю.

Когда с едой и чаем было покончено, я снова напомнил о цели нашего визита.

– Да мне как-то и не нужно этой известности, вон и выставку предлагали организовать в Доме народного творчества, я не стал.

– Жиганша Анвярович, от того, согласитесь ли вы, чтобы о вас написали, зависит судьба вот этой прекрасной девушки. Ей позарез нужна статья в газету. Редактор так и сказал, мол, езжай в Усть-Узу и найди мне там интересного человека. Без статьи можешь не возвращаться. А если у неё не выйдет статья, то она не поступит в МГУ. Вы же не хотите сломать этой очаровательной девушке жизнь?

– А почему я? В селе живут более достойные люди. Вон Венера Зарипова…

– Про неё нам уже говорили в сельсовете. Но о ней уже писали, а редактор сказал – найти увлечённого человека. Под это определение вы как нельзя более подходите.

Врал я, как воду пил, наверное, во мне погибал великий актёр. Как бы там ни было, на уговоры ушло минут пять, и клиент созрел. Не только о своём увлечении рассказал (а его дом поистине напоминал небольшой музей), но и том, как воевал в Великую Отечественную. Героический, оказывается, человек, награждён двумя боевыми орденами и несколькими медалями.

Его рассказ записывался на мой диктофон, ради этого я пожертвовал кассету с переписанным у Вали сборником хитов Донны Саммер. Повезло, что кассета была не фирменная, иначе пришлось бы мудохаться с защитой от записи. Ну или вооружить Ингу ручкой и блокнотом.

Напоследок пофотографировал героя нашего репортажа за работой, снял самые интересные поделки, а Жиганша Анвярович ещё и вручил нам по подарку. Инге он презентовал резную шкатулку, а мне – Ходжу Насреддина верхом на ослике. Очень искусная работа, за такую в моём будущем и тысяч пять попросить не стыдно.

Домой вернулись уже под вечер, каждый с чувством выполненного долга. Инга сказала, что завтра с утра послушает запись и перенесёт текст на бумагу, после чего приступит к созданию очерка. Я же обещал стать её бета-ридером, надеюсь, мне не придётся за ней переписывать весь текст набело. В конце концов, она собирается стать журналистом, а это должно быть врождённое, как мне кажется, иначе зачем ей вообще поступать на этот несчастный журфак?

После речки принял прохладный душ, бальзамом пролившийся на пылающую кожу. Вот же блин, теперь буду облазить. Вроде не так и долго загорал, как бы сексом мы с Ингой не больше занимались. Вот, может быть, находясь сверху, и не замечал, как солнце жарит по спине, пока я жарю… Хм, овладеваю своей любимой девушкой.

Инга не подвела, написала очерк даже лучше, чем я ожидал, очень живо и красочно получилось. Правда, попенял ей на излишек мелких деталей, которые читателю вряд ли будут интересны, всё-таки газета – не журнал. В газете ценится правило: «Краткость – сестра таланта». Заодно посоветовал немного по-другому построить текст. В заходе не про войну надо писать, а про поделки, мы же ради них и приехали к человеку. А потом и про боевые подвиги нашего героя можно упомянуть, в частности, что именно на фронте в редкие минуты отдыха между боями он начал выстругивать из дерева фигурки людей и животных. Ещё день у Инги ушёл на переделку, после чего я набрал тест на машинке и разрешил нести его в «Молодой Ленинец».

Материал на полполосы с парой моих фотографий вышел через неделю, и счастью Инги не было предела. По сему поводу мы устроили с ней посиделки в кафешке, завершившиеся свиданием в моей комнате – мама благоразумно ушла к соседке.

В то же время я параллельно ваял рассказ на конкурс в «Юность». На прошлой неделе, как раз перед поездкой в Усть-Узу, у меня наконец оформилась идея. Писать на фантазийные темы не хотел, нужен был реальный персонаж, а в рассказ вместить самый, так сказать, смак.

Тем более что Пенза, как ни крути, богата спортивным талантами, одних только хоккеистов для сборной поставляем сколько. Моисеев уже выигрывал олимпийское золото, братья Голиковы – неоднократные чемпионы мира… Жаль, на Зимних Играх-80 в финале наши проиграют американским студентам. А может, теперь и не проиграют? История-то пошла по новому руслу. С другой стороны, если и в спорте кое-что изменится, Первухин, Герасимов, Яшин, Светлов и Кожевников могут остаться без олимпийского «золота» Сараево. А Кожева – тот и на следующей Олимпиаде второе своё золото взял. Да и прыгунья в воду Ира Калинина может не выиграть олимпийскую вышку уже на Летних Играх.

Жаль, что выдающихся боксёров Пенза не производит на свет, не про себя же писать, в конце концов, я даже на юниорском уровне далеко не всё ещё выиграл, не говоря уже о взрослом, так что хвалить себя пока рано. Рома Кармазин, наш чемпион мира по боксу среди профи, ещё в своём Кузнецке в детский сад ходит. Короче говоря, решил я выбрать героем биатлониста Александра Елизарова, на прошлой Олимпиаде в Инсбруке ставшим бронзовым призёром в индивидуалке и победителем в эстафете, где бежал, точно знаю, с будущим скандалистом Тихоновым, а с кем ещё – это мне предстояло выяснить у него самого.

Елизаров родом из Сосновоборском района, где мы не так давно выступали с наши ВИА. А вот обучался, это я точно помнил, в пензенском машиностроительном техникуме. Там же и начал заниматься биатлоном. После пары звонком я выяснил, что тренировался будущий олимпионик у Николая Елахова, который в последние годы возглавляет сборную области по биатлону. Сказали, что он может помочь в поисках Елизарова, дали номер его телефона. Елахов жмотиться не стал, тоже поделился телефончиком, добавив, что его бывший подопечный уже завязал с выступлениями, отучился в ГЦОЛИФК и сейчас учится в аспирантуре.

На домашний номер Елизарова я позвонил в прошлую субботу, он сам поднял трубку. Я объяснил, что хочу сделать его героем моего рассказа, Александр Матвеевич проникся и согласился рассказать о себе всю подноготную.

– Всю не надо, а то разговор растянется на два-три часа…

– Это да, межгород – дорогое удовольствие, – согласился он. – А знаешь что, Максим, я на следующей неделе буду в Сосновоборском районе, еду навестить родных, кое с чем им помочь, а перед этим в Пензу приеду «Сурой». Приезжаю утром, а с автовокзала последний рейс в Сосновоборск в 16 часов, так что у нас будет время поговорить.

Так что следующим утром я стоял на перроне вокзала и с нетерпением ждал прибытия фирменного поезда. Елизарова я сразу узнал, он был одет, как и предупреждал, в расклешённые джинсы, кроссовки «ADIDAS» и розовую рубашку с большим отложным воротником. Такой вот модник, собрался покорять броской внешностью свою малую родину.

Благо что жил я от вокзала в пятнадцати минутах ходьбы, поэтому мы пошли ко мне. Мама уже ушла на работу, и мы под чаёк и включённый диктофон неторопясь вели беседу. Уложились в пять стаканов чая и три аудиокассеты, так что Елизаров успел на двухчасовой автобус. А я тут же принялся сочинять сюжет рассказа. Он по моему замыслу строился вокруг мужской эстафеты на Играх в Инсбруке, где наши взяли «золото». Первый этап бежал Елизаров, и эстафету передал первым, а по ходу этого получасового этапа он как бы периодически проваливается в прошлое, вспоминает эпизоды из своего деревенского детства, как впервые встал на лыжи, как постигал азы биатлона под чутким тренерским оком Николая Елахова, победу на юниорском чемпионате мира, переезд в подмосковные Мытищи, чтобы, работая на местном машиностроительном заводе, активно готовиться к будущей Олимпиаде…Само собой, череда воспоминаний должна быть такой яркой, чтобы читатель не расслаблялся, постоянно находился в напряжении. Тут мне сам респондент помог, выудил из недр памяти как раз интереснее моменты.

Моё дело – лишь как следует всё это обыграть. Вот я и принялся за работу, решив не откладывать в долгий ящик. Вчера рассказ был закончен, после чего я подумал, что, в общем-то, надо отправлять его бандеролью Полевому. Вот только когда я позвонил ему домой, выяснилось, что Борис Николаевич в данный момент находится на излечении в кремлёвской больнице.

Так… С одной стороны, это хорошо, видно, Бобков внял моему совету и уложил всё-таки главреда на больничную койку. А с другой – кому мне отправлять бандероль? Понятно, что можно позвонить секретарше Полевого, которая меня более-менее знала, попросить проконтролировать получение посылки. Но женщины – такой ненадёжный народ…

Вечером накануне отъезда в столицу на сдачу экзаменов позвонила Инга.

– Макс, привет!

– Привет!

– Ты не забыл, что завтра меня провождаешь?

– Как можно?!

Она помолчала, потом вздохнула.:

– Ты не представляешь, как я боюсь. Если бы ты был рядом, может, мне не было бы так страшно.

– Да я бы с удовольствием, но…

А что, собственно, но? Что мне мешает поехать с ней и поддержать её морально? А заодно смогу занести рукопись рассказа в «Юность».

– А знаешь, я тут подумал, и впрямь, почему бы мне не составить тебе компанию? Твои родители не будут против, если я поживу с тобой на время экзаменов на съёмной квартире?

– Что, правда?! Нет, ты серьёзно?! Ура-а-а… Извини, мам, – это уже в сторону, – просто Максим согласился со мной в Москву ехать… Со мной на съёмной квартире поживёт… Ма-а, я уже вообще-то совершеннолетняя… Ладно, потом поговорим… Макс! – это уже снова мне. – Короче, завтра вечером встречаемся на вокзале. Вот только не знаю, будут ли в продаже ещё билеты…

– Будут! – уверенно заявил я. – Предчувствие меня ещё никогда не подводило!

И впрямь не подвело. За билетом я оправился с утра и умудрился даже купить в тот же купейный вагон, в котором ехала Инга. Более того, предложив её молоденькой соседке по купе десять рублей, я перебрался в купе Инги, где ехали ещё муж и жена. По ходу дела они поведали, что едут навестить сына, который служит в составе Отдельного Краснознаменного Кремлевского полка специального назначения.

– Несёт службу у Вечного огня и у Мавзолея, – с гордостью добавила мама.

– А я в РВСН поваром служил.

Сказал и тут же заткнулся. Блин, с чего вдруг это воспоминание на язык-то вылезло? Совсем над собой контроль потерял? Почти по «Джентльменам удачи» фраза: «У меня один знакомый, тоже учёный… – три класса образования, так он десятку за полчаса так нарисует – не отличить от настоящей!»

– Простите? – не понял папа военнослужащего. – В РВСН? То есть в ракетных войсках стратегического назначения? А сколько же вам лет?

– Ой, это я сказал, что я служил? Пардон, оговорился, это мой отец служил.

В общем, кое-как выкрутился. А утром мы с вокзала сразу поехали смотреть её съёмную квартиру, которая располагалась в шаговой от МГУ на улице Фотиевой. Вернее, сначала позвонили хозяйке, с которой договаривался отец Инги, чтобы подъехала из своих Хамовников с ключами. Хозяйка, насколько я понял из объяснений Инги, приходилась родственницей коллеги отца по работе, а если бы была родственницей самого Михаила Борисовича, то, наверное, пустила бы вообще бесплатно. Хотя кто их, этих москвичей знает, жители столицы на редкость практичные люди.

В сторону Фотиевой мы неторопясь пошли пешочком. А симпатичная, кстати, улочка, вся в зелени, и не скажешь, что практически самый центр Москвы. Я бы тоже не отказался прикупать здесь квартирку в аналогичной «сталинке». То есть недвижимостью, если это не кооперативная квартира, торговать советские люди вроде как не могут, однако умудряются как-то через посредников типа героя Владимира Басова из фильма «По семейным обстоятельствам» производить обмены. Кстати, картина уже вышла, ещё в прошлом году по телевизору показывали.

А вот и наш дом в три этажа. М-да, с виду не очень, если честно, интересно, что внутри? А внутри оказалось вполне цивильно. Консьержка, конечно, не сидела, не тот размах, но подъезд просторный и чистый. Однокомнатная квартира на последнем, третьем этаже. Хозяйка уже внутри, открыла сразу же, едва Инга нажала на кнопку дверного звонка.

– Здравствуйте, Елена Анатольевна!

– Здравствуйте, Инга. А это, я так понимаю, ваш спутник, о котором говорил мне вчера по телефону Михаил Борисович?

А сама смотрит на меня, и в её взгляде я вижу сомнение. Ну да, морда-то у меня уже более-менее узнаваемая, но, видно, тётенька никак не сообразит, кого именно я ей напоминаю. Решаю облегчить задачу.

– Позвольте представиться, Максим Варченко, друг, так сказать, Инги.

Настороженность сразу же исчезла, уступив место доброжелательности. Широкая улыбка осветила лицо женщины, а ладошки сложились в молитвенном жесте.

– Ах, ну точно же! А я-то думаю, кого вы мне так напоминаете… Вот уж не чаяла увидеть вас вживую… Вы, получается, тоже в Пензе живёте?

– Получается, так, – улыбнулся я в ответ.

– Ой, что же я вас в дверях держу?! Проходите, сейчас я вам всё покажу.

Всё не надо, хотел было пошутить я, но сдержался. М-да, всё же в известности есть свои плюсы. С несмываемой улыбкой женщина провела нас по квартире, всё показала, рассказала, то и дело бросая на меня восторженные взгляды.

– В холодильнике только банка консервированных огурцов, а вот здесь, – она открыла дверку кухонного шкафчика, – крупы и коробка макарон. Гастроном недалеко, может что-нибудь прикупить себе поесть.

Даже телефон стоял, правда, хозяйка проинформировала, что межгород отключен. Договорились, что она будет нам позванивать вечерами, продиктовала номер этого телефона, в случае чего мы её номер тоже знаем, а плату за две недели проживания в размере 50 рублей я ей тут же и вручил. После чего Ольга Анатольевна, предупредив, что для всех мы её родственники, которые приехали погостить на пару недель, исчезла, оставив нас наедине друг с другом.

Я было оживился, но тут выяснилось, что у Инги, оказывается, второй день… хм… «красный день календаря». Она намекнула, что могла мне доставить удовольствие уже когда-то апробированным способом, но я твёрдо заявил, что не привык оставаться в долгу. И лучше уж мы в следующий раз оторвёмся по полной. Тем более что и презервативов с собой не оказалось. Всё одно к одному.

Дальше мы отправились в этот самый гастроном, дабы на ближайшие две недели, пока Инга будет здесь жить, пополнить запасы продовольствия. Здесь я тоже тратил свои, джентльменство во мне сегодня било через край, а обратно мы вернулись с переполненными сумками.

Сегодня Инге ещё нужно было заскочить в деканат, отдать газеты со своими материалами. Даже в субботу в преддверии экзаменов, которые стартуют в понедельник, здесь работали люди. Всё, как говорится, для абитуриентов.

Перед тем, как двинуть на Моховую, к зданию МГУ им. Ломоносова, мы успели соорудить омлет на двоих, чтобы не бегать по Москве голодными. В ожидании, когда Инга решит свои дела, я слонялся по фойе с колоннами и бюстами деятелей науки и искусства, включая, собственно, самого Ломоносова, чьё имя носил университет. Ну и скульптура Ильича в натуральный рост, куда же без него.

– Парень, а ты поступаешь?

Подошедший ко мне долговязый очкарик с робкой порослью на лице, как оказалось, был аспирантом с факультета биологии. Узнав, что я сопровождаю подругу, которой завтра сдавать первый экзамен, понимающе кивнул.

– Слушай, а как твоя фамилия? Ты мне очень кого-то напоминаешь…

– Петров, – брякнул я. – Мне все говорят, что я кого-то напоминаю.

– Да уж, есть такие лица… Парень, – понизив вдруг голос, заговорщицки наклонился ко мне аспирант. – А не хочешь побывать на концерте группы «Високосное лето»?

– Это где сейчас Кутиков играет?

– Ага, он самый. Говорят, группа распадается, и это их последний концерт, так что он, можно сказать, исторический. Сам собирался с девушкой идти, даже билеты купил, но она перегрелась на пляже и слегла с температурой. А без неё и идти не хочется, ради неё старался, билеты доставал. Жаль будет, если пропадут. А ты как раз с девушкой, может, она и согласится. Я билеты отдам по себестоимости, правда, по пять рублей за них отвалил.

Не сказать, что я являлся большим поклонником «Високосного лета» с их психоделическими камланиями, но по нынешним временам они считались крутыми. Да и тем более последний концерт, если аспирант не врёт, действительно, историческое событие.

– Где и когда?

– Сегодня вечером, в 19 часов в Доме культуры посёлка Лесной. Это как по Ярославскому шоссе ехать. Добраться проще простого. Платформа «Лесная», полчаса на пятичасовой электричке с Ярославского вокзала. А последняя электричка в Москву идёт в 10 вечера, так что тоже без проблем вернётесь.

В этот момент появилась Инга. Когда она подошла к нам, объяснил, что к чему. Она пожала плечами:

– В общем-то, почему бы и не съездить? Всё равно вечером делать нечего.

– Ну и отлично, – говорю я и поворачиваюсь к аспиранту. – Ладно, давай свои билеты.

Билетами оказываются две праздничные первомайские открытки, на которых отштамповано изображение колокола. Ни ряда, ни места. Может, это кидалово? Видимо, заметив в моих глазах сомнение, аспирант торопливо шепчет:

– Да ты не думай, вы как только на электричку садиться будете, там с вами наверняка толпа таких же меломанов набьётся, на концерте сегодня будет биток. Да и какой смысл мне тебя кидать, ты же знаешь, что я здесь учусь. Гошу Богалея на биофаке все знают.

Хм, ну это он сам сказал, что аспирант биофака, а на самом деле неизвестно что за тип. Но не просить же его показать свой студенческий, верю на слово.

В «Юность» завезу рукопись в понедельник, там сегодня точно выходной. До пяти вечера полно времени, так что я предлагаю где-нибудь неторопясь перекусить. По пути попадается кафе «Весна» со вполне приличным и недорогим ассортиментом. Я себе беру тарелку щей со сметаной, порцию пельменей в сметане, блинчики с творогом и кофе со взбитыми сливками. Инга берёт то же самое, кроме щей, уверяя, что и без них с трудом поднимется из-за стола.

Действительно, лично я наелся от пуза, вываливаемся из кафе, тут я вижу телефон-автомат, и неожиданно для себя решаю позвонить Корн. Всё-таки мы с ней последний раз созванивались почти месяц назад.

– Максим, здравствуйте! – услышал я в трубке голос её мамы, Марты Генриховны. – А Ольга сейчас на киностудии Горького. Что-то ей передать?

– Да нет, спасибо, передайте, что я в Москве, чтобы мне домой в Пензу не перезванивала в случае чего.

Вот ведь, в субботу на киностудии… Хотя у них заканчивается работа над фильмом, в общем-то, логично, что по выходным они на киностудии сидят. Выйдя из кабинки, я предлагаю Инге махнуть на киностудию Горького, попробовать там найти Корн, а может, если повезёт, и с Ростоцким пообщаться. А уже оттуда сразу на Ярославский.

– Поехали, – легко соглашается она.

Одета Инга была тоже в джинсу, на ногах, как и у меня, фирменные и, главное, удобные кроссовки, так что для путешествий самый подходящий вариант – это вам не на каблуках по Москве бегать. На киностудии мы были менее чем через полчаса. Вахтёр всё тот же, что и год назад и, что удивительно, он нас узнал.

– А, вы с Ростоцким работаете, – пробурчал он, поднимая трубку телефона. – Вы к нему или к Корн?

– Наверное, сначала к Корн, а там уже будет видно.

Ольга Васильевна спустилась за нами через пару минут.

– Здравствуйте, молодые люди! Какими судьбами в Москве?

– Инга поступает на журфак МГУ, завтра первый экзамен, а я оказываю моральную поддержку. Заодно утряс кое-какие свои дела. Ну и к вам решил наведаться, может, чем-то порадуете.

– Ленту уже смонтировали, сейчас занимаемся озвучкой. На 22 августа запланирован худсовет, на котором вам как сценаристу также необходимо будет присутствовать. Сможете вырваться?

– Да уж ради такого случая постараюсь.

– Прекрасно! Кстати, можем заглянуть к Станиславу Иосифовичу, он пока один в кабинете.

Когда мы после стука Корн в дверь зашли в кабинет, Ростоцкий пил кофе, курил сигарету и читал какую-то рукопись. Снова последовал вопрос – какими судьбами, после чего режиссёр подтвердил, что в конце августа картину будет принимать худсовет, на котором желательно и мне появиться, а в данный момент он знакомится с моими сценариями.

– Первый, продолжающий историю хронопутешественника, я уже прочитал, сейчас начал «Ладожского викинга», – стряхнув пепел в пепельницу в виде морской раковины, сказал он. – Если этот фильм нормально сдадим, то сразу подам заявку на вторую часть. А викинг мне пока тоже нравится, но раньше, чем не закончим с похождениями нашего героя в Карпатах – за него взяться не получится… Кстати, хочешь, познакомлю тебя с исполнителем роли Вити Фомина?

– С радостью!

– Если немного со своей спутницей подождёте, то он буквально минут через пять-десять должен подойти…

Не успел он закончить фразу, как раздался стук в дверь, и в проём просунулась блондинистая голова Харатьяна.

– Здравствуйте, Станислав Иосифович!

И тут же в мою сторону метнулся взгляд, в котором проступило явное узнавание.

– Привет, Дима! Знакомься, это автор сценария, писатель, музыкант и боксёр Максим Варченко. А это его… его знакомая, Инга, кажется? Вот, Максим и Инга.

– Очень приятно!

Харатьян шагнул навстречу, и мы пожали друг другу руки. Ингу он приветствовал аналогичным образом, слегка сжав её ладошку.

– Жаль, что не удастся познакомиться поближе, – сказал я, – нам ещё нужно к пяти часам успеть на Ярославский вокзал.

– Куда это вы собрались, в Ярославль, что ли? – как бы с ленцой интересуется Ростоцкий.

– В Лесном сегодня выступает группа «Високосное лето», говорят, последний концерт, после которого группа прикажет долго жить.

– Эх, а можно с вами? – сделал умоляющее лицо Харатьян.

– Так у тебя же встреча.

Я кивнул в сторону Ростоцкого. Тот махнул рукой:

– У нас разговор, в общем-то, на пять минут, я просто хотел Дмитрию показать твой сценарий. На, держи, почитай на досуге, только не потеряй, пока в этот… в Лесной катаешься.

– Обещаю, буду хранить как зеницу ока!

– Ну тогда бегите, а то и впрямь опоздаете.

На вокзале мы оказались за четверть часа до отправления электрички. По пути я успел просветить Харатьяна, что вход на мероприятие будет осуществляться по билетам в виде таких вот первомайских открыток.

– Ничего, если не удастся купить – как-нибудь пролезу, – самоуверенно пообещал Дима.

В электричку и впрямь набилось полно молодёжи, по виду большинство студенты. Причём как минимум половина без билетов, и контролёры, зашедшие в наш первый вагон, где народ не только сидел, но и стоял, тут же принялись обилечивать.

Пока ехали – за это время нас с Харатьяном успели узнать, и на какое-то время мы оказались в эпицентре внимания примерно половины вагона. К счастью, порвать на сувениры не успели, так как электричка остановилась, и нас с другими пассажирами вынесло на платформу «Лесная». На краю платформы располагался стенд с расписанием движения пригородных поездов. Действительно, последняя электричка на Москву проходила в 22.05.

Тем временем вся толпа ломанулась в сторону посёлка, и наша троица следом. До выстроенного в стиле сталинского ампира Дома культуры с колоннами на входе и лепниной сверху идти оказалось тоже недолго. Здесь на входе в зал меломанов встречали двое крепких ребят, которые надрывали открытки и в таком виде возвращали их владельцам. Тут-то Харатьян и занервничал, так как кассы были закрыты, а никто поблизости открыток не продавал. Видно, всё было заранее распродано по своим ещё в Москве. Вообще непонятно, как в госучреждении по каким-то открыткам проводится полуподпольный концерт.

– Ребята, давайте я вам заплачу, а? – обратился он в отчаянии к одному из контролёров.

– Иди-иди, – буркнул тот в ответ, – тут или с билетом – или от ворот поворот.

– Это ж артист Дмитрий Харатьян, – вступился за спутника.

– И чё? Хоть Юрий Никулин – без билета пускать запрещено… Ты-то будешь проходить? Если нет – не мешай людям.

Мы отошли в сторону. Как-то не хотелось бросать Харатьяна в одиночестве и расстроенных чувствах. Какая-то патовая ситуация.

– Бли-и-ин… Чё ж делать-то?

Дима оглядывался по сторонам, словно бы пытаясь разыскать взглядом кого-то, кто сможет продать ему билет. И такой человек нашёлся, вернее, не человек, а спекулянт – парень с утиной физиономией и в клетчатой кепке.

– Ребята, лишний билетик есть, возьмёте?

– Почём, – обрадованно поинтересовался Дима.

– Червонец.

Улыбка медленно сползла с лица нашего спутника.

– Слушай. Ну поимей совесть, ну хотя бы за семь давай…

– Не, червонец, – мотнул тот головой. – Если не хотите – я другого покупателя найду, тут много таких безбилетников.

– Бли-и-ин, – снова протянул Харатьян, – у меня только восемь рублей осталось.

Я вздохнул и сунул руку в карман.

– Давай свой билет.

И тут же передал открытку Дмитрию. Тот захлопал глазами, потом промямлил и тоже полез в карман:

– Слушай, вот, у меня есть восемь рублей, мелочь я на проезд оставлю…

– Так, ты давай свои восемь рублей придержи, они тебе ещё пригодятся. А я, Мить, могу себе позволить провести на концерт актёра, который исполнил главную роль в фильме по моей книге. Всё, пошли, а то уже скоро мероприятие начнётся.

В зале все сидячие места оказались заняты, так что нам пришлось притулиться возле стены, но хотя бы мы оказались недалеко от сцены. Слава Богу, в этой толкотне и полусумраке при довольно слабом освещении нам удалось остаться неузнанными. На сцене стояли инструменты: гитара, бас-гитара, клавишные и ударная установка.

– «Високосное лето»! – заорал кто-то в зале. – Дава-а-ай!

Впрочем, никто крикуна особо не поддержал.

Свет в зале начал гаснуть лишь двадцать минут восьмого, причём погас он полностью, даже на сцене не было ни видно ни зги. В зале послышался свист, кто-то опять заорал: «Високосное лето», затем со стороны сцены послышись сначала звук падения чего-то тяжёлого, а затем кто-то негромко выругался. Ещё полминуты спустя раздался звук электрооргана, в который начала медленно вплетаться электрогитара. Постепенно огни рампы над сценой начали светлеть, и вскоре авансцена осветилась красным, зелёным, жёлтым и голубым. Теперь-то можно было разглядеть участников квартета. Кутикова с бас-гитарой я узнал сразу, Ефремов за барабанами тоже вроде узнавался. То, что за клавишными Крис Кельми – мне уже заранее рассказали в электричке, в целом же прибалт почему-то ещё не очень сильно походил на себя середины 80-х. Про то, что вон тот бородатый и патлатый гитарист – Александр Ситковецкий, мне тоже рассказали. Как и про вокалиста Владимира Варгана.

Первые минут сорок шла арт-роковая песенная программа, состоящая из песен «На продажу», «Доверься медленной реке…», «Повелитель снов», «Ослепший художник», «Свиньи рвутся в бой», «Колдун крадет стеклянных лебедей»… В один из моментов Кельми скрылся за кулисами, а минуту спустя появился в чёрном, обтягивающем костюме, на который флюоресцентной краской был нанесен трафарет скелета. Публика пришла в неописуемый восторг, у меня же этот перформанс вызвал лишь улыбку.

Если будем ставить своё шоу, то я уж построюсь сделать что-то более зрелищное. До этого мы как-то не обращали особо внимания на эту сторону наших шоу, сделал всем одинаковые майки – и хватит, считая, что наша музыка говорит сама за себя. Но ведь народ-то вон какой падкий на внешние эффекты, доходит до нас понемногу поветрие с Запада.

Я покосился на Ингу и Харатьяна. На их лицах застыло благоговейное выражение. Нет, надо точно сделать супершоу, естественно, не переступая границ цензуры. Никаких сатанинских ритуалов типа откусывания куриных голов и литров крови на сцене. Всё можно сделать куда как менее эпатажно, но вполне достойно.

Между тем первая часть концерта закончилась, и Ситковецкий объявил, что сейчас будет исполняться рок-опера «Прометей прикованный». Сзади появился серебристый занавес с молниями, видимо, символизирующими гнев Зевса. Ситковецкий внушительно, с легким театральным подвыванием начал:

Олимп в руках владыки-Зевса,

Зевс – бог богов и бог людей,

Не ведает законов громовержец,

А непокорных в мир теней

Нетерпеливою рукою отправляет…

Конца не будет мукам Прометея!

А ведь к спасенью был надежный путь…

Кутиков изображал Богиню Ужасов, и от его воплей кровь стыла в жилах:

Прометей, от мук ты никуда не скроешься!

Прометей, от них тебе не убежать,

Но росой свободы ты тотчас умоешься,

Стоит тебе только тайну рассказать!

Честно признаюсь, слышал эту рок-оперу в той жизни один раз, и особого впечатления она на меня не произвела. Запомнил, что шла в районе получаса, и сейчас, где-то ближе к финалу, в зале неожиданно загорелся свет.

– Внимание! Немедленно прекратили выступление! Всем организованно пройти на выход!

Это крикнул в мегафон милиционер с погонами майора, позади которого стояли ещё парочка стражей правопорядка. В то же время дверь запасного выхода открылась, и там виднелись ещё фигуры милиционеров. Музыка на сцене тут же заглохла, а в следующее мгновение все зрители, все несколько сотен человек с криками типа: «Атас, облава!» ломанулись к этому самому запасному выходу, словно бы прозвучало объявление о том, что зал заминирован. Нас потащило вместе со всеми, я только успел схватить Ингу за руку, надеясь, что Харатьяна как-нибудь не затопчут – он мне был нужен ещё для второй части фильма. И ещё чтобы сценарий не потерял.

Оказавшись снаружи, я увидел, как меломаны буквально сминают оцепление, которое оказалось не готово к такому напору. Потащил Ингу дальше, в образовавшийся прорыв между растерявшимися людьми в форме. Конечно, можно было спокойно постоять в сторонке, подождать, пока с задержанными начнут разбираться. Но на фига оно мне надо? Поэтому мы предпочли вслед за всеми ломиться дальше в лес, пусть попробуют нас там выловить.

Так-то уже стемнело, а в лесу вообще практически ночь, только сполохи заката едва пробивались сквозь ветви деревьев. Мы остановились только минут через пять бега, я-то был ещё ничего, а вот раскрасневшаяся Инга слегка запыхалась. Я ещё раз возблагодарил её за предусмотрительность – в туфлях она бы по лесу точно не побегала, пришлось бы вообще, чего доброго, нести её на руках.

– Парень, – тормознул я пробегавшего мимо чувака. – Не подскажешь, станция в какой стороне?

– Пфф… Кажется, туда, – махнул он рукой куда-то в ночь.

– Ясно, – пробормотал я, хотя толком так и не понял, куда двигаться.

– Пошли просто хотя бы в примерном направлении, – предложила Инга.

Мы и двинулись… И почти тут же до моего слуха донёсся такой сладкий гудок локомотива!

– Туда! – опередив меня, махнула рукой направо Инга.

– Не спеши, а то тут такие ветки – в потёмках без глаз останешься, – предупредил её я. – Да и времени ещё час с лишним до последней электрички.

Тут же в голове закрутилась строчка из песни про сбежавшую электричку. Вот уж не хотелось бы остаться ночевать на платформе. Вроде и лето, но ночью всё равно холодает. А гостиница здесь вряд ли имеется, останется только стучаться к местным жителям в окна.

И между прочим, мы не одни будем такие, даже несмотря на гудок, кто-то всё равно заплутает и пропустит последнюю электричку. Так что лучше пусть и с соблюдением мер предосторожности, чтобы не выколоть глаз и не провалиться в какую-нибудь нору, но всё лучше поспешать. Я двигался первым, выставив перед собой руку, про себя молясь, чтобы не подвернуть ногу. До декабрьского чемпионат мира, конечно, ещё полно времени, хотя сборы ориентировано стартуют с начала ноября где-то в районе Владивостока, но можно просто подвернуть ногу, растянув связки, а можно её сломать. И тогда моя поездка в Японию накроется медным тазом.

Пока я таким образом сам себя запугивал, лес неожиданно закончился, и впереди показались огни платформы. Фух, ну слава те… И кажется, успели, на часах без двадцати десять.

– Макс! Инга!

Опаньки, Харатьян собственной персоной!

– Живой? Сценарий не потерял?

– Да ты что, я ж обещал беречь как зеницу ока.

– Ну молодец… Надеюсь, сюда менты не доберутся, хотя на месте их начальства я бы первым делом отправил сюда сотрудников, ясно же, куда все ломанулись из Дома культуры.

– Да там и без того нормально народу переловили, человек пятьдесят, наверное. Меня тоже загребли, но пока вели к автобусам, я умудрился слинять.

– Ничего себе, серьёзная облава… Ладно, хорошо хоть обошлось. Зато будет что вспомнить.

– Это точно, – нервно хохотнул Дима. – Впечатлений хватит на месяц вперёд.

До Москвы добрались без приключений. С вокзала на такси – к Инге на съёмную квартиру. Жрать хотелось неимоверно, особенно на фоне недавно пережитых приключений, и я, пока Инга отмокала под душем, поставил на плиту кастрюлю под макароны и маленькую кастрюльку под сардельки. Одну, не выдержав, надкусил и, немного подумав, схомячил в сыром виде. М-да, настоящие сардельки, в которых действительно чувствуется мясо.

Сардельки я успел сам сварить, а макароны доваривала Инга, пока я тоже с наслаждением смывал с себя пот. Ужинать сели чуть ли не в полночь, а потом, как супружеская чета, возлегли на разложенный диван. Правда, ввиду «красных дней» моей спутницы обошлось без сексуальных домогательств. Но когда я засыпал, моя ладонь лежала на её упругой груди.

Глава 6

Всё воскресенье Инга провела в съёмной квартире, корпя над учебниками. Сварив с утра куриный суп, я из чувства солидарности тоже намеревался остаться с ней, но она, видя, как я изнываю в четырёх стенах, выгнала меня гулять, добавив, что в моём присутствии она думает не об учёбе, а совсем о другом. И это невзирая на месячные!

Ну и ладно, прошвырнусь по Москве. Тем более погода шепчет, а относительно неподалёку обнаружился парк имени 40-летия ВЛКСМ. Купил сначала свежий номер «Литературки», потом эскимо, сел на лавочку в тени старого, высокого клёна, чьи листья трепетали на лёгком ветру. Откинувшись на изогнутую спинку лавки и закинув ногу на ногу, я неторопясь принялся расправляться с мороженым, стараясь успеть съесть эскимо до того момента, как оно начнёт таять. Итальянские солнцезащитные очки, купленные ещё в прошлом году у столичного фарцовщика, пришлось поднять на лоб. Надеюсь, на меня не накинется толпа фанатов, чтобы воспрепятствовать, так сказать, культурному отдыху.

– Молодой человек, мы вам не помешаем?

– Да нет, садитесь!

Рядом присела молодая, вполне симпатичная мамочка с коляской, в которой мирно сопела малютка. Коляска был обтянута дерматином бежевого цвета, и угадать, кто в ней – мальчик или девочка – не представлялось возможным. Это в моём будущем стали покупать коляски голубого или розового цвета, дабы всем сразу стало понятно, кто в ней находится. Впрочем, какое мне до этого дело?

Мамаша тем временем достала из коляски книгу, положила на колени и начала читать с заложенного бумажкой места. Я успел заметить название на обложке – «Мария Стюарт». Хм, к своему стыду, Цвейга в прежней жизни я так и не прочитал, и сейчас не тянуло, хотя его книги у нас дома стоят, и мама их с удовольствием перечитывает. Впрочем, почему к сожалению? Не Толстой и не Чехов, было бы чего стыдиться. С другой стороны, я и наших классиков далеко не всех перечитал. У того же Толстого не осилил «Войну и мир», а «Анну Каренину» даже не начинал читать.

После мороженого захотелось пить, а неподалёку от входа в парк я видел целый ряд автоматов с газировкой. Да-да, те самые, где страждущие пьют из одних и тех же стаканов, всего лишь ополаскивая их в специальном нажимном фонтанчике. Причём стаканы никто практически не ворует, да и заразиться никто не боится. Я сколько раз пил что в прежней жизни, что уже в этой, и никакого чувства брезгливости не испытывал, тем более что никаких герпесов и туберкулёзов не подхватил. Возможно, конечно, что всё ещё впереди… Тьфу-тьфу, надеюсь, меня минует чаша сия.

Вот только, когда я порылся в карманах, выяснилось, что ни однокопеечных монет, чтобы попить воды без сиропа, ни трюльников у меня нет, из мелочи только десятюльники и пятнашки. Не в магазин же идти менять.

– Девушка, извините, что отрываю от увлекательного чтения… У вас случайно на размен не найдётся трёхкопеечных монет? Ну или хотя бы копеечных? А то пить очень хочется.

– Одну минуту, я сейчас посмотрю.

Кошелёк мамочка, как ни удивительно, также хранила в коляске, не удивлюсь, если она туда же, подвинув ребёнка, складывает и магазинные покупки.

– Вот, три копейки монетками и одна трёхкопеечная. Устроит?

– Вполне, спасибо! Вот, держите.

– Вы мне рубль даёте, подождите, я поищу сдачу…

– Не ищите, вы спасли меня от мучительной смерти, это самое малое, чем я могу вас отблагодарить.

И быстро удалился, дабы пресечь дальнейшие поползновения в отношении сдачи. Использовал я всю мелочь, которой меня одарили. Выпил поочерёдно три стакана без сиропа, а на десерт уже сунул в щель трёхкопеечную монету. Автоматов стояло пять штук, и вроде как все работали, и все были при стаканах, но всё равно позади меня слышались недовольные возгласы, мол, устроил тут водопой, другие тоже пить хотят.

Уф, хорошо! Я сам себе сейчас напоминал Водяного из ещё неснятого мультика «Летучий корабль». Правда, на лбу моментально выступила испарина, жарко, однако. Я обмахнулся сложенной вчетверо газетой и неторопливо направился в направлении своего дома… Вернее, дома, где находилась съёмная квартира Инги. Хочется набрать в ванну прохладной воды и лежать в ней до посинения. Надеюсь, Инге я не сильно помешаю готовиться к завтрашнему экзамену.

Au-dessus des vieux volcans

Glisse des ailes sous les tapis du vent

Voyage, voyage…

Хм, с чего бы эта песня в голове закрутилась? Да, когда-то эта композиция французской певицы Desireless – она же Клоди Фритш-Мантро – в стиле транс была танцевальным мегахитом, я столько раз её слышал, что в своё время выучил наизусть, хотя по-французски знал всего несколько фраз, почерпнутых после экскурсионного тура на автобусе по Европе. Напишет, кстати, композитор Жан-Мишель Рива эту песню для Desireless только через семь лет.

Тут я непроизвольно замедлил ход. Хм, а не предложить ли мне «Voyage, Voyage» Алке для Сопота? Причём на французском, благо что когда-то от нечего делать я её выучил и даже на репетициях пел под аккомпанемент нашего клавишника, хотя с английским дружил куда больше и, честно говоря, французское произношение у меня хромало. Интересно, как у Пугачёвой с языком Вольтера и Дюма?

Вокал Аллы, конечно, не очень-то похож на вокал оригинальной исполнительницы, но вообще-то, насколько я знаю, Пугачёва прекрасно владеет своим пока ещё не совсем прокуренным голосом.

Точно, эту песню ей и предложу! Надеюсь, что понравится не только Алле, но и тем, кто будет отправлять её в Сопот. Понятно, что отборочная комиссия рассчитывает услышать идеологически выдержанную песню. С другой стороны, в Болгарии Алка отхватила «Орфей» тоже не с песней про партию и комсомол, а с легкомысленным «Арлекино». В конце концов, нашей стране нужна победа в этом несчастном Сопоте? А если кто будет палки в колёса вставлять, то я Филиппу Денисовичу пожалуюсь, будете у меня знать! Ыыы… И высунул язык, показывая его виртуальным членам отборочной комиссии.

Тут же поймал на себе недоумённый взгляд шедшей навстречу женщины с авоськами. Наверное, подумала, псих какой-то. Хотя для психа я слишком хорошо одет. Хотя, в общем-то, одежда не показатель… Но вот если вспомнить наших пензенских дурачков… Интересно, кстати, как там дела у Вольдемара? Поросёнок я, конечно, мог бы и раньше у Козырева поинтересоваться. Да и он молчал. Может, потому и молчал, что несчастный всё-таки ушёл в лучший мир? Или не ушёл, выкарабкался?

Что-то мои мысли не в ту сторону потекли. А лучше надо придумать, где найти в Москве синтезатор, потому что это чисто электронная музыка. Или, собственно, сразу позвонить Алке? Пусть обеспечит музыкальным инструментом, только к ней нужно идти с уже готовым текстом. Так что приду домой – сразу сяду переписывать по памяти.

По пути попался небольшой рынок, я его приметил, ещё когда в парк шёл. Подумав, заглянул, набрёл на колхозников, торговавших тепличными овощами, накупил целую авоську огурцов, помидоров и болгарского перца. Авоську, кстати, купил тоже у колхозников, предложив за неё такую сумму, что у них сразу пропала охота спорить. Потом ещё деревенской сметаны взял, пригодится в хозяйстве, а до кучи ещё и целую индюшку – что-нибудь из неё сотворю в духовке, благо при холостяцкой жизни многому научился.

А чего экономить, если с деньгами, слава Богу, проблем не испытывал? Алла Борисовна и Ротару вместе взятые со своими платежами явно не дотягивали до тех выплат, которые я через ВААП получал от исполнения своих (теперь уже своих) песен в кабаках нашей необъятной Родины. Теперь я понимал, почему Юрий Антонов считался в СССР легальным миллионером. Я-то ещё пусть и не миллионер, но кто знает, что будет через год-другой. На маминых сберкнижках уже под двадцать тысяч, между прочим.

Проходя мимо стенда с объявлениями об обмене жилплощади, подумал насчёт московской прописки. Почему бы и впрямь не приобрести кооперативную квартиру? Ну и что, пусть мне год ещё учиться, но зато уже будет собственная жилплощадь в Москве. Интересно, во сколько встанет двушка поближе к центру? Ну пусть десятка, максимум пятнашка, по идее вполне потяну, ещё и на жизнь останется и мне, и маме. Может, я её даже в Москву перевезу… А может и не перевезу, если мы с Ингой в этой квартире жить будем. Короче говоря, учитывая, что финансовый поток будет лишь крепнуть, то вообще по этому поводу париться не стоит. Вот пока две недели торчу в Москве – нужно этот вопрос как следует провентилировать.

А как домой пришёл и увидел Ингу, доскрёбывающую ложкой остатки супа в тарелке, так ещё и есть захотел так, что в животе заурчало. И то, время-то уже второй час, а в мой желудок кроме эскимо и газировки ничего с утра не падало. Так уж и быть, прохладная ванна на после обеда.

Пока Инга пила чай, умудряясь одновременно читать учебный материал по «Мёртвым душам», я сидел напротив и с аппетитом уплетал куриный суп, смачно втягивая в себя лапшу и закусывая здоровенным ломтем «Бородинского» хлеба.

– Ингуш, у тебя «праздничные дни» не прошли?

– Макс, говорила же, не называй меня так, ещё бы чеченкой обозвал… А ты что, уже по мне так соскучился?

– Ха, не то слово! Ты мне уже снишься ночами, – соврал я.

– Думаю, пару дней придётся тебе ещё потерпеть, – прищурившись, улыбнулась она. – Ты же ведь со мной здесь на все две недели?

– Я же обещал! И между прочим, чеченками не обзывают, а называют представительниц древнего горского народа. У них свой менталитет, у нас свой, надо относиться друг к другу уважительно.

– Ага, – хмыкнула Инга, – уважительно… Вон у папы двоюродный брат – инженер-строитель, в Волгограде живёт, несколько лет назад в Чечню приезжал строить какой-то важный объект. Год там жил и работал. Потом рассказывал, что у них там русского строителя местные зарезали за то, что он сделал комплимент местной девушке.

– В цензурной форме?

– Комплимент? Не знаю, но факт остаётся фактом.

– Я ж говорю – разные менталитеты… А я тут по ходу дела песню, кажется, сочинил для Пугачёвой, с которой она, возможно, поедет в Сопот на конкурс «Интервидение».

– Ого! А можно послушать?

– Так у меня даже гитары нет, пока я музыку в голове прокручиваю, и сочиняю по ходу дела текст. Вообще это электронная музыка. Кстати, надо бы Пугачёву набрать. Стефанович от неё пару недель назад звонил, не знаю, почему сама не позвонила, может, считает это ниже своего достоинства… В общем, напомнил, что конкурс уже 22 августа стартует, а песню, с которой его супруга собирается второй раз подряд покорять Сопот, надо представить за две недели до отъезда. И песни этой у них на момент звонка ещё не было. То есть варианты у Аллы имелись, но она, как сказал Александр Борисович, не уверена, что среди них есть тот, который обеспечит ей победу. Я обещал подумать, напрячься, но всё как-то другим была голова занята.

Телефон Пугачёвой я помнил наизусть, а вообще у меня при себе всегда была маленькая записная книжечка с телефонами и адресами. За такой блокнотик с координатами известных личностей из сферы шоу-бизнеса некоторые заинтересованные лица могли бы отвалить приличные деньги.

Хорошо, что в этой съёмной квартире стоит телефон, пусть и с отключенным межгородом. Правда, сначала я набросал на бумагу текст песни, и только после этого набрал Пугачёву. Однако трубку поднял Стефанович.

– День добрый, Александр Борисович! Это Максим. Я сейчас в Москве, и у меня с собой новая песня для Аллы. Можно попробовать эту вещь предложить для поездки на «Интервидение», если вы, конечно, уже не определились с песней.

– Отличная новость, Максим! Я думаю, что не определились, пока Алле ничего особо из предложенного другими композиторами не нравится. Она сейчас на репетиции с ВИА «Ритм», готовит новый альбом, обещала быть поздно.

– Может, мне на репетицию и подъехать? У них же там есть нормальный синтезатор?

– Вообще-то, конечно, должен быть, у них вообще, насколько я знаю, аппаратура чуть ли не лучшая в стране… Подожди, я сейчас ей позвоню на студию, а потом тебе перезвоню. У тебя какой номер?

Стефанович перезвонил через десять минут.

– Записывай адрес, Алла тебя ждёт.

Студия, в которой репетировали Пугачёва и ВИА «Ритм», занимала две комнаты в правом крыле на втором этаже скромного Дома культуры на улице Донской. Одна, большая, была непосредственно репетиционной, вторая – что-то вроде комнаты отдыха, где я в данный момент, проделав указанный вахтёром путь, и застал весь коллектив. Музыканты, в числе которых были и две молодых женщины, пили чай и при этом некоторые одновременно курили. Пугачёва тоже держала между пальцев дымящуюся сигарету.

– А, Максим, привет! – стряхивая пепел в пепельницу, приветствовала меня она. – Что-то долго ты добирался.

– Да уж как получилось. Я ж в этих местах не был никогда, проехал лишнюю станцию на метро, потом у прохожих спрашивал, где этот Дом культуры находится.

– Ты всё ещё ездишь на метро? – то ли искренне, то ли наигранно удивилась Алла.

– Нужно иногда быть ближе к народу, знать и чувствовать, чем он живёт, – парировал я.

– Слышали? – повернулась к своим музыкантам Алла. – А вы когда последний раз в метро спускались?

– Вообще-то я часто езжу, – пожал плечами обладатель усов как у Мулявина.

– Ну из твоего Медведково только на метро и доедешь.

– Ты-то тоже предпочитаешь на личном автомобиле передвигаться, – заметил худощавый мужчина, как позже выяснилось – худрук коллектива Александр Авилов.

– Ну и что? Имею право, я на этот личный автомобиль заработала честным трудом, давая по пять концертов в день. Ты тоже из Харькова вон новые «Жигули» пригнал, а здесь уже в очередь на «Волгу» встал… Ладно, Максим, показывай, что ты нам принёс.

– Нот пока нет, вещь только сегодня сочинилась. Надеюсь, вы сами их запишите, когда я напою песню. Кстати, как у вас с французским?

– Честно? Не очень, но произношение, говорят, неплохое, когда иногда пою на французском. А песня о чём вообще?

– Да так, от лица путешественницы, она и называется «Voyage, Voyage». Тут главное мелодия, а она точно запомнится слушателю. И весь аккомпанемент практически только под синтезатор.

– Саша, – обратилась она к одному из музыкантов, – пройдёшь с нами?

– Да не вопрос.

– Ребят, а пока кто-нибудь может нотный стан разлиновать на бумаге?

– Давай я, у меня линии даже без линейки ровные получаются, – вызвался один из музыкантов.

– Спасибо, Витя, буду ждать тогда тебя в репетиционной.

Саша Литвиненко оказался клавишником коллектива и обладателем синтезатора «Roland Jupiter-4».

– Ого, – восхитился я, – судя по виду, приличная вещь.

Клавишник криво ухмыльнулся:

– Ещё бы, у нас вся аппаратура импортная, не хуже, чем у Кобзона.

– А у нас «Юность-73».

– Ты серьёзно?! В группе Максима Варченко играют на «Юности»?

– Вот я и думаю, пора бы уже обновить технику. Если что, сможете помочь подобрать приличную вещь?

– Легко! Есть ручка и бумага? Запиши мой московский телефон…

После чего я попросил включить встроенную драм-машину, подобрал нужный темп, и под него, наигрывая только правой рукой основную мелодию, негромко принялся петь.

– А неплохо, очень даже неплохо. – покачала головой Алла, когда я закончил. – И мотивчик действительно запоминающийся.

– Максим, можешь ещё раз сыграть, можно без вокала, но в чуть более медленном темпе? – попросил клавишник.

Пока я играл, он записывал ноты. Затем Александр встал к синтезатору и сам сыграл, со второго раза уже с небольшой аранжировкой.

– Не помешаем? – поинтересовался показавшийся в дверях руководитель ВИА Александр Авилов, позади которого маячили остальные музыканты.

– Да чего уж, – махнула Алла рукой и тут же снова обернулась к клавишнику. – Максим, духовая секция нужна?

– Совсем ни к чему, это электронная музыка, по идее с таким синтезатором вообще можно обойтись без других инструментов. Разве что для антуража поставить в глубину сцены гитариста и басиста, пусть приплясывают на месте.

Дальше, конфисковав у меня текст, она пробовал спеть сама. И правда, знаменитый французский пронос и картавость у неё выходили неплохо. В итоге минут через сорок получалось даже лучше, чем я рассчитывал. Голоса у Алки и француженки, понятно, не слишком похожи, но теперь все запомнят эту песню именно в таком исполнении. Раздухарившись, я даже предложил Алле идею сценического образа. По моей задумке, перед публикой она должна была появиться в широкополой шляпе на голове, плаще до колен и сапогах на высоком каблуке. Вся верхняя одежда чёрного цвета. В руке певица должна держать чемодан. Хотя, пожалуй, даже лучше саквояж. Это даже будет некая отсылка к названию песни – вояж-саквояж. Подойдя к микрофонной стойке, Алла ставит саквояж на пол, а затем по ходу исполнения песни бросает в сторону шляпу, встряхивая копной волос, следом снимает плащ и также отбрасывает в сторону, оставаясь в коротком платьишке с глубоким декольте и едва прикрывающем причинное место. А музыкантов облечь в «космическую» одежду: типа серебристых курток с закатанными рукавами, белые широкие штаны и кроссовки. Ну да, это уже образы из конца моих 80-х или даже начала 90-х, но почему бы не внедрить их сейчас?

– Вот тогда будет бомба! – подытожил я.

– Да уж, точно бомба, – согласилась Алла Борисовна. – Не уверена насчёт сценического исполнения, такие вещи заранее согласовывают, но в любом случае с этой песней можно рассчитывать на высокое место.

– Только её ещё отборочная комиссия должна утвердить.

– Утвердит, куда она денется, – легкомысленно отмахнула Пугачёва. – Там все свои люди. Ирку, наверное, отцепят.

– Какую Ирку?

– Понаровскую. Она и Йола вместе со мной на две путёвки претендуют. Яака отцеплять нельзя, он представляет братскую республику, так что точно Иркой пожертвуют. Даже мама не поможет. Верно, ребята? То-то же… Ну что, тогда расходимся, всем спасибо, все свободны, а завтра к двенадцать все снова здесь… Саша, ты в первую очередь, у нас с тобой много работы.

Я тоже было двинулся к выходу, но Алла меня придержала.

– Максим, ты сильно торопишься? А я голодная как собака, давай ненадолго заедем в какое-нибудь тихое местечко, заодно обсудим детали нашего договора.

Знаем мы эти «ненадолго»… Я попросил разрешения позвонить со стоявшего в комнате отдыха телефона.

– Инга, это я. Не спишь пока? Да мы вот только репетировать закончили, и ещё Алла хочет со мной провести деловую встречу в каком-то уютном заведении… Не знаю, ты тогда если спать ляжешь, то закрой дверь на ключ, а сам ключ вынь из замочной скважины, я потом своим открою. Всё, целую!

Тихим местом оказался ресторан «Арагви», который хоть и был забит битком, но для Аллы Борисовны удивительным образом нашёлся свободный столик. Причём такой, как я люблю – в тихом уголке, у кадки с пальмами, откуда просматривался весь зал. Алла действительно проголодалась, да и у меня в желудке наигрывал оркестрик, так что лобио, капуста «по-гурийски» и цыплята по-чхмерски с кинзой, чесноком и удивительно нежным соусом пришлись весьма кстати. Спиртного не брали, Пугачёва за рулём, я вообще несовершеннолетний. Ну то есть мог, конечно, благодаря внешним параметрам прикинуться 18-летним, если бы у кого-то возникли вопросы (правда, могли бы и паспорт потребовать), но выпить меня не тянуло, а вот поесть – ещё как. Так что из напитков на стояли минералка и лимонад, а позже появился ещё и кофе.

Пока утоляли первый голод, болтали о всякой ерунде, типа: ну что у вас там, в Пензе нового? Куда твоя девочка поступает? А сам чем думаешь заниматься после училища?

Только осилив половину порции цыплёнка по-чхмерски, моя спутница, в сторону которой из зала то и дело летели любопытные взгляды, перешла к делу.

– Я помню нашу предварительную договорённость насчёт пяти тысяч в случае победы на конкурсе в Сопоте. Надеюсь, ставки не повысились? Тогда у меня встречное предложение… Даже если эта песня не победит, она так или иначе должна войти в мой репертуар. Но уже не за пять, а за три тысячи рублей, естественно, не считая стандартных авторских отчислений. Надеюсь, ты не против такого варианта?

– Можно было бы ради проформы поторговаться, но не будем мелочиться, – улыбнулся я.

– Другого ответа я от тебя и не ожидала, – отзеркалила она мне улыбку.

Я в своём будущем читал, что в середине нулевых она сделала себе зубы в какой-то шведской клинике за в 100 тысяч евро. Пока же Алла радовала своих фанатов знаменитой щербинкой между передних резцов, которую я и имел честь сейчас наблюдать.

– Ты как предпочитаешь, три тысячи сразу, а ещё две после, если я побеждаю в Сопоте, или хочешь дождаться итогов поездки в Польшу?

– Выбираю второй вариант.

– Прекрасно! Ты надолго в Москве? А две недели? Завтра с утра сможешь со мной проехать к нотариусу? А, у Инги экзамен… Тогда во второй половине дня? Отлично! Где находится контора, ты помнишь, давай там встретимся… Ну, скажем, в пятнадцать ноль-ноль. Или у тебя ещё какие-то дела на завтра запланированы?

– Хотел в пару мест заехать, но это не критично. Буду, как договорились.

– Тогда ещё не забудь залитовать текст, а потом уж можешь в ВААП нести песню. Вот, держи ноты, второй экземпляр и текст я оставила себе… Так, всё, я наелась, больше в меня уже не влезет. Ты ещё что-то будешь заказывать? Тогда сейчас расплачусь и я тебя подброшу. Вы с Ингой где квартиру снимаете?

– Да я сам заплачу, ещё не хватало…

– Максим, я тебя пригласила, ты мой гость и я тебя сегодня ужинаю. К тому же ты сделал мне хороший подарок в виде песни… Не спорь, я понимаю, что не бесплатно, но поверь, кто-то за такую же песню заплатил бы и больше. Знаю я таких, не будем называть имена вслух. А мы с тобой уже сложившийся тандем… Кстати, Софе ничего больше не написал?

– Пока нет.

– Это хорошо… Официант! Счёт, пожалуйста!

По пути думал про Ротару, недаром Алла вдруг напомнила. И правда, София Михайловна не звонит, и я вроде как про неё забыл. Хотя могу отдать ей песню «Плакала» из репертуара группы «KAZKA». Зря что ли когда-то от нечего делать разучил её под гитару. Ну и что, пусть от женского лица, но, сука, за душу берёт. Главное, с текстом не налажать, там же сплошь не то что суржик, а реально украинский язык. То есть как слышится – я помнил, а вот как пишется… Если что, найду специалиста, поможет с переводом. И Алке придраться не к чему будет, потому что вещь явно не для неё.

Так что в Пензу вернусь – надо будет с Ротару созвониться, закинуть удочку. А завтра позвонить с межгорода домой, а то только в день приезда я и Инга отзвонились. Родные-то небось волнуются, как их чада там, в этой большой и страшной Москве?

Дома я был в начале одиннадцатого. Дверь открыл своим ключом, Инга в захваченном из дома коротком халатике дремала на диване возле торшера. На полу валялся вопросник по Тургеневу. Несчастная, как я ей сочувствую… Хотя через год мне предстоит такая же байда. Надеюсь, и у неё, и у меня со вступительными экзаменами всё сложится хорошо.

Пока я принимал душ, Инга проснулась. Рассказал ей вкратце об итогах поездки и переговорах с Пугачёвой, и спать мы легли уже вместе. Инга вырубилась почти сразу, а я ворочался с час, а то и полтора. В голову лезли разные мысли. Конечно, я волновался за ту, что тихо сопела рядом, не только положив мне руку на грудь, но и закинув ногу на мои ноги. Как-то у неё будет с экзаменами? Если не поступит – для Инги это станет настоящей трагедией. Она на всякий случай подала документы и в наш пединститут, на иняз, в случае чего успеет сдать, в педе экзамены с 1 августа. Там-то, по идее, должна поступить, с английским у неё все замечательно, недаром закончила школу с соответствующим уклоном… Но всё равно, каким станет для неё разочарованием не поступление в МГУ!

Потом мои мысли плавно перетекли на книги. Пора бы уже приступать ко второй части похождений Платона Мечникова. Понятно, что до публикации первой ещё дожить надо, я ж просто завалил издательства своими книгами, они не успевают их публиковать, но это не повод, чтобы расслабляться. В принципе в моей голове уже созрел сюжет второго романа, нужно было только собраться с силами и сесть за машинку. Решено, по возвращении в Пензу сажусь писать книгу.

Потом в голову полезли думы о боксе. Вот уже меньше полугода остаётся до юниорского чемпионата мира. А согласно последним вводным перед ноябрьскими сборами на Дальнем Востоке будет ещё недельный сбор в Москве, там сборная соберётся в расширенном составе на своеобразный мини-турнир, по итогам которого тренеры сделают окончательный выбор. Такая вот заподлянка небольшая, ведь обещали, что чемпионы страны железно едут в Японию.

Всё-таки, на мой взгляд, первенство Союза нужно было проводить не весной, а ближе к чемпионату мира, хотя бы в августе или сентябре. А то ведь за столько месяцев с человеком может случиться что угодно, от потери формы до травмы или вообще больницы. Собственно, московский сбор и нацелен на то, чтобы выяснить, насколько чемпионы страны готовы к выступлению на таком крупном международном турнире. Так что к октябрю придётся набрать форму, но не слишком форсируя, потому что следующий пик должен быть в декабре, а если подойду к нему раньше, то на чемпионате мира уже буду сдувшимся мячиком. В то же время мои конкуренты на место в сборной постараются показать себя наилучшей стороны и, скорее всего, как раз выйдут на пик к московским сборам. Всё поставят на карту, а то, что в Японию могут поехать уже на спаде – думаю, их не будет особо волновать. Для меня, получается, палка о двух концах. Вполсилы подготовлюсь – могу проиграть отбор, выйду на пик – к Японии форма может стать хуже. А соперники в Москве наверняка будут серьёзные. Возможно, те, кто занял призовые места на первенстве страны, а это Батыр Садыков, а до кучи бронзовые призёры Саня Лебедев и белорус Жданович. Ладно, чего голову ломать, в сентябре начну подготовку к отбору, а пока спать, утро вечера мудренее. Завтра провожать Ингу на первый экзамен к 9 утра, а потом нужно будет ещё кое-какие дела порешать.

Я проснулся в 5 утра и, поняв, что больше не усну, тихо встал, сделал в туалете свои дела, умылся, почистил зубы захваченной из дома щёткой, после чего, натянув на себя фартук, принялся готовить завтрак. Яичница из шести яиц с помидорами, присыпанная нашинкованным зелёным лучком и укропчиком, источала изумительный аромат. Заранее наделал бутербродов с сервелатом и голландским сыром. Всё-таки после того нагоняя, что Бобков устроил по ходу того знаменитого рейда, путешествие в магазин стало намного приятнее, так что мы позавчера затарились не только общедоступными продуктами, но и теми, которые ещё недавно в эту категорию не входили. По ходу дела заварил в заварочном чайнике чай из пачки со слоном.

Инга проснулась на запах яичницы, когда я уже сам собирался её будить.

– Хозяюшка ты моя, – улыбнулась она, чмокая меня в щёку перед тем, как отправиться в ванную.

В ответ я легонько ущипнул её за попу, Инга взвизгнула и довольно чувствительно шлёпнула меня по шаловливой руке.

– С ума сошёл? А если синяк останется?

– Да я ж несильно…

– Ага, у меня кожа знаешь какая нежная?

– Уж кому как не мне это знать, – плотоядно ухмыльнулся я.

– Что, сильно соскучился? – улыбнулась в ответ Инга. – Ну тогда могу тебя порадовать.

– Чем же?

– Догадайся.

– Неужто твои праздники закончились?

– Угу. Так что вечером, если только я буду в настроении…

– А от чего это будет зависеть?

– От того, как напишу сочинение.

– Так оценки только завтра будут известны.

– Ну знаешь, я хоть и не ясновидящая, но уж точно почувствую, справилась с заданием или нет.

В МГУ мы появились за полчаса до начала экзамена. С кем-то из абитуриентов Инга уже была знакома, меня же, несмотря на то, что я даже в помещении не снимал очки, узнали, и на какое-то время я оказался в эпицентре внимания. Инга светилась от гордости, а мне хотелось убежать на улицу от чрезмерного внимания поклонников.

Наконец абитуриентов загнали в аудиторию, и я смог спокойно прогуляться по университетской территории в ожидании, когда моя девушка напишет сочинение. Как ей удалось выяснить перед экзаменом, конкурс был 15 человек на место. В общем-то, как по мне – сущий пустяк, учитывая, что далеко не все готовились так, как Инга.

Как-то я наедине с ней обмолвился, что на месте её отца попробовал бы поискать выходы на руководство факультета. Она прям как кошка взвилась. Оказывается, папа так и хотел сделать, а она заявила родителям – если узнает, что её взяли по блату, то они могу забыть, что у них есть дочь. Вот так вот – ни больше и ни меньше.

Хе, посмотрим, как ты сама будешь трястись над нашим чадом, когда оно будет поступать в вуз. Надеюсь, что над нашим, пока мои планы относительно того, чтобы связать свою жизнь с этой девушкой, изменений не претерпели.

Я бросил взгляд на часы. У меня на сегодня запланированы ещё кое-какие дела. Если тарелки для Юрца можно и завтра посмотреть, то рукопись рассказа я хотел занести в редакцию сегодня.

Наконец появляется Инга вместе с толпой абитуриентов, шагаю навстречу:

– Ну как?

– Предлагали две темы: отношение Толстого к войне в романе «Война и мир» и «В чём истоки непонимания между людьми разных поколений в романе Тургенева „Отцы и дети“». Выходит, недаром я вчера «Отцы и дети» читала, эту тему, конечно, и выбрала, хотя и по Толстому могла, думаю, нормально написать. Завтра утром вывесят оценки за сочинение, я, если что, могу одна съездить.

– Чего ж одна-то, составлю компанию. А ты можешь составить мне компанию в поездке до редакции «Юности».

– Поехали, – решительно махнула рукой Инга. – На метро?

– Под землёй, конечно, прохладнее, чем на улице, но на такси быстрее, да и окно можно открыть. Вон как раз свободная машина… Кстати, утром ты мне обещала в случае хорошего настроения…

– Да помню я, помню, – рассмеялась она, и тоже, как я её намедни, ущипнула меня за попу, только куда больнее.

В редакции мы без проблем добрались до приёмной, где я вручил секретарше Бориса Николаевича рукопись рассказа на конкурс. Заодно поинтересовался делами Полевого.

– Лежит в Центральной клинической больнице, в Кунцево, ну вы знаете, наверное, это на улице Маршала Тимошенко. Хотя вы же не москвич… Чувствует себя неплохо, проходит все назначенные процедуры, – сообщила Елена Анатольевна. – В субботу я его навещала, очень переживал, как тут всё без него. Я успокоила, сказала, что всё прекрасно. Даже если бы было по-другому – всё равно так бы сказала.

– А выпишут когда, не говорил?

– Если всё будет идти по плану, то возможно, на следующей неделе.

– Нас-то с Ингой к нему пустят?

– А почему нет? Больница хоть и «кремлёвская» – вернее, Центральная клиническая – но он лежит в обычном терапевтическом корпусе, не для первых лиц страны, там пропуск не нужен. В палату вас не допустят, но Борис Николаевич может сам к вам спуститься, там парк хороший, можно на лавочке посидеть. А часы посещения – с 17 до 20. Давайте я вам напишу, как и на чём добраться.

Ладно, вечерком и навестим. Теперь из редакции – в нотариальную контору, но поскольку времени до 15.00 оставалось с запасом, то решили где-нибудь пообедать. Попалось кафе «Самобранка», с претензией на классическую русскую кухню. В общем-то, всё понравилось, в том числе и то, что порции не на лилипутов рассчитаны.

В контору подъехали за двадцать минут до назначенного времени. А уже пять минут спустя рядом притормозили «Жигули» Пугачёвой. Алла приехала без мужа, значит, сама поставит подпись. В белом брючном костюме, на ногах белые же босоножки на среднем каблуке, на голове – игривая кепка, глаза прячутся за солнцезащитными очками, шею обвивает лёгкий розовый шарфик… Прикинутая мадам! И ведь идёт ей костюмчик, пусть и фигура далеко не идеальная, но видно, портные постарались. Не исключено, что сам Зайцев.

– Хорошо выглядишь, – сделала она комплимент Инге.

– Спасибо, вы тоже очень стильная сегодня, – смущённо ответила Инга.

– Как твои экзамены?

– Сегодня сочинение писала, завтра с утра оценки выставят.

Оформление договора заняло немного времени, нотариус оказался всё тот же, прикормленный и хваткий. Когда закончили и собирались расходиться, Алла Борисовна поинтересовалась моими успехами относительно литовки текста песни.

– Пока ещё не дошёл до «Главлита», – признался я. – Даже, честно говоря, не знаю, где он у вас в Москве находится.

– Садитесь, подвезу, тут ехать двадцать минут. У меня как раз с собой отпечатанный на машинке текст, зайду с вами, там всё быстренько уладим.

Главное управление по делам литературы и издательств располагалось в Китайском проезде. Она достала из бардачка блок «Marlboro», прокомментировав:

– Любит человек хорошие сигареты, как знала, захватила с утра.

Следуя за ней, мы поднялись на второй этаж и после короткого стука зашли в маленький кабинет, под потолком которого витали клубы дыма, медленно уплывающие в открытую форточку. Приземистый, немолодой хозяин с пожелтевшими от никотина усами при нашем появлении снял очки, близоруко щурясь.

– Здравствуйте, Сергей Владимирович! – приветствовала хозяина Пугачёва, в свою очередь тоже снимая тёмные очки.

– А-а, Аллочка! Здравствуй, здравствуй! А это кто с тобой?

– Ну как же, сам Максим Варченко, мой автор, ну и девушка его, будущий журналист. Вот как раз хотим залитовать текст его песни, с которой я, скорее всего, поеду на Международный фестиваль песни в Сопоте. Тут французский и русский варианты для вашего удобства. А это ваши любимые.

– Ох ты, знаешь ведь, как удружить! Спасибо, Аллочка! – улыбнулся он, пряча блок в ящик стола. – Ну-ка, давайте посмотрим, что вы мне там принесли.

Сергей Владимирович франкоязычный текст сразу отложил в сторону, читал русскоязычный. В итоге не поменял ни одной буквы. После чего попросил подождать недолго, а сам с листком бумаги, на котором был напечатан текст, куда-то исчез. Вернулся и впрямь быстро, не прошло и пяти минут.

– Ниночка всё оформила, теперь песня внесена в реестр, можешь исполнять её на законных основаниях.

– Ну что, теперь до ВААП сами доберётесь? – спросила Пугачёва, когда мы покинули кабинет.

– Это уже завтра, нам сегодня ещё в Центральную клиническую надо заехать.

– А кто у тебя там лежит? Родственник?

– Борис Полевой, главный редактор «Юности», можно сказать, что и родственник, практически литературный отец.

В половине шестого вечера я неторопясь добрался до ЦКБ. Добрался один, так как Инга была так вымотана утренним экзаменом, а затем ещё поездками по Москве, что я в приказном порядке отправил её домой восстанавливать силы.

По пути заглянул в обычный продуктовый магазин, намереваясь порадовать Полевого свежими фруктами. Всё-таки с пустыми руками идти неприлично. Всё-таки не зря новоиспечённый Генеральный секретарь по магазинам ходил. В обычном на вид продмаге набрал яблок, груш, взял здоровую гроздь винограда, даже связку зеленоватых бананов удалось зацепить по цене 2 рубля за кило. Жаль, что поставки мандаринов с апельсинами не наладили ещё с Ближнего Востока, чтобы они у нас продавались круглый год. Понятно, что Полевой не голодает, уверен, главреда так не забывают ни родственники, ни коллеги, но правила приличия требуют, негоже с пустыми руками его навещать. Тем более не на последние шикую.

До кучи взял коробку шоколадных конфет медсёстрам, которые, думаю, и так в шоколаде при такой-то больнице, но опять же – традиция. Пакет за 30 копеек купил здесь же, причём полиэтиленовый, с эмблемой московской Олимпиады.

Полевого вызвал через справочную. Тот появился минут через пятнадцать, в больничной пижаме с широкими штанами и расшитых восточными узорами тапочках с загнутыми носами на босу ногу.

– Подарок узбекских писателей, – хмыкнул он, перехватив мой взгляд. – Спасибо, что навестил старика, тем более я хотел с тобой поговорить, Максим. Давай-ка на свежем воздухе поболтаем.

Мы вышли из приёмного покоя. На наше счастье, в тени раскидистой сирени как раз освободилась лавочка, с которой встали такой же пожилой, как Борис Николаевич, больной, и женщина, скорее всего его жена.

– Василий Нефёдович из соседней палаты, замминистра тяжёлой промышленности, – кивнув вслед больному, сказал Полевой, когда мы заняли освободившуюся лавочку. – Ты как, собираешься участвовать в конкурсе спортивного рассказа?

– Так вот только что из редакции, вручил Елене Анатольевне рукопись.

– Эх, а мне второй экземпляр не догадался привезти?

– Не догадался, – вздохнул я. – А я вот фруктов вам купил, витамины, так сказать…

– Да мне их уже складывать некуда, – улыбнулся он, принимая пакет и ставя рядом. – Но всё равно спасибо за заботу.

– Там ещё коробка конфет, это медсёстрам, к чаю.

– Обязательно передам… Ты свой роман «В предгорьях Карпат» видел на страницах «Юности»? Все авторские экземпляры получил, ничего на почте не затерялось? А мы твоего «Сотрудника уголовного розыска» планируем публиковать, начиная с сентябрьского номера. Правда, журнальный вариант, литредактор где-то на треть сократил роман. Елена Анатольевна должна была тебя проинформировать и дать ознакомиться с окончательным вариантом, видно, запамятовала, так что ты уже заскочи завтра снова в редакцию, попроси почитать, мало ли, вдруг тебя что-то как автора не устроит. Но в таком виде как раз до конца года должны уложиться с публикацией. Видишь, ты один у нас такой, чьи крупные формы мы публикуем два раза в год, так что цени!

– Вы не представляете, Борис Николаевич, как я вам благодарен…

– Ладно, ладно, подлиза… А в Москве какими судьбами? Не из-за рассказа же приехал?

– Нет, конечно, просто Инга в МГУ на журфак поступает, а я как бы приехал её на эти две недели поддержать. Заодно вот решаю свои дела, в том числе и к вам в редакцию заглянул.

– Ну дел-то у тебя, думаю, много, учитывая, какая ты многогранная личность, – усмехнулся Полевой. – Ну а так что у тебя с новыми книгами, над чем работаешь?

– Так вот как раз собираюсь начать писать следующую часть из серии «Сотрудник уголовного розыска».

– То есть всё-таки серию задумал, как Конан Дойл о Шерлоке Холмсе?

– Ну если пойдёт – почему бы и нет?

– Правильно мыслишь. А как закончишь – рукопись мне привози.

– Само собой, – кивнул я.

Пожалуй что в журнале всё-таки вещь выйдет быстрее, чем в «Молодой гвардии», правда, в книге, надеюсь, никто ничего сокращать не станет.

Дома Инга открыла мне дверь с книгой в руках. Опять зубрит, на этот раз уже «Новейшую историю», готовится к следующему экзамену, который сдавать через три дня.

– Как себя чувствуешь?

– Набрала ванну чуть тёплой воды, полежала минут десять, и словно заново родилась. Даже тяга к знаниям проснулась, – помахала она перед моим носом учебником. – А ты как съездил?

Рассказал ей вкратце о поездке к Полевому, поделился планами на завтра, после чего занялся приготовлением ужина. И я проголодался, и Инга ничего не ела с момента нашего обеда в кафе. Нарезал в большую миску огурцов, помидоров, укропа и зелёного лука, слегка посолил и спрыснул растительным маслом. Простая витаминная закуска готова, но этим не наешься, поэтому готовлю гречку с ещё оставшимися сардельками.

Есть люди, которые не любят гречку, но они, как в том анекдоте, просто не умеют её готовить. Прежде всего крупу нужно разварить до рассыпчатого состояния, а затем сдобрить сливочным маслом. Плевать на холестерин, зато натуральный продукт (к счастью, в СССР практически всё было натуральным) и очень вкусно. А гречка к тому же прекрасный диетический продукт, пусть и является гарниром к сочной сардельке.

Инга накинулась на еду так, словно не ела со вчерашнего дня. В обед за ней такого аппетита не наблюдалось. Салат смолотила чуть ли не в одно… хм, лицо. Уж не беременная ли ты, моя подруга? Со времени нашего последнего соития на пляже Узы, минул месяц, а мы тогда ведь делали это без резинки. Но вроде я старался аккуратно, извлечь, так сказать, вовремя, дабы Инга не залетела, но кто знает, вдруг один шустрый сперматозоид всё-таки проник в лоно?

Блин, ну я и олух! У неё же месячные только что были! А то я уж хотел поинтересоваться, не тянет ли её в последнее время на солёненькое… Аж от сердца отлегло.

Глядя, как она моет посуду, стоя ко мне спиной с собранными в конский хвост волосами, я не выдержал, встал и прижался к ней, потеревшись щекой о её щёку.

– Помнишь, что говорила мне утром?

– А что я утром говорила? Я много чего говорила, – повернувшись через плечо, она легонько чмокнула меня в губы и продолжила тереть тарелку.

– Ну лично меня интересует сама знаешь какой момент.

– Ладно, так уж и быть, ужин приготовил, значит – заслужил.

К чёрту историю со всеми её революциями, индустриализациями и войнами! Остаток вечера мы посвятили друг другу, и после этого спали как младенцы.

На этот раз Инга встала первой и озаботилась приготовлением завтрака. Глядя, как она разливает по тарелкам манную кашу, при виде которой меня слегка коробило, я подумал, что эти две недели вполне могут сойти за репетицию нашей семейной жизни, о чём тут же Инге и доложил.

– Ой, а ведь и правда. Ну и хорошо, посмотрим, какая из нас получится семья.

– Не хватает только детей.

– А ты кого хочешь?

– Кажется, мы уже как-то это обсуждали, – подмигнул я ей. – Сначала мальчика, потом девочку, а третий – как уже получится.

– Нормально! Это я, значит, троих родить должна? Хитренький, он на мне пять минут попрыгает, а я потом девять месяцев с пузом ходи, да ещё рожай, надрывайся.

– Любовь моя, если бы можно было сделать наоборот – я бы с удовольствием поменялся с тобой местами. Но мать-природа создала нас такими, какие мы есть, и здесь уже ничего не поделаешь. Предназначение мужчины – добывать пищу и защищать свою семью, а женщины – вести хозяйство и заниматься воспитанием детей.

Услышь меня феминистки 21 века – ух какой вой бы поднялся! К счастью, в конце 70-х годов века 20-го феминизм только ещё проклёвывается. Наряду, кстати, с толерантностью. Расскажи я кому-то сейчас о, к примеру, движении BLM, заботящемся о жизнях чёрных путём унижения белых – человек покрутил бы указательным пальцем у виска. Разве что Сергей Борисович не крутил, хотя, кто знает, может и подумал, что я слегка присочиняю. И не факт, что даже в этой новой реальности не случится чего-то подобного. Да скорее всего, у них там оно и попрёт – и феминизм, и лживая толерантность. А Россия – а скорее всего, всё же СССР – опять чуть ли не в единственном числе будет сопротивляться этой заразе. Не считая разве что исламских государств с их гипертрофированными законами шариата да полуфеодальных африканских стран, но это уже, как говорится, совсем другая история.

Оставив Ингу на хозяйстве, с утра я поехал снова в «Юность», знакомиться с кастрированным вариантом своего романа. Елена Анатольевна глубоко раскаивалась за свою вчерашнюю забывчивость, я успокоил её плиткой швейцарского шоколада. Сам удивился, когда увидел его в свободной продаже, причём без очередей. Видимо, многих отпугивала цена – аж рупь двадцать за 100-граммовую плитку.

Я был отослан в кабинет литературного редактора, который предложил мне чаю и усадил в гостевой кресло, где я и принялся по диагонали читать журнальный вариант. В целом он меня устроил, мы пожали друг другу руки и отправился галопом по комиссионкам и музыкальным магазинам в надежде, что где-нибудь попадутся тарелки для нашего барабанщика.

Можно было бы, наверное, и телефонный справочник купить и просто устроить обзвон, но меня тянуло в те же самые комиссионки из чисто спортивного интереса, вдруг там помимо тарелок ещё что-нибудь инверсное попадётся? Может, такой же «Roland», как у клавишника «Ритма», попадётся, бэушный, по доступной цене.

В паре мест нашлись тарелки, но их качество меня не устроило. То есть в комиссионке попался набор тарелок «Ludwig» таких поюзанных, что и Юрка мог бы с таким же успехом выставить на продажу свои тарелки. Понятно, фирма «Ludwig» будет покруче, чем чехословацкая «Amati», но тарелки побиты ничуть не меньше. Как такое вообще можно пытаться кому-то всучить? Хотя, может, кто-то и позарится на фирму, купит этот набор за 120 рублей.

В музыкальной секции ГУМа я обнаружил набор новых тарелок, вот только это было производство того самого завода музыкальных инструментов из славного города Энгельса. Даже странно было видеть это убожество в центре Москвы.

Уже далеко за полдень добрёл до «Берёзки» на Сиреневом бульваре, здесь ни тарелок, ни барабанов не обнаружил. Зато на выходе обнаружил старого знакомого Витька в компании тех же дружков, что и в прошлый раз. Они словно бы невзначай прогуливались мимо магазина, и увидев меня, Витя расплылся в улыбке.

– О, привет, Макс! А теперь-то какими судьбами? Снова гитару ищешь?

– Почти, – ухмыльнулся я, пожимая руки фарцовщикам. – Тарелки ищу приличные для ударной установки. Кстати, Вадим Николаевич не может в этом деле помочь?

– У него и барабаны-то редкость, а уж тарелки… Хотя чем чёрт не шутит! Давай я звякну ему, автомат недалеко.

Витя вернулся только минут через двадцать.

– Пришлось ждать, пока он кое-кому позвонит и перезванивать снова, – объяснил фарцовщик. – Короче, ему в течение часа должны привезти два комплекта тарелок, блин, название не помню, но сказал, что фирменные. Так что можешь неторопясь двигать к Вадиму Николаевичу с тем прицелом, чтобы добраться не раньше, чем через час. Адрес помнишь? Ну тогда удачи!

В общем, я не торопился, прибыл на Большую Ордынку вообще через полтора часа, чтобы уж с запасом. По пути перекусил в чебуречной «Дружба» в Панкратьевском переулке, причём я в этой чебуречной, помнится, перекусывал и в прошлой жизни году эдак в 2012-м. Взял чебуреки всех предлагаемых видом – с говядиной, курицей и сыром, под два стакана крепкого чая умялось очень даже хорошо. Заодно вспомнил, что хотел присмотреть у Вадима Николаевича и японский видеомагнитофон, и гитарный кабинет… Ну это теперь уже в следующий раз, если судьба сведёт.

А вот и знакомый дом № 17 на Большой Ордынке. Тяжёлые портьеры на обоих окнах задёрнуты, и даже форточки захлопнуты. Вернее, в одном окне портьеры почти задернуты, оставалась узкая щель. И не жарко ему в такую погоду без сквознячка? Кондиционера-то у Вадима Николаевича точно нет, иначе на стене дома рядом с окном торчал бы внешний блок с трубками водоотведения. А что, в это время, думаю, кондиционеры не только уже Запад захватили, но и в СССР их можно встретить. В Баку, кажется, целый завод построили бытовых кондиционеров. Правда, габариты современных кондиционеров думаю, для квартир будут великоваты.

А может, он специально «закупорился», чтобы горячий воздух с улицы не проникал, в этом тоже есть своя сермяжная правда. В любом случае, меня это должно интересовать в последнюю очередь.

Я поднялся на третий этаж и уже собрался было звонить, как почудилось, будто бы с той стороны двери раздался сдавленный крик. Я постоял, прислушиваясь, но больше никаких подозрительных звуков из квартиры не услышал. Да и не подозрительных тоже. Ладно, будем звонить. Надавил на кнопку дверного звонка так же, как Витёк звонил в прошлый раз – два коротких и один длинный. Осталось ждать, когда щёлкнут замки, откроется крепкая металлическая дверь и на пороге появится одетый в «адидасовский» спортивный костюм «Басилашвили».

Однако минуло полминуты, минута, а с той стороны не происходило никакого движения. Хм, странно, вроде должен меня ждать. Я снова позвонил, и вновь никакой реакции. Третий звонок также не принёс результата. Ко всему прочему я стукнул в дверь пару раз кулаком – естественно, с нулевым эффектом.

Что-то не нравится мне всё это. Явно же кто-то кричал изнутри, а потом – тишина. Может, милицию вызвать? А может, я просто себя накручиваю, что если там и впрямь никого нет, а крик – всего лишь игра моего воображения? Представляю картину: милиция прибывает на место, находят слесаря, тот вскрывает дверь (как бы дисковая пила не понадобилась), потом проникают внутрь и видят, что в квартире никого нет. Импортных вещичек тоже нет, склад у Вадима Николаевича в соседней квартире, но тем не менее. А тут появляется сам хозяин с парой комплектов тарелок для ударной установки и при виде такой картины хватается за сердце.

Вообще-то, как я понял, ему эти тарелки должны были домой привезти, но кто его знает, может, он решил не привечать дома посторонних, и «забил стрелку» где-нибудь неподалёку?

Конечно, про милицию это я зря подумал, в квартиру к Вадиму Николаевичу так просто не вломишься, а он – человек весьма осторожный, хоть, если верить Вите, и имеет подвязки как с криминалитетом, так и с органами правопорядка.

Я приник ухом к двери, пытаясь хоть что-то расслышать, и у меня тут же возникло ощущение, будто с той стороны кто-то тихо дышит. Показалось? В любом случае всё страньше и страньше, всё чудесатее и чудесатее, как говаривала незабвенная Алиса, оказавшись в Стране чудес.

Я спустился вниз и, подумав, решил обойти дом с другой стороны. У Вадима Николаевича, насколько я успел заметить в прошлый раз, так называемая квартира-распашонка, то есть два окна выходят на внешний двор, и два окна – ещё одной (третьей, наверное) комнаты и кухни – выходят во внутренний двор. Может, здесь я что-то сумею разглядеть.

Во внутреннем дворе дома было тихо и пустынно, старая и, такое ощущение, никому не нужная сушилка, из одного конца которой в другой была протянула уже подгнившая бельевая верёвка, обвита плющом, а дальше идёт ряд деревянных сараев, местами покосившихся, по виду которых можно предположить, что они явно довоенной постройки.

Я посмотрел вверх. Комнатное окно также наглухо закрыто и прикрыто портьерами, а вот кухонное… Пёстрые занавески весёлой расцветки сдвинуты не до конца, а форточка приоткрыта! Причём форточка здоровая, в четверть самого окна. Все окна, как я заметил, в этом доме какие-то нестандартные, то ли с дореволюционных времён, то ли, наоборот, новомодные, при этом краска на всех относительно свежая. А самое главное, рядом с кухонным окном, буквально в метре, проходит пожарная лестница, по которой можно подняться и оказаться к этой самой форточке максимально близко. Как-то слишком легкомысленно со стороны Вадима Николаевича, на его месте, опасаясь форточников, я либо конструкцию окна поменял бы, или хотя бы поставил решётку (естественно, ажурную), либо добился переноса пожарной лестницы в какое-то другое место. Что, впрочем, менее вероятно, так как пришлось бы задействовать приличный ресурс, в первую очередь материальный, подмасливая чиновников.

Но сейчас это обстоятельство могло сыграть мне на руку. Для начала нужно было лишь подпрыгнуть, чтобы зацепиться за нижнюю перекладину, располагавшуюся в паре метров от земли. Уже повиснув на ней и тут же подтянувшись, я задним числом подумал, что такой «турник» мог пагубно отразиться на моём плече, но вроде как обошлось, и слава Богу.

Лестница не внушала доверия, оказалось, что нижняя часть попросту не прикручена к стене, и пока я поднимался, в моём воображении рисовалась картина, как вся лестница отрывается от стены и я падаю вместе с ней. Однако глаза боятся, а руки делают, и вот я уже возле нужного мне окна. Отлив[6] здесь вроде крепкий, ставлю на него левую ногу, цепляюсь пальцами левой же руки за край форточки и, вытянув тело в струнку, заглядываю в щель между занавесками. Дверь на кухню прикрыта, и что там в квартире происходит – можно только гадать, не видно и не слышно.

Дальше я сделал то, на что прежний Максим Варченко из моей первой жизни никогда бы не решился. А именно окончательно перебрался на отлив, и дальше через форточку, стараясь производить как можно меньше шума, вполз внутрь кухни. Можно было бы, конечно, дотянуться до шпингалетов, но на подоконнике стояли два горшка с какими-то диковинными кактусами, и чтобы открыть окно, пришлось бы их с него как-то убрать. А у меня нет суперспособностей героев киновселенной «Марвел», рука не может вытягиваться на несколько метров. Так что пришлось лезть в форточку, но хотя бы, словно по заказу, соответствующего размера.

Я умудрился встать на пол, по пути не скинув ни один из цветочных горшков. Так, ну вот мы и в «Хопре», дальше тихо подкрадываемся к двери и медленно, очень медленно её приоткрываем, совсем на чуть-чуть, чтобы просто услышать, что происходит в квартире. А в квартире происходило что-то нехорошее. Это я понял сразу, как только через узкую щелку до меня донёсся негромкий, грубоватый голос.

– Зяма, ну чё, свалил фраер?

– Вроде да.

– Значит, можем продолжать. Учти, Фрумкин, сейчас я последний раз тебя спрашиваю по-хорошему, дальше разговор пойдёт с помощью подручных предметов, типа включённого утюга на животе. Итак, где бабки?

– Ребята, да клянусь, это всё, что у меня есть! – послышался плаксивый голос Вадима Николаевича.

– Сука!

Послышался характерный звук, словно бы ударили по куску мяса, и я явственно представил, как кулак грабителя врезается в мясистое лицо Вадима Николаевича. В том, что фарцовщика грабят, у меня уже не оставалось никаких сомнений. Интересно, как они попали в квартиру? Не иначе Вадим Николаевич их сам пустил, приняв за приличных людей, так как следов взлома на двери я не видел. Другой, более актуальный вопрос – сколько их? Пока двое как минимум, но я не думаю, что больше трёх, толпой на такие дела не ходят.

– Зяма, ты утюг нашёл? Тащи сюда… Провод до розетки дотянется? Бля, придётся эту тушу к розетке подтащить… Помогай, чего за утюг-то вцепился?

– Ребята, я вам клянусь…

– Молчи, сука, а то щас ещё по е***лу схлопочешь. Хотя горячий утюг всё равно лучше.

Похоже, уже в эти годы знали пытку горячим утюгом. А до паяльника в задницу, интересно, кто-нибудь додумался?

– Ну чё, греется? Дай-ка потрогаю… Ага, греется. Утюг у тя хороший, Фрумкин, импортный. Зяма, чё за фирма?

– «Босх» какой-то… Да хрен знает, Череп, у меня по английскому двойка была. Давай уже это, пытать его.

– Ну тогда кляп ему что ли в рот засунь, а то ведь орать начнёт сейчас благим матом… Ишь ты, пузо какое волосатое, ну точно еврей. А чего тебе, Фрумкин, не живётся в СССР, на кой ляд в Израиль собрался? Молчишь? Ну молчи, молчи… Только я так думаю, что лучше в свой Израиль тебе уехать хоть и без денег, но живым и здоровым, чем вообще не уехать. Чё, так и не хочешь делиться? Ведь есть же у тебя, гнида, схрон ещё где-нибудь, хватит и на билет до Тель-Авива, и на первое время. Вот же сука, жидяра упёртый.

Вообще-то, если память не изменяет, евреи летели на Землю обетованную с пересадкой в Вене, а уже из австрийской столицы многие меняли курс на США или другие страны. Так что ещё далеко не факт, что Вадим Николаевич доберётся до Израиля. А учитывая доносившиеся до моего слуха заглушаемые кляпом крики, я бы не ставил на то, что он вообще переживёт этот день.

– Ну чё, падла, жить хочешь? А то ведь щас дыру прожгу утюгом, кишки наружу вывалятся. Чё мычишь?

– А-а-а-а…

Судя по всему, кляп из рта вытащили.

– Хорош стонать, сука, где нычка?

Я покосился на подставку с кухонными ножами. Ну на фиг, это совсем уж крайний вариант, так и сам на нары попадёшь, чего доброго. А вот надорванный пакетик с красным перцем может пригодиться.

– Там, – прохрипел Вадим Николаевич.

– Где там?

– Там, за картиной… Сейф в стене.

– Вот это другой разговор, Фрумкин! – повеселевшим голосом сказал Череп. – Зяма, глянь-ка, не врёт?

– Не врёт, – послышался не менее довольный голос подельника. – Только тут кодовый замок, пусть шифр говорит.

– Слышь, Фрумкин, шифр говори!

– Восемь, три, пять, один, семь.

Тишина, и несколько секунд спустя даже я услышал звук щёлкнувшего замка.

– Есть! – раздался обрадованный голос Зямы. – Смотри, Череп, это ж баксы! Да нам тут до конца жизни хватит! Глянь, а ещё ювелирка!

– Да, жидок прилично скопил. Слышь, Фрумкин, если не секрет, а как ты собирался через таможню доллары и брюлики провозить? Молчишь? Ну и молчи, теперь ты навсегда замолчишь.

– Почему навсегда? Вы же слово давали сохранить мне жизнь…

– Да ты кто такой, чтоб я тебе слово давал, Буратино? Чтоб ты потом наши рожи ментам сдал?

– Вы что, каким ментам?! Я же не враг сам себе. Мне за валюту пятнадцать лет дадут!

– Чё, Череп, он дело говорит, за валюту его точно упекут.

– Слышь, Зяма, ты не умничай. Я сказал кончать – значит кончать. Иди вон на кухню лучше сходи, ножичек присмотри, я свой не хочу об него марать.

– Может лучше удавить, а то кровищи натечёт…

– Я воткну так, что ни капли не вытечет, пока перо не вынешь. Как будто не знаешь… Иди-иди, чё встал?

Я прижался к стене, одновременно высыпая на ладонь из пакетика горсть красного перца. Дверь открывается в кухню, значит, за ней Зяма меня увидеть не должен. Несколько секунд спустя дверь открылась и преступник, ничего не подозревая, прошёл мимо в направлении кухонного шкафа, где стояла подставка с ножами. Сейчас возьмёт в руки нож, и тогда он станет для меня вдвойне опаснее.

А щуплый парень-то, соплёй перешибёшь. Я неслышно – спасибо качественным кроссовкам – подошёл к нему сзади и легонько похлопал по плечу. Тот испуганно обернулся, и в этот миг я швырнул ему в лицо горсть перца.

– А-а-а, бля-я-я!!! Ай, сука-а-а!!!

Да, неприятно, догадываюсь, хотя сам и не имел счастья познакомиться с эффектом перца в глазах. Но тебя в эту квартиру, парень, никто не звал, так что не обессудь. И не надо так кричать, форточка-то открыта, вдруг кто услышит, с перепугу милицию вызовет…

– Зяма, ты чё орёшь, палец порезал?

Левой в печень и правой снизу в челюсть – всё, можешь отдыхать. Надо бы, конечно, глаза промыть, а то конъюнктива сгорит на хрен, но сейчас, извини, не до того. На автомате хватаю с плиты чугунную сковородку и мчусь в комнату, где, судя по всему, пытали несчастного Фрумкина.

Вижу лежащего на полу Вадима Николаевича в распахнутом халате, рядом на корточках сидит худощавый мужик какого-то реально деревенского вида, в резиновых сапогах, в которые заправлены брюки, абсолютно лысую голову венчает кепка, а на покрытом оспинами лице сверкают глубоко посаженные глазки. Увидев меня, он подскочил, словно внутри него пружина, но я был быстрее. Правда, от удара сковородой, направленной в скошенный лоб, он успел прикрыться рукой.

Бил я сильно, поэтому хрусту сломанной кости не удивился. Однако после того, как побледневший Череп со стоном и последующими проклятиями согнулся, баюкая сломанную руку, добавлять ему по голове не стал. Вдруг ещё дурачком останется, а мне срок за него тяни. Хорошо если удастся списать на самооборону, дадут минималку. Хотя Сергей Борисыч по идее должен заступиться, может вообще условкой отделаюсь.

Так что не желая рисковать, просто с носка заехал бедолаге промеж ног, после чего эту воющую скелетину туго спеленал и вернулся на кухню. Хм, Зяма уже успел оклематься и сейчас, пуская сопли и матерясь, стоял над краном, промывая глаза. Я честно постоял рядом почти минуту, затем, решив, что достаточно, развернул Зяму к себе лицом и снова отправил в нокаут. Тоже спеленал и перетащил тело в комнату, уложил рядом с матерящимся Черепом. Только после этого освободил Вадима Николаевича.

– Максим! – всхлипнул он, так и продолжая лежать на спине. – Максим, откуда?!

– Через кухонную форточку, – коротко объяснил я. – Вы-то как себя чувствуете?

– Да бывало и лучше, – грустно пошутил он, приподнимая голову и пытаясь разглядеть свой живот.

– Волдырей вроде нет, только покраснение, – успокоил я его. – Встать сможете?

– Попробую.

Когда Фрумкин немного оклемался, смазав живот растительными маслом, я спросил, как эти типы проникли в его квартиру. Оказалось, Вадим Николаевич ждал мастера починить кран в ванной, ему из ЖЭКа обещали, что тот придёт в течение дня. Вот он и обрадовался, когда, спровадив человека, который принёс ему тарелки для ударной установки, следом в дверь снова позвонили, и он увидел в дверной глазок мужика пролетарской наружности, представившегося сантехником.

Я покосился на стоявший у стены обтянутый коричневым кожзамом видавший виды чемоданчик.

– Это его?

– Да, ну сами посмотрите, вылитый же сантехник!

Я открыл чемодан, в нём лежал одинокий разводной ключ. А что, таким по кумполу тюкнуть – мало не покажется. Закрыл и носовым платком протёр замки. Вроде только их касался. Ни к чему оставлять свои «пальчики» на криминальных вещах.

– А второго не видели в глазок?

– В том-то и дело, что нет, видимо, стоял сбоку.

Я подошёл к Черепу и легонько пнул его в бок носком кроссовки.

– Слышь, ты правда что ли сантехник? Что-то у тебя руки для сантехника не очень мозолистые.

– Да пошёл ты на ***, фраер дешёвый!

– Почему это сразу дешёвый? Может быть, я и фраер, но уж точно не дешёвый. Так ты будешь колоться? Мне-то, в принципе. без разницы, кто ты, следствие разберётся.

– Максим, давайте только без милиции, – сложил ладошки Вадим Николаевич.

Он взял меня под локоток и отвёл в соседнюю комнату, прикрыв дверь.

– Вы же видите, в сейфе валюта, драгоценности, – зашептал он. – У меня, конечно, есть знакомые в органах, но с такими суммами даже они меня не прикроют.

– Так вы их спрячьте куда-нибудь по-шустрому, свои баксы с драгоценностями. Пока будете прятать – я этих покараулю, а потом вызовем милицию.

– А эти-то всё равно расскажут на допросе про сейф.

– Не факт, могут и умолчать. Хотя… Могут и рассказать, тут бабушка надвое сказала. С другой стороны, нет валюты – и предъявить нечего. Вы-то что сами предлагаете?

– Ох, – потёр он ладонью до синевы выбритое лицо. – Даже не знаю… Есть у меня и в других, скажем так, кругах, знакомые, я могу попросить их решить вопрос с этими залётными… А это точно не наши, местные меня знают, я им отстёгиваю, а они за это меня не трогают и как бы защищают. Получается, это их недочёт… В общем, по мне лучше уж к бандитам обратиться за помощью, чем к милиции.

– Дело ваше, моя хата вообще, как говорится с краю, главное – чтобы моё имя нигде не фигурировало…

– Естественно! Скажу, что просто клиент выручил, услышал крики через кухонную форточку и влез по пожарной лестнице. А сам он этот… Ну сейчас модно руками и ногами размахивать…

– Каратист?

– Точно, каратист.

– Договорились, Вадим Николаевич, пусть будет каратист, – усмехнулся я. – Кстати, тарелки можно глянуть?

– Я поражаюсь вашему хладнокровию, Максим!

– Ну а что, бандиты бандитами, а мне для моего ансамбля тарелки нужны.

Мне на выбор были предложены комплекты тарелок вместе со стойками ведущих мировых производителей «Sonor» и «Zildjian». Причём немецкие тарелки оказались на сто рублей дешевле американо-армянских[7]. То есть 400 и 500 рублей соответственно. Интересно, сколько будет стоить ударная установка целиком? Тысячи полторы?

– Давайте те, что подороже, – наконец решился я.

Вадим Николаевич закусил губу, с прищуром глядя мне в глаза, затем неожиданно махнул рукой:

– А забирайте так! Вы меня сегодня от смерти спасли, так что я ваш должник, и эти несчастные тарелки – моя скромная благодарность.

И правда, подумал я, чего отказываться? Пять минут спустя, проверив, насколько надёжно связаны преступники, я покинул квартиру Фрумкина, взяв на всякий случай номер его телефона. Надо было ещё в прошлый раз записать контакты, но думал, что Вадим Николаевич мне, наверное, больше не понадобится.

Теперь, в одной руке держа упакованные тарелки, а в другой – стойки, я прикидывал, что, пожалуй, придётся ловить такси, даже для меня это тяжеловато. А для немолодого фарцовщика, надеюсь, вся эта ситуациям обойдётся без последствий. Тогда как Черепу и Зяме я не завидовал. Хотя… Вдруг они подосланы как раз теми, кто якобы «крышует» фарцовщика? Вот тогда уже не позавидуешь Фрумкину. Да и на мой след могут выйти. Эх, надо было Козыреву звонить, уж он мог бы помочь с его нынешними связями решить проблему, не поднимая лишнюю волну. Или наоборот всё для Вадима Николаевича закончилось бы показательным судом? Дилемма, однако… В конце концов, Фрумкин взрослый дядька, надеюсь, как-нибудь выпутается.

Глава 7

Предчувствие Ингу не обмануло, сочинение она написала на «5».

– Теперь бы ещё историю не завалить, – вздыхала она, отходя от списка с фамилиями абитуриентов. – Ну что, на переговорный пункт, радовать маму с папой?

Инга позвонила отцу на работу, а я тоже, воспользовавшись случаем, наменял пятнашек и позвонил маме, и тоже на работу. Когда её подозвали, рассказал, что Инга сдала сочинение на «отлично», сейчас она дожидается меня в холле переговорного пункта, пообещал передать ей привет. Сказал маме, что в целом у нас всё нормально, скучаю, она ответила, что тоже скучает, и что у неё на работе тоже всё хорошо. Напомнила, что с 1 августа идёт в отпуск, и ей от профсоюзов дают двухнедельную путёвку в Пятигорск, в санаторий имени Лермонтова, так как у неё профпатология ещё со времён работы в типографии. Путёвка с 3 по 17 августа. Только нужно ещё собрать документы, типа выписки из истории болезни, анализы сдать…

– Может, не стоит? – спросила она.

– Да ты что, езжай, конечно, даже не думай отказываться! Ты мне дома нужна здоровая.

– А ты как без меня?

– Мам, ну хватит уже, я взрослый человек… В смысле, вполне самостоятельный, и между прочим, живу с девушкой, почти семьянин.

– Вы там лишнего-то себе не позволяйте.

– Хм, ну вообще-то как раз лишнего мы себе позволяем. Не волнуйся, мы предохраняемся.

Не мешало бы, кстати, озаботиться пополнением запаса презервативов, осталось всего три штуки. Может, конечно, и хватит до возвращения в Пензу, у меня дома ещё с пяток в ящике стола валялся, но всё равно покупать нужно в столице. В Пензе в аптеке мне продадут баковские[8] по 2 копейки за упаковку, которые и натягивать-то страшно, вдруг порвутся. Лучше уж я заплачу в несколько раз больше, но и приобрету нормальные, те же югославские. Надо бы Козыреву намекнуть, чтобы подкинул идею шефу насчёт производства нормальных презервативов. Молодёжь, конечно, за повышение демографии, но и о венерических заболеваниях забывать не стоит.

Можно, конечно, наладить и выпуск противозачаточных средств, но вся эта фармакология почему-то не вызывала у меня доверия. Мало ли какие там могут быть побочные эффекты.

– Ой, чуть не забыла! – вырвал меня из раздумий голос мамы. – Тебе же вчера из журнала звонили, как его… Подожди, у меня тут на бумажке записано… «Уральский следопыт». Сам главный редактор Станислав Фёдорович Мешавкин хотел с тобой поговорить.

– Да? И на предмет чего?

– Да вот не сказал он, чего от тебя хотел, только телефоны свои оставил, рабочий и домашний. Тебе есть куда записать?

– Да, ты же знаешь, блокнот с ручкой у меня всегда с собой. Диктуй.

«Уральский следопыт» – это имя среди любителей фантастики, в это время его днём с огнём не достать, более-менее свободно подписаться на него могут только москвичи и ленинградцы, на периферии – если только повезёт и по большому блату. А всё из-за того, что журнал регулярно публиковал качественную фантастику. Даже я не мог подписаться в своё время, правда, в этой реальности почему-то об этом не думал. А ведь надо бы попробовать, может повезёт.

Но сначала нужно позвонить этому самому Мешавкину. Предупредив Ингу, что мне предстоят ещё пара звонков и она может при желании прогуляться, благо что недалеко торговали мороженым, я набрал Свердловск. Позвонил на рабочий номер редактора, логично рассудив, что в будни днём он скорее всего в редакции, нежели дома. И не ошибся.

– Станислав Фёдорович? Это Варченко. Вы мне домой в Пензу вчера звонили…

– Максим? Очень приятно! Я звонил по поводу твоей книги «Сирота». Знаю, что роман публиковался в вашем местном литературном журнале, и тут же оказался нарасхват у читающей публики, мы бы хотели опубликовать его и на страницах нашего журнала. Естественно, за материальное вознаграждение, которое будет на порядок выше того, которое вы получили за публикацию в «Суре».

– А откуда вы знаете размер моего вознаграждения?

– От товарища Каткова. Ну так как вы на это смотрите?

– Хм, да в целом положительно. И не в вознаграждении дело, хотя вещь в хозяйстве полезная, – хмыкнул я. – Просто печататься в «Уральском следопыте» – честь для любого автора. Конечно, я согласен. Что теперь от меня требуется?

От меня требовалось прислать на адрес редакции рукопись (не самому же в Свердловск тащиться), а затем получить по почте экземпляр договора, который нужно подписать и отправить обратно. Договорились, что как только вернусь в Пензу, так сразу отправлю бандероль в «Уральский следопыт». И снова пришлось воспользоваться блокнотном, чтобы записать адрес, на который нужно отправить бандероль.

На прощание я попросил главреда сделать одолжение – помочь с подпиской на журнал на следующий год, так как в провинции её оформить попросту нереально. Тот, явно довольный популярностью своего журнала, заверил, что для меня они готовы сделать исключение, и он уже сейчас попросит своего заместителя взять меня на карандаш.

Положив трубку, следом решил пообщаться с Валькой, узнать, как дела в коллективе без меня идут. На время моего отсутствия вроде как гастрольная деятельность была приостановлена, и я подозревал, что надолго.

Надеюсь, Валентин дома, а то общаться с его родителями я смысла не видел. Мне повезло, хотя трубку и подняла его мама, но наш бывший басист, а с некоторых пор уже ритм-гитарист и вокалист, оказался неподалёку.

– Пока затишье, тем более что у всех на июль сразу же нашлись дела, – проинформировал меня Валя. – У меня, сам помнишь, в августе вступительные в МГИК, Юрка купил наконец мотоцикл и в деревню махнул, бабушке помогает, по осени в армию собирается. Лена на практике с позавчерашнего дня, её вообще в Чаадаевку на месяц отправили, в местный клуб. У Александра свои какие-то дела, Семён Романович вчера звонил, сказал, что решил пару недель в Крыму провести, подлечить нервы. У меня такое чувство, что в следующий раз мы соберёмся очень нескоро, если вообще соберёмся.

Разговор продлевать не имело смысла, я узнал всё, что хотел узнать. Судя по всему, Валя прав, нашему шедшему на взлёт коллективу пришёл конец. Причём закономерный, я ещё при первой встрече говорил Гольдбергу, что ВИА «GoodOk» – проект недолговечный, что как только наша троица из «кулька» получит дипломы – только их и видели. В том числе и Лена – её молодой человек по осени вроде как собрался в Питер переезжать, и она как-то обмолвилась, что хочет ехать с ним.

Можно, конечно, тешить себя мыслью, что раз в год, навещая родных в Пензе, по ходу дела мы будем собираться на недельку для записи очередного альбома, но это всё притянуто за уши. Я же говорю, вся эта гастрольная жизнь – не для меня. Куда проще писать книги и время от времени радовать наших артистов эстрады новыми шлягерами, подсмотренных у авторов моего будущего. А может и сам буду что-то периодически сочинять, ежели из меня тяга к песенному творчеству попрёт.

Опять же, бокс никуда не делся, я пока чувствую в себе и силы, и желание выходить на ринг. Вот где здоровый адреналин! Пока все мысли о декабрьском чемпионате мира, а следующей весной мне исполнится 18, в принципе можно участвовать во взрослых турнирах. Как специально подгадали – 10 марта у меня день рождения, а с 3 по 11 мая в Ростове-на-Дону будет проходит чемпионат СССР среди взрослых. Именно там пройдёт отбор в сборную на Олимпийские Игры в Москве. В весовой категории до 81 кг Саня Лебедев, пожалуй, заявится, ему-то уже восемнадцать, а вызывают опасение обладатель Кубка мира Владимир Шин и чемпион Европы Давид Квачадзе. В других-то весах похлеще, в категории свыше 81 кг вообще бьются Пётр Заев, Игорь Высоцкий, Евгений Горстков, да и Саня Ягубкин созрел уже по возрасту. Хорошо бы в сборную пробиться, выступить на Олимпиаде и тем паче стать победителем – мечта любого боксёра-любителя. Ну да пока только мечтать и остаётся, всё-таки биться с мужиками и ровесниками – две большие разницы. А потому я должен быть на голову выше ровесников, чтобы, выходя на ринг против маститого боксёра, чувствовать себя уверенно. И вообще, взял же с собой майку с шортами и старые, но вполне ещё крепкие кроссовки, а по утрам ни фига не бегаю. Да и по вечерам тоже. Вот сегодня же вечером перед ужином и побегу.

Правда, в это время даже на тихой улице Фотиевой народу прилично… Разве что в парк ломануться, но ведь и там народу будет туча. Хорошо бы поблизости нашёлся стадиончик. А ещё лучше прибиться на эти полторы недели к какому-нибудь клубу, напроситься у них тренироваться вечерами хоть индивидуально, хоть в общей группе. А раз уж я состою в «Трудовых резервах», то по логике вещей и нужно топать к соратникам.

Кстати, до сих пор не задумывался, а ведь есть же ДСО «Локомотив», почему тогда студент железнодорожного училища выступает за «Трудовые резервы»? В общем-то, все «рогачи» выступают за «ТР», а студенты вузов – за «Буревестник», видимо, уже став дипломированным помощником машиниста, я окажусь членом, так сказать, «Локомотива». А если на следующий год поступлю в Литинститут, то перекочую в «Буревестник», получается? Хм, а ведь вступительные экзамены будут проходить в одно время с Олимпиадой, та вроде открывается как раз в середине июля, если память не изменяет. Там и Высоцкий как раз уйдёт 25 июля, когда Игры будут проходить вовсю. Ну или в этой реальности не уйдёт, чего гадать-то… Главное, как я тогда поступлю, экстерном, что ли? Или экзамены по случаю открытия Олимпиады перенесут? Ладно, нет смысла гадать, будет день – будет и пища.

Отпустив Ингу домой спокойно готовиться к следующему экзамену, в Литературный институт я отправился один. На подходе к вузу, заметив телефонную будку, решил набрать Фрумкина.

– Вадим Николаевич, доброе утро!

– А-а, Мак…

– Нет, нет, без имён, так оно как-то спокойнее. Я просто хотел узнать, как вы разобрались со вчерашними проблемами? Эксцессов не случилось?

– Всё вроде бы нормально, – зачем-то понизив голос, сказал Фрумкин. – Я позвонил своим знакомым, они приехали уже через тридцать минут, и эти две проблемы забрали с собой. Сказали, чтобы я не волновался, больше они меня не потревожат. Эти проблемы, в смысле, хотя я бы предпочёл, чтобы и ребята не тревожили.

Что ж, будем надеяться, что и меня никто в связи с этой историей не потревожит, думал я, запрыгивая в троллейбус. До Литинститута решил добраться как рядовой москвич, общественным транспортом, благо что торопиться никуда не нужно. Час пик уже прошёл, так что, руководствуясь начертанным здесь же лозунгом «Совесть пассажира – лучший контролер!», бросил в прорезь кассы две двухкопеечные монеты, покрутил рукоятку и оторвал билетик. Хе, номер-то счастливый, сумма первых трёх цифр совпадала с суммой второй тройки. Загадал, чтобы Инга всё-таки поступил в свой МГУ, надеюсь, моё желание сбудется.

Салон в это время уже полупустой, я спокойно выбрал себе местечко у окна, ветерок из сдвинутой вбок форточки приятно обдувал лицо. Любил я троллейбусы за их просторные салоны, в которых не воняло соляркой или бензином, которые прекрасно проветривались, в отличие от списанных в Германии автобусов, массово закупаемых в 21 веке отечественными транспортными предприятиями. Летом в них ездить было просто невозможно, я каждый раз вываливался из такого автобуса потный с ног до головы. Так что из всего общественного транспорта, не считая такси, троллейбусы я уважал больше всего.

В Литинституте экзамены проходили параллельно, почти день в день. Поймал какого-то монголоида лет тридцати, оказалось, прозаик из Киргизии, печатается в республиканских газетах и журналах, а теперь решил вот стать дипломированным литератором. Уверен, что поступит, мол, на них, абитуриентов из союзных республик, выделяется квота.

– А условия поступления какие?

– Прежде всего нужно пройти творческий конкурс. То есть отправить до 15 мая 35 машинописных страниц прозаического текста. Ты вообще пробовал уже что-то писать?

– Да так, – неопределённо пожал я плечами.

– Понятно, – хмыкнул тот с чувством собственного превосходства. – В общем, если пройдёшь творческий конкурс, то уже приедешь сдавать экзамены. Их четыре: один письменный (сочинение по русской литературе) и три устных: русский язык и литература, история и английский язык. Если всё сдашь, то затем собеседование и почти месяц установочная сессия.

Надо же, практически всё, как у Инги. Хотя в целом профессии смежные, сколько примеров, когда журналист пишет ещё и книги. Правда, когда писатель пишет статьи, пожалуй, такое пореже случается.

Покидая здание института с багажом новых знаний, я думал, что наличие в кармане членского билета Союза писателей в целом может расположить ко мне членов приёмной комиссии, но в то же время прекрасно сознавал, что никто меня за уши тащить не станет, придётся и самому как следует напрячься. С другой стороны, на фига мне нужен институт, если я и так уже (прошу прощения за нескромность) сложившийся писатель и различные издания с удовольствием меня публикуют? Разве что отмазаться от армии… Хотя я не был уверен, что тот же Козырев позволит этому случиться. Ну то есть тому, чтобы меня забрили в СА, слишком я важная шишка для тех, кто сейчас у власти. Пусть даже и вроде бы из меня всё выжали, но мало ли, вдруг мой совет рано или поздно понадобится.

Вообще, как ни крути, в 18 лет молодой человек должен либо учиться, либо отдавать долг Родине, если он, конечно, физически пригоден для военной службы. Я в себе изъянов не видел и, дабы не выделяться из общей массы, решил, что институт, тем более литературный – самый подходящий вариант, дабы и от армии уклониться, и повысить уровень знаний в области выбранной на всю жизнь профессии. В конце концов, я в той жизни долг Родине отдал, что-то не хочется ещё раз провести два года на казарменном положении.

Не мешало бы, кстати, Козыреву как-нибудь при случае напомнить, что в армии процветает дедовщина, в моё время она особенно буйным цветом зацвела в 80-е, и надо бы принять какие-то меры. Лично моё мнение – прежде всего нужно занять солдата делом, чтобы у него не оставалось ни времени, ни желания на проявление неуставных отношений. Но для этого необходима соответствующая база и офицерский состав. Во-вторых, выделить для каждого новобранца наставника из старослужащих, который будет отвечать не только за его действия, но и за состояние, перенять этот метод из американской армии. Хотя, кажется, подобное и в царской армии практиковалось. В-третьих, можно ввести независимые от армейского руководства органы надзора, которые бы осуществляли контроль за ситуацией в армии, но это связано с большими финансовыми затратами и определенными проблемами, скажем так, морально-этического свойства. А вообще, будь моя воля, я бы уменьшил для начала срок службы в армии до одного года, а потом и вовсе перевёл армию на профессиональную основу. По мне, эти два года – никакая к хренам не школа мужества, а бесцельно потерянное время. Пусть лучше профи этим занимаются и получают за это большую зарплату.

Так, это всё замечательно, а чем мне теперь заниматься оставшиеся полторы недели? В общем-то за пару дней я все дела порешал, даже с бонусом, если учесть, что ещё и местного фарцовщика от бандитов спас. Теперь остаётся только тупо торчать с Ингой в квартире, пока она готовится к очередному экзамену, и сопровождать в МГУ?

Ладно, учитывая сосредоточенность моей девушки на зубрёжке, я готов взвалить на себя походы в магазин и готовку. Но вот уборка – чисто женская байда, и пусть я в бытность холостяком даже и этим занимался, сейчас у меня под боком хозяйка, вот пускай и работает тряпкой, привыкает. А эти две недели заодно станут своего рода ещё одним экзаменом, только уже на соответствие нашей будущей семейной жизни. А то ведь сколько было и будет примеров, когда любовная лодка разбивается о проклятый быт.

По пути домой заглянул в продмаг и на уже знакомый маленький рынок. Наши съестные запасы подходили к концу, пора было их пополнить. В сумке авоська и пакет. Плетёная авоська, понятно, выдержит куда больше, чем полиэтиленовый пакет, в который разве что хлеб складывать, зато у неё ручка в пальцы впивается так, словно того и гляди их перережет. В моём будущем на такие случаи придумали специальные пластиковые ручки-держатели, а вообще по идее можно использовать обрезок пластмассовой трубы, разрезать его вдоль и продеть ручки такой вот авоськи.

Вот только пластиковых труб я в этом времени ещё не встречал. Ну ничего, пока и носовым платком можно обмотать ручку, что я и сделал. Притащил домой молочку, каталку колбасы, связку сосисок «Молочных», и на рынке вместе с овощами и фруктами до кучи взял два килограмма свиной вырезки. Завтра с утра борщ замучу, а потом может и котлеты прокручу, благо что видел на кухне мясорубку. Инга вряд ли владеет мастерством приготовления котлет, да и борщ, скорее всего, не сварит, или сварит так, что будешь есть и морщиться. Но вдруг мама её всё же чему-то научила? Да и на уроках домоводства девочек обучают премудростям готовки.

Как и обещал себе, перед ужином отправился на пробежку. Понятно, бежал не в тёмных очках, так что кое-кто оборачивался мне вслед не только из-за того, что видел бегущего молодого человека, гадали, Варченко это или показалось? Вообще в это время ЗОЖ ещё не в фаворе, бегающие по утрам и вечерам – большое исключение из правил, не говоря уже о бабушках с лыжными палками. Предложи я сейчас пенсионерам заняться скандинавской ходьбой – на меня посмотрят, как на идиота.

Пробегая мимо какой-то школы, неожиданно обнаружил маленькую спортивную площадку с турником и брусьями. Что ж, и на этом спасибо! Сначала комплекс разогревающих упражнений, бой с тенью, потом подпрыгнул, уцепился за металлическую трубу – перекладину. В плече не отдалось, подтянулся двадцать раз – нормально. Затем поработал на брусьях.

– Набегался? – с ноткой иронии в голосе спросила Инга, открывая мне дверь по возвращении домой.

– Утром побежишь со мной, – ухмыльнулся я. – А то вон жирок на боках уже начинает появляться… Да шучу я, шучу! Ой, только не по голове, мне и так на ринге по ней всё время лупят… Вот, полотенцем по заднице можно.

Дальше я принял душ, а мокрые от пота майку и шорты наскоро простирнул и вывесил на балконе, чтобы к утру высохли. После душа и ужина хотелось лечь перед телевизором и, тупя пялясь в экран, ни о чём не думать. Однако Инга, отложив в сторону учебник, легла рядом и начала водить пальчиками по моей всё ещё безволосой груди, постепенно опуская руку всё ниже. Ну и как тут было не ответить взаимностью? В общем, вечер удался!

С утречка пробежался до местной фарцы. Были и пара знакомых лиц, и несколько новых. Презервативами разжился возле «Интуриста» у уже проверенного продавца, на этот раз британскими «Contex». Пришлось, конечно, заплатить чуть ли не вдвое дороже, чем за югославские, которых у фарцовщиков сегодня не оказалось, но зато в качестве продукции я был уверен. Уж подделкой эти ребята торговать не станут, реноме дороже денег. Купил двадцать пять упаковок по рублю, как раз вышла «фиолетовая».

– Может, ещё что-то нужно? Сигареты, жвачка, джинсы, пластинки, журналы с девочками… И не только с девочками, – многозначительно подмигнул фарцовщик, лениво работая челюстями. – Тут недалеко у меня хата, за десять минут обернусь.

– Не только с девочками оставь себе, – хмыкнул я. – А жвачку, пожалуй, возьму. Она тоже на хате или с собой?

– Ну уж эта мелочь, понятно, при себе. Чехословацкую, польскую, гэдээровскую и югославскую не предлагаю, знаю, ты «фирму» предпочитаешь. Хотя некоторые коллекционируют обёртку, тех же «Болек и Лёлек» или «Педро». Кстати, югославские в форме сигарет, многие из-за этого берут… Понял, не надо – значит не надо. Из капстран дороже. Есть французская «Малабар», есть «Вригли» с ментолом и фруктовая, а ещё вот – недавно появилась, тоже штатовская, «Базука» называется. Пузыри надуваются нереальные. Как раз её жую, смотри.

Да уж, действительно, всем пузырям пузырь, взять что ли по приколу… В общем, ещё четвертак отдал за жвачку, разрекламированную «Базуку» сразу сунул в рот. На вкус сладковата, но в целом сойдёт.

От идеи прибиться к какому-нибудь клубу бокса я не отказался. Говорят, язык до Киева доведёт, а меня он довёл до «Москвича» – именно так назывался стоявший отдельным двухэтажным зданием с большими окнами подростковый клуб, где помимо настольного тенниса, шахмат и самбо ребята занимались в том числе и боксом. По идее в середине лета клуб должен был пустовать, всё-таки летние лагеря и бабушек с дедушками в деревнях никто не отменял. В общем-то, так и было, в том же зале бокса занимались трое ребят в возрасте 12–14 лет под руководством Валерия Александровича Белова. Знавал я одного Белова, тот и с Цзю работал, и с Поветкиным, и с Денисом Лебедевым… Но этому уже за пятьдесят, вряд ли этот тот Белов.

– Неужели сам Максим Варченко? – останавливая тренировку и стягивая «лапы», удивился он. – Ребята, смотрите, кто к нам в гости пожаловал!

Пацанва тут же меня окружила, самый смелый моментально сбегал в раздевалку, принёс тетрадку с ручкой и попросил оставить автограф. Я расписался на нескольких страницах, чтобы хватило на всех, и только после этого озвучил цель своего появления здесь.

– Да нет вопросов, занимайся сколько угодно! – расплылся в улыбке Белов. – Шингарки выдам, боксёрские перчатки могу дать, правда, тренировочные, уже не новые… И на «лапах» поработаем. Вот только со спаррингами не помогу, я уже старый, а мои ученики, наоборот, слишком маленькие для тебя.

Так что вопрос с поддержкой формы был решён, теперь я утром бегал, а вечером приходил сюда и занимался часа по два, пока не понимал, что «наелся» и можно собираться домой. В качестве благодарности заехал в «Спорттовары» и купил для секции десять пар перчаток. Когда Валерий Александрович всё это увидел, у него реально глаза на лоб полезли.

– Да сколько же ты отдал?! Это же моя месячная зарплата!

Напомнил тренеру, что помимо бокса я ещё и книги пишу, да и сочинение песен поставил на поток, так что для меня подобного рода презент не слишком обременителен. А Белов до кучи на следующий день привёл внука с фотокамерой и попросил разрешения сфотографировать меня на своего рода Доску почёта клуба.

– Он у меня в фотокружке занимается, сделает всё в лучшем виде, – заверил тренер.

Да мне и не жалко, пусть моя физиономия в «Москвиче» повисит, всё ж людям приятно.

А Инга тем временем сдала историю также на «отлично», о чём в пятницу, после вывешивания оценок, были оповещены родители, и готовилась к сдаче русского языка. Экзамен в понедельник, в среду литература устно, а в пятницу тоже устно английский язык. Такая вот вторая неделя, по сравнению с первой сжатая получается. А я, снова оказавшись на переговорном пункте, решил набрать Ротару. Мысль о том, чтобы предложить ей «Плакала», меня не покидала все эти дни. Пусть и молдаванка по происхождению, но она всегда, насколько я помню, считала себя украинкой.

В ялтинской квартире трубку поднял брат Софии, сообщивший, что она сейчас в Москве, записывает на «Мелодии» со своим ансамблем «Червона рута» новый альбом под названием «Только тебе».

Прежде чем отправиться на Карамышевскую набережную, где мы когда-то с музыкантами «Дружбы» записывали «Heart-Shaped Box» для венгерского сборника, я дома накидал партитуру, а на следующее утро позвонил в «Мелодию». Мне сначала не хотели говорить, в какой студии и когда пишется Ротару, хоть я и представился. Только после того, как я попросил дать мне номер музыкального редактора «Мелодии» Анастасии Евгеньевны Ревы, с которой довелось общаться в прошлый раз, дело сдвинулось с мёртвой точки. Анастасия Евгеньевна моментально всё разузнала, и сообщила, что вторая студия для Ротару и её коллектива выделена с 16 до 19 часов начиная с минувшей среды и заканчивая воскресеньем. Не откладывая дело в долгий ящик, я поехал на Карамышевскую набережную к четырём часам дня. Может быть, Ротару будет и не до меня, но хотя бы вручу ей партитуру.

Приехал к студии заранее, где-то за полчаса, и как оказалось, не зря, так как всего минут через пять показались София и вся её команда. Первым меня узнал, несмотря на солнцезащитные очки, бас-гитарист коллектива Боря.

– О, глядите, никак сам Максим Варченко!

Мгновение спустя меня окружили музыканты с вопросами, что я тут делаю, и уж не очередной ли шлягер готов презентовать Софии Михайловне?

– Именно так! – заявил я, едва сдерживая улыбку и потряс зажатой в руке партитурой.

Софа бесцеремонно вырвала её у меня из рук (да я особо и не сопротивлялся) и впилась взглядом в текст и ноты.

– На украинском? – удивилась она. – Откуда ты его знаешь?

– Да это у меня один знакомый украинец в Пензе живёт, я попросил его сделать перевод. Специально для вас писал, между прочим.

– Угу, угу…

Она уже была в музыке, в песне, вполголоса её напевая, ориентируясь по нотной записи. А затем мы двинулись в студию и, отложив в сторону готовящийся к записи материал, Ротару заставила своих музыкантов включиться в работу. Режиссёр записи начала было возмущаться, но певица была неумолима.

– А, ладно, делайте что хотите, – махнула та рукой.

Примерно час у них ушёл на то, чтобы песня более-менее зазвучала так, как я это видел, хотя Ротару видела немного по-своему, пришлось приходить к компромиссу. После чего она вывела меня под локоток в коридор, где у нас состоялся конфиденциальный разговор.

– Максим, я хочу включить песню в свой новый альбом. Да-да, именно в тот, который мы сейчас пишем.

– Да я как бы и не против, – пожимаю плечами.

– Ты текст литовал, в ВААП уже был?

– Пока ещё нет, хорошо что напомнили, только вот сейчас выходные, на следующей неделе этим займусь, благо что мы с моей девушкой в Москве до следующего воскресенья.

– Прекрасно! Но меня интересует ещё и во сколько эта песня мне обойдётся.

– Хм, ну, для сравнения, я написал Пугачёвой песню для Сопота, правда, не на украинском, а на французском, – усмехнулся я. – Так вот, между нами, конечно, в случае победы на фестивале она платит мне пять тысяч. Если же не побеждает, но песня остаётся в её репертуаре – то я получаю три тысячи.

Я замолчал, предоставляя право хода собеседнице. Та задумалась, а я прекрасно помнил, как во время поездки в Ялту, войдя в её положение, сделал Софии на две песни хорошую скидку. Уверен, она сейчас снова начнёт сбивать цену, и не ошибся.

– Максим, у меня сейчас нет пяти тысяч, да и трёх тысяч тоже, самое большое, что я могу тебе предложить – две тысячи и уже впоследствии авторские отчисления.

– Ох, София Михайловна, София Михайловна… Снова вы демпингуете.

– Что делаю?

– Сбиваете цену. Вот узнает Пугачёва, что я вам песни по две тысячи отдаю – и что она подумает?

– А мы сделаем так, что не узнает. Пустим слух, что ты мне продал её за пять тысяч.

– А у нотариуса по договору будут проходить две?

– Всё верно.

Я сделал вид, что погрузился в размышления, наморщил лоб, подпёр рукой подбородок… Мог бы, конечно, и бесплатно отдать Ротару песню, ограничившись авторскими отчислениями, но приходится держать планку. Та же Алка, узнав о таком, пришла бы в ярость.

– Так уж и быть, снова войду в вашу трудную ситуацию. Есть в Москве знакомый нотариус? А то не хотелось бы обращаться к тому же, с кем мы обделываем наши финансовые дела с Аллой Борисовной. Согласитесь, это было бы глупо.

– Конечно, глупо, а нотариус у меня есть и в Москве, не переживай. Завтра воскресенье, у нотариуса выходной, не будем его тревожить, хотя я ему всё равно позвоню. А в понедельник сможешь с утра со мной к нему проехать? У Инги утром экзамен? Хорошо, к обеду? Ну и отлично, есть куда записать адрес? А завтра можешь подтянуться снова к нам сюда, мы должны довести твою песню до эталона и записать для пластинки. Тебе как автору хорошо бы при этом процессе поучаствовать, если, конечно, у тебя нет других дел.

Других дел у меня не предполагалось, поэтому на следующий день я снова был в студии звукозаписи. Вернее, в тон-студии, как она правильно называлась. Похоже, за прошедшее с нашей вчерашней встречи время Ротару и Ко времени зря не теряли. Не исключаю, что они с утра где-то репетировали «Плакала», чтобы к четырём часам дня приехать в студию с уже отточенным вариантом. И при этом голос у Софы звучал всё ещё достаточно звонко для того, чтобы сделать качественную запись. Я мог только поаплодировать самоотдаче певицы и музыкантов, о чём и сказал вслух, вызвав в ответ довольные улыбки.

Назавтра днём, после того как Инга отстрелялась с третьим экзаменом, мы с Ротару сидели у нотариуса, настолько похожего на нотариуса Пугачёвой, что у меня закралось подозрение, уж не братья ли они, не исключено, что даже близнецы. Правда, фамилии разные, но может быть они двоюродные, чем чёрт не шутит. Как бы там ни было, я получил две тысячи наличными. Где-то София Михайловна умудрилась отыскать в Москве такие деньги, может быть, получила срочный перевод из Ялты, я не узнавал подробности.

В любом случае, не прикладывая почти никаких усилий (спасибо группе «KAZKA») я в одночасье заработал приличную сумму, которой хватит… Ну не знаю, на «однушку», пожалуй, не наскребу, а на вступительный взнос на «двушку» или «трёшку» – вполне. Хотя… У меня единственный вариант купить кооперативную квартиру в Москве – взять её с рук, выплатив сразу всю причитающуюся сумму. А вообще не мешало бы уже заняться этим вопросам. Всё равно времени вагон, ещё целую неделю почти в Москве торчать, заодно и провентилирую.

К кому обратиться? А может, попросить Козырева помочь? Хотя, конечно, у него сейчас государственные дела, он при новом генсеке мотается по всей стране, не факт, что удастся застать Сергея Борисовича в Москве. Тем более в свежей «Правде» сегодня на уличном стенде прочитал, что Бобков прибыл с трёхдневным визитом в Хабаровск. По-любому там с ним и Козырев. И неизвестно, когда они закончат в Хабаровске и куда дальше направят свои стопы, но всё-таки, мне кажется, на старого знакомого рассчитывать, пожалуй, особо не стоит.

Через три часа тренировка, это святое, а завтра с утра, когда съездим в МГУ и посмотрим оценки, можно заняться квартирным вопросом, который, по мнению Воланда, испортил москвичей. Первоочередная задача – найти человека, способного меня просветить в этой теме. Может быть, какого-нибудь маклера?

По русскому Инга схлопотала «четвёрку». Вот тебе и счастливый троллейбусный билет… Надеюсь, в дальнейшем осечек не случится.

– У меня больше нет права на ошибку, – лихорадочно повторяла она по пути домой. – Ещё одна четвёрка – и я… и я… Я не знаю, что я сделаю.

– Инга, прекращай хоронить себя раньше времени, – пытался я её хоть как-то утешить. – Уж с литературой, я уверен, ты разберёшься, а с английским у тебя вообще всё замечательно. I'm confident in your abilities. You're the god of the English language!

– The pathetic flatterer I've just committed my life to?! – грустно улыбнулась она.

– Вон как чешешь, за коренную британку можно принять.

– Ой, не преувеличивай! А сам-то! Это тебя в училище так научили?

– Прям! Выехал пару раз за рубеж – вот и нахватался по верхам.

– Ничего себе по верхам…

Утешив Ингу как мог, решил всё-таки заняться поисками маклера. Логично рассудив, что они могут ошиваться в первую очередь в конторах по обмену недвижимостью, направился в Банный переулок. Именно там, как я выяснил после непродолжительного опроса, располагалось «Бюро по обмену жилой площади».

Понятно, что и в газетах немало объявлений по обмену квартир, не говоря уже о специализированных бюллетенях, но мне нужен был конкретный человек, съевший на этом деле собаку. А вживую я мог его найти или через каких-то московских знакомых, или в этом самом Бюро: сто процентов они там крутятся и предлагают свои услуги.

Возле Бюро народ толпился у стендов с объявлениями, а внутри было вообще не протолкнуться. И это в разгар рабочего дня! И где тут искать этих самых маклеров? Вряд ли они обладают какими-то характерными приметами, наверняка сами выискивают потенциальных клиентов.

– Молодой человек, вы по обмену?

Я обернулся на негромкий голос и увидел невзрачного типа в видавшем виды костюмчике и редкими, зачёсанными назад волосами, в которых помимо проседи виднелась и перхоть.

– Не совсем, – ответил я, гадая, что это за тип.

– А зачем же тогда вы здесь? – искренне удивился он.

Сказать, что ли, напрямую? В конце концов, я ничем не рискую.

– Я ищу человека, который мог бы мне помочь в вопросе приобретения кооперативной квартиры.

– У вас есть такие деньги?! Простите, а сколько вам лет?

– Поверьте, мой возраст не играет в этом вопросе никакой роли. И с деньгами проблем нет.

В помещении я находился по-прежнему в тёмных очках, чтобы не вызывать ненужный ажиотаж. Видеть не так удобно, но зато привлекаю меньше к себе внимания. То есть человек в тёмных очках в помещении по идее как раз привлекает внимание, но я очень не хотел, чтобы кто-то из здесь присутствующих потом рассказывал на каждом углу, что в «Бюро по обмену жилой площади» ошивался Максим Варченко.

– Хм, однако по вашему виду и не скажешь, что вы готовы приобрести кооперативную квартиру, – между тем всё так же негромко продолжал незнакомец. – То есть выглядите солидно, одежда фирменная, но всё же…

– Товарищ, я не собираюсь вас уговаривать мне помочь, если вас в моей внешности что-то смущает – я могу поискать другого человека, который сможет посодействовать мне в решении данного вопроса.

– Не спешите, молодой человек, не спешите! Давайте выйдем на свежий воздух и спокойно, без свидетелей поговорим… Кстати, ваше лицо мне кого-то напоминает… Постойте-ка, вы ведь Максим Варченко!

– Даже маскировка не помогла, – досадливо стянул я с глаз очки и снова их нацепил. – Ладно, давайте выйдем, пообщаемся на улице.

В итоге выяснилось, что Роман Борисович (ещё один Борисович!) как бы маклер, но после его немного сбивчивых объяснений я сделал для себя вывод, что он птица невысокого полёта, и проворачивает по большей части нехитрые комбинации по обмену жилплощади, довольствуясь скромным гонораром. Однако за небольшую благодарность, эквивалентную пяти рублям, может меня свести с неким Аркадием Львовичем, человеком – чьё имя среди маклеров пользуется несомненным авторитетом.

Роман Борисович при мне позвонил этому маклеру с ближайшего телефона-автомата. Выскочив из будки, доложил:

– Аркадий Львович будет ждать вас через час у себя дома на Малой Бронной. Обычно незнакомых людей к себе не приглашает, но когда я сказал, кто вы – он сразу же согласился вас принять. Выйдете на станции метро «Пушкинская». Дом № 29, приметный, там на первом этаже кафе «Лира», вам нужно будет подняться в двадцать седьмую квартиру.

– Хорошо живут маклеры, – пробормотал я себе под нос.

Получив пятёрку, которая тут же исчезла в кармане его потрёпанного пиджака, Роман Борисович с чрезвычайно довольным видом вернулся в чрево Бюро. А я отправился на Малую Бронную. Воспользовался услугами метрополитена, прибыл на место через тридцать минут. От нечего делать послонялся возле кафе «Лира». В 1990 году на его месте появится первый в стране «Макдональдс», куда будут выстраиваться километровые очереди. Впрочем, надеюсь, в этой истории американский общепит к нам не доберётся, нам есть что противопоставить буржуйским гамбургерам. Например, наши блинчики с мясом, творогом и прочими начинками сытнее и вкуснее. И полезнее, если уж на то пошло, чем неизвестно из чего сделанные котлеты в гамбургерах и картофель-фри.

На углу дома обнаружил чей-то барельеф, присмотревшись, прочитал: «Здесь с 1966 года по 1975 год жила народная артистка СССР, лауреат Государственных премий СССР Любовь Орлова». Ну да, есть какое-то сходство в отлитом из бронзы (или ещё какого-то металла) портрете, если сильно не придираться.

Бросив взгляд на часы, решил, что успею перекусить в этом самом кафе. Опасался, что не удастся попасть, недаром «Машина времени» когда-то посвятила песню этому заведению, отдельно упомянув неприступного швейцара Костю. Не знаю, тот ли Костя здесь сейчас стоял в дверях, или кто-то другой, но, кинув в мою сторону оценивающий взгляд, разрешил пройти внутрь. Внешний вид кафе не нёс в себе ничего сверхъестественного. Заполнено заведение общепита от силы наполовину. На второй этаж в коктейль-бар меня совершенно не тянуло. Я взял салат, лангет, зажаренный до состояния подошвы, кофе и пирожки. Пирожки были ещё более-менее, я их ещё взял, а до кучи бутылку охлаждённого «Тархуна».

Что ж, пора двигать к Аркадию Львовичу, до назначенного времени всего десять минут. Пока до подъезда дойду, пока поднимусь на нужный этаж… Впрочем, все эти процедуры заняли ровно пять минут, но ещё столько же я ждать не стал, ткнул кнопку дверного звонка.

Дверь мне открыл не сам маклер, а весьма симпатичная девица слегка блядской наружности.

– Аркаша, это к тебе, – крикнула она куда-то вглубь квартиры.

А ничего девица, интересно, кем она маклеру приходится? Дочка явно не станет называть отца Аркашей. Да и внучка тем более. Не иначе сожительница, а может даже жена.

Несколько секунд спустя появился и сам Аркадий Львович. Он оказался весьма представительным мужчиной в возрасте ближе, пожалуй, к шестидесяти годам. Одет был в светлый спортивный костюм «Puma» (или «Рита», как мы когда-то прикалывались по молодости), правда, на ногах вместо кроссовок обычные тапочки без задников.

– Дашуля, просил же при посторонних меня так не называть… Спасибо, можешь идти… Я так понимаю, вы тот самый Максим Варченко? Хотя я и не любитель всех этих песенных телеконкурсов вроде «Песни года», но предновогодний выпуск смотрел, запомнил ваше лицо. Давайте пройдём в мой рабочий кабинет… Кофе будете? Даша, солнце, сделай нам кофе и принеси, пожалуйста, в мой кабинет.

Хороший кабинет, я бы от такого тоже не оказался. Не сказать, что большой, но всё здесь по уму, или, как модно было говорить на рубеже веков в моей истории – по фэншую. У окна – раритетный, массивный стол на крепких ножках из морёного дуба. Аркадий Львович уселся за стол в хозяйское, обтянутое коричневой кожей кресло, мне было предложено чуть менее претенциозное, но весьма удобное кресло. В ожидании кофе Аркадий Львович принялся вытягивать из меня своего рода анкетные данные. Выяснил, откуда я прибыл, что сейчас моя девушка поступает в МГУ, а я её поддерживаю морально, что являюсь авторов ТЕХ САМЫХ книг, и автором ТЕХ САМЫХ песен, что занимаюсь боксом, и поразился разносторонности моих увлечений, которые к тому же приносят, как он выразился, неплохой доход. О себе же Аркадий Львович предпочитал не распространяться, видимо, это было продиктовано особенностями его профессиональной деятельности.

– Ваш кофе!

Симпатичная Даша поставила перед нами на стол поднос с чашками кофе, молочником со сливками и вазочкой с сахаром. Закусывать мы, я так понимаю, не собирались, может быть и правильно, так как предстоял деловой разговор. Бросив взгляд вслед туго обтянутой джинсами попе Дарьи, я со вздохом бросил в чашку пару кусочков рафинада. Аркадий Львович, видимо, заметил мой взгляд и с усмешкой спросил:

– Нравится?

– Хм, в целом вполне ничего… Аркадий Львович, – начал я, помешивая ложечкой сахар, – меня действительно интересует вариант с кооперативной квартирой. Однако в этом вопросе я полный профан, и мне хотелось бы услышать цены на кооперативную жилплощадь и каковы условия приобретения?

– Для начала хотелось бы выяснить, это чисто эмпирический или предметный интерес?

– Предметный, деньги есть. Не здесь, конечно, дома, в Пензе, на сберкнижках мамы. Хотя и с собой кое-что имеется, – добавил я, вспомнил о деньгах Ротару.

– Нисколько не сомневаюсь, в СССР легально на песнях можно неплохие суммы поднимать… Однако моё время стоит денег, я бесплатно, уж извините, никого не консультирую, даже если это известные композиторы.

Ишь ты, жук какой! Видно, снова придётся раскошелиться, интересно только, на какую сумму?

Час времени моего собеседника стоил пятнадцать рублей. Ни десять минут, ни полчаса – брал он ровно за час. Если консультация длилась час десять – уже тридцать рублей. Я потянулся было за кошельком, но Аркадий Львович качнул головой – все расчёты потом.

Допив свой кофе, он отставил чашку в сторону и протёр губы ажурной салфеткой из салфетницы. Немного подумав, я последовал его примеру, так как тоже расправился со своим кофе.

– Имел я дела и с творческой интеллигенцией, с заслуженными и народными артистами. И даже, не поверите, с одним полковником Комитета госбезопасности… Итак, вас интересует вариант с приобретением кооперативной квартиры? Другие варианты вроде обмена Пензы на Москву не подходят? А то можно было бы и это устроить, естественно, за советующее вознаграждение… Что именно хотите приобрести?

– «Двушку» или «трёшку», – самонадеянно заявил я. – Не на самой окраине. И точно не панельный дом. И не выше третьего этажа. И чтобы пол был паркетным или покрыт немецким линолеумом, а в ванной лежала керамическая плитка. Не откажусь от встроенной кухни. И чтобы соседи были приличными, не какая-нибудь пьянь.

– Ого! Это всё или ещё будут пожелания?

– Возможно и будут. Главное – было бы из чего выбирать.

– Имея деньги, можно рассчитывать на исполнение любых желаний. Что ж, давайте сначала я проведу для вас небольшой экскурс в политику жилищного и кооперативного строительства в частности, раз уж вы готовы оплатить моё время.

Устроившись в мягком кресле поудобнее и закинув ногу на ногу, я приготовился слушать. Аркадий Львович начал с общих моментов. Упомянул, что для получения кооперативной квартиры претендент должен стоять на учёте по улучшению жилищных условий. Но если для постановки на очередь на государственную, бесплатную квартиру, на члена семьи должно было приходиться менее 4.5 кв. м. жилой площади, то для кооперативной квартиры условия были мягче: менее 6.5 м² на человека. Жилой площадью считались только комнаты, исключая кухню и подсобные помещения.

Я кивал, стоически выслушивая лекцию собеседника, в нетерпении ожидая, когда он перейдёт к сути интересующего меня вопроса. Аркадий Львович тем временем посвящал меня в тайны заселения в кооперативную квартиру.

– При получении государственной квартиры на члена семьи предоставляется 9 м² на человека и соблюдается правило, что разнополые дети не должны жить в одной комнате, то есть семья с двумя разнополыми детьми получает трехкомнатную квартиру жилой площадью в пределах 70 м², с детьми одного пола – двухкомнатную в пределах 40 м².

А вот при покупке кооперативной квартиры семья может более свободно выбрать себе жилую площадь, обосновав необходимость иметь более просторную квартиру дополнительными правами: например, кандидаты наук, члены разных творческих союзов – в том числе и писатели с композиторами – по закону имеют право на 10 м² жилой площади или отдельную комнату сверх установленных норм. В это число входит и партийная номенклатура. То есть человеку нужен в квартире рабочий кабинет, и он имеет полное на это право.

– А я вот тоже член Союза писателей, и без пяти минут член Союза композиторов, значит, имею право на дополнительную комнату?

– Всё верно, но я вас слегка разочарую – без московской прописки вам никто не позволит приобрести жилплощадь в столице.

– Какой-то замкнутый круг, – грустно усмехнулся я. – Нет прописки – нет квартиры, нет квартиры – нет прописки… Но эта проблема ведь решаема?

– Конечно, решаема, можно вас прописать к какой-нибудь бабуле за вполне приемлемую сумму, она укажет, что вы её пятиюродный внучатый племянник. В паспортном столе у меня всё схвачено. У меня несколько таких сговорчивых бабушек на примете есть. Там, правда, по большей части хибары такие, что я туда стараюсь лишний раз носа не казать, но и вам-то с этими бабушками не жить, верно? Всего лишь штампик в паспорте, а после этого сразу же купите квартиру и в неё вселитесь. А вам сколько лет? Семнадцать? Хм… Тогда можно прописать кого-то из родителей, предварительно выписавшись из пензенской квартиры, а он уже и вас пропишет. Впрочем, это уже детали, и также вполне решаемые. Но я вам скажу, что на деле продать кооперативную квартиру в Москве не так просто: преимущественное право выкупа имеют члены кооператива. Впрочем, деньги решают многое, если не всё.

– И что по ценам?

– Что по ценам, – повторил за мной Аркадий Львович. – По ценам у нас вырисовывается следующая ситуация. Начнём с прописки. Она будет стоить пять тысяч… Да-да, такой тариф, и не только от меня это зависит. Снижу цену – у некоторых людей ко мне появятся вполне справедливые вопросы.

– Картельный сговор, – понимающе улыбнулся я.

– Ну можно и так сказать, – ответил улыбкой Аркадий Львович.

А ведь я и сам недавно так же рассуждал, сдирая с Ротару её несчастные две тысячи. Как же, нельзя опускать планку, некоторые, типа той же Пугачёвой, не поймут. Увы, даже в СССР очень многое, если не всё, решают деньги. Человеческая натура везде одинакова, что в Африке, что в Австралии, что в США, что в СССР. Лишь только помещённая в разные социальные среды, она ведёт себя соответствующим образом, подстраиваясь под поведенческое настроение общества. Понятно, воспитание играет большую роль, но в каждом из нас генетически заложена тяга к личному благополучию и благополучию своих близких, и оно, к сожалению, по большей части достигается за счёт финансовых вливаний.

– Что касается цен на сами квартиры, – продолжил маклер, – то начнём с малого. Бибирево я вам не предлагаю, возьмём районы поближе к Садовому кольцу. За 3–3,5 тысячи рублей есть варианты с однокомнатной квартирой в 9-этажном панельном доме в Печатниках. Печатники не так уж и далеко от центра, в том районе сейчас строится много кооперативных домов, жильё в которых покупают сотрудники торговли и люди, вернувшиеся с заработков из северных регионов. В кирпичной новостройке та же однушка обойдётся в 5 тысяч. Двухкомнатную квартиру в панельном можно сейчас приобрести за 5,5–6 тысяч, в кирпичном – за 7–8. Трехкомнатная квартира в этих домах стоит соответственно порядка 8 и 10–12 тысяч. В Измайлово – а оно ещё ближе к Садовому кольцу – в районе метро «Щелковская» или «Первомайская», аналогичные варианты, и район, кстати, лично мне нравится: тихий и достаточной зелёный. Сиреневый и Измайловский бульвары, Измайловский парк в шаговой доступности. К примеру, есть вариант, при котором пешком до метро «Щелковская» минут пять неспешного хода. До «Площади Революции» ехать 20 минут, потом до МГУ пешком минут 10. Это я к тому, что через сорок минут ваша девушка будет уже в университете. По московским меркам всё очень близко. Плюс развитая инфраструктура. Трёхкомнатная квартира в новом кирпичном доме обойдётся от 10 тысяч.

– А ещё ближе к центру есть что-нибудь?

– Дело в том, что кооперативные дома в центре строятся крайне редко, и квартиры в них стоят… Скажем так, у вас есть пятьдесят тысяч? И это не считая моей доли, ведь я за свои услуги беру треть от общей суммы сделки.

Нехило берёт… Хотя откуда бы тогда взяться вот этой шикарной квартире в центре столицы с двойной дверью, внешняя из которых явно бронированная? Откуда взяться такой обстановке в квартире, стоимость которой исчисляется наверняка тысячами рублей? Я даже не уверен, что картина на стене за креслом маклера, принадлежащая кисти художника явно фламандской школы, является копией. Судя по покрытому мелкими трещинами холсту, это вполне может быть и оригинал.

– На вашем месте я бы выбрал вариант с Измайлово, метро «Щелковская», – подытожил Аркадий Львович. – У меня там есть на примете трёхкомнатная квартира, и две двухкомнатные. Есть и однокомнатные, но я их вам не предлагаю. А вообще какими ресурсами вы располагаете?

Какими ресурсами? Так, у мамы на двух сберкнижках сейчас порядка двадцати пяти тысяч, плюс я срубил с Ротару две тысячи, плюс Алка подгонит пять или три в зависимости от успехов своего выступления в Сопоте, осталось ждать где-то месяц. На «трёшку» в центре и впрямь не хватит, это даже не считая пяти тысяч за прописку и солидных отступных маклеру. Но на трёхкомнатную в Измайлово, куда он меня почему-то упорно сватает, должно хватить.

Будет ли против покупки кооперативной квартиры мама? Думаю, что нет. Во-первых, она прекрасно знает, кто эти деньги заработал и не раз мне говорила, что я могу тратить их по своему усмотрению. А во-вторых, приобретение хорошей квартиры в Москве – неплохое вложение денег. К тому же мы с ней этот вопрос уже как-то обсуждали, и она о подобной перспективе отзывалась в целом положительно. Конечно, мне ещё предстоит учиться целый курс, и выписываться из пензенской квартиры в целом преждевременно. Мама тоже пока никуда переезжать не собирается, она так и говорила, мол, вы с Ингой молодые, перебирайтесь в Москву, тем более твоя девушка в МГУ собралась поступать. А если будет квартира – то и работу найдёте. Я, по словам мамы, вообще могу сидеть дома, писать книги и сочинять песни.

Я так и сказал Аркадию Львовичу, что в центре, конечно, кооперативную не потяну, но в Измайлово готов съездить, поглядеть предлагаемые варианты. Он предложил на следующий день с утра, но я сказал, что утром сопровождаю свою девушку на предпоследний экзамен, а вот ближе к полудню готов буду проследовать к намеченной цели. А может быть, и моя девушка составит нам компанию, посмотрим, какое у неё будет настроение. О том, что в случае её плохого настроения мой «побег» с маклером будет воспринят как предательство, я старался не думать. На прощание мы обменялись телефонами, и как только я буду завтра готов ехать – сразу его наберу.

Вернувшись домой, я вкратце отчитался Инге о поездке к маклеру, она в общем-то была не против завтра съездить со мной и Аркадием Львовичем в Измайлово, посмотреть наше возможное, как я сказал, семейное гнёздышко, вызвав на её лице мечтательную улыбку.

Потом кинул в сумку спортивную форму, поцеловал Ингу и отправился на тренировку. Поработал на славу, к тому же ещё и в качественном спарринге. В клуб заглянул бывший воспитанник Белова – рослый парень Лёха, весной демобилизовавшийся из ВДВ и решивший попробовать восстановить былые навыки. Саныч меня ему представил как чемпиона Европы и СССР, так что к спаррингу со мной парень подошёл со всей ответственностью. Соперник оказался крепким орешком, но в итоге после моего излюбленного левой в печень Белов остановил поединок, и мы отправились в душ.

Душевая была рассчитана как раз на двоих, и пока смывали с себя пот, Лёха рассказал немного о себе. Сам он москвич, как и мама, а отец его строитель, приехал в столицу из Тюмени, познакомился с будущей мамой Алексея и остался в Москве. С 14 лет Лёха занимался у Саныча, закончил строительный техникум, но служить отправился не в стройбат, а в десантуру – помогли физические данные и занятия боксом. Служба ему понравилась, была даже мысль остаться на сверхсрочную, но девушка, ждавшая его на «гражданке», заявила, либо она – либо армия. Самое смешное, что через два месяца после дембеля они с ней расстались. Сейчас Лёха работает в том же стройтресте, где и его отец, в данным момент они вместе строят высотный дом в Кунцево. Только батя прораб, а он простой каменщик.

По пути домой мой взгляд наткнулся на афишную тумбу. Помимо прочего театр имени Ленинского комсомола предлагал посетить чрезвычайно модную рок-оперу Алексея Рыбникова и Павла Грушко «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты». Самого Хоакина играет Александр Абдулов, Смерть и Главу рейнджеров – Николай Караченцов. Плюс две неизвестные мне актрисы Любовь Матюшина и Людмила Солоденко.

А что, может, устроить Инге культурную программу? Во время совместного ужина закинул удочку, что неплохо было бы, раз уж мы в Москве, сходить на знаменитую рок-оперу.

– В субботу сходим?

– Да хоть в субботу, – подтвердил я.

– А если билеты не получится достать? А то я слышала, что билеты раскупают чуть не за месяц.

– Нет ничего невозможного.

Я хотел добавить, что нет ничего невозможного, когда у тебя тугой кошелёк, но вслух этого не сказал.

Утром по уже отработанной схеме терпеливо дожидался Ингу с экзамена.

– Ну как? – спросил я, когда вместе с остальными абитуриентами, почти исключительно девушками, она вышла из аудитории.

– Ой, мне кажется, я нормально ответила. Во всяком случае по сравнению с другими… Мы как, едем квартиру смотреть?

– Сейчас дойду до будки, позвоню этому Аркадию Львовичу.

Маклер подъехал минут через двадцать на белой «Волге». С виду обычный ГАЗ-24, а внутри салон обтянут натуральной кожей. Из магнитолы доносился нежный баритон Джо Дассена, певшего про любовь и Елисейские поля[9], а Аркадий Львович, положив правую руку на руль, в левой держал сигарету, стряхивая пепел через приспущенное стекло.

– Симпатичная у вас подруга, Максим, – сказал он, когда мы только тронулись. – Как зовут вашу девушку?

– Инга, – опередив меня, представилась моя возлюбленная.

– Очень приятно, а меня Аркадий Львович. Максим рассказывал мне вчера, что вы поступаете на факультет журналистики.

– Пытаюсь, – вздохнула она. – Пока четырнадцать баллов из пятнадцати возможных. Сегодня литературу устно сдавали, а в пятницу ещё английский язык.

– Уверен, всё у вас получится… Кстати, вы не курите? Могу угостить.

Вот же старый ловелас! Мало ему Даши своей, ещё и к Инге теперь клинья подбивает?

– Нет, спасибо, я даже не пробовала.

– Серьёзно? Обычно к восемнадцати годам все делают хотя бы одну затяжку, даже самые воспитанные девочки. Может быть, жевательную резинку? У меня хорошая, американская.

– Спасибо, не откажусь.

Ну Инга… Знает же, что у меня этой жвачки навалом, нет, нужно было обязательно соглашаться на предложение маклера. Ладно-ладно, я тебе ещё припомню!

Сначала ехали по Садовому кольцу, потом свернули на Комсомольскую площадь к трём вокзалам, затем по Красносельской улице, миновали Сокольники, Стромынку, Преображенскую площадь, Большую Черкизовскую, оставив слева стадион «Локомотив», Щелковское шоссе, свернули направо на 5-ю Парковую, проехали метров сто, и наконец Аркадий Львович остановил машину.

– А вон и наши кооперативные дома числом ровно четыре, – прокомментировал маклер, показывая в нужном направлении зажатой в пальцах сигаретой.

– Пятиэтажные? – невольно скривился я.

– С виду, может, и неказистые, зато кирпич, и при этом каждый дом оборудован лифтом и мусоропроводом, а живут в них по большей части мидовские работники.

– В смысле мидовские? Послы, что ли?

– Почему сразу послы? Послы вообще в зарубежных посольствах живут, а здесь – чиновники средней руки Министерства иностранных дел (хотя есть один замминистра), и разного рода обслуга типа поваров и врачей. Вон в том доме как раз на третьем этаже, как вы и мечтали, один врач очень хочет избавиться от трёхкомнатной квартиры.

– С чего бы это?

– А он в Израиль собрался со всем семейством. Зачем ему квартира в Москве?

Я тут же вспомнил Фрумкина. Правда, я фарцовщика не расспрашивал, правда ли он планирует свалить на Землю обетованную, но в принципе словам бандитов мог доверять. А тут ещё один потенциальный беглец.

– И сколько просит?

– Десять тысяч. Говорит, своё бы вернуть… Ну не знаю, это его цена.

– Если что, торговаться будем? Или вам невыгодно терять свою долю?

– Вы прямо в корень зрите, Максим, – усмехнулся он. – Хотя сотней больше – сотней меньше… По большому счёту свою тысячу я всегда заработаю.

Инга сидела тихо, я ей, впрочем, ещё вчера сказал, что маклер берёт за свои услуги треть от суммы сделки. Если мы решимся покупать квартиру у того самого врача, то с долей Аркадия Львовича и пропиской всё это удовольствие влетит нам тысяч в двадцать. Денег хватит, но суммы, конечно, по нынешним временам заоблачные.

– Пока не продаст – не уедет, и в поликлинике МИДа всё ещё работает, там он никому о своём решении не сообщает, – продолжал меж тем маклер. – Знают только доверенные люди и я, так как именно меня Григорий Осипович попросил решить этот вопрос.

Тоже, думаю, за определённую мзду, этот старичок наверняка успевает брать с двух рук, с каждого из клиентов по доле.

– Григорий Осипович специально отпросился сегодня с работы, чтобы показать своим хоромы. То есть какую причину он на работе придумал, я не знаю, но по моей просьбе он сегодня дома. Ну что, идём смотреть?

Третий подъезд, на первом этаже ряд аккуратных почтовых ящиков. На третий решили идти пешком, чтобы мы смогли убедиться, что лестничные пролёты опрятны и не загажены. А вот и квартира № 37 с оббитой коричневым дерматином в ромбик дверью. Когда дверь открылась, оказалось, что и внутри она обтянута чем-то вроде бархата. Григорий Осипович внешне оказался типичным представителем своей нации. Грустные чёрные глаза под густыми, с проседью бровями, оттопыренные уши с большими мочками, мясистый, каплевидный нос, пухлые губы… Да ещё, как выяснилось при разговоре, он слегка грассирует.

В квартире кроме Григория Осиповича никого из домашних не было. Осмотр квартиры для нас устроил Аркадий Львович, не давая хозяину и рта раскрыть. Я же для себя запоминал планировку и детали отделки. При входе небольшая прихожая, налево коридор на кухню, в середине коридора раздельный санузел с импортной сантехникой. Кухня восемь квадратных метров, плита газовая, и это меня порадовало – не очень я любил электрические. По коридору прямо от прихожей слева гостиная площадью 15 «квадратов», дальше по коридору до конца справа и слева комнаты по одиннадцать метров. Коридор заканчивался небольшим чуланчиком, навскидку метра полтора-два. Пол выложен паркетом, так, как я и хотел, а в санузле и кухне – финской керамической плиткой. Имелся стационарный телефон… Хотя других в это время и не было.

– Ну как вам, нравится? – закончив экскурсию, поинтересовался Аркадий Львович.

– Меня всё устраивает, – честно признался я и повернулся к Инге. – А ты как, дорогая?

– И мне нравится…

– Прекрасно! – потёр ладони маклер. – Григорий Осипович, так что насчёт цены?

– Как и договаривались, десять тысяч.

Глазки его забегали, и маклер, как мне показалось, чисто ради проформы спросил:

– Может, уступите молодым людям тысчонку?

Тот тут же принялся заламывать руки, рассказывая, что всего лишь хочет вернуть своё, а никоим образом не нажиться на этом юноше и его родителях, которые, видимо, и собираются за него платить. Я едва сдержал улыбку при виде этого театра одного актёра. Можно, думаю, спокойно поднять документы, в которых чёрным по белому написано, во сколько ему обошлась квартира. Где они лежат? Ну, наверное, в каком-нибудь правлении, наверняка ведь всплывут во время оформления сделки.

Далее Григорий Осипович упомянул, что рядом школа, и даже показал её с балкона, что всего в сотне метрах детсад, при этом многозначительно взглянув на Ингу, что до метро пешком всего ничего, что рядом много магазинов как продовольственных, так и хозяйственных. Ну и «Первомайский» универмаг в 15 минутах ходьбы.

– А также автовокзал, с которого приезжие все в магазинах раскупают, – добавил я ложку дёгтя.

– Вроде бы в продуктовых сейчас поменьше приезжих, – парировал обладатель квартиры. – Хотя в «Первомайский», да, случаются очереди, если что-то совсем уж дефицитное выкинут… Но я вам предлагаю так же приобрести гараж возле дома. Вон он, смотрите.

Григорий Осипович показал пальцем с балкона куда-то вниз и влево. Там перпендикулярно дороге стояли гаражи, кирпичные с железными воротами. Я насчитал шесть секций по восемь гаражей.

– Гараж тоже относится к кооперативу, я вам могу продать отдельно всего за две тысячи. Если не хотите – у меня его с руками оторвут.

– Две тысячи? А за полторы отдадите?

Я видел на лице врача борьбу эмоций, в итоге он махнул рукой:

– А, ладно, давайте за полторы. Итого вместе с квартирой выйдет одиннадцать пятьсот. А знаете что… У нас же за городом по Щелковскому шоссе в районе поселка «Юность» дачный кооператив от МИДа. Места изумительные, леса кругом, водоёмы…

– То есть, я так понимаю, у вас там имеется дача и вы предлагаете ещё и её мне приобрести?

– А почему нет? Двухэтажный коттедж на восьми сотках, электричество имеется, а газ планируют к Олимпиаде подвести. Вода централизованно подаётся, но в сезон. И всего-то за семь тысяч отдаю! Представьте, у вас будут квартира, гараж и дача – полный набор! Мы можем съездить на дачу. Не сегодня, конечно, у меня вечером важная встреча…

Я повернулся к Аркадию Львовичу. Тот верно истолковал мой взгляд.

– Как насчёт прокатиться завтра с утречка?

Я посмотрел на Ингу.

– В девять часов оценки за экзамен вывесят, хочется посмотреть и потом можно съездить. Да, Макс?

– Да, Инга, – кивнул я.

– Прекрасно, – потёр ладони маклер, – завтра к девяти подъеду к МГУ. А вы, Григорий Осипович, на своей доберётесь? Будете нас ждать на месте? Тогда объясните мне сейчас доходчиво, как найти вашу дачу.

Пока обладатель квартиры-дачи-гаража растолковывал схему проезда, я думал, каким образом, интересно, Григорий Осипович собрался распорядиться полученными деньгами? Обменять на доллары и набить ими плюшевого медвежонка? Впрочем, это его проблемы, меня же интересовало, чем закончатся торги, непосредственным участником которых я в данный момент оказался.

– Ну так что насчёт квартиры? – вывел меня из задумчивости голос Аркадия Львовича. – Десять тысяч вас устроят, Максим? Это не считая гаража и дачи, которые вам в случае покупки квартиры отойдут по хорошей цене.

Мне, честно говоря, было лень торговаться, и я поморщился, показывая маклеру, что фиг с ней, с этой тысячей, не будем устраивать спектакль.

– Ладно, десять так десять… Только предлагаю гараж сейчас глянуть, мало ли, а дачу завтра посмотрим.

– Замечательно! Как скоро мы сможем оформить сделку?

– Да, – поддакнул Григорий Осипович, которому, видимо, не терпелось отправиться на историческую родину.

Я пожал плечами:

– В общем-то, можно постараться провернуть всё до осени, до наступления учебного года. Мне-то ещё целый курс учиться в своём училище, а вот Инга, поступив в МГУ… А она обязательно поступит, – добавил я, улыбнувшись своей девушке. – Инга вполне могла бы перебраться сюда из съёмной квартиры. А уже через год, когда я приеду поступать в Литературный институт, мы с ней воссоединимся, надеюсь, окончательно и бесповоротно.

– Вы так уверены в своём семейном будущем? – с лёгкой долей иронии в голосе спросил Аркадий Львович. – Впрочем, все мы в юности свято верили в любовь до, так сказать, гроба… Хорошо, Максим, давайте определимся с датами.

Наверное, по-хорошему нужно было не спешить, посмотреть другие варианты, пообщаться с другими маклерами… Но я в этом плане всегда был немного пофигистом. Ну да, может быть где-то аналогичная квартира обошлась бы на тысячу, а то и две дешевле, однако сколько ещё я на этом потеряю времени и нервов… Оно мне надо? Деньги понадобятся – подкину Алке ещё парочку песен. Если она уже финансово не потянет – найдутся другие исполнители. Да вон тот же Кобзон! А то и вовсе найду дочку какого-нибудь подпольного миллионера и начну из неё лепить звезду. Правда, желательно, чтобы у неё имелся хоть какой голос, так как вечно петь под «фанеру» не получится. Смешно вспомнить, как та же Овсиенко на стадионе «Труд» в приснопамятном 1989-м году пела голосом Риты Суханкиной, и вдруг «фанера» отрубилась, после чего весь стадион услышал настоящий голос Тани Овсиенко.

– Я сегодня позвоню маме, скажу, что нашёл подходящий вариант. А 22-го августа я должен быть в Москве на приёмке фильма по моему сценарию, попрошу маму приехать со мной, ей, как моему законному представителю, видимо, и предстоит ставить все подписи на документах.

– То есть, как я и говорил, мы её будем прописывать как ответственного квартиросъёмщика?

– А это что-то сильно меняет?

– В общем-то не сильно, если ваша мама не против. С другой стороны, раз уж вам ещё не исполнилось восемнадцати, то у нас нет другого выхода. Однако я не гарантирую, что на эту квартиру до 22 августа не найдутся покупатели. Поэтому… Поэтому Григорий Осипович хотел бы получить предоплату. Хотя бы четверть всей суммы. В смысле, от всей суммы за квартиру.

А у меня помимо двух тысяч от Ротару ещё денег семьсот рублей – в Москву выезжал с тысячей. Как специально подгадал.

– Согласен, две пятьсот я заплачу как задаток, но тогда едем к нотариусу, всё проведём официально.

– Конечно, конечно! Прямо сейчас и поедем!

– Но сначала посмотрим гараж.

Гараж меня более чем удовлетворил, как и стоящие в ней синие «Жигули», правда, Григорий Осипович признался, что уже нашёл на них покупателя. На них он и отправился с нами к нотариусу, а мы с маклером – на съёмную квартиру, за деньгами, после чего тоже добрались до нотариальной конторы и оформили авансовый платёж.

Врач с моими деньгами уехал по своим делам, а Аркадий Львович уже в машине получил от меня тридцать рублей за потраченное на нас время.

– Значит, будем прописывать маму, – задумчиво пробормотал он. – Потом она пропишет вас и, возможно, вашу девушку, когда вы сыграете свадьбу. А вы её сыграете, да?

– Хотелось бы, – пожал я плечами, покосившись на сидевшую рядом Ингу.

– Что ж, пара из вас получится вполне. Я уже вижу вас в тёмном, приталенном костюме, а вашу девушку в прекрасном подвенечном платье… Так, куда вас подбросить, обратно домой?

– Мы вообще-то хотели в «Ленком» заехать, билеты взять на Хоакина Мурьету.

– Вот так просто заехать и взять?

– Думаете, не получится?

– В кассе билеты на спектакли «Ленкома» заканчиваются через час после начала продаж. А уж на эту рок-оперу и подавно.

– Значит, придётся брать у спекулянтов, – вздохнул я.

Аркадий Львович обернулся со своего переднего сиденья, и на его лице появилась хитрая ухмылка.

– Зачем же кормить спекулянтов, когда у меня в «Ленкоме» знакомый главный администратор? Слышали про Марка Варшавера?

А ведь что-то слышал, кажется, он в моём будущем уже был директором «Ленкома». А после смерти Марка Захарова, если не ошибаюсь, стал ещё и худруком. Впрочем, эту информацию маклеру я озвучивать не собирался.

– Марк только в этом году стал администратором театра, но мы уже с ним подружились, – продолжал Аркадий Львович. – Если я его попрошу насчёт пары билетов, думаю, не откажет. Заодно сами с ним познакомитесь, вам, как человеку, несмотря на возраст, уже достаточно известному, такие знакомства пойдут только на пользу.

Глава 8

Марк Борисович Варшавер оказался с виду ничем не примечательным мужчиной лет тридцати с небольшим. Одет, впрочем, с иголочки, этого не отнять, и костюмчик, такое ощущение, заграничный, а ещё взгляд выдаёт в нём крайне делового человека с железной хваткой.

Мы втроём удостоились чести быть принятыми в его рабочем кабинете. Обстановка попроще, нежели в домашнем кабинете Аркадия Львовича, но тоже достаточно уютно. Правда, сам хозяин начал почему-то извиняться за беспорядок, упирая на то, что недавно сюда переселился и никак не дойдут руки очистить кабинет от хлама, оставшегося после прежнего администратора.

– А что с ним? – нескромно поинтересовалась Инга.

Варшавер и маклер переглянулись, после чего администратор с улыбкой объяснил, что его предшественник по состоянию здоровья вышел на заслуженный отдых. Аркадий Львович тут же сменил тему, спросив про билеты. Понятно, похоже, имя прежнего администратора почему-то лишний раз старались не называть.

– Отчего же билеты, я выдам вам пригласительные, – сказал Варшавер. – Когда хотели бы прийти?

– Можно на субботу? – спросил я. – На афише я видел, что и в субботу Мурьету дают.

– Можно и на субботу, – выдвигая ящик стола, пробормотал администратор. – А вы, Аркадий Львович, не желаете с Дарьей посетить наш спектакль?

– Спасибо, Марк, как-нибудь в другой раз, у нас с Дашенькой на субботу другие планы.

– Это какие, если не секрет? – улыбнувшись краешком губ, приподнял тот бровь.

– Собираемся на дачу к знакомым в Ильинское, на природу. Шашлыки, купание… В общем, тоже своего рода культурный отдых. Может быть, через недельку в театр заглянем, если получится.

– Завидую, ох как я вам завидую, Аркадий Львович… Сам-то я уже и забыл, когда последний раз выбирался на природу. Работаю, не поверите, сутки напролёт… Вот, держите, два пригласительных в четвёртый ряд, правда, места крайние, но и оттуда всё прекрасно видно и слышно.

– Сколько я вам должен?

– Бросьте, Максим, это же пригласительные! Считайте подарком. Сегодня я вам помог, завтра вы мне… Да, вы пока молоды, но этот недостаток с годами проходит. Постепенно обрастёте связями, знакомствами, уверен, вас ждёт в столице большое будущее. Вы вообще собираетесь в Москву переезжать?

– Как раз сейчас занимаемся вопросом приобретения кооперативной квартиры, – опередил меня Аркадий Львович.

– А, теперь понимаю, почему они оказались в вашей компании, – понятливо улыбнулся главный администратор. – Если не секрет, в каком районе хотите купить жильё?

– В Измайлово приглядели, в мидовской пятиэтажке, – выдал неугомонный маклер. – Трёхкомнатную, уже задаток выплатили. Кстати, Марк Борисович, могу и вам посодействовать, у меня в тех домах есть ещё «трёшечка» и пара «двушек»…

– Аркадий Львович, спасибо, но меня моя квартира пока вполне устраивает. Но если что – буду иметь ввиду.

За предпоследний экзамен Инга получила «пятёрку», оставался ещё один, по английскому языку. Я набрал Аркадия Львовича, через полчаса мы уже садились в его «Волгу». Конечной точкой нашего маршрута был дачный посёлок «Воря», расположенный в 30 километрах по Щелковскому шоссе и названный, как мы узнали с Ингой позднее, в честь протекающей рядом речушки.

Минут десять спустя пересекли МКАД, первой встретившейся деревенькой оказалась Щитниково. С виду обычная деревенька: козы блеют, коровы мычат, куры бегают… В будущем, если не ошибаюсь, войдёт в состав подмосковной Балашихи.

Стёкла приспущены и приятный ветерок гуляет по салону. Дорога в два ряда, машин мало, в минуту две-три встретятся. Асфальтовое покрытие на уровне, подвеска у «Волги» мягкая, ехать одно удовольствие. Минуем ещё какое-то поселение, обращаю внимание, что и здесь, как в Щитниково, дома с заборами облагорожены.

– К Олимпиаде, что ли, готовятся? – спросил я маклера.

– Тут всегда был порядок. По этому шоссе большие шишки из Политбюро, иностранцы всякие ездят в Звёздный городок, приходится соответствовать.

Пересекли канал возле Рабочего посёлка.

– Вон, справа, видите строение? – спросил Аркадий Львович. – Это насосная станция, качает воду для Москвы, в том числе и для вашего Измайлово. Забыл вчера вам предложить воду из крана у Григория Осиповича попробовать, вам бы понравилась, не сравнить с водой в районах столицы, которые обслуживают другие насосные станции.

Пересекли мост через речку со странным названием Пехорка, минут пять спустя миновали деревню Медвежьи озёра. Сами озёра виднелись справа по ходу движения. А слева за большущим полем возвышались огромные тарелки. Как пояснил Аркадий Львович, там располагался объект космической связи.

– Излучение там, наверное, приличное, – заметил я.

– Так и населённых пунктов поблизости нет, самый ближний – как раз Медвежьи озёра, которые мы уже проехали.

Миновали поворот на Щелково, свернув правее к Чкаловскому. Какое-то время катили вдоль бетонного забора Чкаловского аэродрома. Остался позади железнодорожный переезд, на котором мы стояли минут пять, пропуская электричку. Проехали поворот на Звёздный городок, миновали мост через Клязьму. Я обратил внимание на комплекс зданий с высокой кирпичной трубой, из которой валил серый с какой-то жёлтой примесью дым.

– А это что такое?

– Это? Ах, это… Щелковский биокомбинат.

– А куда они сливают отходы?

– Да бог их знает, в Клязьму, наверное… Я думаю, там должны стоять очистные сооружения, как и на Щелковском химзаводе. Тем более до нашего посёлка ещё почти десять километров, я не думаю, что этот комбинат доставляет его жителям какие-то неудобства.

Ага, не думает он… А по мне, десять километров – нет ничего, тем более что дым из трубы стелется как раз в сторону дачного посёлка, куда мы держим путь.

– Направление, я так понимаю, не очень престижное? – снова спросил я.

– Согласен, но, с другой стороны, как говорится, меньше народу – больше кислороду. На трассе свободно, а дорога хорошая, грузовики её не разбивают.

Миновали дачный посёлок «Юность», справа, как подсказал маклер, высились корпуса принадлежащему МИДу санатория имени Горького. Проехали деревню Райки, оставив справа больничный комплекс МИД. После больницы пошли леса, и метров через двести мы свернули налево на второстепенную дорогу. Миновали еще одну речку, узенькую, больше похожую на ручей, под названием Любосеевка. Слева виднелось что-то вроде хутора, на опушке стоял дом и вокруг паслись коровы.

За полем поворот, справа промелькнули за деревьями два лесных озера. Въехали в деревню Топорково, проехали домов тридцать и… упёрлись в забор дачного посёлка.

– Приехали, – констатировал маклер.

Территория посёлка была обнесена оградой из сетки-рабицы. Сразу за указателем с надписью «д. п. „Воря“ обнаружился шлагбаум, за которым виднелась гравийная дорога. Слева высилась будка, выкрашенная уже облупившейся голубой краской. Справа в тени рябины стояли знакомые синие „Жигули“, из которых при нашем появлении выбрался Григорий Осипович.

– Василий Фёдорович, это ко мне, – крикнул он выглядывавшему из окна будки старику в фуражке со сломанным целлулоидным козырьком.

Я так понял, это местный сторож. Тот покинул свой „бункер“, неторопливо, с чувством собственного достоинства шествуя к шлагбауму.

Когда мы проехали под красно-белой жердиной, маклер притормозил, и мы выбрались из машины, чтобы поприветствовать Григория Осиповича.

– И на сегодня пришлось отпроситься, – сразу же заявил он с таким видом, словно бы ставил этот факт нам в вину. – Держитесь за мной, я поеду первым.

Дача нашего продавца обнаружилась в середине проулка, обнесённая достаточно крепким дощатым забором высотой метра два. Для въезда машины имелись ворота со встроенной калиткой. Когда заехали, про себя прикинул, что места хватит и для парковки второго авто.

По словам владельца дачи, она располагалась аж на 8 сотках. На первый взгляд можно согласиться.

Так, вижу кусты смородины, малины, облепиху, пяток яблонь и столько же вишнёвых деревьев. Яблоки ещё только наливались спелостью, а на вишнёвых деревьях некоторые ветви клонились вниз под тяжестью почему-то ещё неубранных потемневших ягод. Сразу за забором сзади дачи начинался густой лес.

– Там туалет, – показывает хозяин в сторону сарайчика. – Там вон летний дровяной душ, то есть топится дровами, как колонка. А вон там каптёрка для инструментов. Все грабли-лопаты я вам оставлю. А это беседка, тут можно и шашлычок жарить.

Сам же коттедж представлял собой даже не двух, а скорее полутораэтажную избу из кругляка, с оцинкованной ломаной крышей, из которой торчала труба. Причём второй этаж можно было назвать мансардой. Крыльцо вдоль фасада, дальше вход на террасу и в дом. На террасе плита (газовые баллоны на улице), длинный стол с шестью стульями, холодильник, кухонная мебель, мойка, сервант.

– На лето мойка подсоединена к центральному водопроводу, – поясняет Григорий Осипович. – А те берут воду из водонапорной башни в Топорково. В случае чего тут прямо за углом есть колонка – вода централизованно подаётся только в сезон, с мая по октябрь.

Дальше проходим в дом. Внутри стены отделаны вагонкой. Справа диван, у стены круглый стол, слева между окнами печка какой-то странной конструкции, больше похожая на изуродованную стиральную машинку.

– Печь „Булерьян“, – хлопая по круглому металлическому боку, не без гордости заявляет Григорий Осипович. – Они сейчас в Канаде популярны, а я купил у знакомого капитана дальнего плавания. Одной закладки берёзовых дров хватает на 8-10 часов тления, так что в холодное время года дом отапливается прекрасно. Если что, я вам покажу, как с ней управляться.

Справа ещё одна дверь, ведущая в небольшую комнату, где-то 2,5х5 метров, с двумя окнами. Вдоль стены кровать, справа при входе гардероб, комнату как бы разделяет стенка в виде антресолей с книгами. Возвращаемся в гостиную, по „ломаной“ лестнице поднимаемся на второй этаж. Слева и справа по комнате, метров по 15 квадратных, в каждой гардероб, комод, кровать с прикреплённым над ней бра.

По ходу дела выяснилось, что свет здесь имеется, а вот газа пока нет, но вроде как обещают или в этом, или в следующем году провести, посёлок стоит на газификацию первым в очереди.

– А как сюда без машины добираться? – спрашиваю я Григория Осиповича.

– Да очень просто! Со Щелковского автовокзала где-то раз в час ходит 321-й автобус. Ехать минут 40. Ну тут от переезда зависит возле Чкаловского. Остановка рядом с озёрами. А там пешочком минут 20 через деревню. Конечная остановка – совхоз „Орловский“. Он к какому-то военному ведомству относится. Там свой магазин небольшой есть: молоко, творог, сыр… Только разбирают всё быстро. Там, кстати, река Воря протекает, в честь которой наш посёлок, собственно, и назвали. Красивые места… Можно и на монинской электричке с Ярославского вокзала до платформы Чкаловская минут за 40 доехать. А там местные бомбилы за полтора рубля прямо до ворот посёлка довезут. Там ещё автобус ходит до „Орловского“, но как часто – не скажу, ни разу не пользовался. Зимой, кстати, дорогу и по деревне, и по посёлку трактор проходит, и доехать на машине несложно. У нас часто соседи с детьми приезжают на лыжах покататься в новогодние праздники, да и в выходные.

Вообще, по словам продавца, места здесь изумительные. Лес огромный, грибов и ягод видимо-невидимо, по осени опята машинами вывозят. Лесные озёра рядом. Вода хоть и торфяная, но чистая, народ там с удовольствием купается. Только надо осторожно, потому как то озеро, что ближе к дороге – глубокое и ключи со дна бьют.

– Вы, кстати, не рыбак? Жаль… Я тоже не рыбак, но местные говорят, в этих озёрах полно щуки, окуня, карася… Одним словом, не рыбалка, а праздник!

Когда же дело дошло до торгов, я не без ехидства спросил у Григория Осиповича:

– И это вы называете двухэтажных коттеджем? Вот честно – изба избой, и не в два этажа, а в полтора.

Продавец было погрустнел, но тут же оживился.

– Ну, наверное, называть этот дом коттеджем не совсем корректно, в этом плане я согласен… Но! Он построен из добротного зимнего кругляка! Если вам это что-то вообще говорит… Сруб рубили под Муромом, а тут уже собирали. Мне он случайно достался, один знакомый себе заказывал, но так сложились обстоятельства, что ему оказалось не до сруба. Так он мне и перепал. И заметьте, внутри отделано все вагонкой! Финской, замечу, вагонкой! А фундамент! Не просто столбики какие-то, а отличный ленточный фундамент! Прошлая зима на что уж суровая была, так нигде не лопнул, не поднялся…

– А с местными как отношения?

– В смысле?

– В том смысле, что на зиму всё из дома увозите? Вплоть до вилок и ложек?

– Вы знаете, в первый год такое было. Стали разбираться, это не деревенские оказались. Хотя кто знает… Но на зиму сторожа нанимаем, с собакой. Вроде бы и поспокойней стало. Впрочем, сосед – у него дача с самого края посёлка – жаловался, что из сарая какой-то инструмент у него похитили. Вот тут через лес тоже два кооператива – „Заря“ и „Воря-2“ от „Орловского“ совхоза. Они прямо в самом лесу располагаются. Так у них таки да… Под чистую порой дома обворовывают. Да ладно если бы просто воровали… Мне тут знакомый из „Зари“ рассказывал, что двери снесли, всё в комнатах вверх дном и на стол, извиняюсь, нагадили. Вот им приходится все подчистую вывозить.

– Да-а, весело, смотрю, у вас тут бывает… Кстати, по пути сюда нам попался биокомбинат, причём ветер гнал дым из заводской трубы в эту сторону. А в самом Щелково ещё и химзавод, Отходы ведь наверняка в Клязьму спускают. Тут небось вся округа тяжёлыми металлами или ещё какими-нибудь ядохимикатами отравлена.

– Да кто вам сказал, что отравлена?! Если бы была отравлена – мы бы в жизни здесь дачу не построили!

Упомянул Григорий Осипович и про тот хутор, что попался нам возле Любосеевки. Мол, там они регулярно покупают парное молоко чуть ли не даром, так что ещё один небольшой, но плюс покупки дачи.

– Инга, а ты что обо всём этом думаешь? – спросил я свою девушку.

Та в это время как ни в чём ни бывало, словно бы это уже наш участок, срывала чёрную смородину и одну за другой отправляла ягодки в рот.

– Мне нравится, – сказала она, прервав своё занятие и мечтательно вздохнула. – Воздух какой чистый… Я бы тут всё лето жила.

– Вот видите, – оживился Григорий Осипович, – вашей девушке эта дача по вкусу… Кушайте, кушайте, в смородине много витаминов.

В общем, торговались минут двадцать, в итоге я сумел сбить с первоначальной цены две тысячи, и мы ударили по рукам на пяти. Ну а как не поторговаться, пара тысяч не лишние, в хозяйстве пригодятся. Я, может, эти деньги использую на облагораживание территории, вот возьму – и бассейн построю! Хотя зачем, если рядом два озера? Разве что крытый, на зиму… Хотя блажь всё это, и без бассейна тут хорошо.

– Чуть не забыл… А как дачу оформлять будем?

Оказалось, с этим никаких проблем, просто оформляем у нотариуса договор купли-продажи. Естественно, подпись жены продавца тоже должна стоять под документом. Но это для себя. Потом идём к председателю дачного кооператива, а тот из журнала вычеркивает одну фамилию и вписывает другую. Лепота!

Григорий Осипович остался на даче, сказал, что у них на сегодняшний вечер запланировано общее собрание дачного товарищества, где он обязан присутствовать. Так что и в обратный путь мы отправились в гордом одиночестве. По дороге попали под сильный ливень, дорогу покрыл слой воды, иногда казалось, что мы просто плывём, как по реке. Но на подъезде к Москве ливень закончился так же неожиданно, как и начался.

– Ой, гляди, радуга! – ткнула меня локтем в бок Инга, показывая пальцем в сторону леса.

И впрямь радуга, перекинулась через лес разноцветной подковой на фоне лазурного неба… Эх, жаль, не изобрели ещё всех этих айфонов с крутыми камерами, сейчас бы достал, раз – и запилил в Инстаграм, собирай потом лайки. Правда, к старости я не был большим любителем соцсетей, но почему бы и не помечтать?

В Москве Аркадий Львович высадил нас у Преображенской площади рядом с одноимённой станцией метро. Пять остановок – и мы у переговорного пункта, располагавшегося возле почтамта на улице Кирова. Оттуда набрал маму, и дальше рассказал, что не только собрался приобрести в столице кооперативную квартиру, гараж и дачу, но и успел заплатить задаток.

– Ты извини, что сразу с тобой не посоветовался, всё как-то спонтанно получилось, – покаялся я. – Тем более мне рано или поздно всё равно придётся перебираться в Москву.

Но мама меня утешила, мол, всё правильно сделал, раз есть такая возможность – грех ею не воспользоваться. А деньги не должны лежать мёртвым грузом. Это она мои слова повторила, я ей не раз говорил, что деньги должны работать. Такой вот я, блин, продуманный.

Утром в субботу мы первым делом двинули в МГУ. Несмотря на мои заверения, что она могла сдать только на высший балл, Ингу буквально трясло от страха. Она была уверена, что вторая четвёрка, не говоря уже о тройке, поставит жирный крест на её планах стать журналистом. К вывешенному на стене табелю, у которого уже толпились абитуриенты, она подходила на негнущихся ногах. В этот момент в нашу сторону обернулась рослая, конопатая девица с заплетёнными в две длинные косы волосами и расплылась в улыбке:

– Инга, поздравляю, сдала на „отлично“. И меня можешь поздравить, у меня такая же оценка.

И правда „пятёрка“. Инга облегченно выдохнула, но тут же заметила, что ещё неизвестно, какой проходной балл, и та четвёрка по русскому языку может лишить её надежды на поступление. Завтра, в воскресенье, вывесят списки поступивших, и всё станет окончательно ясно, так что нам ещё волноваться целые сутки. Но всё равно она с ближайшего переговорного пункта на улице Огарёва позвонила домой, порадовала маму с папой.

Инга немного развеялась, сходив со мной вечером на рок-оперу в „Ленком“. Правда, едва мы покинули МГУ, она тут же вспомнила, что не захватила из Пензы ни нормального платья, ни туфлей, достойных похода в театр. Мол, кто же знал?! Я было заикнулся, что и в джинсах нас пустят, но Инга так грустно вздохнула, что, недолго думая, я предложил отправиться в ЦУМ или ГУМ. Она тут же часто-часто заморгала, едва не пустив слезу от счастья.

Однако в „лучших магазинах страны“ ничего достойного обнаружить не удалось. Спасибо продавщице из отдела трикотажа ГУМа, которая, кстати, меня узнала. Она как бы между прочим обмолвилась, что если бы у нас имелись чеки, то в магазинах сети „Берёзка“ мы могли бы присмотреть для девушки вполне приличное импортное платье.

За чеками пришлось возвращаться домой, дурак я, сразу не сообразил их захватить. А их я из Пензы привёз все, что были – восемьсот пятьдесят. Ну а что, чего им пылиться, а тут всяко могли пригодиться. По совету продавщицы сразу же отправились в „Березку“ на Ферсмана, 6. И вот здесь нам реально повезло. Я купил Инге обалденное тёмно-синее с чёрным, переливающееся платье в пол, с довольно-таки смелым декольте, в которое заманчиво выглядывали верхние полушария прелестей Инги, приподнимавшихся благодаря бюстгальтеру с „косточками“. Следом взяли пару чёрных туфель на шпильке средней высоты. До кучи приобрели комплект французской бижутерии и французскую же сумочку из натуральной кожи, в которую, на мой взгляд, могли влезть только кошелёк и косметичка. Зато чёрный цвет сумочки подходил в тон платью и туфлям. Всё это обошлось мне в четыреста пятьдесят инвалютных рублей. Нехило в общем-то, но, с другой стороны, Инга, думаю, ещё не так скоро вырастет из платья и туфлей, и ещё не раз их примерит. Да и не жалко мне ничего для будущей жены. А когда собрались уходить, счастливая донельзя Инга обратила взгляд на мой прикид.

– Макс, это я, что же, буду как леди, а ты в джинсах и кроссовках?

У меня ещё оставалось четыре сотни рублей „Внешпосылторга“, и триста пятьдесят как раз ушли на очень удачно севший на меня бежевый итальянский костюм и коричневые ботинки из натуральной кожи. Вот только погладить его не помешало бы, подумал я, когда мы ехали домой. Утюг хозяйка съёмной квартиры нам оставила, так что Инга отгладила и своё платье, и мой костюм. Я до этого не помнил, чтобы Инга при мне что-то гладила, и был готов сам взяться за утюг. К счастью, оказалось, что этой бытовой техникой она владеет вполне приемлемо, прогладила, как и положено, через влажную марлю, которая тоже нашлась у хозяйки.

Успели перекусить, и я по телефону вызвал такси. Не в метро же спускаться в таких нарядах! Нужно ли говорить, что, когда мы, предъявив контролёрам билеты, неторопясь вплыли в фойе тетра имени Ленинского комсомола, взгляды едва ли не всех праздношатающихся устремились в нашу сторону. Да ещё и мою физиономию некоторые узнали, а одна девушка даже подошла ко мне за автографом. Причём расписаться пришлось на программке, других бумажек у неё, кроме билета, при себе не было. Но в этом тоже своего рода фишка, указывающая, на каком мероприятии произошла „судьбоносная“ встреча.

На эту рок-оперу я в той жизни так ни разу и не попал, разве что кусками в интернете смотрел. Однако, скажу вам, смотреть такое на экране монитора и вживую – две большие разницы.

Хоакин Мурьета в исполнении Абдулова был горяч, молод, страстен и почти безумен в любви к супруге и своему неродившемуся ребёнку. Его образ был пропитан духом свободы и отчаянной ненависти ко всему уродливому… Любовь Матюшина оказалась красивой, статной актрисой, Караченцов смотрелся бесподобно в роли главаря рейнджеров и до кучи ещё и Смерти… Самое активное участие в музыкальном спектакле принимал ансамбль „Аракс“, на сцене они появлялись одетыми то в рясы с капюшонами, как францисканские монахи, то в ковбойские наряды, то простыми крестьянами.

Для музыкального воплощения поэмы Алексей Рыбников гениально использовал музыку в стиле симфо-рок, форму, способную передать всю гамму чувств и накал страстей, разыгравшихся в Калифорнии в середине XIX века. Светлые силы ассоциировались с народной чилийской музыкой, со звучанием флейты и акустической гитары, темные силы – с шумным американским стилем кантри, с неистовством банджо, фортепьяно и ударных.

В финале вместе со всем залом мы аплодировали стоя. Казалось бы, меня, человека, прожившего относительно долгую жизнь и достаточно искушённого, трудно в этом времени чем-то удивить, но Рыбникову и его соратникам это удалось.

Домой возвращались под впечатлением от увиденного, сидя в такси, каждый из нас снова и снова переваривал увиденное и услышанное. Перед сном даже обошлось без интима – настолько нами овладели возвышенные чувства. К которым, правда, примешивалась и тревога за завтрашний вердикт приёмной комиссии.

И снова утром мы мчимся в МГУ, уже забыв о вчерашней рок-опере. Все мысли лишь о том, поступит Инга в МГУ или придётся возвращаться в Пензу несолоно хлебавши. Как же у нас отлегло от сердца, когда мы узнали, что Инга всё-таки поступила… И снова ей радостную новость первой сообщила та конопатая девица, что и вчера порадовала известием о пятёрке.

Дальше абитуриентам велели идти на общее собрание на факультет журналистки по адресу улица Моховая, дом 9, стр.1. Пешочком минут десять. Здесь в аудитории с ними общался декан факультета Ясен Засурский, а я терпеливо ждал, когда у будущих первокурсников закончится собрание.

Кстати, на её курсе всего пятеро парней, остальные – девицы разной степени привлекательности, среди которых, даже делая скидку на субъективность, я не видел достойных моей Инги. Ну разве что Наташа – местная, москвичка, сразу видно, порода. Ходит с задранным носом, на меня, зная, что я тот самый Варченко, тоже поглядывает свысока. У Инги выяснил, что эта Наташа – дочка первого секретаря одного из райкомов партии, она не то что этого не скрывает, даже напротив, то и дело упоминает как бы между делом, кто её папа.

Потом, по традиции заглянув на переговорный и сообщив родным приятную новость, отправились на вокзал за билетами. Вот только решили всё-таки ехать в Пензу не сегодня, а завтра, тем более что на сегодня в купейные билетов уже не было. А этим вечером я предложил Инге ещё раз выгулять наши крутые наряды посредством появления в ресторане. Денег у нас оставалось чуть больше ста рублей, из которых за два билета в купейный вагон я отдал 28 рублей. На кабак в любом случае должно хватить, включая возможную взятку швейцару.

Инга между делом успела позвонить тёте, которой, как и маме, звонила после каждого экзамена. Прикрыв трубку ладонью, повернулась ко мне:

– Тётя Оля обижается, что за две недели ни разу их не навестили, ни я одна, ни с тобой. Вечером, говорит, дядя Серёжа из дальневосточной командировки подъедет, может быть завтра смогли бы их навестить?

Понятно, значит, как я и предполагал, Козырев в Хабаровск с генсеком катался. Может и правда навестить их, что-нибудь новенькое из первых уст узнаю.

– Да ну можно, – говорю я. – Только надо завтра предварительно позвонить, предупредить, а то вдруг Сергей Борисович в командировке так устал, что ему будет не до гостей.

– Тёть Оль, мы, наверное, завтра к вам и заедем, – сказала она в трубку. – Ага… Ладно… Хорошо, позвоним.

В ресторане и впрямь без взятки и не обошлось, причём швейцар уже знакомого мне ресторана „Арагви“ попросил предъявить нас паспорта. Документы мы захватили, эта привычка у меня повсюду таскать паспорт ещё из моего 21 века, когда тебя могли просто так остановить на улице бравые полицейские и потребовать предъявить удостоверение личности, а в случае отсутствия оного задержать до выяснения личности. Я и Ингу приучил носить паспорт с собой, хотя она решительно не понимала, зачем это нужно. Сейчас же я вложил в свой паспорт червонец, который чудесным образом испарился, когда швейцар вернул нам документы обратно и с улыбкой предложил пройти внутрь, невзирая на то, что нам с Ингой по 17 лет.

И ведь паразит должен был меня помнить, именно он стоял на входе, когда мы сюда последний раз наведывались с Пугачёвой решать наши дела. А вот администратор не пытался делать вид, что не знает меня и не помнит, с улыбкой направился в нашу сторону.

– Максим, добрый вечер! Сегодня, смотрю, без Аллы Борисовны… Рад, что вы с вашей спутницей решили к нам заглянуть. Прекрасно выглядите! А у нас, кстати, сегодня Муслим Магомаев с друзьями отдыхают. Вон они за дальним столиком.

Я посмотрел в указанном направлении, и действительно, за прямоугольным столом узрел смеющегося чему-то Магомаева в небольшой компании незнакомых людей. Хотя его жену Тамару Синявскую, пожалуй, узнаю́. А ещё одну пару составляли немолодой, почти полностью лысый толстячок восточной наружности в смокинге и его, надо думать, спутница – по виду ровесница Синявской. В этот момент, словно бы почувствовав на себе мой взгляд, певец обернулся и, увидев меня, приветливо махнул рукой.

– Пойду поздороваюсь, – сказал я Инге.

– Я тоже.

Ну, тоже так тоже… Мы подошли к столику, я пожал руки мужчинам и обменялся улыбками с женщинами.

– Прекрасно выглядите, – слово в слово повторил Магомаев слова администратора. – Максим, как звать вашу девушку? Инга? Прекрасное имя… Только что пришли? Столик вам определили? Нет ещё? А может, к нам тогда? У нас как раз пара мест ещё есть.

Проинформированный администратор тут же подогнал к нам официанта, который записал не только наши с Ингой пожелания, но и был озадачен компанией Магомаева, которым потребовалось ещё вина и закусок. Вообще из спиртного здесь были только наполовину початая бутылка коньяка и уже опустошённая бутылка из-под вина. Они заказали ещё пару бутылок „Хванчкары“.

– Решили культурно отдохнуть? – глядя на меня, спросил Магомаев.

– Отмечаем поступление Инги на факультет журналистики.

– Ого, поздравляю! А мы встречу с моим дорогим другом Ильдаром Магомедовичем и его супругой отмечаем. Ильдар Магомедович в министерстве культуры Азербайджана работает, приехал в Москву по вопросу организации дней азербайджанской культуры… Что ж, предлагаю отметить успех твоей спутницы… Думаю, вино-то вам можно, Инга? А ты, Максим, коньяк употребляешь? По чуть-чуть? Ну давай по чуть-чуть.

Пригубили с мужчинами по рюмке, женщины предпочли красное вино.

– А что у тебя в плане музыки нового? – поинтересовался Магомаев, закусывая коньяк сочным персиком. – Я слышал, ты Пугачёвой очередной шлягер написал, с которым она собралась покорять Сопот?

– Быстро слухи расходятся, – усмехнулся я. – Да, было дело.

– И говорят, песня на французском. Ты и французский знаешь?

– Хм, ну не то что бы…

– Comment connais-tu le français?[10]

– Муслим, вы мне хотите устроить экзамен по французскому языку? – с кислой миной поинтересовался я.

– Шучу я, шучу, – с улыбкой похлопал он меня по плечу. – А ведь ты, помнится, ещё и Ротару песни писал, и Юре Богатикову… А для меня ничего не хочешь сочинить?

Вот ведь озадачил… Я тут же стал лихорадочно перебирать в памяти ещё не написанные другими композиторами песни, которые могли бы удовлетворить вкусу Магомаева.

Тут-то и всплыла „Памяти Карузо“, написанная примерно в середине 80-х итальянцем Лучо Далла. В оригинале просто „Caruso“. Правда, если мелодию я мог воспроизвести, то текста почти не помнил. Разве что куплет мог напеть, но и то приблизительно, а уж изобразить это в письменном виде точно выше моих сил.

Если память не изменяет, сюжет песни рассказывает о переживаниях Карузо, который перед смертью признаётся кому-то в любви. То ли девушке, то ли маме – это уже и у автора не спросишь, которой умер в 2012 году. То есть умрёт, а сейчас он, надеюсь, ещё и не приступал к сочинению этой вещи. Ну ладно, на русском я ещё могу сочинить что-то, а вот кому доверить литературный перевод на итальянский?

А может, вообще переводить не надо? И на русском сойдёт?.. Хотя, если рассчитывать на то, что песня должна стать международным хитом (а может и на Грэмми» ещё разочек замахнуться?), то текст должен быть на итальянском. Английский тоже не подходит, это же Карузо, гордость Италии! А на английском, даст Бог, мы ещё насочиняем.

Погоди-ка, сказал я себе, а подойдёт ли ещё голос Магомаева для этой песни? Из известных исполнителей, кто её пел, на память пришли Лучано Паваротти и Андреа Бочелли, а у них тенора, тогда как у Магомаева баритон. Да и написана песня, наверное, для тенора. Были ещё, правда, дуэты, типа Баскова с Кабалье, правда, Монтсеррат, такое ощущение, просто стебалась во время исполнения над своим юным партнёром. Но Басков тоже тенор, как ни крути.

А может быть, тоже предложить эту вещь исполнить дуэтом Магомаеву и его супруге? В конце концов, попытка не пытка. А там, глядишь, и настоящие тенора подключатся, зарубежные звёзды.

– Кхм, хм…

Деликатное покашливание Магомаева вывело меня из задумчивости.

– Если ли у меня что-нибудь для вас? А, пожалуй, что и есть. И возможно, не только для вас, но и для Тамары Ильиничны, можно попробовать исполнить песню дуэтом…

– Можно без отчества, – поправила меня Синявская. – Так что там у вас есть для нас с Муслимом?

– Вещь, которую я хотел бы посвятить величайшему тенору в истории Энрике Карузо.

– Ого, серьёзная задумка, – приподнял брови слегка захмелевший певец.

– Вот только пока есть мелодия, а текст желательно написать на итальянском языке, потому как Карузо всё-таки.

– Так ты что, и итальянский знаешь?!

– В том-то и дело, что не знаю. А вы не владеете? Вроде как в Италии когда-то стажировались…

– Владею, но не настолько, чтобы писать тексты для песен… Тамара, а у тебя как с этим? Тоже не очень? Знаешь что, – повернулся он ко мне, – есть у меня в Москве знакомая одна, вот она с итальянским на «ты». И не только с итальянским. Переводчиком работает в издательстве «Иностранная литература», большая любительница оперы, на этой почве мы с ней когда-то и познакомились. Если хочешь, могу свести.

– Было бы здорово… Правда, мы завтра вечером в Пензу возвращаемся. Но если поделитесь телефоном, то буду весьма признателен.

Он написал мне номер телефона переводчицы, а заодно и своего, гостиничного. К моему удивлению, Магомаев всё ещё не имел в Москве собственной квартиры, так что с Синявской они снимали номер-люкс в гостинице «Россия». В той самой «России», где два с лишним года назад случился страшный пожар, но после которого гостиница была оперативно восстановлена.

Когда мы собрались уходить, и я подозвал официанта, Магомаев заявил, чтобы наш счёт включили в общий, а он потом за всё заплатит. Как я ни протестовал, Муслим оставался непреклонен, напомнив об азербайджанском гостеприимстве и обещанной ему песне.

С переводчиком Нонной Иосифовной Моревой я созвонился на следующее утро. По словам Магомаева, женщине было уже за семьдесят, но она не только в здравом уме и твёрдой памяти, но ещё и ведёт активный образ жизни. В частности, пользуясь тем, что живёт рядом со стадионом «Торпедо», чуть ли не каждый вечер наматывает трусцой круги по его дорожкам.

– Перевести на итальянский? – переспросила Нонна Иосифовна. – Можно попробовать, но это будет стоить денег в зависимости от сложности перевода и объёма текста.

Ха, а бабулька-то ещё и деловой хваткой обладает! С другой стороны, я и сам собирался предложить ей какое-то вознаграждение, вот только не знал, какое, а она сама облегчила мне задачу.

– То есть я вам плачу гонорар уже по факту перевода?

– Совершенно верно, молодой человек. Так когда вы мне покажете свой вариант текста?

– Эээ… Видите ли, текста пока нет, и похоже, что я сочиню его уже по возвращении в Пензу. Всё-таки дело ответственное, хочется, чтобы и по музыке, и по стихам всё было выверено до мельчайших деталей.

– Согласна. Тогда будем держать связь по телефону. Мой номер у вас есть, так что как напишете – сразу звоните.

Только я положил трубку, как телефон зазвонил.

– Привет! Узнал?

– Ваш голос, Сергей Борисович, я всегда узнаю. А мы к вам в гости собирались, Инга хотела сейчас как раз позвонить, предупредить.

– Это правильно, молодцы, что хоть в последний день решили заглянуть, и я как раз удачно из поездки вернулся. Дай-ка Инге трубочку…

Через полтора часа с купленным в соседнем магазине тортом «Ленинградский» мы переступили порог двухкомнатной квартиры Козыревых, расположенной на пятом этаже типового блочного дома на улице Карла Маркса, она же будущая Старая Басманная улица. А может и не будущая, хотя я бы переименовал, как и ещё некоторые улицы, и не только в Москве.

Я-то думал, что приближённое лицо первого человека государства живёт в как минимум в трёхкомнатных хоромах в престижном доме, на одной лестничной площадке с каким-нибудь министром или генералом госбезопасности. Поэтому Инга, дабы не стеснять родственников, которые готовы были принять племянницу хоть на время поступления, хоть даже на всё время обучения, предпочла съёмную квартиру. Тем более если имелась такая возможность – почему бы и не снять? А у дяди Серёжи вон вторая комната сыну отдана, не в его же комнате ей жить, и не с дядей и тётей, которые спят, думаю, на этом вот диване в зале.

Обстановка, кстати, в квартире достаточно скромная, вот что значит человек живёт по средствам.

– А вы всё ещё на «Москвиче» ездите? – не удержался я от вопроса.

– Всё ещё езжу… Правда, он почти всё время в гараже стоит, в основном передвигаюсь на служебной «Волге».

Однако хотя бы гараж у человека есть, а как говорится, если есть гараж – то будет и машина. И думаю, что Сергей Борисович уже мог бы себе позволить если и не личную «Волгу», то уж «Жигуль» наверняка, видимо, просто не хочет.

К нашему приходу его супруга Ольга Анатольевна накрыла стол. Сына Козыревых в Москве не было, тот в данный момент трудился пионервожатым в одном из подмосковных лагерей, так что за столом сидели две четы – одна семейная, вторая ещё пока в состоянии дружественно-любовных отношений.

Из спиртного на столе вишнёвая наливка, которую Козыревы привезли ещё из Пензы и всё никак не могли допить. Ольга Анатольевна сказала, что держат для гостей, сами-то они не употребляют, если только в компании друзей, и то по чуть-чуть. Вот как сейчас, когда Сергей Борисович произнёс тост за успешное поступление племянницы в лучший вуз страны.

Когда же у женщин начались свои разговоры, Козырев меня поманил во вторую комнату. Здесь-то у нас и состоялся разговор с глазу на глаз.

– Ты что же это, совсем страх потерял? – выдал он в лоб.

– Вы о чём, Сергей Борисович?

– О чём?! А кто Пугачёвой песню на французском языке написал? Ты понимаешь, что тем самым обращаешь на себя ненужное внимание? Даже Филипп Денисович, когда ему об этом доложили, был в шоке от такого авангардизма, предлагал тебя на одной из секретных горных баз запереть, я его, правда, отговорил.

– Вы серьёзно? Бобкову докладывают про мои песни?

– Ему обо всём докладывают, что касается тебя. Во всяком случае о том, что может представлять для него интерес. Так что же тебя сподвигло козырнуть знанием французского? Ещё и наверняка чужой песни?

– Гордыня и глупость, Сергей Борисович, – покаянно мотнул я головой. – Впредь буду писать на русском. Хотя…

– Что хотя?

– Да у меня тут вчера только Магомаев песню для себя попросил, а в памяти всплыла одна вещь оперного плана, но на итальянском. Я так Муслиму Магометовичу и сказал, что мелодия есть, а текст, так как песня посвящена Карузо, желательно перевести с русского на итальянский. Ну он мне и подогнал одну переводчицу, я с ней сегодня утром как раз созванивался, обсудили наше сотрудничество.

– Если переводчица – это ещё нормально, можно как-то оправдаться. Что ж не додумался историю с переводчицей и для Пугачёвой сочинить? Впредь голову хоть иногда включай… Ладно, проехали, но это тебе урок на будущее… А ты, значит, ещё тут и квартиру покупать собрался? А до кучи ещё и дачу?

– От вас ничего не скроешь, Сергей Борисович! Ну да, собрался, задаток уже отдал… Кстати! Не можете посодействовать с московской пропиской? Там такая сложная схема с этой фиктивной пропиской: сначала маму как моего совершеннолетнего представителя пропишут, потом она меня, а Ингу – только когда я стану ответственным квартиросъёмщиком и вступлю с законный брак.

– Уже и жениться надумал? Хе… А не поторопился с квартирой и дачей? Тебе же ещё год учиться в Пензе.

– Так вариант хороший подвернулся, тем более что хозяин квартиры с семьёй в Израиль собрался эмигрировать, правда, это секрет даже для его коллег по работе. А довеском и дача, как вы упомянули, и гараж возле дома.

– И во сколько тебе это всё влетело, если не секрет?

– Какие уж от вас, Сергей Борисович, секреты… За всё шестнадцать пятьсот отдам, правда, ещё и прописка обойдётся в пять тысяч, и маклер берёт третью часть от сделки.

– Ничего себе!

– Вот и я о том же… Никак нельзя помочь хотя бы с пропиской? Хотя бы пять тысяч сэкономил, а другие пять тысяч, так уж и быть, отдам маклеру за помощь.

– То есть мало того, что сам действуешь незаконно, ещё и меня хочешь в это втянуть?

– Я вас понял, Сергей Борисович, больше ни о чём таком просить не буду.

Я изобразил плохо скрытую обиду, и Козырев смущённо кашлянул.

– Ну ты тоже хорош, мог бы и со мной посоветоваться, прежде чем в такие авантюры влезать.

– Так вы по Дальнему Востоку колесили с Бобковым, а тут срочно нужно было принимать решение.

– Понятно…

Он взял из стакана с ручками и карандашами шариковую ручку, а из школьной тетради бесцеремонно вырвал листок.

– А как звать твоего маклера? Климкин Аркадий Львович? Где живёт? Адрес, по которому квартиру покупать собрался? Как владельца звать? Евлевич Григорий Осипович… Угу…

– Под статью подведёте?

– Выясним, что за личность этот твой маклер, может и впрямь за ним что-то числится. Вообще-то, если докажем, ему грозит 154-я статья УК СССР с лишением свободы до трех лет с конфискацией имущества.

– И я останусь без прописки?

Козырев задумался, потирая гладко выбритый подбородок, затем решительно хлопнул себя ладонями по ляжкам.

– А как ты смотришь на то, чтобы уже сейчас перебраться в Москву?

Ничего себе предложение! У меня аж, как говорил дедушка Крылов, в зобу дыханье спёрло.

– Смотрю положительно, но мне же ещё целый курс учиться.

– Так ведь и в Москве имеются аналогичные учебные заведения. Предупреждая твой следующий вопрос, скажу, что готовиться к чемпионату миру по боксу ты сможешь на базе спортивного общества «Динамо». Зато всегда будешь у меня под присмотром, мне и Филиппу Денисовичу так будет спокойнее…

Моё лицо невольно растянулось в улыбке. Надо же, как судьба в лице Козырева мне благоволит. Москва – это же такие возможности!

– Вот смотрю я на тебя, Максим, и мне кажется, что ты не до сих пор толком не понимаешь, что являешься носителем государственной тайны такого масштаба, что тебя действительно надо как-то изолировать, чтобы не дай бог с тобой какой-то казус не произошел. А ты взрослый вроде бы человек, но порой ведёшь себя как мальчишка. Авантюра за авантюрой, с фарцой связался, с какими-то уголовниками махаешься, песни распродаешь направо и налево по бешеным ценам… Думай, сто раз обдумывай свои действия! В противном случае, как бы я ни любил свою племянницу и не уважал твою маму, но действительно, чего доброго, придётся тебя на какой-нибудь базе прятать.

– Сергей Борисович, ну я же говорил, что буду держать себя в руках… Во всяком случае, стараться.

А что касается подготовки к поездке в Японию, то собеседник дельную мысль озвучил. Мне и в самом деле в случае переезда в Москву придётся искать спортзал и тренеров. В общем-то, я один зальчик уже нашёл, но там по большому счёту даже спарринг провести не с кем, нужны нормальные условия.

– А вообще, Сергей Борисович, умеете вы вселить надежду, – добавил я. – Если получится провернуть затею с пропиской, буду благодарен вам по гроб жизни.

– Так уж и по гроб, – усмехнулся Козырев. – Ты когда задаток платил, надеюсь, вы там всё официально оформили? А как платёж провели? Как будто продавец квартиры у тебя эти две с половиной тысячи занял? И ты что же, несовершеннолетний, поставил свою подпись под этим документом? М-да, ну и нотариус… Расскажи-ка мне подробнее, что за квартира и дача, хоть получу представление.

На рассказ ушло минут десять, после чего Козырев заявил, что они (кто именно они, не уточнил) попробуют разгрести авгиевы конюшни, в которые я влез по собственной глупости.

– Ну это уж вы, Сергей Борисович, преувеличиваете, насчёт авгиевых конюшен, – обиделся я. – Да, не посоветовался с вами, виноват, но в целом шарик судьбы катился в верном направлении, и к сентябрю я бы стал владельцем хорошей квартиры и дачи в неплохом районе Подмосковья. Пусть даже за это и пришлось бы солидно переплатить. Ну а как ещё я могу обосноваться в Москве? Прописку мне по закону хрен кто оформит, в лучшем случае временную, по которой я никогда не смогу стать в столице собственником жилья. Вот и приходится идти на такие меры. В конце концов, за свои деньги покупаю жилплощадь, не ворованные.

– Не ворованные, говоришь? – прищурился Сергей Борисович. – Сам же признавался, что заимствуешь ещё ненаписанные песни. Их же и продаёшь всяким Пугачёвым и Ротару.

– Ну, не все заимствую, хотя да, не без того, и мы с вами уже общались на эту тему. А помимо песен ещё и книги пишу, которые и в журналах, и отдельными изданиями публикуются, а труд писателя в СССР хорошо оплачивается.

– Ладно, ладно, не кипятись, – примирительно улыбнулся он. – Вот уж тебе и слова не скажи. Пойдём к столу, а то там нашим красавицам без нас, наверное, скучно.

Посидели ещё с полчаса и стали собираться. У меня из головы не выходили слова Козырева о маклере, мол, разберутся они… Как бы после этих разборок моё переселение не затянулось на неопределённый срок. С другой стороны, пообещал же Сергей Борисович, что вопрос решит, в принципе, человеку его уровня можно верить. Да и успел я его за почти два года нашего знакомства выучить, он слов на ветер не бросает.

Вообще-то сдается мне, что и весь этот разговор был затеян только лишь для того, чтобы простимулировать мой переезд в Москву. В КГБ народ способный работает, и с неискушенным человеком провернуть подобную комбинацию для них – пара пустяков. Ведь всё как по написанному получается. Вдруг ни с того ни с сего находится маклер, которого ну совершенно не смущает юный возраст пусть даже известного клиента, как из рукава фокусника появляется неплохая квартира со спешащим на историческую родину доктором. МИДовским доктором, если что, где все они если не внештатные сотрудники конторы, то всяческие подписки точно дают. А этот в Израиль намылился… Дача, гараж… И всё это предлагается походя, не особо-то и торгуясь. Да и сейчас, при разговоре, Сергей Борисович всё это обсуждал как-то без азарта, без куража. Понятно, что доложили, и инфа у него была.

А что если он сам и автор этого всего?! И генеральный секретарь в курсе всех этих телодвижений? Да, блин, если это не моя вдруг проснувшаяся шиза, то жить придется под толстенным таким колпаком. Ну а с другой стороны, чего я хотел? Чтобы, выложив власть имущим всю инфу о будущем моей страны, меня оставили в покое? Ага! Три раза ха! Так что придется вам, уважаемый Максим Борисович, сидеть на попе очень ровно и изображать послушного телёночка, дабы не провоцировать своих высокопоставленных кураторов на принятие ну очень жёстких решений.

А Инге пока о возможном переезде в Москву ничего говорить не буду, не хочу сглазить. Хоть она и пристала ко мне с расспросами, о чём мы с её дядей говорили. Пришлось на ходу сочинять, что Сергей Борисович интересовался моим успехами на ринге, расспрашивал, как я готовлюсь к японскому чемпионату мира. Объяснение её вроде бы удовлетворило, во всяком случае, с расспросами Инга больше не приставала.

С хозяйкой квартиры мы созвонились ещё накануне, потом ещё раз с утра, когда собирались к Козыревым в гости, в итоге она приехала принимать квартиру около четырёх дня. Инга ещё накануне полы надраила, пыль пропылесосила гудевшим, как самолёт на взлёте, пылесосом «Ракета», посуду перемыла… В общем, навела марафет, так что приёмка квартиры прошла без претензий со стороны Елены Анатольевны.

На перрон вокзала Пенза-I следующим утром сошли с таким чувством, будто не были дома не две недели, а пару лет как минимум. Инга домой поехала на автобусе, а мне до дома пешочком от силы четверть часа. Успел застать маму до того, как она отправилась на работу, расцеловались, наобнимались, затем, пока кормила меня завтраком, устроила детальный расспрос про квартиру и дачу. Вроде бы моим рассказом осталась довольной, призналась, что не терпится самой воочию увидеть недвижимость, куда ей скоро придётся прописываться.

Отправив её на работу, я тут же уселся перепечатывать «Сироту». У меня оставался единственный, неприкосновенный экземпляр рукописи, не мог же я его отправить в «Уральский следопыт». Модно было, конечно, попросить какую-нибудь машинистку за соответствующее вознаграждение, но почему-то захотелось самому тряхнуть стариной.

На перепечатку ушло два дня времени, пачка бумаги 11-го формата и три красящие ленты. И снова взгрустнул, подумав о несуществующем ещё компьютере, как бы с ним стало легче работать писателям. Да и не только писателям, всеобщая компьютеризация – это совершенно иной уровень цивилизации.

Рукопись в редакцию журнала отправил ценной бандеролью. А на следующий день заказное письмо, но уже в Москву, на адрес Нонны Иосифовны. Внутри конверта лежали русскоязычные стихи с сопроводительной подписью и аудиокассета с записанной на кассетный магнитофон гитарной партией, под которую я напел сочинённый текст. Переводчица должна знать, как уложиться в размер. Перед отправкой мы с ней созвонились, она сказала, что сумма гонорара будет зависеть от сложности и объёма текста. Договорились, что я перезвоню ей через три дня, к тому времени депеша должна дойти. Логичнее, конечно, было бы перезвонить ей самой мне, но, видимо, бабушка уважала экономный образ жизни, и ни о чём таком не заикнулась.

Между тем в среду, 25 июля, открылся внеочередной Пленум ЦК КПСС, который продлился по пятницу включительно. В первый день выступил с отчётом председатель совета министров СССР Алексей Николаевич Косыгин. Согласно озвученной статистике, за последнее десятилетие в предоставляемых отчётах с мест, особенно из южных республик, скрывалось истинное положение дел, а оно явно оставляло желать лучшего. Было принято решение подготовить к съезду партии, который должен пройти с 8 по 19 октября, список вопросов, требующих неотложного решения.

Так же на пленуме утверждался состав Политбюро ЦК КПСС и Секретариата ЦК КПСС. Некоторые из ветеранов ушли на заслуженный отдых, в их числе Суслов и Шеварднадзе. Тут я с решением Президиума был солидарен. Насчёт Шеварднадзе я говорил Козыреву, какая это мразь, и Суслова упоминал с его гипертрофированной аскетичностью и закоснелым идеологизмом. Новым главой Грузинской ССР стал какой-то Джумбер Ильич Патиашвили. А кто будет отвечать за идеологию вместо Суслова – пока неясно.

В общем, по итогам пленума стало понятно, что конкретные решения будут приняты на октябрьском съезде партии. Надеюсь, решения будут приняты верные, иначе… Иначе вся моя деятельность по спасению страны пойдёт коту под хвост.

А в субботу мама попросила составить ей компанию в походах по магазинам, она хотела себе что-нибудь и из одежды прикупить в преддверии поездки в санаторий-профилакторий. Зашли в ЦУМ, и здесь в отделе готовой одежды мы увидели небольшую очередь, преимущественно из молодых людей.

– Что дают? – спросила насторожившаяся мама.

– Джинсы выбросили.

– Импортные? – вклинился я, почувствовавший азарт, смешанный с удивлением.

– Да нет, вроде как наши, пензенские.

В этот момент мимо нас проходила девица, со счастливой улыбкой прижимавшая к себе бумажный пакет с покупкой.

– Девушка, а что за фирма.

– Ой, а я забыла… Сейчас погляжу.

Она шустро развязала бечёвку, которой был перевязан пакет. Внутри обнаружились тёмно-синие джинсы с оттиснённым на кожаном прямоугольнике лейблом «SURA», а на вшитой в пояс этикетке я обнаружил отпечатанные мелким шрифтом данные о производителе – швейная фабрика имени Клары Цеткин, Пенза, СССР. Я невольно расплылся в улыбке. Ну Мясников, молодец какой, ещё одну мою идею воплотил в жизнь.

– Сколько отдали?

– Сорок пять.

– Хм, божеская цена… А можно качество посмотреть?

– Да пожалуйста!

Нет, ну умеют наши удивлять, если захотят. Вроде бы настоящий деним, мелкий рубчик саржевого плетения, изнаночная сторона не окрашена, симметричный крой штанин, аккуратная ровная строчка без волнообразной линии по всей длине, особый «жирный» шов на нижней части пояса выполнен по всей его длине, двойные швы с подворотом, швы, которыми обработаны срезы, в виде «восьмёрки».

Учитывая, что и деньги, и время у нас имелись, мы отстояли минут тридцать, в итоге я и себе купил, и маму заставил приобрести, благо что фигура у родительницы для её возраста вполне неплохая.

В субботу позвонил Моревой, узнать, дошла ли депеша. Оказывается, дошла накануне, а в течение ближайших двух дней Нонна Иосифовна обещала добить перевод.

– У меня же ведь и магнитофона нет, – пожаловалась она, – пришлось к соседке идти, чтобы послушать. Сидела у неё часа два, мы вашу кассету чуть не до дыр затёрли… А знаете, меня приятно удивила мелодичная составляющая, думаю, что и Муслиму с Тамарой песня должна понравиться.

В итоге литературный перевод обошёлся мне в 100 рублей ровно, надеюсь, бабушка потратит их с пользой, на такие деньги можно и бэушный магнитофон приобрести. Хотя зачем он ей, небось на патефоне пластинки слушает. А в следующую пятницу я получил переведённый текст с подстрочным переводом, который слегка отличался от моих оригинальных стихов, но в целом сюжетная канва оказалась сохранена. Тут же стал думать, в каком виде показать песню будущим исполнителям. Не придумал ничего лучше, как обратиться в пензенскую областную филармонию.

Здесь со мной обошлись как с дорогим гостем, всё-таки имя Максима Варченко в родном городе, можно сказать, гремело. Тем более песня для самого Магомаева! Ну и Синявской до кучи… Я попросил предоставить в моё распоряжение обладателей баритона и меццо-сопрано, чтобы по возможности соответствовать голосам Магомаева и Синявской. Нашли, правда, пришлось ждать два дня, прежде чем артисты в составе творческой бригады вернутся из гастролей по области. Так сказать, труженики сцены – труженикам полей.

Сделали демозапись за один день, мне даже магнитофон из дома тащить не пришлось, благо что в филармонии (что, в общем-то, логично), имелась своя неплохая звукозаписывающая техника. Денег с меня брать не хотели, в итоге презентовал баритону три бутылки армянского коньяка (они мне показались солиднее местного «Золотого петушка»), а меццо-сопрано – ажурные серебряные серьги, обошедшиеся мне в комиссионке в пятьдесят три рубля семьдесят копеек. Во время выступлений, как призналась счастливая певица, смотреться будут обалденно.

Только когда у меня на руках была кассета, с которой я снял дома три копии, набрал номер Магомаева. Однако трубку гостиничного телефона никто не поднял. Перезвонил в 6 вечера, затем в 9, и только тогда наконец к телефону подошла Синявская.

– Здравствуйте, Тамара Иль… Ох, извините, просто Тамара, – поправился я. – Это Максим Варченко. Я насчёт песни, которую вам с Муслимом обещал, помните?

– А, привет, Максим! Да-да, помню, что-то про Карузо.

– Ага, про него, «Памяти Карузо» называется… Так вот, партитура на итальянском готова.

– Прекрасно! Осталось только получить её в руки, я так понимаю?

– Да, и я вот думаю, наверное, положиться на почту СССР, отправить мелкой бандеролью и партитуру, и аудиокассету с демонстрационной записью.

– А что значит с демонстрационной записью?

– Да мне в нашей филармонии пошли навстречу, предоставили баритона и меццо-сопрано, ну чтобы соответствовать вашим с Муслимом голосам, с ними мы и записали пробную, так сказать, версию. Чтобы вам было на что ориентироваться, хотя я не буду против, если вы что-то добавите от себя, несмотря на поговорку, что лучшее – враг хорошего.

– О, вы серьёзно подготовились, Максим! А сами, значит, не сможете приехать?

– В принципе, у меня сейчас каникулы, могу при сильном желании выбраться…

Блин, зря, что ли, демозапись делал, коньяк и серебро презентовал?

– Подожди, одну секунду… Муслим, – услышал я слегка отстранённый голос Синявской. – Муслим, тот мальчик из ресторана звонит, Максим. Говорит, у него песня готова. Не хочешь с ним пообщаться?

Следующие несколько минут я разговаривал с Магомаевым. Он тоже мечтал видеть меня лично, даже предлагал оплатить проезд туда и обратно, плюс проживание в соседнем номере. Подумав, я согласился на предложение, добавив, что проезд и сам могу оплатить. Только предупредил, что сначала мне нужно проводить маму в кисловодский санаторий. Магомаев согласился подождать, но добавил, что 7 августа и сам отправляется на гастроли во Францию вместе с супругой.

Так и получилось, что проводил, а на следующий день сам поехал в столицу. Причем сначала по проторенной дорожке заглянул в ВААП, где меня встретили как родного (особенно после презента в виде «Золотого петушка» и коробки шоколадных конфет), а только оттуда – к Магомаеву и Синявской в «Россию». Я слегка охренел, когда, зайдя в их 5-комнатный номер, узрел посреди гостиной белый рояль.

Но сначала Магомаев и Синявская ознакомились с партитурой, затем прослушали аудиозапись, отметив не только неплохие голоса исполнителей (всё-таки не зря записывали), но и похвалив саму песню, и только после этого Муслим сел за рояль.

Как ни крути, а итальянский ему был неплохо знаком, учитывая случившуюся лет 15 назад стажировку в Милане и периодические выезды в Италию на гастроли. Синявская также в силу своей профессиональной деятельности этот язык знала неплохо, так что дуэт у них сложился сразу. Где-то час спустя я оценил, насколько мощно звучит песня в исполнении этого дуэта. И если в паре с Басковым Кабалье больше дурачилась на подпевке, то здесь Тамара Ильинична работал в полную силу.

– Думаю, где-то месяц минимум у нас уйдёт на работу над песней, – сказал он, опуская клап[11].

Ничего себе, целый месяц! Ну да не попса типа Алки, это той одного дня хватает. О деньгах между нами разговор даже не заходил. Мне почему-то казалось неудобным просить с Магомаева оплаты подаренной им песни. Если бы передо мной находились Пугачёва или Ротару – даже голос бы не дрогнул, своё взял, а тут… Магомаев казался мне настолько выше всего этого, что мне и самому не хотелось падать в его глазах. Так что я готов был ограничиться авторскими отчислениями, которые в любом случае буду получать. А если (можно же помечтать) эту вещь станут исполнять зарубежные звёзды, то и вовсе стану получать в валюте… Вернее, в чеках Внешпосылторга, так как валюту мне никто на руки не выдаст. Хотя… Шут его знает, как с новой властью дело пойдёт.

Глава 9

У мамы после возращения из Кисловодска оставались ещё полторы недели отпуска, и я по-прежнему каникулярил, так что нашей очередной поездке в столицу ничего не мешало.

К тому времени Козыреву удалось решить вопрос с пропиской, о чём он оповестил меня по телефону. Мол, по приезду созвонитесь с Григорием Осиповичем, потом позвоните мне, я скажу, куда вам подъехать, чтобы оформить прописку. Только нам с мамой в связи с переездом в Москву предстояло сначала выписаться из этой квартиры, чтобы по прибытии в столицу тут же прописаться на купленной жилплощади.

В паспортном столе Ленинского РОВД всё прошло без сучка и задоринки. Не исключено, что Козырев и здесь приложил свою руку. А я же, соответственно, когда мама меня пропишет в московской квартире, смогу перевестись в профильное учебное заведение Москвы. Аналогичное моему железнодорожное училище располагалось по адресу Каланчёвская-26, это я выяснил заранее. Блин, уже и как-то немного грустно было покидать ставшую практически родной «рогачку», я в ней как-никак пять лет отучился. А что, три года в прошлой жизни и два в этой – вот отсюда и пять лет взялись.

В Москву мы прибыли за два дня до приёмки фильма, 20-го августа. Причём прибыли втроём: я, мама и Инга. Ей предстояло пройти какую-то предучебную недельную практику, и все втроём мы собрались жить на той же съёмной квартире, что и когда Инга сдавала вступительные экзамены. То есть я, похоже, задержусь в Москве, а мама вернётся в Пензу, как только уладит вопрос с пропиской. Сергей Борисович сказал, что даже с его помощью по букве закона прописываться должен совершеннолетний член семьи, который впоследствии сможет прописать на свою жилплощадь родственников, в том числе несовершеннолетних.

Мама, прописавшись, одновременно станет членом ЖСК, это было необходимым условием покупки квартиры. Не знаю, что там планировал Аркадий Львович, но о том, что необходимо стать членом жилищно-строительного кооператива, он даже не заикался. Вряд ли, конечно, задумывал аферу на пару с Григорием Осиповичем, я по-прежнему не отказался от мысли, что всё это, вероятно, было спланировано Козыревым и его людьми, но факт остаётся фактом. Собственно, сейчас-то, когда в дело включился Сергей Борисович, можно вообще ни о чём не переживать.

А вообще, я так думаю, Инга сможет жить с нами ещё до свадьбы. Зачем тратить деньги на съёмное жильё, когда можно жить с любимым человеком вдвоём в прекрасной трёхкомнатной квартире? Правда, в университете она должна предъявить справку с места жительства в Москве. Или из общежития, или там, где снимает квартиру. Но Сергей Борисович сказал Инге, чтобы она по этому поводу не парилась, её зарегистрируют в общежитии МГУ, а жить по факту она сможет со мной на Парковой-5.

Пока же приходится всем втроём ютиться в однушке на улице Фотиевой. Конечно, ночевать в одной комнате двум юным влюблённым и одному взрослому человеку не совсем сподручно. В итоге мама с Ингой спали на диване, а я ютился на небольшой тахте в другом углу комнаты.

Утром я по привычке устроил себе пробежку до школьного стадиончика, а потом мы с маман поехали в Измайлово. 5-я Парковая улица, дом № 64, 3 подъезд, 3 этаж, квартира 37. Я нажимаю кнопку дверного звонка, несколько секунд спустя на пороге появляется сам Григорий Осипович. Вид у него донельзя измученный, словно его три ночи подряд пытали, не давая спать. Но всё-таки выжимает из себя печальную улыбку:

– Здравствуйте, приятно вас снова видеть, Максим! А вы, должно быть, Надежда Михайловна? Пожалуйста, проходите.

Мама бродила по квартире Евлевичей, затаив дыхание. Конечно, вроде как и не что-то вот уж нереальное, но всё-таки трёшка, всё-таки Москва! Да и ещё и в окружении сотрудников Министерства иностранных дел: как чиновников, так и обслуживающей братии типа шоферов, поваров, врачей и парикмахеров.

На этот раз вместе с Григорием Осиповичем присутствовала и его супруга Роза Яковлевна, которую мне довелось увидеть впервые. Судя по имени и отчеству, тоже из давидова колена, да и внешность соответствовала. А вот Аркадия Львовича не было, думаю, больше я его и не увижу. По чесноку, жаль, конечно, мужика, такую работу проделал, имел право на хоть какое-то вознаграждение, а сейчас, чего доброго, уже в СИЗО парится. Хотя чего гадать-то, спрошу у Евлевича о судьбе маклера. Отвёл Григория Осиповича в сторонку, у того после моего вопроса глазки сразу забегали.

– Так пропал он куда-то, не берёт трубку. Ну ничего, – успокоил он меня, – мы и без него вопрос уладим.

Тут мой взгляд падает на стоявшее в стенке в рамке фото худого молодого человека чернявой наружности. В прошлый раз я как-то не обратил внимания на эту фотографию.

– А это кто, если не секрет?

– Так сын наш, Владимир.

– А он здесь тоже прописан?

Взрослый сын, как выяснилось, жил отдельно со своей семьёй, и был прописан по другому адресу.

– А мебель оставите? – интересуется мама.

– Кхм… Вообще-то мы с Розой планировали мебель распродать, она как бы не входит в стоимость квартиры.

– Три тысячи накидываю – и вся обстановка остаётся здесь, – заявил я.

Евлевичи переглянулись, пошептались, после чего Григорий Осипович заявил, что так уж и быть, мебель они оставят, включая телевизор, а вот видеомагнитофон и магнитофон уже пообещали сыну отдать.

– Ну, у нас этого добра и у самих хватает, – усмехнулся я.

На самом-то деле видюшника у меня пока ещё не было, но что мне помешает приобрести его если не у Вадима Николаевича, который тоже вроде как собирался отбывать на ПМЖ за границу, то в каком-нибудь инвалютном магазине? За ту же «Heart-Shaped Box», которую второй год гоняют по всему миру, на инвалютный счёт моей мамы так и капали отчисления, которые она могла снять в виде чеков, бонов, рублей «Внешпосылторга»… Короче, в бумажках, с которыми для нас открыты двери любого магазина сети «Берёзка»!

На дачу я маму обещал свозить позже, когда оформим куплю-продажу. Она доверяла моему опыту, успела за эти почти два года привыкнуть, что я в житейском плане как-то резко подрос. С домашнего телефона Евлевичей позвонил Сергею Борисовичу, тот назвал адрес, куда мы всей компанией можем сейчас подъехать. Оказалось, в паспортный стол в 125-м отделении милиции на Измайловском бульваре, где он лично нас будет дожидаться. Но предупреждаем, что появимся в паспортном столе не раньше, чем через час, нужно ещё посетить нотариуса. У последнего оформили договор купли-продажи. Шестнадцать тысяч пятьсот рублей за квартиру, дачу и гараж, плюс выплата нотариусу, плюс налоговый вычет… А потом уже в паспортный стол. Каких-то пятнадцать минут – и Евлевичи дружно выписываются, а мама тут же прописывается в московской квартире. И следом прописывает и меня.

– Сергей Борисович, – говорю я, когда мы покидаем здание паспортного стола, – вот ей-богу, что бы мы без вас делали?

– Ладно уж, – усмехается он, – на что только не пойдёшь ради любимой племянницы.

Вот ведь, уел всё-таки, чуть ли не открытым текстом заявил, что не ради меня старался, а ради Инги, чтобы в Москве у неё после замужества было нормальное жильё. Я выдавил из себя ответную улыбку, на небольшой осадочек в душе остался.

Затем едем в ЖСК, причём Козырев составляет нам компанию. Как-то оперативно при его участии удалось собрать членов кооператива, которые ожидаемо единогласно одобрили кандидатуру мамы.

Через три дня, 24-го, Евлевичи должны были освободить квартиру. Сказали, что, пока не оформят выезд в Израиль – будут жить у сына с невесткой и их двумя детьми. Как-нибудь потеснятся.

После того, как все формальности были улажены, уже под вечер я отправился домой к Аркадию Львовичу. Честно говоря, далеко не был уверен, что застану его дома, учитывая, что персоной маклера занялся Сергей Борисович, однако мне повезло.

Дверь открыл сам Аркадий Львович. Видимо, он всё же рассмотрел меня в глазок, так как его лицо выражало, если можно так выразиться, остаточное удивление.

– Максим? Вот уж не чаял… Проходите.

Даши не наблюдалось, Аркадий Львович провёл меня на кухню и сам сварил в турке кофе. Хватило как раз на две чашечки.

– Ну-с, молодой человек, что вас снова привело ко мне? Я-то уже думал, что больше вас не увижу.

– Отчего же, Аркадий Львович?

– Отчего… Хм, вы что же, не в курсе?

– Аркадий Львович, перестаньте говорить загадками. В курсе чего я должен быть?

– Максим, я не знаю, кто за вами стоит… Чёрт, – хлопнул он ладонью по столу и поморщился. – Я понимаю, что вы уже известный на всю страну человек, но вы же ещё по большому счёту подросток! А за вас уже, извините за сленг, впрягаются такие серьёзные люди, что я предпочёл тут же забыть о том, что вы должны мне большие деньги.

– Понимаю, – кисло ухмыльнулся я. – Сболтнул в разговоре одному знакомому, сколько стоит прописка, а он, как я узнал позже, имеет отношение к органам. Ну хоть не били?

– Слава богу, до этого не дошло, – видимо, не уловивший в моём голосе сарказма, грустно ответил маклер. – Но мне и разговора за глаза хватило.

Я молча выложил перед ним на стол газетный свёрток.

– Что это? – глядя на него с подозрением, спросил Аркадий Львович.

– Ваш процент за помощь в покупке квартиры. Совесть не позволяет оставить вас ни с чем.

Он осторожно, словно бы опасаясь, что внутри находится скорпион или ядовитая змея, развернул свёрток и уставился на стопки 25-рублёвых купюр. Нервно сглотнул, завернул деньги обратно и двинул их ко мне.

– Нет, я не могу этого взять. Не могу…

– Почему?!

– Не могу и всё тут!

– Вы что, боитесь?! – озарило меня. – Аркадий Львович, клянусь, что об этом никто не узнает! Я не засланный казачок, это мои деньги, и я распоряжаюсь ими по своему усмотрению.

Я видел, как внутри маклера борются страх и алчность, но в итоге последняя победила. Покидал я его квартиру с чувством выполненного долга. Денег, конечно, было немного жаль, да даже и не немного, но я бы потом сам себя истерзал мыслями о том, какая же я неблагодарная сволочь. Тем более кто его знает, как в жизни повернётся, вдруг этот Аркадий Львович мне в будущем пригодится.

На следующий день с утра, прихватив все необходимые документы, включая выписку из студенческого табеля, я поехал на Каланчёвскую-26, в училище железнодорожного и городского транспорта. Месторасположение относительно удачное, от моей новой квартиры до него добираться всего около часа: пять-семь минут пехом до метро, потом на метро до «Курской», пересадка на «Курскую кольцевую» и минуты три до «Комсомольской». На длинном эскалаторе вверх, от входа в метро до Каланчёвской еще минут пятнадцать пешего хода.

О моём появлении в СПТУ№ 129 руководители учебного заведения были оповещены заранее, так что оно ни для кого сюрпризом не стало. Когда я ткнулся в приёмную, молоденькая секретарша, казалось, от счастья сейчас грохнется в обморок. А вот директор училища Виктор Петрович Назимов встретил меня не то чтобы настороженно, но с долей изрядного скепсиса.

– Так что же, к нам, значит, решил перевестись?

– Переезжаю в Москву, надо же где-то доучиваться по профилю.

– Интересно, чему тебя там в твоей Пензе успели обучить… Будущий помощник машиниста, значит?

– Кхм, получается, так.

– И вот прямо планируешь по специальности работать?

– Виктор Петрович, жизнь такая штука, что в далёкой перспективе ничего нельзя планировать. Во всяком случае, думаю, практику на поездах я всё-таки откатаю, а там будет видно.

Назимов нахмурился, раздувая волосатые ноздри. Видно, в его глазах я представлялся этаким мажорчиком, неожиданно свалившимся на его бедную голову, от которого неизвестно ещё чего ждать. Но деваться ему было некуда, если даже Козырев или его люди с ним не общались, в любом случае по закону он обязан принять меня в студенты своего училища. Тем более что я напомнил, кто является автором «Гимна железнодорожников». После этого Назимов немного просветлел лицом и даже выдавил из себя какое-то подобие улыбки.

Дальше мне пришлось пройти процедуру оформления документов, знакомства с мастером и моей группой. Мастер Андрей Викторович Бушмин был полной противоположностью моего прежнего мастака. Внешностью он походил на медведя, каждая ладонь – как лопата, а улыбка на его лице, судя по всему, была редким гостем. Разве что ухмылка. И никакого пиетета, похоже, передо мной он не испытывал.

– Будешь шалить – рука у меня тяжёлая, – пригрозил Бушмин.

И в доказательство своих слов сжал моё когда-то травмированное плечо с крепостью бульдожьих челюстей. Напрягши бицепс, не без труда мне удалось сохранить невозмутимое выражение лица, с трудом удержавшись от желания пробить в печень… Хотя правой удобнее, конечно, в район селезёнки. Бушмин хмыкнул и убрал руку.

– А ты, я слышал, по боксу чемпион?

– Есть такое.

– Смотри, а то в группе у нас есть парочка отмороженных, Коля Жмакин и Федя Фролов. Так вот они чуть что – сразу в рыло. И ты для них уж точно не авторитет.

– Да? – поднял я брови. – А вы?

– Что я?

– Вы для них авторитет или они вас ни во что не ставят?

Физиономия Бушмина начала багроветь, и он потянулся было снова к моему плечу, но в последний момент убрал руку.

– Ты, Варченко, особо-то не заговаривайся. Это, может, ты у себя там в Пензе в училище был авторитетом, а здесь будешь с первого дня доказывать свою… хе-хе… профпригодность.

– Я вас понял, Андрей Викторович. Могу быть свободен?

– Погоди… 31-го августа у нас собрание, в 9 утра чтобы был в училище как штык. 27-я аудитория. Не забудь!

– Не забуду, буду как штык.

Не с распростёртыми объятиями меня встретили, ну так что ж – стерпится-слюбится. Всего-то потерпеть до следующего лета. Да и сборы скоро, а там Япония, считай, до Нового года я здесь появлюсь чуть ли не считанные разы.

На часах перевалило за полдень. В пятнадцать ноль-ноль я должен быть на киностудии имени моего тёзки – Максима Горького. Конечно, на самом-то деле он Алексей Максимович Пешков, но раз уж киностудию так назвали, по его псевдониму, то значит мы тёзки. Как предупредила меня вчера по телефону Корн, лучше подойти минут за двадцать-тридцать.

Но перед этим ещё одна встреча с Козыревым, который отвёз меня на служебной «Волге» в спорткомплекс «Динамо», расположенный на одноимённом стадионе в Петровском парке, после чего укатил по своим делам, а я остался общаться с будущим наставником. Владимир Николаевич Грачёв оказался воспитанником легендарного, как он сказал, ушедшего из жизни год назад Михаила Соломоновича Иткина.

– Ничего, подготовим тебя к чемпионату мира, – подмигнул мне Грачёв. – Кстати, я коллекционирую боксёрскую символику, как из Японии вернёшься – с тебя как минимум значок. А лучше набери там всего, связанного с боксом, я тебе расходы компенсирую. Когда тебя ждать у нас в зале?

– Форма пока в Пензе, вместе с остальными вещами захвачу – и сразу в зал.

– Ты лучше запиши на всякий пожарный телефон тренерской… А знаешь что, и мой домашний тоже, мало ли что… Есть куда записать?

Ну вот, познакомились – теперь бы пообедать. Обедать домой… в смысле, на съёмную квартиру ехать не хотелось. Ну да, так-то там меня ждёт борщ, который вчера вечером Инга под чутким руководством мамы сварила, со сметаной и чесночком. Чеснок я люблю, а от запаха жвачка есть. Но это приехал, шустро закинул в себя обед и тут же уехал на киностудию. Уж лучше неторопясь где-нибудь по пути перекусить. Желательно поближе к киностудии. Или вон в той «Пельменной». Если память не изменяет, мы там с Ингой уже как-то перекусывали, и в общем-то накормили нас неплохо.

И на этот раз я вышел из «Пельменной» сытым и довольным… Но как только вспомнил про приёмку фильма – тут же внутри меня снова тренькнули струны волнения. Ну не должны зарубить, не должны положить на полку! Ну максимум попросят какие-то сцены вырезать, по их мнению, пропагандирующие жестокость и насилие. Хотя Ростоцкий вряд ли бы перегнул палку, видел я его фильмы, нет там таких откровенных сцен. Ну разве что лёгкая эротика с девушками в бане в картине «А зори здесь тихие». У нас тоже присутствует сцена с обнажённой женской грудью, Станислав Иосифович сказал, что оставил её согласно моему сценарию. Это где главной герой и его возлюбленная партизанка уединяются на сеновале.

…Она поймёт, как давят э-э-ти сте-ены-ы-ы…

Я замер на месте в состоянии лёгкого шока. Охренеть! Это же вон из того «Жигуля», стоящего на перекрёстке под запрещающий сигнал светофора, через опущенные стёкла доносится моя песня «Одна»[12]. Добежать до машины было делом нескольких секунд.

– Слышь, мужик, откуда у тебя эта песня?

– Чего?

Водитель посмотрел на меня через каплевидные стёкла солнцезащитных очков.

– Песня, спрашиваю, откуда?

– А, песня…

В этот момент загорелся жёлтый, и водила обхватил набалдашник в виде спрятанной внутрь стеклянной сферы розочки ручки переключения передач.

– Это вон мне брательник подогнал кассету, – кивнул он на сидевшего справа парня лет двадцати пяти.

– А мне подруга дала послушать, а я на своём магнитофоне переписал, – успел сказать «брательник», прежде чем машина тронулась.

– Ты чего встал посреди дороги, осёл?!

Это уже в мой адрес выразился водитель бортового ГАЗа, едва не упёршись в меня передним бампером. Я быстро, прежде чем меня переедут и физически, и морально, вернулся на тротуар. Шёл и думал, от кого могла произойти утечка? Запись была только у членов нашей группы, только у ребят из первого состава. Даже Саня и Гольдберг эту вещь, кажется, не слышали. Вот и думай, кто из троих подгадил. Если сами не сознаются – так и не узнаешь, не пыткой же выбивать показания. Либо устраивать расследование – хватать за конец цепочки и идти к её началу. Но я же не мент, а просить Козырева…

Хм, как же я забыл, ведь запись ещё была у Инги! Но не устраивать же ей допрос. Хотя можно в принципе как бы между делом обмолвиться, что вот, слышал из машины, интересно, кто им эту запись подогнал?

Так, ладно, пора двигать на киностудию. Ух, волнительно как-то… Надо было к Ростоцкому напроситься, посмотреть хотя бы, что там получилось, прежде чем на прокатную комиссию идти. Однако, чего уж, теперь и заценим, что там у знаменитого режиссёра получилось.

На улицу Эйзенштейна я прибыл, как и обещал Корн, за полчаса до начала сдачи фильма. Ольга Васильевна лично меня встретила на вахте и провела в зал, где должны были состояться присмотр и обсуждение.

Пока шли, она мне успела шепнуть, что в составе комиссии восемь человек, возглавлял её заведующий отделом кинофикации при Министерстве культуры РСФСР некто Вениамин Викторович Злобин.

– Не знаю, повезло нам или нет, этот Злобин – чиновник до мозга костей, – добавила она. – Своего мнения почти не имеет, будет ориентироваться на высказывания членов комиссии.

А в комиссии ещё семь человек, и среди них имена! Например, режиссёр Георгий Данелия, уже снявший своего «Афоню» и принявший непосредственное участие в создании «Джентльменов удачи». Снимет ли «Кин-дза-дза» – ещё неизвестно, но имя в кинематографе он уже успел себе создать. Актёр Георгий Жжёнов, который либо снимается, либо уже отснялся в фильме-катастрофе «Экипаж». Его премьера должна была вроде бы состояться в следующем году. Во всяком случае, в моей истории было так. Кстати, необъяснимым образом я этот фильм ни разу толком не смотрел. Почему-то он интуитивно вызывал у меня… Не то что отторжение, но какое-то внутреннее неприятие, хотя, наверное, это одно и то же. Может быть, отчасти потому, что в одной из главных ролей снялась (вернее, снимется) Александра Яковлева. Опять же из-за неё и страшненькой, дебильноватого вида девочки в роли Нины, распевающей голосом Долиной про три белых коня, я невзлюбил фильм «Чародеи». Объяснить это логично нельзя, это на уровне подсознания, а оно порой способно на непредсказуемые выходки.

Что по остальным членам комиссии, то в неё входили ещё какой-то режиссёр с киностудии Горького, чья фамилия у меня тут же вылетела из головы, критик-искусствовед, генерал-майор артиллерии в отставке, главный редактор «Комсомольской правды» Валерий Ганичев. И я ничуть не удивился, увидев среди присутствующих директора Центральной киностудии детских и юношеских фильмов имени М. Горького. Василия Кузьмича Бобрикова.

Ну и основная часть съёмочной группы расположилась в зале позади членов комиссии. Ростоцкий, Корн, главный оператор – а это был не кто иной, как Пёрт Катаев, снявший когда-то «Семнадцать мгновений весны», художник-постановщик, консультант фильма – престарелый генерал-лейтенант артиллерии, который, как оказалось, знаком с генерал-майором из комиссии, они крепко обнялись перед показом… Композитор Дашкевич тоже прибыл, сидел, нервно кусая губы. Ну и я, естественно, как автор сценария. Из актёров присутствовали Харатьян, Борис Щербаков, сыгравший в фильме того самого лейтенанта-артиллериста, которого первым встретил, провалившись в прошлое, герой моего романа, Регимантас Адомайтис, сыгравший коменданта концлагеря, и Евгений Матвеев. Последнему досталась роль командира партизанского отряда, куда попал Витя Фомин, бежав из фашистского плена.

Со своими всеми я поручкался, включая Бобрикова. Тот мне шепнул, что фильм уже успел посмотреть, и от увиденного в восторге. Голосовать, конечно же, будет за выдачу прокатного удостоверения. Если не примут… Такого не может быть, но если всё же такое случится – он готов стучаться в двери самого высокого начальства, в том числе в дверь Ермаша[13].

Ростоцкий произнёс небольшую вступительную речь, в которой представил присутствующих членов съёмочной группы и вкратце рассказал, как создавался фильм. После чего занял своё место во втором ряду, с краешка, через пустовавшее кресло от меня.

Наконец гаснет свет и внимание всех концентрируется на экране, на котором под музыку Дашкевича появляется выполненное красными, с рваными краями буквами название фильма – «Остаться в живых».

Почти два часа пролетели как один миг. Не то что я сидел всё это время с раскрытым ртом – всё-таки в памяти ещё сидели фильмы, снятые с обилием спецэффектов будущего, и мне было с чем сравнивать. Но для докомпьютерной эпохи, в которую мне посчастливилось или наоборот, не посчастливилось попасть, это было снято достаточно круто. Наверное, снимай мы этот фильм в Голливуде, с их финансированием картина получилась бы ещё зрелищнее, но Станислав Иосифович выжал из выделенного бюджета всё, что можно. Это не считая бесплатного, практически за еду, участия в съёмках срочников в батальных сценах, изображавших как советских, так и немецких солдат. Правда, форму им шили бесплатно или из запасников киностудии такое количество взяли – это я не уточнял.

Ростоцкому даже построили целую деревню, которую в фильме по брёвнышку разносят «Тигры» и «Пантеры». В общем, батальных сцен хватало, но, на мой взгляд, скажу без ложной скромности, что в напряжении всё же зрителя должен держать сюжет. Меня он держал: хоть я и сам писал сценарий (с небольшими поправками Ростоцкого), но здесь, в небольшом кинозале на полсотни мест, следил за перипетиями в жизни Вити Фомина с неподдельным интересом. Уверен, наша картина составит достойную конкуренцию «Пиратам XX века», которых сейчас снимал Дуров. Памятуя об этом, я ввёл в сюжет сценария мастера восточных единоборств, с которым главный герой познакомился в концлагере. Уроки китайского мастера не прошли даром, полученные навыки не раз выручали героя Харатьяна, которому во время подготовки к боевым сценам пришлось и в самом деле брать уроки, только не у китайца, а у корейца по фамилии Пак. Тот тренировал в «Динамо» сотрудников правоохранительных органов. В том самом «Динамо», где теперь ждали и меня, правда, милиция и комитетчики тренировались не в Петровском парке, а в другом зале – возле метро «Водный стадион».

Так вот, «Пираты…», как мне удалось выяснить через Бобрикова, должны были вроде бы выйти не раньше весны следующего года. Если наш фильм сегодня примут, то его премьера должна состояться куда раньше. Таким образом, до выхода боевика Говорухина у нас есть шанс стать самым кассовым советским фильмом в истории. Это я уже в разговоре с Ростоцким обмолвился, на что тот отмахнулся, мол, приятно, конечно, но мы не в ЭТО[14] состоим, нам от сборов процентов не перепадёт. Тем более что ЭТО уже три года как приказало долго жить – киношных функционеров больше грела идея всеобщего равенства.

Особенно приятно был слышать по ходу фильма предложенные мною Ростоцкому ещё в начале работы над фильмом песни «Комбат» и «Солдат» из репертуара группы «Любэ», которая, видимо, в этой реальности и не появится. А вот пел как раз Расторгуев, пока ещё подающий надежды солист ВИА «Шестеро молодых». Я и предложил его кандидатуру, чем слегка удивил Ростоцкого. Но результат, думаю, удовлетворил не только меня.

От Дашкевича тоже была пара песен, по-своему неплохих, вторая ещё и на финальных титрах шла.

И вот в зале загорается свет, зрители трут измученные почти двухчасовым показом глаза, и начинается обсуждение. Первым слово взял генерал-майор запаса.

– Товарищи! Скажу вам честно… Смотрел этот фильм и словно бы вернулся в прошлое. Особенно где показано, как артиллерия останавливала немецкие танки. Я в те годы командовал батареей, и вот это почти один в один видел своими глазами. Я даже кричал во время просмотра вместе с этим лейтенантом: «Огонь!». Мой сосед подтвердит, он даже подпрыгнул в кресле после моего крика.

Критик-искусствовед согласно закивал, протирая линзы очков платочком.

– Я много видел фильмов о войне, не раз консультировал режиссёров, но то, что я увидел сейчас – самая правдоподобная кинолента о Великой Отечественной, – продолжил генерал-майор. – Конечно, кино на то и кино, и здесь не обошлось без художественного вымысла. Достаточно взять ту же идею переноса человека из будущего в 1941-й год. Но, повторяюсь, если брать впечатление в целом, то я прожил вместе с этой кинокартиной маленькую жизнь.

Спикер вернулся на место, и теперь слово взял тот самый пугливый критик.

– Я в чём-то соглашусь с товарищем Бердышем, – глядя на присутствующих огромными за линзами очков глазами, тихим голосом начал он. – Правдоподобия хоть отбавляй. Но! Это же художественный фильм, мы должны развлекать зрителя, а не ужасать. А когда мы видим развороченный осколком живот несчастного артиллериста, из которого вываливаются, извиняюсь, кишки, или когда камера крупным планом демонстрирует нам обгоревший, словно головёшка, труп немецкого танкиста – что будет чувствовать наш дорогой зритель, покидая кинозал? Ему будет неприятно! Он, может, получит сильнейший удар по психике! И кто знает, чем это может аукнуться. Может, он на всю жизнь останется неврастеником?

– Товарищ Боткин, – встал с места Ростоцкий. – Не нужно утрировать. Что, люди никогда не видели покойников? Я недавно ехал по Ленинградскому шоссе, стал свидетелем жуткой аварии. Там водителю «Запорожца», который под ЗИЛ влетел, вообще оторвало голову. Люди стояли, смотрели и обсуждали, пока несчастного по частям на носилки складывали. И я не думаю, что они до конца жизни каждую ночь будут просыпаться в холодном поту. Я уж не говорю о том, сколько фронтовиков могут посмотреть ленту, а их такими картинками не испугаешь. И вообще, я написал в документах, что это фильм возрастной категории от 16 и старше.

Ростоцкий сел, а критик развёл пождал плечами и развёл руки в стороны:

– Я не знаю, товарищи, решайте сами. Я просто высказал своё мнение. Я уж не говорю о сцене, где главный герой, извиняюсь, совокупляется с девушкой на сеновале. Хорошо хоть в кадре лишь однажды мелькает обнажённая грудь.

Он вернулся на место, и голос подал, не вставая с места, режиссёр с киностудии Горького:

– А если убрать эти сцены, можно будет на сеансы и детей пускать.

– А что, хорошая идея, – откликнулся Злобин. – И сборы значительно увеличатся, пусть даже детский билет и стоит всего 10 копеек.

– Я против!

Взоры собравшихся устремились на меня. А я стоял и костерил себя последними словами. Ну вот кто меня тянул за язык?

– Против чего? – попытался уточнить Злобин.

– Против того, чтобы вырезать сцены. На мой взгляд – взгляд автора книги и автора сценария – фильм получился удачный, ни прибавить, ни убавить. Пусть те, кто не застал ужасов войны, через вот эти кишки, который пытается засунуть обратно в живот артиллерист, увидят, какой ценой нашим отцам и дедам досталась эта победа. И пусть люди, глядя и на артиллериста с развороченным животом, и на обгоревшего немца, поймут, как отвратительна война.

– Я согласен со словами этого молодого человека, – негромко произнёс в наступившей тишине со своего места Данелия. – Опять же, чем вас смутила девичья грудь? Это же красиво, в конце концов, мы же не порнографию и даже не эротику предлагаем зрителю. И впечатления от картины у меня самые положительные, хочется режиссёру и всей съёмочной группе сказать спасибо.

Дальше слово берёт Жжёнов. Встаёт перед первым рядом, чтоб все его видели и слышали, откашливается и, глядя куда-то поверх голов, медленно заговорил.

– Я читал книгу, по которой снят фильм, и вот теперь и экранизацию посмотрел… И знаете что? Читая этот роман, я подумал, как было бы здорово снять по нему фильм, и честно говоря, обрадовался, когда узнал, что Станислав Иосифович взялся экранизировать книгу. Мне, к сожалению, не довелось защищать Родину с оружием в руках, я в это время, если кто не знает, по навету отбывал срок в лагерях, и был реабилитирован в 55-м году. Но я с радостью поменялся бы местами с этим парнем, Виктором Фоминым, и отправился на фронт защищать Отчизну. И этот фильм наряду с такими картинами, как «Они сражались за Родину», или «В бой идут одни старики», или «А зори здесь тихие», которые снял присутствующий здесь Станислав Иосифович… Этот фильм также взывает к высоким порывам человеческой души, и я уверен, что после его просмотра любой – а прежде всего молодой человек – захочет походить на Виктора Фомина. И случись что – первым встанет на защиту рубежей СССР. У меня всё!

Далее членов съёмочной группы попросили удалиться в холл, чтобы прокатная комиссия смогла без посторонних обсудить будущее картины. Странно, что тех, кто создавал «Остаться в живых», посчитали посторонними. Но мы не гордые, подождём.

Пока обсуждали наш фильм, прямо в коридоре образовался перекур. Не дымили только я, Харатьян и Щербаков. Корн, опёршись обтянутой тканью юбки тугой попой на край подоконника, изящно потягивала «Camel». Если не ошибаюсь, пачка стоит рубль, в Москве в преддверии Олимпиады такие сигареты можно приобрести практически свободно.

По ходу дела, чтобы как-то сменить тему, мне устроили небольшой допрос, интересуясь последними новостями из моей жизни.

– Ого, так ты теперь столичная штучка! – расплылся в улыбке Ростоцкий, узнав, что я переехал в Москву.

– Выходит, вроде как…

– И правильно, чего в Пензе сидеть, вся жизнь здесь, – подхватил Щербаков.

– В общем-то Боря прав, Москва даёт большие возможности, нужно только не лениться, а ты вроде как на лентяя не похож.

Так, за разговорами, и промелькнуло ожидание. Нас снова зазвали в кинозал, предложив рассесться по местам. Теперь слово взял Злобин.

– Что ж, мы выслушали мнения как членов съёмочной группы, так и членов прокатной комиссии. И, посовещавшись, пришли к выводу, что фильм может быть допущен в прокат без купюр, но с возрастным ограничением «Детям до 16 вход воспрещен»… Как вы и говорили, Станислав Иосифович. Хотя, на мой взгляд, в 16 лет человек всё ещё формируется, неизвестно, как просмотр такого фильма может отразиться на подростковой психике.

Нам всем не оставалось ничего другого, как принять вынесенный вердикт. В конце концов, при желании дети и подростки до 16 лет всё равно умудрятся как-то поглядеть наш фильм, да и вырастут они рано или поздно. Не факт, что годы спустя «Остаться в живых» всё ещё будет в прокате, но уж по телевизору его точно начнут через год-другой показывать.

Назовите мне фильм, который шёл на большом экране, а впоследствии не оказался в телепрограмме? Лично я таких не помню. Особенно в перестроечные и постперестроечные времена, когда отечественный телезритель получил возможность смотреть даже голливудские кинохиты.

Я вот, кстати, не против, чтобы заокеанские картины шли у нас легально, а не как в моей истории – на видеокассетах с подпольным, гнусавым переводом. Но только качественные фильмы, отбор по идее должна проводить специальная комиссия, вот типа этой, что только что одобрила к прокату нашу киноленту.

Когда дружной толпой вывалились в коридор, оба генерала ушли под ручку, о чём-то беседуя. Адомайтис тоже откланялся, спешил в аэропорт, ну и Матвеев под шумок смылся. А я первым делом поинтересовался у Ростоцкого, когда ожидать премьеру?

– Честно говоря, ещё не думал над этим, – смутился он. – Все мысли были о том, примут фильм или положат на полку. Теперь и впрямь нужно будет подумать над сроками премьеры.

– В идеале хорошо бы представить фильм к Дню Победы, или хотя бы на 23 февраля, но это слишком долго ждать, – сказал я. – Поэтому я предлагаю показать его к 7 ноября.

Щербаков и Харатьян меня тут же поддержали.

– Хорошее предложение, но тут ещё что скажет Василий Кузьмич, – кивнул режиссёр в сторону Бобрикова.

Тот в этот момент о чём-то говорил со Злобиным, однако, услышав свою фамилию, обернулся.

– Что, Станислав Иосифович?

– Да мы тут дату премьеры обсуждаем, народ предлагает 7 ноября. А я говорю, что нужно с вами посоветоваться.

– Посоветуемся, решим, но попозже, Станислав. Ты пока не уходи, мы с тобой у меня в кабинете пообщаемся.

О, теперь без отчества. Это показывает, что между ними достаточно близкие отношения, может быть, даже дружеские.

– Предлагаю отметить получение прокатного сертификата, – заявил Харатьян.

– Твоя идея – тебе и бежать за вином, – хмыкнул Щербаков, которой был старше Харатьяна лет на десять.

– Так, отставить вино! – нахмурился Ростоцкий. – И пока рано что-то отмечать. Вот премьера пройдёт, посмотрим, как публика примет картину – тогда и соберёмся.

– Да отлично примет…

– Я сказал, не надо спешить. У вас в одном месте подгорает, что ли? Сейчас, тем более, у меня встреча с Бобриковым в его кабинете.

В итоге так и обошлось без банкета, но всё равно все расходились довольные. К тому же, мы с Харатьяном и Щербаковым всё-таки решили отметить наш успех. Пили «Жигулёвское», закусывая вяленой рыбой. Нам повезло встретить у магазина старушку, разложившую рыбу прямо на перевёрнутом ящике. Сказала, что муж ловит где-то за Москвой на озёрах, а она продаёт. В общем, мы взяли сразу целую связку. Вернее, я взял, так сказать, подарок с барского плеча, до этого на пиво скидывались каждый поровну. Взяли по две бутылки на брата, посчитав, что для культурного отдыха вполне достаточно.

Лавочку нашли в скверике напротив располагавшегося в двух шагах от киностудии Горького ВГИКа.

– Во, может, тебе во ВГИК поступить, а не в Литературный? – предложил Щербаков, показывая на здание института кинематографии рукой с зажатой в ней бутылкой.

– Нет уж, я не вижу в себе ни актёра, ни режиссёра, хочу свою жизнь связать с литературой.

– Предлагаю за это выпить!

Мы чокнулись бутылками, и в этот момент услышали:

– Так-так, и что это мы тут, спиртное распиваем в общественном месте?

Только милицейского патруля нам и не хватало. Впрочем, Боря быстро сориентировался:

– Товарищи милиционеры, да какое это спиртное? Это же пиво! Слабоалкогольный напиток! Законом разрешено.

– Не запрещено, – поправил его лейтенант. – Хм, а что-то ваши лица мне знакомы. Петров, не помнишь, по сводкам эти личности нигде не проходили?

– Так это ж Харатьян! – воскликнул старшина. – Точно, он, фильм «Розыгрыш» с ним вчера только по телевизору показывали.

– Действительно, похож…

– А это молодой, но уже достаточно известный актёр Борис Щербаков, – улыбнулся Димка. – Боря, сколько у тебя уже фильмов?

– Да уж под два десятка.

– Хм… А документы у вас есть, молодые люди?

У Харатьяна и Щербакова не было, а я всегда по привычке носил при себе паспорт. Изучая его, лейтенант сдвинул на затылок фуражку и почесал пятернёй лоб.

– Надо же, это ведь Максим Варченко! Тот самый, что книжки пишет, – пояснил он товарищу.

– А ещё песни сочиняет и боксирует, – поддержал тот.

– Даже не верится, что столько знаменитостей в одном месте встретили, да ещё и балующихся пивком. А по какому поводу, кстати?

Узнав, что мы таким образом отмечаем присвоение нашей картине прокатного удостоверения, милиционеры нас искренне поздравили и пожелали приятного отдыха, не забыв добавить, чтобы мы после себя не оставляли мусор.

Слово «мусор» из уст милиционера показалось мне смешным, но я героически сдержался, покивав с серьёзной миной, мол, конечно, всё уберём, а бутылки, может быть, даже сдадим. Хотя сдавать мы их, конечно, не собирались, тем более что подбежали двое пацанов и стоически дожидались, пока мы допьём пиво и отдадим им стеклотару.

– Ну как? – встретил меня дуэт мамы и Инги по возвращении на съёмную квартиру.

– Думаете, я зря вот этот торт по дороге домой купил? Можете поздравлять, картина прошла комиссию.

– Ой, какой ты молодец! – обрадовался за меня мама, как будто в этом была только моя заслуга. – А чего от тебя пивом попахивает?

– Так мы это… С актёрами отметили наш успех. По паре бутылочек «Жигулёвского».

Оказалось, что в моё отсутствие заезжал Григорий Осипович, отдал оба комплекта ключей от дачи. Евлевич сказал, что обстановку, включая чёрно-белый телевизор, оставляет, как и договаривались, это входит в условия договора.

– А что, может, завтра смотаемся на дачу? – предложил я, поворачиваясь к маме. – Тем более ты её ещё не видела.

– Ой, можно, я тоже поеду! – подпрыгнула Инга.

Ну совсем как девчонка.

– Конечно, и ты тоже, – улыбнулся я. – Ну так что?

На семейном совете решено было съездить, благо ни у кого вроде бы на завтра других дел не намечалось.

После пива и вяленой рыбы почему-то проснулся аппетит. Ужинал в комнате в окружении своих женщин, которые решили за компанию почаёвничать с тортиком, за просмотром программы «Время». Заметил, что новости подаются уже немного веселее и чуть более живо, чем раньше. А под занавес программы показали репортаж с первого для музыкального фестиваля в Сопоте, из амфитеатра «Лесная опера», где выступали исполнители. Если честно, со всеми этими треволнениями относительно картины я успел позабыть о фестивале, и вот теперь Первая программа ЦТ сама мне об этом напомнила.

В сюжете помимо прочего давали интервью советские участники «Интервидения-79», Алла Борисовна пообещала удивить зрителей и жюри новой песней, написанной специально для неё молодым и талантливым композитором Максимом Варченко. Я невольно надулся от гордости, как лягушка, а мама с Ингой принялись наперебой меня нахваливать. Я всё же малость «сдулся» и предложил не торопить события. Ещё неизвестно, как Пугачёва выступит на фестивале.

Наутро двинули на автовокзал, с которого и добрались рейсовым автобусом до места. Сторож нас с Ингой помнил, председатель дачного кооператива Сергей Петрович с забавной фамилией Жмых оказался на своей дачке, не так далеко от нашей, кстати, так что зашли к нему, отметились. Этот сухощавый пенсионер с цепким взглядом был в курсе смены владельца, видел уже меня и Ингу, теперь вот познакомился и с мамой.

– Собрание членов дачного кооператива вашу кандидатуру согласовало заочно, документы ваши предоставили, Надежда Михайловна, так что проблем в этом плане не предвидится, – заверил он маму. – Надолго приехали?

Мы его заверили, что прибыли с ночёвкой, а завтра поутру отбудем в Москву. Как раз Евлевичи освободят квартиру, и мы туда все втроём и въедем. Мама планировала пожить там пару дней, навести, если нужно, порядок, а потом вернуться в Пензу. Тогда квартира останется в нашем полной с Ингой распоряжении. Ничего страшного, что будет пока жить без прописки, надеюсь, руководство ЖСК это не сильно потревожит. Тем более за нами не кто-нибудь, а сам Козырев, обожающий любимую племянницу.

– Вот это я понимаю, вот это дача, – выдохнула мама, когда я показал ей и территорию, и сам дом. – Да я бы здесь не то что всё лето – а круглый год жила.

– Так в чём проблема? Увольняйся со своей скучной работы и живи.

– Ты что, Максимка, с ума сошёл? Как же я так уволюсь? Статью за тунеядство ещё никто не отменял.

М-да, в это время если ты здоров – то должен быть где-то официально трудоустроен.

– Может, тебя Жмых кем-нибудь пристроит на минимальную ставку… Хотя он сам-то председатель товарищества на общественных началах. Ну смотри, если что – дача в твоём распоряжении. Постоянный присмотр не помешает. Будет кому нас с Ингой встречать разносолами со своего огорода.

– Да они тут только, я смотрю, яблоки с вишней да смородину с малиной выращивают. А я бы вон там теплицу поставила, под огурцы с помидорами.

– Мам, а ты что, во всём этом разбираешься? У нас же вроде дачи отродясь не было…

– Не было, ну и что? Максимка, я ещё до твоего появления на свет умела не только огурцы с помидорами выращивать. К счастью или нет, но по молодости меня как следует помотало по стране вместе с отцом, – вздохнула она.

– Хм… Ну, тогда вот тебе ещё один довод в пользу того, что даче нужна хозяйка на постоянной основе.

– Ой, да ну тебя… А про бабушку забыл? Нам её что, в Москву перевозить?

– Блин, забыл…

– Вот и нечего чушь молоть.

Кстати, я пока займусь приготовлением обеда, а вы можете погулять.

– А давай-ка мы яблоки соберём, – предложил я. – А то вон сколько спелых, ведра три, пожалуй, наберётся.

– И то верно, соберите, я компота, как в Москву вернёмся, наварю.

До обеда успели оборвать все спелые яблоки, только антоновку не тронули. На кой ляд Евлевичи вообще её высадили? Не любил я антоновку, кислятина кислятиной. Правда, хранятся хорошо, можно будет на зиму здесь их оставить.

– В шарлотку в самый раз пойдёт, – заявила мама. – Так что по осени надо будет нарвать.

– А кто ж нам шарлотку испечёт, ты из Пензы специально приедешь?

– А Инга на что? Или тебя мама не научила делать шарлотку?

Та отрицательно мотнула головой, мама вздохнула и объявила, что постарается за эти дни научить невестку готовить не только шарлотку, но и прочие, любимые её сыном, блюда. Хотя какие там любимые… Я в общем-то считал себя всеядным. Короче говоря, сейчас Инга поможет маме с обедом, а с яблоками я как-нибудь справлюсь сам.

И действительно, справился, оставив нетронутым только дерево с антоновкой. После обеда мама продолжила хлопотать по хозяйству, теперь уже на территории дачи. А я нашёл в прихожей гамак, и вскоре Инга уже возлежала в нём под сенью яблонек, лениво перелистывая страницы захваченного из дома романа «Дама с камелиями».

– Ну как, научилась уже чему-то?

– Ага, – зевнула она, прикрыв рот ладошкой, – салат нареза́ла и заправляла под чутким руководством твоей мамы.

Похоже, она сейчас уснёт, вон, снова зевает. Мне же приспичило прогуляться по окрестностям. Жара для конца августа стояла сочная, обволакивая волнами ультрафиолета, и я даже подумал, что можно дойти до озёр и скупнуться. Правда, Григорий Осипович говорил, что в ближнем к дороге озере лучше не купаться – там глубоко и ключи со дна бьют. Ладно, мы и не полезем в него, этих торфяных озёр должно быть здесь в приличном количестве.

А вот следующий водоём мне понравился. Овальной формы пруд, в длину метров сто пятьдесят, в ширину порядка сотни. По берегам заросший осотом и камышом, с зелёными блюдцами кувшинок, а чуть заметная тропинка вела к уютному песчаному пляжу. Такое ощущение, что песок завозили специально. Мусора нет, вокруг ни души, вода такая чистая, что, кажется, даже с берега проглядывается дно. Вижу игриво мечущиеся из стороны в сторону стайки рыбёшек, и даже вроде как солидную такую рыбину, лениво плывущую куда-то по своим делам. Жаль, я не рыбак… Хотя стать им никогда не поздно. Можно летом жить на даче и ходить рыбачить.

Единственное – червей не люблю, брезгую в руки брать. Как-то меня на старости лет знакомый вытащил на водоём, где один знакомый его бизнесмен карпов разводил, так мы там ловили на консервированную сладкую кукурузу. Может быть, и в Союзе продаётся какая-нибудь венгерская или болгарская? Свои-то посевы после отставки Хрущёва вроде как усиленными темпами начали уничтожать, засевая поля привычными злаковыми культурами.

Оглянувшись ещё раз и не увидев зрителей, скинул с себя одежду и, не оттягивая приятный момент, голышом разбежался и нырнул в принявшую меня прохладными объятиями воду. Вынырнул, отфыркиваясь, словно морж, чуть ли не на середине пруда.

Лепота! Нет, не зря я купил здесь дачу, одни озёра чего стоят! И уж вряд ли в них попадает вода с биокомбината и химзавода в Щелково. Перевернувшись на спину, раскинул руки и ноги в стороны, и лежал так в позе звезды, закрыв глаза. Належавшись, снова перевернулся и саженками рванул к берегу. Почувствовав под ногами песчаное, с мелкими камушками дно, выпрямился, и в этот момент услышал недовольный голос:

– Блин, ты чего тут расплескался? Всю рыбу мне решил распугать?

О, а слона-то я и не заметил! Вернее, парня примерно моего возраста, сидевшего с парой удилищ на расчищенном от камышей и осоки пятачке.

– Кто ж знал, что ты здесь рыбу ловишь? И вообще, нечего возле пляжа рыбалку устраивать, когда могут прийти люди искупаться.

– Поучи учёного, – буркнул парень. – Я всегда здесь ловлю, это моё место.

– Ещё скажи, что весь пруд твой, – хмыкнул я, продолжая водные процедуры.

– Не умничай, а?

– А ты базар фильтруй, олень.

– Кто олень? Щас сам по рогам получишь?

– От тебя, что ли? Ну давай, рискни.

– Чё, думаешь, не рискну?

Парень, поправив удочки, поднялся и в обход зарослей камыша направился к моему пляжику. Я тем временем вышел из воды, прикидывая про себя, как лучше проучить наглеца, особо при этом не покалечив. Натянул итальянские трусы-боксёры, и встал напротив появившегося незнакомца. Тот смотрел на меня чуть исподлобья, покусывая нижнюю губу.

– Ну и кто тут обещал мне по рогам настучать? – подбодрил я его.

– Думаешь, не настучу?

Что-то надоела мне эта глупая перепалка. Пробить, что ли, ему в печень? Однако попытка вывести противника из строя потерпела жестокое фиаско. Моя рука в последний момент оказалась перехвачена, а мгновение спустя я уже летел через бедро оппонента на песок. Ничего не понимая, попытался сразу же вскочить, но запястье оказалось принято на излом, и я стиснул зубы, сквозь которые всё же прорвался стон.

– Хватит или добавить? А то могу ведь и руку сломать.

– Не надо ломать, мне ещё на чемпионате мира выступать.

– Спортсмен, что ли?

– Угу… Слушай, хорош уже.

Парень отпустил запястье и, потянув за руку, помог мне принять вертикальное положение.

– А я тоже спортсмен, КМС по дзюдо. Алексей.

– Максим, – пождал я протянутую руку. – Теперь понятно, почему ты меня поймал на бросок.

– А ты, похоже, боксёр?

– Точно.

– Правда на чемпионат мира едешь?

– Ага, в декабре в Токио. Первый чемпионат мира среди юниоров, поэтому победа на нём особенно почётна. А сломай ты мне руку – я по твоей милости в Японию не полетел бы.

– Да не стал бы я ломать, что я, совсем что ли… Слушай, а как твоя фамилия? Варченко? Ни фига себе! Ты что, тот САМЫЙ Максим Варченко? Группа «GoodOk»? Да ладно…

– Да не верь, мне-то как-то, – пожал я плечами.

– Хотя да, фото я твоё где-то видел, есть что-то похожее. А здесь-то какими судьбами?

– Да вот дачку прикупили в посёлке «Воря».

– Это в конце Топорково? Знаю. А у нас через лес тоже дачи, «Заря» посёлок называется. Вот смотри… Слева в конце озера между двух берез тропинка угадывается. По ней метров сто до просеки и вперёд около километра. Выходишь на трассу…

– А что за трасса?

– А это мы так линию электропередач называем. Она от «Орловского» тянется. Слышал такое название?

– Ну да, говорили…

– До Медвежьих Озёр идет. Там какая-то космическая то ли связь, то еще какая-то хрень… В общем, резервная линия. И вот наши дома с двух сторон трассы и стоят. Наш 262-й участок. Это направо от просеки с левой стороны. Так что милости просим.

– А сюда как добираешься? На машине?

– Нет, машиной пока не обзавелись. На автобусе от автовокзала до Топорково, а там дорога через лес хорошая. Дорога, смотри, справа шоссейка, по которой ты ехал до остановки, потом как бы назад вернулся и в Топорково пошёл, а к нам напротив, вперёд проходишь метров пятьдесят и видишь дорогу, там уж по ней до трассы. Только там летом можно проехать. Зимой не чистят, весной и осенью застрянешь на глине. Так что проще через лес.

– А до автовокзала долго добираться тебе? В смысле, в Москве?

– Ага, долго, минут пять пешком, – хмыкнул Лёха.

– Подожди… И мне пять минут. Я в МИДовских домах живу по 5-й Парковой. А ты где?

– Ого, и тут мы с тобой, похоже, в соседях! От тебя четвертый дом получается, возле ЖЭКа.

– А-а-а, знаю! Мы туда за справками для паспортного стола заходили.

– Получается, что ты рядом с моей бывшей шэдэ живешь…

– А что за шэдэ?

– Это мы нашу школу 619-ю так называем… Кстати, там ребятки неплохой зал организовали, типа качалки. Заваливай, если желание есть.

– А ты сам где тренируешься?

– Раньше в «Спартаке» на Бауманской, а сейчас уже, пожалуй, и нигде. Тут одно из двух: или учеба, или спорт. У меня как-то не получается совмещать. В зал в шэдэ иногда один мужик приходит, он типа секции то ли карате, то ли еще какой-то восточной хрени организовал. Интересно… Я иногда с ними тренируюсь. Так, чтобы форму не потерять.

Напоследок Леха мне посоветовал:

– Макс, ты парень резкий, что в общем-то не удивляет, а район у нас шпанистый. Так что имей в виду. Особо не нарывайся, но если припрёт – то на меня сошлись. Мол, с Доктором дружишь. Меня там каждая собака знает, начиная с участкового.

Лёха рассмеялся, я тоже расплылся в улыбке:

– Спасибо, если что – сошлюсь на Доктора.

Мы даже на прощание обменялись московскими телефонами. Понравился мне парень, открытый, уверенный в себе, и даже узнав, кто я такой, не стал никоим образом лебезить.

Вернувшись к ужину, рассказал своим о том, как меня деклассировал незнакомый студент, оказавшийся КМС по дзюдо, и что расстались мы с ним друзьями.

– Рука точно не болит? – заволновалась мама.

– Да нет, всё нормально.

Она тем временем высмотрела в захваченной из Москвы газете с телепрограммой, что после программы «Время» по Первой программе ЦТ будут транслировать второй конкурсный день фестиваля в Сопоте. Небольшой чёрно-белый телевизор с выведенной на крышу антенной показывал вполне прилично, так что вечер мы провели перед экраном, наблюдая за выступлениями конкурсантов.

И как раз под занавес трансляции на сцену вышла Пугачёва. Я сразу оценил её прикид, молодец, воспользовалась моим советом, даже от себя кое-что привнесла. Ну и подтанцовка добавляла зрелищности номеру. Это я уж не говорю про саму песню, исполненную настолько мощно, что собравшаяся в зале публика буквально ревела от восторга. Жаль, что телек не цветной… И как после такого успеха не вручить Алле Борисовне второй год подряд Гран-при?

Впрочем, впереди ещё три дня, вдруг кто-то выстрелит тоже приличной песней? Тем более сама же Пугачёва мне и говорила, что жюри может не рискнуть два года подряд вручить главный приз одному и тому же исполнителю. А ведь в случае победы пять тысяч от неё будут совсем не лишними на фоне таких трат на покупку квартиры и дачи.

И кстати, маме пора бы уже подать запрос на обналичивание переводов в иностранной валюте с её счёта Внешполсылторга. Там несколько тысяч инвалютных рубликов уже наверняка набежало.

Первый утренний автобус проходил в 8,15. Но мы решили как следует выспаться и спокойно ехать следующим, 11-часовым. Тем более что первым рейсом как раз много дачников и сельчан едут в Москву. Но и 11-часовой автобус отнюдь не пустовал. Когда я кое-как примостился на задней площадке с мешком из-под картошки, наполовину набитым яблоками, подумалось, что следующей серьёзной покупкой на очереди должен стать автомобиль. Жаль, что в СССР ещё не делают вместительных внедорожников типа «УАЗ-Патриот», хотя я бы не отказался от японского «круизёра». Но их тоже выпускать начнут ещё нескоро, к тому времени, может быть, я успею сменить не один автомобиль. Хотя что-то планировать – смешить, как известно, Всевышнего, но помечтать-то можно.

Завалившись на съёмную квартиру, первым делом позвонили Евлевичам. Григорий Осипович сказал, что они, как говорится, на чемоданах и ждут нашего появления, дабы отдать нам ключи и распрощаться с уютным семейным гнёздышком. Мы не заставили себя долго ждать, и уже час спустя с мамой и Ингой стояли перед дверью теперь уже нашей квартиры. Григорий Осипович отдал нам все три комплекта ключей от двери, снабжённой двумя замками, после чего они с супругой, у которой на глазах выступили слёзы, отбыли восвояси.

– Вот теперь мы с тобой москвичи, – вздохнул я, проводя кончиками пальцев по книжным корешкам.

Книги Евлевичи нам тоже оставили, причём даже не обговаривалось, входят они в те дополнительные три тысячи за обстановку с телевизором или это просто подарок. Библиотека у них хорошая, тут тебе и отец с сыном Дюма, и Вальтер Скотт, и Сенкевич, и Конан-Дойль, и Сименон, и классики русской литературы, рядом с которыми соседствовали корешки изданий современных советских авторов. Ну и, конечно, солидно смотрелась «Библиотека всемирной литературы», порядка двух десятков томов – от Гомера до Шолохова.

Что ж, будем понемногу обживаться. В Пензу, понятно, придётся ещё наведаться до начала учебного года, перевезти кое-какие вещички. Например, магнитофон и диктофон, обе гитары (свой «Gibson» я хрен кому отдам), кучу одежды и обуви, рукописи… Да уж, такой багаж в ручной клади не увезёшь.

Инге тоже придётся везти из Пензы свои вещи. Когда я об этом обмолвился, она сказала, что папа всё решит, и она уверена, что доставку и её, и моих вещей он организует в Москву единовременно.

– Хороший у тебя папа, – пробормотал я себе под нос.

«Внешпосылторг» находился на Марксисткой-5, мы туда уже не раз заявлялись. На следующий день поехали с мамой, на её счет уже набежало больше пяти тысяч инвалютных рублей. Однако, хорошо за границей песня Курта Кобейна тиражируется, будь благословенен тот день, когда я исполнил её в венгерском ресторане. Мама, посовещавшись со мной, сняла три тысячи, и мы в тот же день прошлись до «Берёзки», где я приобрёл ей плащ фирмы «La Redoute».

Инга как в воду глядела, Михаил Борисович организовал доставку вещей из Пензы в лучшем виде. Даже мой мотоцикл приехал, который я тут же определил в новый гараж. Нам, естественно, пришлось наведаться в родной город перед началом учебного года. Не только чтобы определиться с багажом, но и попрощаться с близкими людьми. Храбскову я презентовал бутылку настоящего шотландского виски, приобретённую в той же «Берёзке». Пашку Яковенко, Андрюху и Игоря сводил в ресторан. Пропустили… Правда, только благодаря моему знакомству с Рафом Губайдуллиным, который в этом же ресторане и играл вместе со своими музыкантами. Из состава своей группы застал Гольдберга, Саню и Юрца. С ними тоже хорошо посидели, Семён Романович всё сокрушался, что с нашим с Валей отъездом в Москву коллектив приказал долго жить.

– Зато теперь не нужно рисковать. Сами-то вспомните, как нам эти деньги доставались, особенно саратовские гастроли, – возразил я Гольдбергу и посмотрел на Юрца. – Кстати, я тут на днях в Москве услышал из проезжавшей мимо машины песню «Одна». Не догадываешься, от кого могла произойти утечка?

– Ты чего, Макс? Я никому не давал эту запись. Может Ленка или Валька?

Вид у него был такой, что как-то не хотелось сомневаться в правдивости его слов. Ладно, поверим.

Затем последовало возвращение в Москву, а мама, выписавшись из столичной квартиры, снова обосновалась в нашей, на улице Московской, где прописан на тот момент был только отец. Тот, кстати, обещался по осени снова приехать, зимовать в Пензе. Прямо-таки вахтовик какой-то.

– Вы уж там с твоей девочкой аккуратнее, – напутствовала меня мама. – Дети же ведь ещё, не учудите что-нибудь.

Эх, мама, знала бы ты, сколько мне лет на самом деле… Поцеловал её и с Ингой на пару снова отправились в столицу. Со съёмной квартиры она уже успела съехать, теперь будет жить со мной. Вот только учиться нам предстоит в разных учебных заведениях. И уже на этой неделе, в последний день августа, у нас в училище собрание, где мне предстоит знакомиться с моими новыми товарищами.

Глава 10

Пугачёва всё-таки выиграла Гран-при! В Москву она вернулась 29-го, и тут же набрала номер моей новой квартиры. С телефона, ещё недавно принадлежавшего Евлевичам, я успел до этого позвонить Стефановичу и сообщить свой новый номер.

– Новоселье уже отметили? – спросил он меня.

– Да как-то… Мама уже в Пензу вернулась, мы только с девушкой моей живём. В кафе сходить не проблема.

– А соседей собрать?

– Мы их и не знаем практически. Нет, ну так-то познакомились с соседями по подъезду. Там всё больше себе на уме люди, мидовские работники, хоть по большей части обслуга типа шоферов и поваров.

– А-а, ну это серьёзно. Но с такими людьми дружить надо, мало ли… Даже с поварами.

Чтобы получить пять тысяч, пришлось нам с Пугачёвой снова встречаться у «прикормленного» нотариуса. Поехал без Инги, ни к чему ей лезть в мои финансовые дела, хоть мы и живём вместе, и бюджет у нас практически общий. Алла Борисовна сообщила, что хочет снять видео на мою песню, чтобы её показали в эфире «Утренней почты». Что ж, похвальное желание, и моя фамилия лишний раз промелькнёт на экране. Мелочь, как говорится, а приятно.

Под вечер решили сходить в кино. Рядом с домом в шаговой, как говорится, доступности имелось два кинотеатра – «Енисей» и «София». В «Енисее» ничего интересного не показывали, поэтому пошли в «Софию», посмотреть уже не новый индийский фильм «Бобби». Когда подходили к кинотеатру, то увидели скульптурную композицию – мужик с бабой тащат ещё одного мужика, похоже, раненого. Видимо, этот арт-объект имел какое-то отношение к Великой Отечественной войне, хотя на фигурах не было никаких опознавательных знаков. Потом, позже, местные ребята меня просветили, что данное творение называется «Раненый командир» и его нам подарили болгары, когда был построен кинотеатр.

Но весь юмор заключался в том, что буквально в паре минут ходьбы находился гастроном, в котором легко можно было купить какой-нибудь дешёвый портвейн и, наслаждаясь природой, выкушать, сидя на лавочке на Сиреневом бульваре. Чем местные алкаши и злоупотребляли. А посему скульптурная композиция больше напоминала часто встречающуюся в данных краях картину, когда упившегося до состояния изумления «потерпевшего» добрые соседи или собутыльники транспортируют домой.

После сеанса решили прогуляться по району. Прошли сверкающий огнями «Первомайский» универмаг. За ним увидели вывеску небольшого кафе «Встреча». Внутри, как говорится, бедненько, но чистенько. Заказали себе мороженное и кофе, на удивление оказавшегося вполне себе удобоваримым. Посидели, поболтали, и в половине одиннадцатого решили, что пора бы и честь знать.

Приближаясь к дому, услышали за спиной шаги, и чей-то хриплый голос сказал:

– Слышь, Вась, а ведь клевые кроссовки идут!

– Ага! Вишь даже надпись «Рита» видна и хорек прыгающий! ФирмА! – ответил другой голос, тоном повыше.

– Так я гляжу, это же твой размер! Давай переобувайся и дальше пойдем!

– Слушай, а в кроссовках какое-то тело…

– Правда, что ли? А, ну да… Слышь, тело, выпрыгивай из обувки! И по-быстрому.

Я обернулся. За спиной стояли два парня. Один коренастый, а другой с него же ростом, но более хилой комплекции.

– Слышь, ребят, может не будем фигнёй страдать на ночь глядя? – попробовал я как-то разрядить обстановку. – Тем более ведете вы себя в корне неправильно.

– О как! – сделал вид, что удивился, коренастый. – А как правильно?

– У нас в городе даже дети сопливые знают, что на влюблённую пару не нападают. Западло.

– Да ты чё! Это где ж такой город?

– Пенза называется. Мы недавно сюда переехали…

Тут мое настроение ещё больше упало, так как из ближайших кустов появились ещё две фигуры и направились к нам.

– Да-а… Весёлый у вас там город, судя по всему. Но мы тут не в Пензе…

– А чем Москва от Пензы отличается? Мне Лёха «Доктор» говорил, что да, райончик тут шебутной, но пацаны вроде правильные.

– А ты откуда Лёху знаешь? – напрягся коренастый.

– Слышь, Губа, а не до хера вопросов задаешь? Или ты в прокуроры записался?

Я обернулся и увидел за спиной появившегося словно бы из ниоткуда Лёху. Тот был одет в спортивный, «олимпийский», синего цвета костюм, и держал в руках сумку с надписью «Спартак».

– О! Длинный нарисовался, – проговорил хилый, сплевывая через зубы.

– Аист, длинный у тебя в штанах болтается и на тебя похож. Какие вопросы к парню?

– Да никаких, – ответил коренастый, которого Леха назвал Губой. – Видим, человек новый на районе, решили познакомиться. Оказался твоим корешем, так что всё ровно.

– Познакомиться решили… Эй, Кораблик, Нищета! Хрен ли застыли, – окликнул Лёха двух парней, которые так и не подошли к нам. – Подваливайте. Тоже знакомиться будете. Чтобы потом не говорили, что не знали.

Двое подошли. А ничего себе, крепкие ребятки. Не знаю даже, удалось ли бы мне с ними совладать, не появись Лёха.

– Слышь, Вась, – обратился Лёха к Губе, – я тут подзабыл, а когда у тебя день рождения?

– В декабре? Это ты к чему, Доктор?

– Это я к тому, друг мой, что тебе офигеть как сегодня повезло!

– В смысле?

– В том смысле, что у всех нормальных… Я подчеркиваю – нормальных людей один день рождения, а у тебя теперь, считай, аж целых два теперь.

– Не понял…

– Объясняю. Для всех, кстати. Юноша, с которым, как ты говоришь, тебе захотелось познакомиться – чемпион Европы по боксу и скоро «на мир» поедет со сборной. И вот думаю, что много ли у тебя здоровья-то осталось бы после «знакомства»? Так что есть повод отметить.

– А-а-а… Эта… Отметить, Лёх, всегда пожалуйста…

– Вот ты додик, шуток не понимаешь. Это я про отметить если что… Ладно, голуби, валите на хрен. Надоели. Надеюсь, вопросов ни у кого не осталось?

Компания дружно завертела головами, подтверждая Лёхины слова.

После того как местные гопники рассосались в темноте дворов, Доктор повернулся к нам, улыбаясь.

– Ну, Макс, знакомь со своей половиной.

– Инга, – представилась моя подруга и, как мне в полусумраке показалось, даже покраснела от смущения.

Хм… Первый раз вижу, чтобы она так краснела при незнакомом человеке. Видно, Алексей произвел на неё сильное впечатление.

– Алексей, – представился мой товарищ.

Я даже почувствовал что-то вроде укола ревности, уж больно долго они друг на друга смотрели.

– Ну как тебе наш райончик, Макс? Веселый?

– Нормальный. У нас в Пензе тоже по вечерам обхохочешься. Ничего нового… Слушай, Лёш, а ты откуда этих красавцев знаешь?

– Так это одноклассники мои. А Ваську я ещё с детского сада знаю.

– А почему тот, который Аист, тебя Длинным назвал?

– Да я в школе всегда самым высоким был среди ровесников, вот с первого класса и прилипло. Потом, когда в девятом классе УПК пошло, ребята кто паять, кто за станок, кто за руль. А я уже тогда в медицину решил податься, и меня с несколькими девчонками в 36-ю больницу отправили. Типа практики. Вот с тех пор стал Доктором.

– Ты извини, конечно, но почему они тебя так слушаются?

– Не извиняйся, правильный вопрос. В общем-то я их ещё в школе мутузил, если нарывались. А потом по дурости, когда постарше стали, в одной компании оказались. Романтика, блин! Парковая на Парковую махались, район на район. То с гольяновскими чего-то там не поделили, то вместе с гольяновскими к перовским в гости или они к нам. Весело было. Ну а потом, когда спортом увлекся, тут уже не до дури стало. В общем, вовремя отвалил. А эти скоро сядут и, боюсь, надолго. С мозгами явно проблемы… Вы откуда сейчас?

– В «Софию» ходили, индийский фильм смотрели, а после прогуляться решили. Вот и прогулялись… А ты откуда?

– Да в зале, в шэдэ тренировался. Железо чуть потягал, с парнями в регби-баскетбол поиграли. Не знаешь, что это? Ну типа регби, только мяч в кольцо надо закинуть. Жёсткая игра, но интересно.

Так, за разговорами, мы не спеша дошли до нашего дома. Я ещё раз поблагодарил Лёху за своевременную помощь и пообещал, что, если будет время, обязательно загляну к ним в зал.

* * *

Как только Максим и его подруга вошли в свой подъезд, из-за кустов появились двое подтянутых, моложавых мужчин, направившиеся к стоявшим неподалёку «Жигулям». Когда сели в машину, тот, что расположился на переднем пассажирском сиденье, включил извлечённую из бардачка рацию.

– Это «Эскорт». Вызываю «Первого»!

– «Первый» на связи, – раздался в динамике чуть хриплый от помех голос.

– Докладываю – «Суслики» в норе.

– Как, всё спокойно было?

– Случился небольшой конфликт с местной шпаной. Помог новый знакомый…

– Утром мне на стол подробный рапорт о событии и обо всех участниках инцидента. Особенно по новому знакомому.

– Есть, товарищ «Первый»!

– Конец связи!

* * *

31 августа, в пятницу, я заявился в СПТУ. Поднялся в нужную аудиторию, где уже гомонили несколько студентов из моей группы Т-298. Их внимание тут же переключилось на мою персону.

– О, гля, пацаны, это же новенький, тот самый Варченко!

Узнавший меня белобрысый парень тут же подскочил, протянув руку:

– Я Витёк! А это Серёга, ещё один Серёга, Арсен и Миха… Слушай, классно же, что ты с нами будешь учиться! А ты это… Будешь в нашем училищном ансамбле играть?

– Вряд ли, у меня в октябре недельные сборы, потом, если всё будет нормально, в ноябре месячные сборы на Дальнем Востоке, потом в Японию лететь…

– В Японию? Супер! А чего там?

– Чемпионат мира по боксу среди юниоров.

Да, только сначала нужно выиграть мини-турнир, который на базе в Новогорске для нас организуют тренеры сборной. А там составчик в моём весе соберётся приличный, так что и к этому испытанию тоже нужно должным образом подготовиться. К этому времени я уже успел посетить три тренировки в «Динамо». Грачёв сразу же начал гонять меня, как он сказал, по системе своего учителя, а в спарринги со мной ставил матёрого парня, считай мужика, приговаривая: «Ничего, тяжело в учении – легко в бою».

Тут в аудиторию стали вваливаться другие студенты, и Витёк каждому тут же рассказывал, кто теперь будет учиться в их группе. Старостой группы оказался прямой, как палка, обладатель прилизанной шевелюры Вячеслав Траньков. Интересно, может, он папа будущего олимпийского чемпиона по фигурному катанию? Тем более что отчество фигуриста я всё равно не знал, так что не исключено.

Последними в аудиторию зашли те самые Коля Жмакин и Федя Фролов. Блин, словно братья-близнецы, если судить по комплекции. Оба выше меня на полголовы, ширина плеч, пожалуй, соответствовала моим, на лицах признаки лёгкой дебильности. Увидев меня, эти «двое из ларца» одновременно осклабились.

– Федьк, глянь, по ходу, это тот самый боксёр.

– Ага, – гыкнул тот. – Слышь, боксёр, деньги есть?

– Есть, – отвечаю как ни в чём ни бывало и достаю из кармана кошелёк. – На, отслюнявь сколько надо.

Опешивший Федя переглянулся с Колей, пожал плечами и потянулся к кошельку, который я держал правой рукой. Лишний раз не помешает проверить свой излюбленный полукрюк левой в печень. Секунду Фёдор стоял с раззявленным ртом, демонстрируя гниловатые по большей части зубы, которых ещё и недоставало, а затем согнулся пополам, держась за бок.

Я спокойно, на глазах у притихших одногруппников, убрал кошелёк обратно в карман джинсовой куртки, после чего кивнул Коле:

– Или, может, тебе тоже нужны мои деньги?

Даже белки его глаз налились кровью, а пальцы с хрустом сложились в кулаки, но едва он сделал шаг в мою сторону, как дверь распахнулась и в проёме нарисовался Бушмин.

– Что здесь происходит? – с ленцой поинтересовался мастер производственного обучения, глядя на стоявшего в полусогнутом состоянии Федю.

– Да съел что-то не то, Андрей Викторович, кажись, подавился, – прокомментировал Витёк.

– Это мы сейчас исправим.

Мастак подошёл к Феде и так зарядил ему ладонью по спине, что несчастный бухнулся на колени, и его тут же вырвало на пол.

– Фу-у, – раздалось со всех сторон.

А Бушмин, скривившись, кивнул Витьку:

– Быстров, дуй к техничке за тряпкой и ведром. Не забудь воды набрать, щас Фролов оклемается, и всё это протрёт. Ты как, Федя?

Тот булькнул что-то нечленораздельное, и предпринял попытку встать на ноги. Не сразу, но это ему удалось.

– Убью, сука, – прохрипел он, вытирая губы рукавом не первой свежести пиджака.

Мастер положил ему свою мощную ладонь на плечо:

– Ты это кому, Федюнь?

Тот шмыгнул носом, глядя в сторону:

– Не вам, Андрей Викторович.

– Это я понял, что не мне, ещё бы ты мне такое сказал. Что, новенький тебя подавиться заставил?

– Разберёмся, Андрей Викторович, – процедил Коля, с ненавистью косясь в мою сторону.

– Разберётесь? Ты смотри у меня, Жмакин, мне проблемы не нужны.

Тот промолчал, скрипнув зубами.

– Траньков, ты староста группы, в случае чего спрошу с тебя.

Вячеслав понурил голову, кусая губы. Появился Витёк с ведром и тряпкой, поставил перед Федей.

– Не буду я это убирать, – буркнул тот. – Вон пусть Витёк моет.

Витя насупился, раздувая ноздри. Видно, за два года эта парочка своих сокурсников ох как достала.

– Фролов, не борзей, у нас здесь не зона, шнырей нет. Каждый своё дерьмо убирает сам.

Федя покосился на мастака, но ничего не сказал, молча взял тряпку кончиками пальцев и осторожно принялся вытирать блевотину. Когда на полу стало более-менее чисто, бросил тряпку в ведро и выразительно посмотрел на Витька.

– Быстров, вылей воду и верни ведро с тряпкой техничке, – распорядился Бушмин, видимо, не желая совсем уж унижать Федю и тем самым всё же опровергая своё утверждение относительно отсутствия в группе шнырей. – Остальные расселись по местам. Варченко, ты уже определился, за какой партой сидишь? Нет ещё? Тогда сядешь с Быстровым. Он за третьей партой располагается, у окна.

Собрание длилось всего двадцать минут, после чего мастак разрешил расходиться, напомнив, что завтра 1 сентября, и линейка начнётся в 9 утра. Сам же первым покинул аудиторию. Я тоже собрался на выход, но тут с последней парты раздался голос Коляна:

– Слышь, боксёр, а ты не спеши. Мы с тобой ещё не закончили.

– Коль, сказал же Андрей Викторович, что ему проблемы не нужны, ведь в случае чего с меня спросит, как со старосты группы.

– Ты, Славик, не суйся в чужие разборки… Ну чё, боксёр, побазарим за шарагой?

Они тут, похоже, училище шарагой называют, а мы в Пензе рогачкой. Но суть от этого не меняется. Детский сад какой-то. Когда-то мне свой авторитет пришлось за училищем кулаками завоёвывать, и здесь, судя по всему, предстоит то же самое. Только тогда от толпы пришлось отбиваться, сейчас же мне будут противостоять всего двое. Правда, амбалы, но не думаю, что в скорости и силе ударов они меня превосходят.

Когда мы оказались на задворках шараги в окружении толпы любопытствующих, причём не только из нашей группы, я первым делом поинтересовался у соперников, поодиночке они собираются на меня нападать или сразу вдвоём?

– По одиночке, я буду первым, – заявил Коля, снимая пиджак и отдавая его Витьку.

Я тоже снял джинсовую куртку, ещё не хватало испортить хорошую вещь. Мало ли, как дело повернётся: и шов может разойтись, и в пыль могу упасть. Хотя, конечно, падать я не планировал, но уличная драка – вещь порой весьма непредсказуемая.

Однако предсказуемо оказалось, что в скорости движения я своего оппонента превосхожу на порядок. Сделал шаг с уклоном влево от его размашистого, «крестьянского» удара правой, и засадил излюбленным полукрюком в печень. И тут же, разогнувшись, с доворотом корпусом пробил правым в челюсть. Коле, несмотря на квадратную челюсть, этого хватило, чтобы оказаться в нокдауне. Когда он оказался на карачках, я выразительно посмотрел в сторону Фёдора. Тот, видимо, решил не испытывать судьбу, спрятавшись за спины одногруппников.

Я же не настолько кровожаден, чтобы изничтожить всех врагов под корень. Пусть живут, но чувствуют свою ущербность. Третий курс этим двоим уже не быть негласными лидерами в коллективе. Правда, ноябрь и декабрь в случае попадания в сборную меня в Москве не будет, могут и снова попытаться взять власть. Но это только до моего возвращения.

Не знаю уж, случились у Бушмина какие-то проблемы, но на следующий день он ничем не выдал, что знает что-то о драке, если вообще о ней знал. Линейка прошла по типу той, что была в моём прежнем училище, вот только для меня приятной неожиданностью стало, когда директор училища заявил, что среди студентов 3-го курса присутствует автор «Гимна железнодорожников», после чего взоры всех присутствующих обратились в мою сторону. Ну а дальше из репродукторов зазвучал этот самый гимн.

Когда пытка славой закончилась, все наконец отправились на занятия. Учебники я получил накануне в библиотеке училища. Вид, как и ожидалось, у них был весьма потрёпанный, где-то вообще не хватало страниц, где-то самодеятельные художники изрисовали их чёртиками, танками с самолётами и обнажёнными женщинами с гипертрофированными грудями и бёдрами. При этом ни одного изображения электровоза или паровоза, как-то непатриотично.

С Колей и Федей у меня никаких проблем не случилось. Оба вели себя тихо, но я на занятиях буквально затылком чувствовал на себе их взгляды. Как бы какую пакость не придумали. Между тем я писал в тетрадку задания, выходил к доске, и мечтал, когда же вся эта лабуда закончится и я из стен училища выпорхну на волю. Не в смысле сегодня, а вообще. Что-то утомляет меня эта учёба, особенно на фоне того, что эти знания мне в будущей жизни ни в коей мере не пригодятся.

Познакомился с комсоргом СПТУ, им оказался какой-то Стас Заборовский из параллельной группы. Он сразу же напряг меня по поводу членских взносов. Я сказал, что в ноябре и декабре, возможно, буду отсутствовать, поэтому могу заплатить взносы за год вперёд. Стас задумался и сказал, что обсудит в райкоме ВЛКСМ моё предложение со старшими товарищами. На третий день снова подошёл.

– В общем, мы решили, что будешь, как и все, платить помесячно. Ни к чему выделяться своим достатком. А по возвращении из Японии заплатишь задним числом.

1 сентября начались занятия и у Инги. Но она освободилась позже, поэтому я на мотоцикле поехал её встречать. Второй шлем для Инги я прихватил, и ей в джинсах удобно ехать сзади. А вообще хорошо, что стараниями Михаила Борисовича удалось и мой «Иж-планета-спорт» привезти в специально нанятом автофургоне. И гараж пригодился, может быть, со временем там будет стоять и личный автомобиль.

Для начала можно «Жигули», а там, глядишь, и на иномарку замахнусь. Увы, но я далеко не был уверен, что в обозримом будущем наша автопромышленность сумеет выпустить на внутренний рынок что-то приличное, способное составить конкуренцию немецким, американским и японским автомобилям. А мне хотелось ездить с комфортом, не тратя время на копания во внутренностях автомобиля, тем более что я в технике туго соображал.

Валька всё-таки поступил в свой МГИК. 2-го сентября от него раздался звонок. Оказалось, звонил с телефона вахтёрши из общежития, куда он заселился.

– А ты почему не на съёмной живёшь?

– Я сам отказался, когда родители предлагали. Тем более соседи у меня приличные, а как узнали, что в твоей группе играю и даже пою – так сразу зауважали.

– А телефон мой новый откуда узнал, я же вроде тебе не сообщал…

– Так я тебе в Пензу домой позвонил, твоя маман и сказала.

– Слушай, ну может пересечёмся как-нибудь? Или, знаешь что, заходи в гости в воскресенье. Сможешь? Запиши адрес.

В ближайшее воскресенье и посидели, предварительно затарившись пивом. Как и во время посиделок с Харатьяном и Щербаковым, взял «Жигулёвское». Душевно посидели, хоть Валька и нудил поначалу, что к спиртному относится прохладно. Я его убедил, что пиво – не спиртное. В общем, две бутылки холодненького под хорошую закуску всё же осилил. А Инга в это время гуляла с сокурсницами. Сошлась она там с парочкой девчонок, в том числе с веснушчатой, которая информировала её о хороших оценках.

А между тем, пока Пугачёва только готовилась снимать своё видео, в одну из суббот конца сентября в «Утренней почте» показали клип Ротару на песню «Хуторянка». Софа с веночком из полевых цветов на голове, в вышиванке, юбке и красных сапожках на фоне плетней, увенчанных глиняными горшками, пела про любовь и хуторок, по которому ужасно скучала. Это мне Инга рассказала, она вернулась с учёбы рано, как раз к началу «Утренней почты», я же первую часть субботы провёл в училище.

В наследство от Евлевичей нам, кстати, достался отечественный телеприёмник цветного изображения «Рубин Ц-201». Я ещё сразу подумал, когда мы торговались, что в доме работника МИДа, да ещё и еврея, должна стоять сплошь импортная техника. Но, может быть, их устраивала и эта неподъёмная бандура, тем более нареканий к качеству изображения у нас с Ингой не имелось.

Тренировался я четыре раза в неделю: вторник, четверг, пятница и суббота. По большому счёту полноценно наслаждаться обществом друг друга мы с Ингой могли только в воскресенье. Сентябрь в Москве стоял тёплый, солнечный, и обычно с утра в воскресенье я садился за пишущую машинку, до 11 часов набивал текст об очередных похождениях Платона Мечникова. Я вечерами в будни, когда не было тренировок, корпел над романом. Со всеми этими переездами как-то не до книги было, теперь же вроде всё устаканилось, и мне хотелось успеть завершить второй том «Сотрудника уголовного розыска» до отъезда на сборы. Отнесу рукопись в «Молодую гвардию» и Полевому подсуну. Навещал его после возвращения из больницы, Борис Николаевич выглядел посвежевшим и рвался в бой.

– Рассказ твой мы опубликуем в начале следующего года в рамках нашего конкурса, – сказал он. – Шансы на успех есть, я читал кое-то из присланного на конкурс и отобранного нашими редакторами, твой рассказ смотрится нестандартно и вызывает определённый интерес. С сентября, если не забыл, начинаем публиковать первую книгу из серии «Сотрудник уголовного розыска». Что, вторую часть уже добиваешь? А я хотел после первой приступить к публикации «Ладожского викинга». Ну посмотрим, посмотрим.

А вот Бушманов меня порадовал, пообещал, что в октябре начнут печатать эпопею о приключениях Задора в мире викингов. Так что, возможно, ещё до отъезда в Японию я увижу свой роман на прилавках книжных магазинов.

– Вообще-то его сразу сметут, даже несмотря на внушительный тираж, – кисло улыбнулся Валерий Николаевич. – Я уже главреда намекнул, чтобы подумал над дополнительным изданием. Но ничего, мы же тебе всё равно авторские домой вышлем… Хотя ты же теперь москвич, сможешь сам в редакцию за ними заехать!

С Лёхой-Доктором я также поддерживал связь, пока, правда, по телефону. Он всё в свой зал зазывал, я же печально вздыхал, что меня в «Динамо» гоняют так, что еле до постели доползаю. Так что в шэдэ если появлюсь, то скорее всего, не раньше возвращения из Японии. Если, опять же, попаду в сборную.

И вот наконец в первых числах октября следует вызов на недельный сбор в Новогорск, куда приедут все претенденты на поездку в Токио. Попадаю в объятия старых друзей, обмениваемся последними новостями. В моём весе, как я и ожидал, призёры последнего первенства СССР: финалист Батыр Садыков, а также бронзовые призёры Саня Лебедев и белорус Жданович. Санёк уверяет, что полностью восстановился от травмы, полученной в полуфинальном поединке с Батыром.

По традиции я заселился в двухместный номер общежития гостиничного типа с Васей Шишовым. В первый день состоялось общекомандное собрание с тренерами сборной. Сан Саныч Чеботарёв расписал наши перспективы с предельной чёткостью.

– Посмотрим, в какой форме вы находитесь, пройдёте полное медицинское обследование, после которого устроим спарринги. По итогам сборов мы определим, кто из вас достоин представлять нашу страну на мировом первенстве, – заключил свой короткий спич Чеботарёв.

Ну а дальше пошла работа. Бойцы прибыли в расположение сборной разной степени готовности. У Сани Лебедева, несмотря на его заверения, что с ним всё в порядке, травма запястья всё же дала о себе знать. На парня больно было смотреть, когда он, сгорбившись, словно старик, со спортивной сумкой в руке покидал расположение сборной. Но погоревали – и будет, сказал я себе. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло, из-за травмы Сани Лебедева в моём весе на одного серьёзного соперника стало меньше.

Спарринги начались на четвёртый день, причём с каждым из оппонентов предстояло провести по несколько полноценных, трёхраундовых поединков, так что спаррингами их можно было назвать с натяжкой. Первый бой с белорусом Ждановичем. На первенстве страны мы с ним встречались в полуфинале. Я помнил про его коронный справа с нырком. Тогда мне пришлось поменять стойку, и фокус удался. Я и сейчас встал в правостороннюю стойку, но соперник, похоже, был к такому ходу с моей стороны готов. Он тоже поменял стойку! И работал в ней очень даже неплохо. Тогда по ходу спарринга я стал комбинировать стойки, и тут Жданович перестал за мной успевать. Мои удары не были акцентированными, но зато я часто и точно попадал, а он всё никак не мог достать меня своим коронным справа.

Баллы никто не считал, даже рефери не было, и сам Чеботарёв после боя ничего не сказал, но я чувствовал, что в этом поединке выглядел на порядок сильнее белоруса. Часа через полтора – спарринг с Садыковым. Тот ввиду отъезда Лебедева отдыхал, пока мы бились с Ждановичем, и естественно, выглядел куда свежее. Блин, Саныч мог бы ещё хоть часик для отдыха мне дать! Но я так подозревал, что он решил проверить меня на выносливость. И я, стиснув зубы, снова поднялся на ринг.

Секундантом у меня был Вася Шишов, уже успевший отработать к тому времени свой спарринг, причём уверенно, на мой взгляд, выиграв у соперника по очкам. Батыр с первой секунды, без разведки, обрушил на меня град ударов. Половину первого раунда я бегал по рингу, лишь изредка отстреливаясь одиночными ударами навстречу. Потом пришёл в себя и уже начал временами сам его теснить. Вторая половина раунда прошла в равном бою, да и в первой я не сказать, что уж прямо так много напропускал. Почти все удары, от которых я не успевал убежать, мне казалось, я всё равно принимал на защиту.

Во втором раунде (опять же моё субъективное мнение) я выглядел предпочтительнее. Правда, к концу его нормально так вымахался, и Вася попросил, чтобы в третьем я поработал вторым номером.

– Иначе силёнок на концовку может не хватить, а концовка, сам знаешь, многое решает, – чуть слышно добавил он, прежде чем отправить меня в бой.

Да я и сам понимал, что мои силы не беспредельны, и мой соперник, похоже, тоже, он вновь, как и в первом раунде, начал молотить перчатками воздух, пытаясь меня хоть раз достать. Однажды он, впрочем, слегка меня потряс, пробив по рёбрам в районе сердца. Мне даже на пару секунд показалось, что оно замерло и не собирается больше выполнять свою работу, так что в тот момент я малость струхнул. Но тут же почувствовал, словно мотор заработал с удвоенной энергией, и этот факт будто бы мне самому прибавил сил. Заключительный отрезок я провёл первым номером, а перед самым финальным гонгом (хронометристом был помощник Чеботарёва) Садыков пропустил прямой правой, отчего из его носа обильно потекла кровь. Бой был тут же остановлен без всякого гонга. Спустя какое-то время врач сборной заявил, что я сломал сопернику нос, и ни о каких дальнейших сборах с его участием речи быть не может.

Нет, честно скажу, не хотел я парня калечить, но… Это бокс, детка, тут всякое случается, иногда люди и умирают на ринге. Короче говоря, ещё одним претендентом в моём весе на место в сборной стало меньше. Ради приличия на следующий день мы провели финальный спарринг со Ждановичем, но огонь энтузиазма в его глазах окончено угас, и я, не особо форсируя события, провёл бой в игровом стиле, уверенно выиграв его по очкам. Лично у меня, во всяком случае, было такое мнение, но, думаю, и у тренеров сборной тоже.

В предпоследний день сборов перед объявлением состава, который полетит во Владивосток, мы с Васей Шишовым и Саней Ягубкиным решили прогуляться за пределы выделенной нам территории. Ноги сами принесли нас в сторону тренировочного футбольного поля, где в этот момент, как прояснил нас стоявший так же у кромки поля врач команды, гоняли мяч футболисты московского «Динамо» – основного и дублирующего составов. Невысокого и плотного Валерия Газзаева, фактурой похожего на Марадону, я узнал сразу. В этой же компании оказались такие знакомые имена, как голкипер Николай Гонтарь, имеющий спартаковское прошлое защитник Евгений Ловчев и будущий спартаковец, его коллега по амплуа Александр Бубнов, и даже Николай Толстых, в моей истории одно время возглавлявший РФС. Тренировал команду Виктор Царёв – тоже имя в динамовский истории.

– А вы-то сами кто будете? – спросил врач, то и дело косившийся в нашу сторону.

– Боксёры мы, юниорская сборная, готовимся к чемпионату мира в Японии, – ответил за всех Шишов.

– А-а-а, понятно. Слушай, – это уже в мой адрес, – а твоя фамилия часом не Варченко?

– Часом да, – скромно кивнул я.

– Я ж тебя по плакату узнал! – обрадовался он. – У моей дочки в комнате на стене висит фото твоей группы. Она вашими песнями заслушивается.

– Ну, теперь мы нескоро ещё что-то сочиним, – вздохнул я.

– Это почему?

– Потому что я в Москву перебрался.

– Совсем?

– Да, с мамой кооперативную квартиру купили.

– Хорошо у тебя мама зарабатывает, – покачал он головой.

Я усмехнулся, и Вася с Саней тоже не смогли сдержать улыбок. Не стал я говорить, кто в нашей семье заработал на квартиру.

А вечером в нашу общагу гостиничного типа заявилась делегация игроков московского «Динамо», в том числе Газзаев, Ловчев и Бубнов. Искали меня, я даже было напрягся. С какой это целью они меня ищут? Вроде никому ничего плохого сделать я не успел… Оказалось, они просто хотели со мной сфотографироваться. То есть не только с композитором, но с писателем и боксёром с одном лице. Такой трёхголовый Змей Горыныч.

Естественно, в этой маленькой просьбе я отказывать не стал. Даже попросил, чтобы, когда напечатают, и мне прислали на мой адрес.

– Так к утру уже фотокарточки будут готовы, – заверил Ловчев.

И правда, в 10 утра он же и принёс целую кипу фотокарточек, на которых я был изображён с динамовцами в разных ракурсах. Ракурсы, кстати, я сам предлагал, когда мы сделали банальные сцены и гости собрались уже уходить. Например, предложил вручить камеру Васе Шишову, который снял нас, стоящих внизу и размахивающих руками, из окна второго этажа. А другой кадр мы сделали, наоборот, снизу. Фотограф лежал на спине, а мы встали кругом и смотрели на него, улыбаясь. Получилась этакая «ромашка». Ну и ещё несколько планов, ставших для Ловчева, считавшего себя неплохим фотографом, небольшим откровением.

Общекомандное собрание было назначено на 12 часов, перед обедом. Наверное, чтобы одним радостной новостью поднять аппетит, а другим, не прошедшим отбор, наоборот, его отбить. Впрочем, я не сильно волновался. Двое в моём весе уже выбыли из-за травм, третий явно был ниже меня классом. В других весах ситуация, за редким исключением, не казалась столь однозначной.

Как и в первый день, собрание устроили в холле. Были оккупированы оба обтянутые кожзамом дивана, также принесены из столовой стулья. Я сел на последний ряд, рядом с Василием.

Чеботарёв вышел вперёд, держа в руках один-единственный лист бумаги с начерканными в нём шариковой ручкой письменами.

– Кхм… В общем, по итогам сборов тренерский совет определился с составом на поездку в Японию… Вернее, на поездку во Владивосток, где мы будем проходить месячный сбор. Тишина, пожалуйста! Шуметь будем, когда я оглашу список. Итак… В весовой категории до 48 килограммов в состав сборной входит Анатолий Микулин. В весе до 51-го килограмма нашу страну будет представлять Алексей Никифоров. В категории до 54 килограммов – Самвел Оганян. Так, дальше… Дальше у нас вес до 57-ми… Юрий Гладышев. В весе до 60 килограммов отбор прошёл Василий Шишов.

Я ткнул Васю локтем в бок, тот ткнул в ответ, довольно при этом улыбаясь.

– Исраел Акопкохян будет представлять страну в весовой категории до 63,5 килограммов. В следующем весе до 67-ми отобрался Евгений Дистель. Манвел Аветисян – ты у нас в весе до 71-го килограмма. В следующей категории до 75 – Александр Милов. В весе до 81 килограмма у нас отбор прошёл Максим Варченко, а в тяжёлом весе – Александр Ягубкин.

Сан Саныч взял небольшую паузу, обвёл взглядом собравшихся.

– У кого-то из присутствующих есть вопросы?

– А дублёров почему не берут? – подал голос кто-то из участников сбора, чьей фамилии я не помнил, кажется, украинский боксёр.

– Я бы взял, но Госкомспорт против лишних расходов, валюту экономит, – буркнул Чеботарёв. – Хотя, если за время сборов на Дальнем Востоке с кем-то что-то случится – конечно, вызовем второго номера.

– А кто вторые номера?

– Много вопросов задаёшь, Репейко. Тренеры знают, не беспокойся. Еще вопросы есть? Нет? Тогда, значит, так… Сейчас обедаем, а где-то через полтора часа приедет автобус, на котором все едем в Москву. Высаживаемся, как обычно, на площади трёх вокзалов, дальше уже каждый сам. Вещи проверьте, может, чего забыли положить, деньги там, документы… Автобус возвращать не будем.

Ну вот, подумал я, тараня стул обратно в столовую, и не стоило волноваться. Кстати, что у нас на обед? Ага, салатик, куриная лапша, картофельное пюре с подливой и шницелем, компот и булочка. В общем-то стандартный набор, но вкусно, и кладут повара, не скупясь, понимают, что спортсмены должны много есть, им же сколько приходится калорий сжигать.

Дома оказался ближе к вечеру, тут же обрадовал Ингу и заказал межгород – позвонил маме, Храбскову, затем даже бабушке в Черниговку. Благо что отец оставил номер. Сам он в этот момент находился на каких-то разработках, но бабуля сказала, что как только появится – так сразу ему передаст радостную новость. А появиться должен скоро, в ноябре планировал возвращаться в Пензу.

– Максим, раз уж ты летишь во Владивосток, может, и к нам заглянешь?

– Бабуль, да как же я загляну, с самолёта сойду, что ли? Я понимаю, что от Владивостока до вас день пути, но кто ж меня со сборов отпустит?

– Может всё-таки отпустят? Я ж тебя видела один-единственный раз, когда тебе восемь лет было. Только по фотокарточкам, которые отец привозит, и вижу, как растёшь.

– Да всё я понимаю, бабуль, но и ты меня пойми… Приеду как-нибудь, может, следующим летом нагряну.

– Может я и не доживу до следующего лета, здоровье уже не то…

– Доживёшь, бабуль, ещё как доживёшь!

А сам подумал, что следующее лето будет олимпийским. И если я выиграю на майском чемпионате страны, выходит, отберусь на Олимпиаду. И тут уж точно хрена с два кто меня отпустит, даже на недельку. Разве что самолётом дня за три туда-сюда обернуться. А бабуле мне надо было намекнуть, что она и сама могла бы с отцом вместе приехать во Владивосток, навестить меня на сборах. Уж, думаю, на это у неё хватило бы здоровья.

На следующий день пришлось заявиться в училище, где я обрадовал директора новостью о своём скором отъезде. Что, прочем, не освободило меня от учёбы в этот и ближайшие две недели. Отлёт был намечен на 3 ноября, и всё это время мне придётся терять время, посещая ненавистные занятия. Может, попросить Козырева придумать мне какое-нибудь освобождение? Сдать экзамены экстерном, ну или просто не посещать шарагу, а потом сдавать вместе со всеми… Хотя вряд ли он на такое пойдёт, думаю, принципиально не согласится.

В один из дней я середины октября я мыл посуду на кухне, когда вдруг услышал из комнаты голос Инги:

– Максим! Беги сюда! Тут по телевизору такое показывают!..

Я выключил кран и рысью двинул в гостиную, на ходу вытирая руки кухонным полотенцем. Инга сидела не диване и напряжённо вглядывалась в экран.

Как же я мог забыть-то! Ведь вчера по всем каналам по несколько раз повторили, что ожидается прямая трансляция с внеочередного XXVI Съезда КПСС!

На экране телевизора на трибуне стоял Бобков с какой-то красной книгой в руках.

– …и я думаю, уважаемые делегаты, что некоторые наши коммунисты не совсем верно поняли смысл статьи шестой первой главы нашей Конституции.

Бобков повыше поднял красную книгу, оказавшуюся на самом деле Конституцией СССР.

– Они почему-то для себя решили, что если они являются ядром политической системы Советского Союза, то автоматически становятся как бы элитой нашего общества, для которой само членство в партии становится чем-то вроде индульгенции от их ошибок, просчётов, а порой и прямого саботажа. Все эти так называемые «коммунисты» сидят, как правило, в теплых кабинетах различного областного, республиканского, а то и союзного уровня, говорят правильные, политически выверенные речи на различных собраниях…

Телекамера прошлась по напряженным лицам делегатов съезда, один из которых платком вытирал запотевшую лысину.

– Я с комиссией за два месяца побывал во многих уголках нашей страны. И то, что мы иногда были вынуждены наблюдать, порой вызывало шок. Вот к примеру, посмотрите на экран, уважаемые делегаты.

Слева от трибуны оказался размещён большой экран достаточного размера, чтобы даже из последних рядов было видно изображение. На экране появилась фотография автомобильной дороги. Гладкая, ровная, с выделенным белым цветом бордюром, которая змеилась по лесу и уходила в поле.

– Симпатичная дорога, уважаемые делегаты, не правда ли?

В зале поднялся гул.

– И это не в какой-нибудь ФРГ, как многие могли подумать. Это наше родное Подмосковье, пятнадцать километров от МКАДа. А ведёт она в дачный поселок, где находится участок уважаемого коммуниста, который является начальником отдела строительства и реконструкции дорог Российской федерации. А вот другой снимок.

На экране сменилось изображение, теперь там был показан участок дороги с завязшими в грязи по самые бампера большегрузами и как-то затесавшимися между ними парой легковушек.

– Это тоже Российская Федерация, участок дороги от Смоленска до Пскова. Дороги, замечу вам, уважаемые делегаты, федерального уровня! Ну как? Почувствовали разницу? А ведь на реконструкцию этой дороги потрачены немалые, доложу я вам, средства из бюджета страны. Которые, по отчетам выше упомянутого ведомства, полностью освоены. Какая-то комиссия ведь приняла этот участок дороги. По результатам года, как мне доложили, даже премии выписаны. Я вот так понимаю, что какая-то часть этих денег пошла скорее всего и на строительство дороги до дачного поселка, которая была показана ранее. И чтобы не было неправильного понимания, вот вам ещё парочка фотографий.

На экране показалась дорога, но автомобили нескончаемым потоком ехали почему-то по обочине.

– И снова Подмосковье, за МКАДом, Горьковское шоссе, Балашихинский район. Почему машины едут по обочине, спросите вы? А всё очень просто. Всё полотно после зимы в таких, товарищи, ямах, что, наверное, и танк там застрянет. Поверьте, у нас много такого вот рода фотографий. За Калинин, после Торжка, лучше вообще на машине не соваться. А что делается с покрытием в Новгородской области – выразить культурными словами извините, уважаемые делегаты, у меня не получается при всём моём желании. Скажу следующее… Сейчас работает комиссия и ведёт следствие прокуратура по использованию денег в строительстве и реконструкции дорог. А суд после даст правовую оценку действиям руководителей данного подразделения. Вам не стыдно, коммунисты- дорожники?

Он обвёл суровым взглядом зал, снова показали депутатов, некоторые имели весьма испуганный вид. Но, видимо, не все.

– И я вот смотрю на совершенно спокойное лицо министра путей сообщения Советского союза, коммуниста Павловского Ивана Григорьевича. А вы зря так спокойны, уважаемый товарищ министр. Бардака в вашем ведомстве не меньше, чем у вышеназванных дорожников.

Камера близко показывает наливающееся свекольным цветом лицо министра.

«О как! Целый Герой Социалистического труда!» – подумал я, увидев на пиджаке Павловского Золотую звезду.

– Вы в своё время зарекомендовали себя, Иван Григорьевич, как грамотный, инициативный специалист. И Родина по достоинству оценила ваш труд на благо страны. А что сейчас происходит? Успокоились на достигнутом? Или есть иные причины для вот этого?

Генеральный показал на экран, на котором появились снимки переполненных электричек, где люди через форточки старались проникнуть в вагон.

– Это электропоезд Москва-Владимир, отправляется с Курского вокзала. А это электричка Москва-Калинин. Та же картина. А это общий вагон поезда Великие Луки-Москва Рижского направления.

В вагоне на фото люди сидели по 3–4 человека как на нижней, так и верхней полках. Кто-то даже умудрился залезть и втиснуться на третьей багажной.

– Мне это времена гражданской войны напоминает. А вам, уважаемый коммунист Павловский? Фотографию вашего персонального вагона показать, в котором вы по стране разъезжаете? Думаю, не стоит, идёт трансляция, и вид внутреннего убранства вашего вагона может вызвать у простых людей слишком резкие эмоции. Но делегатам съезда скажу по секрету, что вагон последнего императора России даже рядом не стоит (смех в зале). Могу фото туалета на Казанском вокзале столицы продемонстрировать. Не стоит? Вот тоже думаю, что не стоит. У нас среди делегатов есть люди впечатлительные, хотя и пользуются так называемыми делегатскими залами на вокзалах. Не пора ли, товарищи коммунисты, к народу спуститься? Зайти в обычный туалет, не депутатский? На любом вокзале зайти, а потом честно высказать министру МПС, что вы о его работе думаете. Вы посмотрите, в каком состоянии платформы, вокзалы в райцентрах! Почему в Прибалтике всё чисто, ухожено, а в других республиках, мягко говоря, кошмар, что творится?

Бобков откашлялся, сделал глоток воды из стоявшего рядом стакана и продолжил:

– Докладываю, что сейчас по работе МПС проходит комплексная проверка с участием как специалистов, так и работников прокуратуры. Я думаю, что в скором времени мы узнаем оценку работы данного ведомства. И еще вернусь к дорожникам… Недавно поступило сообщение, что в Калининской области в Кушалинском районе в одной из деревень умер ветеран Великой отечественной войны. Умер, не дождавшись машины «Скорой помощи», застрявшей посередине дороги в грязи. Трактором полтора часа машину вытаскивали. А человек умер, заслуженный ветеран. Это, уважаемые делегаты, ЧП не районного, а всесоюзного уровня! Обком Калининской области чем занимается? Это мой вопрос первому секретарю обкома Калининской области коммунисту Леонову Павлу Артемьевичу. Вам, коммунист Леонов, партбилет надоело носить?

Камера снова крупно выхватила побледневшее лицо какого партийного функционера, видимо, того самого Леонова.

– И замечу вам, уважаемые делегаты, что перечислять недостатки в нашем народном хозяйстве можно до бесконечности. Думаю, что в прениях, которые произойдут после моего выступления, вы сами ещё о многом поведаете. Только хочу заранее предупредить… Пожалуйста, не опускайтесь до критиканства. Если вы указываете на какие-то недостатки, то будьте уж любезны высказать своё мнение о способах их преодоления.

Далее генсек, к моему удивлению, обратился к министру обороны.

– Дмитрий Фёдорович! У меня к вам вопрос, как к Министру обороны нашей страны.

Во весь экран появилось сереющее лицо Устинова. Он, наверное, не ожидал, что Генсек и к его ведомству будет предъявлять претензии.

– Скажите, Дмитрий Фёдорович, за какое время мотострелковый полк должен покинуть расположение части?

Камера показала недоумение на лице министра, явно пытавшегося вспомнить нормативы. По залу прошелестел шумок.

– А я вам подскажу, Дмитрий Фёдорович… Через двадцать минут. Мы без предупреждения посетили одну воинскую часть в Краснознамённом Туркестанском военном округе. Объявили тревогу и приказали части выдвинуться в район сосредоточения. Знаете, через сколько мотострелковый полк покинул расположение? Не гадайте. Через сутки! Это после объявления тревоги и получения боевого приказа! Командир части, кстати, так и не смог внятно нам объяснить, куда делось без малого десять процентов личного состава полка. Их не было ни в списках на увольнение, ни в списках больных. Растворились где-то! А машины не заводятся, а некоторые так и вовсе разукомплектованы. Боезапас не пополнен, ГСМ вообще практически на нуле. А до границы всего-то 40 километров! Обмундирование солдат… Вот посмотрите на фото.

На экране появился какой-то воин в полинявшем драном хэбэ, панаме без звёздочки, в стоптанных ботинках и худой до невозможности.

– Впечатляет? Это боец первого года службы… Тихо, товарищи, потом обсудите… Даже фляги на ремне нет. А жара в тот момент там под пятьдесят. В тени! Уважаемые делегаты, не ломайте голову над тем, куда делись 10 процентов личного состава. Мы их нашли. В самом дальнем конце части стояли армейские палатки, в которых лежали больные гепатитом бойцы. Не в госпитале, а в обычных палатках! Без медицинской помощи! Её, правда, пытался оказывать местный санинструктор, но состояние некоторых пациентов внушало серьёзное опасение за их здоровье. Вы знаете, как они там оказались? Таким вот макаром командир части скрывал реальное число заболевших гепатитом в своей части. Он в академию решил поступать, и портить статистику было не в его интересах. Тут у меня возникает вопрос к Медицинскому управлению Вооружённых сил. Вы в своих кабинетах в Москве не засиделись? Не уместно ли спуститься на грешную землю и посмотреть, что происходит в дальних гарнизонах? Или вас устраивает та статистика, которую вам такие, с позволения сказать, отцы-командиры поставляют?

Шум в зале и крики «Позор!»

– Показать, чем кормят солдат в ТуркВО или не надо? – продолжал нагнетать Бобков. – Я сам дегустировал, рискуя подхватить тот же гепатит, и поверьте на слово – есть это невозможно. А по документам часть вовремя и в полном объёме получала всё пищевое довольствие. Уважаемый товарищ маршал! Может быть вам тоже так, без предупреждения, по гарнизонам покататься? Не засиделись вы в своём, как шутят некоторые военные, Арбатском военном округе? Или, может, на покой вам пора? Только, повторюсь, с проверкой ехать надо без предупреждения. А то вам там травку покрасят, дорожки побелят, всех доходяг с глаз уберут.

«Во даёт, – подумал я, – точно хана Устинову!»

– Исходя из нами увиденного, у меня, уважаемые депутаты, возникает закономерный вопрос. Чем занимаются замполиты в частях? Ленинские комнаты, скажете вы, оформляют, политинформации проводят? А мне кажется, что их основная обязанность – это не только воспитание личного состава, но и неустанный контроль за тем, в каких условиях наши солдаты проходят срочную службу. И кому как не вам вплотную заниматься поразившей нашу армию так называемой дедовщиной. Вот я не понимаю, уважаемые депутаты, неужели для того, чтобы расшевелить какое-либо ведомство или министерство, над вот так на Съезде, на весь Советский Союз говорить о недостатках?!! Мои слова, безусловно, уже сегодня будут цитировать все информагентства мира, будут показывать эти кадры все ведущие мировые телеканалы. И я хочу сказать нашим западным друзьям… Вы там у себя раньше времени не обольщайтесь. В случае малейших попыток агрессии в сторону СССР или стран Варшавского договора вы получите адекватный ответ, наши ракеты всегда на боевом посту, да и без ракет хватит силёнок противостоять любой армии мира.

Далее Филипп Денисович ещё долго говорил о тех проблемах, которые волновали, наверное, практически каждого жителя страны. Особенно мне понравился тот момент, когда Генеральный, говоря о коррупции, поднял Щелокова и Гапурова.

– Вот ответьте мне на вот такой вопрос, товарищ первый секретарь компартии Туркмении и вы, министр внутренних дел СССР. Сколько стоит в Туркмении должность рядового сотрудника ГАИ? Не в курсе? Я вас просвещу. Пять тысяч рублей! Ничего так, да, товарищ Гапуров?

После этих слов в зале поднялся такой шум, что только минут через пять удалось восстановить порядок. Прошёлся генсек и по привилегиям для отдельных чинов в номенклатуре как партии, так и министерств. Про спецмашины, про мигалки, про спецбольницы и магазины тоже упомянул.

– Вы думаете, наши советские люди этого не видят? Всё видят, всё понимают. И какое мнение о нас, о коммунистах, которые без малого составляют десять процентов всего трудоспособного населения страны, у трудящихся зреет? Мягко говоря, негативное…

Ну и заключительное слово тоже было сильным.

– Не всё плохо в нашей стране, уважаемые депутаты, как можно подумать после моего выступления. Есть и среди вас инициативные товарищи. Например, в Пензенской области. Вот взяли и открыли производство джинсов. Я-то сам их не ношу, как и члены Политбюро (в зале раздался смех), но среди молодёжи, да и некоторых людей среднего возраста этот вид одежды очень популярен. И в магазине так просто джинсы не купишь, приходится идти на поклон к спекулянтам, покупать втридорога. А в Пензе взяли и стали шить эти самые джинсы, продавая по 45 рублей. И качество, мне доложили, не хуже, чем у импортных. Не поверите, даже спекулянты стали их перепродавать, вдвое цену накидывают. Но у меня есть информация, что на трикотажной фабрике, где выпускают эти джинсы, строится новый цех, специально под пошив одежды из джинсовой ткани. Значит, есть у нас в стране инициативные руководители, не опасающиеся брать на себя ответственность. А что другим мешает? Или кто?

Пауза, глоток воды…

– Мы вправе гордиться нашими рабочими, колхозниками, врачами, учителями, строителями, военными, людьми науки и всеми честными гражданами нашей великой страны, которые своим трудом крепят её производственную, научную, оборонную мощь. И мне очень бы не хотелось, чтобы этот период нашей истории потомки назвали периодом, например, застоя. Когда вся верхушка государства, или как они себя называют, элита, почивала на лаврах наших бывших побед. Во всяком случае, пока я нахожусь на посту Генерального секретаря, спокойной жизни чиновникам не гарантирую. Давайте просыпаться и заниматься плодотворной работой на благо нашего народа и нашей великой страны.

После этих слов весь зал стоя устроил настоящую овацию. Аплодировали минут пять, пока Бобков не призвал наконец угомониться. Следом объявили перерыв, после которого должны были начаться прения. А я сидел, глядя в экран, и меня распирало какое-то непонятное чувство. Смесь гордости от того, что всё это заварилось при моём непосредственном участии и тревоги за то, во что всё это выльется.

Примечания

1

https://www.youtube.com/watch?v=oD3YtxEIRiY

2

Иоаким Георгиевич Шароев (1930–2000) – советский, российский режиссёр массовых представлений, эстрады, оперы и кино, педагог. Народный артист СССР. Родоначальник жанра массовых зрелищ СССР и России.

3

1-й Председатель Государственного комитета СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли.

4

Совокупность мышц среднего сектора туловища, выполняющих стабилизирующую функцию.

5

Уже после перемещения Максима в прошлое в Германии был поставлен довольно-таки странный памятник Горбачёву.

6

Подоконник со стороны улицы.

7

Компания основана в Константинополе в 1623 году. Основателем является Аведис Зилджиян, алхимик армянского происхождения. В 1929 году производство переносится в США.

8

Завод в Баковке Калининской области выпускал большую часть презервативов в СССР.

9

Песня «Les Champs-Elysées», изначально была написана на английском языке и называлась «Waterloo Road».

10

Откуда ты знаешь французский язык?

11

Клап – откидная крышка, закрывающая клавиатуру.

12

https://www.youtube.com/watch?v=gK3LlPDt4mY&t=16s

13

Председатель Госкино СССР в 1972–1986 гг.

14

ЭТО – Экспериментально творческое объединение. Главным отличием ЭТО от обычной киностудии было в том, что успешно прошедший в прокате фильм, снятый на ЭТО, приносил своим создателям гораздо больше денег, чем аналогичный фильм, снятый на любой другой киностудии.

Content

Геннадий Марченко
Второй шанс-V

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Примечания