Андрей Галушка

Тэтчер. Великие личности в истории

Иллюстрации к книге

Дом в Грантеме, где 13 октября 1925 года родилась первая женщина — премьер-министр Британии

Соммервилл-колледж, Оксфорд. Здесь Маргарет Робертс училась в 1943–1947 годах

Маргарет Робертс в 1938 году

Дороти Ходжкин, лауреат Нобелевской премии по химии 1964 года. Под ее руководством Маргарет Робертс училась в 1943–1947 годах

Маргарет Робертс выступает перед избирателями Дартфорда, 1951 год

Маргарет Тэтчер — член парламента, 1961 год

Британский премьер-министр Гарольд Вильсон выслушивает вопросы журналистов на пресс-конференции в Гааге в 1967 году. В том году Франция заблокировала очередную попытку Британии вступить в Общий рынок

Премьер-министр Эдвард Хит в ходе визита в Западную Германию в 1972 году. Вступление Британии в Европейские сообщество было высшим достижением его правительства

Даунинг-стрит, 10, 4 мая 1979 года, в первый день одиннадцатилетнего проживания по этому адресу

Маргарет и Денис Тэтчер на пороге Даунинг-стрит, 10

Женщины, протестующие против американских крылатых ракет средней дальности, база Гринэм-Коммон

Современный мурал в Белфасте, посвященный участникам голодовки заключенных ирландских республиканцев в 1981 году. Слева внизу — Бобби Сэндс, первый из голодающих, избранный депутатом британского парламента во время голодовки

Судно ледовой разведки «Эндьюранс». Попытка сэкономить бюджетные средства и вывести «Красную сливу» из вод близ Фолклендов подтолкнула аргентинскую хунту к агрессии

Аргентинский крейсер «Генерал Бельграно» был потоплен торпедами британской подводной лодки 2 мая 1982 года

Маргарет Тэтчер на первой полосе аргентинского бульварного издания Tal Cual после потопления крейсера «Генерал Бельграно»

Взрыв аргентинской бомбы на британском эсминце «Ардент» в день высадки британского десанта на Восточном острове 21 мая 1982 года

Британские парашютисты охраняют аргентинских военнопленных. Порт-Стэнли, июнь 1982 года

Лидер лейбористов Майкл Фут привел свою партию к наиболее катастрофическому в послевоенной истории поражению на всеобщих выборах 1983 года

Демонстрация в Лондоне в поддержку бастующих шахтеров, 1984 год

Артур Скаргилл, инициатор забастовки шахтеров

Здание Grand Hotel в Брайтоне, поврежденное взрывом бомбы, заложенной Ирландской республиканской армией. 12 октября 1984 года при взрыве погибло пять человек, но главная цель террористов, Маргарет Тэтчер, не пострадала

Американский президент Рональд Рейган и Маргарет Тэтчер в загородной резиденции американских президентов Кэмп Дэвид, 1986 год

Маргарет Тэтчер и Михаил и Раиса Горбачевы во время визита советского лидера в Британию в 1989 году

Трафальгарская площадь в Лондоне 31 марта 1990 года. Полиция и протестующие выясняют недостатки системы общественного сбора

Маргарет и Денис Тэтчер покидают Даунинг-стрит, 10 навсегда. 28 ноября 1990 года

В 1992 году Маргарет Тэтчер был пожалован титул баронессы Кестевен. К титулу полагался герб, который был создан Геральдической палатой

Леди Тэтчер во время похорон своего друга президента Рейгана 9 июня 2004 года

Празднование смерти Маргарет Тэтчер в Ливерпуле

Гроб с телом баронессы Тэтчер вносят в собор Святого Павла. Лондон, 17 апреля 2013 год

Мерил Стрип получила премию «Оскар» за роль Маргарет Тэтчер в фильме «Железная леди»

Предисловие. Ненависть

Люди, сформировавшиеся в условиях предзакатных лет Советского Союза, наверняка помнят, что в ежевечерней программе «Время», главной новостной телевизионной передаче СССР, после надоевшей жвачки первых пятнадцати-двадцати минут о повышении надоев стали, урожайности скота и прочем проценте жиров в масле хоть какой-то интерес у зрителей возбуждал международный блок. За рубежом постоянно что-то происходило, в отличие от уверенности в завтрашнем дне в пределах самого рубежа. Зрителей приятно грели сообщения об очередных успехах мудрой внешней политики коммунистической партии и советского правительства, о растущем влиянии первого в мире государства рабочих и крестьян среди рабочих и крестьян, которым пока приходится стенать и томиться в мрачных странах капитализма, где правит чистоган, а агрессивная монополистическая, а также империалистическая буржуазия только и мечтает развязать захватническую войну против Советского Союза (на страже которого, естественно, помимо международного движения за мир, стоят доблестные советские вооруженные силы, оснащенные новейшим оружием, для производства которого трудился в свое рабочее время значительный процент телезрителей СССР). В этой картине мира противниками мудрых вождей[1], убеленных сединами и украшенных значительным (и постоянно растущим) числом высших государственных наград, была целая галерея почему-то постоянно сменяющихся (что объяснялось «чехардой внутренней политики», а в современных терминах все тем же «отсутствием стабильности») первых лиц из противоположного лагеря. Лиц этих по возможности старались представлять в смешном, нелепом и карикатурном виде. Это обычно не составляло труда — здесь советским пропагандистам охотно, добровольно и неосознанно помогали оппозиционные партии и оппозиционные средства массовой информации стран Запада.

С конца 1970-х годов постоянным обитателем бестиария советской пропаганды стал лидер британской Консервативной партии, а затем премьер-министр Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии — Маргарет Тэтчер. Она заняла, можно сказать, почетное место «главного врага Советского Союза», соперничая даже с президентом «врага номер один», Соединенных Штатов Америки. Советские карикатуристы нередко придавали ее черты образу холодной войны. Очень уж решительно голос Маргарет Тэтчер призывал страны Запада не верить мирным инициативам СССР в период, когда в моду вошла так называемая «разрядка напряженности», то есть в короткий промежуток середины — конца 1970-х годов, от завершения войны во Вьетнаме до начала военных действий в Афганистане. А уж когда в отношениях между Востоком (что тогда понималось как «страны социалистического лагеря») и Западом случилось новое похолодание, Железная леди, как ее регулярно называли в советских газетах и телепередачах, стала воплощением враждебного капитализма.

Советские газеты злорадствовали, живописуя экономические проблемы, с которыми столкнулось правительство Тэтчер. Слова «безработица» и «инфляция» были малопонятны, однако пугали. Как же выживают несчастные простые англичане, гадали советские телезрители, и недоумевали, каким образом это антинародное правительство получило мандат избирателей на выборах (последнее тоже было не особо понятно простому советскому человеку: как это — выбирать правительство?) Впрочем, для большинства этих самых простых человеков вполне работало обычное объяснение советских специалистов-международников, мол, разницы между всеми этими партиями в капстранах никакой, а выборы — лишь спектакль для маскировки власти капиталистических монополий. Тем не менее партия, возглавляемая Тэтчер, одерживала победу за победой, да еще и над партией лейбористов[2] (автор предпочитает называть последнюю «Партией труда», хотя такое название и непривычно читателю), и поэтому специалистам-международникам пришлось переключиться и нацелиться на привлечение внимания к несправедливости британской избирательной системы.

Потом была Фолклендская война, и в телевизоре градус злорадства в адрес правительства Тэтчер поднялся еще на несколько делений. Все это было сдобрено насмешками над отставшими от эпохи империалистами, цепляющимися за колонии. Внимание советских граждан дальновидно не заостряли ни на мнении жителей колонии, ни на том, что свободолюбивым народом Аргентины руководила военная хунта, пожалуй, с наибольшим количеством человеческих жертв на совести. Тем не менее поддержка Британии чилийским правительством генерала Пиночета, главного военного диктатора в бестиарии советской пропаганды, позволяла дополнительно потыкать пальцем: эвон, мол, с кем они дружат, поделом же им.

Но после окончания Фолклендской войны насмешки прекратились, уступив место неприкрытой ненависти. Ладно бы только бастующие шахтеры (чей лидер получал финансирование из сундуков компартии СССР — и автор помнит, как в его студенческие годы собирали пожертвования для английских горняков, отстаивающих дело международного рабочего класса), но ведь и террористы из Ирландской республиканской армии были героями советских телевизоров. Когда Маргарет Тэтчер чудом не стала жертвой бомбы, заложенной ирландскими террористами в гостинице города Брайтона, в голосе телеведущих сквозило явное разочарование.

Но активное присутствие в центре советского пропагандистского нарратива имело — для самих пропагандистов — оборотную сторону. Маргарет Тэтчер стала узнаваемой и в сознании советских людей представлялась центральной фигурой на международной сцене. То, что ее рисовали черными красками, не только не мешало, а даже способствовало интересу к ее личности — в точности по старой оперной пословице: «У дьявола всегда самые лучшие мелодии».

Поэтому когда времена начали меняться и премьер-министр Соединенного Королевства (пусть простят читатели, но автору сложно заставить себя использовать привычное для них «Великобритания» — все же это только часть королевства, пусть и бóльшая) Маргарет Тэтчер посетила с официальным визитом СССР, интерес простых советских людей к ней был огромен. Госпожа Тэтчер согласилась дать интервью советскому телевидению в прямом эфире, и буквально вся страна прилипла к голубым экранам. Зрители не ошиблись — то было незабываемое зрелище.

Звезды советских телеэкранов (то, что звездами были «говорящие головы» — международники, само по себе показательно), матерые ветераны разъяснения миллионам простецов тонкостей внешнеполитической партийной мудрости и разоблачения коварства империалистов, рассчитывали втроем (последнее весьма необычно, но то интервью напоминало современные телевизионные ток-шоу, транслируемые более или менее оттуда же) просто задавить горлом оппонента. Они перебивали ее, произносили длинные тирады, наполненные штампами и лишенные смысла (очевидно, стремясь не столько выяснить мнение собеседника, сколько вбить в головы телезрителей позиции своего начальства), покровительственно ухмылялись и вообще всячески стремились дать аудитории понять, что «эта баба» явно не на своем месте. Но к огромному удовольствию зрителей они получили великолепный отлуп. Несмотря на все свои навыки, они забыли, что у Тэтчер намного больше, чем у них, опыта общения с недружественными оппонентами, и опыт этот намного более успешный. Она хладнокровно игнорировала напор и хамство, четко, логично и последовательно давала ответы на якобы каверзные вопросы, а главное — донесла до советских людей позицию Запада в прямом эфире и без искажений и фильтрации все теми же «говорящими головами».

Автору особенно понравился один небольшой момент. Кто-то из журналистов вскользь упомянул, не особо даже задумываясь о сказанном, «преимущества социалистического строя». Это была часть стандартного пропагандистского штампа, произнесенная просто потому, что так полагалось. Тэтчер вдруг перебила говорившего: «Стоп, погодите, вы вот тут сказали о преимуществах социалистического строя. Это какие именно преимущества?» Вопрос настолько огорошил и поставил в тупик оппонентов, что они смогли только проблеять, что «ну преимущества эээ…» и быстро съехать на другую тему. Не знаю, правда ли, но говорят, еще до окончания интервью (а оно продолжалось больше сорока пяти минут) в телестудию Останкино хлынули звонки телезрителей с просьбами продлить эту программу.

Тэтчер в одночасье стала любимицей советских зрителей. Впрочем, руководство СССР этому не мешало. Оно как раз взяло курс на улучшение отношений с Западом. Поэтому когда в конце 1990 года пришло известие, что Тэтчер покинула пост и ушла в отставку, оно было встречено огромным недоумением и непониманием: что же и как произошло.

Несколько лет спустя автор оказался в Британии. Одним из многих удививших его моментов стало даже не то, что люди с разными политическими взглядами к фигуре Тэтчер относятся по-разному, это как раз было логично. Удивила буквально звериная ненависть, которую бывший премьер вызывал (и продолжает вызывать) у многих, в том числе у людей, в других отношениях вполне адекватных и даже приятных. Эта ненависть превосходила все, с чем можно было столкнуться в Советском Союзе. Году так в 1996-м автор с изумлением листал в одном из книжных магазинов Оксфорда глянцевый многоцветный сатирический альбом о Тэтчер. Альбом представлял собой классический образец «расчеловечивания» оппонента в самом буквальном смысле. Даже рождение Тэтчер показывали (в виде записи из роддома) так: «прорвалось сквозь грудную клетку матери», — то есть как инопланетянин из фантастического фильма «Чужой». Там же было помещено письмо от якобы десятилетней Маргарет к командующему немецким люфтваффе с просьбой принять ее к ним летчиком, потому что она мечтает воевать за Гитлера (приведен был и ответ на ломаном английском с типа немецким акцентом, мол, либе Грета, мы пы раты тепя приняйт но мы сами собираемся напасть на твою страну — такой вот юмор).

С годами ненависть не угасала, и не угасла до сих пор — фигура Тэтчер по-прежнему вызывает горячие споры среди британцев. На левом фланге политического спектра бывшего премьера на полном серьезе обвиняют в геноциде рабочего класса, националисты «кельтских окраин» делают из нее пугало «английского угнетателя». В мюзикле «Билли Эллиот» по мотивам хорошего фильма, вышедшего в 2000 году (действие разворачивается на фоне забастовки шахтеров в маленьком городке на севере Англии), была добавлена песня шахтеров (отсутствующая в фильме), в которой поется: «Мы празднуем сегодня, потому что каждый новый день приближает день твоей смерти, Мэгги Тэтчер». Если что — автор музыки к мюзиклу не кто иной, как Элтон Джон.

По отношению к Маргарет Тэтчер позволялось все, что в адрес любой другой публичной персоны считалось бы за пределами допустимого. Газетные сообщения об ухудшении ее здоровья встречали злорадством. Болезнь Альцгеймера расценивали как справедливое воздаяние за «преступления». А когда она умерла в 2013 году в весьма почтенном возрасте восьмидесяти семи лет, то ее ненавистники не удержались и организовали в нескольких городах уличные празднества в честь ее смерти, а Би-Би-Си получила цунами требований прокрутить по радио песню из старого фильма «Волшебник из страны Оз» «Динь-дон, ведьма умерла». И хотя причины внезапной популярности песни были очевидны, в Би-Би-Си исполнить просьбу не отказались.

Да, Тэтчер ненавидели не только левые. Для автора этот факт стал огромной неожиданностью. Ненавистники из истеблишмента ставили ей в вину, в общем, то же, что и обвинители слева. По мнению левых, она уничтожила «старый порядок», когда «рабочий класс»/«нижние слои» трудились на тех же предприятиях, что и их отцы и деды, получая умеренное, но относительное комфортное существование, пусть и непритязательное, в то время как «государство»/«лучшие люди» благосклонно наблюдали сверху за всем этим и обеспечивали спокойное течение жизни. Справа Тэтчер обвиняли в том, что она не была консерватором по сути, а наоборот, революционизировала «старую добрую Англию», и вообще главная ее вина в том, что она — дочь бакалейщика (автор не может на письме передать все презрение, которое неизменно сквозит в этих словах). То есть она не имела никакого права на пост, который занимала в течение одиннадцати лет — дольше, чем кто бы то ни было в истории современной Британии.

Забавно, что это презрение к «бакалейщикам» перекликается с уничижительной (и часто повторяемой в России) оценкой жителей Соединенного Королевства Наполеоном[3] (что не спасло последнего от смерти в заключении у тех же «лавочников») и является политической аллюзией на мелкую буржуазию, пýгало марксизма. Забавно также и то, что на внешнеполитической арене внимание Маргарет Тэтчер было занято как борьбой с экспансией коммунистического Советского Союза, так и — особенно в конце политической карьеры — с экспансией Европейского протосупергосударства. Но об этом поговорим позже и намного подробнее.

Из немного сумбурных личных воспоминаний автора можно заключить одно: фигура, вызывающая настолько сильные чувства, просто не могла не оставить яркий след в истории. Маргарет Тэтчер наложила печать на окружающий ее мир настолько мощную, что мы через тридцать лет после ее ухода с поста главы британского правительства и через годы после ее смерти все еще отлично видим вокруг результаты ее решений. Можно спорить — и люди спорят, ожесточенно, до хрипа — обернулись ли эти решения во благо или во зло. По мнению автора, большинство — во благо, но и об исключениях пойдет речь. И раз я упомянул о Тэтчер, как о дочери бакалейщика, об этом и будет первая глава книги.

Часть I. Вверх по лестнице

1. Дочь бакалейщика

Столичная элита, в массе своей никогда не относившаяся к Тэтчер с особой теплотой, помимо «неправильной» классовой принадлежности нередко намекала на другую причину, по которой Тэтчер не имела права претендовать на высшую власть в Соединенном Королевстве. Эта причина — глубоко провинциальное происхождение. Нередко и сейчас можно услышать, что малая родина бывшего премьера — «скучнейший городок во всей Англии».

Город Грантем, в котором девяносто пять лет назад, 13 октября 1925 года, родилась будущая Железная леди, известен еще до норманнского завоевания. Сейчас здесь живет 33 тысячи жителей, а в двадцатых годах прошлого века было их около 20 тысяч. Графство Линкольншир, в котором находится Грантем, расположено на восточном побережье Англии, приблизительно на полдороге от Лондона до Ньюкасла. Бóльшая часть графства — это очень плоская равнина, окраина которой была отвоевана у моря и лежит ниже его уровня. Городок же занимает южную оконечность невысокой гряды известняковых холмов, пересекающих Линкольншир с севера на юг. На той же гряде расположился и Линкольн, центр графства, основанный еще римлянами, в котором сохранились и до сих пор используются по назначению римские городские ворота. Кафедральный собор Линкольна, построенный в XIII веке, высится над городом и виден издалека. Он по праву считается одним из лучших средневековых готических соборов.

Графство издавна специализировалось на сельском хозяйстве — почвы тут плодородны и особенно хороши для пастбищ. На побережье многие линкольнширцы заняты ловлей рыбы в водах Северного моря, но в основном это край земледелия и скотоводства, как сто лет назад. Развиты здесь и переработка сельхозпродукции, и изготовление и ремонт сельхозтехники и оборудования. Линкольн еще в XIX веке стал заметным центром сельскохозяйственного машиностроения, и Грантем, третий по величине город Линкольншира, двигался в том же направлении.

Грантему повезло оказаться на направлении шоссейной дороги (сейчас известной под кодом А1) из Лондона в Линкольн, а позже обзавестись узловой железнодорожной станцией. Но в истории город ничем особо не отмечен, разве что тем, что в 1643 году, во время гражданской войны, его на какое-то время сделал штаб-квартирой Оливер Кромвель, а за год до того в соседнем поместье Вулсторп родился один из основоположников современной науки Исаак Ньютон.

Пожалуй, наиболее ярким событием за всю историю Грантема было сражение 13 мая 1643 года, когда двенадцать эскадронов парламентской кавалерии, частью которых командовал Кромвель, одержали победу над двадцатью одним эскадроном армии короля Карла I, уравновесив победу роялистов, одержанную ранее ночью. У некоторых авторов можно даже прочитать, что в конной стычке у Грантема Кромвель доказал способность своей «новой армии» одерживать победы над элитой противника, королевской кавалерией. Но в остальном история Грантема гораздо менее захватывающая.

Отец будущего премьер-министра, Альфред Робертс, не был уроженцем городка. Он «понаехал» из соседнего Нортхемптоншира, где четыре поколения его семьи были деревенскими сапожниками. Робертс родился в 1892 году. Он был книжным мальчиком и мечтал стать учителем, но был вынужден оставить школу в двенадцать лет, чтобы помогать семье. Тяга к знаниям и стремление наверстать упущенное образование остались с ним на всю жизнь.

Альфред не хотел продолжать семейное дело и вскоре покинул дом. Его дальнейшая биография словно сошла со страниц популярной книги по самосовершенствованию. Сменив несколько мест работы, в 1913 году он приехал в Грантем и устроился помощником управляющего в одном из крупных бакалейных магазинов города. Когда на следующий год разразилась Первая мировая война, Альфред отправился на призывной пункт, но в армию его не взяли — он был очень близорук (на всех фотографиях первое, что бросается в глаза, — большие очки с очень толстыми стеклами). Возможно, этот физический недостаток спас его от участи сотен тысяч молодых людей, воевавших везде, от полей Фландрии до пустынь Месопотамии и просторов Южной Атлантики, и сложивших головы на фронтах Великой войны, как тогда ее назвали.

Высокий (метр восемьдесят пять — на то время этот рост считался значительно выше среднего), стройный, очень светлый блондин с симпатичными чертами, Альфред Робертс вскоре познакомился с Беатрис Этель Стивенсон, дочерью местного железнодорожника. В 1917 году они поженились. Беатрис (Бити) была старше мужа на четыре года, у нее уже было собственное швейное дело. Через два года молодые супруги накопили достаточно денег, чтобы открыть собственный бакалейный магазин на северной окраине Грантема на развилке важных дорог по адресу 1 North Parade. Еще через два года в семье Альфреда и Беатрис родился первенец, дочь Мюриэль, а в 1925 году — вторая дочь, Маргарет Хильда. Родители любили девочек. В мемуарах, говоря о детстве, Маргарет Тэтчер писала: «Наши наиболее ранние воспоминания обычно представляются нам одним сплошным туманом. Мой туман был счастливым, в нем всегда светило солнце, пробиваясь сквозь листья лаймового дерева в нашей зале, и кто-то — моя мама, сестра, а может быть, кто-то из работниц магазина — всегда был рядом, чтобы обнять меня, или успокоить, угостив конфетой».

К моменту рождения Маргарет у Альфреда было уже два магазина — дела его шли хорошо. И несомненно, Альберт видел в собственном успехе руку Божественного Провидения. Для него, как и для супруги, основой жизни была вера. Семья Робертсов (как можно легко судить по фамилии) происходила из Уэльса, где весьма сильно христианство методистского толка. Альфред был не только методистом, но и проповедником и в местной приходской церкви, и в окрестных селах.

Методизм, не слишком известное в наших краях течение христианства, возник благодаря Джону Уэсли, чья жизнь практически совпала с XVIII веком — он умер в 1791 году в возрасте 88 лет. За эти годы Уэсли произнес сорок тысяч проповедей, проехал верхом и прошел пешком 225 тысяч миль (360 тысяч километров), то есть в девять раз больше длины экватора. Он проповедовал не только под кровом церквей и соборов, но и под открытым небом, причем нередко собраниям до двадцати тысяч слушателей. Уэсли был священником англиканской церкви и до самой смерти считал себя одним из ее верных прихожан — несмотря на то, что расхождения с мнением англиканских епископов становились все серьезнее, и неприязнь со стороны англиканской церкви все сильнее. Неудивительно, что после его смерти последователи Уэсли (которых к 1791 году насчитывалось семьдесят тысяч в Британии и Ирландии, и еще почти столько же в Новом Свете) основали собственную церковную организацию, которая сегодня насчитывает по всему миру около пятидесяти миллионов человек.

Надо сказать, когда Маргарет Тэтчер в середине жизни решила сменить конфессию, перейдя из методистской церкви в англиканскую, то отвечала своим критикам так: «Джон Уэсли считал себя членом Церкви Англии до самой своей смерти. Я не почувствовала, что преодолела какой-то огромный богословский барьер».

Методизм был частью широкого религиозного возрождения XVIII века (мы обычно считаем его веком Просвещения, энциклопедистов и антиклерикализма — и это вполне соответствует действительности, но не исчерпывает ее). С богословской точки зрения методизм не отличается от англиканской ветви христианства, особенно ее евангелистского крыла. Но в момент создания он все же разнился с застывшим и закостеневшим в формализме и консерватизме англиканством, декларируя необходимость личного обращения к Богу и спасения верой в искупительную жертву Христа. Проповеди Уэсли — который считал своим личным призванием спасение душ тех, кому он проповедовал — часто сопровождались сценами религиозного экстаза среди слушателей (к чему сам Уэсли относился неодобрительно, порицая чрезмерный энтузиазм).

Деятельность Джона Уэсли и его соратников и учеников принесла учение Христа в широкие народные массы, до того отстраненные от религии отношением к ним со стороны государственной англиканской церкви. Методизм распространялся как среди батраков-крестьян и горняков в отдаленных английских графствах, так и среди зарождающегося класса городского пролетариата в крупных метрополисах страны. Не исключено, что евангелизация рабочего класса Англии, осуществленная через методизм, была одной из причин того, что Британия, в отличие от практически всех других европейских стран, избежала революций в XIX веке. Правящие круги Британии, поначалу с опаской относившиеся к методизму как к потенциальной опасности, в итоге пришли к выводу, что он, наоборот, способствует стабильности.

Методизм оставил след и на англиканской церкви. Брат Джона Уэсли, Чарльз, написал около шести с половиной тысяч религиозных гимнов, которые стали частью и англиканской традиции, до того сторонившейся церковных песнопений. Но в отличие от мейнстрима англиканства, методизм всегда оставался религией прихожан, а не священников. Многие прихожане сами проповедовали на церковных службах и весьма активно участвовали в жизни приходов. Церкви методистов становились центрами общественной жизни окрестных кварталов, организовывали систему социальной поддержки нуждающимся, сеть знакомств и развлечений для прихожан всех возрастов.

Постепенно методизм приобрел респектабельность — в большой степени оттого, что его последователи приобщались к трезвой, размеренной, исполненной труда и бережливости жизни. Поэтому многие достигали вполне-таки материального успеха, и уже к середине XIX столетия в методистских приходах на севере Англии тон задавали владельцы заводов, шахт и прочих предприятий. Встречается мнение, что методизм помогал владельцам компаний, приучая их наемных рабочих к дисциплине, а также внедрял в сознание последователей пессимизм и чувство вины. Но вместе с тем методизм, подталкивая своих адептов к самоусовершенствованию, тем самым в немалой степени способствовал формированию руководства английского рабочего движения. Во многом благотворное влияние методизма на рабочих выражалось в крайне неодобрительном отношении к алкоголю и к пьянству вообще — бичу бедноты и весьма существенной статье расходов в бюджете семей рабочего класса. Поэтому трезвая жизнь существенно повышала его благосостояние. В политическом спектре Англии методизм традиционно находился на левом фланге, имея исторические связи как с Либеральной, так и с Лейбористской партией.

Нередко можно встретить высказывания о двух основных течениях методизма — респектабельном уэслианстве с одной стороны и примитивном методизме с другой. Именно последний часто называли «религией шахтеров». Примитивный методизм широко распространился в промышленных городах севера Англии и поддерживал тесные связи с Лейбористской партией. Вскоре после рождения Маргарет, в 1932 году, адепты обоих течений сделали попытку объединиться, создав на конференции в Лондоне единую Методистскую Церковь, соединившую уэслианцев, примитивных, а также единых методистов (преимущественно ремесленников и квалифицированных рабочих). Это событие было частью более широкого движения религиозного возрождения Британии в межвоенное время. Но полностью устранить разногласия между разными течениями в методизме не удалось. Это, кстати, демонстрирует и семья Робертсов. Несмотря на то что по соседству с их домом и магазином были две методистские церкви примитивного направления, семья во главе с Альфредом Робертсом предпочитала посещать другую церковь за несколько кварталов от дома, в центре Грантема (впрочем, надо сказать, что методистские общины города продолжали держаться обособленно и не признавали объединенную Методистскую Церковь вплоть до 1944 года).

В наше секулярное время упоминания о религиозности семьи Робертсов обычно сопровождаются сарказмом в адрес «долдонящих о Библии» зашоренных святош, и далее такого сарказма дело не идет — вся якобы и так понятно. Но надо сказать, что Альфред Робертс был далек от образа «долдонящего о Библии». Как я уже говорил, ему пришлось рано оставить и школу, и мечту стать учителем, но тяга к знаниям никогда не изменяла ему. Он много читал, его самообразование — весьма распространенное движение среди рабочих и нижнего среднего класса — дало ему хорошее понимание того, как устроен окружающий мир. Свидетельством этого являются и сохранившиеся тексты его проповедей. Из них видно, что Альфред Робертс вовсе не был фундаменталистом. Более того, он прямо заявлял, что «ортодоксия, традиционализм и фундаментализм могут быть для кого-то руководством, но они никогда не должны быть нашими цепями».

Альфред Робертс в наши дни скорее считался бы либеральным христианином. Он, в частности, поддерживал эволюционную теорию Дарвина. Более того, в его проповедях сам Господь выступал в виде эволюционной силы, дающей человечеству импульс в движении по пути прогресса. Ему были близки течения в христианстве, подчеркивавшие «исторического Иисуса» в противоположность божественному Христу и рассматривающие Библию как памятник того, как человек постепенно познавал Господа. Его проповеди не сводились к выдержкам или парафразам из Священного Писания. В них встречаются цитаты или мысли из Блаженного Августина, Лютера, Аристотеля, Милля, выдающихся английских поэтов (например, Уордсуорта или Поупа), и в то же время практически не встречаются ссылки на широко цитируемые в проповедях того времени классические богословские труды Фокса, Баньяна или даже Уэсли.

Вероятно, Маргарет в воспоминаниях несколько преувеличивала, говоря, что ее отец был одним из наиболее начитанных людей, которых она встречала в своей жизни, но он, несомненно, имел очень широкий кругозор и обширный круг чтения, а также всячески поощрял в дочерях любовь к книгам и чтению, причем вовсе не ограничивая их интерес к книгам религиозно-благочестивой литературой. Тем не менее Маргарет хорошо знала и любила читать Библию и, будучи уже на вершине своей карьеры, могла легко и со знанием дела ответить на вопрос о любимых строках из Священного Писания. Среди других христианских книг, ценимых ею с детства, можно отметить книги автора «Нарнии» К. С. Льюиса, в том числе саму «Нарнию».

Из текстов проповедей ее отца (интересно, что они сохранились в школьной тетради Маргарет, на не полностью исписанных дочерью страницах — бережливость в семье Робертсов проявлялась во всем) видно, что для Альфреда религия была делом личной ответственности. Способность достичь Спасения — это свойство, неотчуждаемо присущее личности, причем необходимо найти собственный путь к Спасению. «Истинная вера всегда основана на внутренней духовности». Его слова, обращенные к прихожанам: «Веруйте пламенно и со всем убеждением, если хотите убедить уверовать других. Стремитесь полностью посвятить себя своей работе», — перекликаются со словами, обращенными к его дочери, о которых она вспоминала позже: «Никогда не делай ничего просто потому, что другие так поступают» и «Сама реши, как ты хочешь поступить, и убеждай других делать так же». Но проповедник был суров к тем, кто отказывался брать на себя ответственность за свою жизнь: «Ленивый уже утратил собственную душу».

Маргарет Тэтчер сказала однажды: «Я почти всем обязана моему отцу». В день, когда она стала премьер-министром Британии, она заявила, что именно ее отец воспитал ее с верой в то, во что она верит сейчас. В мемуарах она писала об особом «проповедническом голосе», которым Альфред Робертс произносил свои речи каждое воскресенье, и которые оставили в ее душе глубокий след. Она часто упоминала, что отец научил ее ответственности, самостоятельности и трудолюбию, и особенно честности. «Сначала разберись, во что ты веришь, а затем так и действуй. Не иди на компромисс в важных моментах». Надо сказать, есть разные мнения о том, насколько велико было влияние отца на будущего премьера. Кто-то утверждал, что с 1979 по 1990 год Соединенным Королевством правил из гроба олдермен Робертс, а кто-то считал, что все эти рассказы Тэтчер о влиянии отца на ее взгляды были самым обычным (пусть и весьма успешным) пиаром со стороны дочери.

И одним из важных моментов, которые Маргарет восприняла от отца, было стремление к социальной справедливости. Вот слова Альберта Робертса из его проповеди в годы войны, когда Маргарет оканчивала среднюю школу и готовилась поступать в университет: «Страх и неуверенность, горе и страдания, невежество, нищета, голод и нужда, несправедливость и угнетение все еще не имеют удержу в равнодушном к ним обществе — и это равнодушие является предательством нашего Господа Бога». Когда младшая дочь автора этих строк через несколько десятилетий встала во главе страны, это трансформировалось в ее стремление «сочетать христианскую любовь и благотворительность с разумной социальной политикой».

Для Альфреда Робертса и для Маргарет Тэтчер Библия содержала в себе две основные идеи: личную ответственность человека и его свободу выбора. Создание материальных ценностей и филантропия должны идти рука об руку с личной ответственностью, сдерживающей количество нуждающихся в социальной помощи, тогда как свобода выбора предусматривала нравственное руководство со стороны христианских церквей. Для Маргарет, как и для ее отца, свобода была стержнем христианства. В 1983 году она заявила буквально следующее: «Глубинная истина христианства состоит в том, что каждый человек имеет право выбора». Более того, она продолжила: «Отрицать нравственность свободного выбора означает прямо отрицать христианское вероучение». Для Тэтчер само Распятие было высшим актом выбора: никто не отнял у Иисуса жизнь, он сам решил принести эту жертву. Свобода для Тэтчер была не актом фривольности и самоудовлетворения, но божественным дыханием, вселяющим жизнь в человеческое тело.

Пусть методизм традиционно был связан с левым флангом британского политического спектра, да и по свидетельству младшей дочери Альберт в молодости голосовал на парламентских выборах за либеральную партию (Маргарет добавляла, что «в то время либералы выступали за ограниченную роль государства и за частное предпринимательство»), но все же когда он в середине 1920-х годов стал активно участвовать в местной политической жизни, то выставлял свою кандидатуру на выборах в органы местного самоуправления как независимую.

Все детство Маргарет было организовано вокруг работы отца (она с малолетства помогала в магазине) и вокруг его веры. Методистская община задавала календарь ее жизни вне магазина и школы. В воскресенье она со старшей сестрой Мюриэль ходила в воскресную церковную школу, а иногда также и на вечернюю службу. Она вспоминала, что на таких службах часто выступал приглашенный проповедник, а после службы они возвращались со старшими домой, где за ужином мог продолжаться разговор о религии или о политике и международной ситуации, к которым юная Маргарет с интересом прислушивалась. По вторникам она вместе с матерью иногда ходила в кружок кройки и шитья, организованный при церкви, а в пятницу посещала методистскую гильдию.

Есть разные мнения по поводу того, нравилось ли юной Маргарет такое церквоцентричное времяпрепровождение. Она однажды обронила, что «возможно, было бы чуть-чуть лучше, если бы церкви в моем детстве было бы чуть-чуть меньше». А своему официальному биографу, Чарльзу Муру (последний том его трехтомной биографии Тэтчер вышел в 2019 году), она даже сказала так: «Постоянно церковь, церковь, церковь… Как нам это не нравилось!»

Музыкальная сторона методизма с пением гимнов ей, безусловно, была по душе — она в принципе была весьма музыкальна и очень хорошо играла на фортепиано. Но как-то она проронила, что слегка завидовала своим сверстницам-католичкам, так как те ходили на воскресную мессу в красивых нарядных платьях («с яркими ленточками»), тогда как у методистов все было гораздо скромнее. Но какая маленькая девочка не станет завидовать ярким платьям и ленточкам, мелькающим у порога (причем во вполне буквальном смысле — католическая церковь стояла напротив магазина Робертсов). Тем не менее как только Маргарет осмеливалась добавить к воскресному платью хотя бы ленточку, обязательно кто-нибудь из старших строго замечал, что это «первый шаг на пути к Риму». Позже Тэтчер вспоминала: «Пожалуй, развлечения считались чем-то греховным. Жизнь была дана не для того, чтобы развлекаться. Жизнь была для работы, для свершений».

В начале карьеры на посту премьер-министра Маргарет Тэтчер заявила в одном из интервью: «Мы жили очень дружно, и большинство наших занятий были совместными». Это в полной мере относилось к работе в магазине. Благосостояние семьи зависело от торгового оборота Робертса, что в свою очередь зависело от того, насколько хорошо удавалось обслуживать покупателей. Магазин был открыт в любое время, мало ли когда возникнет нужда в том или ином продукте. В округе он славился качеством товаров. «Если покупаете у Робертса — значит, покупаете лучшее!» — звучала местная реклама. Обе сестры Робертс помогали родителям с раннего возраста. Это было нелегко, но Маргарет позже вспоминала, что компенсацией за труды был очаровательный аромат кофе, чая и пряностей, наполнявший их квартиру на втором этаже над магазином. Был и другой отрадный момент, о котором Маргарет вспоминала с благодарностью: у сестер из-за работы было гораздо больше возможностей общаться с отцом, чем у многих их сверстников и сверстниц, чьи отцы проводили будни в цеху, мастерской или в офисе.

Опыт дочери владельца магазина (автор сознательно не употребляет слов «лавочник», «лавка» из-за их существенно негативных коннотаций в русском языке, следствия десятилетий коммунистического режима, считавшего частное предпринимательство и индивидуальную инициативу смертельными врагами) постоянно проявлялся в политической карьере Маргарет Тэтчер. Когда в июле 1981 года, на втором году премьерства, она получила известие об уличных беспорядках в Токстеде (районе Ливерпуля), в которых пострадали многие мелкие магазины, то не могла удержаться от восклицания: «Бедные хозяева магазинов!»

За годы карьеры Тэтчер практически не вспоминала о матери и как-то даже проронила: «После того как мне исполнилось пятнадцать, нам не о чем было поговорить». Похоже, у старшей сестры отношения с матерью действительно были более тесными, чем у Маргарет. Не один биограф премьер-министра, потратив много слов, выискивал здесь какие-то сокровенные окна в душу одной из наиболее значимых женщин второй половины ХХ столетия. Писали об отчуждении, о холодности между дочерью и матерью, о том, что это показывает «душевную ущербность» и «недостаточную женственность». Но дело в том, что вообще очень немногие женщины, достигшие сравнимых вершин в карьере, независимо от области, часто и много говорили о матерях. Ведь у большинства этих матерей была профессия домохозяек, что не слишком впечатляло дочерей и не то чтобы освещало их жизненный путь. А может, Маргарет просто тяжело было говорить о матери, которую она потеряла сравнительно рано, в 1960 году, тогда Тэтчер было всего лишь тридцать пять лет. Бити Робертс было чуть за семьдесят, когда она умерла, — успев порадоваться тому, что дочь стала депутатом британского парламента.

В воспоминаниях Тэтчер рассказывала, как училась у матери искусству обустраивать домашний очаг семье среднего класса. «Мама научила меня, как надо правильно гладить рубашки», — писала она в автобиографии и поясняла, как следовало обращаться с тяжелыми чугунными утюгами, которые разогревают на огне (автор знает из личного опыта, какая сноровка нужна в обращении с этим казалось бы примитивным инструментом). Беатрис Робертс, как мы уже знаем, умела хорошо шить (но не по воскресеньям — в этот день семья воздерживалась даже от чтения газет или настольных игр, а азартные игры, как и спиртные напитки, были у Робертсов вообще вне закона), а также была также хорошим кулинаром. «Дважды в неделю мать устраивала большую выпечку — хлеб, печенье, пирожные, пироги», причем две-три буханки всегда отправлялись к их знакомым, пребывающим в стесненных обстоятельствах. Чтобы не обидеть их, Маргарет говорила: «Мама напекла сегодня много хлеба и спрашивает, не пригодится ли вам вот это. Это домашнее, лучше, чем в магазине».

Надо сказать, что эти материнские уроки значили для Маргарет больше, чем она признавала вслух. Ей нравилось убирать, шить, украшать дом. Живя на Даунинг-стрит, 10 (там расположена резиденция премьер-министра Соединенного Королевства, в центре Лондона, как раз посредине между зданием британского парламента и Трафальгарской площадью), она часто выступала в роли «хозяйки дома», заботясь, чтобы служащие, работавшие в ночную смену в резиденции главы правительства, имели возможность перекусить. В своих выступлениях Тэтчер нередко использовала понятные большинству избирателей бытовые метафоры: что-то о жизни семьи и домашнем хозяйстве, объясняя с их помощью основополагающие принципы своей политики и политические императивы. «Некоторые говорят, что я только рассказываю салонные притчи и байки из домашней жизни», — заявила она на банкете лорда-мэра (главы муниципального правительства Лондонского Сити) в ноябре 1982 года. «Но я не раскаиваюсь. Эти притчи могли бы удержать многих финансистов от катастрофических ошибок и многие страны от кризиса».

В годы, на которые пришлось детство Маргарет, в Грантеме не было массовой безработицы, как в больших промышленных городах. Позже она вспоминала: «Мое самое первое в жизни отчетливое воспоминание — это уличная суета. Меня везут в коляске по улице города в парк, и по дороге я, должно быть, столкнулась с уличной суетой Грантема. Этот случай врезался в мою память как великолепная смесь цветов и оттенков, автомобилей, людей и оглушающего шума — но, как ни парадоксально, это счастливое воспоминание. Наверное, мне понравилось мое первое знакомство с окружающим миром».

Но именно когда маленькой Маргарет было чуть больше полугода, в жизни страны произошло одно из крупнейших потрясений. В первой половине 1920-х годов к власти в Соединенном Королевстве впервые пришла Лейбористская партия. (Партия труда, если быть точным, но название уже настолько устоялось в языке — советская власть в свое время не желала, чтобы политическая партия, пусть рабочая и социалистическая, но враждебная большевикам, ассоциировалась у читателей с трудом и рабочим классом, — что автор все же решил не настаивать на собственных предпочтениях.) Вскоре после череды скандалов (часть из которых была чрезмерно раздута недружелюбной прессой) и новых выборов лейбористов сменили консерваторы. Результатом их политики укрепления фунта стерлингов стало падение конкурентоспособности британских товаров на внешних рынках. Особенно это ударило по угольной промышленности, владельцы шахт решили сокращать расходы компаний, урезая заработную плату горняков. Шахтеры ответили забастовкой, поддержанной профсоюзами других отраслей промышленности. Всеобщая стачка, начавшаяся 5 мая 1926 года, продлилась всего девять дней и окончилась неудачей для горняков, которые были вынуждены признать снижение зарплат. Но стачка была одним из ключевых событий в истории страны. Она показала силу организованного рабочего класса, которая оказалась сравнимой с силой капитала и государства. При этом она также показала, что рабочие, во многом вспомнив организационные навыки, приобретенные в окопах Мировой войны, действовали ненасильственно, неидеологически и нереволюционно. Британское общество увидело, что рабочие разделяют его ценности: уважение к силам порядка, неверие в идеологии, подозрительное отношение к насилию как способу разрешения экономических и политических разногласий. Всеобщая стачка поставила британских рабочих перед искушением революции и показала как им самим, так и более всему обществу, что революция — это не то, о чем они мечтают. Почти через шесть десятилетий Маргарет Тэтчер на посту премьер-министра пришлось иметь дело с отголоском Всеобщей стачки, и она вышла из этого достойно.

На следующий год после Всеобщей стачки Альфред Робертс активно включился в местную политическую жизнь. Его выбрали в городской совет Грантема от местной торговой палаты и ассоциации рентоплательщиков. Он быстро возглавил финансовый комитет муниципалитета и занимал эту должность на протяжении следующих двадцати лет. Его бережливость сослужила ему хорошую службу, так как на своем посту он весьма аккуратно обходился с собранными муниципальными налогами. Местные газеты даже прозвали его Канцлером Грантема (аллюзия к должности канцлера, то есть министра экономики и финансов в правительстве страны — кстати, в конце 1920-х годов эту должность занимал Уинстон Черчилль, политик, к которому Маргарет Тэтчер относилась с нескрываемым восхищением). Альфред Робертс занимал в то или иное время многие другие заметные должности. Он побывал на посту главы торговой палаты, президента ротари-клуба, директором Грантемского строительного сообщества (кооперативного сберегательного общества), председателем Национального сберегательного движения, председателем Образовательной ассоциации рабочих, а также членом правления мужской и женской средних школ в городе. Он также был местным судьей, а во время Второй мировой войны возглавлял городскую службу социальной помощи.

Робертс был избран в городской совет как независимый кандидат. Он нередко подчеркивал свою беспартийность (например, в обращении к ротари-клубу: «Я, как и многие из вас, часто оказывался дезориентирован в мире политики, поддерживая то одну партию, то другую»). Однако в середине 1930-х годов он был сторонником Национального правительства (коалиции консерваторов и части лейбористов). Интересно, что в религиозно-политических убеждениях он был близок к тогдашнему главе правительства, одному из крупнейших консервативных политиков прошлого века, Стэнли Болдуину. Болдуин (кстати, двоюродный брат Редьярда Киплинга, чья поэзия очень нравилась молодой Маргарет) также происходил из методистской семьи и был сходен с Робертсом в желаниях связать христианскую мораль с политическими убеждениями. То же можно сказать и о Маргарет Тэтчер.

Маргарет с малых лет постоянно наблюдала, как ее отец, продолжая заниматься собственным бизнесом, тратил бездну энергии на дела общественные. Именно здесь истоки ее понимания гражданского долга, добрососедства и гражданской гордости, а также солидарности и щедрости. Все это — ценности ротари-клуба, нерелигиозной и неполитической благотворительной организации, цель которой — объединение профессионалов и бизнесменов для осуществления гуманитарных проектов, развития высоких этических стандартов в профессиональной сфере и помощи в установлении мира на всей планете.

Именно через ротари-клуб Маргарет, когда ей было тринадцать лет, познакомилась с Эдит Мюльбауэр, семнадцатилетней еврейской девочкой из Австрии. В 1938 году Робертсы приняли ее в семью, так как Эдит была вынуждена бежать из родной страны после аннексии Австрии нацистской Германией. Маргарет и Мюриэль (которая раньше переписывалась с Эдит) несколько месяцев откладывали карманные деньги, чтобы помочь оплатить переезд девочки из Третьего Рейха в Грантем. Эдит рассказала Маргарет о притеснениях нацистской власти, внезапно обрушившихся на евреев. С того времени Маргарет испытывала огромное отвращение к любым проявлениям антисемитизма. Новая знакомая прожила в семье Робертсов несколько лет, пока в 1940 году, уже после начала войны, ее дядя, которому удалось перебраться в Бразилию, не вызвал ее к себе. Все другие члены семьи Эдит погибли в нацистских концентрационных лагерях.

Альфред Робертс был решительно настроен, чтобы его дочери получили максимум доступного образования — того, чего он в свое время был лишен и о чем сожалел всю жизнь. В пять лет Маргарет пошла в начальную школу на Хантингтауэр Роуд, а в возрасте одиннадцати лет она, к гордости своих родителей, получила стипендию в местную среднюю школу для девочек, Kesteven and Grantham Girls School. Школа была основана местным муниципалитетом в 1910 году, за двадцать шесть лет до того, как в нее поступила ее самая знаменитая выпускница. Робертс, как уже упоминалось, был членом правления школы, и несколько лет даже возглавлял его.

Однако Маргарет оказалась в грамматической школе[4] вовсе не потому, что ее отец принимал участие в управлении учебным заведением. Школьные документы свидетельствуют, что будущий премьер была прилежной ученицей, серьезной, умной, не боящейся труда, с хорошим соревновательным задором. Она умела сосредотачиваться, уже в эти годы Маргарет выказывала огромную внутреннюю энергию и могла обходиться очень короткими часами сна. Похоже, крепкой дружбы ни с кем из одноклассниц она не завязала, вообще она всегда предпочитала мужское общество женскому. Тем не менее Маргарет активно участвовала во внеклассной жизни. Она играла в школьной хоккейной команде (в Британии хоккей — это наш хоккей на траве, тогда как наш хоккей называют хоккеем на льду, или канадским хоккеем), играла на фортепиано, участвовала в поэтических декламациях. Ей нравились пешие прогулки и плавание. Дабы не создать у читателя образ этакой зануды-отличницы, отмечу, что ей также нравились танцы и кино, и она демонстрировала умение красиво и элегантно одеваться, сохранившееся на всю жизнь.

Уже тогда проявился сложный характер Маргарет. Она была очень способной ученицей и не скрывала этого, к достаточно сильному неудовольствию одноклассниц. Когда она победила в музыкальном конкурсе и ей сказали, мол, повезло, она жестко ответила: «Я заслужила быть первой». А еще в начальной школе, участвуя в традиционном рождественском представлении, какие до сих пор ежегодно происходят в каждой начальной школе страны, она продемонстрировала достаточную силу характера и (вопреки мнению директора) настояла, что свою роль ангела будет сопровождать собственным аккомпанементом на фортепиано.

Нам кажется странным, что на таком относительно небольшом острове, как Британия, соседствует множество диалектов английского языка. Стóит любому открыть рот, как собеседники либо тотчас, либо через какое-то время достаточно точно определят, из какого региона он и какого социального происхождения. Сейчас на телевидении, радио и в YouTube какой только акцент не услышишь, никого это особенно не тревожит — но в середине прошлого века считалось, что если кто-то хочет достичь серьезных высот в карьере, необходимо овладеть королевским английским (пресловутое оксфордское произношение — это нечто иное). Маргарет (может быть, по совету отца — и несомненно за его счет) начала брать уроки произношения еще в школе. В возрасте десяти или одиннадцати лет она впервые занялась произношением вместе со своей школьной подругой Конни Питчфорд. Это принесло немедленную отдачу в виде призов на уже упомянутых конкурсах чтения поэзии и весьма помогло в дальнейшей карьере: с родным линкольнширским акцентом Маргарет было бы трудно и в Оксфорде, и в Лондоне. В 1937 году, в возрасте двенадцати лет, Маргарет впервые побывала в столице и была потрясена ею. Работать над произношением Маргарет продолжала всю жизнь. При этом практически ни один неодобрительный текст о ней не обходится без упоминания этого «предательства своих корней», причем отчетливо проступает второй смысл: «с суконным рылом в калашный ряд».

Из поэтов, произведения которых Маргарет декламировала на школьных концертах, ей особенно нравились Альфред лорд Теннисон и уже упоминавшийся Редьярд Киплинг. Позже, в 1976 году, во время короткого летнего отпуска между сессиями парламента она перечитала том со всеми стихотворениями этого великолепного поэта. Любимым стихотворением Киплинга было его «Наследие», и понятно, почему:

Геройский век над миром тек:

За часом — славный час.

Творили пращуры в тот век

Наследие для нас.

И твердо знали, что сыны, —

В свой век и свой черед, —

Не менее свершить должны,

И двинуть жизнь вперед[5].

Классическая поэзия и церковные гимны воплощали ее любовь к своей стране, к ее истории. «Если это романтическое видение, то я его разделяю», — говорила она.

Религиозные убеждения Маргарет проявлялись и в школе. Среди одноклассниц разговоры о религии завязывались довольно часто — даже когда вокруг полыхала Вторая мировая, на которую пришлись последние школьные годы Маргарет. Надо сказать, что из воспоминаний ее одноклассниц складывается интересная картина рационального подхода Маргарет Робертс к религии, вполне гармонирующая с дарвинизмом ее отца. Школьная подруга будущего премьера Лорна Смит вспоминала о несколько сюрреалистическом разговоре с Маргарет незадолго до Рождества 1942 года. «Она отметила, что не верит в существование ангелов. “Да, а почему?” — спросила я, мысленно задаваясь вопросом, что скажет на это ее отец. “Ну, — ответила она, — с научной точки зрения ангелу бы понадобилась грудная клетка двухметрового диаметра, чтобы выдержать вес его крыльев”». Такая «поверка алгеброй гармонии» очень вписывается в характер будущего премьер-министра.

Маргарет нравились школьные уроки истории. Ее учительница, мисс Хардинг, смогла привить ей любовь к предмету. Позже, когда Тэтчер побывала с официальным визитом в Турции в местах Дарданелльской кампании 1915 года, то вспомнила, что еще в школе узнала об этих сражениях. Но свой выбор она сделала в пользу химии. Именно учительница химии, мисс Кэй, вдохновила Маргарет продолжить изучение ее предмета на более высоком уровне и сделать его своей профессией. Маргарет интересовалась всеми последними достижениями науки, от синтетических пластмасс до тайн атомного ядра.

Научный подход Маргарет иногда давал неожиданный результат. Та же Лорна Смит рассказывала: как-то Маргарет решила помочь ей отмыть сделанное Лорной большое чернильное пятно на полу классной комнаты (за что грозило наказание); зная, что мылом и водой пятно не взять, Маргарет применила знания химии, посыпала чернила отбеливателем и полила украденной из химического кабинета соляной кислотой. Результат получился отличный, чернила растворились — но побочным продуктом химической реакции стал газообразный хлор. Подруги с кашлем и посиневшими лицами выскочили в коридор, напугав учителей.

Вторая мировая война, на которую пришлись четыре последних года школьной учебы Маргарет Робертс, не обошла Грантем стороной. Маргарет было четырнадцать, когда 3 сентября 1939 года премьер-министр Чемберлен объявил, что Британия находится в состоянии войны с Германией, после того как ультиматум прекратить агрессию против Польши остался без ответа. В то воскресенье семья Робертсов единственный раз за все детство Маргарет не посетила церковную службу. Они остались дома у радиоприемника, чтобы послушать обращение Чемберлена, объявившего о решительном переломе в жизни страны.

В период Битвы за Британию налеты немецких бомбардировщиков нанесли городу серьезный ущерб. Маргарет вспоминала о двадцати одном налете, во время которых семья пряталась под прочным столом — у них не было собственного сада, поэтому не было отдельного семейного бомбоубежища. Впрочем, британский ответ не заставил себя ждать. Возле Грантема было несколько военных аэродромов, на которых базировались британские, канадские и американские военные летчики, каждую ночь вылетавшие бомбить вражеские цели. В самом Грантеме располагалась штаб-квартира Пятой бомбардировочной группы, самолеты которой нанесли знаменитый бомбовый удар по плотинам на реках Рура.

Маргарет в годы войны была в полном восхищении от премьер-министра Уинстона Черчилля, возглавившего отпор нацизму со стороны Британии. Она вспоминала, что ее семья скептически отнеслась к предвоенной политике попыток умиротворения Гитлера. «Мы считали, что зло, которое нес Гитлер, должно было быть остановлено, даже войной, если иного выхода не оставалось». Позже, в своем выступлении в Праге во время официального визита, она сказала чехам: «…мы вас подвели в 1938 году, когда катастрофическая политика умиротворения позволила Гитлеру уничтожить вашу независимость. Хотя Черчилль быстро денонсировал Мюнхенское соглашение, но мы до сих пор вспоминаем о нем со стыдом». Впрочем, в 1938 году Альфред Робертс не выступал открыто против Мюнхенского соглашения, как и большинство его сограждан.

Семья Робертсов нередко собиралась у радиоприемника, чтобы послушать трансляции речей Черчилля. Маргарет отмечала линии фронтов маленькими флажками на карте на стене своей комнаты. Надо сказать, что Вторая мировая оставила очень глубокий отпечаток на личности будущего премьера. Маргарет возненавидела нацизм на всю жизнь и к немцам относилась, пожалуй, с бóльшей неприязнью, чем многие, кому пришлось непосредственно участвовать в войне. Кроме того, ее отношение к народам континентальной Европы сформировалось именно тогда. Все они делились на две категории: либо враги, которых надо одолеть, либо союзники, от которых мало толку, но которых надо спасать усилиями британцев и американцев от последствий собственного бессилия.

В середине войны, в 1943 году, отец Маргарет был избран олдерменом городского совета Грантема, самым молодым за предшествующую историю города. Олдермен (должность уже полвека как упразднена в английском законодательстве) — это городской старейшина, высшая категория членов муниципального совета. В мгновение ока Альфред Робертс превратился в «олдермена Робертса», как его называли до самой кончины. В 1945 году он был избран мэром Грантема, прослужив на этом посту два года. Он оказался хорошим мэром в то труднейшее время, и организовывал не только празднование победы, но и восстановление разрушений, понесенных городом в первые годы войны. В 1946 году он ушел с поста мэра, но до 1950 года оставался главой финансовой комиссии городского совета.

Его младшая дочь сдала экзамены на аттестат о неполном среднем образовании в 1941 году, получив отличные оценки по химии, арифметике и алгебре. Два последних школьных года, требовавшиеся для поступления в университет, Маргарет решила специализироваться в естественных науках, особенно — как читатель может догадаться — в химии. Маргарет верила, что именно химия — это «путь в будущее». Но уже тогда у нее зародился интерес к юриспруденции, скорее всего, под влиянием работы отца как мирового судьи. Отец же всемерно способствовал тому, чтобы дочь ставила перед собой амбициозные цели. Такой целью стало получение стипендии для обучения в Оксфордском университете (тогда еще платном, поэтому стипендия была абсолютно необходима). Помимо школьной программы, ей нужно было выучить латынь, так как в то время знание латыни являлось необходимым требованием к абитуриентам Оксфорда и Кембриджа.

Осенью 1942 года, когда в Египетской пустыне войска Британии и Содружества готовились к наступлению против армии Роммеля, а под Сталинградом шли тяжелейшие бои, от исхода которых зависела судьба войны, Маргарет Робертс, ученица последнего класса средней школы, сдавала экзамены в Сомервилл-колледж Оксфордского университета. Она чуть-чуть недобрала баллов и не получила стипендию, но ей предложили место в колледже на осень 1944 года. Скрепя сердце, Маргарет приняла предложение и уже готовилась провести еще год в своей школе, в которой ее, отдавая дань ее лидерским качествам, соученицы избрали главой коллектива учеников, «главной девочкой», Head Girl (совместно с другой старшеклассницей). Но внезапно пришло известие, что одна из кандидаток в Сомервилл-колледж на осень 1943 года отказалась от места. И в Оксфорд поехала восемнадцатилетняя Маргарет Робертс. Ее выпускная школьная характеристика свидетельствовала: «Маргарет весьма амбициозна и заслуживает того, чтобы добиться успеха». Директор школы вряд ли предполагала, какого именно успеха добьется ее ученица.

В Грантем Маргарет больше не возвращалась, разве что навестить родных. Город очень быстро стал казаться ей слишком душным и провинциальным по сравнению с Оксфордом. А вскоре добавилась и обида. В 1950 году партия лейбористов впервые получила большинство на выборах в городской совет Грантема, и олдермен Робертс потерял пост главы финансовой комиссии. А еще через два года лейбористы сместили прежний состав олдерменов, заменив всех на товарищей по партии. После двадцати пяти лет самоотверженной службы на благо города Альфред Робертс оказался не у дел. Многие, в том числе его дети, расценили эту отставку как акт мелкой политической мести и черной неблагодарности. Альфред принял отставку с достоинством, и в городе его продолжали называть «олдермен Робертс».

В 1958 году он продал свой магазин, а еще через два года умерла Бити. Альфред и на пенсии не бездельничал — проповедовал в церкви, участвовал в работе ротари-клуба. Умер он в феврале 1970 года, не дожив пяти месяцев до того, как его младшая дочь стала министром в правительстве Соединенного Королевства.

2. Оксфорд и Денис

Оксфорд, где Маргарет Робертс суждено было провести четыре следующих года, был другой планетой по сравнению с маленьким провинциальным Грантемом. Для восемнадцатилетней девушки, до сих пор практически не покидавшей отчий кров, сама идея самостоятельной жизни вдалеке от родителей — и, что немаловажно, без их присмотра за поведением своего ребенка — должна была быть одновременно пугающей и захватывающей. В этом, как и во многом другом, Маргарет отличалась от значительного числа будущих соучеников, для которых после нескольких лет в частных школах-интернатах такая самостоятельность была не в новинку.

Оксфорд и в начале прошлого века был существенно крупнее Грантема (в нем накануне рождения Маргарет было 67 тысяч жителей, более чем втрое больше, чем на ее малой родине), а за первую половину ХХ века его население выросло до 100 тысяч человек. Из довольно тихого университетского города он превратился в серьезный промышленный центр. В 1920-е годы бывший владелец мастерской по ремонту велосипедов Уильям Моррис построил на восточной окраине автомобильный завод, который после нескольких трансформаций и слияний разросся и превратился в штаб-квартиру автомобильного гиганта Austin Rover. Еще позднее фирма, трансформировавшаяся в холдинговую компанию British Motor Corporation, в начале 1980-х годов доставила много хлопот правительству Маргарет Тэтчер. Читателю может быть любопытно, что в Оксфорде до сих пор производят автомобили — знаменитые «мини», хотя сейчас заводом владеет немецкая корпорация BMW. Моррис, получивший от монарха титул лорда Наффилда, не ограничивал свои интересы автомобилями. На его деньги в Оксфорде был построен большой медицинский центр и даже основан колледж, который сегодня носит его имя. Правда, в отличие от большинства других колледжей, в нем учатся только аспиранты, работая над магистерскими и докторскими диссертациями.

Маргарет Робертс же поступила в колледж, принимавший студентов прямо со школьной скамьи. Точнее, студенток — Сомервилл-колледж был женским, и оставался таким вплоть до 1994 года, когда его преподаватели и студентки большинством голосов приняли решение (и надо сказать, в пику серьезной оппозиции со стороны части студенток) допустить к учебе также и юношей. В те годы Сомервилл среди женских колледжей пользовался репутацией самого серьезного и академического. Ходил такой анекдот: когда студентка Леди Маргарет Холла встречает молодого человека, то у нее возникает вопрос: «Кто его родители?»; студентка из Святой Хильды думает: «Каким видом спорта он занимается?»; студентка из Сомервилла: «Что он читает?»; а студентке из Святого Хью (который, кстати, окончила другая экс-премьер Соединенного Королевства, Тереза Мэй) интересно лишь: «Где же он?» В общем, в Сомервилле Маргарет Робертс было в этом отношении самое место.

Сомервилл-колледж был основан в 1879 году, через восемь лет после отмены в ходе очередной университетской реформы правила, что все преподаватели обязаны быть священниками англиканской церкви[6]. Колледж был назван в честь умершей за семь лет до его основания Мэри Сомервилл, одной из ведущих женщин-ученых Европы XIX века, работавшей в отраслях математики и физики и написавшей много книг, раскрывавших для широкой читательской публики последние научные достижения.

Поначалу Сомервилл-колледж был только ассоциирован с университетом — женщины получили право быть полноправными членами университета лишь в 1920 году. Но через двадцать три года, когда в университет пришла Маргарет Робертс, Сомервилл-колледж давно был полноправным колледжем. Кроме него, были и другие женские колледжи. Самый старый из них, Леди Маргарет Холл, был основан за год до Сомервилл-колледжа. В наши дни все колледжи университета открыты как для юношей, так и для девушек — последний женский колледж, Святой Хильды, в совместный преобразовали в 2008 году.

В 1943 году в Оксфордский университет входило двадцать восемь полноправных колледжей и семь постоянных приватных холлов (не имеющих всех прав колледжей, но их студенты получали те же ученые степени, что и студенты колледжей). В наши дни к ним добавилось еще десять колледжей, в том числе (с 1958 года) уже упоминавшийся Наффилд.

Сам университет ведет родословную от начала XII века. А в конце того же века, когда после очередной войны между английским и французским королями английские студенты утратили возможность получать образование в парижской Сорбонне, было решено создать собственный импортозамещающий аналог. От Оксфордского чуть позже отпочковался Кембриджский университет, ставший вечным соперником в науке и спорте (до сих пор ежегодные гонки по академической гребле на лодках-восьмерках по Темзе в пределах Лондона собирают толпы зрителей и транслируются по национальному телевидению). Самый ранний из нынешних колледжей, Университетский колледж, был основан, как я вскользь упомянул, в 1249 году, а самый новый, Келлогс — да-да, на деньги той самой компании, и созданный для студентов-заочников — в 1990 году.

Для вчерашних школьников колледж становился домом. Их поселяли в общежитиях, принадлежащих колледжу, они завтракали, обедали и ужинали в обеденном холле. В старых колледжах такие холлы были увешаны портретами ученых былых веков, работавших и обедавших здесь за теми же столами, что и нынешние студенты. Сомервилл-колледж не был старым, но несколько десятков лет истории дали возможность украсить его обеденный холл портретами своих сотрудниц.

Для учебы студентов каждый колледж имел собственную библиотеку (опять-таки, библиотеки старых колледжей за много веков накопили множество бесценных книг, от античных рукописей до средневековых иллюминированных манускриптов и первопечатных инкунабул), но если в библиотеке колледжа не было нужного издания, можно было обратиться в главную библиотеку университета, Бодлиан. Она носит имя сэра Томаса Бодли, собирателя древних рукописей, который на собственные деньги отреставрировал здание Старой библиотеки, построенное в конце XV века, и открыл его для читателей в 1602 году. Позже к библиотеке добавилась красивейшая ротонда Радклиффа, увенчанная огромным куполом, а в последний год учебы Маргарет Робертс в Оксфорде открылось здание Новой библиотеки, связанное подземным ходом со старыми зданиями. Бодлианская библиотека, главное книжное собрание университета, хранит более четырех миллионов книг и пятьдесят тысяч рукописей. Кроме того, собственные библиотеки имеет каждый из факультетов университета. В них можно найти практически любую нужную любознательному студенту книгу — при условии, что студент, становясь читателем Бодлиана, принесет торжественную присягу не приносить в библиотеку и не разжигать в ней огонь и не умыкать и не портить принадлежащие библиотеке книги.

Если для изучения гуманитарных предметов обычно вполне хватало возможностей колледжей, то для изучения естественных наук были необходимы лаборатории при факультетах. Для Маргарет это был химический факультет. Комплекс естественно-научных факультетов, как и Сомервилл-колледж, находился немного на отшибе от университетского центра города, заполненного учебными заведениями, основанными в средние века или сразу после. И колледж, и лаборатории расположены между центром и северным районом Оксфорда, Саммертауном, населенным в основном семьями университетских преподавателей. Чтобы добраться от своего колледжа до химической лаборатории, Маргарет требовалось не больше пятнадцати минут пешком — впрочем, центр Оксфорда в принципе довольно небольшой, и студенты до сих пор предпочитают передвигаться между университетскими зданиями на велосипедах. На велосипеде добраться до лаборатории еще быстрее, чем пешком, а то можно еще и покататься по дорожкам университетского парка, находившегося рядом. У Маргарет собственный велосипед появился к началу второго года обучения.

Колледжи заботятся не только о здоровом духе своих студентов, но и о здоровом теле, в котором он должен помещаться. Каждый колледж владеет спортивными полями, где в зависимости от сезона играют в крикет, футбол или регби. Кроме того, на берегу Темзы, на тогдашней южной окраине города[7] и в пяти минутах ходьбы от красивейшего и самого богатого из колледжей, Крайст Черч (в нем в середине позапрошлого века преподавал Чарльз Доджсон, написавший под псевдонимом Льюис Кэррол «Алису в стране чудес», а еще в нем учились тринадцать премьер-министров страны), находятся лодочные станции колледжей. Здесь на водах Айсис, как называют Темзу в пределах Оксфорда, студенты и студентки пробуют силы в академической гребле, после чего увековечивают свои победы в картинах цветными мелками на стенах своих колледжей, красиво выписывая вокруг герба учебного заведения на фоне перекрещенных весел имена гребцов победившей команды.

Университет предоставляет широкие возможности не только для интеллектуального и физического развития своих подопечных, но и для их духовного роста. Музей изобразительного искусства и археологии Оксфорда — знаменитый Эшмолианский музей — уступает разве что Британскому музею и Национальной галерее в Лондоне. Другие университетские музеи посвящены науке. Например, отличный Природоведческий музей (Музей естественной истории) похож на уменьшенную копию его лондонского тезки, и архитектурно также несомненно производит впечатление величественного храма науки.

Что до христианских храмов, то англиканские часовни есть в каждом колледже[8]. Впрочем, в те времена Маргарет не ходила на англиканские службы. Она быстро стала частью местной студенческой методистской группы. Взяв пример с отца, она нередко выступала с проповедями перед студентами. Ее коллега по колледжу, Джин Саутхерст, тоже участвовавшая в жизни студенческой методистской группы, вспоминала о проповеди Маргарет на тему фразы из Евангелия от Матфея «Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам» (Мф. 6:33): «Это было замечательно». Не будет ошибкой сказать, что этот опыт публичных выступлений ей весьма пригодился, когда она занялась политической карьерой. Кроме того, именно в это время на Маргарет Робертс оказала серьезное влияние работа автора «Нарнии» Клайва Льюиса «Просто христианство», поначалу представлявшая собой серию радиопередач писателя, жившего и работавшего в Оксфорде, а позднее адаптированная в книгу.

В середине октября 1943-го по ежегодной традиции состоялась церемония принятия в члены университетской корпорации новых студентов и студенток — так называемая матрикуляция. После матрикуляции человек до конца жизни становится членом университета. Матрикуляция всегда проходит в Шелдонском театре в центре Оксфорда, рядом с библиотекой Бодлиан. Театр — одно из первых зданий, построенных сэром Кристофером Реном, создателем лондонского собора Святого Павла. В годы постройки театра (1662–1663) Рен занимал пост профессора астрономии и математики в Оксфорде.

Матрикуляция всегда происходит в первую субботу первого университетского семестра. В Оксфорде семестры (по восемь учебных недель каждый) названы не именами сезонов (осенний, весенний и летний, как в большинстве школ и университетов), а именами христианских праздников: Микелмас, по дню Святого архангела Михаила, с октября по декабрь; Хилари, по дню Святого Иллариона, с января по март; и Тринити, по дню Святой Троицы, с апреля по июнь. Похожую, но не идентичную систему наименований семестров использует еще десяток старых университетов на Британских островах. Например, в Кембридже тоже есть семестр Святого Михаила, но два других носят имена Лент (Великого Поста) и Истер (Пасхальный).

В 1943 году матрикуляция пришлась на субботу 16 октября. Судя по традиционной фотографии после события (такую бережно хранит каждый, кто учился в Оксфорде), день был погожий и нехолодный. Семь десятков только что официально ставших частью университета студенток и аспиранток смотрят в камеру, выстроившись в пять рядов на фоне стены одного из учебных корпусов своего колледжа. Кто-то серьезен, кто-то почему-то хмурится, кто-то улыбается (как, например, Джин Саутхерст, о которой упоминалось выше). Восемнадцатилетняя Маргарет Робертс — в последнем ряду, пятая справа — смотрит в камеру со странной скептической полуулыбкой (а может быть, ей просто было не слишком комфортно на самой высокой скамье, она старалась не оступиться нечаянно и не упасть).

Множество деталей сразу выдает, что фотография сделана в военное время. Отсутствуют студенческие мантии, которые и сегодня обязательны на церемонии, но в те годы строгой экономии и карточной системы было непросто найти ткань на пошив мантии и традиционной квадратной шапочки. У девушек на фотографии нет и требующихся по уставу черных костюмов и белых блузок. Каждая одета так, как могла себе позволить. На Маргарет в тот день была темная блузочка с коротким рукавом. Не удивлюсь, если будущая госпожа премьер чувствовала себя не слишком уверенно на фоне дорогих жакетов ее коллег из более обеспеченных семей.

Война чувствовалась во всем. Оксфорд избежал немецких бомбардировок (даже в мае 1942 года, когда самолеты люфтваффе осуществили серию налетов по наиболее известным туристическим городам Англии в отместку за налет британской авиации на Любек) — но все витражи церквей и колледжей были закрыты листами фанеры, как и многие окна зданий. На стенах висели указатели к ближайшему бомбоубежищу. В сумерках и ночью жестко соблюдалось затемнение. Большинство товаров и продуктов продавалось лишь по карточкам. Строго учитывалась даже горячая вода. Чтобы вымыться, ванну можно было заполнять только на пять дюймов (двенадцать сантиметров), и на стенках ванн были проведены полосы, отмечающие разрешенный уровень (даже монарх, король Георг VI, настаивал, что соблюдать эти ограничения обязан каждый член королевской семьи).

Студенты и многие преподаватели университета с началом войны отправились на фронт офицерами, и многим из них было суждено остаться в Оксфорде навечно именами на мемориальных досках в каждом колледже, рядом с установленными после предыдущей войны в память о поколении их отцов и старших братьев. На улицах и в аудиториях преобладали либо студентки, либо семнадцати- и восемнадцатилетние вчерашние школьники, которым еще не пришла очередь уйти сражаться. Это придало университету и городу непривычную атмосферу, но ненадолго. В 1944 году в университет стали возвращаться ветераны войны, многие с ранениями. После успешной высадки армии западных демократий в Нормандии 6 июня 1944 года стало ясно, что победное окончание войны не за горами.

В школьные годы у Маргарет не было очень близких подруг, но и в университете ситуация не улучшилась. Здесь, правда, она была вовсе не «снобка Робертс», наоборот, очень небогатая провинциалка. Маргарет, как не забывают напоминать биографы, которые относятся к ней скептически, не набрала достаточно баллов для стипендии. Помощь из дома была ограниченной, хотя испеченные ее матерью кексы хорошо шли с чаем в студенческой комнате, а подработка на каникулах в родной Грантемской школе позволила, например, купить после первых летних каникул уже упоминавшийся велосипед, совершенно необходимый студентам в Оксфорде. Не способствовало установлению дружеских отношений с одногодками и то, что в ее год химию изучали всего только четыре другие студентки, большинство же в женских колледжах изучало гуманитарные науки. Как тогда, так и сейчас студенты, изучающие естественные и точные науки, должны были работать гораздо больше, чем их товарищи, грызшие гранит наук гуманитарных.

Химией Маргарет занималась весьма серьезно, а химический факультет Оксфорда был крупнейшим в стране, хотя количество студентов и упало в военные годы. За два года до ее поступления в университете открылась отличная новая химическая лаборатория, оснащенная по последнему слову науки. Три года Маргарет посещала лекции и лабораторные работы, а также беседовала один на один с профессорами. Этот последний вид учебы — нечто очень характерное для Оксфорда и «Другого места», Кембриджа. Раз в неделю студент участвует в индивидуальной беседе с преподавателем по избранному предмету и получает задание на следующую неделю, обычно состоящее в написании короткого эссе на выбранную доном (так по традиции называют преподавателей в Оксфорде) тему. Мы знаем, каким студентом была Маргарет, из отзывов ее дона, Дороти Ходжкин. «Я ее оценивала хорошо. Всегда можно было рассчитывать получить от нее уверенно написанное эссе, показывающее хорошее знакомство с литературой».

Надо сказать, что принципал (декан) Сомервилл-колледжа Дженет Воган по истечении лет оценивала успехи Маргарет Робертс более сдержанно: «Она была абсолютно адекватным химиком. Я имею в виду, что никто о ней особо не вспоминал. Она была вполне хорошим химиком с дипломом второго класса. На четверку». Сложно сказать, насколько объективны эти слова. Не исключено, что Воган, ставшая принципалом колледжа, в котором училась Маргарет, в 1945 году (и занимавшая эту должность в течение следующих двадцати двух лет), могла окрасить свою оценку послезнанием о последующей политической карьере бывшей подопечной. Воган придерживалась весьма левых убеждений, что было объяснимо, так как в начале карьеры медика-гематолога и радиолога ей пришлось работать в больницах беднейших районов Лондона, наблюдая тяжелые условия жизни рабочих семей. Дополнительным толчком, если он требовался, стало ее знакомство с ужасами нацистского концлагеря Берген-Бельзен, освобожденного британскими войсками в конце войны (название именно этого концлагеря стало в Британии собирательным для таких мест концентрации рукотворного ужаса), — Воган была откомандирована лечить освобожденных узников нацизма.

Степени бакалавра в английских университетах делятся на классы: первый (аналог более знакомого читателю диплома с отличием, красного диплома), второй (который получают подавляющее число выпускников и который в большинстве университетов, но не в Оксфорде в те годы, делится на верхний второй и нижний второй) и очень редкий третий, джентльменский третий, который когда-то получали молодые шалопаи из богатых семей, не способные порадовать интеллектуальными успехами. Чтобы получить диплом, по истечении трех лет нужно было сдавать письменный экзамен, но, по традиции, Маргарет узнала о результатах своего экзамена только в конце четвертого года, занятого написанием дипломной работы.

В этот год Дороти Ходжкин, сама окончившая Сомервилл-колледж пятнадцатью годами ранее Маргарет, предложила ей работать над дипломом в ее исследовательской команде, что свидетельствует о высокой оценке Ходжкин своей студентки (а также о понимании ее материальной ситуации — зарплата лаборантки пришлась Маргарет весьма кстати). В 1964 году Ходжкин вручили Нобелевскую премию по химии за исследования структуры витамина В12. Эта работа началась как раз когда Маргарет Робертс работала в ее команде, хотя первая рентгеновская фотография витамина была сделана через год после ухода Робертс из университета. Кстати, впоследствии Маргарет гордилась тем, что стала первым премьер-министром Соединенного Королевства с естественно-научным образованием, едва ли не больше, чем тем, что стала первым премьером-женщиной. И надо сказать, за последующие десятилетия ситуация не улучшилась. Как показали парламентские выборы 2019 года, из шести с половиной сотен депутатов научное или техническое образование имеют (автор не поверил, когда узнал) девятнадцать человек.

Дипломная работа Маргарет Робертс была, как ни странно, самым прямым образом связана с Советским Союзом. В 1942 году биохимики московского Института малярии и медицинской паразитологии выделили новый антибиотик грамицидин С («С» обозначало «советский», чтобы отличить новое вещество от похожего, созданного американскими исследователями). Этот препарат используется до сих пор при лечении гнойных и воспалительных инфекций кожи и мягких тканей. В 1944 году СССР передал образцы нового препарата тогдашнему союзнику в войне с Германией, где им занимались в лондонском Институте Листера. Из Лондона часть образцов была передана Ходжкин, занимавшейся исследованиями структуры пенициллина. Исследовательница поручила работу над анализом кристаллической структуры грамицидина С методом рентгеновской кристаллографии своему аспиранту Герхарду Шмидту и аккуратной и трудолюбивой студентке Маргарет Робертс. Результатом дополнительного, четвертого года учебы стало и то, что Маргарет получила не обычную степень бакалавра искусств, а более высокий диплом бакалавра наук.

Однако академические интересы будущего премьера не ограничивались химией и естественными науками. Университет не запрещает посещать лекции своих преподавателей. Слушать их могут не только студенты, изучающие какой-то конкретный учебный курс, но и вообще любые студенты или аспиранты университета. Маргарет увлеклась экономикой, и, помимо академических лекций, ее весьма заинтересовала изданная в первый же год ее учебы в Оксфорде книга Фридриха фон Хайека «Дорога к рабству». Фон Хайек, ставший через десять лет после Ходжкин лауреатом Нобелевской премии (конечно, в области экономики), был представителем свободнорыночной австрийской школы. После того как его родная страна была аннексирована нацистской Германией, он остался в Британии, где в описываемое время работал в Лондонской школе экономики. В «Дороге к рабству» фон Хайек резко критиковал вмешательство государства в экономику, расценивая его как первый шаг на пути к тоталитаризму (собственно, название книги адекватно отражает ее основную идею) — как нацистского, так и большевистского толка. Идеи фон Хайека оставили глубокий отпечаток в сознании Маргарет и в значительной степени определили ее политику во главе британского правительства. Тут надо уточнить, что полностью она восприняла взгляды фон Хайека только у вершины своей политической карьеры. В Оксфорде ее позиция была ближе к тогдашнему консервативному мейнстриму с идеями Джона Мейнарда Кейнса и Уильяма Бевериджа об уровне занятости и системе социальной поддержки.

Политические предпочтения Маргарет сформировались во многом под влиянием ее отца, хотя и не были полностью идентичны взглядам олдермена Робертса. Это тоже делало ее белой вороной в колледже, известном своими весьма левыми политическими предпочтениями. Многие студентки-одногодки будущего премьера и почти все преподавательницы были шокированы, узнав о ее консервативных взглядах. Таким образом, политические разногласия, дополненные провинциальным происхождением, общим состоянием «не в своей тарелке» и незажиточностью, добавили причин если не к остракизму, то к достаточному отчуждению Маргарет от студенческого коллектива колледжа.

Отсутствие лишних денег ограничивало возможности куда-то сходить с подругами, но и подруг особо не было. Джанет Воган, принципал колледжа во второй половине обучения Маргарет Робертс в Оксфорде, вспоминала: «Она была мне весьма любопытна. Я часто о ней говорила. Почему? Она была консерватором… Она выделялась на фоне других. Сомервилл-колледж всегда был радикальным учреждением…» Это утверждение может показаться противоречащим приведенным выше словам шестого принципала Сомервилл-колледжа, принявшей в 1957 году из рук королевы титул дамы ордена Британской империи, о том, что «никто о ней особо не вспоминал». Но может быть, имелось в виду то, что никого не интересовала учеба Маргарет, в отличие от ее политических взглядов. «Мы все время спорили о политике; но она оставалась консерваторкой, непреклонной как сталь. Она просто повторяла одно и то же… На выходных мы обычно часто устраивали вечеринки, но ее не приглашали. Видите ли, ей нечего было туда привнести».

Преодолеть одиночество Маргарет помогла не только усердная учеба. Она участвовала в жизни методистской студенческой общины, встречавшейся в Уэслианской Мемориальной церкви. Также были и репетиции в оксфордском Хоре Баха, в составе которого Маргарет выступала в Шелдонском театре в представлениях «Страсти по Матфею» Иоганна Себастиана Баха, «Князь Игорь» Бородина и «Гимн Иисусу» Хольста. Но все более ее увлекала политика. Маргарет вступила в Консервативную ассоциацию Оксфордского университета, а к последнему году учебы возглавила ее. На тот момент это была высшая политическая должность, достижимая для студентки университета, так как наиболее влиятельная политическая организация университета, дискуссионный клуб The Oxford Union, была в тот период открыта только для мужчин.

Первое политическое выступление будущей звезды политического олимпа страны и мира состоялось в ходе кампании парламентских выборов 1945 года. 25 июня в Слифорде, недалеко от родного Грантема, девятнадцатилетняя Маргарет Робертс выступила на митинге в поддержку кандидата в депутаты парламента от Консервативной партии сквадрон-лидера (звание Королевских ВВС, эквивалентное армейскому майору) Уорта. Ее призыв поддержать премьер-министра Уинстона Черчилля и сурово наказать Германию за развязанную дважды на памяти многих людей войну встретил теплый отклик собравшихся. Сама докладчица позднее вспоминала об этом своем первом блине скептически: «Я не была так уж хороша. Моя подготовка была в области науки, поэтому я говорила короткими рублеными предложениями, как из пулемета». Тем не менее ее готовность выступить перед большим собранием незнакомых людей показывает большую решимость.

К сожалению, кандидат, которого поддерживала Маргарет, проиграл выборы, как и Консервативная партия. Черчилль был вынужден уйти с поста премьер-министра. Марга-рет была шокирована результатом выборов, так как была уверена: страна поддержит человека, приведшего ее к победе.

Черчилль действительно до самых выборов имел огромную поддержку со стороны британских избирателей. Однако эта поддержка была вызвана его деятельностью как военного лидера, а не как главы Консервативной партии. Военное правительство Черчилля состояло из представителей всех крупных партий страны, и лидер лейбористов, Клемент Эттли, показал себя весьма компетентным политиком на посту заместителя премьер-министра. То же самое относилось и к другим руководителям Лейбористской партии — консерваторы не могли сыграть на теме неопытности лейбористов. Кроме того, программа масштабных экономических и социальных реформ, предложенная лейбористами, лучше соответствовала настроению народа, за годы войны привыкшего к широкомасштабному вмешательству государства в экономику. К тому же консерваторам так и не простили предвоенную политику умиротворения, приведшую к провальному началу войны. Партия Черчилля получила только 213 мест из 640 в новом парламенте — главным образом потому, что за лейбористов проголосовали жители уютных пригородов Лондона и Бирмингема, населенных представителями среднего класса.

Уже через девять месяцев после выборов Маргарет Робертс выступила с речью на национальном уровне. Это была конференция Федерации консервативных студентов в лондонском отеле Waldorf. Маргарет поддержала предложение поднять количество кандидатов в депутаты парламента от Консервативной партии, происходящих из рабочего класса.

Уже то, что Маргарет смогла возглавить Консервативную ассоциацию Оксфордского университета, было удивительным достижением. Провинциалка из низов ощущала себя не в своей тарелке среди отпрысков старых семейств британского политикума, преобладавших в ассоциации. Она не могла блистать — денежные сложности и карточная система не давали возможности привлечь внимание красивыми нарядами (для важных мероприятий она брала платья и украшения у старшей сестры, Мюриэль). В ее платьях и костюмах преобладала немаркая коричневая гамма. Кто встречался с Маргарет в период ее работы в ассоциации, вспоминал о ней как о «коричневой мышке». Но эта мышка отличалась огромным трудолюбием и упорством, и вскоре стало ясно, что на нее можно положиться: работа, порученная Робертс, будет сделана.

Деятельность в Консервативной ассоциации постепенно добавляла Маргарет уверенности в собственных силах, опыта социального общения и даже предоставила возможность знакомства с молодыми людьми. В первый год учебы в Оксфорде она делилась своими переживаниями с другими студентками, и те любили подшучивать над ней. Одна из девушек, Бетти Спайс (на матрикуляционной фотографии она стоит чуть правее и ниже Робертс — миниатюрная и улыбчивая; они вместе изучали химию у Дороти Ходжкин) вспоминала: «Маргарет густо заливалась краской, от шеи и выше». Другая студентка Сомервилл-колледжа, Полин Коуан, рассказывала: «Мы все знали, что у нее было знакомство с молодым человеком с деньгами и титулом. Все шло хорошо, пока он не пригласил ее к себе домой. Оказалось, что его мать терпеть ее не могла». В этих словах чувствуется определенная доля злорадства, но то, что Маргарет не стала леди Крейгмайл, скорее всего, к лучшему.

Другим ее бойфрендом стал Тони Брэй, обучавшийся на офицерских курсах при университете. На Тони произвело впечатление увлечение Маргарет политикой — в то время девушки не особенно ею интересовались. Молодому курсанту Робертс сразу очень понравилась, и она даже пригласила его в Грантем к родителям. Отец Маргарет показался Брэю «слегка суровым» и «весьма корректным», а мать — весьма заботливой и «очень правильной». Но постепенно отношения между молодыми людьми охладели, отчасти оттого что Тони продолжил подготовку в военном лагере в Бовингтоне, что в нескольких часах езды автомобилем от Оксфорда (там сейчас находится очень интересный танковый музей).

Летом 1947 года Маргарет получила диплом бакалавра наук. Уже тогда ей приходило в голову: если она хочет посвятить жизнь политике, то больше бы пригодилось юридическое образование. Но, несмотря на это, следующие три года после выпуска она посвятила работе исследователя-химика. Университетский комитет распределения организовал для нее серию собеседований с фирмами, подыскивавшими кандидатов на вакансии. Одно из таких собеседований, в начале 1947 года, было с фирмой British Xylonite Plastics, недавно открывшей в Маннингтри, в Эссексе, к востоку от Лондона, завод по производству изделий из пластика. Маргарет начала работать в отделе исследования и развития, и даже, как ни иронично это звучит в свете послезнания о ее дальнейшей карьере, вступила в профсоюз научных работников. Ей поручили исследовать методы соединения поливинилхлорида и металлических поверхностей (проще говоря, какими составами пластик лучше клеить к металлу).

Но молодая исследовательница не собиралась посвящать всю оставшуюся жизнь усовершенствованию клея, сколь бы благородной ни была такая цель. За время работы в Консервативной ассоциации в Оксфорде она завела достаточно знакомств, чтобы на нее обратили внимание в аппарате этой партии. В 1948 году она уже участвовала в национальной конференции Консервативной партии в уэльском городе Лландидно. Она также достигла заметного положения в низовой консервативной организации The Vermin Club, объединявшей около сотни тысяч участников. Этот клуб был создан в ответ на заявление тогдашнего министра здравоохранения Эньюрина Бивана о том, что консерваторы «хуже, чем животные-вредители».

Впрочем, свободное время Маргарет не было посвящено исключительно политике. В 1949 году она познакомилась с Вилли Калленом, фермером родом из Шотландии. После нескольких свиданий Маргарет решила, что, пожалуй, быть женой зажиточного фермера больше подойдет ее сестре. Она написала ей: «Мы вчера ходили в кино с моим другом-фермером, и я настроила его на то, чтобы познакомить его с тобой. Я показала ему фотку, где мы с тобой вдвоем — и он сказал, что почти не может нас различить, так что, думаю, мы сможем легко заменить меня тобой. Ты когда можешь приехать на выходные?»

Несмотря на надежды на легкость замены, Вилли был больше заинтересован именно в будущей госпоже премьер-министре. Среди его многочисленных подарков была, например, дорогая сумочка с инициалами Маргарет (можно сказать, предшественница тех сумочек, которые стали притчей во языцех на пике ее политической карьеры). Но в конце концов Мюриэль удалось с помощью младшей сестры склонить к себе сердце Вилли и в апреле 1950 года они поженились. Маргарет была подружкой невесты на их свадьбе.

В этом же году должны были состояться всеобщие выборы, и Консервативная партия искала новых кандидатов, которые могли бы противостоять казавшейся непобедимой, и вообще, модной и прогрессивной Лейбористской партии. И в январе 1949 года двадцатичетырехлетняя Маргарет Робертс была признана достойной стать кандидатом от Консервативной партии на предстоящих выборах. А в следующем месяце произошло событие, во многом повлиявшее на всю ее дальнейшую жизнь. На приеме, устроенном в Дартфорде для сторонников Консервативной партии, она встретилась с Денисом Тэтчером, который после подвез ее до вокзала на поезд в Колчестер. Денис был на десять лет старше Маргарет, во время войны служил штабным офицером, достиг звания майора и был награжден орденом Британской империи, хотя непосредственно в боях не участвовал. Он был один раз женат, но развелся. Маргарет он показался «не слишком красив, очень немногословен, но симпатичен», а еще он был хозяином фирмы по производству красок, чистящих веществ и химических консервантов. Тэтчер был строен и хорошо сложен, с неплохим чувством юмора, умел со вкусом одеваться. Оказалось, что у них много общего в литературных вкусах и во взглядах на жизнь и политику — хотя он, в отличие от Маргарет, не имел политических амбиций, ему вполне хватало процветающего бизнеса. В письме сестре Маргарет отметила, что у «майора Тэтчера» «полно денег». Это оказалось весьма кстати в дальнейшем.

Надо сказать, что практически одновременно Маргарет познакомилась с еще одним потенциальным женихом, доктором Робертом Хендерсоном. Он был хорошо известен в своей профессии и почти вдвое старше ее (ему было сорок семь). В 1934 году, работая в больнице шотландского города Абердина, доктор Хендерсон создал аппарат искусственного легкого[9]. Несомненно, это должно было нравиться Маргарет. К тому же доктор был хорош собой, несмотря на возраст. Судя по письмам Маргарет к старшей сестре, она была весьма увлечена доктором Хендерсоном — о нем она отзывалась гораздо теплее, чем о Денисе. Тем не менее именно Денис Тэтчер оказался счастливым соперником.

Маргарет Робертс, несмотря на то что фотографии тех лет показывают нам весьма симпатичную молодую женщину, страдала от неуверенности относительно собственной внешности. Позже она вспоминала: «Я никогда не считала, что хорошо выгляжу. Я думала, что у меня лишний вес». В письмах сестре она спрашивала советов, как ей уменьшить бюст. Но оборотной стороной этой неуверенности было тщательное внимание к стилю и покрою одежды (она даже рисовала фасоны своих платьев и пальто для сестры). Собственный стиль должен был помочь в том числе на предстоящих выборах (фото в лаборатории в белом халате среди химической аппаратуры, снятое для предвыборной агитации, не слишком подчеркивало ее элегантность).

Лейбористское правительство после триумфальной победы на выборах 1945 года развернуло амбициозную программу, которая фактически нацелилась воплотить знакомый старшим читателям лозунг — «построение социализма в одной, отдельно взятой стране». Была проведена кампания национализации экономики: в 1946 году был национализирован Банк Англии (центральный банк страны), на следующий год горная промышленность, производство и распределение электроэнергии и газа, железные дороги. После выборов 1950 года была также национализирована черная металлургия. В итоге государство стало владельцем двадцати процентов экономики. И это еще не было полным выполнением пункта программы Лейбористской партии об «общественной собственности на средства производства и распределения», но значительным шагом на этом пути — как оказалось, последним шагом, в том числе во многом благодаря Маргарет Тэтчер.

Экономическое развитие Британии было стремительным. Валовой внутренний продукт за прошедшее пятилетие вырос на треть. Темпы экономического роста были самыми высокими за более чем сто лет, предшествующих нашему времени. Инфляция была низкой не в последнюю очередь благодаря тому, что профсоюзы придерживались политики добровольного ограничения требований роста заработной платы. Но экономическое развитие было направлено главным образом на стимулирование экспорта (который вырос втрое с 1945 года) и инвестирование в производство. Рядовые граждане не ощущали серьезного улучшения благосостояния, тем более что карточная система не только не была отменена после войны, но даже расширилась. В свою очередь, это было сбалансировано важнейшим достижением — фактической ликвидацией безработицы и полной занятостью. На фоне высокого процента безработицы в межвоенный период это было выдающимся достижением и исполнением предвыборных обещаний лейбористов бороться против пяти зол: нужды, болезней, невежества, убогого жилья и праздности.

И в борьбе против всех этих зол был очевидный прогресс. Началась программа строительства современного жилья для рабочих и ликвидации трущоб. Была осуществлена реформа школьного образования (о которой речь еще пойдет), продолжено создание системы социальной защищенности. Начался процесс деколонизации и демонтажа Британской империи: в 1947 году стали независимыми Индия и Пакистан, в следующем году — Бирма (сейчас Мьянма), Цейлон (Шри-Ланка), Иордания, закончилось британское управление Палестиной. Но главным маяком достижений правительства Клемента Эттли было создание Национальной системы здравоохранения. Была сформирована — под руководством того самого Эньюрина Бивана, столь нелестно отозвавшегося о консерваторах, — система равного и бесплатного доступа к медицинским услугам для всех граждан, оплачивающаяся из собираемых государством налогов. Для середины прошлого века это была выдающаяся система, ставшая, по мнению многих, «наиболее близкой к тому, что можно назвать гражданской религией».

Именно против этого списка достижений лейбористского правительства и предстояло выступать молодой и неопытной Маргарет Робертс. К тому же, Консервативная партия поставила ее (по традиции, как практически любого другого новичка) на избирательный округ, в котором победа лейбористов была очевидна: в промышленный рабочий Дартфорд. Он, как и тогдашнее место работы Маргарет, находится восточнее Лондона, но только юго-, а не северо-восточнее широкого устья Темзы. Сейчас здесь давно выстроен и автомобильный тоннель, и высокий мост, соединяющий берега самой крупной реки Британии. Тогда же Маргарет, чтобы добраться из Эссекса в Кент, в котором находится Дартфорд, приходилось сначала ехать в Лондон, добираться с одного вокзала на другой, а затем снова ехать на восток. Хотя Маргарет не жила в избирательном округе Дартфорда, руководство тамошней Консервативной ассоциации было настолько впечатлено молодой энергичной исследовательницей, что предложило ей на предстоящих выборах бороться за право представлять Дартфорд в парламенте. И Маргарет приняла решение сменить работу, чтобы быть ближе к своему избирательному округу.

Она перешла в фирму J. Lyons & Co. в Лондоне. Иногда можно услышать, что она занималась технологией наполнителей пирожных, а также (с издевкой) что она придумала новое мягкое мороженое — «добавила воздуха, снизила качество и подняла прибыли». Но сама Маргарет признавалась, что, в отличие от предыдущего места работы, новое ей больше нравилось, работа была более теоретической, связанной с процессом сапонификации (по странному стечению обстоятельств, несколько десятилетий назад над той же проблемой работала и мать автора этой книги).

31 января 1950 года Маргарет была принята консерваторами Дартфорда в качестве будущего кандидата на выборы.

Выборы в британский парламент проходят по мажоритарной системе. Побеждает кандидат, за которого проголосует относительное большинство принявших участие в выборах. Система очень проста, не требует второго тура, и в 1950 году, когда за две крупнейшие партии, лейбористов и консерваторов, было в сумме подано более 95 % голосов при 84 % зарегистрированных избирателей, она достаточно точно отражала (с некоторыми нюансами, о которых чуть позже) настроения в обществе. Успех победившего кандидата измеряется отрывом в количестве голосов от кандидата, занявшего второе место. В 1945 году на выборах в округе Дартфорд отрыв лейбористов от консерваторов составлял 19 714 голосов. Несмотря на безнадежность задачи, Маргарет Робертс вела активную и энергичную избирательную кампанию, выступая на собраниях, встречаясь с избирателями. Ее заметили в прессе — молодая симпатичная женщина, работающая в передовой промышленной отрасли, должна была привлечь внимание, и ее портрет появился на страницах Illustrated London News. Даже западногерманская пресса написала о самом молодом кандидате в депутаты от консерваторов: «очаровательная молодая дама». Когда после выборов 23 февраля 1950 года были подсчитаны голоса, то оказалось, что отрыв лейбористов сократился до 13 638 голосов: за Маргарет Робертс проголосовало 24 500 избирателей. И пусть в целом в стране лейбористы победили, но их большинство в палате общин сократилось со 144 до всего 6 депутатских мест. Британцы устали от реформ, карточек и режима экономии.

Через полтора года Маргарет получила второй шанс бороться за место в парламенте. Международная и экономическая ситуация резко ухудшились с началом коммунистической агрессии в Корее. Необходимость ей противостоять вызвала рост расходов на вооружение, которые взлетели с 8 % государственного бюджета до 14 %. Нужно было урезать другие статьи государственных расходов, но многие левые лейбористы считали святотатством урезание бюджета Национальной службы здоровья, которую они рассматривали не просто как систему здравоохранения, но как своего рода ледокол светлого будущего, в котором «от каждого по способностям, каждому по потребностям». При столь незначительном перевесе числа депутатов в парламенте правительство постоянно рисковало проиграть голосования за свои постановления. Более того, члены правительства производили впечатление истощенных политикой людей, у которых не осталось новых идей (а некоторые министры, например бывший в войну послом в Москве канцлер Стаффорд Криппс, умерли). Теоретически, Клементу Эттли не было необходимости объявлять всеобщие парламентские выборы (до 2010 года премьер-министр имел возможность объявлять выборы по собственному желанию, лишь бы они не отстояли от предыдущих больше, чем на пять лет), но было очевидно, что его партии необходимо подтвердить мандат от избирателей — или уступить место сопернице.

На выборах, состоявшихся 25 октября 1951 года, Маргарет Робертс снова боролась против того же действующего депутата от лейбористов, Нормана Доддса, и смогла сократить разрыв в голосах еще более чем на тысячу, до 12 334. В выступлениях перед избирателями она использовала короткие, хлесткие лозунги, хорошо звучащие по-английски: «Vote Right to keep what’s Left»[10], «Stop the Rot, Sack the Lot»[11]. Успех был, повторимся, несколько ограничен. Надо сказать, что этот избирательный округ отправлял в Вестминстер[12] еще несколько раз подряд только депутатов лейбористов — вплоть до 1970 года. В целом по стране за лейбористов проголосовало четырнадцать миллионов избирателей, чуть больше, чем за консерваторов, но партия нового, уже 77-летнего премьер-министра Черчилля выиграла в бóльшем количестве избирательных округов и получила в парламенте большинство в семнадцать мандатов. Консерваторам было суждено управлять страной в течение следующих тринадцати лет.

Денис всемерно помогал Маргарет в избирательной кампании и, наверное, неожиданно для себя сделал ей предложение руки и сердца. 13 декабря 1951 года, в холодный и туманный день, Маргарет и Денис заключили брачный союз в Уэслианской часовне на восточной границе Лондонского Сити. Вместе со штатным священником часовни, в которой когда-то проповедовал основатель методизма и рядом с которой он жил и был похоронен, брак молодоженов освятил священник из Грантема, родины невесты. Медовый месяц молодые супруги провели на острове Мадейра в Атлантическом океане. Это было первое из очень многих заграничных путешествий Маргарет — теперь уже, и до конца жизни, Тэтчер.

Брак принес ей не только финансовую стабильность (денежные проблемы навсегда ушли в прошлое) и дом в богатом районе Челси в центре Лондона, но и новый статус среди британской политической элиты. Как супруга серьезного бизнесмена из околостоличного региона (так называемых Домашних графств, Home Counties), она стала частью этого круга, оставив позади статус провинциалки.

Хотя Тэтчер и оставила работу, домохозяйкой быть она не собиралась, даже несмотря на то, что именно такими были стандартные ожидания. В своей статье, вышедшей в феврале 1952 года, она заявила: женщины не должны считать, что обязаны быть привязанными к дому. Они, если того хотят, должны иметь возможность делать карьеру, развивать свои таланты и способности, иначе они просто увянут и пропадут. Если хотят, они могут идти в политику, где вполне способны достичь постов канцлера или главы Форин офиса (то есть министра иностранных дел). В то время даже такие цели казались, наверное, весьма оптимистичными. Сама же Маргарет, вспомнив свой давний интерес к юриспруденции, начала учебу в Юридической школе Судебного двора (Inns of Court School of Law, ныне Юридическая школа Сити, часть Лондонского Городского университета). Разумеется, Денис оплачивал учебу, которая скрашивала Маргарет дни во время его частых командировок по делам фирмы. В декабре следующего года Маргарет сдала выпускные экзамены и начала практиковать, специализируясь в налоговом праве.

Заявление на финальный экзамен в юридической школе Маргарет подавала из больничной палаты, где набиралась сил после того, как в августе 1953 года на свет после кесарева сечения появились, не дождавшись положенного срока, два новых члена семьи, близнецы Кэрол и Марк. Маргарет и Денис обожали малышей, но Денис был по-прежнему постоянно в разъездах, а Маргарет не хотела, чтобы забота о детях отвлекла ее от юридической карьеры и политики. Деньги Дениса весьма пригодились, они обеспечили наилучший уход за детьми. В дальнейшем при первой возможности оба ребенка были отправлены в школы-интернаты. Кэрол позже написала в своих воспоминаниях, что ее родители были очень хорошими людьми, но не слишком хорошими родителями.

Искать новый избирательный округ для очередного сражения с Лейбористской партией (которую Денис не любил так же, как и она сама) Маргарет начала в июне 1952 года, через месяц после изгнания лейбористами ее отца из городского совета Грантема. На этот раз политика стала не «только бизнесом», но и личным делом. В 1954 году ее рассматривали на место кандидата в Орпингтоне (сейчас это юго-восток Большого Лондона), но в итоге не утвердили, и Маргарет Тэтчер написала в Консервативный Центральный офис (штаб-квартиру партии), что не думает о парламентской карьере на много лет вперед.

Всеобщие выборы 26 мая 1955 года прошли без активного участия Тэтчер. Сменивший Черчилля на посту премьер-министра Энтони Иден решил, что ему необходимо получить собственный мандат от страны, и легко получил его. Британцы стали ощущать первые плоды послевоенного периода процветания, а Лейбористскую партию раздирали противоречия между левым крылом во главе с Биваном и более умеренными политиками. В новом парламенте консерваторы увеличили свой перевес до 54 мандатов.

В феврале 1956 года, когда Марк и Кэрол вышли из младенческого возраста, Маргарет внезапно вернулась к мыслям о политической карьере и снова попросила штаб-квартиру Консервативной партии включить ее в список кандидатов. Руководство партии не возражало, но в этот раз Маргарет пришлось преодолевать противодействие со стороны местных консервативных ассоциаций, привычно считавших, что женщине с двумя маленькими детьми не место в коридорах парламента. Но в марте 1958 года ее все же приняли кандидатом в стабильно консервативном округе Финчли (сейчас это север Большого Лондона), умеренно зажиточном, мелкобуржуазном и со значительной долей евреев. Решение было принято не единогласно, понадобилось время, чтобы проигравшая фракция смирилась с новым будущим представителем в парламенте. Но выборы надо было еще выиграть.

Соученицы по Оксфорду даже через много лет не простили Маргарет того, насколько удачно ей удалось устроить личную жизнь. При всей прогрессивности и феминизме именно это вызывало наибольшее раздражение. Уже упомянутая Бетти Спайс, дразнившая Маргарет из-за ее молодых людей, говорила: «Мы не гордимся Маргарет. Нам неприятно, что она стала премьер-министром, и что вышла замуж за Дениса и заполучила кучу денег, и что потом у нее были близнецы сразу одним махом». Другая уже знакомая нам бывшая студентка, Полин Коуан (рассказывавшая о первом бойфренде Маргарет), позже ставшая преподавателем в Сомервилл-колледже, вспоминала, что когда Тэтчер стала премьером, все преподавательницы оделись в траур. На пятидесятилетие матрикуляции, в 1993 году, проводившемся в новом Зале Тэтчер, одна из отмечавших набросила плащ на бюст самой выдающейся выпускницы колледжа, чтобы тот не омрачал праздника. В январе 1985 года Конгрегация Оксфордского университета (общее собрание преподавателей) 738 голосами против 319 отклонила награждение Маргарет Тэтчер степенью почетного доктора философии, хотя предыдущие шесть послевоенных премьер-министров, получивших образование в Оксфорде, были такой чести удостоены. На поверхности это казалось протестом против сокращения финансирования высшего образования, но на самом деле протестом против того, что консерваторы продолжали управлять страной. Отказ в степени положил конец традиции, и три следующих премьера-оксфордца уже не могли рассчитывать на буковки Dr (h. c.) после своей фамилии в справочниках «Кто есть кто».

Это было оскорбление, а оскорблений Тэтчер не прощала. Ответ был точно рассчитан. Свой обширный архив она завещала «Другому месту», Кембриджскому университету, осчастливившему страну лишь четырнадцатью премьер-министрами.

Но все это в будущем. Пока что Маргарет только предстояло сделать первый шаг на пути к креслу премьер-министра.

3. Депутат парламента

Выборы 1955 года, в которых Маргарет не боролась за депутатский мандат, принесли преемнику Черчилля Идену достаточно легкую победу. Но на посту премьера он продержался всего лишь восемнадцать месяцев. Национализация Египтом Суэцкого канала в 1956 году вынудила премьера, публично выступившего против новой политики «умиротворения агрессоров», осуществить в союзе с Францией и Израилем вооруженное вторжение в Египет. Вторжение завершилось бесславным фиаско после того, как Америка пригрозила экономическими санкциями. Униженный, Иден был вынужден уйти в отставку — формально под предлогом слабого здоровья. Всему миру стало очевидно то, что до сих пор не замечали на фоне роли Британии в победе над Гитлером. Страна утратила статус мировой державы. Впрочем, окончательную точку в этом процессе поставил Карибский кризис — ядерное противостояние в октябре 1962 года между США и СССР из-за советских ракет, размещенных на Кубе. Британские ядерные бомбардировщики были готовы в течение десяти минут после получения команды подняться в воздух, но решения принимались не в Лондоне, а в Вашингтоне и Москве. Британия не играла ни малейшей роли в этом кризисе, поставившем планету на грань ядерного армагеддона.

Новый премьер-министр, Гарольд Макмиллан (последний из британских премьеров, сражавшихся на фронтах Первой мировой войны), смог вытащить Соединенное Королевство и Консервативную партию из той бездны позора, в которую их ввергла внешнеполитическая авантюра Идена. На дипломатическом фронте Макмиллану удалось восстановить испорченные союзнические отношения с Америкой, хотя для этого пришлось стать первым британским премьером, приехавшим в Вашингтон как проситель. Процесс демонтажа Британской колониальной империи набирал обороты, и в качестве компенсации элита страны все чаще поглядывала в сторону только что сформировавшегося зародыша будущего Европейского надгосударства, пока что носившего скромное название Общий рынок.

На внутреннем фронте Консервативная партия шла на всеобщие выборы 1959 года под лозунгом «Вы настолько хорошо никогда раньше не жили». Это была чистая правда. Консервативная партия сохранила в неприкосновенности социальное государство, построенное правительством Эттли. Предприниматели должны были относиться к своим работникам по-отечески заботливо, а в ответ рабочие профсоюзы должны были вести себя прилично и не зарываться в своих требованиях повышения заработной платы. Делом же государственного аппарата было обеспечить процветание с помощью недавно научно обоснованных экономических рычагов регулирования. Лейбористская программа национализации тоже осталась практически нетронутой, консервативное правительство приватизировало только черную металлургию и автомобильные перевозки. Уровень жизни населения постоянно возрастал, шагая в ногу с ростом ВВП. Последний несколько замедлился по сравнению с первыми послевоенными годами, но все равно был существенно выше, чем в 1930-е, да и при практически полном отсутствии безработицы. Продолжалась программа расчистки рабочих трущоб, и люди — часто со слезами счастья на глазах — въезжали в новые аккуратные дома. При этом по-прежнему каждый третий британец жил в доме с «удобствами на улице», миллионы согревались у камина с горящим углем, а принимали ванну раз в неделю, причем ванной служила оцинкованная лохань.

И все же все большее количество семей могло себе позволить автомобиль, телевизор, стиральную машину, холодильник. Эти новые устройства высвободили массу свободного времени у женщин и подростков, в предшествующем поколении обязанных помогать матерям по дому. Не будет большим преувеличением сказать, что стиральная машина, газовая плита и пылесос больше сделали для освобождения женщин, чем любые феминистские трактаты. После победы Макмиллана на выборах 1959 года одна из карикатур изображала его во главе стола, за которым также восседали все вышеперечисленные товары, и премьер обращался к ним со словами: «Ну что ж, джентльмены, по-моему, мы хорошо выступили».

Однако уже тогда начало приходить понимание: «прогнило что-то в Датском королевстве». Континентальные соседи Британии показывали существенно более высокие темпы экономического роста и постепенно обгоняли Британию в гонке к процветанию. Экономику лихорадили серьезные долговременные проблемы: традиционно низкая производительность труда, плохо работающие рыночные стимулы, зарегулированность. В популярной и сегодня комедии «Я в порядке, Джек!», вышедшей на экраны как раз накануне выборов 1959 года, все эти грехи были обнажены. Аудитория мгновенно узнавала и некомпетентных менеджеров предприятий, и продажных лидеров профсоюза, и коррумпированных предпринимателей, сговаривающихся с профсоюзами ради собственных корыстных интересов.

Но пока что большинство британцев соглашались с Макмилланом, что они действительно живут лучше, чем когда бы то ни было. Лейбористы провели энергичную кампанию 1959 года. Эти выборы, можно сказать, были первыми современными выборами, так как впервые важную роль играло телевидение и рекламные агентства, к которым политические партии обратились за помощью. Но партия по-прежнему сохраняла внутренний раскол между левым и правым крылом. Политика запугивания избирателя угрозой сворачивания социального государства не сработала: было очевидно, что тори (прозвище консерваторов еще с конца XVII века) столь же верны его сохранению и укреплению, как и лейбористы. Консерваторы слегка потеряли голоса на выборах, но лейбористы утратили их еще больше — в пользу Либеральной партии, начавшей возвращение от порога забвения. Если на двух предыдущих выборах либералы набирали около 2,5 % голосов, то теперь за них проголосовало почти 6 %. Слухи о смерти третьей силы в британской политике оказались, перефразируя Марка Твена, сильно преувеличены.

В общем, когда 8 октября 1959 года в десять вечера закрылись избирательные участки, организованные по обычаю в церквях и школах, и были подсчитаны голоса извлеченных из избирательных урн бюллетеней, оказалось, что тори выиграли третьи всеобщие выборы подряд, и к тому же существенно увеличив собственное большинство в парламенте — до сотни. Третье поражение и четвертые выборы, на которых партия продолжила терять голоса, усилили кризис в Лейбористской партии, который был вызван трениями между апостолами истинного социализма во главе с Биваном и теми, кто считал, что необходимо идти в ногу со временем.

Свою лепту в победу консерваторов внесла и Маргарет Тэтчер. Ей удалось увеличить перевес, полученный в 1955 году, с 12 825 до 16 260. Такое серьезное большинство практически гарантировало ей безопасный тыл, чтобы запустить одну из самых выдающихся политических карьер современности.

На следующий день после того, как стали известны результаты, газета The Daily Telegraph отметила: в новом парламенте будет только двадцать пять женщин-депутатов, на три меньше, чем в предыдущем, но пришли две «новые девочки», в том числе госпожа Маргарет Тэтчер, барристер[13], избранная от округа Финчли. В том же номере в другой статье под названием «Практичные женщины в Доме»[14], посвященной исключительно женщинам-парламентариям, писали: «Г-жа Маргарет Тэтчер, новый консервативный депутат от Финчли, уже привлекла к себе значительное внимание — не только своей симпатичной внешностью блондинки, но и тем, как она умеет одновременно жонглировать столькими занятиями. Дипломированный химик, барристер, мать двоих близнецов — все это ей удалось втиснуть в ее 33 года, и к тому же еще и выставлять свою кандидатуру на двух прошлых выборах.

В уходе за семейным домом в Кенте ей помогает няня и разнообразные “приходящие помощники”, и она планирует заниматься приготовлением завтрака и покупками, прежде чем оправляться в Вестминстер».

В начале карьеры средства массовой информации интересовались ею в основном исключительно как женщиной, каким-то образом затесавшейся в парламент. Хотя женщины получили право избирать и быть избранными в парламент еще в 1918 году, а первая женщина-депутат, Ненси Астор, стала представлять тори на обитых зеленой кожей скамьях палаты общин еще в 1919 году. Среди женщин, оставивших след в парламенте до того, как туда пришла Маргарет Тэтчер, можно вспомнить Эллен Уилкинсон, избранную от лейбористов в 1924 году, организовывавшую марши протеста безработных в 1930-х и занявшую пост министра образования в правительстве Эттли; Флоренс Хорсбру, представлявшую тори с 1931 года от Данди, откуда перед Первой мировой избирался в парламент Черчилль, и тоже ставшую министром образования, но уже в его послевоенном правительстве; или пришедшую в парламент на выборах 1945 года от лейбористов, прогнавших Черчилля из кресла премьер-министра, Барбару Касл, огонь рыжих волос которой оттенял пламя ее революционных речей, и с которой Маргарет Тэтчер еще предстояло неоднократно схлестнуться в парламенте и в средствах массовой информации.

Маргарет Тэтчер только предстояло завоевать репутацию. Пока что в записке о ней в Би-Би-Си, составленной, когда она была только кандидатом, говорилось: «Госпожа Тэтчер 30 лет, хотя выглядит намного моложе, очень симпатична и одевается весьма привлекательно. Очень женственна. Как и следовало ожидать от адвоката, она ясна, лаконична, хорошо излагает мысли. Ее главное очарование в том, что она не похожа на деловую женщину».

Позже, когда Тэтчер выступила в 1962 году в радиопередаче «Женский час», конфиденциальная записка в Корпорации сообщала: «Отлично. Госпожа Тэтчер говорит кратко и хорошо, но она полностью в курсе, как скрыть словами уязвимые места. Превосходный женский голос. Первоклассная манера вещания». По иронии судьбы, вскоре после того как Тэтчер стала премьер-министром, она приложила много усилий, чтобы снизить тембр голоса, поскольку советники решили, что она звучит слишком пронзительно.

Еще через десять лет, когда Маргарет стала министром образования, в ходе интервью ей задавали вопросы о том, какой макияж она предпочитает. Тогда она призналась, что у нее «очень сухая кожа, почти как наждачная бумага — все из-за центрального отопления» (под центральным отоплением в Британии понимают газовую колонку, греющую воду для кранов и батарей отдельного дома или квартиры, а вовсе не то, что читатель привык понимать под этим термином). Ее спрашивали, носит ли она джинсы (ответ был, что она вообще редко носит брючные костюмы, по мнению Маргарет, они годятся лишь для очень стройных дам — комплексы по поводу лишнего веса, как видим, никуда не делись). А в интервью, данном в 1971 году, где ее похвалили за стиль шляпок («воплощение Леди Тори; внимательная, обаятельная, ухоженная, хорошо воспитанная и со стильными шляпками»), она сказала: «Я не думаю, что при моей жизни женщина займет пост премьер-министра. Я всегда остаюсь реалистом. Я согласна, женщины преимущественно занимаются вопросами образования и социального обеспечения, возможно, потому, что они во многом для нас являются важнейшими, но это ведь не предел наших способностей».

В мемуарах Маргарет описала свои первые впечатления от парламента. «Сама палата всегда была — и до сих пор остается — очень мужским местом. Это проявляется прежде всего, как мне пришлось узнать, уже просто в уровне шума. Я была привычна к университетским дебатам и к вопросам на предвыборных встречах с избирателями, но мои предыдущие визиты в галерею посетителей в палате просто не могли меня подготовить к этому… Однако эта маскулинность, как я вскоре обнаружила, не вырождалась в предубеждение со стороны мужчин. Ранее мне в разных ситуациях приходилось чувствовать себя униженной оттого, что я была женщиной, в промышленности, в юридической практике, даже в политике консервативного избирательного округа. Но в палате мы все были равны; и горе тому министру, который даст понять своим поведением или отношением, что он считает себя более равным, чем остальные».

Тем не менее в первые годы пребывания Маргарет на посту депутата парламента были случаи, когда коллеги смотрели на нее свысока. Например, в 1961 году один из депутатов-лейбористов иронично перебил ее выступление: «Очаровательный аргумент, который она очень прилежно защищает». С другой стороны, она сама не чуралась использовать собственный арсенал женственности, чтобы одержать победу в споре.

Свое первое (иначе девичье, по-английски традиционно называется maiden speech) выступление в парламенте Тэтчер сделала в феврале 1960 года в поддержку депутатского законопроекта, который ограничивал возможность муниципальных советов не допускать представителей прессы на свои собрания. Ее речь была расценена как триумф. Депутаты-лейбористы выступали против законопроекта, так как именно те советы, в которых большинство было у лейбористов, особенно грешили такой закрытостью. Маргарет показала, насколько хорошо способна владеть темой во всех ее деталях, что может бегло и с убеждением доносить свое мнение до слушателей. В ходе работы над законопроектом Маргарет познакомилась с сэром Китом Джозефом, занимавшим тогда должность парламентского секретаря министерства жилищного строительства и местного самоуправления, одну из младших должностей в правительстве. В дальнейшем их политические карьеры тесно переплетутся.

В октябре 1961 года наступила очередь Маргарет встать на нижнюю ступеньку правительственной лестницы. Газета The Daily Telegraph за 10 октября последней строчкой в списке новых назначений в правительстве Макмиллана указала: «Единый парламентский секретарь, министерство пенсий и национального страхования, Г-ЖА МАРГАРЕТ ХИЛЬДА ТЭТЧЕР, 35, £2500 и £750 парламентское жалование (вместо дамы Патрисии Хорнби-Смит)».

Если вспомнить слова Маргарет о женщине премьер-министре, станет понятно, что она имела в виду. Ее поставили на типично женское место в правительстве, сменив таким образом предшественницу, решившую покинуть пост. Но эта позиция пришлась Тэтчер очень кстати, она идеально соответствовала ее сильным сторонам. Позже Маргарет говорила, что любой, кто может детально разобраться в системе социального обеспечения, обладает необходимой подготовкой, чтобы занять самую высокую должность в правительстве.

Маргарет, прошедшая школу как ученого-исследователя, так и юриста, быстро постигла сложную и запутанную сферу своей ответственности. Она хорошо сработалась с подчиненными в министерстве, и ее постоянный секретарь, сэр Эрик Бойер, был в восторге от нее.

Говоря о министерствах, нелишним будет сказать пару слов о системе государственной службы, Гражданской службе Ее Величества. В отличие, скажем, от Соединенных Штатов, где со сменой политической партии у власти происходит смена значительного количества служащих в государственных учреждениях, теоретически британские чиновники принципиально аполитичны. Считается, политика — это дело парламента, отражающего волю народа страны в текущий момент. Чиновники обязаны поддерживать то политическое направление, которое по решению парламента и правительства задает очередной министр во главе их министерства (который одновременно является также и депутатом парламента). При смене правящей партии те же чиновники будут обязаны осуществлять, возможно, прямо противоположную политику — и осуществлять столь же добросовестно. Во всяком случае, такова теория. Если читатель хочет лучше узнать, как устроена и работает Гражданская служба, советую посмотреть классическую британскую комедию «Да, господин министр». За прошедшие с ее выхода на телеэкраны сорок лет кое-что, конечно, изменилось, но многое по-прежнему очень точно передает, как осуществляется управление Соединенным Королевством Великобритании и Северной Ирландии.

Маргарет Тэтчер проработала в министерстве пенсий три года. У нее начали зарождаться сомнения в целесообразности такого серьезного роста государственных расходов, но она продолжала поддерживать линию правительства. В эти годы Британия сделала первую попытку стать членом Общего рынка, и Тэтчер тогда считала, что такое развитие событий способствует британским интересам. Однако в 1961 году президент Франции генерал Шарль де Голль использовал свое право вето, и просьба правительства Макмиллана была отвергнута. Это был большой удар по престижу как Британии, так и премьер-министра, еще недавно имевшего прозвище Супер-Мак. Здоровье Гарольда Макмиллана очень серьезно пошатнулось, у него обнаружили рак, и он решил подать в отставку. Надо сказать, что после ухода с поста главы правительства ему удалось победить болезнь, и он провел много лет на должности канцлера (ректора) Оксфордского университета, где и сам когда-то учился в Бэйлиол-колледже, том самом, в котором через несколько десятилетий учился и нынешний премьер-министр.

В 1963 году во время консультаций, чтобы выбрать преемника Макмиллана, Маргарет Тэтчер поддержала 14-го графа Хьюма. Выбор довольно неожиданный для молодой представительницы нового меритократического течения в консерватизме. Прошло более шести десятилетий с момента, когда премьер-министром был представитель аристократии. Поскольку совсем недавно был принят закон, позволяющий отказываться от аристократических титулов, граф превратился просто в господина Алека Дуглас-Хьюма и в октябре 1963 года уселся в премьерское кресло.

Дуглас-Хьюм был неплохим премьер-министром. Он был искренним патерналистом, считавшим, что можно привлечь рабочий класс на сторону консерватизма. Долг же высшего класса, по его мнению, состоял в осуществлении компетентного управления страной. Лозунгом нового премьера был «прямой, откровенный разговор с рабочими массами». Если бы не всеобщее ощущение усталости от правления консерваторов и подозрение, что у них исчерпались идеи относительно развития страны, это даже могло сработать. Однако консерваторы просто казались старомодными. Дуглас-Хьюм не вдохновлял и не производил впечатления энергичного лидера. Напротив, новый глава лейбористов Джеймс Гарольд Вильсон — представитель умеренного течения партии — обличая «тринадцать потерянных лет при консерваторах», обещал новый период экономической экспансии и построение Новой Британии, гальванизированной «белым жаром технологии» и научно-технической революции. Технократ Вильсон казался лучшим главой правительства в новую небывалую эпоху. Тем не менее к концу избирательной кампании консерваторы сумели отыграть часть утерянной в начале поддержки, и на выборах 15 октября 1964 года лейбористы смогли получить перевес только в пять депутатских мандатов.

Маргарет Тэтчер сохранила место в парламенте, хотя ее большинство сократилось вдвое, до 8 802 голосов. Пост в правительстве остался в прошлом, и она переместилась на скамьи оппозиции. А вскоре начался кризис личной жизни. У Дениса случился нервный срыв. Помимо руководства фирмой (и ответственности за благосостояние двухсот ее работников), ему приходилось оказывать поддержку своей матери, тетке и сестре. Гиперэнергичная Маргарет была полностью поглощена политикой, и Денис не смог справиться с этим. Он внезапно отплыл в Южную Африку, где провел в отрыве от семьи два месяца. Позже Денис признавал, что его отъезд «потряс Маргарет». Ни Денис, ни Маргарет не знали, смогут ли сберечь брак. Однако Денис все же вернулся в Лондон и вскоре весьма выгодно продал фирму, получив на собственный счет 10 тысяч фунтов из 530 тысяч, заплаченных новыми владельцами за предприятие. Новые владельцы предложили ему место в совете директоров, и Денис сохранил эту позицию, когда произошло поглощение компании более крупным конкурентом. В 1965 году он купил большой загородный дом в Ламберхерсте, в графстве Кент, к юго-востоку от Лондона. Именно Ламберхерст стал для него настоящим домом, а не Лондон, где его удерживали лишь дела компании и политическая карьера жены. В 1975 году Денис Тэтчер подал в отставку с позиции директора и ушел на пенсию.

Что же касается близнецов Марка и Кэрол, то они учились в лучших частных школах-интернатах Англии: Марк в Харроу (где за восемьдесят лет до него учился Черчилль), а Кэрол в школе Святого Павла для девочек. Близнецы отправились туда, когда им исполнилось одиннадцать, в 1964 году. Несмотря на министерские дела, а позже на предвыборную кампанию, Маргарет находила время заняться поиском наиболее подходящих школ для своих детей. После личного визита она отвергла одну из, казалось бы, более подходящих, чем Харроу, частных школ для Марка на том основании, что «она катится к фиаско». В Харроу Маргарет настояла, чтобы сына поместили в самый маленький из домов школы (если читатель знаком с книгами о Гарри Поттере, то Гриффиндор, Слизерин и так далее — это и есть дома школы Хогвартс) — так как считала, что в таких условиях он получит больше индивидуального внимания.

В июле 1965 года сэр Алек Дуглас-Хьюм подал в отставку с поста лидера тори. В последовавших выборах Маргарет Тэтчер поддержала кандидатуру Эдварда Хита, который, по ее мнению, имел шансы победить нового премьер-министра Гарольда Вильсона. Точнее, ее в этом убедил упомянутый ранее Кит Джозеф. Когда Тэтчер колебалась между Хитом и его соперником, фаворитом гонки, Джозеф сказал ей: «Страсть Теда (Эдварда) — правильно понять Британию». Маргарет была какое-то время знакома с Хитом и согласилась. В оппозиции Маргарет поначалу отвечала (не входя в теневой кабинет) за уже знакомый ей сектор пенсионного обеспечения, затем с октября 1965 года за жилищное строительство.

После полутора лет управления страной, располагая минимальным перевесом в парламенте, премьер-министр Вильсон решил объявить новые выборы, чтобы заручиться более сильным мандатом от избирателей. Все приметы указывали, что лейбористы победят. Экономическая ситуация была благоприятна, Вильсон был популярен среди избирателей, которые, в свою очередь, не успели еще хорошо узнать нового лидера оппозиции. Вильсон выступил с лозунгом: «Вы знаете, что лейбористское правительство действует!» Избиратели с ним согласились, подарив его партии 31 марта 1966 года большинство в 96 голосов.

Маргарет удержала свой избирательный округ, причем ее отрыв от соперника вырос до 9 464 голосов. Признавая ее избирательный успех, Хит переместил ее на более заметную позицию, сделав ответственной за налоговую политику при теневом канцлере Иэне Маклеоде (оставившем след в истории подготовкой быстрого и гладкого демонтажа британской колониальной империи в Африке). Ходили слухи, что Хит планировал пригласить ее в теневой кабинет, но, поразмыслив, сказал, мол, «если мы ее сюда впустим, она уже не уйдет».

Маргарет нравилась новая должность. У нее был опыт юриста, специализировавшегося на налогах, она, как бывший работник науки и промышленности, легко оперировала числами (способность, до сих пор встречающаяся среди британской элиты значительно реже, чем можно было бы представить), она обладала отличной памятью и острым словом — короче, в своей роли Маргарет была великолепна. В октябре 1967 года Хит, несмотря на имевшиеся у него сомнения, все же пригласил ее в теневой кабинет, сначала на пост теневого министра топлива и энергетики, затем через год на пост теневого министра транспорта, и наконец, с октября 1969 года, на пост теневого министра образования. Не все эти роли ей нравились одинаково, но во всех она проявила свою энергию, внимание к деталям и желание вступить в схватку с наиболее крупными фигурами Лейбористской партии.

В 1968 году внутри Консервативной партии разгорелась борьба вокруг вопроса, который до сих пор не уходит с первых полос газет, между Хитом и другой крупной персоной среди тори, Энохом Пауэллом. Пауэлл был теневым министром обороны. Во время Второй мировой он вступил в армию добровольцем и закончил ее бригадиром, одним из самых молодых в армии. Он служил в разведке в Индии, хорошо знал и любил эту страну и часто во время избирательных кампаний свободно разговаривал на урду с избирателями родом из Индии или Пакистана.

Британская колониальная империя исчезла, и Пауэлл считал, что Соединенному Королевству нужно решительно перевернуть страницу и разорвать связи с новыми независимыми странами. Законодательство в 1948 году установило единое гражданство для всех жителей Британского Содружества. В 1950-е годы в условиях экономического бума, практически полной занятости среди уроженцев Британии и большого количества рабочих вакансий начался процесс иммиграции жителей колоний в страну, вступившую на стезю превращения из монокультурной и монорасовой в мульти- в обоих аспектах.

В 1968 году лейбористское правительство внесло в парламент проект Закона о межрасовых отношениях. Теневой кабинет обратил внимание на многочисленные шероховатости в законопроекте, но при этом подчеркнул, что консерваторы вовсе не противники запрещения расовой дискриминации. Однако 23 апреля 1968 года в Бирмингеме Пауэлл выступил с речью, в которой заявил, что проект закона фактически превращает иммигрантов и их потомков в привилегированный класс. Он процитировал слова одного из своих избирателей, якобы заявившего, что «в этой стране через пятнадцать-двадцать лет черные будут главенствовать над белыми». Все бы ничего, не скажи Пауэлл в завершение: «Глядя вперед, я наполняюсь предчувствием беды. Подобно римлянину, мне кажется, что “я вижу реку Тибр вспенившейся кровью”[15]». Он сказал последние слова на латыни, но вынужден был перевести. Речь эта вошла в британскую историю как «Речь о реках крови». Хит моментально вывел Пауэлла из состава теневого кабинета. Тот фактически стал неприкасаемым, и до сих пор, достаточно несправедливо, его считают символом расизма в британской политике.

Тэтчер не принимала участия в этом кризисе, придерживаясь политики теневого кабинета — хотя когда Хит позвонил ей и сообщил о своем решении снять Пауэлла с должности, Тэтчер считала, что лучше было бы подождать, дать страстям улечься и не раздувать скандал. Вопросы этого кризиса еще встретятся ей в годы ее пребывания на посту премьер-министра.

Пребывание в оппозиции прибавило Маргарет достаточно свободного времени, чтобы организовать первый в жизни период напряженных поездок за рубеж. Это не были турпоездки для удовольствия. Скорее, путешествия помогли ей лучше познакомиться с международной политикой. Тэтчер не уделила особого внимания шестерке стран, составлявших тогда Общий рынок (на всякий случай напоминаю: Франция, Западная Германия, Италия и три страны Бенилюкса). Зато посетила Швецию, Израиль, Советский Союз, а также дважды, в 1967 и в 1969 годах, США. По Америке она поездила весьма широко, и страна ей показалась восхитительной и захватывающей. Ей нравилась теплота американцев, их приветливость, их вера в свободный рынок и огромная предпринимательская энергия, стремление достичь материального благосостояния вместе с самоусовершенствованием. Тэтчер считала, что британцам есть чему поучиться у своих двоюродных братьев.

Конец 1960-х годов XX века в Британии характеризовался ухудшением экономической ситуации. Лейбористскому правительству пришлось пройти через унизительную девальвацию фунта стерлингов, и Вильсону не простили его успокоительную речь: «Фунт в вашем кармане стоит столько же, сколько он стоил и прежде». Инфляция подталкивала профсоюзы к выдвижению требований о росте заработной платы для их членов. Добровольная сдержанность 1940-х и 1950-х осталась в прошлом, и профсоюзы постепенно привыкали, что могут угрожать правительству и добиваться этими угрозами своих целей. Чувствовалось — страна стоит на пороге нового этапа истории. Маргарет Тэтчер предстояло сыграть в нем важную роль.

4. Передняя скамья

Победа консерваторов на всеобщих выборах 18 июня 1970 года была абсолютно неожиданной. Экономическая ситуация Британии в 1969 году вдруг улучшилась. Торговый баланс был благоприятным, что избавило стерлинг от опасности новой унизительной девальвации, и государственный бюджет оказался в профиците. Ранее отстававшая от консерваторов в опросах общественного мнения Лейбористская партия внезапно стала выходить вперед. Гарольду Вильсону не было особой нужды выходить на всеобщие выборы, у него было весьма приличное большинство в парламенте. Но к маю 1970 года он пришел к заключению, что именно сейчас подходящий момент, чтобы в третий раз подряд получить поддержку избирателей. За неделю до выборов результаты опросов давали лейбористам 12,5 % перевеса. Стратегия Вильсона заключалась в том, чтобы сыграть на контрасте между доказанной компетентностью его правительства и раздираемой внутренним кризисом и возглавляемой неуклюжим и неопытным новичком реакционной и расистской Консервативной партией. Казалось, великолепная солнечная погода в дни избирательной кампании помогала правительству.

Как назло, в последние дни перед выборами статистические данные об ухудшении британского торгового баланса покачнули розовую картинку об экономической компетентности лейбористских министров. Проигрыш сборной Англии в Кубке мира по футболу тоже внезапно поубавил всеобщего оптимизма. Лидер оппозиции Эдвард Хит удвоил атаки на правительство, подчеркивая рост цен, второразрядность многих министров и обещая британцам: если победит его партия, то «Завтра будет лучше, чем сегодня». Злые языки потом говорили, что результат выборов определили голоса домохозяек. Как ни странно, не исключено, что чашу весов в пользу консерваторов склонили не их голоса, а бюллетени, поданные только что (в 1969 году) получившими право голоса молодыми британцами и британками в возрасте от 18 до 21 года. Эта демографическая группа отдала консерваторам больший процент голосов, чем другие (поэтому не стоит априори записывать всех молодых в сторонники «прогрессивных течений»). В значительной степени это отражало молодежный бунт против текущего правительства. Как бы то ни было, в новом парламенте консерваторы получили большинство в 30 депутатских мандатов.

Как и в ходе предыдущих выборов, Маргарет Тэтчер снова увеличила отрыв от ее соперника-лейбориста. На этот раз он составил 11 185 голосов. Новоиспеченному премьер-министру Эдварду Хиту по наступившим временам равноправия требовалось включить в состав кабинета хотя бы одну женщину. Тэтчер в партии была наиболее известной политической фигурой требуемого пола и очевидной кандидатурой на пост министра образования, поскольку именно этот пост уже занимала в теневом кабинете.

Теневой кабинет — это довольно необычная концепция сама по себе, и происходит она из того факта, что до недавнего времени в Соединенном Королевстве не было фиксированной длительности полномочий избранного состава парламента. Назначение всеобщих выборов было отдано на усмотрение премьер-министра, а посему оппозиционной партии необходимо быть наготове, чтобы быстро сформировать правительство в случае победы. Официально у Консервативной партии теневой кабинет называется Консультативным комитетом главы партии, а у лейбористов — Парламентским комитетом.

Что же до нетеневого кабинета и правительства, то здесь нужно помнить следующее: это не синонимы. Большая советская энциклопедия так писала о правительстве Соединенного Королевства (естественно, в статье «Великобритания»; поскольку первые тома этой энциклопедии готовили к печати в конце 1960-х годов, то нижеследующие строки относятся как раз к описываемому периоду): «Правительство Великобритании состоит из 80—100 человек. В него входят: департаментские министры (некоторые из них именуются государственными секретарями), возглавляющие определенные ведомства; недепартаментские министры, занимающие так называемые традиционные должности (лорд-председатель совета, канцлер герцогства Ланкастерского, лорд-хранитель печати, генеральный казначей), и министры без портфеля; лорд-канцлер и главы судебных ведомств; государственные министры, назначаемые в помощь департаментским министрам; так называемые «младшие» министры (заместители государственных секретарей и парламентские секретари, которые замещают «старших» министров в парламенте)».

Что интересно, право осуществлять исполнительную власть дается не министерству или правительственному департаменту как корпоративному субъекту, а напрямую индивидуально министру, возглавляющему свой департамент. Министр же юридически отвечает за исполнение своих обязанностей перед монархом, а политически — перед парламентом. Именно вследствие этого британские министры обязаны быть членами парламента — либо депутатами палаты общин, либо, в наши дни очень редко, членами палаты лордов.

Продолжим читать энциклопедию: «Высший орган исполнительной власти Великобритании — кабинет министров, который сосредоточивает в своих руках все важнейшие полномочия по осуществлению внутренней и внешней политики. Хотя кабинет не может издавать нормативные акты, фактически он осуществляет всю нормотворческую деятельность. Состав кабинета подбирается лично премьер-министром, и в него входит лишь часть министров, занимающих наиболее важные посты в правительстве (около 20). Законодательством Великобритании образование кабинета министров не предусмотрено».

Хотя министры и ответственны каждый индивидуально за осуществление правительственных полномочий, но политически принято, что кабинет несет коллективную ответственность за политику правительства и таким образом действует как единое целое. Если кто-либо из министров не согласен с решениями кабинета, то он должен либо помалкивать и выполнять волю большинства своих коллег, либо подать в отставку, но не критиковать публично действия правительства, находясь в его составе.

Как уже упоминалось, выполнять свои обязанности министрам, являющимся политическими главами своих департаментов, помогает Гражданская служба. Но очень часто министр не имеет большого опыта в сфере деятельности министерства. К тому же, в ходе политической карьеры он может перемещаться на место главы более престижного департамента (или наоборот), так что министры сменяются довольно часто. Постоянные чиновники министерств обеспечивают преемственность в работе департаментов. Они (теоретически) обязаны быть вне политики и служить одинаково добросовестно своему министру независимо от того, к какой партии он принадлежит.

В октябре 1969 года Маргарет Тэтчер получила в теневом кабинете должность теневого секретаря по вопросам образования, сменив на этом посту сэра Эдварда Бойла. Многие тори скептически относились к ее предшественнику, так как он не сумел эффективно противостоять политике тогдашнего правительства лейбористов по преобразованию так называемых грамматических школ в так называемые единые. Тэтчер же была известна поддержкой грамматических школ.

Здесь необходимы определенные пояснения. Британская государственная школьная система ведет отсчет своей современной истории с 1870 года, когда был принят первый закон о народном образовании, сделавший начальное обучение детей от 5 до 12 лет обязательным. Позже срок обязательного школьного обучения был продлен до 14, а в 1944 году до 15 лет. Была создана теоретически достаточно стройная система средних школ. По окончании начальной школы на основании так называемого «экзамена 11+» (так как его сдавали дети, достигшие одиннадцатилетнего возраста) учащихся распределяли по трем типам средних школ: около 20 % учеников поступали в грамматическую школу со сроком обучения 5–7 лет, около 70 % — в так называемую среднюю современную школу со сроком обучения 4, иногда 5 лет, а около 5 % — в техническую школу со сроком обучения 5, изредка 7 лет, где общеобразовательная подготовка сочеталась с общетехнической, а часто и предпрофессиональной. Грамматические школы принимали детей, получивших лучшие результаты на экзамене, и готовили учеников к продолжению образования в университетах. Средние современные школы, по идее, должны были готовить детей, для которых по способностям или по складу характера академическая учеба не являлась оптимальным путем. Однако с самого начала грамматические школы стали рассматривать как школы первого сорта, а средние современные, соответственно, как второго.

Грамматические школы в послевоенное время предоставили возможность академически одаренным детям из рабочих семей получить шанс на университетское образование и блестящую карьеру. Часто такие дети были первыми с подобными перспективами в своих семьях. Но многим на левом фланге эта система виделась иначе: как способ отфильтровывания детей из обеспеченных семей, чтобы дети рабочих получали субстандартное образование и не нарушали установившийся социальный порядок. Уже упомянутая Большая советская энциклопедия писала: «Современная школа в основном тупиковая: лишь небольшая часть учащихся, закончив 5-летний курс обучения, имеет возможность после сдачи особых экзаменов перейти в старшие классы грамматической школы. В современной школе большое внимание уделяется практической подготовке». Автор помнит, как в свое время на уроках английского языка ему приходилось читать тексты о британских школах, которые рассказывали о последних как об инструменте угнетения детей рабочих.

Лево настроенные теоретики образования это все облекали в красивые теории об излишней жесткости системы, о слишком раннем сроке специализации детей в академическом или неакадемическом направлении. Что интересно, недовольство грамматическими школами исходило также от родителей среднего класса, чьи дети не смогли преодолеть барьер «11+». Впрочем, для них продолжала существовать наряду с государственными школами широкая сеть частных (так называемых независимых) средних школ, в которых обучается около 7 % школьников соответствующего возраста. Среди лучших частных школ public schools — такие всемирно известные, как Итон, Харроу (где, напомним, в это время учится Марк Тэтчер), Уинчестер и другие.

С началом 1950-х годов создается новый тип средней школы — так называемая единая, теоретически объединявшая программы как грамматических, так и средних современных школ. А с приходом к власти правительства Вильсона началась программа преобразования грамматических школ в единые. Тогдашний министр образования и науки, Тони Кросленд, говорил: «Даже если это будет последнее, что я сделаю, я добьюсь уничтожения каждой (нецензурно) грамматической школы в Англии». Этот политический деятель (умерший в 1977 году на посту министра иностранных дел) известен также своим определением социализма: «Набор ценностей, или целей, которые социалисты желают видеть воплощенными в организации общества». Очень неординарный человек.

В отличие от прежнего опыта Тэтчер в правительстве, с чиновниками из министерства образования ей не удалось сработаться, как с пенсионным департаментом. Ограничения, накладываемые спецификой работы министерства (которое Гарольд Вильсон называл «отделением почты»), казались ей утомительными, а отношение ее подчиненных часто было просто провокационно враждебным. По ее мнению, весь дух министерства был «самоуверенно социалистический». Своего постоянного секретаря (главу аппарата министерства) сэра Уильяма Пайла она подозревала в том, что он относится к ней снисходительно и нелоялен, и тщетно пыталась его сместить (в общем, еще раз повторюсь — комедия «Да, господин министр» крайне точна в изображении жизни правительственного механизма).

Маргарет, тем не менее, быстро овладела спецификой работы министерства. Она не была визионером и концептуалистом, не инициировала никаких новых реформ и не провела через парламент какой-либо важный законопроект в своей новой сфере ответственности. Но она была хорошим управленцем, четко разбиралась в деталях, уверенно выступала перед парламентом и успешно отбивалась от попыток казначейства (министерства экономики и финансов) урезать финансирование ее департамента. Наоборот, она требовала дополнительных средств на развитие образования. Подготовленный при ее участии программный документ «Образование: перспективы экспансии», опубликованный в декабре 1972 года, обосновывал необходимость серьезного увеличения государственных расходов на образование в течение ближайшего десятилетия. Вскоре Тэтчер, будучи сильным и эффективным министром, удалось заслужить уважение подчиненных, пусть и не искреннюю любовь. Сама она, впрочем, не была о них слишком высокого мнения — в отличие от того, как она оценивала своих бывших коллег из пенсионного департамента.

Что касается грамматических школ, то первым решением Тэтчер на новом посту стала отмена Циркуляра 10/65, целью которого было заставить органы местного самоуправления преобразовать подведомственные им средние школы в единые. Но она также принципиально считала, что местные власти должны быть свободны в своих решениях. Однако машина уже была запущена. Местные советы, как с лейбористским, так и с консервативным большинством, продолжали посылать в министерство запросы на преобразование средних школ в единые, и у министра не было серьезных возможностей им помешать. Из 3 612 запросов, присланных в возглавляемое Тэтчер министерство, она отказала только в 326 случаях. По иронии судьбы — и, как нередко многие поминают, со злорадством — ей пришлось председательствовать в процессе масштабного уничтожения грамматических школ больше, чем любому другому министру образования, включая автора Циркуляра 10/65 Тони Кросленда. Если в 1970 году из каждых ста школьников в Англии и Уэльсе (в Шотландии и Северной Ирландии существуют собственные системы образования) тридцать два посещали единые школы, через четыре года к ним присоединилось еще тридцать.

Тэтчер продолжила еще одну программу, начатую правительством Вильсона, — Открытый университет. Сам Вильсон гордился созданием этого университета заочного обучения чуть ли не больше, чем другими достижениями периода своего премьерства, так как Открытый университет позволял получить высшее образование тем, кто не смог или не имел возможности в свое время поступить в традиционный университет. Маргарет разделяла его стремление предоставить доступ к вершинам образования широким слоям граждан и смогла отстоять Открытый университет у своих коллег по кабинету, желавших сократить эту статью расходов.

Не обошлось без политических скандалов. В конце ноября 1971 года массовая бульварная газета The Sun присвоила ей титул «самой непопулярной женщины в Британии». Чтобы добиться расширения финансирования для своего департамента, Тэтчер должна была показать кабинету, что она может найти статьи, на которых можно сэкономить. Такой статьей стало бесплатное молоко для учеников начальных школ (восемь-девять миллионов фунтов стерлингов). Тэтчер аргументировала это решение тем, что предыдущее правительство уже отменило бесплатное молоко для учеников средних школ, и это не привело к ухудшению их здоровья. Кроме того, теперь школы получали право продавать молоко в своих столовых — раньше это было запрещено, либо бесплатное молоко, либо никакого. Но решение вызвало бурю протестов со стороны оппозиции, учителей и родителей, прессы. Ее наградили прозвищем, которое вспоминают до сих пор: «воровка молока» (по-английски это хорошо рифмуется с ее фамилией, и Thatcher, the milk-snatcher стало популярной кричалкой на митингах и демонстрациях, особенно в исполнении студентов). В Шеффилде во время шеститысячного марша в начале декабря 1971 года торжественно сожгли чучело «воровки». На Маргарет эти нападки произвели сильное впечатление, она даже в какой-то момент хотела вообще уйти из политики, тогда как Хит рассматривал вариант снять ее с поста министра и сделать козлом отпущения. Позже оказалось, что чиновники ее министерства не предупредили начальника об ожидаемой реакции общества на такое решение. Это было первое серьезное столкновение Тэтчер с общественным недовольством. Оно показало, что на этом этапе она просто недостаточно его понимала, но вскоре с подобным противодействием придется вплотную столкнуться всему правительству. Но как опыт это, безусловно, было полезно.

Фиаско с бесплатным молоком убедило Хита, что Тэтчер не стоит назначать на более заметную должность в кабинете. Но в принципе Маргарет в период пребывания на посту государственного секретаря по делам образования и науки не входила в круг ближайших соратников премьера. Она не принимала серьезного участия в обсуждении политических решений. Ее министерский опыт оставался достаточно узким. Сам ее пост считался тупиковым, без перспектив дальнейшего роста. Да, департамент образования располагал значительным бюджетом, но он главным образом поглощался затратами на строительство зданий и инфраструктуру. Наймом преподавателей и контролем учебной программы школ занимались местные органы власти, а расходы на высшее образование контролировались Комитетом по университетским грантам, достаточно независимым от департамента образования.

На следующий год после «молочного скандала», в 1972 году, экономическое положение страны в очередной раз улучшилось, бюджет снова наполнился, и в соответствии с этим увеличился бюджет в распоряжении Маргарет Тэтчер. При ней доля образования в бюджете страны достигла 6,5 % процентов, превысив затраты на оборону. Маргарет приложила максимум усилий, чтобы рост бюджета был направлен на развитие дошкольного образования. Кроме того, она приложила усилия на открытие новых начальных школ, поднятие возраста обязательного образования до шестнадцати лет, а также на открытие новых политехнических институтов. Ее бюджет продолжал расти, пока в конце 1973 года не уперся в бетонную стену экономической реальности.

На заседаниях кабинета Маргарет не высказывала возражений относительно роста государственных расходов в 1972 году, не сопротивлялась тому, что попытка реформировать отношения между профсоюзами и промышленностью была провалена, что изначальное намерение Хита снизить роль правительства в экономике было отброшено. В 1971 году правительство, вопреки предвыборному манифесту не спасать убыточные предприятия, сделало вливание бюджетных средств в Rolls-Royce и в судостроительные верфи Верхнего Клайда. Лидер оппозиции, бывший премьер-министр Вильсон, публично поздравил Хита с тем, что тот «уверовал в социализм». Внутри кабинета Тэтчер выступила против нарушения предвыборных обещаний, но за его пределами защищала все развороты политики правительства. Ее наблюдение за неудачными попытками правительства Хита регулировать цены и заработную плату укрепило все возрастающее убеждение, что правительству нужно поверить в рыночную экономику.

В январе 1972 года произошло событие, которое долгое время рассматривали как единственный прочный и долговременный успех консервативного правительства Хита. В Брюсселе британский премьер-министр подписал договор, согласно которому (после принятия парламентом соответствующего законодательства) 1 января 1973 года Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии вошло в Европейское экономическое сообщество. Предыдущая попытка Британии присоединиться к ЕЭС была заблокирована де Голлем, обоснованно считавшим, что Британия не готова полностью принять европейскую идентичность и отбросить близкие связи с Америкой и странами Содружества. Когда правительство Вильсона принялось снова забрасывать эти удочки, то французское противодействие было настолько очевидным, что до формальной заявки дело даже не дошло. И вот — долгожданный успех.

Но этот успех был следствием все более явной слабости страны, уверенно шедшей к цели стать «больным человеком Европы». На фоне «шестерки» было отчетливо видно, что с британской экономикой что-то не так. В 1950 году валовой внутренний продукт (ВВП) Британии составлял 47 миллиардов долларов США против 75 миллиардов объединенного ВВП Франции, Западной Германии, Италии, Бельгии, Нидерландов и Люксембурга. В пересчете на душу населения британцы были вдвое богаче, чем их континентальные коллеги: на одного британца в 1950 году приходилось 940 долларов ВВП, на одного гражданина «шестерки» — 477 долларов. Британия экспортировала товары стоимостью в две трети от объединенного экспорта шести государств. Через двадцать лет, в 1970 году, британский ВВП на душу населения вырос более чем вдвое, до 2170 долларов, но страны ЕЭС увеличили свой более чем впятеро, до 2557 долларов. Если британский экспорт утроился, то ЕЭС увеличил свой вдесятеро. Золотовалютные резервы «шестерки» в 1950 году были меньше британских (2,9 миллиарда долларов против 3,4 миллиарда), но за двадцать лет они тоже удесятерились, тогда как у Британии резервы даже сократились. Сказанные Макмилланом в 1959 году слова «Вы никогда не жили так хорошо, как сейчас» были правдой — но поскольку все познается в сравнении, сравнение было не в пользу Британии, поскольку недавно более бедные соседи стали жить гораздо лучше британцев. Казалось, логика истории подталкивала Британию к тому, чтобы она связала свою судьбу с этим могучим экономическим локомотивом, который мог дать шанс вывести страну из тупика.

Эдвард Хит всю свою политическую жизнь был «европейцем». Для него объединенная Европа в первую очередь была залогом прочного мира на континенте. Перед войной он, в отличие от многих тори, поддерживал Черчилля в стремлении противостоять нацистской экспансии. В годы гражданской войны в Испании он был сторонником республиканского правительства в борьбе последнего с мятежниками, которых поддержали Италия и Германия. Хит прошел войну в артиллерии, дослужившись до звания подполковника, и видел своей главной задачей не допустить повторения войны. В первой, девичьей речи в парламенте в 1950 году он резко критиковал отказ правительства Эттли присоединиться к интеграционному процессу, как раз в это время начавшемуся по другую сторону Ла-Манша. Наконец цель, которой он посвятил свою политическую карьеру, была достигнута.

Но членство в ЕЭС никак не помогало одолеть реальную причину отставания британской экономики, а именно: огромное влияние профсоюзов на экономическую и политическую жизнь страны. Оно осуществлялось в первую очередь путем влияния на Лейбористскую партию. В отличие от рабочих партий других европейских стран, лейбористы выросли не из марксизма или социалистического движения, а являлись воплощением парламентского синдикализма. Лейбористская партия была основана профсоюзами, финансировалась профсоюзами, и ее политика определялась профсоюзами, которые оплачивали три четверти бюджета партии и 95 % ее расходов на избирательную кампанию.

В 1906 году, когда в парламент впервые пришли в существенном количестве депутаты от лейбористов, был принят закон, который обеспечивал профсоюзам иммунитет от гражданских исков по поводу потерь, понесенных фирмами от действий, организованных профсоюзами, главным образом от забастовок. Это фактически превращало их в привилегированные организации, стоящие над законом. В 1913 году новый закон разрешил профсоюзам финансировать политическое лоббирование, а члены профсоюза, принадлежавшие к другим политическим партиям, должны были подавать официальное заявление в свой профсоюз о том, что они не хотят платить политические взносы. В 1927 году, после поражения Всеобщей стачки, консервативное правительство ввело законодательное запрещение на политические забастовки. Теперь члены профсоюза не считались автоматически поддерживающими лейбористов, они должны были подавать заявление, что хотят платить политические взносы. Но в 1945 году, когда Лейбористская партия оказалась у кормила государства, закон 1927 года был отменен. Профсоюзы получили особое место в создаваемых лейбористами национализированных отраслях экономики. Если суды принимали решения не в пользу профсоюзов, лейбористское правительство просто изменяло законодательство.

Влияние профсоюзов к концу 1960-х годов стало беспокоить даже лейбористское правительство Вильсона, но на подготовленный им законопроект, имевший целью сократить количество забастовок (в случае трудового спора правительство предлагало выступать посредником на переговорах между профсоюзами и владельцами предприятий), профсоюзы наложили вето. Правительство Хита в 1971 году ввело в действие Закон об отношениях в промышленности, попытавшийся — недостаточно эффективно — в очередной раз поставить профсоюзы в рамки закона. Закон был проигнорирован профсоюзами, изобретшими новые формы прямого политического действия — «массовое пикетирование», «летучие пикеты» и «вторичные пикеты», которым полиция не решалась противодействовать.

Всесилие профсоюзов сковывало британскую экономику трояко. Во-первых, в промышленности было крайне сложно вводить новые формы организации труда, что снижало производительность и, соответственно, делало новые инвестиции бессмысленными. За четверть века, с 1950 года, Британия имела наихудшие показатели среди крупных промышленных стран как по производительности, так и по уровню капиталовложений. Во-вторых, требования повышения зарплаты подстегивали уровень инфляции, особенно с середины 1960-х годов. И в-третьих, конечным результатом их влияния, как прямого, так и через Лейбористскую партию, стал рост доли государства в экономике, совершенно нехарактерный для предшествующего этапа истории страны — Британия исторически отличалась от стран континента относительно скромным размером государственного аппарата и госсобственности.

В начале 1972 года забастовку объявил профсоюз шахтеров. Посреди холодной зимы страна осталась без угля, основы тогдашней энергетики. Правительство объявило чрезвычайное положение. Шахтеры вышли из забастовки победителями, получив двадцатипроцентное увеличение заработной платы. Хит выступил с планами ограничения роста заработной платы. Он, как ему казалось, смог договориться с руководителями профсоюзов, однако оказалось, что руководство не обладает полным контролем над радикальными рабочими вожаками на местах. Маргарет Тэтчер на заседаниях кабинета выступала против радикализма профсоюзов и против политики ограничения доходов, но не могла убедить коллег.

К проблемам правительства прибавилась разгорающаяся гражданская война в Северной Ирландии. Но главный удар нанесли арабские государства-нефтепроизводители, объявившие нефтяное эмбарго странам Запада в отместку за поддержку Израиля в арабо-израильской войне 1973 года. С октября 1973 года по январь 1974 года цена на нефть возросла вчетверо. Правительство было вынуждено ввести трехдневную рабочую неделю. Когда шахтеры снова объявили забастовку, возможности заменить уголь нефтью не было. Британцам пришлось вспомнить, что такое сидеть при свечах — в стране был введен график веерных отключений электричества. Инфляция и безработица взлетели до рекордных уровней за весь послевоенный период. Хит решил, что остался единственный выход — получить новый мандат от избирателей. Его лозунг на выборах был: «Кто правит страной?» — правительство или профсоюзы. Тэтчер активно поддержала решение Хита о досрочных парламентских выборах.

Страна казалась неуправляемой. Далеко не каждый в аппарате правительства справлялся с ситуацией. Например, глава Гражданской службы был отправлен на лечение, когда его обнаружили лежащим на полу своего кабинета, он курил сигарету за сигаретой и орал во всю глотку, что мир катится к концу. Когда личный секретарь позвонил Хиту с сообщением, что высшего чиновника страны «упрятали в психушку», Хит спокойно ответил, что не удивлен, поскольку тот «вел себя странно при нашей последней встрече». Впрочем, на следующий год подлечившийся чиновник занял кресло председателя одного из крупнейших банков Британии…

На выборах 28 февраля 1974 года тори набрали на 200 000 голосов больше, чем лейбористы, но избирательная система дала консерваторам 297 мандатов против 301 у лейбористов. Хит попытался создать коалиционное правительство с Либеральной партией, но безуспешно. 4 марта 1974 года королева пригласила в Букингемский дворец лидера лейбористов Вильсона и поручила ему сформировать новое правительство.

Маргарет Тэтчер смогла защитить собственный депутатский мандат, но ее отрыв от соперника сократился почти вдвое, с 11 185 до 5 978 голосов. Начинался ее второй период пребывания в оппозиции.

5. Майка лидера

Придя к власти во второй раз, Вильсон удовлетворил требования бастовавших горняков, и те получили очередное повышение заработка. Страна за это расплатилась самой высокой инфляцией за всю историю, но на какое-то время установился общественный мир, если не считать североирландских проблем, которые в этом году выплеснулись террористическими атаками боевиков Ирландской республиканской армии со взрывом бомб в городах Англии.

Лейбористы поняли свою победу на выборах не вполне правильно. Это не была победа в полном смысле слова. Как уже говорилось, консерваторы получили больше голосов. Обе основные партии потеряли избирателей, консерваторы потеряли больше, чем лейбористы, но мартовские выборы 1974 года не показали, что избиратели однозначно доверяют одной партии сильнее, чем другой.

Вильсону требовался более прочный мандат и парламент, в котором у его партии было бы рабочее большинство — после мартовских выборов его правительство поддерживали голоса меньшинства депутатов. Поэтому были объявлены новые выборы в октябре того же 1974 года.

После поражения в марте Хит не собирался оставлять пост лидера партии. Он был в своем праве — в конце концов, ни Черчилль, ни тот же Вильсон не покидали руководящие позиции в своих партиях, и даже смогли позже добиться победы на последующих выборах и вернуть себе кресло премьер-министра. Однако среди консервативных депутатов парламента постепенно возрастало недовольство политическим курсом лидера. В поисках союзников Хит переместил Маргарет Тэтчер на пост теневого министра окружающей среды (само министерство, глава которого входил в кабинет, было создано самим Хитом в 1970 году путем слияния министерств жилищного строительства и местного самоуправления, транспорта и общественного строительства и работ) — существенно более заметный пост, чем теневой министр образования. Учитывая, что в предыдущие четыре года рост процентных ставок по ипотечным кредитам нанес серьезный удар по репутации консервативного правительства, было однозначно ожидаемо, что Тэтчер окажется в центре внимания британских средств массовой информации.

В зале палаты общин ее оппонентом в первые годы работы нового правительства Гарольда Вильсона был уже упоминавшийся Тони Кросленд, чью программу разрушения грамматических школ Маргарет так и не удалось серьезно замедлить на предыдущем министерском посту. Надо сказать, что во втором правительстве Вильсона было четырнадцать министров, ранее уже имевших опыт работы в кабинете. В мемуарах Вильсон высказал мнение, что его правительство, пришедшее к власти в 1974 году, было наиболее опытным из всех новых правительств в стране в послевоенное время.

При обсуждении манифеста Консервативной партии на предстоящие выборы (практически никто после мартовских выборов не сомневался, что новые всеобщие выборы последуют весьма скоро) практически единственные конкретные предложения, выдвигаемые партией на суд избирателей, исходили от теневого департамента, которым теперь руководила Маргарет Тэтчер. Эти предложения включали реструктуризацию системы местных налогов на недвижимость, обещание ввести право жителей муниципальных квартир выкупить свое жилье и обязательство ввести потолок на ипотечные кредиты в размере максимум 9,5 % (тогда процентная ставка на ипотечные кредиты достигала 11 %, подстегиваемая высокой инфляцией). Это последнее обещание Маргарет выдвинула, несмотря на то, что в глубине души считала, что такая политика идет вразрез с принципами свободнорыночной экономики. Не выказывала она большого энтузиазма и по поводу предлагаемого Хитом возобновления политики замораживания заработной платы.

Не была Тэтчер согласна и с курсом Хита на создание «правительства национального единства», хотя в условиях серьезного экономического кризиса это казалось логичным предложением. Но Маргарет не могла представить себя за одним столом с известными радикалами из окружения Вильсона, с которыми в будущем ей еще предстояло сойтись в схватке. С другой стороны, создавалось впечатление, что сам Хит мыслил «правительство национального единства» лишь при условии, что возглавлять его будет он самолично.

Опросы общественного мнения предсказывали поражение консерваторов. Для избирателей Хит был уже «бывшим политиком». С другой стороны, премьер-министр Вильсон смог завоевать доверие достаточного количества британцев своим спокойствием и уверенностью. Он шел к избирателям в образе человека, который один лишь может обеспечить возвращение к процветанию. Это сработало — хотя и не до конца. Лейбористы победили, но перевес оказался минимальным. Консерваторы получили 277 мест в палате общин, но из-за роста голосов, поданных за Либеральную партию, лейбористы получили только 319. У партии Вильсона оказалось большинство в палате общин всего лишь из трех голосов. Однако премьер-министру удалось заручиться поддержкой Либеральной партии, а также шотландской и уэльской националистических партий. В результате он мог рассчитывать на рабочее большинство приблизительно в двадцать голосов. С этим уже можно было работать.

Маргарет Тэтчер на выборах 10 октября 1974 года сумела отстоять свое место в парламенте, но ее отрыв сократился еще больше, до 3 911 голосов. Хуже результата в округе Финчли у нее не было. И все же это была победа. Вместе с другими депутатами-консерваторами, вернувшимися в парламент, Маргарет считала, что в поражении во многом виновата позиция лидера тори, и что Эдвард Хит должен подать в отставку с поста главы Консервативной партии. По мнению Тэтчер, лучшей кандидатурой на эту должность был бы ее старый друг сэр Кит Джозеф, который с марта 1974 года возглавил созданный Хитом Центр политических исследований (ЦПИ). Вице-председателем ЦПИ с мая 1974 года, по личному приглашению Джозефа, стала сама Маргарет.

Джозеф и ЦПИ поставили задачей разработать новую философию консерватизма. То, что у них получилось, фактически шло вразрез со всей политикой консервативных правительств Соединенного Королевства, начиная с послевоенного правительства Уинстона Черчилля 1951 года и до правительства Эдуарда Хита.

Надо сказать, что создание ЦПИ произошло против желания Хита. Он, как и многие в руководстве тори, считал, что никакой новой философии не надо. Достаточно придерживаться центра политического спектра и переманивать на свою сторону избирателей, голосующих за либералов, на выборах марта 1974 года таких оказалось шесть миллионов. Хит считал, что если тори в своей программе сместятся существенно правее по политическому спектру, то никакой надежды заполучить эти голоса у них не останется, а они необходимы, чтобы, собрав в кулак все силы, нанести поражение левым радикалам из лейбористов.

Джозеф же считал, что проблема не в радикалах. Проблема, по его мнению, была в том, что консерваторы в послевоенный период не сопротивлялись расширению роли государства в жизни страны. А роль государства должна заключается не в том, чтобы решать все экономические и социальные проблемы, а в том, чтобы создавать структуру, в рамках которой индивидуальная инициатива и дух общественной солидарности получили бы возможность максимально развернуть усилия на пользу общества.

В одном из выступлений летом 1974 года Джозеф заявил, что «с конца Второй мировой войны у нас было слишком много социализма… По понятным причинам, консервативные правительства не находили возможным расчистить накопившийся осадок социализма, с которым они сталкивались, приходя к власти». Впервые кто-то из руководства консерваторов прямо сказал, что в проблемах страны виноваты обе политические партии. В другом важном выступлении сэр Кит Джозеф отметил, что главной угрозой процветания и стабильности больше не является, как в межвоенный период, безработица. Такой угрозой стала инфляция, с которой нужно бороться, прекратив печатать деньги (в постоянной работе печатного станка были виноваты все послевоенные правительства). Впервые в послевоенный период было сказано, что цель добиться всеобщей занятости вовсе не является необходимой.

Под влиянием своего друга и коллеги Маргарет Тэтчер тоже начала сомневаться в казавшихся незыблемыми основах консервативной политики, определяющих жизнь страны с момента, когда Маргарет активно включилась в политику. Она снова перечитала фон Хайека, а также получивших известность в 1960-е годы таких экономистов, как Милтон Фридман. Для нее стало очевидным, что национализация, вмешательство государства в экономику, политика манипулирования заработной платой, неконтролируемые общественные расходы — все это идет вразрез с такими консервативными принципами, как свободная рыночная экономика, ограниченная роль государства и ответственное управление государственным бюджетом.

Между Джозефом и Тэтчер установились близкие дружеские отношения в совместной работе. Джозеф был ментором, обеспечивая подопечной обретение новой четкой картины мира. Как и во всех своих начинаниях, Маргарет была прилежным учеником и овладела массой новой информации, с которой могла легко обращаться. Она считала, что сэр Кит Джозеф вскоре станет во главе партии. Когда в одном из газетных интервью ее спросили о том, как она расценивает собственные шансы на пост лидера оппозиции, она ответила: «Я думаю, для женщины было бы крайне трудно добраться до самого верха».

За несколько дней до октябрьских выборов Джозеф выступил с речью, которая еще более укрепила мнение о нем как о будущем лидере консерваторов. «Не так давно мы думали, что вот-вот дотянемся до утопии. Что произошло с нашим оптимизмом? Неужели он действительно раздавлен растущей преступностью, общественным гниением и упадком ценностей народа? Неужели мы действительно превратились в нацию хулиганов и вандалов, насильников и мучителей детей, преступников и неадекватов? Мы громко заявляем об обществе, но не имеем общества. Мы говорим о доме, но возвращаемся в место жительства, в котором стоит телевизор. …Огромные заводы, гигантские школы, расползшиеся микрорайоны, небоскребы квартир — все это работает против общества, против того, чтобы мы общались друг с другом». По мнению Джозефа, и коллективизм, и индивидуализм были двумя сторонами социализма, приведшего к упадку страны в послевоенный период.

Проблема заключалась в том, что Хит уходить не хотел, и не существовало установленных процедур смещения действующего лидера партии. Однако Хиту пришлось уступить давлению со стороны Комитета 1922[16], объединяющего депутатов-консерваторов, не входящих в теневое правительство. Комитет настаивал на досрочных выборах главы партии. На основе рекомендаций, предложенных комиссией, которую возглавлял бывший премьер-министр Алек Дуглас-Хьюм, на февраль 1975 года были назначены выборы лидера Консервативной партии.

Через полторы недели после октябрьских выборов он выступил с очередной речью, в которой, говоря о контроле рождаемости, додумался заявить, что дети, рождающиеся у несовершеннолетних матерей низших социальных классов, угрожают изменить баланс населения. Естественно, газеты взвыли. Попытки объясниться и указать, так сказать, контекст, из которого были вырваны фразы, ни к чему не привели.

Маргарет Тэтчер, напротив, ожидало неожиданное повышение. Хит после перетасовки теневого кабинета сделал ее заместительницей теневого канцлера, Роберта Карра. Практически сразу она получила возможность выступить на парламентских дебатах по поводу государственного бюджета и показала себя блестяще. Вечером 21 ноября 1974 года Джозеф заглянул к ней и сообщил, что не будет выставлять свою кандидатуру на выборах лидера партии. «Извини, я просто не могу». Тогда Маргарет под влиянием момента выпалила, что если он не выставляет свою кандидатуру, то она сама будет баллотироваться.

Ее шансы казались нулевыми. Когда Тэтчер при личной встрече сообщила Хиту, что собирается выставлять свою кандидатуру на предстоящих выборах, тот просто повернулся к ней спиной и, пожав плечами, сказал: «Ну, если вам это так надо, то так и быть». Никто из коллег Хита по консервативному кабинету не решался бросить ему вызов. Шансы Маргарет несколько выросли, когда председатель Комитета 1922 Эдвард дю Канн, один из лидеров правого крыла тори, решил не выставлять собственную кандидатуру. Один из депутатов, Эйри Нив, который бы руководил избирательной кампанией дю Канна, если бы она состоялась, занялся кампанией Тэтчер. Нив был хитер, хорош как политический тактик, а главное — обладал широкими контактами, отсутствовавшими у Тэтчер. Кроме того, он известен тем, что во время Второй мировой войны бежал из немецкого концентрационного лагеря Колдитц, в котором содержались пленные британские офицеры.

Хит был уверен в победе, но среди депутатов, не входящих в теневой кабинет, росла поддержка Тэтчер. Они с уважением отнеслись к ее смелости и решимости бросить вызов Хиту, чью грубость и политические промахи они уже с трудом терпели. Хит даже не пытался бороться за голоса избирателей, но его команда не отказала себе в удовольствии использовать против Тэтчер несколько грязных трюков. На основании нескольких ее советов для пенсионеров, взятых из журнального интервью, Тэтчер обвинили в том, что она страдает параноидальным накопительством. Ей пришлось приглашать домой журналистов с телекамерами, чтобы показать, что никаких особых запасов она не хранит.

Из всех британских средств массовой информации ни одно печатное издание, за единственным исключением, не поддерживало кандидатуру Тэтчер. Исключением был The Spectator, который писал 25 января 1975 года: «Есть единственное направление, где Консервативная партия может отыскать себя. Она должна защищать все то, что отстаивал консерватизм в лучшие времена — семью и личность, против государства и против бюрократии, против монополий и против картелей; за людей и против коллективов. Она должна сопротивляться искушению ожидать от государства роли няньки и стремиться к признанию граждан. Все это может время от времени казаться трудным. Но партия или исповедует эти цели, или скатывается в положение бледной копии умеренных кругов Лейбористской партии. При господине Хите состоится именно второй вариант. Пока что только госпожа Тэтчер выступила против».

Результаты первого тура голосования, проведенного 4 февраля 1975 года, прогремели как гром среди ясного неба. За Тэтчер подали 130 голосов, за Хита 119. Многие проголосовавшие за Тэтчер, голосовали не столько за ее кандидатуру как таковую, но в первую очередь против Хита. Согласно недавно утвержденной процедуре, полученного Тэтчер большинства было недостаточно для победы в первом туре, но Хит, узнав о результате, немедленно подал в отставку и более никогда не занимал никаких официальных должностей. Его место на бюллетенях для голосования занял его заместитель, Вилли Уайтлоу, идя на выборы как «кандидат единства и умеренности». В игру вступили еще три кандидата, но сторонники бывшего премьер-министра объединились вокруг кандидатуры Уайтлоу. Однако у многих депутатов были сомнения, сможет ли Уайтлоу быть эффективным лидером оппозиции. С другой стороны, уже одно то, что Тэтчер смогла в первом раунде голосования победить Хита, добавило ей авторитета.

Через неделю после первого тура, 11 февраля 1975 года, состоялся второй тур. Победа Тэтчер оказалась еще более внушительной, чем в первом. Она получила 146 голосов, Уайтлоу — 79, остальные кандидаты еще меньше. На следующий день газета The Daily Telegraph писала: «Сияющая г-жа Маргарет Тэтчер, 49-летняя жена бизнес-менеджера и мать двоих близнецов, вчера вошла в историю, став первой женщиной, возглавившей британскую политическую партию». Джеймс Каллаган, вскоре сменивший Вильсона на посту премьер-министра, заявил: «Мы только что выиграли следующие выборы». Он ошибался.

Часть II. На вершине

6. Зима недовольства

«Бизнес-менеджер» Денис Тэтчер, узнав, что супруга собирается выставить кандидатуру в выборах лидера тори, прямо заявил, что у Маргарет нет ни одного шанса, но он все равно будет поддерживать ее до конца. Через несколько месяцев после того, как его жена одержала свою невероятную победу, Денис решил, что раз ему стукнуло шестьдесят, то пора на пенсию. С этого момента его жизнь была посвящена именно тому, что он ей обещал — поддержке Маргарет.

Отец Дениса когда-то сказал сыну: «Лучше держать рот на замке, и пусть думают, что ты дурак, чем открыть его и развеять все сомнения». Денис скрупулезно следовал этому правилу и когда его жена была лидером оппозиции, и тем более когда стала премьер-министром. На этом этапе ему пришлось идти наощупь, так как в начале 1980-х не было у кого поучиться тому, как должен себя вести супруг премьер-министра. Но слова отца сослужили ему хорошую службу. Он наотрез отказывался давать интервью, только изредка выступая с краткими и сухими речами. Один раз ему случилось сорваться, и он очень сожалел об этом всю дальнейшую жизнь, считая, что подставил Маргарет под удар враждебной прессы. В декабре 1979 года на приеме в Лондонском обществе судей Союза регби (The Rugby Football Union, Денис Тэтчер был его казначеем и многолетним рефери на матчах по регби) он обронил несколько фраз, критически оценивших спортивный бойкот Южно-Африканской Республики, тогда жившей в условиях правления белых. Недоброжелатели до сих пор называют его расистом и сторонником режима апартеида.

«Два близнеца», которых мы оставили в нашем рассказе на этапе учебы в частных школах-интернатах, подросли. Их детство не было таким уж счастливым. Кэрол вспоминала: «Во всех моих детских воспоминаниях о матери она выступала как какая-то суперженщина, еще до того, как придумали это слово. Она была всегда измотана, всегда напряжена, работа по дому выполнялась молниеносно, чтобы ей можно было вернуться к парламентским бумагам или продолжить готовиться к выступлению».

В 1971 году Марк окончил школу Харроу с неполным средним образованием, сдав экзамены по трем предметам на так называемом обычном уровне (он же O-Level) — для поступления в университет требовалось провести еще два года в школе и сдать экзамены повышенного уровня (A-Level). Он решил изучать бухгалтерское дело. Но диплом бухгалтера, экзамен на который он трижды пытался сдать в фирме Touche Ross (позже ставшей частью одной из крупнейших в мире бухгалтерских фирм Deloitte Touche Tohmatsu), так и не получил. Постепенно Марк перебрался в Гонконг, обзавелся деловыми связями на Ближнем Востоке, занялся профессиональным автомобильным спортом и основал собственную фирму Mark Thatcher Racing.

Кэрол особенно переживала, что она для матери была, как она считала, чем-то второстепенным: «Она всегда называла меня именем своей секретарши, постепенно перебирая все варианты, пока не добиралась до Кэрол». Но в отличие от брата, дочь Маргарет Тэтчер окончила Лондонский университетский колледж с дипломом юриста. Занялась она не юридической практикой, а журналистикой. В 1977 году Кэрол переехала в Австралию, став поначалу репортером газеты The Sydney Morning Herald, а затем телеведущей. «После того как мать долго рассказывала мне по телефону о том, как она провела еще одну историческую неделю, мои новости из Австралии о последнем барбекю, новых журналистских заданиях или о том, насколько хорош морской прибой сегодня, не находили особого понимания».

Маргарет можно понять, так как на своем новом месте она поначалу чувствовала себя весьма неуютно. Ветераны Консервативной партии глядели на нее свысока, как из-за пола, так и происхождения. Вилли Уайтлоу, уступивший ей на выборах, высказывался, мол, она «похожа на гувернантку». Многие депутаты, даже голосовавшие за нее, но прошедшие через горнило институций с полным преобладанием мужчин (к которым относились частные школы-интернаты, армия, советы директоров предприятий, медицина, юриспруденция, финансы, наконец, клубы), вскоре начали испытывать сомнения, правильно ли поступили. Консервативный исследовательский департамент, во главе которого стоял Крис Паттен, позже ставший последним британским губернатором Гонконга, называл нового лидера партии не иначе чем «Хильда» или «воровка молока».

Сознавая хрупкость своего положения, Тэтчер приложила все усилия, чтобы ее теневой кабинет представлял «умеренное лицо консерватизма». Она предложила место Хиту, но тот отказался. Эдвард Хит не простил Маргарет победу и остался ее закоренелым, хотя чем далее, тем более бессильным противником до конца своей жизни. Тэтчер вздохнула с облегчением, узнав об отказе Хита. Уайтлоу однако принял предложение «гувернантки» стать ее заместителем. Тэтчер не решилась сделать сэра Кита Джозефа теневым канцлером, отдав этот пост одному из своих недавних соперников, Джеффри Хау. А Хау тоже постепенно склонялся к точке зрения Джозефа и Тэтчер, что спасение страны заключается в движении к рыночной экономике.

Первые месяцы Тэтчер в качестве нового лидера консерваторов были заняты референдумом о членстве Британии в Общем рынке. Надо отметить, что это был первый референдум в истории Британии — но, как читатель, несомненно, знает, далеко не последний. Референдумы в принципе не слишком вписываются в британскую неписаную конституцию. В 1945 году, когда нацистская Германия была повержена, Черчилль предложил своему тогдашнему вице-премьеру, Эттли, провести референдум, чтобы узнать, поддерживают ли избиратели продолжение существования коалиционного правительства национального единства до момента победы над Японией. Эттли ответил: «Я не могу согласиться с введением в жизнь нашей страны явления настолько чуждого всем нашим традициям, каковым является референдум, который столь часто использовался в качестве инструмента нацизмом и фашизмом».

Лейбористы в тот период, как ни странно это слышать современному читателю, настроенные в значительной мере против вхождения страны в ЕЭС, декларировали, что настолько важное изменение в судьбе государства требует консультации с народом. После того как консервативный премьер-министр Хит подписал соглашение о вступлении Британии в Общий рынок, лейбористы внесли обещание референдума о членстве в ЕЭС в свою предвыборную программу. Не исключено, что это добавило им голосов на первых выборах 1974 года. Энох Пауэлл, покинув Консервативную партию, фактически призвал своих сторонников голосовать за лейбористов, так как в их обещании референдума он видел шанс спасти страну от членства в наднациональном объединении, которое он считал ошибкой.

Предвыборная программа лейбористов также предусматривала повторные переговоры по условиям членства Британии в союзе. Новый министр иностранных дел, лейборист Джеймс Каллаган, первой своей задачей, придя в Форин офис, сделал новые переговоры с ЕЭС. После их успешного завершения лейбористы планировали идти на референдум. По иронии судьбы практически так же поступил в 2015 году тогдашний консервативный премьер-министр Дэвид Кэмерон: он собирался добиться новых условий пребывания Соединенного Королевства в Европейском союзе, в который превратился Общий рынок, а после этого добиться у британцев на референдуме подтверждения их желания оставаться частью объединенной Европы.

У Кэмерона этот трюк не вышел, не в последнюю очередь потому, что изменения, которые ему удалось выбить у континентальных коллег, были микроскопическими. Изменения, которых добился Каллаган, тоже были косметическими, однако одно из них оказалось весьма существенным. Британской команде удалось выбить согласие на то, что при определенных условиях страна может возвратить себе часть выплат, перечисляемых в бюджет ЕЭС, — в дальнейшем этим принципом с успехом воспользуется Маргарет Тэтчер. Как бы то ни было, когда 6 июня 1975 года (в очередную годовщину высадки союзных армий в Нормандии и начала освобождения Западной Европы в 1944 году) были объявлены результаты референдума, то оказалось, что в нем приняли участие 65 % избирателей. Из них 17 миллионов, или 67 %, проголосовали за то, чтобы Британия оставалась в составе ЕЭС, а 8 миллионов, или 33 %, проголосовали против. Через сорок один год 17 миллионов британцев проголосовали за выход из Европейского Союза — рост на 9 миллионов, тогда как число сторонников «европейского идеала» за годы, прошедшие после первого референдума, сократилось на несколько сот тысяч голосов.

Консервативная партия на референдуме 1975 года поддерживала решение своего правительства ввести Британию в ЕЭС. Маргарет Тэтчер фактически перепоручила Хиту возглавлять консервативную кампанию на референдуме. Хит говорил: «Партия ясно заявила, что она против референдума как конституционного инструмента. Мы считаем его отвратительным. Мы также считаем, что он не нужен… Но если уж референдум назначен, то мы приложим все усилия, чтобы выиграть этот референдум».

Тэтчер в ходе референдума превозносила ЕЭС: «Во-первых, Сообщество дает нам мир и безопасность в свободном обществе, мир и безопасность, которых не знали два предыдущих поколения. Во-вторых, Сообщество дает нам доступ к безопасному источнику запасов пищевых продуктов, что является жизненно важным для нас… В-третьих, Сообщество больше, чем любая другая группа стран, торгует и оказывает экономическую помощь. В-четвертых, Сообщество предоставляет нам возможность представлять Содружество в Европе, а Содружество выразило предпочтение, чтобы мы оставались в Сообществе». Это, пожалуй, была высшая точка евроэнтузиазма Маргарет Тэтчер.

После референдума политическая жизнь вернулась в накатанную колею. Позже Тэтчер говорила, что не была слишком уж эффективным лидером оппозиционной партии. Формально это, пожалуй, так и было. Ей нечасто удавалось одержать верх в перепалках в палате общин против более опытного Вильсона. Выступления Тэтчер казались истеричными, она чересчур сыпала мелкими деталями и производила впечатление не вполне уверенной в своих силах. Преемник Вильсона на посту премьера, Каллаган, имевший опыт работы в кабинете на постах канцлера, секретаря Хоум офиса (министра внутренних дел) и секретаря Форин офиса, постоянно подчеркивал ее неопытность на высшем государственном уровне и в международных делах.

Маргарет на этом этапе не казалась правдоподобной кандидатурой на пост премьер-министра Соединенного Королевства. Однако она была готова учиться и работать над собственным имиджем. Она брала консультации по поводу своих костюмов и внешности. Ей пришлось с помощью сотрудников Национального театра снова заняться своей манерой говорить, с целью снизить тон голоса и смягчить его. Она сознательно взяла курс на расширение международного кругозора, интенсивно путешествуя по Европе, Ближнему Востоку, Южной Азии и Дальнему Востоку. В апреле 1975 года она в очередной раз посетила Соединенные Штаты, и к ней отнеслись более серьезно, чем в предшествующие визиты в эту страну. Она встретилась с тогдашним губернатором штата Калифорния, бывшим киноактером Рональдом Рейганом, и эта встреча стала началом дальнейшего тесного сотрудничества, во многом определившего судьбу планеты.

Зимой следующего года Тэтчер впервые оставила заметный след на международной арене. В своем выступлении 19 января 1976 года она выступила против политики «разрядки», проводимой лейбористским правительством, и отметила, что урезание расходов на оборону делает страну более уязвимой перед наступлением коммунизма. «Нам говорят, что Британия не подвергается внешней угрозе, что в Москве тишь да гладь, и что эскадрилья истребителей или рота коммандос морской пехоты менее важны, чем новая субсидия для убыточного завода». Тэтчер отметила растущую военную мощь Советского Союза и его сателлитов на разных континентах, что этот рост угрожает западному образу жизни — но что если принять необходимые меры, то угроза вовсе не является необратимой.

На следующий же день советские средства массовой информации обрушились на новую «поджигательницу войны». ТАСС (Телеграфное Агентство Советского Союза, главное международное информационное агентство СССР) обвинило Тэтчер в том, что она ставит Консервативную партию в услужение тому, что было названо «английским военно-промышленным комплексом». Центральные советские газеты, желая уязвить, окрестили ее Железной леди — с подачи «Красной звезды», центрального органа военного министерства советского режима, которая издается до сих пор и по-прежнему клеймит «агрессивный русофобский Запад». Это прозвище неожиданно понравилось Маргарет, оно хорошо работало на ее имидж лидера, и она носила его с гордостью.

Главные проблемы, тем не менее, стояли перед Тэтчер внутри страны. Экономическая ситуация оставалась очень тяжелой. Незадолго перед первыми всеобщими выборами 1974 года Национальный институт экономических и социальных исследований отмечал: «Нечасто правительство оказывается в ситуации, когда оно не в состоянии выполнить ни одну из четырех основных задач: адекватный экономический рост, полная занятость, удовлетворительный внешнеторговый баланс и достаточно стабильные цены». Все эти экономические показатели указывали на кризис. Безработица и инфляция возрастали, торговый баланс показывал в первом квартале 1974 года дефицит в 400 миллионов фунтов стерлингов (очень значительная сумма в те годы) и нулевой экономический рост в последнем квартале 1973 года. Такое сочетание — нулевой или отрицательный рост вместе с высокой инфляцией — было абсолютно новым явлением, получившим название «стагфляции» (от «стагнация» плюс «инфляция»). На долгосрочные проблемы британской экономики наложился взлет цен на нефть, молниеносно взвинтивший себестоимость производимых в стране товаров и вынудивший резко переориентировать ресурсы на экспорт, чтобы заработать средства на покупку сильно подорожавшей нефти.

В 1972 году консервативное правительство отменило фиксированный обменный курс фунта стерлингов. Это сняло ранее имевшееся ограничение экономического механизма страны. В 1960-е годы накачивание экономики деньгами путем поднятия заработной платы рано или поздно приводило к необходимости девальвации национальной валюты. С этим пришлось столкнуться Вильсону во время своего первого пребывания на премьерском посту. Теперь девальвацию валюты вместо правительства осуществлял рынок, сняв с первого ответственность. Но при этом если фунт заметно терял стоимость, это автоматически повышало стоимость импорта и соответственно стоимость жизни.

С валютой была и другая проблема. На тот момент фунт все еще оставался второй после американского доллара резервной валютой. При дальнейшем обесценивании те страны и физические лица, что держали свои резервные запасы в форме стерлинговых вкладов, стали бы их срочно изымать, создавая угрожающую нестабильность в денежно-финансовом механизме Соединенного Королевства.

Лейбористская партия за время пребывания в оппозиции в начале 1970-х годов серьезно сместилась влево по политическому спектру. Лидеры радикального левого крыла партии, Тони Бенн и Майкл Фут, обвиняли Вильсона в том, что он предал идеалы социализма и интересы рабочего класса. В предвыборной программе появились обещания повысить социальные расходы государственного бюджета. Результаты двух раундов выборов в парламент в 1974 году не показали, что лейбористы имеют подавляющую поддержку избирателей, но партия решила именно так расценивать полученное (пусть и небольшое) большинство в парламенте. Когда в этом же году Майкл Фут — интеллектуал[17], глубоко эмоционально ощущавший связь Лейбористской партии с рабочими профсоюзами, — получил пост министра труда, то обеспечил принятие законодательства, еще более усиливавшего влияние профсоюзов.

Не только был отменен принятый консерваторами Закон об отношениях в промышленности. Через парламент протащили ряд законов (из которых наиболее значительными были Закон о профсоюзах и трудовых отношениях 1974 и 1976 годов и Закон о защите занятости 1975 и 1979 годов), благодаря которым профсоюзы получили иммунитет от исков в связи с подстрекательством третьих сторон к нарушению контрактов. Работодатели были обязаны признавать профсоюзы на своих предприятиях и создавать им все условия для работы; рабочих можно было уволить без возможности оспорить увольнение в суде, если те отказывались вступать в профсоюз своего предприятия. Система, когда все работники обязаны состоять в профсоюзе предприятия, получила название «закрытого цеха». Неудивительно, что впервые в истории более половины всей рабочей силы Британии были охвачены членством в профсоюзах, тогда как в США, Франции или Западной Германии таковых было не более четверти. С британских профессиональных союзов были сняты любые законодательные ограничения, они могли действовать более или менее как того пожелают.

Проявив такую трогательную заботу о профессиональных союзах, лейбористское правительство рассчитывало, что найдет в ответ понимание по вопросу повышения заработной платы, тем более что социальные выплаты в первый год второго правительства Вильсона выросли в реальном выражении на 12 % (в последний год правительства Хита этот рост составлял 8,5 %). Были увеличены пенсии, дотации на продукты питания (в том числе школьные обеды), общественный транспорт и квартплату. Но профсоюзы продолжали настаивать и на повышении заработной платы, которая в зависимости от отрасли выросла на 20–30 %.

На следующий год ситуация серьезно не улучшилась. В середине марта 1976 года Гарольд Вильсон внезапно, по до сих пор непонятным причинам, подал в отставку. Его место занял бывший министр иностранных дел Джеймс Каллаган, представлявший умеренное крыло Лейбористской партии. Его правительству (которое официально отказалось от цели относительно всеобщей занятости и было вынуждено ввести ограничения на социальные расходы) пришлось к концу года просить специальный заем у Международного валютного фонда, чтобы удержать фунт стерлингов от падения, сильнейшего, чем предыдущее. Это подорвало веру в экономическую политику лейбористов и в их компетентность. Впрочем, можно сказать, что им просто не повезло: когда заем от МВФ был получен, экономическое положение страны уже шло на поправку, и опасность для фунта во многом прошла. Тогдашний канцлер, Денис Хили, считал, что его подвели экономические прогнозы подчиненных, и в мемуарах горько отмечал, что экономист — это тот, кто, если попросить его дать телефонный номер, дает приблизительную оценку.

Маргарет Тэтчер, возглавлявшая оппозицию Ее Величества, поначалу могла только открыто выступать с обещаниями держать государственные расходы под контролем. Она пока не решалась провозгласить целью будущего консервативного правительства свои экономические идеалы, к которым пришла под руководством сэра Кита Джозефа. Не было пока у теневого кабинета и особого желания провозглашать необходимость всеохватывающей реформы системы коллективных переговоров об уровне заработной платы, хотя осознание, что нужно вести более жесткую политику против всемогущества профсоюзов, постепенно нарастало. Также Тэтчер, совершив серию перетасовок в теневом кабинете, постепенно удалось усилить в нем позиции своих сторонников. При этом огромное внимание Маргарет уделяла тому, чтобы завязать личные знакомства и заручиться поддержкой рядовых депутатов.

Ее политика на посту главы оппозиции отличалась осторожностью. Она старалась не связывать себя конкретными обещаниями. Несмотря на уже выработанные тогда свободнорыночные убеждения, Маргарет Тэтчер не стала противоречить планам правительства спасти от банкротства крупные фирмы автомобильной промышленности: British Leyland и Chrysler. Не выступала она активно и против «закрытого цеха». Что касается тогдашнего спора о причинах инфляции и безработицы, то Тэтчер придерживалась позиции монетаристов, скептически относившихся к стандартной экономической политике послевоенного тридцатилетия. Тогда считалось, что если безработица растет, нужно помочь в усилении спроса в экономике путем увеличения государственных расходов, а когда растет инфляция, нужно спрос приглушить. Опыт 1970-х годов дискредитировал этот инструментарий. Тэтчер считала, что государственные расходы нужно ограничить, налоги снизить, и это приведет к экономическому росту и усилению свободы и возможностей для персонального выбора (вспомним, насколько важным считался личный выбор в ее духовных убеждениях). Тем не менее ее политические заявления и программные документы как главы партии сводились к достаточно общим фразам, чтобы не подвергать опасности единство партии и представить избирателям умеренное лицо тори. Впрочем, в январе 1978 года Тэтчер рискнула подыграть правым популистским настроениям в стране, высказав опасение, что страну может затопить поток иммигрантов из Южной Азии и Вест-Индии.

Тем временем после экономического надира и займа у МВФ экономика Британии пошла на поправку. Казалось, стабильность восстановлена, пусть и ценой миллиона безработных. Инфляция, достигшая в 1975 году 26 %, к лету 1978 года упала до 7,8 %, что казалось приемлемым уровнем. Такая инфляция, конечно, была выше, чем в Западной Германии, но ниже, чем на тот момент во Франции или Италии. По мере того, как сокращалась инфляция, в опросах общественного мнения стала расти поддержка Лейбористской партии, которая до того момента отставала от консерваторов. В парламенте премьер-министр Каллаган не уставал подчеркивать неопытность Тэтчер. К осени 1978 года доходы населения выросли в годовом реальном исчислении на 6 %, что прекрасно работало на авторитет лейбористского правительства. Консерваторам же все еще не удавалось избавиться от памяти о поражении, которое им нанесли забастовки шахтеров. Партия не была способна убедительно продемонстрировать, что сможет избежать подобного в будущем.

Минимальное большинство, которым обладали лейбористы в парламенте, довольно быстро растворилось после череды смертей, отставок, партийных измен и перевыборов. Собственно, в день, когда Джеймс Каллаган вступил на пост премьера, оно полностью исчезло. Однако лейбористское правительство Каллагана выжило, когда в марте 1977 года он сумел договориться о поддержке с Либеральной партией и ее лидером Дэвидом Стилом. Эта договоренность получила прозвище либ-лейб пакт (Lib — Lab pact), она продлилась до второй половины 1978 года. Консерваторы, рассчитывавшие, что после утраты лейбористами большинства Каллаган объявит о новых всеобщих выборах, были крайне разочарованы, так как лидировали в опросах общественного мнения. Тэтчер фактически начала предвыборную кампанию этим летом, заказав рекламной фирме Saatchi & Saatchi агитационные материалы в поддержку консерваторов. Братья Саатчи придумали плакат, вошедший в историю политической пропаганды. На фоне длинной очереди безработных за пособием (их роль исполняли активисты тори из северного Лондона) большие буквы складывались в лозунг: «Labour isn’t working». Это одновременно означало «Рабочая сила не работает» и «Лейбористская партия не справляется».

В середине 1978 года лейбористы стали обгонять оппозицию, но в сентябре 1978 года Каллаган неожиданно объявил, что осенью всеобщих выборов не будет, а также что в следующем году правительство ограничит рост заработной платы 5 %.

Тут же бывший премьер-министр Хит выступил с нападками на Тэтчер за то, что та несколькими годами раньше выступала против его аналогичных предложений. В следующем месяце состоялись досрочные выборы в одном из избирательных округов в Шотландии, в которых лейбористы увеличили долю поданных за них голосов. До сих пор многие считают, что пойди Каллаган на выборы осенью 1978 года, у него был бы хороший шанс обеспечить победу лейбористов. Среди достаточно модных одно время книг со сценариями альтернативной истории есть и такой, где Каллаган идет на выборы в октябре 1978 года, одерживает победу и обеспечивает непрерывное правление Лейбористской партии до 1992 года, когда ее сменяет правительство нового поколения консерваторов. В этом варианте истории Маргарет Тэтчер после поражения на выборах теряет пост лидера партии, уходит из политики и остается в истории просто как примечание мелким шрифтом внизу страницы учебника. Британия решительно меняет курс и становится совсем не тем обществом, которым она стала после десятилетия «тэтчеризма».

Товарищи Каллагана по кабинету считали, что ранние досрочные выборы проводить нужно. Однако он сам сомневался, что опросы правильно отражают настроения общества, и опасался, что осенние выборы приведут к еще одному парламенту, в котором ни одна партия не получит большинства, и предпочитал дождаться весны. Как бы то ни было, судьба распорядилась по-своему.

Объявленная Каллаганом политика пятипроцентного потолка роста зарплат была отвергнута конференцией британских профсоюзов в октябре 1978 года. Была она отвергнута и на конференции Лейбористской партии. Причины этого достаточно очевидны. Инфляция в следующем году оценивалась в 10 %, то есть фактически это означало пятипроцентное сокращение заработной платы. Кроме того, пятипроцентный потолок не распространялся на высших чиновников, руководителей национализированных предприятий или на менеджмент частных предприятий. Это казалось несправедливым по отношению к низкооплачиваемым работникам.

Каллаган не ожидал, что профсоюзы откажутся сотрудничать с лейбористским правительством, так как при прежних министрах-лейбористах по большей части сохранялись партнерские отношения. Но на этот раз глава крупнейшего профсоюза, Союза рабочих транспорта и промышленности, объявил премьер-министру: «Кто вы такой, чтобы заявлять мне, что члены моего профсоюза не могут получить повышение, которого я для них добился?»

Началось все незадолго до Рождества 1978 года. Рабочие британского филиала Ford выдвинули требование повышения зарплаты на 30 %, аргументируя это тем, что у фирмы большие прибыли, а ее директор назначил себе прибавку на следующий год не 5 %, а 80 %. Последовала девятинедельная забастовка, в ходе которой компания несла убытки. В конце концов Ford согласился на прибавку в 17 %, после чего рабочие Vauxhall Motors стали требовать себе такую же прибавку, более чем втрое превышавшую порог, определенный правительством.

Каллаган решил наказать за отступление от правительственных директив не профсоюз, а фирму: отказать в государственных заказах и гарантиях экспортных кредитов. Но для этого требовалось решение парламента. Выяснилось, что левое крыло лейбористов, тоже выступавшее против пятипроцентного потолка, не поддержало голосами санкции против Ford. А когда после забастовки на химическом предприятии British Oxygen рабочие тоже добились увеличения зарплаты, преодолев правительственный потолок, стало очевидно: правительство не в состоянии обеспечить выполнение своих решений в частном секторе экономики. Эстафету принял государственный сектор, начиная с технических работников Британской вещательной корпорации (ВВС). За ними последовали забастовки и пикеты водителей бензовозов и грузовых автомобилей, водителей скорой помощи, работников системы канализации, муниципальных работников. По стране то поочередно, то одновременно были закрыты отделения почты, пожарные станции, не убирался мусор, не работали даже грузчики в больницах (в том числе в детском Great Ormond Street Hospital в Лондоне, в управляющем совете которого была супруга премьер-министра). Одна из площадей в центре Лондона — Лейстер-сквер, в квартале от Трафальгарской площади и Колонны Нельсона, была сплошь завалена мешками с гниющим мусором на высоту в рост человека. Бастовали гробокопатели, не было возможности хоронить умерших. Кульминацией стал так называемый «день действия» в январе 1979 года, когда бастовало полтора миллиона работников государственного сектора.

Правительство призвало на помощь вооруженные силы. Армейские военнослужащие становились водителями пожарных машин, матросы и летчики убирали мусор на улицах и площадях. Именно с этой «зимы недовольства», так до сих пор называют зиму 1978–1979 годов, британцы с огромным уважением относятся к своим вооруженным силам.

Каллаган тогда присутствовал на конференции по ограничению ядерного вооружения на одном из островов в Вест-Индии. И в глазах британцев он пострадал от того, насколько его фотографии на фоне ясного безоблачного неба и лазурного океана контрастировали с окружавшей читателей мрачностью морозной зимы и улицами, покрытыми мусором. На конференции в аэропорту по возвращении с переговоров он, не распознав настроение общества, высказался в том плане, что ситуация не настолько плоха, как ее представляют журналисты. На следующий день выходящая огромным тиражом газета The Sun вышла с заголовком: «Кризис? Какой кризис?» Если повторить эту фразу британцам, они тут же скажут, к какому конкретному моменту их истории она относится.

Взяв инициативу на себя и не заручившись предварительной поддержкой теневого кабинета, Маргарет Тэтчер 7 января 1979 года выступила с требованием радикальной реформы профессиональных союзов. Чтобы предотвратить обвинения в безответственности, через девять дней в своей речи в парламенте она предложила правительству сотрудничество и поддержку при условии, что профсоюзы будут реформированы. Но Каллаган, построивший политическую карьеру на сотрудничестве с профсоюзами, не мог с этим согласиться. У консерваторов, таким образом, были развязаны руки — и они завоевали в этом вопросе моральное превосходство.

Память о «зиме недовольства» помогла консерваторам выиграть всеобщие выборы в парламент четырежды, и только в 1997 году о ней подзабыли достаточно, чтобы британцы решились допустить лейбористов к кормилу государства. Тем не менее до сих пор, более чем сорок лет спустя, этот эпизод вспоминают как пример того, к чему может привести страну политика левых.

Неожиданный удар нанесла по лейбористам их политика деволюции, то есть предоставления Шотландии и Уэльсу возможности иметь собственные представительские органы. Частично это была попытка сдержать растущее в Шотландии влияние Шотландской национальной партии. В 1970-е годы в Северном море были открыты месторождения нефти, и шотландские националисты строили свою кампанию независимости на лозунге «Это наша нефть!» На выборах в октябре 1974 года националисты получили треть голосов избирателей и 11 из 71 шотландских парламентских депутатских мандатов. В обеих странах 1 марта 1979 года прошли референдумы с вопросом, желает ли население создания у себя собственных законодательных собраний. В Уэльсе это предложение поддержал лишь каждый пятый из проголосовавших. В Шотландии «за» проголосовало незначительное большинство (52,9 %), но оно составляло лишь 33 % от общего числа избирателей, а по условиям референдума требовалась поддержка более 40 %. Поскольку деволюции на этот раз не случилось (до нее пришлось ждать чуть более двадцати лет), шотландские и уэльские националисты отказали в поддержке правительству Каллагана, которому для большинства в парламенте не хватало голосов собственной партии. Ночью с 28 на 29 марта 1979 года при голосовании в парламенте по вопросу о доверии правительству Каллагану не хватило единственного голоса «за». Новые всеобщие выборы были назначены на 3 мая 1979 года.

Задачей Маргарет Тэтчер на предстоящих выборах было убедить страну, что ей можно доверить пост премьер-министра в столь сложной ситуации. Опросы в начале избирательной кампании давали 14-процентное преимущество тори, хотя уровень личной поддержки Тэтчер до самых выборов был ниже, чем у ее соперника. Лейбористы яростно бросились исправлять ситуацию, но Тэтчер была весьма эффективной, пусть она и демонстрировала сильный темперамент в ходе кампании. Она могла отыскать слова, находившие отклик у людей: «У нас была опустошительная зима забастовок в промышленности, возможно, худшая на памяти живущих, и уж точно на моей памяти. Мы были свидетелями, как больных не пускали в больницы. Мы видели, как люди не могли похоронить покойных родственников. Мы были свидетелями, как детей фактически не допускали в школы. Мы наблюдали, что страна отдана на произвол вторичных пикетов, стачкомов, и мы видели, как правительство, похоже, не имело никакой возможности справиться с этим. Я думаю, в глубине души мы все знаем, что настало время перемен».

Предвыборный манифест Консервативной партии содержал мало конкретных обещаний. Поддержка свободного предпринимательства, снижение налоговых ставок, снижение государственных расходов и контроль денежной массы там присутствовали, но не было открытой оппозиции к политике сдерживания зарплат, не было обещаний реформирования профессиональных союзов и не упоминалась приватизация либо национализация. Однако термин «тэтчеризм» появился уже тогда, в январе 1979 года, на страницах журнала с красноречивым названием «Марксизм сегодня».

Рекламное агентство Saatchi & Saatchi приложило огромные усилия, чтобы консерваторы одержали победу. Телевизионные ролики, платные объявления в газетах, повторение простых лозунгов — все на фоне выступлений Маргарет Тэтчер, которая демонстрировала перед телекамерами свою энергию, силу характера и убеждений. Она жестко критиковала прошлые действия правительства, заявляла, что лейбористы некомпетентны в управлении государством. Она разыгрывала также и карту патриотизма — оплакивала, как низко скатилась когда-то великая страна, уверяла, что величие может быть восстановлено. Каллаган в своих предвыборных речах в ответ заявлял, что голосовать за тори и за их неопытного лидера — слишком рискованно. По мере приближения дня голосования разрыв между двумя партиями сокращался, и несколько опросов даже выводили лейбористов вперед. За день до голосования консерваторы всего на 2 % опережали лейбористов (правда, согласно тому же опросу, консервативные избиратели были более решительно настроены голосовать за свою партию, чем сторонники лейбористов).

Тем не менее 3 мая 1979 года, когда были подсчитаны голоса, оказалось, что 43,9 % проголосовало за консерваторов — чуть больше, чем в среднем голосовало за них с 1945 года, но достаточно, чтобы дать им большинство в 44 депутатских места. Доля Лейбористской партии в поданных голосах упала до 36,9 % — самого низкого значения с 1931 года. 5,6 % избирателей перешли от поддержки лейбористов к голосованию за консерваторов. И наиболее значительный электоральный сдвиг произошел среди квалифицированного рабочего класса. Именно эта социальная группа стала наиболее верной сторонницей Маргарет Тэтчер. Эти же парламентские выборы впервые выявили еще одну тенденцию, которая в дальнейшем станет весьма характерной чертой избирательной географии страны: расхождение политических симпатий между Севером и Югом. Если в предыдущие десятилетия картина поддержки партий между регионами Британии различалась мало, то в мае 1979 года впервые стало очевидно, что именно юг страны больше поддерживает консерваторов, тогда как северные графства лишь незначительно снизили поддержку лейбористов. Что касается Шотландии, то тамошние националисты, подтолкнувшие правительство Каллагана к падению, были жестоко наказаны шотландскими избирателями и потеряли все депутатские мандаты, кроме двух.

В избирательном округе Финчли на севере Большого Лондона кандидат Тэтчер увеличила отрыв от соперников более чем вдвое, до 7 878 голосов. В то же время общее количество женщин-депутатов сократилось на этих выборах с 27 до 19. И только 8 из них, включая Тэтчер, представляли тори.

На следующий день, 4 мая 1979 года, королева Елизавета II пригласила Маргарет Тэтчер в Букингемский дворец и предложила ей сформировать новое правительство Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии, которое сможет обеспечить большинство в палате общин британского парламента. Предсказание Тэтчер о том, что в своей жизни ей не случится увидеть женщину на посту премьер-министра, не сбылось. Позже в этот же день, стоя на ступенях официальной резиденции премьер-министра страны, дома номер 10 по Даунинг-стрит, она провозгласила: «Где сейчас разногласия, да принесем мы гармонию. Где сейчас заблуждение, да принесем мы правду. Где сейчас сомнения, да принесем мы веру. Где сейчас отчаяние, да принесем мы надежду». Эти слова ошибочно приписали (и до сих пор приписывают) святому Франциску Ассизскому — и это только один из многих случаев, когда ее слова в той или иной степени доходили до основной массы населения в более или менее кривом зеркале.

7. «Три миллиона безработных»

Маргарет и Денис перебрались из своего дома в небольшую квартиру над офисом премьер-министра. Как в детстве в Грантеме, она снова жила «над семейной лавкой». Позже она вспоминала: «Дом 10 по Даунинг-стрит — это необычный дом. Портреты, бюсты и скульптуры напоминают о почти 250 годах истории, внутри которой мы оказались». Маргарет решила сделать его чуть менее похожим на музей. Она разместила там свою коллекцию фарфора, которую собирала много лет. В приемной распорядилась повесить большой портрет Черчилля и заменила дряхлые кресла более красивыми и удобными из других комнат дома. Несмотря на то что Тэтчер прожила в нем больше десяти лет, генерального ремонта не делала, и обстановка внутри Даунинг-стрит, 10 оставалась достаточно спартанской. При этом Маргарет считала, что коллекцию произведений искусства резиденции необходимо разнообразить работами современных британских художников. Среди новых произведений появились, например, скульптуры Генри Мура (что в леволиберальной среде не изменило репутации Тэтчер как обладательницы недоразвитого художественного вкуса).

Ее ритм работы не особо менялся. Утром она готовила завтрак для Дениса (и Кэрол с Марком, если они гостили у нее) в квартире на верхнем этаже дома. В девять утра начинала рабочий день, спускаясь по лестнице из квартиры в рабочий кабинет. Если ее расписание не включало официальный обед днем, она перекусывала салатом, который ей приносил секретарь. Ужинала часто в парламенте, вместе с консервативными депутатами, тем самым поддерживая с ними контакт. Бережливой натуре «дочери бакалейщика» вполне импонировало то, что такие ужины помогали сэкономить на кухонных расходах. После ужина премьер-министр могла пригласить коллег для разговора за рюмкой к себе в квартиру или же проводила несколько часов за рабочим столом с официальными бумагами.

Тэтчер в глубине души была согласна с часто звучащим в ходе избирательной кампании мнением оппонентов, что для высшего поста в государстве у нее не хватает опыта. Опыта действительно не хватало, в предыдущей политической карьере высших министерских постов она не занимала.

Своим главным полем боя новый премьер, Тэтчер, видела экономику. Она хотела оживить частное предпринимательство и личную инициативу, ограничить бюджетные расходы, реформировать налоговую систему, сократить аппарат Гражданской службы и вырваться из порочного круга кейнсианского управления экономикой, которое, по ее мнению, привело к увеличению роста цен и усилению влияния профсоюзов.

Первое правительство Тэтчер в большинстве своем состояло из тех представителей предыдущего поколения тори, кто не проникся ее страстью к монетаризму и дерегулированию. Поэтому премьер-министр озаботилась, чтобы основные экономические министерства были поручены попечению представителей правого фланга партии («сухих» тори, как их прозвала Тэтчер, в противоположность «мокрым», то есть левому флангу консерваторов[18]).

Канцлером был назначен уже занимавший эту должность в теневом правительстве сэр Джеффри Хау. Ментор Маргарет, сэр Кит Джозеф, стал министром промышленности, где ему предстояло иметь дело с гигантскими убыточными государственными корпорациями, такими как British Steel и British Leyland. Министром торговли стал Джон Нотт, убежденный монетарист и сторонник свободной экономики. Однако, скажем, пост министра занятости получил один из бывших конкурентов Тэтчер за должность лидера Консервативной партии Джеймс Прайор, который упорно сопротивлялся попыткам коренным образом реформировать законодательство о профсоюзах (хотя разработанный им Закон о занятости 1980 года несколько усложнил создание «закрытого цеха» и запретил вторичное пикетирование). Большинство кабинета были, по терминологии Тэтчер, «мокрыми», людьми Хита: лорд Каррингтон на посту министра иностранных дел, Френсис Пим в министерстве обороны, Майкл Хезелтайн на посту министра окружающей среды, Питер Уокер отвечал за сельское хозяйство, сэр Иэн Гилмор стал лордом-хранителем печати, а зять Черчилля Кристофер Соумс — лордом-председателем Совета[19]. Тэтчер не пригласила Хита в правительство, а от предложения поехать послом в Вашингтон он с негодованием отказался.

Именно поэтому, чтобы быть уверенной в воплощении экономических реформ, которые она считала первоочередными, Тэтчер в первый год пребывания на посту премьера старалась не обсуждать на заседаниях кабинета экономические вопросы, которые могли бы вызвать споры и несогласие. У Маргарет уже был опыт борьбы с инерцией государственной машины на посту министра образования. Тогда ей удавалось подталкивать бюрократический механизм (составлявших его чиновников, противодействующих любым изменениям, она считала озабоченными лишь сохранением status quo) лишь силой своего характера. Тэтчер читала все подаваемые ей служебные бумаги и часто возвращала их испещренными ее критическими замечаниями. Она совершала необъявленные визиты в департаменты Уайтхолла (лондонская улица от Трафальгарской площади до здания парламента и Вестминстерского аббатства, вдоль которой расположены здания министерств, стало синонимом британского правительства), чтобы лично наблюдать, как идет работа государственного аппарата. Со времен премьерства Черчилля, причем в первый свой «подход к снаряду» в годы войны (ко второму его премьерскому сроку это, увы, не относилось), ни разу служащие не получали подобного пинка, стимулировавшего работу. Хотя Тэтчер и относилась к бюрократической машине скептически, но со временем оценила ее и стала полагаться на знания и опыт глав Гражданской службы, секретарей кабинета министров сэра Роберта Армстронга в начале своей карьеры премьера и сэра Робина Батлера на ее завершающем этапе.

Важным наследием пребывания Тэтчер у власти, причем с первых дней ее правительства, стали результаты ее курса на распродажу муниципального жилья. Консервативная партия давно заявляла, что считает своим идеалом «демократию собственников», и Маргарет Тэтчер испытывала симпатию к тем семьям, что жили в домах, принадлежащих местным органам власти, но мечтали о том, чтобы получить свое жилье в собственность. В 1980 году министр окружающей среды Хезелтайн провел через парламент Закон о жилье, который предоставил пяти миллионам жителей муниципальных домов право выкупа квартир у местной власти. К парламентским выборам 1983 года полмиллиона семей воспользовались данными им этим законом возможностями.

Новый канцлер казначейства Хау решительно взялся за отмену системы регулирования заработной платы, цен, дивидендов, банковских ссуд и многого другого. Во многом он продолжал шаги, сделанные в последние месяцы правительства Каллагана, когда именно инфляция была определена главным врагом процветания. В своем первом бюджете, который он представил стране в июне 1979 года, Хау снизил основную ставку подоходного налога с 33 до 30 % (для сравнения, в наши дни она составляет 20 %), а высшую ставку подоходного налога с невероятных 83 % до 60 %, сравнительно умеренных. Чтобы компенсировать снижение налоговых поступлений через подоходный налог, был удвоен с 8 до 15 % налог на добавленную стоимость. Хау нанес удар по унаследованным от лейбористов планам государственного финансирования. Бюджетные расходы сократились на 3 %, затормозился рост государственного долга, были установлены жесткие рамки для роста денежной массы. Процентная ставка Банка Англии поднялась с 14 до 17 %, рекордного значения в истории страны.

Наиболее революционным шагом была отмена осенью 1979 года ограничений на обмен иностранной валюты. Важным шагом для будущего британских государственных финансов было упразднение привязки пенсий к уровню доходов работников. Теперь они индексировались по уровню цен.

А цены взлетели не в последнюю очередь оттого, что вырос включаемый в них налог на добавленную стоимость. Но также включился — как и в финале правительства Хита — внешний фактор. На этот раз цены на нефть скачкообразно возросли не в результате очередной арабо-израильской войны, а в итоге исламской революции в Иране, где рухнул прозападный режим шаха Резы Пехлеви. Скачок цены на углеводороды вызвал мировой экономический спад, ударивший и по Соединенному Королевству.

Инфляция, составлявшая 10 % годовых в момент переселения Маргарет Тэтчер на Даунинг-стрит, 10, к маю 1980 года составляла уже 22 %. Высокие процентные ставки внутри страны ударили по промышленным предприятиям — занимать оборотные средства стало слишком дорого. В то же время британским экспортерам было сложно конкурировать на внешних рынках из-за высокого обменного курса фунта стерлингов — это он так отреагировал на поток нефтедолларов с недавно открытых и запущенных скважин в Северном море и на жесткое ограничение роста денежной массы. Помимо этого, сокращение избыточного числа рабочих рук на предприятиях, необходимое для улучшения производительности труда и конкурентоспособности на внешних рынках, возможно, зашло дальше, чем было необходимо. На этом фоне упал внутренний спрос в экономике.

Безработица неотвратимо и пугающе росла, производство стало падать. Началась череда банкротств предприятий. И хотя инфляция упала после пика в мае 1980 года, безработица удвоилась за два года, прошедшие после выборов 1979 года, и достигла 3 миллионов в январе 1982 года. Казалось, меры, принимаемые новым правительством для решения экономических проблем, только ухудшают их.

Высокий уровень безработицы и экономический спад привели к спаду «накала классовой борьбы». Тем не менее правительству пришлось иметь дело с забастовками рабочих сталелитейной промышленности в 1980 году (получившим в итоге 16-процентное повышение заработной платы), работников государственного аппарата в 1981 году, железнодорожников в 1982 году. В 1981 году был также очередной конфликт с шахтерами, протестовавшими против закрытия 22 нерентабельных шахт и потери 13 тысяч рабочих мест, но в этом случае правительство предпочло пойти на уступки, согласившись с требованиями горняков. Время полномасштабной схватки с наиболее могущественным профсоюзом еще не наступило. Министру промышленности Джозефу пришлось, в пику собственным экономическим убеждениям, разрешить выплату более миллиарда фунтов стерлингов для спасения от банкротства автомобильного конгломерата British Leyland. Однако, несмотря на это тактическое отступление, было очевидно, что время решения вопросов жизни страны в кулуарных переговорах («за пивом с бутербродами») между профсоюзными вожаками и министрами близится к завершению.

Маргарет Тэтчер была убеждена, что альтернативы проводимому ею курсу нет, и отступать не собиралась. Бюджет 1980 года продемонстрировал, введя так называемую среднесрочную финансовую стратегию, что правительство настроено продолжать монетарный контроль и стремится к снижению инфляции. В глазах ее критиков убежденность Тэтчер в собственной правоте была свидетельством упрямства, зашоренности и безответственности.

В октябре 1980 года Тэтчер ответила своим критикам на ежегодной конференции Консервативной партии, проходившей в Брайтоне, курортном городе на южном побережье Англии[20]. Чтобы попасть к месту конференции, ей пришлось идти мимо стоящих под дождем протестующих, которые скандировали: «Право на труд!» Тэтчер сказала: «Уровень безработицы в нашей стране сегодня — это человеческая трагедия. Хочу сказать ясно и без тени сомнения: я глубоко озабочена уровнем безработицы. Человеческое достоинство и самоуважение рушатся, если мужчины и женщины обречены на праздность. Если бы я могла нажать на кнопку и решить проблему безработицы, считаете ли вы, что я бы этого не сделала? Неужели кто-то воображает, что есть хоть какая-то политическая выгода в том, чтобы искусственно поддерживать такой уровень безработицы? Или что существует какая-то непонятная экономическая религия, требующая такого уровня безработицы как часть своего мрачного ритуала? Это правительство преследует единственный курс, который дает надежду вернуть наш народ к настоящей и устойчивой занятости».

На призывы сделать разворот в курсе (U-turn, за что, кстати, выступало большинство кабинета министров) Тэтчер ответила одной из тех ее фраз, которые навсегда остались в истории: «Можете поворачивать, если желаете. Эта дама не склонна вертеться» (You turn [U-turn] if you want to. The lady’s not for turning!). В марте следующего года, когда ВВП страны за два предыдущих года упал на 5,5 %, канцлер казначейства Хау под влиянием экономического советника Тэтчер Алана Уолтерса и главы ее политического отдела Джона Хоскинса поставил предыдущий кейнсианский экономический консенсус с ног на голову. Чтобы сократить растущий государственный долг, погасить инфляцию и дать возможность упасть процентной ставке бюджет не проиндексировал границы налоговых ставок в соответствии с инфляцией, фактически подняв налоги в условиях экономического спада. Был объявлен единоразовый налоговый вычет на некоторые виды банковских депозитов, подняты ставки акциза на бензин, табачные изделия и спиртные напитки. Процентная ставка была снижена с 17 до 12 %, таким образом затраты предприятий уменьшились, но Хау допускал, что количество безработных может вырасти до трех миллионов — что и произошло к январю 1982 года. Этот факт экономической статистики незамедлительно стал лозунгом демонстраций протеста против правительства консерваторов и до сих пор остается частью британской культуры. Он встречается, например, в юмористической книге Сью Таунсенд «Тайный дневник Адриана Моула, начатый в возрасте 13¾ лет», написанной в начале 1980-х. Книга была быстро переведена на русский и представлена советской публике, которой было необходимо убедиться, как ужасно живется в Англии под пятой капитала:

«Четверг, 18 февраля

Сегодня утром всем ученикам приказали собраться в актовом зале. Мистер Скратон вышел на сцену и повел себя, как Гитлер из киношки. Заявил, что за долгие годы своей преподавательской деятельности не сталкивался с проявлением столь возмутительного вандализма. Все замерли, гадая, что стряслось. Скратон сказал, что кто-то проник в его кабинет, пририсовал усы Маргарет Тэтчер и написал в вырезе ее платья: “Три миллиона безработных”.

Скратон вопил, что осквернение величайшего лидера, который когда-либо возглавлял страну, — это преступление против человечества. Мол, оно сродни государственной измене, и когда виновники будут найдены, их немедленно исключат из школы. Глаза Скратона так далеко вылезли из орбит, что кое-кто из первоклашек заплакал. Мисс Эльф увела их от греха подальше»[21].

Бюджет 1981 года был встречен резким неприятием со стороны жрецов академической экономической науки. 30 марта в газете The Times было опубликовано письмо, подписанное 364 экономистами из 36 британских университетов: 54 подписи было из Кембриджа, чьи профессора экономики, Френк Хан и Роберт Нилд, организовали это коллективное письмо. 47 участников присоединилось из разных колледжей Лондонского университета, 21 из Уорика (один из лучших в стране факультетов экономики). Из Оксфорда, альма-матер премьер-министра, было всего 13 подписантов (автору в свое время довелось посещать лекции одного из них). Воззвание подписали 76 действующих и отставных профессоров, а также 5 бывших экономических советников послевоенных правительств, в том числе сэр Алек Кернкросс, родной брат Джона Кернкросса, разоблаченного за несколько лет до того участника «кембриджской пятерки» советских шпионов в Британии и соратника Героя Советского Союза Кима Филби по предательству.

В письме утверждалось, что монетаризм пользуется авторитетом среди газетчиков и в Лондонском Сити (финансовом центре страны), но академическая экономическая наука не убеждена в его правильности. Действия правительства были подвергнуты уничтожающей критике: «Не существует основания в экономической теории или каких-либо свидетельств для веры правительства в то, что можно путем сдутия спроса взять под контроль инфляцию на постоянной основе и тем самым автоматически достичь возобновления роста производства и занятости; настоящие политические меры углубят спад, размоют промышленную основу нашей экономики и поставят под угрозу ее социальную и политическую стабильность». В ответ на утверждения премьер-министра о том, что нет реальной альтернативы принимаемым правительством мерам, 364 экономиста заявляли: «Альтернативные меры есть; пришло время отбросить монетаристскую политику и срочно рассмотреть, какие существуют альтернативы, обещающие наибольшую надежду устойчивого экономического возрождения».

Это письмо сейчас нередко вспоминают, однако не так, как хотелось бы его авторам, а как пример самоуверенной слепоты экспертов. Но на тот момент мнения, высказанные в письме, были популярны даже среди членов кабинета Тэтчер. Однако ставший позже канцлером Найджел Лоусон написал в своих воспоминаниях: «Время, когда вышло это обращение, было лучше некуда. Экономика вступила в длительную фазу энергичного роста практически с момента, когда письмо было напечатано. Поэтому вместо того, чтобы столкнуть экономику в самоподдерживающуюся спиральную воронку спада, бюджет стал прелюдией к восьми годам непрерывного роста, который полностью обескуражил и дискредитировал наших критиков-экономистов».

Не прошло и двух недель, как в Брикстоне, проблемном районе на юге Лондона, вспыхнули массовые беспорядки. В 1981 году экономический кризис переживала вся страна, но в трущобах и на улицах Брикстона с многочисленной афро-карибской общиной рецессия ощущалась особенно остро. Чтобы справиться с волной преступности, охватившей район в предыдущие месяцы, городская полиция объявила спецоперацию, в ходе которой было арестовано 82 человека и почти тысяча подверглась задержанию и обыску. Бунты начались после того, как 10 апреля 1981 года двое юнцов были арестованы за нападение на полицейского, когда тот, по иронии случая, пытался оказать помощь раненому подростку афро-карибского происхождения.

Через два дня, 12 апреля 1981 года, ряды вооруженной щитами и дубинками полиции в течение восьми часов пытались сдержать банды молодых людей («в большинстве, но не все из них, черные», как писала на следующий день газета The Telegraph), швырявших в полицию камни и бутылки, нередко с горючей смесью, бивших витрины, атаковавших пожарных, которые пытались бороться со вспыхнувшими пожарами, и просто погрузившихся в пучину мародерства и вандализма. Было арестовано 224 человека ценой ранения 203 полицейских и серьезных повреждений шести полицейских спецавтомобилей, причем 149 раненым полицейским и 58 гражданам пришлось обратиться за помощью в медучреждения, 28 зданий было сожжено или пострадало от пожаров.

На следующий день Маргарет Тэтчер в телевизионном интервью заявила: какие бы проблемы ни стояли перед чернокожими в Британии, насилие недопустимо абсолютно и полностью. Она отметила, что осведомлена о высоком уровне безработицы среди молодых чернокожих, но в то же время сказала: «Я не признаю, что это оправдывает то, что случилось». Отметив, что в этот и окрестные районы Лондона были вложены значительные средства из государственных программ развития, она также сказала: «Было бы ошибкой считать, что деньги могут решить проблемы. Деньги не могут купить доверие и расовую гармонию. Доверие это двусторонняя вещь. Я не знаю, как его добиться, но буду продолжать работать над этим».

Естественно, интервьюер напомнил ей слова Эноха Пауэлла, сказанные тринадцать лет назад, и Тэтчер ответила: «Я слышала, что он говорил, и это была очень, очень тревожная фраза, и я в глубине своего сердца надеюсь, что она не соответствует действительности».

В июле 1981 года подобные беспорядки вспыхнули в Токстете, районе Ливерпуля. Менее серьезные выступления прокатились по Мосс Сайд в Манчестере, Хэндсуорту в Бирмингеме и Чепелтауну в Лидсе. Эти выступления очень сильно ударили по авторитету и имиджу правительства. Критики Тэтчер говорили, что ее экономическая политика, усиливающая как экономическую депрессию, так и инфляцию, вместо того, чтобы, по крайней мере, улучшать одно за счет другого, вносит невыносимое напряжение в британское общество. Доклад Скармэна в ноябре 1981 года, результат официального расследования беспорядков, вскрыл комплекс факторов как экономических, так и социальных, без устранения которых подобные события будут обречены на повторение. Брикстонское восстание, неразрывно связанное с политикой Тэтчер, укоренилось в национальной памяти как одна из наивысших точек накала в обществе, однако аналогичные смуты с элементом расовых трений охватывают Лондон раз в десятилетие.

Некоторые заметные фигуры из тори начали серию завуалированных нападок на своего премьер-министра. В какой-то момент настроение в партии было близко к паническому. На последнем перед летними каникулами заседании кабинета, в июле 1981 года, «мокрые» тори, включая Хезелтайна, Пима, Гилмора и Соумса, выразили опасение за судьбу страны и Консервативной партии. Прозвучали сравнения беспорядков в Лондоне и городах севера Англии с событиями начала 1930-х годов в Германии.

Но «мокрые», пытаясь заставить Тэтчер сменить курс, не предлагали серьезной альтернативы. Она оставалась непреклонна, настаивая, что никакие трудности, никакая безработица не оправдывают грабеж и нападения на полицию, и что такие действия должны рассматриваться как преступления и наказываться соответственно.

Когда члены кабинета (в частности, Гилмор) стали открыто атаковать экономическую политику правительства, Тэтчер было необходимо восстановить свой авторитет. Впечатление в обществе, что правительство раздирают противоречия, было очень опасно, особенно на фоне падающей популярности партии Тэтчер. В сентябре 1981 года опросы общественного мнения давали консерваторам на 8 % меньше голосов, чем лейбористам, а к концу года только 25 % среди опрошенных представителей британского общества поддерживало партию тори.

В сентябре 1981 года Маргарет Тэтчер провела первую большую перетасовку кабинета, пожалуй, наиболее значительную и далекоидущую из всех, проведенных ею на посту премьер-министра. Из состава правительства были выведены Иэн Гилмор, Кристофер Соумс (который, по мнению Тэтчер, не справился с ситуацией во время забастовки работников Гражданской службы) и министр образования Марк Карлайл. Джим Прайор освободил пост министра занятости, на котором не сумел обуздать воинственность профсоюзов, и получил портфель секретаря по делам Северной Ирландии. Ему на смену пришел союзник Тэтчер Норман Теббит. Сэр Кит Джозеф, не слишком отличившийся на посту министра промышленности, занялся образованием. В кабинет вошел будущий канцлер Найджел Лоусон, пока что на пост государственного секретаря по энергетике. После кадровой встряски в правительстве Маргарет Тэтчер получила в кабинете большинство, которое поддерживало ее убеждения и политический курс. Однако именно тогда ее поддержка как премьер-министра среди британцев достигла исторического минимума.

В Северной Ирландии правительство Тэтчер унаследовало тяжелейший кризис, фактически вялотекущую гражданскую войну. В начале 1920-х годов остров был разделен на Ирландское Свободное Государство (ставшее в 1948 году полностью независимой Ирландской республикой) с практически полностью католическим населением и Северную Ирландию, провинцию Соединенного Королевства, в котором протестанты составляли большинство, но было также существенное католическое меньшинство. В Северной Ирландии все господствующие позиции были заняты протестантами, католики ощущали себя гражданами второго сорта. Однако до сих пор продолжается спор, насколько серьезной была, и была ли вообще дискриминация католиков в Ольстере (так часто называют Северную Ирландию, хотя она охватывает не всю территорию этой исторической ирландской провинции, несколько графств Ольстера принадлежат Республике Ирландия). К концу 1960-х годов среди католического населения возникло движение за гражданские права, во многом перенявшее опыт борьбы афроамериканцев США. Возникла реакция и участились инциденты межобщинного насилия. Правительство провинции использовало силу для разгона мирных демонстраций. Когда все более настойчивые требования политических реформ наталкивались на заявления, что никаких реформ не будет, маховик насилия стал раскручиваться все сильнее, что в свою очередь толкало Северную Ирландию на грань гражданской войны.

В начале 1970-х годов в провинцию была введена армия, по официальному заявлению — для поддержания мира. Католики сначала приветствовали британских солдат, защищавших их от нападений протестантов, но вскоре стали рассматривать их как иностранных оккупантов. Возродилась Ирландская республиканская армия, наследница террористической организации, добившейся за полвека до этих событий независимости большей части Ирландии от английской короны. Теперь ИРА поставила своей целью «освободить от британского империализма» весь остров, несмотря на то, что протестантское большинство Северной Ирландии, как и прежде, связывало свою судьбу с Соединенным Королевством.

30 января 1972 года, в Кровавое воскресенье, британские парашютисты открыли огонь по мирной демонстрации католиков, возможно, запаниковав, опасаясь обстрела со стороны присутствовавших там боевиков ИРА. Четырнадцать человек погибло — это была лучшая агитация за вступление молодых католиков в ряды боевиков («солдат») ИРА. Протестантские юнионисты (сторонники союза с Британией) организовали собственные террористические организации, нападавшие и на католиков. Межобщинное насилие унесло в 1972 году — самом кровавом году Смуты, как назвали этот период истории провинции — 467 жизней, из них 321 гражданских. Всего с 1971 по 1976-й в среднем каждый год было убито 275 человек.

Когда Маргарет Тэтчер встала во главе страны, у нее не было программы преодоления Смуты, за исключением разве что инстинктивного стремления сохранить единство Северной Ирландии и всего государства. Но она также была убеждена, что ни в коем случае нельзя уступать националистическому террору. Она уже познакомилась с ним достаточно хорошо. Ее близкий соратник, советник и личный друг Эйри Нив, который в 1975 году обеспечил ее победу на выборах лидера тори, 30 марта 1979 года был убит взрывом бомбы, подложенной в его автомобиль у здания парламента. Понадобилось полчаса, чтобы освободить его из-под обломков. Но он умер через восемь минут после того, как его привезли в больницу.

Нив занимал пост теневого секретаря по Северной Ирландии и был известен своей жесткой позицией по отношению к ИРА, соответственно, он был одним из британских политиков, наиболее ненавидимых ирландскими республиканцами. Под его давлением лейбористское правительство усилило роль британских спецслужб в борьбе с терроризмом. Маргарет Тэтчер, узнав о его убийстве террористами, отменила свое официальное предвыборное выступление на телевидении и сказала: «Какой-то черт достал его. Им никогда, никогда, никогда нельзя позволить победить, они не должны одержать верх».

При этом Маргарет быстро поняла, что для решения североирландской проблемы ей понадобится сотрудничество Дублина и Вашингтона. В декабре 1980 года состоялся визит Тэтчер в столицу Ирландии, во время которого она встретилась с тишахом (премьер-министром Ирландии) Чарльзом Хоги, но в этот раз переговоры окончились безрезультатно. Не в последнюю очередь соглашению помешала начавшаяся незадолго до визита Тэтчер в Дублин первая голодовка заключенных в британских тюрьмах ирландских республиканских террористов, которые требовали статуса «политических заключенных» или «военнопленных».

Это был не первый визит Тэтчер в Дублин. За год до этого в столице Ирландии проходило заседание Европейского совета, совещания глав правительств стран-членов ЕЭС. Тэтчер подняла вопрос о вкладе Британии в бюджет Сообщества. Дело в том, что значительную долю расходов Европейского сообщества составляли выплаты европейским фермерам в рамках Общей сельскохозяйственной политики. Львиная доля выплат приходилась на Францию, в которой аграрный сектор был политически очень важен. Соответственно, значительная часть этих выплат, произведенных Францией, возвращалась ей же. Британия в 1978 году заплатила 800 миллионов фунтов в копилку ЕЭС, а в следующем году около миллиарда. Тэтчер потребовала новых переговоров об условиях пребывания Британии в Сообществе, причем в столь жестких выражениях, которых по отношению к себе лидеры стран ЕЭС до сих пор не слышали. Они предложили Тэтчер обратные выплаты в размере 350 миллионов фунтов, но она отвергла предложение, расценив его как слишком незначительное, и предложила обсудить этот вопрос на следующей встрече. Тэтчер продолжала вести кампанию за новые переговоры, причем с бóльшим жаром, чем нравилось ее континентальным партнерам и многим ее советникам. В апреле 1980 года ЕЭС поднял размер возвратных выплат до 750 миллионов фунтов. Тэтчер хотела отбросить и это предложение, но тут взбунтовались министры ее кабинета. В следующем месяце секретарь Форин офиса лорд Каррингтон смог еще несколько улучшить условия для Британии, и новые условия были приняты на новой встрече Европейского совета в Венеции в 1980 году.

Лорд Каррингтон добился еще одной внешнеполитической победы для Британии. Бывшая британская колония Южная Родезия в 1965 году объявила независимость в одностороннем порядке. В стране было значительное количество поселенцев из Британии, и они не хотели признавать планы «страны-матери» дать коренному населению одинаковые политические права с белыми британцами. Последовала ожесточенная кампания терроризма и партизанской борьбы против правительства белого меньшинства. К концу 1970-х годов правительство Родезии, оказавшееся в дипломатической и экономической изоляции, пошло на предоставление избирательных прав коренному населению и согласилось на переговоры с лидерами партизанских движений. Родезийский вопрос оказался в центре встречи глав правительств стран Содружества в Лусаке (столице соседней с Родезией Замбии, тоже бывшей британской колонии). Там было принято решение, что Британия примет у себя конституционную конференцию всех вовлеченных в конфликт сторон, временно возьмет на себя обязательства метрополии по отношению к Родезии и организует в стране всеобщие выборы. В конце 1979 года в Лондоне состоялись переговоры между переходным правительством Зимбабве (как теперь стала называться страна) и двумя национально-освободительными движениями. Выработка окончательного формата урегулирования напрягла до максимума дипломатические способности Каррингтона. Губернатором Зимбабве стал лорд Соумс, президентом независимой Зимбабве по результатам выборов в феврале 1980 года стал Роберт Мугабе. Он оставался на посту больше четверти века и привел когда-то цветущую страну к экономической разрухе. Тэтчер позже сожалела, что фактически предала соотечественников-британцев в угоду краткосрочному решению проблемы, но в 1980 году урегулирование родезийского вопроса всеми расценивалось как дипломатический триумф Британии и Маргарет Тэтчер.

Опыт встреч в Лусаке и Дублине сформировал неблагоприятное мнение Маргарет Тэтчер о лидерах африканских стран Содружества, а также подозрительное отношение к франко-германской оси в ЕЭС. В начале карьеры премьер-министра она также довольно быстро столкнулась с другой проблемой, доминировавшей в ее дальнейшей внешнеполитической программе. В июне 1979 года она встретилась в Москве с председателем Совета министров СССР Алексеем Николаевичем Косыгиным, тогда вторым лицом советской иерархии. Это была встреча во время остановки Тэтчер на пути в Токио на экономическую конференцию. Через полгода, когда началось советское вторжение в Афганистан, Маргарет пыталась организовать координированный ответ Запада на этот акт неприкрытой агрессии, в частности пыталась обеспечить широкий бойкот летних Олимпийских игр в Москве в 1980 году, но без особого успеха.

Маргарет всегда придавала большое значение связям с Соединенными Штатами. Поэтому, хотя и считала президента Джимми Картера фигурой слабой и нерешительной, но старалась установить с ним хорошие рабочие отношения. В ноябре 1980 года Картер проиграл президентские выборы кандидату от Республиканской партии Рональду Рейгану. С последним Тэтчер была знакома в бытность его губернатором штата Калифорния. В феврале 1981 года она чуть ли не первой из глав западных государств отправилась с визитом на встречу с новым президентом. Их характеры были абсолютно не похожи, даже можно сказать, противоположны друг другу, но у них моментально установились очень теплые и дружественные рабочие отношения, в последующее десятилетие во многом повлиявшие на судьбы всего мира. Оба политика верили, что нужно высвободить энергию производителей богатства, снижать налоги, верили в свободу и свободнорыночную экономику, а также в необходимость создавать прочную оборону против экспансии Советского Союза. Успех визита в США существенно повысил авторитет Тэтчер внутри страны, именно когда это было очень необходимо.

В экономике в начале 1980-х у Маргарет Тэтчер были и светлые моменты. В своих воспоминаниях она ни словом не упоминает о нефтяных месторождениях, обнаруженных в Северном море недалеко от берегов Британии. Но они во многом помогли ей удержаться у власти и провести реформы. Бывший канцлер правительства Каллагана Денис Хили даже считал, и написал в мемуарах, что без доходов от нефти Северного моря Британия бы обанкротилась к 1983 году. Самому Хили не повезло — пока он был в правительстве, нефть только-только начала приносить доходы. Месторождения были открыты в 1969 году, но добыча и тем более доставка на британский берег от скважин, отстоящих на десятки километров, были очень дороги. Нефтяные компании получали освобождение от налогов на добытую нефть до тех пор, пока скважины не станут рентабельными. Но уже в 1977 году нефть начала поступать в значительном количестве: было добыто 38,3 миллиона тонн стоимостью 2,23 миллиарда фунтов. Но для правительства лейбористов оказалось слишком поздно.

Приход Тэтчер к власти совпал с революцией в Иране, удвоившей цену нефти именно в тот момент, когда британское производство достигло пика. Если в 1979 году было добыто нефти на 5,56 миллиарда фунтов, то в 1982 году уже на 14,43 миллиарда. Канцлер казначейства Джеффри Хау поднял налог на производство нефти до 75 %. Нефтяные доходы теперь обеспечивали почти 8 % бюджета страны. Если правительство лейбористов разрабатывало планы долгосрочной инвестиции нефтяных доходов, подобно тому, как это сделала Норвегия с прибылями от своей доли нефти Северного моря, то правительство Тэтчер пустило свои нефтедоллары на финансирование социальных выплат безработным и на сокращение налогов. Но наиболее удачным в 1982 году оказалось то, что нефтедоллары смогли помочь покрыть внезапный и непредвиденный всплеск военных расходов.

8. Маленькая победоносная

В начале 1982 года положение правительства Тэтчер было крайне сложным. Все складывалось так, что следующие парламентские выборы консерваторы проиграют. Случись это, и в истории Тэтчер осталась бы не более чем примечанием, любопытным, но малозначительным эпизодом. Да, первой женщиной, возглавившей одну из основных политических партий Британии, да, первой женщиной-премьером, но тем не менее политиком-неудачником. Этого однако не произошло во многом благодаря ошибкам ее противников как внутри страны, так и за ее пределами.

Начало 1980-х на международной арене было тревожным. После вторжения советских войск в Афганистан и принятия Москвой на вооружение баллистических ракет средней дальности, дававших возможность нанести ядерный удар по целям в Западной Европе, отношения между СССР и Западом стремительно ухудшались. На Западе складывалось впечатление, что советское руководство рассчитывает, не вступая в обмен ядерными ударами с Америкой, дойти до Атлантики и поставить под свой контроль весь континент. США, демонстрируя союзникам, что не оставят их один на один с потенциальным агрессором, разместили в нескольких западноевропейских странах (включая Британию) собственные ракеты с параметрами, аналогичными советским. Это вызвало ярость в Кремле. Ощущение, что ядерная война вот-вот начнется, было осязаемым, давило на психику[22].

Британская армия готовилась к войне — к войне плечом к плечу с союзниками по НАТО, разворачивая силы на равнинах севера ФРГ, где размещалась Рейнская армия[23]. Генералы готовились к отражению массированных атак советских танковых дивизий при поддержке авиации в условиях тактических ядерных ударов. Британцы готовились к replay Второй мировой, только масштабнее, хуже и страшнее.

Однако воевать пришлось совсем не там и не так. Не вместе с союзниками, а в одиночку. Не на пороге родного острова, а на другой стороне планеты, за тринадцать тысяч километров от белых скал Дувра. Когда разразилась эта война, никто не верил, что Британия одержит победу. Как в самой стране, так и за ее пределами господствовало мнение, что Британия катится к краху. Американская либеральная газета The New York Times, всегда страдавшая англофобией, сообщала читателям: Британия «вероятно, будет и дальше становиться беднее». Сотрудник британского посольства в Париже докладывал в Форин офис, что остальные европейцы считают Британию «моделью, которой нельзя следовать, если хочешь избежать экономической катастрофы». «Надо только проехать по Западной Европе, чтобы понять, насколько бедны стали британцы в сравнении с соседями». Даже предшественник Маргарет Тэтчер на посту премьера, Джим Каллаган, откровенно признал, что если бы сейчас был молодым человеком, то эмигрировал бы.

Неудивительно, что депутат парламента от консерваторов Алан Кларк (возможно, читатель знаком с его книгой «Барбаросса» о советско-германском фронте Второй мировой войны), узнав, что Аргентина захватила принадлежавшие Британии Фолклендские острова, сказал своей супруге: «Все кончено. Мы ни на что не годная страна третьего мира».

Фолкленды в южной Атлантике, известные в Аргентине[24] как Мальвинские острова, более двухсот лет были яблоком раздора сначала между Британией и Испанией, а затем между Британией и Аргентиной. Советская военная энциклопедия излагала историю следующим образом: «Острова, принадлежавшие ранее Испании, отошли к Аргентине после достижения ею независимости (1816). В 1833 году они были захвачены англичанами. Вопрос об их принадлежности рассматривался на сессии Генеральной Ассамблеи ООН в 1965 году, на которой была принята резолюция, признающая наличие спора между Великобританией и Аргентиной о суверенитете Фолклендских (Мальвинских) островов. Переговоры безрезультатно велись в течение 8 лет. В 1973 году Великобритания в одностороннем порядке прервала их. В связи с ее отказом выполнить резолюцию ООН о деколонизации Фолклендских (Мальвинских) островов 2 апреля 1982 года Аргентина высадила на них десант в составе 11 тысяч человек и установила над ними полный контроль. Великобритания, стремясь отстоять свои интересы, встала на путь решения конфликта военной силой».

Добавим несколько фактов для полноты картины. Острова были открыты в 1600 году голландцами, а в 1690 году получили свое название от англичан, в честь виконта Фолкленда, тогдашнего морского министра Англии (до объединения с Шотландией оставалось еще семнадцать лет). Первыми поселенцами на этих необитаемых до той поры берегах стали, однако, французы, основавшие в 1764 году форт Сан-Луи на Восточном острове (архипелаг состоит из двух крупных островов и россыпи мелких). Через год британцы высадились на Западном острове, даже не зная, что по соседству обосновались их старинные конкуренты. Любопытно, что создатель первого толкового словаря английского языка, доктор Сэмюел Джонсон, узнав об этом, издал в Лондоне памфлет, в котором утверждал, что Британии не нужны эти пустынные острова, и морские пехотинцы, оказавшиеся на них, были согласны: «Я влачу существование в этой несчастной пустыне, перенося всяческие страдания во имя Бога». В 1767 году Франция уступила острова (которые французы назвали Мальвины по французскому порту Сан-Мало) своему союзнику, Испании. С развалом колониальной испанской империи в Латинской Америке Мальвины стали прибежищем пиратов, откуда их в 1832 году изгнал американский шлюп «Лексингтон». Соединенные Штаты по результатам этой акции заявили, что Фолклендские острова «свободны от всякого управления». Несмотря на то что правительство Аргентины настаивало на присвоении любых территорий, ранее принадлежавших Испании, Британия объявила острова своими и подкрепила заявление отправкой к берегам Фолклендов судов Королевского флота. До 1982 года острова отметились в истории только тем, что в начале Первой мировой войны британский флот недалеко от их берегов нанес поражение эскадре германских крейсеров под командованием адмирала графа фон Шпее. А в начале Второй мировой войны тоже в Южной Атлантике, но севернее броненосный крейсер, названный именем адмирала фон Шпее, проиграл сражение с британской эскадрой (бой у Ла-Платы 13 декабря 1939).

К 1982 году на островах проживало около 1 800 жителей, потомков британцев, поселившихся там в позапрошлом веке. Сами британцы пренебрежительно называли их «келпи» и считали «преимущественно пьяницами, бездельниками и отбросами». Один из депутатов-лейбористов охарактеризовал их как «рабов компании», намекая на то, что на островах было единственное предприятие, от которого зависела работа его жителей. Последние были заняты преимущественно в овцеводстве — помимо поселенцев, здесь проживало полмиллиона овец. Климат на островах умеренный с постоянными сильными ветрами. Ландшафт — мозаика из долин, скалистых холмов и торфяных болот. Столица, Порт-Стенли, может похвастать небольшим аэропортом, но в остальном не отличается от рыбацкой деревушки где-нибудь в Шотландии. Прочие населенные пункты — это просто овцеводческие поселки. Административно к Фолклендам также принадлежали Зависимые территории Фолклендских островов — Южная Георгия и Южные Сандвичевы острова на две тысячи километров дальше на восток в Южной Атлантике. Сейчас эти острова практически необитаемы, и на них действительно нет коренных жителей, но во время Фолклендской войны они были штаб-квартирой Британской антарктической службы и на них дислоцировались британские правительственные служащие, которые работали там вахтенным методом.

В послевоенное время население Фолклендов постоянно снижалось — многие возвращались в Британию. В правительственных кругах считали, что если число жителей упадет до полутора тысяч, это британское владение станет нежизнеспособным. Одно из основных местных промышленных предприятий, мясокомбинат на восточном побережье Западного острова, был заброшен. Но тот факт, что поселенцы считали себя британцами, очень сильно мешал Форин офису в улучшении отношений с 28 миллионами (на конец 1970-х годов) аргентинцев и — шире — с 250 миллионами латиноамериканцев.

В середине 1970-х годов в условиях политического кризиса и протестов левых сил, не брезговавших террором, Аргентину возглавили военные, решившие вернуть страну к «порядку». Аргентинская хунта (по-испански буквально «совет», но в других языках это слово давно стало синонимом военного правительства) начала Грязную войну с левыми силами. В ходе кампании государственного террора тысячи людей, которых подозревали в симпатиях к противникам режима, были арестованы, подвергнуты пыткам и тайно убиты. Нередко тела или еще живых людей сбрасывали с военных вертолетов в воды Атлантики за десятки километров от берега. Эти «исчезнувшие» стали позором аргентинских военных.

В декабре 1981 года в ходе очередной кадровой перетасовки у руля страны встал генерал Леопольдо Фортунато Галтиери Кастелли. Внук бедных иммигрантов из Италии (бабка из Генуи на севере Италии, а дед из Калабрии на юге страны), он родился в провинции Буэнос-Айрес и сделал быструю карьеру в армии. Командуя 2-м армейским корпусом, в 1976 году он стал одним из руководителей военного переворота, отстранившего от власти вдову бывшего аргентинского популистского диктатора Перона. Галтиери вошел в Высший военный совет (официальное название хунты), а в 1979 году встал во главе аргентинских вооруженных сил. Грязная война близилась к концу. Галтиери столкнулся с резким ухудшением экономической ситуации в стране (инфляция достигла сотен процентов, безработица неостановимо возрастала, а промышленное производство почти прекратилось) и усилением гражданского недовольства режимом военных. Выход из тупика Галтиери видел в акции, призванной вызвать рост патриотизма аргентинских граждан. Эта акция, военная экспедиция по захвату Фолклендских островов, позволяла ему также заручиться поддержкой командующего военным флотом Аргентины Хорхе Анайя[25] в ходе борьбы за высший пост в стране. К тому же аргентинской верхушке был необходим внешнеполитический успех, чтобы стереть память об унижении 1977 года, когда Международный суд ООН разрешил спор о трех островах в проливе Бигл между Чили и Аргентиной не в пользу последней.

Аргентина не подавала в Международный суд ООН иск по поводу Фолклендских островов. Но не обращалась туда и Британия из опасений, что может проиграть дело. Еще в 1946 году меморандум Форин офиса гласил, что захват островов Британией в 1833 году может расцениваться как неоправданная агрессия. Аргентина же декларировала, что британские поселенцы оказались на островах незаконно, а острова были и остаются частью Аргентины. В 1964 году она перенесла спор о суверенитете в ООН. Генеральная Ассамблея попросила стороны решить вопрос путем переговоров, при этом отметив, что Фолкленды являются реликтом колониализма, а ООН выступает за деколонизацию.

На переговорах Аргентина заявляла, что если острова будут ей возвращены, она будет учитывать интересы их жителей. Британская официальная позиция заключалась в том, что острова принадлежат их населению, которое выражало желание остаться под защитой Британии. Но неофициально британские дипломаты расценивали островитян и их предпочтения скорее как помеху прогрессу в переговорах, и с конца 1960-х годов искали путь к компромиссу в вопросе суверенитета. Фолкленды наряду с Гонконгом и Гибралтаром в воззрениях Форин офиса оставались постыдными очагами колониализма, от которых нужно с достоинством избавиться.

В 1975 году правительство Вильсона отправило на Фолкленды комиссию во главе с лордом Шеклтоном, сыном знаменитого исследователя Антарктики, в надежде, что тот рапортует о нежизнеспособности колонии и необходимости от нее избавиться. Но лорд Шеклтон написал нечто совершенно противоположное: при дополнительном инвестировании в инфраструктуру острова вполне могут оставаться британскими. Его рапорту не был дан ход.

На следующий год аргентинцы захватили три островка из группы Южных Сандвичевых. Британия высказала протест по закрытым каналам, но шум поднимать не стала, и аргентинцы оставались там еще шесть лет. Однако британское правительство, во главе которого тогда стоял Каллаган, опасаясь, что такой аргентинский демарш может быть прелюдией к аналогичным действиям в отношении Фолклендов, решило усилить военное присутствие в водах островов. На помощь судну ледовой разведки «Эндьюранс» была послана атомная подводная лодка и несколько фрегатов. В 1982 году Каллаган, желая уязвить Тэтчер, заявил, мол, этот акт предотвратил попытку вторжения, но нет ни одного доказательства, что вторжение предполагалось, или что, узнав об отправке британских судов к Фолклендам, Аргентина отказалась от таких планов.

Тем не менее аргентинские действия подтолкнули британских дипломатов на пути решения проблемы. Был предложен новый вариант, уступка островов Аргентине с последующей их арендой Британией сроком на 200 лет (а по их истечении проблема как-то сама рассосется, или, во всяком случае, отвечать за нее придется кому-то другому). Предполагалось пересматривать аренду каждые пять или десять лет на случай, если островитяне изменят мнение и таки захотят перейти под полный суверенитет Аргентины. В ходе переговоров срок аренды уменьшили до 99 лет. Но проблема заключалась в том, что трансфер суверенитета требовал ратификации парламента, а за него ни одно правительство не могло набрать голосов. И уж точно невозможно было протащить такое решение через парламент, пока Аргентиной правила военная хунта, убивавшая собственных граждан без суда. Против ратификации была решительно настроена и оппозиция в лице лейбористов, и правый фланг тори, сожалевший о недавнем предательстве белых родезийцев (режим Роберта Мугабе в Зимбабве начал проявлять несомненные признаки диктатуры), был резко против еще одного «слива своих».

Островитяне же продолжали заявлять посещавшим их британским чиновникам, что хотят не усиления, а ослабления связей с Аргентиной, и что оборона островов должна быть укреплена. Они имели на руках козырный туз в виде статьи 73 Устава Организации Объединенных Наций, гарантирующей им право на самоопределение. Их не прельщали даже обещания Аргентины выплатить каждой семье на островах по миллиону долларов, только бы они изменили мнение. Не поколебало их верности короне и то, что принятый правительством Тэтчер Закон о британском гражданстве 1981 года (крайне необходимый, так как до этого действовало законодательство 1948 года, декларировавшее единое гражданство для всех жителей Содружества) сделал различие между британскими гражданами и гражданами британских заморских владений. Жители островов получили именно это последнее, не дававшее права свободного переезда в Британию. В Аргентине восприняли такое развитие событий как намек.

В качестве второго намека аргентинцы восприняли решение о выводе патрульного ледокола «Эндьюранс» (его любовно называли «Красной сливой» за цвет бортов) из вод архипелага. На самом деле ограничение британского военного присутствия у островов было связано с сокращением военных расходов правительством Тэтчер. При этом в середине 1981 года британская разведка сообщала: если Аргентина решит, что переговоры об аренде не обеспечат ей мирную передачу Фолклендов, она вполне может пойти на силовое решение. Но британское правительство искало возможности сократить расходы. В бюджете министерства обороны урезать расходы на войска в составе сил НАТО, противостоящие гипотетической атаке СССР в Центральной Европе, не было никакой возможности, зато Южная Атлантика не казалась зоной кризиса, требовавшей непременного силового присутствия.

Это было ошибкой. В начале января 1982 года штаб военно-морских сил Аргентины начал планировать операцию силового захвата Фолклендского архипелага. В верхах считали, что США их поддержат, так как ценят роль Аргентины в борьбе с коммунистической опасностью в Южной Америке. Вероятность, что Британия, находящаяся на другой стороне земного шара, сможет как-то противостоять аргентинскому удару, флотские штабисты расценили как нулевые. А когда на островах разместятся аргентинские военные, Британия будет поставлена перед фактом. На маловероятность британского силового ответа указывали планы правительства Тэтчер продать имевшиеся в составе Королевского флота авианосцы. Не исключено, что аргентинские мачо в погонах решили, что правительство, во главе которого стоит женщина, не склонно к силовым действиям. Они не слишком хорошо анализировали британскую прессу.

Операция первоначально планировалась на конец 1982 года, но события ее ускорили. 19 марта 1982 года торговец металлоломом Константино Давидофф вместе с сорока такими же торговцами, марширующими в ногу, высадились на острове Южная Георгия за почти полторы тысячи километров к востоку от Фолклендов, якобы чтобы исполнить давний контракт по демонтажу заброшенной китобойной станции. Британское посольство в аргентинской столице, Буэнос-Айресе, дало «добро», но сеньор Давидофф отказался сотрудничать с властями Южной Георгии, заявив, что не признает здесь британского суверенитета. В подтверждение этого его команда подняла над островом флаг Аргентины. 23 марта сеньор Давидофф отплыл из Южной Георгии, оставив на острове небольшую команду. Форин офис отдал приказ «Эндьюранс» арестовать нарушителей, и ледокол отошел к острову, но на его перехват были направлены три аргентинских фрегата. Британская разведка доложила в Лондон, что аргентинский авианосец и несколько подводных лодок вышли в море, а батальон морской пехоты погрузился на транспорты и движется в направлении Порт-Стенли. Премьер-министру представили это как «всего лишь бряцание оружием», и что никакого вторжения не будет, в частности основываясь на мнении посольства в Буэнос-Айресе: «Нынешняя команда слишком умна, чтобы сделать какую-нибудь глупость».

Тем не менее 26 марта 1982 года хунта отдала приказ начать силовую операцию. 31 марта 1982 года британское правительство получило информацию, что аргентинские военные корабли направляются к островам и вторжение неизбежно. Маргарет Тэтчер в воспоминаниях так писала о совещании по этому поводу: «Это было ужасно и абсолютно недопустимо. Это были наши люди и наши острова. Я тотчас же сказала: “Если острова будут захвачены, мы должны отбить их”». На совещании был сделан следующий вывод: возможности воспрепятствовать вторжению нет. Однако адмирал сэр Генри Лич (которого даже не пригласили на совещание, но он все равно туда прибыл в полном парадном мундире), первый морской лорд и начальник военно-морского штаба[26], заявил, что флот может подготовить «отряд отбития» в течение двух дней. Голос адмирала Лича был, пожалуй, единственным оптимистическим — все прочие в окружении премьер-министра призывали к осторожности: конечно, смолчать перед лицом наглой агрессии — это позор, но еще более ужасно начать войну и потерпеть поражение. Канцлер Джеффри Хау сказал, что эскадра у Фолклендских берегов «произведет впечатление, что мы способны отвоевать острова. Нам надо произвести противоположное впечатление».

Премьер-министр и лорд Каррингтон обратились в Вашингтон с просьбой обуздать Галтиери. Президент США Рональд Рейган, с которым у Маргарет установились хорошие дружеские отношения, провел пятьдесят минут на проводе с генералом Галтиери, пытаясь убедить его остановить вторжение, но вмешательство Вашингтона оказалось бесполезным. Рейган поручил государственному секретарю (министру иностранных дел) Александру Хейгу помочь обеим сторонам прийти к соглашению. Надо сказать, что еще до начала операции американцы сообщили аргентинскому министру иностранных дел, что в случае конфликта Аргентины с Британией они поддержат последнюю, но тот не передал этот сигнал своему руководству.

Тэтчер поручила адмиралу Личу сформировать отряд сил особого назначения. В это военно-морское соединение были включены два авианосца, «Инвинсибл» (к счастью, непроданный, несмотря на планы правительства) и «Гермес», четыре атомные подводные лодки, несколько эсминцев, фрегатов, десантных кораблей, танкеры, другие вспомогательные суда, часть из которых была реквизирована у торгового флота — всего в итоге 127 единиц. Надо сказать, что перенос вторжения на начало апреля сослужил аргентинцам плохую службу еще и потому, что значительная часть Королевского флота была стянута для учений в Гибралтаре, и не потребовалось недель для переброски судов со всего мира, а запланированные сокращения флота еще не вступили в силу. Ядром сил особого назначения стали две тысячи королевских морских пехотинцев, а для доставки к островам подкрепления были реквизированы два пассажирских лайнера, «Канберра» и «Куин Элизабет ІІ», с которых быстро убрали канделябры и прочие детали и предметы роскоши.

Аргентинские войска высадились на Фолклендских островах 2 апреля 1982 года и быстро установили контроль над Порт-Стенли. Они получили приказ не допустить потерь среди защищавшего город маленького (несколько десятков человек) контингента британской морской пехоты, и аргентинцы выполнили приказ, хотя сами понесли потери. Британский губернатор Рекс Хант после нескольких часов перестрелки приказал прекратить сопротивление ввиду полного и подавляющего превосходства противника. Аргентинский генерал с обидой отметил в адрес губернатора Ханта, который отказался подать захватчику руку: «Это очень не по-джентльменски!» Хант ответил: «Думаю, очень нецивилизованно — вторгаться на британскую территорию! Вы находитесь здесь незаконно». Фотографии пленных морских пехотинцев, лежащих в ряд на асфальте лицом вниз под дулами автоматов, вызвали в Британии крайнее возмущение. Позже Маргарет вспоминала, что момент, когда военный министр сообщил ей о захвате острова, был худшим в ее жизни.

На следующий день аргентинцы захватили Южную Георгию и Южные Сандвичевы острова. Однако двадцать два защитника Южной Георгии в бою против многократно превосходящих сил смогли серьезно повредить аргентинский фрегат.

К концу апреля Аргентина разместила на Фолклендах десятитысячный гарнизон. Впрочем, большинство его бойцов составляли плохо обученные солдаты срочной службы.

В тот же день британский парламент собрался на внеочередное заседание. В 1982 году 3 апреля выпало на субботу — впервые после Суэцкого кризиса 1956 года парламент собрался на заседание в выходной. В палате общин премьер-министра встретил оглушительный ропот возмущения, как в адрес аргентинского агрессора, так и в адрес правительства, прохлопавшего эту опасность. Новый лидер лейбористов Майкл Фут заявил: «Вопрос в людях, которые желают быть связанными с этой страной, и которые выстроили свои жизни на этой связи. Их предали. Ответственность за это предательство лежит на правительстве. Правительство должно доказать действием — не словами — что их нельзя в этом обвинить». Но когда Тэтчер заклеймила «эту неспровоцированную агрессию» и пообещала «сделать все, что мы можем», чтобы защитить британских подданных на Фолклендских островах, ее слова были встречены многоголосием: «Слушайте, слушайте!», традиционным выражением одобрения. Единственной представленной в парламенте партией, проголосовавшей против отправки экспедиционных сил на Фолкленды, были уэльские националисты.

В тот же день представитель Британии в ООН сэр Энтони Парсонс на заседании Совета Безопасности поставил вопрос о захвате островов. Совет Безопасности проголосовал за Резолюцию 502, объявившую Аргентину агрессором, и потребовал от нее немедленного вывода войск. Аргентина резолюцию отвергла, но выразила готовность вступить в переговоры. Британия, в свою очередь, заявила, что отказывается вести переговоры, пока аргентинские солдаты находятся на Фолклендских островах.

Довольно часто можно встретить мнение, что британцы не имели ни малейшего представления о том, что это за Фолкленды и где они вообще находятся. Надо сказать, что в 1950 году, когда британская колониальная империя вполне еще существовала, пусть уже и без Индии, был проведен опрос: «Можете ли вы назвать одну британскую колонию?» Половина опрошенных не смогли назвать ни одной, а один человек ответил «Линкольншир» (по странной иронии — родина Маргарет Тэтчер). Этот момент отражен и в уже упоминавшемся «Тайном дневнике Адриана Моула»:

«Суббота, 3 апреля

8.00. Британия в состоянии войны с Аргентиной!!! Об этом только что сообщили по Радио-4. Я жутко разволновался. То мне кажется, что война — это ужасно, то — что это дико здорово.

10.00. Разбудил отца, чтобы сказать ему, что Аргентина вторглась на Фолклендские острова. Он пулей вылетел из кровати, потому что подумал, что Фолкленды лежат у берегов Шотландии. Когда я объяснил, что до них восемь тысяч миль, он опять завалился в постель и натянул одеяло на голову».

Но вскоре вся страна была в курсе, куда именно отправляются воевать «наши парни». Правительство фактически не имело иного выхода. Как сказал позже тогдашний министр энергетики Найджел Лоусон, «общественное мнение не считало их далекими островами» с намеком на известное высказывание предвоенного премьер-министра Невилла Чемберлена о Чехословакии, которой угрожала нацистская агрессия: «далекая страна, о которой мы ничего не знаем».

Среди солдат, матросов и летчиков британского контингента был двадцатидвухлетний, тогда второй в очереди за британской короной (сейчас, если кому интересно, восьмой) принц Эндрю, пилот вертолета авианосца «Инвинсибл». Это только отчасти был пиар-ход — королевская семья всегда искренне стремилась показать, что переживает все испытания вместе со своим народом.

Первый политический эффект был для правительства катастрофическим: государственный секретарь Форин офиса лорд Каррингтон и два министра более низкого ранга были вынуждены уйти в отставку на том основании, что они неправильно истолковали намерения Аргентины. Следует отметить, что в ходе проведенного позже официального расследования о причинах войны был сделан вывод, что правительству нечего поставить в вину. Это не была совсем уж отговорка (в целом отчет был достаточно критичен по отношению к действиям правительства): как уже говорилось, аргентинское вторжение планировалось на конец года (когда в Южном полушарии лето), перенос даты на начало апреля был сделан под влиянием событий вокруг Южной Георгии.

Британцы считали иначе. В опросе, проведенном вскоре после вторжения, только 12 % заявили, что правительство не виновато, 58 % считали, что виновато очень, а 22 % — что виновато отчасти. Более трети опрошенных (36 %) считали, что виновата лично премьер-министр, и 34 % — что Маргарет Тэтчер должна подать в отставку. Через месяц после захвата островов аргентинцами, но до прибытия туда британских экспедиционных сил, шесть из десяти опрошенных заявили: они против того, чтобы за Фолкленды гибли британские солдаты; две трети заявили, что против гибели мирных жителей на Фолклендах. Только 24 % опрошенных сообщили, что политика страны в отношении Фолклендов должна определяться желаниями островитян; 72 % считали, что кризис должен решаться исходя из интересов Британии в целом.

До сих пор Маргарет относительно мало занималась иностранными делами. В разрешении проблемы в Родезии она доверилась авторитету лорда Каррингтона. После отставки последнего ей пришлось вплотную взяться за эту область ответственности (которую многие считают более важной, чем управление денежной массой или процентной ставкой). Оказалось, что свойственные ее характеру целеустремленность, упорство и смелость, проявленные во внутренних делах, стали еще более ценными в условиях военного конфликта.

Весь собственный военный опыт Маргарет относился к годам ее детства и к жизни тыла. Предыдущая политическая карьера не готовила ее к роли «воительницы», несмотря на все обзывалки «Красной звезды». И Тэтчер вызвала к себе постоянного секретаря министерства обороны (то есть руководителя аппарата министерства; должность постоянного секретаря можно приравнять к армейскому военному званию генерала, она соответствует генерал-полковнику ВСУ) сэра Фрэнка Купера, во время Второй мировой летавшего на «спитфайрах». Позже сэр Фрэнк вспоминал, что премьер-министр пригласила его на верхний этаж в личную гостиную, налила джину в бокалы и спросила: «Так как вообще надо вести войну?»

Купер дал ей очень толковый совет: надо назначить достаточно узкий военный кабинет, обеспечить его частые и регулярные встречи и не позволить бюрократам вмешиваться (последний совет был особо ценен от человека, стоящего очень высоко в бюрократической иерархии). Маргарет решила, что в ее военный кабинет войдут министр обороны Джон Нотт, сменивший лорда Каррингтона на посту секретаря Форин офиса Фрэнсис Пим, председатель Консервативной партии Сесил Паркинсон (не в последнюю очередь из-за его умения гладко выступать по телевизору) и получивший должность вице-премьера Вилли Уайтлоу, в свое время командовавший танками в Нормандии. С военным кабинетом тесно сотрудничал сэр Фрэнк Купер, адмирал сэр Теренс Левин как глава штаба обороны, сэр Энтони Парсонс, постоянный представитель Соединенного Королевства при ООН, и сэр Николас Хендерсон, посол в Вашингтоне. Успех Парсонса в проталкивании Резолюции 502 предоставил правительству Тэтчер прикрытие со стороны международного права для силового ответа Аргентине.

Военный кабинет собирался каждый будний день в полдесятого утра на Даунинг-стрит, 10, и в выходные в десять утра в загородной официальной резиденции премьер-министра Британии, поместье Чекерс. Премьер-министр скрупулезно передавала большому кабинету решения военного кабинета и очень подробно информировала парламент о ситуации.

Маргарет Тэтчер прилагала все усилия, чтобы поддерживать хорошие отношения с военными, причем не только с высшим командованием, которому доверяла и которое в ответ с восхищением отнеслось к ее решимости, но и с рядовым составом. Она говорила о них «наши мальчики», те называли ее «Мэгги», понимая, что в ней они обрели лидера, осознающего, чем солдаты рискуют ради своей страны. Маргарет со слезами встречала новости о каждой потере и лично писала письма соболезнования семьям погибших.

Тогдашний Генеральный секретарь ООН Хавьер Перес де Куэльяр, занявший пост в январе 1982 года, вспоминал, как Тэтчер в телефонном разговоре с ним твердила, чтобы «ее мальчиков не убили». «Я чувствовал, что со мной говорила женщина и мать, совершенно иная фигура, чем жесткий, казалось бы, воинственный лидер британского правительства. После этого телефонного разговора я был убежден, что Маргарет Тэтчер вовсе не стремилась к войне, несмотря на то, что писали газеты».

Но генерал Галтиери тоже не мог отступить, когда после известия о «воссоединении» в центре Буэнос-Айреса, на Пласа-де-Майо, собрались многотысячные толпы, скандировавшие «Ар-ген-ти-на! Ар-ген-ти-на!» Он ответил посланцу Рейгана Хейгу, что не продержится и недели, если выведет войска с островов. Галтиери не ожидал такой реакции от Британии. В Лондоне Тэтчер заявила Хейгу, что потворство Галтиери станет повторением политики умиротворения нацизма перед Второй мировой.

Как и обещал адмирал Лич, через три дня после аргентинской агрессии, 5 апреля 1982 года, британские экспедиционные силы покинули Портсмут. Галтиери через Хейга заявил, что он готов к переговорам, если британская эскадра остановится. Тэтчер ответила: «Никто не верит грабителю, который попытался украсть принадлежащее тебе. Нет, ни в коем случае. Флот продолжит поход». Она соглашалась на переговоры, которые включали бы также и возможность изменения статуса островов, но лишь при условии немедленного вывода оккупационных сил. В парламенте она заявила: «Этот кризис начался с аргентинского вторжения, и положить ему конец должна аргентинская эвакуация». Тэтчер очень осторожно выбирала слова: «Цель этого правительства — добиться, чтобы острова, свободные от оккупации, как можно быстрее были возвращены под британское управление». Она не сказала «под британский суверенитет», давая понять аргентинцам, что готова договариваться, но без аргентинских солдат на Фолклендах.

В правительстве Рейгана имелись различные мнения относительно стороны конфликта, которую следует поддержать Америке. Государственный секретарь Хейг несколько недель мотался между Буэнос-Айресом и Лондоном, пытаясь достичь компромисса между сторонами. Постоянный представитель США при ООН Джин Киркпатрик считала, что Америка должна предпочесть хорошие отношения с Латинской Америкой поддержке Британии. Однако секретарь обороны Каспар Уайнбергер сразу же занял пробританскую позицию. Он предложил скрытую поддержку британским экспедиционным силам вплоть до использования для дозаправки американской базы на острове Вознесения в Атлантике, срочных поставок ракет «воздух-воздух» Sidewinder, а также беспрецедентный доступ к американским разведывательным данным (в частности британцам были переданы характеристики закупленных в США Аргентиной истребителей-бомбардировщиков Skyhawk). Однако сам президент упорно отказывался открыто встать на сторону Британии, хотя и понимал, если Тэтчер проиграет, то США потеряет наиболее преданного из союзников в Европе. Но слишком уж сильно было давление со стороны латиноамериканских государств. Они поддержали Аргентину, так как считали Фолкленды реликтом колониализма, а Америка нуждалась в их помощи против коммунистической экспансии в Западном полушарии.

Шесть недель, понадобившиеся экспедиционным силам, чтобы достичь архипелага, давали, казалось бы, достаточно времени для достижения соглашения. Однако аргентинцы отвергали один за одним проекты мирного урегулирования. Один из них подготовила Организация американских государств, и он предусматривал временную совместную администрацию островов на время переговоров об их окончательном статусе. Другой проект был подготовлен американцами, и фактически он заключался в завуалированной передаче суверенитета над островами Аргентине. Министр иностранных дел Пим рекомендовал Тэтчер согласиться с этим предложением, по его мнению, то была та цена, которую стоило заплатить во избежание войны (во Вторую мировую Пим получил орден Военного Креста, возможно, поэтому энтузиазма по поводу новой войны не испытывал). Тэтчер ответила, что подаст в отставку, если военный кабинет согласится с этим предложением. Ситуацию спасло решение сначала получить согласие аргентинцев. Те ожидаемо отвергли предложение, поставив условие, что прежде вывода войск над островами должен быть признан аргентинский суверенитет.

Чем меньше оставалось времени до столкновения, тем сильнее паниковали противники Маргарет Тэтчер в парламенте. Недавно уволенный из правительства Иэн Гилмор говорил: «Мы совершаем огромную ошибку — в сравнении с ней Суэц будет выглядеть здравым смыслом». Многие тори тревожно блеяли: «Мы поддержали отправку флота только как инструмент переговоров. Если они (аргентинцы) не идут на переговоры, надо отступить»; «Мы все коллективно сошли с ума»; «Она (Тэтчер) взбесилась и должна уйти». В своем дневнике ранее упомянутый Алан Кларк записал: «Только в такие минуты можно заметить упорную ненависть определенных фигур истеблишмента к премьер-министру. Они выступают против политики правительства, в чем бы она ни заключалась. Они бы выступили против бесплатных кампари с содой для среднего класса, если бы считали, что леди сторонница такой политики. Они понимали, если каким-то чудом экспедиция станет успешной, леди навеки станет национальным героем, а им это отвратительно. Поэтому, невзирая на интересы страны, они были твердо настроены, чтобы экспедиция потерпела неудачу. Чем больше позор поражения, тем вернее будет падение правительства леди».

Что же до самой «леди», то когда ее спросили в интервью, подаст ли она в отставку, если экспедиция провалится, она ответила: «Я не говорю о неудаче. Вы помните, что однажды сказала королева Виктория? “Неудача — такой возможности не существует”».

Уже 12 апреля британский министр обороны Джон Нотт заявил, что начиная с 28 апреля 1982 года любое аргентинское судно, которое окажется в радиусе 200 миль от Фолклендских островов, будет сочтено агрессором и потоплено. «Мы выстрелим первыми», — сказал Нотт. Для установления блокады к Фолклендам были отправлены три атомные подводные лодки.

За три дня до заявленного дедлайна, 25 апреля 1982 года, британские коммандос и подразделения специального назначения Королевского флота (СБС) и армии (САС) заняли два поселка на Южной Георгии, взяв в плен 156 аргентинцев. За день до этого британский вертолет обстрелял, повредил и посадил на мель у острова аргентинскую подводную лодку «Санта-Фе». Это была важная моральная победа, к счастью, обошедшаяся без жертв. Интересный штрих к тому, что представляла собой аргентинская хунта: подписавший сдачу аргентинского гарнизона капитан Астис разыскивался судебными властями Франции и Швеции по обвинению в убийстве несовершеннолетней девочки и троих монашек. Именно тогда Маргарет Тэтчер зачитала под камеры рапорт командующего операцией: «Имею удовольствие сообщить Ее Величеству, что флаг Королевского флота развевается вместе с Юнион Джеком (неформальное название британского флага) над Южной Георгией — Боже, храни королеву» (надо сказать, что это сообщение было послано до того, как сдался основной аргентинский гарнизон). И продолжила: «Просто порадуйтесь и поздравьте наши экспедиционные силы и морскую пехоту». Однако недоброжелатели вписали в национальную память, что Тэтчер восклицала «Возрадуйтесь! Возрадуйтесь!», прославляя таким образом бойню невинных.

Если бы в тот момент аргентинцы согласились на переговоры на имевшихся условиях, в британском правительстве, как уже говорилось, мог бы произойти раскол. Но хунта упорствовала, и у Британии не оставалось иного выхода.

Экспедиционными силами руководил контр-адмирал Джон «Сэнди» Вудворд — у Гибралтара ему довелось координировать учения флота, который пришлось срочно преобразовывать в эскадру по отвоеванию островов. В послужном списке адмирала было командование подводными лодками и эсминцем «Шеффилд», которому вскоре предстояло получить мировую известность в водах южной Атлантики. В состав экспедиционных сил входили три бригады коммандос из трех батальонов морской пехоты, усиленные двумя батальонами парашютистов. Это были элитные солдаты, закаленные интенсивными тренировками и знаменитые своей выносливостью и агрессивностью. Бригада располагала собственной легкой артиллерией, саперным дивизионом и транспортом, а также собственными вертолетами. Авиаподдержку обеспечивали 22 самолета вертикального взлета Harrier на борту флагманского авианосца «Гермес» и нового авианосца «Инвинсибл». Общее руководство операцией, получившей кодовое наименование «Corporate», осуществлял главнокомандующий Королевским флотом адмирал Джон Филдхауз, ранее служивший капитаном нескольких подводных лодок, затем командовавший эскадрой британских подводных лодок сил ядерного сдерживания, а позже возглавлявший постоянную группировку военно-морских сил НАТО в Атлантическом океане.

Через месяц после первого эшелона, 12 мая 1982 года, на лайнере «Куин Элизабет ІІ» к островам отплыл второй эшелон, 5-я пехотная бригада, в которую вошли три пехотных батальона: шотландских гвардейцев, уэльских гвардейцев и гуркхов. К этому моменту боевые действия уже начались, жертвы исчислялись сотнями.

Реактивные британские бомбардировщики Vulcan 1 мая 1982 года нанесли бомбовый удар по аэропорту в Порт-Стэнли. Лишь одна бомба попала на взлетную полосу, но аргентинцам было показано, что британская авиация имеет достаточно «длинные руки». Кроме «вулканов», в атаке приняли участие двенадцать «харриеров» и вертолеты Sea King из эскадры адмирала Вудворда, нанесшие удары по наземным целям на островах. Им на перехват с континента вылетели 56 аргентинских самолетов, но противника найти не смогли. Три аргентинца заметили британские корабли, но сброшенные бомбы ушли мимо цели. Прикрывавший авианосцы «харриер» ракетой класса «воздух-воздух» сбил один из аргентинских «миражей», открыв счет в воздушной войне над островами.

На следующий день произошло событие, до сих пор вызывающее наибольшие споры. Для полного понимания ситуации необходимо знать ряд подробностей. Аргентинский флот, перед которым стояла задача не допустить британскую эскадру к Фолклендам, в этот день приблизился к эскадре адмирала Вудворда на расстояние 150 морских миль. Он состоял из двух боевых групп. В первую входил авианосец «25 мая» (бывший авианосец Королевского флота «Венерабл») и два эсминца, флагманом второй, маневрировавшей к юго-западу от Фолклендов, был старый американский крейсер «Финикс», теперь носивший имя «Генерал Бельграно», в сопровождении еще двух эсминцев. Наконец, отряд из трех фрегатов находился к северо-востоку от архипелага. На палубе авианосца уже стояли готовые к запуску самолеты, ожидавшие лишь команды аргентинского адмирала Аллары. Но Аллара внезапно отдал совершенно неожиданный приказ — разворачиваться и идти в аргентинские территориальные воды. В море осталась только подводная лодка «Сан Луис». В воды Аргентины вернулись все суда, за исключением крейсера «Генерал Бельграно».

Еще 30 апреля 1982 года британская атомная лодка «Конкерор» обнаружила крейсер в океане. Адмирал Вудворд справедливо расценил, что крейсер с приданными ему эсминцами представляет серьезную угрозу для его авианосцев, приближающихся к Фолклендам с востока, и передал британскому командованию просьбу, чтобы «Генерал Бельграно» был выведен из игры. Вудворд предпочел бы, чтобы торпедирован был аргентинский авианосец, но британские силы не смогли обнаружить «25 мая». Несмотря на то что крейсер был за пределами двухсотмильной зоны блокады, установленной в начале апреля, британское командование решило, что Статья 51 Устава ООН (о праве государства на самооборону) дает необходимое в международном праве обоснование для такой атаки. Комитет начальников штабов одобрил решение нанести удар по крейсеру, и это решение было одобрено военным кабинетом. «Конкерор» выпустил три торпеды по крейсеру, из которых две достигли цели. «Генерал Бельграно» затонул через час, унеся на дно Атлантики 323 аргентинских моряка.

На следующий день британская газета The Sun вышла с фотографией тонущего крейсера и заголовком «Gotcha!» («Попался!») — эта первая полоса, пожалуй, до сих пор если не самая знаменитая в истории таблоида, то совершенно точно в первой пятерке или даже тройке. Аргентинское печатное издание Tal Cual («Как оно есть») ответило на первой полосе, несомненно, самой знаменитой в мире первой полосе латиноамериканской газеты. На ней красовался огромный портрет Маргарет Тэтчер, горделиво смотрящей куда-то вдаль с прифотошопленной черной пиратской повязкой наискось через правый глаз, со словами: «Пиратка, ведьма, убийца — виновна!» (что естественным образом сочеталось с лозунгом вверху полосы: «Ты можешь помочь выиграть войну»).

До сих пор в Аргентине считают, что затопление крейсера «Генерал Бельграно» было военным преступлением. В 2013 году, когда пришло известие о кончине Тэтчер, аргентинский журналист заявил по радио: «Она убила сотни невинных. Мы не позволим и слезинке упасть по этой женщине». Другой сказал: «Для нее приказать потопить корабль за пределами блокадной зоны — ну, я не знаю, попадет ли она в ад или в рай, так как не уверен, человек ли она вообще».

Можно жалеть 323 невинных военных моряка (или 368 — встречается и такая оценка), но то, что на дне Южной Атлантики вместе с ними оказались двенадцать невинных 152-миллиметровых орудий и восемь столь же невинных 127-миллиметровых орудий, четыре 47-миллиметровые зенитные установки и четыре палубных самолета, не огорчило британских моряков. С военной точки зрения это был блестящий ход — аргентинский флот убрался на базы и сидел там всю войну, не смея и носа высунуть в море. Но этим приказом Тэтчер подставилась под шквал критики со стороны как международной общественности, так и внутренних противников ее правительства. Официальные коммюнике только раздразнили критиков, по древней военной традиции не сообщая всю правду, только правду и ничего, кроме правды — дело обычное во время войны. В частности, официально сообщалось, что крейсер несколько раз менял курс, хотя он сделал это единожды, повернув в сторону континента.

В телевизионном интервью с асом политической тележурналистики Дэвидом Фростом Маргарет Тэтчер, отвечая на вопросы о крейсере, сначала заявила, что не отслеживает каждый документ в министерстве обороны и не разглядывает на картах, где какой находится корабль. Затем она сообщила, что «Генерал Бельграно» был потоплен, так как представлял угрозу для британского флота. Когда Дэвид Фрост попытался ее на этом прижать, Маргарет сама перешла в наступление. «Минутку, — сказала она, с горящими глазами наклонившись в сторону телеведущего, — этот корабль был опасен для наших мальчиков. Вот почему его потопили. Я знаю, что потопить его было абсолютно правильно. И я бы сделала — то же самое — снова!»

Через два дня счет в «матче» Британия — Аргентина стал 1:1. Британский флот, ставший на якорь у островов, мог не опасаться вражеского флота, но у Аргентины оставались сильные военно-воздушные силы, двести достаточно современных реактивных самолетов американского и французского производства: Mirage II, Dagger, Skyhawk и Super Étendard. Им приходилось базироваться на южноамериканском континенте и работать на пределе дальности, но они доставили экспедиционным силам серьезные неприятности. Двадцать два британских «харриера» не были опробованы в боевых условиях реальных военных столкновений, и было далеко не очевидно, насколько эти весьма необычные самолеты способны противостоять надежным и испытанным моделям. Особую опасность для британских судов представляли управляемые ракеты «воздух-земля» АМ-39 Exocet французского производства. Дальность их действия достигала 70 км, эти ракеты с трудом ловили британские радары ПВО.

4 мая 1982 года аргентинский штурмовик Super Étendard вылетел с авиабазы Рио-Гранде и с расстояния 36 км от британских кораблей выпустил АМ-39 Exocet по эсминцу «Шеффилд». Возникший пожар вызвал взрыв на борту, корабль затонул. Двадцать членов экипажа погибло, еще двадцать четыре были ранены. Пожар выявил дефекты конструкции, обнаружившиеся и на других кораблях, — слишком много элементов из горючих материалов делали суда уязвимыми.

После первых крупных потерь с обеих сторон мировое сообщество стало оказывать давление на противоборствующие страны, призывая их принять так называемый Перуанский мирный план, неблагоприятный для Британии. 5 мая 1982 года президент Рейган написал письмо Тэтчер, в котором советовал принять этот план, и премьер была вынуждена созвать заседание полного состава кабинета.

Официальные протоколы зафиксировали коллективное мнение о том, что принятие плана необходимо ради соблюдения внешних приличий: «Если будут считать, что Британия его отвергает, международное сообщество подвергнет нас еще более жесткой критике».

После этого заседания Маргарет Тэтчер написала ответное письмо американскому президенту: «Я пишу вам лично, потому что считаю, что вы единственный, кто поймет значение того, что я говорю». Она подчеркнула, что всегда пыталась «оставаться верной Соединенным Штатам» и что дружба между двумя странами «очень важна для будущего свободного мира», тогда как Аргентина нарушает основные принципы свободы и демократии. Тэтчер опасалась, что предложенный план поставит под угрозу «демократию и свободу для фолклендцев». Тем не менее она согласилась с предложениями, не настаивая на праве островитян на самоопределении и предполагая, что будущая временная администрация, по крайней мере, проконсультируется с местными представителями. Фактически это была капитуляция, но Тэтчер спасло то, что аргентинская хунта вновь отвергла мирные предложения.

16 мая Британия сделала свое последнее предложение Аргентине, во многом на основе Перуанского плана. Британская сторона делала очень серьезные уступки. Эти уступки шли гораздо дальше довоенной британской позиции на переговорах о судьбе островов. Однако аргентинцы восприняли предложение как ультиматум и отвергли его. Это было седьмое мирное предложение, отвергнутое хунтой. Пришло время «последнего довода королей».

И тут произошел эпизод, когда Маргарет Тэтчер чуть не совершила большую ошибку. Пришло сообщение, что установлен контакт с аргентинским авианосцем «25 мая» и есть возможность его потопить. Авианосец представлял потенциальную угрозу британской эскадре и был законной военной целью. Проблема была в том, что он находился в аргентинских территориальных водах. Премьер-министр высказалась за нанесение удара. Однако ее министр обороны настоял на своем. Позже Джон Нотт вспоминал: «У нас был ужасный спор. Я сказал, что мы все равно отобьем острова в течение месяца в любом случае. Если мы потопим “25 мая” в его территориальных водах, это вызовет международное возмущение и обратит всю Южную Америку против нас. В итоге мне удалось убедить военный кабинет. Это была наша единственная крупная размолвка».

С высадки британской 3-й бригады коммандос в бухте Сан-Карлос на западном побережье Восточного острова, произошедшей 21 мая 1982 года, началась сухопутная фаза войны. К вечеру этого дня на берегу находились три тысячи британских солдат. Аргентинский губернатор островов генерал Марио Бенджамин Менендес, располагавший двумя пехотными бригадами, решил не противодействовать и разместил своих солдат на статических оборонительных рубежах вокруг Порт-Стенли. Однако он попросил командование интенсифицировать воздушные налеты на британский флот. Аргентинские пилоты приступили к атакам с большим упорством. Был потоплен британский эсминец «Ардент», три других судна получили повреждения. Аргентинская авиация заплатила за этот успех пятнадцатью сбитыми самолетами. В течение последующих шести дней аргентинские пилоты[27] поразили еще семь кораблей. Наиболее тяжелым ударом для британцев оказалась утрата транспорта «Атлантик Конвейор» 25 мая 1982 года, погибло двенадцать моряков. К этому моменту «харриеры», зенитные установки кораблей и артиллерия коммандос сбили еще 36 самолетов. Высадились еще две тысячи солдат, были выгружены пять тысяч тонн боеприпасов и продовольствия. Вместе с «Атлантик Конвейор» были потеряны тяжелые транспортные вертолеты Chinook (успели выгрузить только один, прежде чем аргентинский «экзосет» врезался в борт судна). «Чинуки» предназначались для переброски войска на 50 км на восток, к столице Фолклендов. Вместо этого британским томми, как и их отцам, дедам, прадедам и прочим предкам, пришлось шагать к цели на своих двоих.

Всего за время боев аргентинская авиация потеряла 109 самолетов, более половины имеющихся бортов, но накала атак не снижала. 1 июня 1982 года началась высадка подкрепления, 5-й бригады, в бухте Сан-Карлос. Гвардейцы понесли серьезные потери, когда 8 июня 1982 года аргентинские бомбы поразили вспомогательные суда «Сэр Галахад» и «Сэр Тристрам».

Видя, что британский десант успешно закрепился на Фолклендах, оживился Советский Союз. С начала конфликта советские медиа с симпатией освещали позиции аргентинского военного режима, уничтожавшего коммунистов и прочих левых. Советская военная энциклопедия так описывает события: «Действия Великобритании по захвату Фолклендских (Мальвинских) островов были осуждены Советским правительством в Заявлении 24 мая 1982 года. Их осудило и большинство стран Латинской Америки (Бразилия, Панама, Перу, Никарагуа, Куба, Венесуэла и др.)». Не прислушиваясь к мнению Кремля, 27 мая 1982 года британские коммандос начали марш на восток. Автор хорошо помнит скопированную от руки из Большой советской энциклопедии карту островов на стене своей комнаты в киевской квартире. Зеленым фломастером (почему-то на советских картах Британию и ее владения обозначали разнообразными оттенками зеленого) он отмечал продвижение британских войск. Один батальон парашютистов на правом (южном) фланге наступления после упорного сражения 28 мая выбил аргентинцев из поселка Дарвин, а на следующий день в жестоком и упорном бою против хорошо закрепившихся превосходящих сил противника взял штурмом поселок Гус-Грин. Командир батальона погиб в бою вместе с шестнадцатью парашютистами. Он был посмертно награжден Крестом Виктории, высшей британской наградой за отвагу, проявленную перед лицом противника. Аргентинцы потеряли 250 человек убитыми и тысячу пленными. Поскольку гарнизоны Дарвина и Гус-Грина генерал Менендес недавно усилил свежими войсками, этот британский успех сильно ударил по моральному духу защитников Порт-Стенли.

Президент Рейган попытался еще раз призвать стороны к согласию. В телефонном звонке Маргарет Тэтчер он выразил мнение, что пора остановить драку. Она, отметил Рейган, отстояла честь Британии, добилась достаточного военного успеха, он даже напомнил Тэтчер слова ее героя, Уинстона Черчилля, о «великодушии в победе». Но Тэтчер была непреклонна. Как она потом написала в воспоминаниях, было бы ошибкой «выхватить дипломатическое поражение из клыков военной победы», иронически коверкая английскую поговорку о «победе, выхваченной из клыков поражения».

В итоге Рейган открыто поддержал Британию и Тэтчер. Во время визита в Лондон 8 июня 1982 года, когда в Южной Атлантике гремели бои, он приветствовал «молодых людей», которые не только «сражаются за Британию», но также и за «убеждение, что нельзя позволить вооруженной агрессии увенчаться успехом, и за то, чтобы люди принимали участие в решениях правительства в рамках закона» (эти слова звучат актуально и сегодня).

И наконец 11–12 июня 1982 года британские войска выбили аргентинцев с оборонительных рубежей на господствующих высотах к западу от Порт-Стенли. В ночь с 13 на 14 июня 1982 года морская пехота, парашютисты, гвардейцы и гуркхи штурмовали внутренний оборонительный рубеж перед городом, аргентинские защитники Порт-Стенли сломались и побежали. Генерал Менендес подписал соглашение о капитуляции, сдав в плен одиннадцать тысяч своих подчиненных. Капитуляцию принял генерал-майор Джереми Мур.

Беспрецедентный героизм британских солдат, матросов и летчиков не затмил главного героя войны, Маргарет Тэтчер. Возможно, отчасти все эти события показывают, что премьер не вполне понимала, что такое война. Член парламента от консерваторов сэр Филипп Гудхарт, бывший замминистра обороны и ветеран Второй мировой, говорил: «Если бы она была мужчиной, или если бы она служила в вооруженных силах в годы войны, она бы так не поступила. Тогда бы она знала, насколько жутко наперекосяк все может пойти».

Тэтчер переживала, что результатом ее решений были прерванные человеческие жизни. В день, когда были потоплены «Ковентри» и «Атлантик Конвейор», Денис, зайдя в спальню, увидел жену, сидящую на кровати в полной прострации, абсолютно подавленную известием о гибели стольких молодых людей (аргентинское радио тогда передало, что самолеты повредили авианосец «Илластиес», чего на самом деле не произошло). Маргарет сквозь потоки слез повторяла: «О нет, о нет! Еще один корабль! Все мои мальчики!» Денис присел рядом с женой и сказал: «Этот война, любовь моя. Я знаю». Марк, тогда гостивший у родителей, тоже попытался успокоить мать. Он оставил ей на подушке записку со словами: «Мама, я очень сочувствую. Люблю, М.» и со все теми же строчками из Киплинга:

Геройский век над миром тек:

За часом — славный час.

Творили пращуры в тот век

Наследие для нас.

И твердо знали, что сыны, —

В свой век и свой черед, —

Не менее свершить должны,

И двинуть жизнь вперед.

Эта война стоила жизни 255 британцам и от 650 до более 700 аргентинцам (данные разнятся в разных источниках), 777 британцев и более тысячи аргентинцев были ранены.

Тэтчер плохо разбиралась в военных делах. Она совершенно не была способна читать карты и вряд ли смогла бы найти Фолкленды на карте мира. Понимание этого позволило ей полностью довериться военным и не вмешиваться в детали военных действий, не заниматься микроменеджментом войны, чем нередко грешат политические лидеры. Но именно она была истинным архитектором победы. Она полностью оправдала свое прозвище «Железная леди» и по праву приветствовала «своих мальчиков» в Портсмуте, куда вернулась победоносная эскадра.

Победа в войне привела к падению военной хунты в Аргентине, приходу к власти гражданского правительства и в итоге к тому, что генерал Галтиери был приговорен за преступления к двенадцати годам заключения. Но и в Британии война серьезно изменила внутреннюю политику. На митинге тори в городе Челтенхем 3 июля 1982 года Тэтчер заявила: «Мы перестали быть отступающей нацией. Вместо этого мы вернули себе уверенность, рожденную в экономических битвах дома и испытанную за 8000 миль отсюда. Урок Фолклендов в том, что Британия не изменилась, и этот народ по-прежнему обладает теми замечательными чертами, которые освещают всю его историю. Британия нашла себя в Южной Атлантике и не станет оглядываться назад после одержанной победы».

От исхода войны судьба Британии не зависела, но судьба правительства Тэтчер и Консервативной партии — очень даже. Впрочем, можно спорить, помогла ли победа на Фолклендах выиграть консерваторам всеобщие выборы в 1983 году. Результаты тори в опросах общественного мнения стали улучшаться еще до апреля 1982 года, поскольку инфляция пошла на спад, и, по иронии судьбы, в день аргентинского вторжения на острова консерваторы впервые за долгое время оказались впереди в опросах. Этому способствовало не только снижение инфляции, но и популярная политика выкупа муниципального жилья, снижение налоговых ставок и уменьшение влияния профсоюзов в жизни страны. Высокая безработица не сильно ухудшала избирательные перспективы консерваторов, так как безработные редко голосуют на выборах.

Денежная стоимость войны приблизилась к трем миллиардам фунтов стерлингов, включая долгосрочную замену утерянного вооружения и стоимость постоянного размещения британских войск на островах и создания «Крепости Фолкленды»[28]. Это были значительные расходы для правительства, недавно стремившегося их всячески ужать. Если бы предвоенные планы по сокращению военных расходов были осуществлены быстрее, у Тэтчер просто не хватило бы ресурсов для организации кампании. Дальнейшие планы по сокращению флота тихо засунули в долгий ящик.

Что касается самих островов, то Аргентина (восстановившая дипломатические отношения с Британией в 1989 году) по-прежнему на них претендует, особенно после того, как в их водах была обнаружена нефть. В 2012 году тогдашний президент страны Кристина Кирхнер убедила остальные латиноамериканские страны не пускать в свои порты корабли под фолклендским флагом и грозила закрыть аргентинское воздушное пространство для самолетов, следующих на острова. А через год, в 2013 году, на Фолклендах прошел референдум, в котором все островитяне, за исключением троих, проголосовали за то, чтобы острова оставались заморской территорией Соединенного Королевства.

9. Матч-реванш

Авторитетный лондонский еженедельник The Spectator 19 июня 1982 года написал: «Победа над генералом Галтиери снова сделала консерватизм уважаемым. Народ наконец увидел, зачем нужна г-жа Тэтчер, и ощущает себя с ней более комфортно. Если же не брать во внимание Фолклендский конфликт, то ее экономическая политика теперь видится не как жесткая, а как смелая. На какое-то время страна сможет объединиться и стать более удовлетворенной. Вот за что на самом деле погибло столько людей».

Телевизионные новости день за днем сообщали, как возвращаются в Портсмут корабли экспедиционных сил: «Илластриес», «Гермес», «Интрепид», «Фирлесс». В телесюжете об их возвращении на всех экранах страны огромный мускулистый морской пехотинец обнимал свою жену и со слезами на глазах повторял: «Лучшая, черт возьми, страна в мире вот эта!»

Однако состоявшийся в сентябре того же года визит Маргарет Тэтчер в Китай[29] показал, что если бы не нетерпение аргентинских генералов и адмиралов, они бы могли получить Лас Мальвинас очень скоро. Китай уступил Гонконг Британии на вечные времена по Нанкинскому мирному договору, завершившему Первую Опиумную войну 1839–1842 годов. В 1898 году Британия арендовала у Китая на 99 лет так называемые Новые Территории. Срок аренды истекал через пятнадцать лет, в 1997 году. Китайское коммунистическое правительство придерживалось политики непризнания «неравноправных договоров», заключенных заморскими империями с Китаем в момент его слабости в ХІХ веке[30], и декларировало, что суверенитет над всеми территориями Гонконга принадлежит Китаю. С марта 1979 года начались неформальные контакты между дипломатами Китая и Соединенного Королевства. Тэтчер во время своего визита хотела добиться от тогдашнего китайского лидера Дэн Сяопина признания Гонконга британским. Дэн же настаивал, что суверенитет Китая над Гонконгом — не предмет переговоров, однако соглашался, чтобы дипломаты обеих стран выработали взаимоприемлемое решение. Оба правительства считали, что сохранение стабильности и процветания Гонконга отвечает интересам как Китая, так и Британии. В условиях отказа Китая продлить соглашение об аренде Британия всяко должна была вернуть Гонконг в 1997 году, но без Новых Территорий остров не мог нормально существовать. Поэтому 19 декабря 1984 года, после двух лет переговоров, главы правительств обоих государств подписали в Пекине Совместную Китайско-Британскую декларацию, по которой 1 июля 1997 года Гонконг был передан Китаю на правах особого административного района. Китай пообещал придерживаться принципа «одна страна, две системы», но когда недавно Британия напомнила китайскому руководству, что его действия в Гонконге нарушают это соглашение, последовал ответ, что оно, мол, сейчас «представляет только исторический интерес». Тем не менее в 1984 году Маргарет Тэтчер была убеждена, что добилась лучшего из возможных соглашений о судьбе последней британской колонии.

В январе 1983 года Тэтчер совершила визит на Фолкленды, где бои отгремели лишь за полгода до того. Она общалась с благодарными жителями островов, устраивавшими в ее честь празднования, разговаривала с солдатами усиленного британского гарнизона, размещенного на Фолклендах, совершила экскурсию по местам недавних сражений, где настолько внимательно осматривала все до мельчайшей детали, что Денис воскликнул, когда она изучала какие-то разбитые ящики от боеприпасов: «Ради Бога, женщина, да не пересчитывай ты их!»

Ее образ на освобожденных островах телекамеры донесли до каждого дома в стране, еще раз подчеркнув связь «Тэтчер — победа». Надо сказать, что за предыдущие месяцы премьер-министр стала частой гостьей на радио, телевидении и в печати и давала интервью телеканалам, газетам и журналам, появляясь в передачах для женщин и детей, создавая понятный избирателям имидж «обычной домохозяйки». Конечно, хорошо ее знавшие могли лишь смеяться, слыша, как она твердит, что любит смотреть телесериалы, читать романы или проводить время на кухне или в саду.

В день отлета с Фолклендов Тэтчер проснулась в пять утра и заявила: «Я не видела пингвинов. Я должна увидеть пингвина, прежде чем улечу отсюда!» Это был завершающий комический штрих ее визита. Принимавшие премьер-министра вздохнули с облегчением, когда ее самолет вырулил на взлетную полосу аэропорта Порт-Стенли: ее энергия, буквально бьющая ключом, могла утомить любого.

Как было сказано, в ходе Фолклендского кризиса проявились определенные трения во взаимоотношениях с президентом Рейганом, с окончанием войны с Аргентиной они не прекратились. Причиной новой размолвки, произошедшей через год после первого визита Маргарет в Китай, также стали события в Западном полушарии. В октябре 1983 года на небольшом острове Карибского моря, Гренаде, бывшей британской колонии, независимой с 1974 года, произошел государственный переворот. Народно-революционное правительство премьер-министра Мориса Бишопа (возглавившего страну после предыдущего переворота, или «революции», как писали в советских газетах, в 1979 году) отстранили от власти и убили еще более радикальные социалисты. Под предлогом защиты американских граждан (студентов, учившихся в местном университете) 25 октября 1983 года Соединенные Штаты вторглись в Гренаду с целью не допустить усиления там позиций Кубы (наиболее испуганными такой перспективой были другие мелкие островные государства Карибского моря, именно они обратились с просьбой об интервенции к Соединенным Штатам). Гренада — член Содружества, Елизавета II является также и королевой Гренады (ее власть на острове представляет генерал-губернатор), но президент Рейган не поставил в известность британское правительство о планируемом вторжении.

Маргарет Тэтчер была вне себя и дала понять американцам, что рассматривает подобные действия как недружественные. Рональду Рейгану в ходе длительного телефонного разговора пришлось успокаивать ее. Зная, как расположить к себе людей, Рейган начал беседу со слов: «Маргарет, если бы мы встречались с глазу на глаз, то я бы, прежде чем войти, сначала бросил шляпу в открытую дверь». «Нет необходимости так говорить», — сухо ответила Тэтчер. Далее президент принес извинения, сообщив, что ситуация развивалась слишком быстро, чтобы тратить время на консультации с Британией. Тэтчер понимала, что это дипломатическая ложь для сохранения хорошей мины при плохой игре, но приняла объяснение. В итоге оба лидера согласились, что возвращение демократии на Гренаду — это весьма достойная цель. В конце разговора Маргарет достаточно успокоилась, чтобы попросить Рональда передать привет его супруге, Нэнси, с которой у Маргарет были теплые отношения.

Американцы передали управление Гренадой генерал-губернатору, который в следующем году организовал новые парламентские выборы. Американские военные оставались на острове до 1985 года, когда было решено, что они могут покинуть его.

Но Гренада случилась уже после того, как Тэтчер выиграла вторые всеобщие парламентские выборы. Перед аргентинской агрессией премьер была настолько непопулярна, что особо не задумывалась о следующих выборах. Британский политикум как раз переживал период встряски, что в итоге сыграло на руку Тэтчер, но в начале 1982 года впечатления перспектив не было.

В октябре 1980 года Каллаган подал в отставку с поста главы Лейбористской партии. В последовавшей борьбе за место победил Майкл Фут, вождь левого крыла партии. Он вместе со своим соратником Тони Бенном решил скорректировать курс партии на идеалы рядовых лейбористов, а не парламентской фракции. Депутаты парламента по определению должны были обращаться к избирателям с понятными последним лозунгами и, соответственно, обычно были гораздо более умеренными, чем активисты партии на местах. Под руководством Майкла Фута лейбористы планировали (в случае прихода к власти) ликвидацию всех американских ядерных баз на территории Британии, выход из Европейского сообщества безо всякого референдума (как меняются времена!), широкую национализацию экономики и возможную ликвидацию палаты лордов, если та будет сопротивляться реформистской программе. В уставе партии была сделана поправка, предусматривавшая обязательный выбор кандидатов в депутаты партийной организацией избирательного округа (то есть даже действующий депутат мог быть отстранен от участия в выборах в качестве кандидата, если он не устраивал активистов). Надо сказать, что все это очень напоминает ситуацию при недавнем главе партии лейбористов, Джереми Корбине, который как раз и пришел в парламент в эпоху Майкла Фута.

Лидерам умеренного крыла партии такое оптовое преобразование категорически не понравилось. Четыре ведущих умеренных, Рой Дженкинс, Ширли Уильямс, Дэвид Оуэн и Билл Роджерс (тут же заработавшие прозвище «банда четырех»[31]) вышли из Лейбористской партии и основали новую, Социал-демократическую партию. К ним присоединилось еще 23 депутата-лейбориста. Новые социал-демократы искали союзника в Либеральной партии и в итоге создали SDP-либеральный альянс. В какой-то момент стало казаться, что новой политической силе удалось сломать двухпартийную матрицу британской политики. Опросы общественного мнения давали альянсу более 50 % предпочтений респондентов. Но после Фолклендской войны поддержка стала улетучиваться, перетекая назад к консерваторам. Конечным итогом создания SDP стал раскол левого крыла британской политики, что в условиях мажоритарной избирательной системы сработало в пользу тори.

Осенью 1982 года Маргарет Тэтчер стала серьезно задумываться над тем, что может выиграть следующие выборы. В октябре этого года, на партийной конференции, ее речь встретили «бурными продолжительными аплодисментами, переходящими в овацию», вполне под стать срежиссированному представлению на съездах компартии Советского Союза — но здесь совершенно искренних. Речь Маргарет не изобиловала деталями. Премьер объявила о планах национализации нефтяной промышленности (государственной монополии Britoyl) и телефонной компании British Telecom (британцам, как и гражданам СССР, приходилось стоять в достаточно неторопливой очереди на телефонизацию — социализм он и в Британии социализм), отрапортовала об успехах в распродаже муниципального жилья и пообещала, что Национальная служба здравоохранения не будет затронута приватизацией. Британцы, судя по опросам, решили выдать ей кредит доверия, даже несмотря на то, что безработица летом 1983 года достигла максимума в 3,3 миллиона. Но Тэтчер и ее окружение акцентировали внимание на падении инфляции, а именно это было реально (в отличие от того, что люди заявляли социологам) важно для большинства британцев.

К концу 1982 года стало ясно — поддержка Альянса идет на спад, тогда как партию лейбористов продолжал терзать внутренний конфликт. 5 мая 1983 года состоялись выборы в местные органы власти (они до сих пор проходят приблизительно в это время), принесшие тори успех. Их представительство в местных органах власти увеличилось на 128 мест. Обычно правящая партия теряет места на местных выборах. Последние часто используются избирателями как возможность выразить недовольство властью, а причин обычно хватает.

Члены кабинета уже какое-то время оказывали давление на Маргарет, чтобы она назначила всеобщие выборы. Успех на местных наконец подтолкнул ее к решению. Премьер-министр назначила новые выборы на 9 июня 1983 года. Надо сказать, что Маргарет, будучи предусмотрительной, решила до выборов собрать личные вещи на Даунинг-стрит, 10, чтобы в случае неудачи не паковаться в спешке.

Манифест, с которым Тэтчер вела партию на выборы, был не намного подробнее, чем ее речь на октябрьской конференции, разве что в ней было предложено приватизировать ряд других государственных монополий: компанию авиаперевозок British Airways, «значительные части» компаний British Steel в черной металлургии, British Shipbuilders в судостроении, British Leyland в автомобилестроении. Было предложено ужесточение профсоюзного законодательства. Также манифест содержал неожиданное предложение: расформирование Совета Большого Лондона и советов шести английских графств. Причиной появления такого пункта в программе было то, что эти муниципальные органы, находящиеся во власти лейбористов, с одной стороны, увлекались театральными политическими жестами ультралевого характера, с другой — весьма напрягали бюджет чрезмерными расходами. Что до демократического представительства, оно вполне эффективно могло осуществляться на более низком уровне и устраняло регулярные конфликты между Советом Большого Лондона и городскими районами, а также аналогичные конфликты в других графствах. В целом консервативный манифест производил впечатление несколько сыроватого и не представлял подробной программы деятельности нового правительства, что сказалось после выборов.

Что касается Лейбористской партии, то ее манифест, представленный Майклом Футом, до сих пор помнят как «самую длинную в истории записку самоубийцы». Помимо уже упомянутых целей будущего лейбористского правительства манифест декларировал обязательство сильно увеличить расходы бюджета, восстановить только что отмененные привилегии профсоюзов, а также провозглашал одностороннее ядерное разоружение. В сравнении с этой программой консервативная выглядела сияющим образцом мудрости и реализма. Не помогал лейбористам и образ самого Майкла Фута. К нему навеки прилепился в сознании британцев его «ослиный жакет», в котором он в ноябре 1981 года пришел на ежегодную церемонию возложения цветов в день окончания Первой мировой к Кенотафу, пустой гробнице на Уайт-холле, памятнику всем погибшим британским военным. Даже один из депутатов-лейбористов высказал «отвращение при виде лидера оппозиции Ее Величества, больше напоминающего ирландского поденщика, чем вождя партии». На самом деле его короткое пальто сине-зеленого цвета было недешевым предметом одежды, но выглядело слишком уж чужеродным элементом на фоне строгих темных или черных длинных пальто других политиков. Патриотичные британцы расценили «ослиный жакет» (так называют в Британии рабочую одежду, куртку с кожаными вставками на плечах, в общем, вовсе не то, что надел в тот день Фут) как непочтение к павшим, однако королева-мать, мать Елизаветы ІІ, сделала лидеру лейбористов комплимент по поводу его «элегантного и подходящего пальто для такого события».

В ходе избирательной кампании Тэтчер камня на камне не оставила от программы лейбористов. Она немилосердно ее высмеивала. В противоположность этому, вся кампания консерваторов строилась не на пунктах их собственной программы, а на личности премьер-министра. Тэтчер покорила телеэфир, в интервью она полностью подавляла телеведущих. Ее энергия была очевидна, ее убеждения искренни, а достижения неоспоримы. В сравнении с ней и Майкл Фут, и лидер Альянса Рой Дженкинс казались людьми из другой эпохи, реликтами, далекими от новой реальности.

В ходе избирательной кампании итог выборов не вызывал сомнения, вопрос был лишь в том, как велико будет преимущество консерваторов. 9 июня 1983 года они получили большее количество мандатов, чем любая побеждавшая партия с выборов 1945 года, и большее количество голосов, чем любая побеждавшая партия с 1935 года. За консерваторов проголосовало 42,4 % избирателей, вручив им 61 % депутатских мандатов. Парламентское большинство тори возросло с 43 до 144 мандатов, пусть процент голосов, отданных партии Тэтчер, несколько упал по сравнению с предшествующими выборами. Мажоритарная избирательная система «победитель получает все» сыграла на них. Альянс либералов и социал-демократов получил 25,4 % голосов, наивысший процент для третьей партии начиная с начала 1920-х годов, но только 23 депутатских места. Для победы консерваторов раскол левой части политического спектра был критически важен, что особенно подчеркивает тот факт, что на выборах 1964 года они, проиграв выборы, получили больший процент голосов избирателей. Рой Дженкинс подал в отставку с поста лидера SDP, а в октябре 1983 года ушел в отставку Майкл Фут.

Выборы 1983 года усилили ранее наметившуюся тенденцию расхождения электоральных предпочтений разных регионов Британии. Уэльс, Шотландия, север Англии — регионы, где старые отрасли, созданные в эпоху британской промышленной революции, пришли в упадок, где царила массовая безработица, практически совсем не голосовали за консерваторов. Маргарет Тэтчер была избрана, можно сказать, голосами юго-востока Англии и сельских английских избирательных округов.

Во время кампании Маргарет Тэтчер сопровождала ее дочь Кэрол, вернувшаяся из Австралии, чтобы продолжить журналистскую карьеру на родине. Кэрол, используя свои заметки о кампании, написала книгу «Дневник выборов: с Маргарет Тэтчер по пути кампании», вышедшую в том же 1983 году. Кэрол начала работать в газете The Daily Telegraph. Тогдашний ее редактор, Билл Дидс, говорил о Кэрол: «Она очень смелый, независимый репортер, очень хорошо пишет о путешествиях и приключениях. И при этом довольно значительная часть прессы ее бойкотирует, не желая печатать ничего, где в заголовке будет “Кэрол Тэтчер”». Кэрол приходилось постоянно быть начеку с коллегами: «Я всегда должна думать: как это будет выглядеть в Private Eye (имеется в виду сатирический еженедельник). Я должна была надеяться, что коллеги-журналисты не настучат на меня за выпитые одиннадцать пинья-колада в журналистской командировке». Кэрол никогда не могла быть уверена, говорят ли коллеги с ней по-дружески потому, что она им интересна как личность, или же стремятся выведать какой-нибудь секрет. Один из ее знакомых так охарактеризовал ее: «Не думаю, что это влияет на нее. Она очень веселая, прямолинейная личность, намного более похожая на свою мать, чем люди думают».

В Лондоне личная жизнь Кэрол не слишком складывалась. У нее был роман с депутатом-тори Джонатаном Эйткеном[32]. Эйткен бросил Кэрол, и Маргарет Тэтчер в сердцах воскликнула: «Будь я проклята, если когда-либо предложу пост в правительстве тому, кто заставил Кэрол плакать». Эйткен действительно провел время на задних скамьях парламента, пока Тэтчер оставалась премьер-министром.

Заставил Маргарет поволноваться и сын Марк. 9 января 1982 года во время ралли Париж — Дакар автомобиль Марка, в котором находился он и еще два члена экипажа, пропал. 12 января 1982 года их официально объявили пропавшими. Денис вылетел в Дакар, где был организован масштабный поиск. В нем приняли участие шесть военных самолетов из трех стран и солдаты алжирской армии. Через два дня машина Марка и ее экипаж были найдены на расстоянии 50 км от трассы. Маргарет оказалась в очень неловком положении и настояла, чтобы заплатить из собственного кармана две тысячи фунтов в счет компенсации расходов на поиски. Еще большую неловкость вызвал неоплаченный счет Марка из гостиницы, где из одиннадцати с половиной тысяч динаров (более двух с половиной тысяч долларов) треть составляла стоимость выпивки. Позже Марк вспоминал: «Босс (Маргарет Тэтчер) поступает совершенно правильно, поднимает трубку к послу в Алжире и говорит: “Можете выяснить, что происходит?” Тогда посол звонит префекту региона, который отвечает, что пропало четверо, в том числе я».

В отличие от детей, муж был опорой Маргарет Тэтчер. Однажды она назвала его «золотой нитью», бегущей сквозь всю ее жизнь. Без Дениса рядом, говорила она после ухода с поста премьера, она бы ни за что не выдержала одиннадцать лет в этом кресле. Он был для Маргарет идеальным компаньоном — «всегда на месте, никогда не путаясь под ногами». Как уже упоминалось, пока жена занимала кресло премьера, Денис Тэтчер избегал каких бы то ни было публичных заявлений на любые темы. Как это ни парадоксально, такая политика сработала отчасти потому, что от его имени стали говорить другие. Начиная с мая 1979 года уже упомянутый сатирический журнал Private Eye начал колонку «Дорогой Билл», фейковые письма от имени Дениса, якобы адресованные его другу, редактору The Daily Telegraph Биллу Дидсу, товарищу по игре в гольф. Литературный образ Дениса представлял собой сильно пьющего джин недалекого буржуа старой школы, чья жена-доминатка правит страной. Денис решил подыгрывать «Дорогому Биллу». Да, выбор у него был небольшой, но не всякий на его месте решился бы на это. Денис врос в эту роль. Однажды его спросили, действительно ли у него проблемы с алкоголем. «Да, мадам, мне его постоянно не хватает». На вопрос, чем он занимается на Даунинг-стрит, 10, он отвечал: «Ну, когда я не в отключке, то много играю в гольф».

Денис Тэтчер был вполне состоявшейся личностью, успешным предпринимателем, ставшим миллионером, но видел свою роль на Даунинг-стрит в том, чтобы помогать супруге выдержать стресс работы на посту премьер-министра. Денис прилагал много усилий, чтобы дать Маргарет возможность расслабиться в свободную минуту, чтобы поддержать ее уверенность в себе (а уверенность ее вовсе не была так непоколебима, как считали многие). Пожалуй, ни один британский премьер не зависел так сильно от своего спутника жизни. Маргарет была бы не в состоянии выдержать напряжение высшего поста столь длительное время без поддержки Дениса. Тем более что после победы на выборах у нее возникли проблемы со здоровьем. В августе 1983 года ее пришлось лечь в больницу на операцию по поводу отслоившейся сетчатки глаза. После операции она взяла неслыханный до той поры двухнедельный отпуск, который супруги Тэтчер провели в Швейцарии.

В новом кабинете премьер-министр убрала Пима с поста министра иностранных дел. На его место пришел Хау, а на освободившуюся должность канцлера — бывший министр энергетики Лоусон. Уайтлоу стал виконтом и лидером палаты лордов, а также лордом-председателем Совета. Тэтчер также сделала наследственным лордом — графом Стоктонским — бывшего премьер-министра Гарольда Макмиллана. Тот отблагодарил Маргарет тем, что в своем первом выступлении перед палатой лордов заявил: «Мое сердце истекает кровью, когда я вижу, что происходит с нашей страной. Эта ужасная забастовка (он говорил о забастовке шахтеров, о которой речь пойдет ниже), в которой участвуют лучшие в мире люди, которые победили кайзера, которые победили и Гитлера, бесконечная, бессмысленная — мы не можем себе этого позволить».

Ментор Маргарет, сэр Кит Джозеф, сохранил пост министра образования в новом правительстве. Это вовсе не была для него синекура. Шел длительный и ожесточенный конфликт с профсоюзами работников средних школ (их в Британии несколько) по поводу формулировок рабочих контрактов с учителями. Из-за того что местные власти нередко демонстрировали примеры некомпетентности в управлении образованием, Джозеф начал процесс (который продолжится при его преемнике Кеннете Баркере) частичной передачи контроля среднего образования от муниципалитетов центральному правительству и родителям школьников.

Джозефа волновали и структурные проблемы системы среднего образования. Он был особенно озабочен судьбами детей, не склонных к академической учебе. Сэр Кит считал, что система слишком много внимания уделяет тем, кто и без того в ней себя хорошо чувствует. «Но есть большое число детей, мало что получающих от своих обязательных 11 лет в школе» (имея в виду возраст от 5 до 16 лет). Он считал, что школы должны уделять больше внимания прикладным предметам и практическим навыкам, и ввел новый сертификат о неполном среднем образовании. Цель сертификата — позволить детям, не слишком хорошо умеющим сдавать экзамены, продемонстрировать свои достижения за время учебы (новый сертификат, GCSE — Общий сертификат о среднем образовании, пропорционально больше учитывал работу в течение года, в противовес финальным экзаменам).

Джозеф не оставил за пределами внимания и высшее образование. Его программная статья «Развитие высшего образования в 1990-е годы» (так называемая «Зеленая книга» 1985 года) говорила, что университеты должны «обращать внимание на мир за пределами высшего образования, и в частности на промышленность и коммерцию» и должны развивать связи с ними. Джозеф подвергся жесткой критике в парламенте как справа (в том числе от Эноха Пауэлла, назвавшего варварством попытку подвергнуть университетское образование анализу «затраты-выгоды»), так и слева (бросивший школу в четырнадцать лет депутат-лейборист поучал Джозефа, мол, «не хлебом единым жив человек»).

Джозеф говорил о вполне реальных проблемах. Но также он дал оружие критикам Тэтчер, которые разглядели в его внимании к неакадемичным детям и налаживании связи университетов с жизнью доказательство, что тэтчеризм представляет угрозу автономии высших учебных заведений и предполагает подчинение научных исследований сиюминутным требованиям экономики. Сама Маргарет в воспоминаниях постаралась отмежеваться от крайностей приписываемого ей подхода и отметила, что ее критики «обладали более сильными аргументами, чем мне бы хотелось признать». При этом Маргарет, имея в собственном багаже естественно-научное образование и опыт исследовательской работы с учеными мирового уровня, была знакома с миром академической науки и пиетета перед ним не испытывала.

Когда в 1986 году Джозеф подал в отставку с поста министра и ушел из политики (в 1987 году он стал лордом Джозефом Портсокенским), на вопрос, считает ли он, что чего-то добился на посту министра, коротко ответил: «Нет». Но он оставил след в жизни Британии, так как его идеи помогли освободить экономику из удушающих объятий государства. Проблема была в том, — и Джозеф это понимал и говорил открыто — что для здоровой экономики необходимо общество, члены которого полагаются на себя, бережливы, уважают закон и доверяют существующей структуре вознаграждений и санкций. С обществом, к сожалению, было печально. Джозефу и Тэтчер удалось построить новую экономику, но не новое общество. Майкл Фут как-то сравнил Джозефа с фокусником на ярмарке, который, попросив у одного из зрителей часы, накрывает их платком, ударяет по платку кувалдой, а затем говорит: «Ох, я забыл окончание фокуса…»

Как бы то ни было, программа приватизации, запущенная во время второго парламентского срока Маргарет Тэтчер, поражала стратегическим размахом. К концу очередного ее периода у власти были приватизированы 40 % находившихся в государственной собственности экономических активов. Надо сказать, что в описаниях британской экономики советскими изданиями национализация предприятий, которая, казалось бы, должна была быть представлена советским читателям как благо, положительных оценок не имела. Национализированные предприятия неизменно называли «государственными монополиями». Естественно, они таковыми были — но само слово «монополия» несло для читателей, выросших при советском режиме и впитавших его риторику с младых ногтей, глубоко отрицательные коннотации. Первыми были приватизированы предприятия: British Telecom, British Airways, Rolls-Royce, British Steel, British Leyland, аэропорты. Далее наступила очередь коммунальных услуг. Был приватизирован British Gas, электростанции, система водопровода. Надо сказать, что Тэтчер не была убеждена в необходимости приватизации железных дорог и почты, это было сделано ее преемниками, как от Консервативной, так и от Лейбористской партии.

В итоге процент британцев, владеющих акциями предприятий, вырос втрое. Большее количество акционеров (включая рабочих предприятий, которые получили акции своих работодателей), вместе с широкой массовой распродажей муниципальных домов и квартир в собственность их обитателям по программе «право на покупку», приближало общество к идеалу, который рисовала себе Маргарет Тэтчер: к демократии собственников, когда, по ее словам, «каждый, кто зарабатывает — хозяин». Но в приватизации были не только идеологические выгоды. Производительность труда и эффективность предприятий некоторых секторов возросла. Автомобильная компания Jaguar, например, увеличила прибыли, капиталовложения, но также и выпуск автомобилей и количество работающих. British Airways превратилась в одну из наиболее успешных в мире транспортных авиакомпаний.

Центральным эпизодом второго срока Маргарет Тэтчер стала забастовка горняков, подобно тому, как кульминацией ее первого срока стала Фолклендская война. Маргарет рассматривала оба эти события как близкие по духу и значению. «Нам пришлось сражаться с внешним врагом на Фолклендах. Мы всегда должны помнить о враге внутреннем, с которым сражаться намного труднее, и который более опасен для свободы». В 1984 году была еще свежа память о том, как забастовка шахтеров привела к бесславному концу консервативное правительство Хита. Да и живых свидетелей Всеобщей стачки 1926 года было легко найти. Маргарет, конечно, тогда было меньше года, но она тоже была ее современницей.

Уголь играл важную роль в промышленном развитии Британии ХІХ века, и во многом конфликт, в который предстояло ввязаться правительству Тэтчер, был наследием той эпохи. Добыча угля быстро росла, достигнув максимума в 280 миллионов тонн в 1913 году. В Британии тогда на трех сотнях шахт работало больше миллиона горняков, выдавая на-гора каждую пятую тонну угля на планете. Однако, как читателю должно быть известно из истории собственной страны, в угольной промышленности, как в любой добывающей отрасли, в первую очередь разрабатывают те месторождения, из которых легче всего извлечь ископаемые, и постепенно добыча становится все труднее и труднее. В конце концов старую шахту или месторождение закрывают либо оттого, что работать там становится опасно, либо из-за затопления, либо продолжать добычу становится просто нерентабельно: рыночная стоимость добытого не покрывает затрат на добычу. Более старые шахты проигрывают конкуренцию новым с легкодоступными ископаемыми. В результате наша планета покрыта заброшенными шахтами.

Угольная промышленность также должна конкурировать с другими энергодобывающими отраслями. Когда стала широкодоступна дешевая нефть Ближнего Востока, промышленность достаточно быстро переориентировалась с угля на черное золото. Следующий этап наступил в 1970-х годах, когда на британском берегу появились нефте- и газопроводы от месторождений Северного моря. Конкуренция со стороны нефти и газа привела к тому, что с начала 1970-х до середины 1980-х добыча угля в Британии упала наполовину, хотя ей несколько помогли удержаться всплески цен на нефть в 1970-х. В воспоминаниях Маргарет Тэтчер писала: «К 1970-м годам угольная промышленность стала символизировать все, что пошло наперекосяк в Британии».

В 1974 году правительство приняло решение о существенных капитальных вложениях в угольную промышленность, чтобы создать новые производственные мощности по добыче 40 миллионов тонн дешевого угля. Но чтобы угольная промышленность оставалась на плаву, было необходимо продолжать программу закрытия нерентабельных шахт. Национальное управление угольной промышленности (НУУП) смогло добиться постепенного закрытия шахт без увольнений шахтеров и с согласия шахтерских профсоюзов. Так продолжалось вплоть до 1982 года, когда президентом Национального союза горняков (НСГ) стал Артур Скаргилл.

В начале 1980-х годов более 80 % электричества в Британии производили угольные электростанции. Поскольку закрытие нерентабельных шахт шло небыстрыми темпами, а спрос на электроэнергию просел из-за экономического спада, запасы угля в стране стали расти. В 1981–1983 годах Центральное управление электростанций (ЦУЭ) заключило соглашение с НУУП, что запасы угля, которые не возможно хранить на складах, будут завозить на электростанции с оплатой после того, как уголь будет сожжен для производства электричества. Правительство субсидировало эту программу с целью создать достаточные запасы угля на случай возможной забастовки горняков — опыт забастовок начала 1970-х не прошел даром.

А новая забастовка явно назревала. Под руководством Артура Скаргилла НСГ занял более жесткую позицию по вопросу закрытия шахт, чем прежнее руководство профсоюза. Скаргилл соглашался, что нужно закрывать шахты, которые оказались выработаны или в которых стало невозможно работать по соображениям охраны труда, но не те шахты, чей уголь «всего лишь» был слишком дорогим, чтобы успешно конкурировать на рынке. Такая позиция была неприемлема для НУУП и правительства, выплачивающего значительные субсидии отрасли, которая давала ежегодно 100 миллионов фунтов стерлингов убытка.

Запасы угля в стране достигли максимума (34 миллиона тонн) в октябре 1983 года. За зиму они уменьшились, как из-за сезонного спроса, так и в результате запрета НСГ сверхсрочной работы своим членам. В марте 1984 года запасы угля составляли 23 миллиона тонн, и ЦУЭ было готово в случае новой забастовки максимально задействовать электростанции, работающие на мазуте и ядерном топливе. В Британии было некоторое количество выведенных из обращения электростанций на мазуте, построенных в 1950-е и 1960-е годы, когда нефть была дешевой. Кроме того, существовала возможность переоборудования угольных электростанций для работы на мазуте.

НУУП объявило о закрытии двадцати убыточных шахт 6 марта 1984 года. Скаргилл решил воспользоваться этим предлогом и объявил забастовку членов НСГ. Ранее он дважды пытался это сделать, но безуспешно. По уставу профсоюза забастовка объявлялась, если на общебританском голосовании более 55 % членов профсоюза проголосуют «за». Большинство горняков, однако, поддерживало менее конфронтационную политику предыдущего профсоюзного руководства. Поэтому верхушка НСГ решила отбросить собственный устав. Заместитель Скаргилла Мик Макгахи заявил: «Нам не смогут с помощью устава запретить бастовать. Шахта за шахтой примет решение, и получится эффект домино». На некоторых шахтах состоялись голосования, но нигде требование бастовать не получило требуемых 55 % поддержки. На крупной шахте в Ноттингемшире, например, голоса разделились 27 % за и 73 % против забастовки. Поэтому решение начать акцию 10 марта 1984 года было принято не большинством шахтеров, а конференцией профсоюзных активистов, придерживавшихся гораздо более радикальных взглядов, чем рядовые горняки. Даже когда забастовка уже длилась, 20 апреля 1984 года, конференция отвергла предложение провести национальное голосование среди горняков 69 голосами против 54. Решение нарушить требования устава, вместе с нередко высказываемым Скаргиллом желанием свергнуть демократически избранное правительство, означало, что он не получил поддержки от Конгресса профессиональных союзов, объединения большинства профсоюзов страны.

У бастующих было окно приблизительно в три месяца, пока не снизился сезонный спрос на электроэнергию. Предыдущие шахтерские забастовки заканчивались ранее этого срока. Наиболее решительно настроенные забастовщики, как оказалось, были готовы держаться намного дольше, и если бы электростанции были вынуждены обходиться только имевшимися на начало забастовки запасами угля, то шансы на победу Скаргилла и его соратников были бы велики. Но бастовали далеко не все шахты. К концу первого месяца забастовки из 174 шахт продолжало работать около шести десятков. К середине апреля удалось закрыть 131 шахту, и сторонники Скаргилла планировали пикетировать работающие шахты, используя те же методы прямой угрозы тамошним рабочим, которые оказались столь успешны в начале 1970-х.

Национальный союз горняков искренне считал себя неприкосновенным, и не зря. Еще Гарольд Макмиллан говорил: «В Британии есть три организации настолько могущественные, что ни одно мудрое правительство не станет с ними бороться: гвардейская пехота, римско-католическая церковь и Национальный союз горняков». Но Маргарет Тэтчер в своей решимости доказать неправоту Макмиллана вдохновлялась тем, как против забастовки выступили шахтеры Ноттингемшира. Последние забаллотировали предложение присоединиться к стачке, не позволяли закрыть свои шахты несмотря на угрозы и в итоге создали собственный профсоюз, расколов НСГ. Их Союз демократических горняков выиграл иск против НСГ в Высоком суде в августе 1985 года, и через четыре месяца был официально зарегистрирован.

Пикеты забастовщиков не имели такого успеха, как в 1974 году, потому что на этот раз полиция была готова противодействовать им, опираясь на закон. 22 октября 1984 года Высокий суд постановил, что полиция имеет право останавливать автобусы с воинственно настроенными забастовщиками, направляющимися в места напряженности с намерением нарушить спокойствие. Контроль на дорогах и массированное присутствие полиции на работающих предприятиях угледобывающей промышленности дали возможность тем, кто хотел работать, спускаться в шахты — хотя многие становились объектами нападок на улицах и в собственных домах. Забастовка шахтеров запомнилась высоким уровнем насилия. Пять человек погибло в ходе столкновений. В мае 1985 года двоих шахтеров из Южного Уэльса признали виновными в убийстве водителя такси, подвозившего на работу небастующих шахтеров. 7 100 забастовщикам было предъявлено обвинение в различных правонарушениях, 3 483 дела были рассмотрены в суде и в итоге было осуждено 2 740 человек. Расходы бюджета на полицию в ходе забастовки составили 300 миллионов фунтов.

Таким образом, Скаргиллу не удалось перекрыть добычу угля. Если в апреле 1984 года запасы в распоряжении Центрального управления электростанций пополнялись еженедельно 300 тысячами тонн в неделю, то к концу мая уже 450 тысячами тонн, а в сентябре на электростанции поступало 650 тысяч тонн еженедельно. Летом запасы угля на электростанциях стабилизировались, и ЦУЭ было уверено, что зиму удастся пережить без отключений электроснабжения, сильно ударивших по правительству Хита десять лет назад. Когда в январе 1985 года холодная зима вызвала невиданный до той поры всплеск спроса на электроэнергию, электростанции справились. В ноябре 1984 года забастовщики стали возвращаться на шахты. К февралю 1985 года работало уже более половины из 170 тысяч членов НСГ. Конференция НСГ, состоявшаяся за неделю до первой годовщины начала забастовки, 3 марта 1985 года, приняла решение о безусловном ее прекращении. Лидер социал-демократов Оуэн сказал: «Я испытываю чувство облегчения оттого, что забастовка закончилась, но я не испытываю радости». В ходе закрытия убыточных шахт работу потеряли 30 тысяч горняков, втрое больше, чем по плану, против которого бастовали шахтеры. Еще 700 шахтеров были уволены с работы за «грубый промышленный проступок».

Забастовщики на демонстрациях и пикетах часто скандировали кричалку на мотив той, что скандировалась чилийской оппозицией диктатуре генерала Пиночета (El pueblo unido jamas sera vencido): «The miners united will never be defeated» (Объединенные шахтеры не потерпят поражения). Но шахтеры не были едины, и в этом была действительная причина их поражения. То, что Скаргилл нарушил устав собственного профсоюза, недемократически и незаконно призвав к забастовке, весьма помогло правительству Тэтчер в глазах общественного мнения. Скаргилл просчитался, решив бастовать весной, а не зимой или осенью. Забастовка истощила счета профсоюза, даже несмотря на помощь как со стороны Советского Союза, где коммунистическое руководство побуждало советских шахтеров отчислять деньги в помощь бастующим братьям по классу, так и со стороны ливийского диктатора Муаммара Каддафи. Надо сказать, что Маргарет Тэтчер подняла вопрос о советской помощи бастующим шахтерам в декабре 1984 года на встрече с будущим советским лидером Михаилом Горбачевым. В рассекреченном меморандуме о встрече говорится: если пресса будет задавать по этому поводу вопросы, то следует ответить, что господин Горбачев сообщил, что, насколько ему известно, никаких средств из СССР шахтерам не перечислялось.

Если бы забастовка увенчалась успехом, это был бы сильнейший удар по престижу Маргарет Тэтчер и по ее правительству. От него, возможно, премьер не смогла бы оправиться. К тому были ранние сигналы. В начале забастовки, в мае 1984 года, партия консерваторов понесла ощутимые потери на муниципальных выборах, тогда как на выборах в Европейский парламент лейбористы добились успеха. Но даже победа забастовки не смогла бы в конечном итоге спасти британскую угольную промышленность.

Забастовка принесла огромные убытки. Бюджетные расходы составили 2,75 миллиарда фунтов стерлингов. Национальное управление угольной промышленности потеряло 1,85 миллиарда фунтов, British Steel понесла убытков на 300 миллионов фунтов, британские железные дороги — на 250 миллионов, а электростанции — 2,2 миллиарда фунтов стерлингов. НСГ был вынужден выплатить 1,4 миллиарда фунтов судебных штрафов. Скаргилл, несмотря на поражение забастовки, претендующей на лавры наименее успешной в истории страны, остался руководить своим профсоюзом и на ливийские деньги купил новый дом, дав повод недоброжелателям говорить: «Он начал с большим профсоюзом и маленьким домом, а закончил с маленьким профсоюзом и большим домом». Членство в НСГ сократилось со 170 тысяч накануне забастовки до 80 тысяч, и из одного из богатейших в Британии он стал чуть ли не беднейшим.

Тэтчер по праву считала победу над радикальными активистами профсоюзов выдающимся достижением. Новый лидер лейбористов, Нил Киннок, считал, что забастовка помешала ему возродить партию после тяжелого поражения на выборах 1983 года. В начале апреля 1985 года Тэтчер произнесла: «Несмотря на жестокие угрозы, работающие шахтеры настояли на своем праве продолжать работу, и они обнаружили, что их работодатель и правительство готовы их поддержать. Я верю и надеюсь, что этот урок будет понятен и другим».

Урок был весьма нагляден, но, как обычно, повторение стало матерью учения. Среди британских рабочих профессий наиболее юнионизированными были печатники, входившие в Национальную графическую ассоциацию (профсоюз наборщиков) и Общество графических и союзных профессий, куда входили другие профессии печатной промышленности. Эти профсоюзы жестко следили за системой «закрытого цеха», и поскольку у печатников были одни из наиболее высоких зарплат, профсоюзы распоряжались значительными средствами из членских взносов. Даже по стандартам британской промышленности печатники отличались отвратительной производительностью и избыточной численностью персонала. Забастовки были обычным делом, часто газеты подвергались цензуре со стороны наборщиков, возражавших против того или иного публикуемого материала. В 1983 году, например, газета Financial Times не выходила с 1 июня до 8 августа, и ни одна газета не вышла с 25 по 27 ноября.

Австралийский предприниматель Руперт Мэрдок[33], ставший владельцем британских газет The Times, The Sunday Times, The Sun и News of the World общим тиражом в 11 миллионов экземпляров, решил сыграть на обострение. В течение 1984 и 1985 годов он без огласки построил печатное предприятие в Уоппинге на востоке Лондона, оснащенное по последнему слову полиграфии. И когда профсоюзы печатников объявили забастовку и заблокировали работу в районе Флит-стрит, где традиционно были сосредоточены лондонские газеты, Мэрдок 24 января 1986 года уволил всю свою рабочую силу и перебазировал газеты в Уоппинг. Он заранее заключил договоренность с небольшим профсоюзом рабочих электрического, электронного, телекоммуникационного и канализационного сектора, члены этих профсоюзов заступили на работу и встали за новые станки. Печатники попытались применить силу, Уоппинг неоднократно превращался в сцену столкновений. Но Мэрдок был готов к этому, он построил здания так, что они получили прозвище Крепость Уоппинг. Судебные иски на основе нового законодательства и эффективная полицейская защита помогли Мэрдоку выиграть эту битву (и стать еще одним пугалом в левой мифологии, превратившись, в частности, в главного злодея в одном из фильмов о Джеймсе Бонде). Влияние профсоюзов и угроза британской конституционной системе были сломлены, цензура печатников прекратилась, газетная отрасль снова стала прибыльной настолько, что в том же году появилось новое печатное издание, газета The Independent, ныне принадлежащая российскому олигарху Лебедеву. Промышленные забастовки, десятилетиями парализовавшие британскую экономику, резко пошли на спад, достигнув к 1990 году самого низкого за полвека уровня.

Надо сказать, что «враг внутренний» не всегда представлял лишь политическую угрозу для консервативного правительства. Маргарет Тэтчер в эти же годы пришлось иметь дело также и с другим врагом, от которого исходила прямая физическая угроза. Ирландская республиканская армия, практически вымершая к концу 1960-х годов, за 1970-е выросла в очень серьезную террористическую организацию. ИРА не испытывала недостатка в средствах. Она получала богатые пожертвования от ирландской диаспоры в Соединенных Штатах, переводы от ирландской организации Красного Креста, от того же Муаммара Каддафи (в отличие от шахтеров, ИРА из Ливии получала не только деньги, но и оружие) и стран Варшавского договора (например, взрывчатка «семтекс» поступала из Чехословакии), а также самофинансируясь путем рэкета и вымогательства в католических районах Северной Ирландии. ИРА фактически создала параллельную властную структуру, осуществляя свой вариант «правосудия» на подконтрольных территориях. Люди исчезали, то есть были убиты и тайно захоронены, часто за незначительные прегрешения — например, за то, что кто-то пытался облегчить страдания смертельно раненного британского солдата.

Политическое крыло ИРА, партия Шинн Фейн[34], разрешенная в Британии с 1974 года, в начале 1980-х годов приняла решение активизировать, наряду с террористической, политическую и парламентскую борьбу. В 1981 году депутаты от Шинн Фейн стали участвовать в работе местных органов власти. Шинн Фейн также регулярно получает депутатские мандаты в парламент в Лондоне, но ее депутаты не принимают участия в заседаниях, так как отказываются приносить клятву верности британскому монарху. С весны 1981 года началась серия широко распиаренных протестов среди ирландских террористов, отбывающих наказание в британских тюрьмах. «Грязные протесты» состояли в том, что заключенные измазывали стены своих камер экскрементами. Но наиболее сильным пропагандистским ударом была серия смертельных голодовок, жертвами которых стало десять заключенных. Один из них, Бобби Сэндс, во время своего самоубийства голодом был избран депутатом британского парламента.

Маргарет Тэтчер, сталкивавшаяся с республиканскими террористами, организаторами убийства ее друга Эйри Нива, решила не идти на уступки. Вслед за нападением на Нива террористы нанесли ряд других ударов: убийство дяди королевы лорда Маунтбаттена, взрыв бомбы в казармах в Челси, в центре Лондона, и в Гайд-Парке, где погибло 8 человек и было ранено 55. Тэтчер решила, что не может уступить «осужденному преступнику». «Он выбрал покончить с собой. Это был выбор, которого его организация лишила многих своих жертв».

Тем не менее симпатия к уморившим себя голодом республиканцам увеличила поток пожертвований в сундуки ИРА из Америки и улучшила отношение католиков Северной Ирландии к Шинн Фейн. На выборах в ассамблею провинции в 1982 году партия получила 10 % голосов. В следующем году ее лидером стал Джерри Адамс, создатель стратегии «бюллетень и автомат». А еще через год ИРА осуществила свою наиболее дерзкую операцию.

12 октября 1984 года в 2 часа 54 минуты после полуночи в Grand Hotel в Брайтоне взорвалась десятикилограммовая бомба. В гостинице на время ежегодной конференции Консервативной партии остановились члены британского правительства. Целью террористического акта было физическое уничтожение премьер-министра Соединенного Королевства Маргарет Тэтчер и как можно большего числа министров ее кабинета. Эта цель была почти достигнута. Почти — но не совсем.

В воспоминаниях Маргарет Тэтчер писала: «Я сразу же поняла, что это бомба, возможно, две бомбы, большая и за ней меньшая — но на той стадии я не знала, что взрыв произошел внутри гостиницы. Оконное стекло в моем кабинете было разбросано по ковру. Но я думала, что это может быть бомба в автомобиле снаружи. …Соседняя ванная комната была более серьезно повреждена, хотя худшее, чему бы я подверглась, если бы я была там, это мелкие порезы. Желавшие убить меня поместили бомбу не в том месте».

Впрочем, Алан Кларк в своем дневнике записал: «Г-жу Т. спасла судьба (портфель Штауффенберга!), так как она была в ванной. Если бы она находилась в спальне, она бы погибла». Погибло 5 человек, еще 34 было ранено. Маргарет Теббит, жена бывшего министра занятости Нормана Теббита, друга и соратника Тэтчер, была парализована на всю жизнь.

Тэтчер, в силу своего непреклонного характера, решила, что конференция обязана продолжаться. Она быстро переписала речь, которую должна была произнести в этот день. «Я знала — более важным, чем все, что бы я ни сказала, был сам факт, что я, как премьер-министр, все еще в состоянии сказать. Я не останавливалась подробно на случившемся. Но я постаралась подвести итог всем нашим чувствам».

Премьер-министр заявила: «Бомбовая атака … была попыткой не только внести замешательство и прекратить нашу конференцию. Это была попытка нанести удар по демократически избранному правительству Ее Величества. Вот масштаб деяния, с которым мы столкнулись. И тот факт, что мы все здесь присутствуем, потрясенные, но собранные и решительные, это знак не только того, что нападение не достигло успеха, но и того, что любые попытки уничтожить демократию с помощью терроризма потерпят крах».

Ирландская республиканская армия в официальном коммюнике заявила, что бомба была заложена «против британского кабинета и тори — поджигателей войны. …Сегодня нам не повезло, но нам надо быть везучими только раз».

Шагом на пути решения североирландской проблемы стало Англо-Ирландское соглашение от ноября 1985 года. Маргарет Тэтчер подписала его в замке Хиллсборо с главой правительства Ирландии доктором Гаретом Фитцджеральдом. Соглашение предусматривало создание Межправительственной конференции на министерском уровне, с постоянным секретариатом, в ходе встреч которой предполагалось «развивать сотрудничество по обе стороны границы и решать вопросы безопасности, законодательства и политики — вопросы политики, особо интересующие католическое меньшинство, включают дискриминацию, избирательную систему, статус ирландского языка и использование флагов и эмблем».

Североирландские юнионисты категорически отвергли это соглашение, наиболее заядлые заклеймили Тэтчер «политической проституткой», достойной электрического стула. Но соглашение улучшило отношения между Соединенным Королевством и Ирландией, сделало институции провинции более приемлемыми для националистического меньшинства и улучшило взаимодействие в вопросах ирландской политики, в том числе в вопросе поддержки террористов со стороны американских граждан. Надо сказать, что сама Тэтчер не была особо счастлива по поводу этого соглашения. Она была, пожалуй, наиболее юнионистской из всех британских премьер-министров и по окончании политической карьеры перестала поддерживать это соглашение.

Так или иначе, Англо-Ирландское соглашение стало важным дипломатическим успехом ее правительства. Однако ей предстояли более серьезные испытания на международной арене.

10. «С ним можно иметь дело»

С первых лет пребывания во главе правительства Соединенного Королевства Маргарет Тэтчер предпринимала шаги по восстановлению ведущей роли Британии на международной арене. Ключевым приоритетом, по ее мнению, было восстановление «особых взаимоотношений» с Соединенными Штатами Америки. К концу 1970-х годов эта особость, созданная во время Второй мировой войны усилиями Уинстона Черчилля и Франклина Рузвельта, в значительной степени поблекла. Уже в 1960-е годы американцы открыто говорили, что «Британия потеряла свою империю и не нашла новой роли», а британская элита могла в лучшем случае надеяться, по словам Гарольда Макмиллана, на роль «греков при римлянах-американцах». Разумеется, выпускники Оксфорда и Кембриджа без особых усилий понимали аллюзии и ссылки на античную историю и культуру. И бесспорно, Рим взял все лучшее из культуры античной Греции (вплоть до учителей-греков). Однако США явно не нуждались в уроках страны, о которой все чаще говорили как о «больном человеке Европы», пусть Британия с ее двухсотлетним опытом господства на морских путях и рынках планеты и могла бы учить США, как себя вести в новой роли мирового гегемона.

Джимми Картер, стоявший на вершине американской политической иерархии в 1979 году, когда Маргарет Тэтчер стала премьер-министром, поначалу не испытывал к ней особо теплых чувств. Впервые встретившись с ней в Токио на встрече лидеров Большой семерки, он сказал о ней: «Жесткая дама! С твердыми убеждениями, сильной волей, и неспособна признать, что хоть чего-то не знает». Его советник по национальной безопасности Збигнев Бжезински (тогда заработавший свою репутацию ярого антисоветчика и русофоба и до сих пор остающийся для многих в России идеальным символом врага) говорил Картеру: «Понадобится огромное терпение, чтобы иметь дело с упорным характером г-жи Тэтчер и ее страстью поучать». Он продолжил: «В ее присутствии быстро забываешь, что она женщина. Она не кажется слишком уж женственной». Такая характеристика многое говорит как о Тэтчер, так и о Бжезински.

Однако когда в декабре 1979 года (тогда вовсю бушевал кризис с захватом в заложники сотрудников американского посольства в Иране) во время визита в Вашингтон Тэтчер в своей речи на лужайке перед Белым домом заявила: «В такие времена вы имеете право требовать поддержки от своих друзей. Мы ваши друзья, и мы вас поддерживаем. И будем поддерживать. Пусть никто в этом не сомневается!», — ее отношения с Картером и его окружением весьма улучшились. Маргарет нравилось то, что Картер был искренне верующим человеком, нравились его научные знания и личная искренность. Но между ними все же не установились такие теплые и крепкие рабочие отношения, какие сложились у Маргарет с преемником Джимми Картера. Кроме того, Тэтчер считала, что Картер не слишком хорошо понимает угрозу, исходящую от Советского Союза.

Надо сказать, что после советского вторжения в Афганистан именно Картер стремился наказать СССР как можно более жесткими санкциями, тогда как Тэтчер, имея на руках экономику страны в кризисе, стремилась ограничить экономические санкции, чтобы минимизировать ущерб для британских фирм.

Когда на выборах осенью 1980 года победил Рональд Рейган, Маргарет была довольна — она была хорошо знакома с бывшим губернатором Калифорнии, несколько раз виделась с ним во время своих путешествий в США. После инаугурации Рейгана в январе 1981 года она была первой из глав государств или правительств, прибывших в Вашингтон с официальным визитом. С сороковым президентом Соединенных Штатов у Тэтчер сразу сформировались партнерские отношения. Как Тэтчер, так и Рейган считали, что «стратегия сдерживания», которую Запад до сих пор предпочитал в отношении Советского Союза, не принесла ожидаемых плодов. СССР не был особо сдерживаем. Он сумел достичь ядерного паритета с США, разместил на своей территории ракеты, нацеленные на Западную Европу, и через своих марионеток и союзников в Африке и Юго-Восточной Азии (на официальном советском жаргоне — «стран социалистической ориентации» и стран с «национально-освободительными движениями») подрывал позиции Соединенных Штатов и ее союзников. При этом Рейган и Тэтчер считали (в отличие от большинства «специалистов по делам Советского Союза» и разведывательных служб своих стран), что советская экономика не выдержит дальнейшего роста военных расходов, что в перспективе делает московское руководство весьма уязвимым.

Как Тэтчер, так и Рейган искренне и от всего сердца ненавидели идеологию коммунизма и те силы, которые стремились распространить ее на весь мир. Пожалуй, наиболее важным событием, укрепившим их в таком мнении и сцементировавшим их союз, было уничтожение 1 сентября 1983 года советским истребителем Су-15 южнокорейского авиалайнера Boeing 747, принадлежавшего компании Korean Air Lines. Самолет, совершавший ночью международный рейс KE007 Анкоридж (Аляска) — Сеул, случайно отклонился в советское воздушное пространство. Над 246 пассажирами и 23 членами экипажа сомкнулись воды Японского моря, в сторону которого лайнер «скрылся» по официальному советскому заявлению, вопреки очевидности отрицавшему любую роль СССР в «исчезновении» Boeing 747. Никто не спасся. Границы Советского Союза оставались на замке.

Президент Рейган разразился громовой речью, в которой назвал это преступление варварством, дикостью, нечеловеческим зверством и преступлением против человечности (а значит, не имеющим срока давности). По его словам, Советский Союз был обществом преднамеренного презрения к человеческой жизни, где подобное преступление было частью обычного хода вещей. Тэтчер сразу же ответила президенту: «Мое мнение о варварстве этого акта полностью совпадает с вашим. …Этот инцидент ярко проиллюстрировал истинную природу советского режима. Его закостенелость и безжалостность, его неврозы шпионажа и безопасности, его лживость и явная неспособность понять, не говоря уже о том, чтобы применить правила цивилизованного поведения государств, стали наглядным примером тем, кто считает, что достаточно доброй воли и здравого смысла, чтобы обеспечить безопасность и мир во всем мире».

Через неделю после уничтожения корейского «боинга» Маргарет Тэтчер созвала лучших международных аналитиков в загородную резиденцию Чекерс. На совещании обсуждалось состояние советской экономики, вооруженных сил, политического режима СССР. В меморандуме, подготовленном для министерства иностранных дел, говорилось: «Общий вывод, похоже, в том, что перед советским руководством действительно стоят проблемы в ряде сфер, но не до такой степени, чтобы они решили резко изменить курс и тем более поменять систему». Мнение, что бремя военных расходов может пошатнуть Советский Союз, не отстаивал никто, кроме единственного участника. Большинство скорее было согласно с мнением, что огромные советские расходы на оборону фактически являются локомотивом советской экономики и придают ей новые силы. Итоговый меморандум заключал: «Несмотря на трудности, советская экономика продолжает расти. … Она остается неизмеримо богатой природными ресурсами… и является, с точки зрения западных банков, привлекательным предложением. … Ожидаются незначительные реформы, но не серьезные изменения в Советском Союзе».

Маргарет Тэтчер, тем не менее, прислушалась именно к этому единственному альтернативному мнению о том, что СССР может сломаться от военной гонки. Поэтому поддержание британского оружия ядерного сдерживания было еще одной ареной борьбы против социализма. Будучи яростным антикоммунистом, Тэтчер считала, что такое оружие является единственным способом обеспечения мира во всем мире, а также символом сохранения британской военной мощи и независимости. Вскоре после прихода Тэтчер к власти ее правительство приняло решение заменить устаревшие ракеты Polaris, которыми были вооружены ударные подводные лодки Королевского Флота, новыми — Trident производства Соединенных Штатов. В январе 1982 года американцы разработали еще более совершенную версию Trident, и Тэтчер использовала свои отношения с Рейганом, чтобы приобрести новую модификацию ракеты на очень выгодных условиях. Взамен она была готова позволить американцам разместить свои крылатые ракеты с ядерными боеголовками на военных базах в Британии. Собственно, Тэтчер договорилась о размещении этих ракет еще 17 июня 1980 года с президентом Картером. Ракеты было решено разместить в Европе в качестве противовеса советским ракетам средней дальности «Пионер», известным на Западе под индексом SS-20, большое количество которых было развернуто Советским Союзом на своей территории (в том числе и на территории Украины) в конце 1970-х, чтобы держать под прицелом Западную Европу. Каждая из этих ракет несла разделяющуюся головную часть с боевыми блоками, таким образом многократно увеличивая количество целей в странах западной части континента. Европейцы опасались, что СССР, обладая подавляющим превосходством обычного вооружения в Европе, станет шантажировать Европу ядерной дубинкой, при этом прямо не угрожая Америке. Чтобы показать европейцам, что США не оставят их один на один с этой угрозой, Рейган и Тэтчер смогли убедить другие страны — члены НАТО разместить на своей территории базы американских крылатых ракет, а также баллистических ракет средней дальности Pershing II.

Эти действия и решения вернули к жизни, казалось бы, давно заглохшую Кампанию за ядерное разоружение (CND). Лейбористская партия, как уже упоминалось, требовала отказа от британских ядерных сил сдерживания (одностороннее ядерное разоружение) и закрытия американских баз на территории Британии, она сделала это частью своего предвыборного манифеста. Тэтчер осудила CND и обрушилась на лейбористов Майкла Фута за, как она выразилась, «одностороннюю капитуляцию». Премьер-министр также решила усилить министерство обороны, убрав с поста министра в январе 1983 года Джона Нотта, чьи вялые действия не впечатлили ее во время Фолклендской войны. Она заменила его более активным и решительным (но и более амбициозным, как Тэтчер пришлось скоро убедиться) Хезелтайном, до того занимавшим пост министра окружающей среды.

Европейские левые радикалы развернули широкую кампанию протеста против американских ракет. Страх многих европейцев, что они могут оказаться пешкой в игре сверхдержав, вкупе с латентным или явным антиамериканизмом играли на руку леворадикальным политикам. Для многих на левом фланге противодействие политике США было тождественно борьбе с флагманом капитализма и империализма. СССР оказывал всяческую поддержку сторонникам «борьбы за мир и разоружение», в том числе материальную. Это движение игнорировало факт, что именно СССР начал этот раунд ядерной гонки, заверения советских вождей о миролюбии принимали за чистую монету, они не вызывали яростной критики, которой подвергались аналогичные заявления лидеров западных стран.

По городам Западной Германии, Италии и Британии прокатились массовые демонстрации протеста. 22 октября 1983 года 250 тысяч человек (во всяком случае, так утверждали организаторы демонстрации) вышли на улицы Лондона. В Париже манифестанты протянули «живую цепь» через весь город. В Западной Германии в протестах участвовали (опять-таки, согласно заявлениям левых партий) миллионы обычных граждан. Этот протест был во многом движением среднего класса. Подтверждения, что, как утверждала советская пресса, рабочий класс Запада встал на защиту «первого в мире государства пролетариата», не было.

Эмблемой протестов стала американская база в Англии, в Гринэм-Коммон, куда к концу 1983 года прибыли первые крылатые ракеты. Сам этот факт, по мнению многих, однозначно свидетельствовал о подчиненном положении Британии по отношению к США. Перед въездом на базу начались серьезные протесты, завершившиеся созданием «Мирного женского лагеря», просуществовавшего в Гринэм-Коммон многие годы и не закрывшегося даже после вывода оттуда крылатых ракет. Лагерь в Гринэм-Коммон превратился в центр деятельности радикальных феминисток. Некоторые из них усматривали корень зла в фалличности, а следовательно, глубинной маскулинности ядерных ракет. Довольно быстро жительницы лагеря утратили популярность у жителей окружающих деревень.

Размещение крылатых ракет в Западной Европе продемонстрировало московским вождям, что период нерешительности Запада закончен. Вскоре президент Рейган запустил широкую программу перевооружения армии. Расходы на оборону достигли 140 миллиардов долларов ежегодно. Это была наиболее дорогостоящая в истории США программа инвестиций в оборону в мирное время. Рейган по этому поводу сказал: «Если будет стоять выбор между национальной безопасностью и дефицитом, то мне придется встать на сторону национальной безопасности». Эффект этого курса был как материальный, выразившийся в модернизации американских военных возможностей и выводе их на новый уровень, так и политический: Рейган продемонстрировал как союзникам, так и странам, оказавшимся после Второй мировой войны в «социалистическом лагере», что приверженность США принципу коллективной безопасности остается неизменной. Поддержка афганского сопротивления советской оккупации, передача афганским повстанцам переносных противовоздушных и противотанковых комплексов увеличили советские потери, как в деньгах, так и в жизнях.

В 1983 году американское давление на СССР вышло на новый уровень. Президент Рейган предложил программу Стратегической оборонной инициативы, системы защиты США и их союзников от советского ракетно-ядерного удара. В средствах массовой информации систему окрестили программой «Звездных войн» по названию киноэпопеи, получившей всемирный успех (но не в Советском Союзе, где ее не показывали). Это часто рассматривают как поворотный пункт в холодной войне. Советское руководство было поставлено перед выбором: либо производить огромное количество ракет, чтобы «насытить» будущий американский противоракетный щит и чтобы достаточный процент смог прорваться сквозь него к американским городам, либо создавать собственную аналогичную версию щита. При этом московские вожди вполне отдавали себе отчет, что технологический отрыв США от СССР делает второй вариант крайне проблематичным, и более того, оба варианта для советской экономики представлялись чересчур тяжелым бременем. США могли себе позволить статус военной супердержавы ценой инвестиции в оборону 7 % своего внутреннего валового продукта, но Москве требовалось тратить треть своего ВВП, просто чтобы оставаться на одном уровне с Соединенными Штатами. Такой дисбаланс не мог существовать в сколь-нибудь длительной перспективе.

Разумеется, именно американский президент принимал определяющие решения в этом противостоянии с Советским Союзом. Но ему требовались союзники, чтобы поддерживать решимость не сворачивать с избранного пути. В этом роль Маргарет Тэтчер стала решающей. Она оказывала неизменную поддержку и тем самым помогала Рейгану приблизить окончание холодной войны. В Белом доме Маргарет имела влияние, намного превосходящее влияние глав других государств. Нередко на встречах лидеров Запада Тэтчер могла себе позволить говорить от имени Британии и Америки: «Рон и я, мы оба считаем, что…» Не стоит думать, что в этой дружбе не было сложных страниц, о них уже шла речь выше — и в связи с Аргентиной, и в связи с Гренадой. Но эти разногласия блекли перед единством цели в противостоянии СССР.

Рейган и Тэтчер очень хорошо дополняли друг друга. Американский президент не любил вдаваться в детали и в своих выступлениях был довольно расплывчат в формулировках. Тэтчер, имея за плечами опыт химика-исследователя и юриста-налоговика, была исключительно точна и владела темой до мельчайших подробностей. Хотя их мысль работала по-разному, они оба разделяли, можно сказать, манихейское отношение к глобальной борьбе с советской экспансией, лучше и четче всего выраженное Маргарет Тэтчер в разговоре с главой одной из африканских стран, который придерживался достаточно левых убеждений: «Я ненавижу коммунистов».

Приверженность Тэтчер сближению с США, как ни странно, привела к наиболее серьезному правительственному кризису во время второго премьерского срока. Фирма Westland, производившая вертолеты в графстве Сомерсет на юго-западе Англии, оказалась на пороге банкротства из-за сложных рыночных условий и сильной конкуренции. Westland искала иностранного инвестора, чтобы обеспечить свое будущее. И внезапно это достаточно незначительное событие раздулось в жаркий спор о том, должен ли британский оборонный сектор экономики быть ближе к своим континентальным конкурентам или же к американской оборонной промышленности. Министр обороны Хезелтайн, убежденный сторонник наибольшей возможной европейской интеграции, считал, что Westland нужно продать европейскому консорциуму, чтобы обеспечить британское присутствие в европейской оборонной промышленности. В то же время недавно перемещенный с поста секретаря Хоум офиса (министра внутренних дел) в кресло секретаря по делам торговли и промышленности Леон Бриттан поддерживал позицию акционеров Westland, предпочитавших отдать контроль американскому вертолетостроительному концерну Sikorsky (созданному, как известно, уроженцем Киева замечательным авиаинженером Игорем Сикорским).

Маргарет Тэтчер, считая, что для Британии в оборонной сфере важно в первую очередь сотрудничество с Америкой, поддержала Бриттана. Хезелтайн, однако, предпочел отстаивать свой вариант, перенеся спор — и нарушая правила поведения членов кабинета — в средства массовой информации. Хотя к декабрю 1985 года Тэтчер и Бриттан дали понять, что вариант Хезелтайна не имеет шансов, тот продолжал лоббировать своих знакомых и союзников в деловых кругах, чтобы держать свою опцию на столе переговоров. Тэтчер своим авторитетом не смогла восстановить порядок. Оба министра продолжили борьбу путем передачи знакомым журналистам конфиденциальных материалов, вылившихся в аршинные заголовки на первых полосах газет. На заседании кабинета 9 января 1986 года обсуждение дела Westland привело к тому, что Хезелтайн, хлопнув дверью, покинул заседание и подал в отставку. Через две недели Бриттан также был вынужден подать в отставку после неудобных вопросов о том, передавал ли он журналистам конфиденциальные материалы (подозревали также, что его уход был способом защитить от аналогичных обвинений саму Тэтчер). Факт, что этот скандал не привел к поражению правительства на воспоследовавших парламентских обсуждениях в палате общин, свидетельствовал не столько о правоте правительства, сколько о неадекватности тогдашней оппозиции, неспособной воспользоваться представившимся шансом поставить под вопрос профессионализм министров во главе с Тэтчер. Но дело Westland оставило серьезный шрам на политической репутации премьер-министра, показав ее неспособность совладать с коллегами, обладающими сильным и независимым характером. Одно дело стоять непреклонно против заморского диктатора или профсоюзного вожака, другое — против своего коллеги. Покинувший правительство Хезелтайн мог стать лидером «мокрых» тори, крыла партии, недовольного курсом Тэтчер. Этого не произошло после дела Westland, но злобу он затаил и в дальнейшем не преминул воспользоваться возможностью отомстить. Позже он писал, стремясь дать собственную версию истории: «Я видел, как машина Даунинг-стрит ломает многих хороших людей. Я наблюдал технологию уничтожения репутации: “кап-кап-кап” тщательно размещенных, без прослеживаемого источника, слухов, вброшенных в общественное пространство, когда коллег маркировали — “полуотстраненный” и “не наш человек”. Сильной стороной правления Тэтчер была ее уверенность в себе, дававшая администрации и стране волну ощущения, куда мы движемся. Слабой стороной было то, что она оставляла за бортом слишком многих, игнорировала советы и унижала тех, кто не был ее некритичным сторонником».

Впрочем, автор этим рассказом забежал вперед на несколько лет. Вернемся в начало 1980-х годов. 10 ноября 1982 года умер генеральный секретарь центрального комитета коммунистической партии Советского Союза Леонид Брежнев, возглавлявший страну с 1965 года. Через два дня ему на смену на пост генерального секретаря пришел Юрий Андропов, до того пятнадцать лет возглавлявший Комитет государственной безопасности, службу советской тайной полиции и разведки. 16 июня 1983 года Андропов также занял пост председателя президиума Верховного совета (советского парламента), советская внешняя и внутренняя политика явно повернули в более «ястребиную» сторону. Именно при Андропове был отдан приказ сбить корейский пассажирский авиалайнер. Рональд Рейган 8 марта 1983 года в своей речи в Орландо, во Флориде, объявил Советский Союз «империей зла», еще раз подчеркивая аллюзию к эпопее «Звездных войн». Позже он говорил, что произнес эту речь (и другие аналогичные), сознательно усилив враждебный тон (вопреки советам своей супруги Нэнси), так как «хотел напомнить Советам, что мы в курсе, что они замышляют». В этом отношении его полностью поддерживала Маргарет Тэтчер.

Временами казалось, что мир действительно сползает к кошмару ядерной войны. Британская Гражданская служба даже приготовила текст обращения королевы Елизаветы к подданным на случай войны: «Сейчас безумие войны снова распространяется по миру, и наша отважная страна должна снова готовиться выжить несмотря ни на что. …Мой супруг и я разделяем с семьями по всей стране чувство страха за сыновей и дочерей, мужей и братьев, что покинули нас, чтобы послужить своей стране. Мой любимый сын Эндрю в настоящее время участвует в боевых действиях вместе со своей частью, и мы постоянно молимся за его безопасность и за безопасность всех военнослужащих, мужчин и женщин, в нашей стране и за морями». К счастью, выпускать это обращение в эфир не понадобилось.

Юрий Андропов, страдавший тяжелым заболеванием почек, 9 февраля 1984 года умер. Ему на смену пришел другой старик, Константин Черненко, 13 февраля ставший генеральным секретарем, а 11 апреля — председателем президиума советского парламента. К концу года СССР прервал переговоры о контроле над стратегическими ядерными вооружениями и контакты между советскими и американскими представителями. Чтобы восстановить диалог между СССР и Западом, глава Форин офиса Джеффри Хау предложил Маргарет Тэтчер пригласить с визитом в Лондон главу советской правительственной пирамиды, престарелого и явно сильно нездорового Черненко. Но вместо этого Тэтчер приняла решение послать приглашение самому молодому из тогдашних членов «святая святых» советской политики, политического бюро центрального комитета советской коммунистической партии — Михаилу Горбачеву. Он уже рассматривался многими наблюдателями как возможный преемник Черненко. Тэтчер рассчитывала, что ей удастся убедить Горбачева в полном отсутствии у СССР каких-либо шансов одержать победу в холодной войне.

В декабре 1984 года 53-летний Горбачев прибыл с визитом в Лондон. Он разительно контрастировал с привычным Западу (да и гражданам Советского Союза тоже) обликом советских руководителей. 16 декабря 1984 года на приеме в Чекерс, загородной резиденции британских премьеров, он зачитал личное послание от Черненко к Маргарет Тэтчер. The Daily Telegraph на следующий день писала о нем как о «производящем сильное впечатление человеке, явно обладающем авторитетом и влиянием, чувствующем себя свободно, и с хорошим чувством юмора», а также отметила, что, согласно информаторам газеты, «улыбка никогда не покидает надолго его лица».

Внимание же бульварной прессы было занято женой высокого гостя, Раисой. Новостью стало то, что она оказалась обладательницей золотой кредитной карточки American Express, что она купила алмазные сережки стоимостью в 1 780 долларов и отказалась от поездки на могилу Карла Маркса, чтобы вместо этого осмотреть коллекцию корон и королевских драгоценностей в лондонском Тауэре.

Официально Михаил Горбачев хотел прощупать почву перед предстоящей в январе 1985 года в Женеве встречей между советским министром иностранных дел Громыко и государственным секретарем США Шульцем. Советское руководство было крайне обеспокоено ходом американских разработок противоракетной системы защиты и хотело узнать, насколько энергично продвигаются исследования в этой области, а также хотело добиться от Америки моратория на испытания нового оружия. Тэтчер изложила Горбачеву позицию западных демократий: мораторий не может быть условием возобновления переговоров об ограничениях стратегических вооружений, но вопрос о моратории может быть рассмотрен, если СССР согласится рассмотреть возможность взаимного сокращения ракет средней дальности в Европе.

Однако гвоздем программы был длинный, два с половиной часа, дольше, чем было предусмотрено протоколом, разговор между Маргарет Тэтчер и Михаилом Горбачевым. Горбачев предложил отложить в сторону заранее заготовленные тексты и поговорить спонтанно. Воспоследовавший разговор, безусловно, превосходил то, что обычно описывается дипломатическим эвфемизмом «честный», и в конфиденциальном меморандуме он был обозначен как «оживленный». В частности, когда Горбачев начал рассказывать Тэтчер, что социализм превосходит капитализм, та ответила: «Не говорите глупостей, г-н Горбачев. Вы даже не в состоянии накормить собственных граждан». Член политбюро ответил: «Напротив, г-жа Тэтчер, наш народ весьма доволен». «Да неужели? Тогда почему столь многие хотят уехать? И почему вы им не позволяете уехать?»

Тэтчер отметила, что не собирается переубеждать собеседника и обращать его в свою веру: их политические системы различны, и будут отличаться в дальнейшем. Изменения произойдут, только если народы СССР и Восточной Европы захотят их. Однако необходимо уменьшить существующую между этими системами враждебность. Горбачев был с этим согласен. Он показал диаграмму, согласно которой уже накопленного ядерного оружия в мире было достаточно, чтобы многократно уничтожить все живое на земле. Он также остановился на модной тогда гипотезе «ядерной зимы», однако Тэтчер ответила, что не считает, что эта гипотеза заслуживает рассмотрения. Меморандум отмечает, что Горбачев несколько раз возвращался к тому, что советское руководство крайне обеспокоено американскими планами ракетного щита, и что Тэтчер уверяла его в миролюбии американской администрации (Рейган как раз выиграл вторые президентские выборы).

После встречи Маргарет Тэтчер заявила: «Мне нравится г-н Горбачев. С ним можно иметь дело». Когда несколько недель спустя она приехала с визитом к Рональду Рейгану, то описала ему своего собеседника как «необычного русского», очаровательного, умного и открытого к диалогу. Она передала американскому президенту просьбу Горбачева остановить разработку Стратегической оборонной инициативы, но при этом добавила, что Британия поддерживает эту программу и что попытки разъединить союзников не достигнут успеха. При этом она высказала определенные сомнения по поводу «Звездных войн»: наличие этой программы может подтолкнуть Советы к производству большего количества наступательных вооружений, и даже побудить их нанести первый удар, тогда как имеющееся равновесие ядерных вооружений демонстрирует, что так можно обеспечить мир. Но во всеуслышание Тэтчер всегда высказывала лишь поддержку в адрес американской администрации.

Еще через несколько недель, 10 марта 1985 года, умер Черненко. На следующий день политбюро избрало генеральным секретарем Михаила Горбачева, самого младшего из своих членов. Он осознавал масштаб проблем, стоящих перед СССР, но не знал пути их решения. Начал он с призывов к технологической модернизации экономики, повышению производительности труда, укреплению трудовой дисциплины (в конце концов, он в свое время был протеже главы секретной полиции Андропова, который тоже начал свою деятельность на посту главы СССР с преследований прогульщиков) и попытки обуздать эпидемию алкоголизма. Была предпринята попытка сделать советскую бюрократию более эффективной. Но особого результата эти косметические изменения не давали.

На международной арене Горбачев действительно взял курс на улучшение отношений с Западом. Ему было необходимо убедить американского президента в том, что в своих намерениях он настроен серьезно. Первым шагом стало то, что Горбачеву удалось произвести благоприятное впечатление на Маргарет Тэтчер. Рональд Рейган пригласил советского лидера на встречу на высшем уровне в Женеве, и, как и заверяла Маргарет, с первого рукопожатия Горбачев ему понравился. После встречи Рейган написал ему письмо, в котором пообещал «найти способ облегчить с практической точки зрения» советские опасения по поводу программы СОИ. Своему ближайшему окружению президент сказал: «Мэгги была права. Мы можем иметь дело с этим человеком». Он даже стал серьезно задумываться о том, чтобы добиться всеобщего ядерного разоружения.

На следующей встрече между Рейганом и Горбачевым в столице Исландии Рейкьявике советский лидер предложил именно это — уничтожить все ядерное оружие, а также разработки программы СОИ. Тэтчер очень беспокоила возможность положительного решения Рейгана: «это оставило бы Западную Европу лицом к лицу с Советами, имеющими в своем распоряжении огромное превосходство в обычных вооружениях, химическом оружии и ракетах малой дальности». Тэтчер укрепила свой авторитет в Вашингтоне, приняв политически смелое и весьма непопулярное среди ее соотечественников решение предоставить США военные базы на территории Британии для нанесения бомбового удара по Ливии в ответ на ряд террористических актов ливийского диктатора Каддафи против американских военнослужащих в Европе. Такая лояльность союзу с Америкой дала Тэтчер право настойчиво высказать свои опасения по поводу возможности отмены СОИ.

Рейган, хотя и испытывал желание принять предложение Горбачева, все же отказался от него[35].

Отказ Рейгана закрыть программу СОИ (которая вовсе не доказала своей эффективности как противоракетного щита) обрек СССР на наращивание расходов на оборону. Советская экономика не могла выдержать это. Горбачеву пришлось пойти на уступки во внешней политике, согласившись в декабре 1987 года запретить ядерное оружие средней дальности, и начать более глубокие реформы внутри страны, в итоге приведшие к краху власти коммунистической партии и распаду Советского Союза.

В марте 1987 года Маргарет Тэтчер нанесла ответный пятидневный визит Михаилу Горбачеву в столицу СССР Москву. Последовали новые откровенные разговоры. Тэтчер охарактеризовала их как «весьма интенсивные, но всегда корректные». В беседах участвовали только два лидера, которые обращались друг к другу соответственно «премьер-министр» и «генеральный секретарь», а также по одному переводчику и одному записывающему беседу с каждой стороны. Тэтчер рассказывала: «Когда мы беседуем с Горбачевым, “дипломатических расшаркиваний” не бывает. Мы сразу же начинаем говорить о деле». В какой-то момент спор достиг такого накала, что советник Тэтчер, Чарльз Пауэлл, записывавший беседу с британской стороны, опасался, что их просто выставят из страны — но Горбачев вдруг улыбнулся, напряжение спало и разговор продолжился более спокойно. Пауэлл потом вспоминал, что беседы напоминали «день английского лета — то гроза, то солнечно». Визит Маргарет в Москву не принес особых результатов, но он подтвердил то, что она стала звездой первой величины на международной сцене. Москвичи и относились к ней, как к звезде: она собирала толпы зевак, стремившихся хоть одним глазком увидеть пресловутую «Железную леди».

Выступая с речью в Кремле, Маргарет Тэтчер повторила свою позицию, что «мир без ядерного оружия оказался бы менее стабилен и более опасен для нас всех». Она также сделала несколько жестов, подчеркнувших проблемы СССР с правами человека. Премьер-министр пригласила к обеду в британское посольство академика Андрея Сахарова — символ диссидентского движения, а к завтраку — Иосифа Бегуна, одного из наиболее известных евреев-отказников (которым советские власти запрещали эмигрировать из СССР в Израиль).

Чтобы подчеркнуть уровень личного доверия к Маргарет Тэтчер, Горбачев дал согласие на прямое интервью на советском центральном телевидении с тремя советскими экспертами-международниками. Об этом интервью уже говорилось в предисловии. Тэтчер снова и снова повторяла для советской аудитории, что позиция советского руководства, с которой они только и имели возможность быть знакомыми, насквозь лицемерна: «Если вы говорите, что мы были много раз на грани войны, и что мы не ввязались в нее, то не думаете ли вы, что одна из причин того, что война не началась — это абсолютный ужас перед ядерным оружием? В конце концов, обычные вооружения тоже ужасны. Они не остановили войну, ужасную войну, в которой Советский Союз безмерно пострадал. Не получится действовать так, как будто ядерного оружия никогда не было. Если начнется обычная война, то начнется гонка, чтобы первыми успеть создать ядерное оружие. И кто успеет первым, тот и победит».

Когда ее собеседники начали давить аргументами о возможности случайного начала войны, о том, что решение о запуске будут принимать не политики, а компьютеры (похоже, они посмотрели, имея возможность путешествовать на Запад, недавно вышедший на экраны первый «Терминатор»), Тэтчер отвечала: «В Советском Союзе больше ядерного оружия, чем в любой другой стране мира. У вас больше межконтинентальных ракет и боеголовок, чем у Запада. Вы начали размещать оружие средней дальности; у нас его нет вообще. У вас больше ракет малой дальности, чем у нас. У вас больше оружия, чем у кого-либо другого, и вы говорите о ядерной случайности?»

Визит в Москву поднял популярность Маргарет Тэтчер и в ее собственной стране. Премьер-министр могла смотреть на скорые всеобщие парламентские выборы со спокойной уверенностью. Она, несомненно, оставила след на международной арене, внутри страны экономика вступила в стадию стабильного роста. В осеннем бюджете 1986 года были увеличены расходы на социальные нужды, весной 1987 года были срезаны ставки налогов, и вскоре после этого Консервативная партия хорошо выступила на муниципальных выборах. В мае 1987 года Маргарет Тэтчер назначила новые всеобщие парламентские выборы на 11 июня 1987 года.

Ее партия обладала достаточным перевесом в опросах общественного мнения, и мало кто сомневался в победе консерваторов. Однако избирательная кампания тори оказалась не очень удачной. Тэтчер себя неважно чувствовала (ее мучила зубная боль). Лейбористская партия, которую возглавил энергичный Нил Киннок, вела активную агитацию, в которой эффективно использовала телевидение (где, в частности, начал зарабатывать будущую репутацию «кудесника» соратник Тони Блэра, Питер Мандельсон). Консервативный штаб, напротив, казался раздираемым склоками, подозрениями и противоречиями. Тэтчер была озабочена тем, что новый председатель партии, ее старый союзник Норман Теббит, имеет целью не столько достижение третьего срока для своего премьер-министра, сколько укрепление собственных позиций внутри партии. Избирательный манифест консерваторов был плохо написан, и хотя в нем содержалась масса предложений новых реформ, сами эти предложения часто были недостаточно продуманы, а некоторые впоследствии привели к серьезным политическим просчетам (например, предложение заменить местные налоги тем, что получило прозвище «подушной подати»). Сама Маргарет Тэтчер неудачно провела несколько пресс-конференций и интервью, так что некоторые коллеги стали рассматривать ее не как электоральный актив, а как пассив. Билли Уайтлоу тогда весьма проницательно заявил, что «вот женщина, которая больше не будет участвовать в выборах».

В последнюю неделю перед голосованием Тэтчер и ее окружение наконец-то собрались с силами и вернулись в форму. Консерваторы истратили в эту неделю огромные средства на телевизионную и другую рекламу, причем не исключено, что напрасно. Избиратели по-прежнему не доверяли лейбористам, особенно в вопросах обороны и экономики. Нил Киннок по-прежнему придерживался курса на одностороннее ядерное разоружение, а его ответы на вопрос о противостоянии возможному советскому вторжению звучали так, будто он выступает за партизанские отряды после оккупации острова Советской армией. Юг Англии, согревшийся в лучах нового экономического процветания, приветствовал более низкое налогообложение. Альянс либералов и социал-демократов оказался неспособен вырваться на второе место в политической гонке, но по-прежнему был достаточно популярен, чтобы расколоть голоса оппозиции к правительству Тэтчер.

11 июня 1987 года Консервативная партия одержала новую массивную победу на выборах, пусть и слегка меньшую по масштабу, чем в 1983 году. Доля отданных им голосов слегка упала, но крайне незначительно, с 42,4 до 42,2 %, но зато лейбористы получили не 27,6 %, как в 1983 году, а 30,8. Альянс сумел набрать только 22,6 %, вылившиеся в 22 мандата. После подсчета по избирательным округам консерваторы потеряли 21 место, лейбористы получили 20 дополнительных мест. Перевес Консервативной партии в парламенте сократился со 144 до 102 депутатских мандатов, но это все равно было огромным преимуществом над оппозицией. При этом тори выступили весьма неудачно в Шотландии, Уэльсе и на севере Англии, подтвердив репутацию партии сельской местности и юго-востока Англии.

Лидер лейбористов узнал о результатах выборов, находясь в своем избирательном округе в Уэльсе. За неделю до выборов опросы сократили разрыв между лейбористами и консерваторами до всего лишь 4 %, и исход стал для Киннока тяжелым ударом. В гневе и отчаянии он изо всех сил ударил кулаком о ближайшую стену. Его охранник (положенный ему от государства как лидеру политической партии) пытался его поддержать и утешить. Охранник, прослушавший множество речей, провозглашенных Кинноком во время кампании, с большой симпатией относился к своему подопечному, поэтому сказал: «Не расстраивайтесь, сэр. Могло быть и хуже». Киннок молниеносно развернулся к собеседнику и проорал в лицо: «Хуже? Могло быть хуже? Вот скажите, как оно могло быть еще хуже??» Охранник спокойно ответил: «Ну, в старые времена вам могли бы отрубить голову».

Маргарет Тэтчер легко отстояла свой парламентский мандат в округе Финчли, пусть и со слегка сократившимся перевесом в 8 913 голосов. Она стала первым премьер-министром, выигравшим всеобщие выборы трижды подряд, со времен лорда Ливерпуля в 1820-е годы. Конечно, консерваторы трижды подряд выигрывали всеобщие выборы в 1950-е годы, но они этого добились при трех разных премьер-министрах. Тэтчер добилась исторического политического рекорда и в начале своего третьего срока на посту премьер-министра, казалось, достигла вершин, с которых ее невозможно сбить.

11. «Верните наши деньги»

Третье подряд консервативное правительство, по замыслу Маргарет Тэтчер, должно было осуществить реформу системы образования и здравоохранения, чтобы повысить эффективность этих служб и предоставить британцам возможность выбора. Премьер-министр могла себе это позволить, так как основные экономические реформы совершились за срок каденции предыдущего парламента. Эти преобразования сделали Британию богатой страной — не настолько, как во времена экономического бума в период царствования королевы Виктории, когда Британия была богатейшей в мире, но все же богаче, чем в весь послевоенный период.

Взлетели зарубежные доходы британских предприятий, упали налоги, пусть и не достигнув уровня перед Первой мировой, компании повысили эффективность и процветали, семьи рядовых британцев обнаружили, что зарабатывают больше, чем когда бы то ни было. Маргарет Тэтчер перевернула страницу экономической истории Соединенного Королевства, период, ознаменованный двумя мировыми войнами и их последствиями, остался в прошлом.

Первая из этих войн с одной стороны взвинтила государственный долг Британии (в 1900 году он составлял 629 миллионов фунтов, а уже через двадцать лет — 7,8 миллиарда фунтов). С другой стороны ссуды, выданные лондонскими банками, фирмами и частными лицами иностранным клиентам, оказавшимся по другую сторону фронта, оценивались дешевле бумаги, на которой были записаны. В следующую войну, отчасти по собственной инициативе, но во многом по настоянию Соединенных Штатов, Британии пришлось ликвидировать огромные зарубежные инвестиции, копившиеся со времен все той же королевы Виктории. Страна была вынуждена брать займы у союзников, и не в ее традициях было игнорировать долги. К тому же Британия чувствовала обязательства перед собственными гражданами, шесть лет сражавшихся за свободу и независимость своей страны, а также ощущала вину за то, что предыдущее поколение солдат оказалось обманутым в своих ожиданиях возвратиться в «страну, достойную героев». Поэтому возвращение долга солдатам приняло форму ужасающе дорогого социального государства. В то же время промышленность, пребывающая в упадке, была из идеологических соображений национализирована. Выкупные выплаты бывшим владельцам финансировали из нового государственного долга.

Приватизация положила конец как постоянным высасывающим бюджет субсидиям для убыточных промышленных предприятий, так и выплате долгов бывшим владельцам — после продажи своей доли государство расплатилось с ними раз и навсегда. Старт программы массовой приватизации можно отсчитывать с 1982 года, когда началась продажа акций маленькой компании медицинской диагностики Amersham International. Инвестор, приобретший тогда акции компании на тысячу фунтов, в 2004 году, когда фирму купила американская General Electric, получил бы прибыль в 2600 %. Для сравнения: биржевой индекс FTSE-100 (основной показатель деловой активности Британии) за это время вырос на 600 %. Приватизация British Gas в 1986 году была не столь прибыльна, но тем не менее инвестор, вложивший тогда тысячу фунтов в акции, к 2013 году получил бы прибыль в 1200 %. И в этой связи автор может поделиться с читателем историей, вызвавшей у него немалое удивление. Как-то в разговоре с товарищами-аспирантами в Оксфорде от приятеля достаточно левых взглядов вскользь прозвучало: «Гляну-ка я, как там мои акции поживают». И речь шла как раз об акциях British Gas (автору в начале 1990-х годов сама идея акций казалась чем-то совершенно инопланетным). Инвестиции в British Telecom и British Airways были менее прибыльными, но все равно весьма и весьма неплохими.

Акции некоторых приватизированных предприятий были оценены слишком низко для первичной продажи. Однако канцлер Найджел Лоусон заявил, что это не так уж и плохо, ведь это означает значительную прибыль для новых акционеров, что стимулирует потенциальных инвесторов отбросить сомнения и принять участие в процессе.

Массовый интерес к приватизации был возможен только в том случае, если потенциальные инвесторы не опасаются возвращения к власти лейбористов. Граждане не стали бы покупать акции приватизированных компаний, если бы имелся шанс обратной национализации последних. После 1983 года эта опасность ушла. После третьей победы Маргарет Тэтчер на всеобщих парламентских выборах в очереди на приватизацию стояли British Petroleum, девять региональных компаний водо- и двенадцать региональных компаний электроснабжения.

Надо сказать, что многие мелкие инвесторы не стремились держать полученные акции долгий срок и быстро продавали их, чтобы вернуть начальную инвестицию плюс прибыль от роста стоимости акций на рынке. Это не слишком способствовало достижению задекларированной Тэтчер и ее единомышленниками цели — созданию «демократии собственников» (именно такая формулировка вошла в предвыборный манифест 1983 года). Если бы целью приватизации было только повышение эффективности государственных предприятий, можно было бы ограничиться передачей этих активов существующим частным фирмам. Но Тэтчер хотела создать именно «народный капитализм». По ее словам, произнесенным в пику лейбористам и прочим левым, собственность государства это вовсе не собственность граждан — это ее прямая противоположность.

В 1980-е годы доля владельцев финансовых активов среди населения возросла скорее за счет более широкого распространения частных пенсионных и страховых полисов. Тем не менее за время премьерства Маргарет Тэтчер процент владельцев акций среди совершеннолетних британцев вырос троекратно, с 7 до 21. К концу 1980-х годов в Британии было больше акционеров (десять миллионов), чем членов профсоюзов (девять миллионов).

Были предприняты меры по сдерживанию стоимости социального государства. Здесь сильно помогла продажа муниципальных домов и квартир (процент граждан, владевших недвижимостью, вырос с 55 в 1980 году до 67 десять лет спустя), что позволило снизить как центральные, так и местные налоги. Среди рабочего класса число владельцев собственных домов и квартир вдвое превосходило число обитателей муниципального жилья. Законодательство, уменьшившее влияние профсоюзов, дало возможность работодателям избавиться от снижающих эффективность и затратных ограничений на способы использования рабочей силы.

Пришло время снять ограничения не только в промышленности, но и в финансовом секторе. Лондон оставался одним из мировых финансовых центров. В конце ХІХ века половина мировой международной торговли финансировалась из Лондона. После Первой мировой войны его роль упала, но он все же оставался «банкиром» Британской империи и стерлинговой зоны стран, использующих британскую валюту. Когда в 1958 году Британия ослабила контроль за обменом иностранной валюты, Лондонский Сити (исторический деловой центр) вернулся на глобальную финансовую сцену и даже стал пионером на новых рынках, как, например, в 1960-х, когда здесь с нуля возник рынок так называемых «евродолларов» (долларовых фондов за пределами территории Соединенных Штатов). Однако в эффективности Лондон как финансовый центр сильно уступал Нью-Йорку. Лондонские страховые агенты, брокеры и банкиры действовали по правилам, не сильно отличавшимся от правил пра-пра-прадедушек, когда весь финансовый сектор умещался в нескольких лондонских кофейнях, из которых он впоследствии и вырос. Женщинам разрешили участвовать в работе биржи только в 1973 году. Усиливающаяся глобализация и интернационализация финансовых рынков привели к тому, что в 1970-х годах и тем более в следующем десятилетии правила, хорошо работавшие в предыдущую эпоху, становились все более и более архаичными. Сектор не пользовался высоким авторитетом. В Итоне, всемирно известной школе, основанной еще в XV веке, например, считали, что брокерская деятельность (а также карьера военного или фермера) — это вполне приличный выбор для очень тупого ученика. Работа брокеров не особо высоко оплачивалась. Любопытно, что когда Эдуард Хит в конце 1940-х годов готовился к политической карьере, он работал одновременно в двух местах — был редактором церковной газеты и банкиром. Редакторская работа оплачивалась выше.

Переход к новым правилам стал известен в истории как Большой взрыв 1986 года. Тогда, 27 октября, Лондонская фондовая биржа отменила различия между брокерами, которые проводят операции непосредственно с клиентами, и джобберами, которые используют биржевой механизм для купли-продажи между такими же посредниками-джобберами или брокерами (клиенты, желавшие продать или купить акции, не имели права обращаться непосредственно к джобберам).

Брокеры согласились уменьшить комиссионные (ранее высокие, делавшие трансакции на Лондонской фондовой бирже достаточно дорогим удовольствием и снижавшие эффективность и быстроту реакции фондового рынка) до уровня Нью-Йоркской биржи. Взамен они получили право вести любые биржевые операции. Кроме того, к участию в работе Лондонской фондовой биржи были допущены посторонние финансовые компании и банки, в том числе зарубежные. До сих пор допуск к участию в работе биржи очень жестко регулировался. В результате старые брокерские конторы с длинной историей были быстро поглощены крупными инвестиционными банками, многие из которых были иностранными.

Одновременно с этим дерегулированием были изменены правила, ранее проводившие четкую границу между различными типами финансовых институций. Ранее, скажем, инвестиционные (или торговые, как их называли в Британии) банки, занимавшиеся финансированием промышленности и осуществлявшие функции посредников в первичном размещении ценных бумаг, не пересекались в своей деятельности с коммерческими, осуществлявшими финансовые операции (в том числе перевод денег со счета на счет) для юридических и физических лиц. Но с конца 1980-х годов банки могли заниматься самым широким спектром финансовых услуг, включая ипотеку, страхование и пенсии.

Приватизация, а также последовавшие за ней слияния и поглощения компаний принесли на финансовый рынок громадные средства, и вместе с ними огромные прибыли финансовым институциям, вовлеченным в эти процессы. Ранее британский финансовый сектор был занят преимущественно финансированием промышленности, однако вскоре в глазах посторонних он стал напоминать нечто вроде казино с финансовой активностью ради нее самой. Банки, инвестиционные компании, пенсионные фонды, страховые компании быстро отобрали главную роль в экономике у фирм, которые просто изготовляли «железо». Да и прибыли у них были побольше.

Появились новые финансовые продукты, в частности производные финансовые инструменты, такие как опционы или фьючерсы, которые многие считали вариантом азартной игры, ставками на изменение процентных ставок, обменных курсов или цен на биржевые товары. Контролировать эти новые продукты было крайне сложно даже тем финансовым институциям, которые их создали. Количество финансовых трансакций возросло взрывообразно. Фирмы начали искать новых сотрудников, способных обеспечивать прибыль в новых условиях. Если раньше финансы были отраслью, где царила та самая стереотипная «британская чопорность», где дела шли по давно накатанной колее и требовались не столько умение и опыт, сколько «правильное» происхождение и учеба в «правильной» школе и университете, то теперь туда хлынул поток молодых и зубастых, совсем неаристократических типов. Возникли яппи (от английского yuppie, что расшифровывалось либо как young urban professional person, то есть «молодой городской профессиональный человек», либо как young UPwardly-mobile professional, «молодой поднимающийся вверх профессионал»). Яппи стали символом эпохи. Их зарплаты казались — и нередко были — чрезмерными, и яппи, не сдерживаемые распространенными в среде «старых» финансистов понятиями о приличиях, создали в стране нечто, напоминающее эпидемию жадности. Не случайно именно тогда на экраны вышел американский фильм «Уолл-стрит», где из уст героя Майкла Дугласа прозвучала знаменитая апология жадности: «Жадность — это хорошо!».

В начале третьего премьерского срока Маргарет Тэтчер к британцам вернулось, казалось, давно забытое ощущение процветания как естественного состояния страны. Переход от старого положения консенсуса, поддерживаемого в 1950-е и 1960-е годы как лейбористами, так и консерваторами, к новому режиму практически свободного предпринимательства был болезненным. Пришлось преодолеть инфляцию, высокие процентные ставки, беспрецедентную безработицу и проблемы с обменным курсом фунта стерлингов. Но в итоге удалось перейти от грабительских наивысших ставок налогов (которые сохраняли правительства не только лейбористов, но и консерваторов) к подоходным налогам в промежутке от 25 до 40 % (установленных в 1988 году), стабилизировать инфляцию, увеличить долю собственников жилья и финансовых инструментов среди рядовых британцев, привнести динамизм в жизнь страны.

Не всем это нравилось. Традиционалисты оплакивали деиндустриализацию, снижение роли промышленности в экономике и соответствующее повышение роли сектора услуг. Закрывались и исчезали, не выдерживая конкуренции, предприятия и целые отрасли (к примеру, судостроение), но зато успешные предприятия привлекали иностранных инвесторов. Лондонский Сити на глазах превращался в первостепенный мировой центр по управлению финансовыми потоками. Прибыли от продажи нефти и газа Северного моря позволили Британии снова стать одним из ведущих глобальных инвесторов. Казалось, за экономику теперь можно не волноваться.

В отличие от ситуации начала второго премьерского срока Тэтчер, когда правительство не было вполне уверено в своих действиях, после выборов 1987 года кабинет приступил к энергичной программе реформ. Однако сейчас новое правительство было гораздо менее «тэтчеристским». Многие старые соратники Тэтчер (например, Теббит и Уайтлоу) завершили активную политическую деятельность. Новые министры не были идеологически убежденными сторонниками премьер-министра, а скорее были прагматиками слева от центра Консервативной партии: Кеннет Бэйкер, Кеннет Кларк (покинувший парламент только после выборов 2019 года), Норман Фаулер, Том Кинг, а также впервые ставший членом кабинета Джон Мэйджор, занявший пост главного секретаря казначейства.

Правительство энергично приступило к работе. О планах дальнейшей приватизации говорилось выше. Помимо этого был создан межминистерский комитет, возглавляемый Маргарет Тэтчер, который в марте 1988 года постановил выделить из бюджета три миллиарда фунтов помощи бедным районам крупных городов[36]. Главными мишенями реформ, по замыслу Тэтчер, должны были стать образование и здравоохранение.

Сменивший Джозефа на посту министра образования Кеннет Бэйкер подготовил далекоидущий Закон о реформе образования, принятый в 1988 году. Новый закон (получивший от недоброжелателей прозвище «песчаная крыса», gerbil — от Great Education Reform Bill, «закон о великой реформе образования») ввел базовую национальную учебную программу (до того закон требовал от начальных и средних школ только обязательного преподавания основ религии). Школы освободили от контроля местных органов народного образования и их мелочной опеки и позволили самостоятельно распоряжаться своим бюджетом. Было также упразднено Управление образования Внутреннего Лондона (еще раньше, в 1986 году, в соответствии с предвыборными обещаниями 1983 года, был упразднен Совет Большого Лондона, что сделало столицу страны уникальным огромным метрополисом без единой центральной администрации).

Было увеличено количество студентов, поступающих в высшие учебные заведения, а также введены студенческие ссуды на льготных условиях, чтобы помочь студентам из небогатых семей получить высшее образование. Университеты не были довольны тем, что их обязывают расширять прием, и жаловались на недостаточное финансирование. Учителя средних школ тоже возражали как против новых правил работы, так и против новой бюрократической машины, определяющей, что нужно преподавать, кому и как, и проверяющей результаты преподавания. Надо сказать, что вмешательство государства в учебный процесс было вызвано всплеском модных новых и прогрессивных методов обучения. Упомянутая выше британская телевизионная комедия «Да, господин министр» не обошла их вниманием: «Судя по статистическим данным, практически все дети в графстве умеют читать и писать вопреки стараниям учителей дать им “прогрессивное образование”». А в продолжении этой комедии, сериале под названием «Да, господин премьер-министр», появившемся в конце 1980-х годов, один из эпизодов, по удивительному совпадению вышедший в 1988 году — том же году, что и закон об образовательной реформе, был полностью посвящен этой теме:

«Я спросил Арнольда, что он обо всем этом думает на самом деле. Он, даже не стесняясь, перегнулся через левый подлокотник своего кожаного кресла, видимо, чтобы убедиться, не может ли нас кто-либо подслушать, затем наклонился почти вплотную ко мне и шепотом сделал поистине шокирующее признание: по его мнению, в принципе — это совсем не плохая идея.

Лично мне такое даже в голову не могло прийти. В лучшем случае, у меня время от времени возникал забавный вопрос: может, имеет смысл с этой идеей немного поиграть? Поэкспериментировать и посмотреть, нельзя ли из всего этого извлечь что-нибудь действительно полезное для британских детей?

Впрочем, поскольку такое в намерения Арнольда явно не входило, он, заметив мои колебания, попытался меня приободрить:

— Да бог с ними, с британскими детьми, Хамфри! Лучше подумайте, что станет с нашими коллегами из министерства образования…

Я немедленно извинился за свой невольный промах. Очевидно, он был вызван огромным перенапряжением сил в последние несколько дней.

Дело в том, что единственно, кому данный план может понравиться, это родители и их дети. Все остальные, то есть те, кто действительно имеет значение, наверняка будут категорически против. А именно:

(а) профсоюзы учителей;

(б) местные отделы народного образования;

(в) учительская пресса;

(г) министерство образования и науки».

Маргарет Тэтчер, вспоминая собственный опыт на посту министра образования, проявляла большой интерес к этой реформе. Однако премьер-министр также нашла время возглавить рабочую группу по улучшению работы Национальной службы здоровья (что включало бы также и сдерживание исходящих от нее постоянных требований новых бюджетных расходов). Здравоохранение стало причиной нарастающего недовольства британцев. Пациентов возмущал очень долгий период ожидания консультации специалистов или медицинской процедуры, а также невысокое качество медицинских услуг. Большое влияние на политику в области здравоохранения оказывал новый министр, Кеннет Кларк, занявший пост в июле 1988 года. Несмотря на противодействие врачей, он ввел новый тип контрактов между ними и государством, который связал оплату труда медиков с выполняемой ими работой. Маргарет Тэтчер неоднократно повторяла, что никакой приватизации Национальной службы здоровья не будет, и вместо этого Кларк ввел так называемый «внутренний рынок» внутри системы. Это была попытка создать симулякр рынка внутри того, что продолжало оставаться государственной монополией. Больницы были преобразованы в самоуправляемые «тресты здоровья», финансируемые налогоплательщиками, но самостоятельно распоряжающиеся своим бюджетом. Лозунг реформы был: «Деньги следуют за пациентом» (думаю, читатель его узнал, он звучал у нас совсем недавно).

Нельзя сказать, чтобы эта реформа была встречена массовым одобрением работников сектора здравоохранения. «Внутренний рынок» оставался только симулякром. Больницы не могли обанкротиться, а врачи, имея возможность направлять своих пациентов в ограниченное число больниц, вряд ли могли сэкономить бюджет, отказавшись «купить» для пациента операцию на сердце или замену сустава бедра. Тем не менее новая система прижилась настолько, что даже пришедшее к власти в конце следующего десятилетия лейбористское правительство не стало ее менять.

Но наибольшим испытанием для Маргарет Тэтчер в конце 1980-х годов стали отношения с Европейским экономическим сообществом. Тема Европы многие десятилетия была и остается больной для британской политики. Читатель должен помнить, что во время референдума 1975 года по поводу членства Британии в Общем рынке Тэтчер сыграла ключевую роль в кампании тори за продолжение пребывания страны в альянсе. В 1978 году Тэтчер призывала страны Сообщества к созданию общих принципов обороны и резко критиковала тогдашнее правительство лейбористов за отказ войти в Европейский механизм валютных курсов (European Exchange Rate Mechanism, ERM), зафиксировавший относительные курсы валют стран-участников.

Однако когда Маргарет возглавила правительство, ее энтузиазм по поводу Европы стал постепенно уменьшаться. Как и во многом другом, корнем проблемы были деньги. Британия, вступая в ЕЭС, надеялась, что открытые для ее товаров европейские рынки принесут пользу британской промышленности. Однако открытая дверь работала в обе стороны, вместо пользы британским неэффективным промышленным предприятиям поток континентальных, особенно западногерманских, товаров создал проблему, подминая под себя британский рынок. Что касается надежды на деньги по европейским программам регионального развития для сложных регионов Соединенного Королевства, то при ограниченном европейском бюджете больше денег для Британии означало меньше денег для других стран ЕЭС. В условиях, когда все страны обладали правом вето на решения Сообщества, было крайне непросто добиться пересмотра бюджета в пользу Британии.

Против уступок Британии особенно выступали французы. Франция еще до присоединения Британии к Сообществу добилась принятия Общей аграрной политики и Общей рыболовной политики, активно работавших в пользу французских фермеров и рыбаков. Сельское хозяйство было яблоком раздора между Британией и ее континентальными соседями. В начале 1970-х годов в сельском хозяйстве было занято только четыре процента рабочей силы Британии, тогда как во Франции — пятая часть, в Италии четверть, а в Германии одна восьмая. При этом Британия начиная с середины ХІХ века придерживалась политики дешевого импорта продовольствия, и ее фермеры, достаточно эффективные, но с трудом конкурировавшие с импортом из Канады, Австралии или Америки, получали компенсацию из бюджета страны. Идеально для Британии было бы иметь систему свободной торговли продовольствием и протекционизма по отношению к промышленности, но правила ЕЭС требовали совершенно противоположного. Континентальные фермеры, значительная часть электората в своих странах, требовали от своих правительств высоких цен на сельхозпродукцию и не были согласны с высокими налогами. В итоге Франция и Италия получали от Общего рынка больше, чем выплачивали в его бюджет, зато Британия была одним из самых крупных нетто-доноров бюджета. При этом Британия в пересчете на душу населения была тогда одной из наиболее бедных стран, ее годовой подушный ВВП был около 90 % от среднего по Сообществу.

«Да, господин министр» так характеризовала ситуацию: «Мы вступили в ЕЭС, чтобы прищемить хвост французам, отколов их от немцев, французы — с целью оградить своих малопроизводительных фермеров от более удачливых конкурентов. Немцы ухватились за идею в надежде очиститься от скверны геноцида и вновь заслужить право принадлежать к человеческой расе…» (и это была шутка только отчасти).

В 1980 году Тэтчер выступила с предложением урегулировать уровень британских взносов в бюджет ЕЭС. Она потребовала: «Верните наши деньги», — и пригрозила, что в случае отказа распорядится остановить выплату налога на добавленную стоимость. Такая жесткая позиция была знакома странам Содружества, именно так вел себя в 1960-е президент Франции де Голль, он даже бойкотировал в течение полугода работу европейских учреждений, парализовав ЕЭС, пока не добился уступок в пользу Франции. Тэтчер не была настроена против европейского проекта, но считала так: чтобы граждане Британии убедились в ценности Общего рынка, они должны ощутить реальную пользу от участия в этом альянсе.

Последовали пять лет напряженных переговоров. В какой-то момент премьер-министр Греции (страны, которая вместе с Испанией и Португалией совсем недавно вступила в ЕЭС) даже заявила, мол, хорошо бы, чтобы Британия оттуда ушла. Но в конце концов соглашение было достигнуто. В Фонтенбло, недалеко от Парижа, в 1984 году был подписан документ, в котором Содружество признало: если государство-член Содружества осуществляет выплаты в бюджет ЕЭС, чрезмерные по отношению к его относительному благосостоянию, то возможна коррекция этих выплат. Реально это означало, что Британия добилась ежегодного возвращения ей приблизительно около трех с половиной миллиардов из годовых взносов в европейский бюджет. Сторонники британского участия в ЕЭС могли теперь указывать на соглашение в Фонтенбло как на пример того, что Британия может добиться своих целей в рамках европейских институтов.

Маргарет Тэтчер также стремилась добиться облегчения правил ЕЭС в отношении малых фирм. Она даже попыталась на переговорах с главами европейских правительств поделиться собственным опытом, упомянув, что лично знает, как тяжело малым предприятиям — она когда-то работала в фирме, где было только три работника (имея в виду магазин своего отца). Тогдашний премьер-министр Италии Джулио Андреотти шепнул соседу достаточно громко, чтобы Тэтчер услышала: «Интересно, что стало с двумя другими?»

Еще одной целью Маргарет Тэтчер было создание внутреннего европейского рынка и отмена нетарифных торговых барьеров (различных национальных стандартов и правил для ведения бизнеса). Из-за наличия этих барьеров (всего около трех сотен), например, британские страховые и другие финансовые фирмы не имели возможности работать на территории Германии. Если бы удалось достичь соглашения по этому вопросу, Лондонский Сити был бы в огромном выигрыше. И заключенный в 1985 году Единый европейский акт стал наиболее важной поправкой к Римскому договору 1957 года, создавшему Общий рынок.

В своих воспоминаниях Тэтчер писала: «Моей определяющей целью было создание единого общего рынка. Ценой, которую пришлось заплатить за достижение единого рынка со всеми его экономическими преимуществами, было расширение принципа голосования большинством в делах Сообщества. Иного выхода не было, так как иначе отдельные страны поддались бы давлению изнутри и отказались бы открывать свои рынки. Это также требовало больше власти для Европейской комиссии, но эта власть должна была использоваться для создания и поддержки единого рынка, а не для продвижения иных задач».

Однако именно «иные задачи» были на уме у руководства ЕЭС, особенно у тогдашнего президента Европейской комиссии Жака Делора. До того, как стать президентом, Делор был министром финансов в социалистическом правительстве Франции при президенте Миттеране. Он считал, что логика единого рынка, который отстаивает Тэтчер, неизменно должна привести к созданию единой европейской валюты — но такой логики Тэтчер не признавала.

Хотя будучи в оппозиции Тэтчер критиковала лейбористское правительство за отказ войти в ERM, сейчас она сама стала противницей участия Британии в этом механизме. Однако министры ее кабинета считали, что Британии это необходимо, ибо поможет укрепить финансовую дисциплину и контролировать инфляцию. Среди министров кабинета, считавших, что нужно открыто привязать валютный курс фунта стерлингов к европейским валютам, были министр иностранных дел Джеффри Хау, канцлер Найджел Лоусон (который уже в 1987 году неофициально и, по утверждению Маргарет Тэтчер, без ее согласия привязал курс фунта к немецкой марке), секретарь по делам промышленности Майкл Хезелтайн, вернувшийся в кабинет. Позже это поддержат будущий канцлер, а затем премьер-министр, Джон Мэйджор. Хау и Хезелтайн считали, что Британия должна принять единую европейскую валюту, однако Лоусон и Мэйджор придерживались точки зрения, что достаточно лишь участия в механизме валютных курсов. Тэтчер оставалась решительной противницей фиксированного курса фунта: «Если вы пробуете отбрыкиваться от рынка, рынок брыкнет вас». Как показали события сентября 1992 года, когда британский фунт был вынужден с позором покинуть Европейский валютный механизм, именно Тэтчер, а не ее коллеги, оказалась права.

Жак Делор в сентябре 1988 года выступил на съезде британского Конгресса профсоюзов, где попытался обратить британских левых, рассматривавших ЕЭС как детище капиталистических монополий, в «свою веру». Он указал, что под эгидой Сообщества рабочие смогут себе гарантировать то, что им не дает консервативное правительство: «Невозможно построить Европу только на дерегулировании. Внутренний рынок должен быть построен так, чтобы работать на пользу всех и каждого гражданина Сообщества. Поэтому необходимо улучшить условия жизни и работы рабочих, обеспечить лучшую защиту их здоровья и безопасности труда».

Вряд ли можно было рассчитывать, что премьер-министр оставит такое явное вмешательство во внутибританские споры без ответа. Через две недели Маргарет Тэтчер произнесла речь в Бельгии, в знаменитом городе Брюгге с сохранившимся со времен средневековья историческим центром. Речь 20 сентября 1988 года часто называют свидетельством враждебности Тэтчер к Европе. Премьер начала ее с шутки: «Господин председатель, вы пригласили меня произнести речь на тему Британии и Европы. Наверное, мне нужно поздравить вас за смелость. Если верить тому, что иногда говорят и пишут о моих взглядах относительно Европы, моя речь должна бы быть подобна рассуждениям Чингисхана о преимуществах мирного сосуществования».

Однако прочитав текст речи или прослушав ее в записи, сложно прийти к выводу об антиевропейской позиции Тэтчер. В речи нет ничего о стремления увести Британию из ЕЭС, наоборот, Тэтчер говорит: «Британия не мечтает о каком-то тихом изолированном существовании на окраине Сообщества», судьба Британии — в Европе, страна должна быть частью ЕЭС. По мнению Тэтчер, Сообщество было задумано как хартия экономической свободы, но эта философия оказалась под угрозой из-за предложений о монетарном союзе, об общей валюте и о «социальной Европе», где вся власть сконцентрирована в ее центре. «Мы не для того успешно откатили границы государства в Британии, чтобы увидеть их воздвигнутыми свыше на европейском уровне, европейским сверхгосударством, устанавливающим свое доминирование из Брюсселя. …Мы победили социализм на нашем пороге, в Британии, не для того, чтобы увидеть, как он заходит через заднюю дверь из Брюсселя». При этом Тэтчер призывала к усилению сотрудничества стран ЕЭС в области оборонной и внешней политики. Направление, которое она считала оптимальным, было также очерчено в речи: «Мы никогда не должны забывать, что к востоку от железного занавеса народы, ранее бывшие в полной мере частью европейской культуры, свободы и идентичности, оказались отрезанными от своих корней. Мы всегда должны рассматривать Варшаву, Прагу и Будапешт как великие европейские города». Здесь Тэтчер тоже оказалась провидицей, и в 2004 году эти города и страны действительно стали частью объединенной Европы.

Речь завершилась пламенным призывом к европейскому единству, но единству именно народов и государств, а не к созданию надгосударственной машины: «Конечно, мы хотим видеть Европу более единой, и с бóльшим чувством общей цели, но это должно быть при условии сохранения различных традиций, власти парламентов, чувства национальной гордости за свою страну, ибо именно это было источником живой силы Европы на протяжении столетий. Пусть Европа будет семьей народов, лучше понимающих друг друга, больше ценящих друг друга, больше участвующих в общих делах, но хранящих национальную идентичность не менее, чем наши европейские порывы. Пусть у нас будет Европа, играющая в полную силу в широком мире, смотрящая вовне, а не вовнутрь, и хранящая Атлантическую общность, эту Европу по обе стороны Атлантики, наше благороднейшее наследие и величайшую силу».

В этом финале можно увидеть как отголоски деголлевской «Европы народов», так и черчиллианского стремления к союзу с Америкой. Последнее как раз было не по-деголлевски, и тем более шло вразрез с продвигавшимся как раз в то же время горбачевским тезисом «Европы от Лиссабона до Владивостока», то есть союза с СССР и отделения от Америки.

Но на следующий день газеты вышли с заголовками, подчеркивающими именно враждебность Тэтчер к европейскому центральному аппарату. The Daily Telegraph писала: «Премьер-министр прошлой ночью выпустила до сих пор наиболее бескомпромиссную декларацию своих намерений защитить британский парламентский суверенитет от бюрократии ЕЭС. В процессе этого она еще более раздула пламя своего спора с другими европейскими лидерами о природе британского участия в ЕЭС».

Эта речь также подорвала позиции Маргарет Тэтчер внутри кабинета, так как привела к расколу с ее министром иностранных дел Джеффри Хау. В мемуарах он позже писал, что когда он слушал речь Тэтчер, у него было ощущение, подобное тому, как «если бы кто-то был замужем за священником, который внезапно объявил бы о том, что не верит в Бога. …Сейчас я вижу, что это, наверное, был тот момент, когда начал кристаллизоваться конфликт лояльностей, с которым я, пожалуй, боролся слишком долгое время». Том его мемуаров заканчивается фразой: «Я стремился изменить политический курс, а не лидера, но если это означало, что лидер должен уйти, значит, так тому было и быть».

Часть III. Сумерки

12. Подушная подать

3 мая 1989 года Тэтчер отметила десятилетие премьерства. Таким образом она стала политиком, занимавшим этот пост наиболее длительное время в XX веке. Дольше, чем Асквит в начале века, продержавшийся с 1908 по 1915 год, дольше, чем Черчилль, выдержавший два срока в середине века. В десятилетнюю годовщину пребывания своей супруги на посту премьер-министра Денис предпринял самую значительную попытку повлиять на ее карьеру. Он призвал ее покинуть пост на этой высокой ноте, абсолютно точно посчитав, что в противном случае ей придется уйти не по своей воле.

На следующий день на пресс-конференции Маргарет Тэтчер заявила: «Мы чувствуем, что добились значительных успехов, завершив эти десять лет… За это время Британия преобразилась». Пресса не преминула отметить, что Тэтчер употребила «королевское “мы”». Появились комментарии, мол, власть вскружила ей голову и она ощущает себя чуть ли не второй королевой. (В тот же год, рассказывая о рождении внука, она снова обронила: «Мы стали бабушкой». Но любой родитель знает, это местоимение срывается с языка у каждого, кто говорит о своих маленьких детях или внуках, и претензии на королевский титул здесь ни при чем.)

С королевой Елизаветой Маргарет Тэтчер по должности приходилось общаться лично как минимум на еженедельных аудиенциях. Естественно, что происходит во время монарших встреч с министрами, остается за закрытыми дверями. Для британской конституционной монархии чрезвычайно важно, что политические взгляды суверена неизвестны широкой публике, в противном случае, если бы о них стало известно, то было бы ясно, одобряет ли монарх действия своего правительства, а это отразилось бы на монаршей позиции бесстрастного и надпартийного главы государства. Эдуард Хит как-то сказал, что королева (повидавшая на своем веку уже пятнадцать премьер-министров — Маргарет Тэтчер была восьмой в этом списке) никогда не говорила, что не согласна с каким бы то ни было элементом правительственной политики. Однако она всегда очень дотошно расспрашивала премьер-министра о курсе правительства, о его преимуществах, собственных взглядов при этом не раскрывая.

Один из министров первого правительства Вильсона в своем дневнике написал об аудиенции у королевы. После поражения лейбористов на выборах 1970 года министр должен был возвратить монарху свою официальную печать: «Королева меня поблагодарила, и все было вполне достойно и формально. Я спросил, обращает ли она внимание на выборы. Она ответила: “Да, это означает, что мне надо знать много новых лиц”. Мне кажется, в том все и дело. Для нее абсолютно нет разницы между консерваторами и лейбористами. Для нее все эти выборы означают одно: стоит ей узнать нас получше, как приходится встречаться с другой жуткой сворой политиков».

В позапрошлом веке Уолтер Бэджет, журналист и эссеист, автор ряда работ по британской конституции, которые считаются классикой жанра, сформулировал три конституционных права британского монарха: право на консультации, право поощрять и право предупреждать. Для осуществления этих прав суверен обязан досконально знать политику правительства. Следствием этого является тот факт, что каждый день (кроме Рождества и Пасхи) скоро как семьдесят лет королеве приносят официальные красные портфели с государственными бумагами для ознакомления и подписи, и она обычно проводит за этим занятием в среднем три часа в день. За всю свою уникально долгую политическую жизнь королева не могла не столкнуться с правительственными решениями, с которыми была не согласна. Вот что Бэджет писал о таком казусе: «Король может сказать своему министру: “Ответственность за эти меры лежит на вас. Пусть будет сделано то, что вы считаете необходимым. Что бы вы ни считали необходимым, получит мою полную и эффективную поддержку. Мой долг не препятствовать, но отметить, что я предостерегаю…” Король не всегда может добиться своего, но он заставит министра задуматься». В отличие от профессиональных политиков или журналистов, королева не задается вопросом, правого ли эти политические меры толка или левого, согласна ли она с ними. В демократическом государстве правят министры, избранные народом. Можно догадываться, что у королевы скорее административный подход: правление от имени королевы должно продолжаться, и роль монарха помогать своим министрам в их деятельности.

Елизавета и Маргарет Тэтчер были почти ровесницами, они родились с разницей в несколько месяцев. Однако это не сблизило их, они никогда не были так близки по духу, как Тэтчер и Рейган. Королева и ее восьмой премьер-министр происходили, можно сказать, из разных миров — культурно, социально, даже географически. В отличие от Маргарет, королева была инстинктивным патерналистом в делах страны, предпочитая консенсус и компромисс конфликту и конфронтации. Королеве был более близок мир 1950-х и 1960-х годов, который Тэтчер задалась целью преобразовать. В июле 1986 года газета The Sunday Times напечатала статью, материал для которой был предоставлен пресс-секретарем королевы. В статье говорилось, что Ее Величество была «встревожена» своим «бесчувственным» премьер-министром. Аппарат Букингемского дворца так и не отмежевался от статьи. Тэтчер всегда была подчеркнуто вежлива с королевой, делала более глубокий реверанс при приветствии, чем другие женщины, однако весьма нервничала при мысли о встрече с монархом, ощущала неуверенность, редко искала совета у Елизаветы. Поэтому хотя отношения между премьер-министром и королевой были всегда скрупулезно корректными, они так и не стали теплыми и дружескими.

Одним из пунктов разногласий на международной арене было отношение к Содружеству, к лидерам которого Тэтчер не проявляла уважения. В годы ее пребывания на посту премьер-министра нередко казалось, что Британия расходится во мнениях с большинством стран Содружества по вопросам политики, например относительно Родезии или режима апартеида в Южной Африке. Королева Елизавета же воспринимала свою роль главы Содружества крайне серьезно. Она была первым британским монархом, который был коронован на престол не только Соединенного Королевства, но и других монархий Содружества, включая Канаду, Австралию, Новую Зеландию и Ямайку. Содружество — это 52 страны, почти треть населения планеты. На конференции Содружества в Лусаке в 1979 году королева встречалась со многими лидерами африканских стан, и у нее сложилось впечатление, что Содружество на грани распада. Тогдашний премьер-министр Замбии Кеннет Каунда позже говорил о королеве: «Без нее многие из нас покинули бы Содружество». Премьер-министр Сингапура Ли Куан Ю вспоминал, что Тэтчер не высказывала горячей поддержки независимости Родезии, зато королева, материнская фигура, представляющая народ Британии и народы Содружества, демонстрировала более мягкую, более человечную позицию, более симпатизирующую этим надеждам.

Стоит отметить, что симпатии Тэтчер режиму апартеида — это миф, выдуманный недоброжелателями. Да, в противоположность большинству стран Содружества Маргарет поначалу выступала против санкций по отношению к Южно-Африканской Республике. Она хотела сохранить торговые связи с ЮАР, считая их важными для британской экономики в условиях кризиса, но, как читатель помнит, примерно в тот же период премьер не поддержала и санкций в отношении СССР как ответ на его агрессию в Афганистане, однако в симпатии к Советскому Союзу ее сложно обвинить. Тэтчер пыталась убедить южноафриканское руководство отказаться от политики апартеида и предоставить равные права небелому населению страны, составлявшему четыре пятых ее жителей. Апартеид, «раздельное развитие рас», как система полностью противоречил всей меритократической идеологии Тэтчер. Она заявила в 1985 году: «Я бы не вынесла дискриминации в отношении себя из-за цвета моей кожи. А если вы не согласны с дискриминацией по цвету кожи в отношении себя, вы не можете согласиться с нею в отношении других». По поводу ЮАР она последовательно придерживалась трех требований: режим обязан освободить заключенного с начала 1960-х годов лидера Африканского национального конгресса (АНК) Нельсона Манделу, отменить законы апартеида, ущемляющие небелое население, и начать переговоры о полностью демократической конституции.

В 1984 году Тэтчер пригласила президента ЮАР Питера Боту посетить Лондон с визитом, который состоялся под аккомпанемент демонстраций протеста против режима апартеида и его якобы поддержки правительством Тэтчер. При личных встречах Маргарет Тэтчер, которая терпеть не могла Боту из-за того, что тот во время Второй мировой войны поддерживал Германию, твердо заявила ему, что «апартеид должен быть демонтирован, Мандела и другие узники освобождены». Премьер-министр также отвергла требование Боты закрыть представительство АНК в Лондоне. Когда в марте 1989 года южноафриканские спецслужбы убили в Париже представителя АНК, британский посол в Претории предупредил Боту, что попытка осуществить подобный террористический акт в Лондоне будет жестоко наказана. Когда южноафриканский посол доставил Маргарет Тэтчер послание Боты, отвергающее ее настоятельные требования реформ, премьер в крайне резком тоне ответила послу: «…апартеид должен исчезнуть. Если у народа есть законные ожидания, о них нужно начинать переговоры».

Тэтчер в 1987 году назвала АНК «типичной террористической организацией», но когда южноафриканский журналист спросил ее, в чем она видит разницу между АНК и ИРА, Тэтчер ответила: «У ИРА есть возможность участвовать в выборах, у АНК такой возможности нет».

Когда стало ясно, что Боту вскоре сменит на посту президента Фредерик де Клерк, Тэтчер пригласила его в официальную загородную резиденцию Чекерс и изложила свои обычные требования. Когда де Клерк стал президентом, то накануне исторической речи 2 февраля 1990 года, в которой он объявил о снятии запрета с АНК и освобождении Манделы, он позвонил британскому послу со словами: «Передайте премьер-министру, что она не будет разочарована». Позже он сказал, что Тэтчер имела большее влияние на происходящее в Южной Африке, чем любой другой политик. Так произошло не в последнюю очередь потому, что она оставила открытой возможность диалога с южноафриканским руководством. Нельсон Мандела, выйдя на свободу, сказал о ней: «Она враг апартеида. Мы ей благодарны за многое».

Тем временем внутри страны правительство Тэтчер стало наталкиваться на новые и новые трудности. Очень часто они были результатом решений, принятых самим правительством, причем нередко — продавленных премьер-министром против мнения многих ее коллег.

Общественный сбор, введенный правительством Тэтчер в 1989 году, должен был заменить местные налоги на недвижимость. Проект был разработан еще в 1986 году Кеннетом Бейкером и Уильямом Уолдгрэйвом и встретил горячую поддержку премьер-министра. Предполагалось вначале ввести его постепенно, отдельными стадиями, но когда на конференции Консервативной партии планы о введении общественного сбора встретили самое бурное одобрение, было принято решение об одномоментном вводе нового налога. Это оказалось огромной ошибкой.

Сбор должен был взиматься с каждого взрослого гражданина независимо от его собственности или дохода, то есть не было различий между богатыми и малообеспеченными. Обосновывалась необходимость подобного налога таким образом. Возьмем большую семью, живущую в небольшом доме. Каждый взрослый в этой семье имеет право голоса на выборах, они получают скидку на уплачиваемый ими налог на недвижимость, кроме того, являются бенефициарами значительных социальных выплат, и намерения голосовать на муниципальных выборах за партию, декларирующую жизнь по средствам, у них не будет. В то же время живущая по соседству вдова имеет только один избирательный голос, платит полностью свой налог на недвижимость и частично содержит своих соседей. Не следует ли попытаться сделать малообеспеченных граждан более заинтересованными в рачительном ведении муниципальных дел, спрашивали изобретатели нового налога.

Замысел был в стимуляции местных властей снижать налоги: предполагалось, что на местных выборах победу одержит тот кандидат, который предложит меньшие расходы на следующий срок, таким образом уменьшив требуемый размер ежегодного налога. Естественно, правительство подразумевало, что именно консервативные кандидаты будут более скромны в своих обещаниях. Также предполагалось, что граждане, обладающие недвижимостью — а их доля среди избирателей существенно выросла — в любом случае имеют тенденцию голосовать за более низкие налоги. Второе предположение было похоже на правду, первое же оказалось сомнительным.

Планы ввести общественный сбор были встречены в штыки со стороны привычных противников Тэтчер внутри ее собственной партии: Хита, Хезелтайна и Гилмора в палате общин, и еще более серьезную оппозицию в палате лордов. В кабинете это предложение было встречено без большого энтузиазма, а канцлер Лоусон выступил с серьезной критикой. По его мнению, новый налог должен был стать весьма непопулярным, и чтобы загладить волну протеста, придется пойти на большие социальные расходы. Поскольку регрессивность налога была очевидна, правительство решило ограничить максимальный размер налога, который смогут вводить местные власти. Связь между решениями о местных расходах и их политическими последствиями была таким образом утеряна, и вину за высокие налоговые счета повесили на центральное правительство.

Налог быстро прозвали подушной податью (по аналогии с налогом, который в 1381 году привел к знакомой школьникам из курса истории средних веков крестьянской войне под предводительством Уота Тайлера). В апреле 1989 года (налоговый год в Британии всегда начинается в апреле) налог был введен в Шотландии, и в течение первого года расходы муниципалитетов, против ожиданий, возросли на 14 %. А к моменту, когда общественный сбор должен был быть введен в Англии и Уэльсе, правительственные оценки размера среднего сбора возросли более чем вдвое.

Низкооплачиваемые граждане, увидев перспективу существенного удара по семейному бюджету, возмутились, и многие более обеспеченные семьи их поддержали из солидарности. Миф о бедной вдове, выдвинутый во время агитации за новый налог, сменился новым, о богатом герцоге, живущем в собственном дворце и уплачивающем ту же сумму местного налога, что и бедный обитатель соседней деревни. Последовало два месяца волнений с демонстрациями в Манчестере, Бирмингеме, Бристоле и нескольких районах Лондона, кульминацией которых были массовые беспорядки в центре города на Трафальгарской площади 31 марта 1990 года, накануне введения нового налога.

Демонстрация в самом центре Лондона собрала, по разным оценкам, от 35 до 100 тысяч участников. Однако сотни радикальных экстремистов откололись от массы демонстрантов и ввязались в перепалки с полицией. Все это вылилось в наихудшие сцены гражданских беспорядков, когда-либо виденные в ХХ веке. Были разграблены многие магазины вокруг Трафальгарской площади и на расстоянии до мили от нее, до торговых центров Оксфорд-стрит. Целью хулиганов были дорогие автомобили, припаркованные на улицах, которые были разбиты или сожжены. Нападали просто на людей в дорогих костюмах. Около трехсот участников беспорядков были арестованы полицией, часто это происходило под градом камней бритоголовых товарищей арестованных. Около ста человек оказалось в больницах, двое были в критическом состоянии. Ущерб для города исчислялся миллионами фунтов. Даже глава партии лейбористов Нил Киннок был вынужден сказать, что «ничто этого не оправдывает», и добавил, что в беспорядках участвовало меньшинство протестующих против нового налога.

В Музее истории Лондона можно полюбоваться огромной картиной, изображающей этот эпизод истории города, на которой героические демонстранты сражаются врукопашную с темными силами полиции. То, как они грабят и поджигают магазины, оказалось за границей внимания художника. За лондонскими беспорядками последовала массовая кампания уклонения от этого налога: в следующем налоговом году 2,8 миллиона человек отказались его платить. Налог был отменен правительством преемника Маргарет Тэтчер Джона Мэйджора.

Тэтчер всегда обращала внимание на то, как вводимые ею меры сказываются на бюджетах рядовых семей. Однако нелюбовь к местным органам власти, а также иные соображения не дали премьеру возможности осознать, какой эффект произведет общественный сбор на жизненный уровень ее в прошлом лояльных сторонников, недавно ставших собственниками домов в соответствии с правом выкупа. Политический результат оказался катастрофическим. Это подорвало поддержку консерваторов. Кроме того, в Шотландии, где налог ввели в первую очередь, националисты использовали этот факт как доказательство ненависти и презрения Тэтчер и вообще англичан к гордым шотландцам, которых использовали как подопытных кроликов.

Внезапно в экономике дела пошли наперекосяк. А это была сфера, где консерваторы, в отличие от лейбористов, долго имели репутацию компетентных управленцев. Снижение процентных ставок налогов и вливание бюджетных средств в экономику в период до 1987 года дало высокий рост внутреннего валового продукта. В бюджете 1988 года канцлер Найджел Лоусон еще снизил ставки подоходного налога. Оппоненты правительства обвиняли Лоусона в том, что его политика работает на пользу богатых. Действительно, если основная ставка подоходного налога была снижена с 27 до 25 %, то высшая ставка снизилась на треть, с 60 до 40 %. Статистика подтверждает тезис о том, что политика Тэтчер была более благоприятна для верхних социальных слоев. Хотя между 1979 и 1992 годом средний доход домохозяйств вырос на 36 %, но при этом если для верхних десяти процентов семей этот показатель составил 62 %, то для нижних десяти процентов доходы сократились на 17 %.

Процентные банковские ставки после биржевого краха 1987 года также были снижены, чтобы оградить экономику от возможных последствий. Машина народного хозяйства заработала на всех парах, однако при этом начался вполне предсказуемый рост уровня цен. В британской истории этот период получил название «бум Лоусона».

Начиная с 1985 года Лоусон хотел ввести Британию в ERM с целью стабилизировать обменный курс фунта стерлингов. Это было напрямую связано с отказом от монетаризма, что понималось как контроль инфляции посредством контролирования денежной массы. Однако не было понятно, какой именно показатель денежной массы нужно отслеживать и контролировать. Экономисты, а вслед за ними и политики, стали говорить о М0, М1, М2, М3, каждый из этих терминов обозначал слегка, а то и существенно отличный экономический показатель, учитывающий те или иные аспекты денежной массы (наличность, депозиты в банках, банковские кредиты и так далее). В конце концов Лоусон в ежегодной речи, произносимой канцлером в Лондонском Сити, заявил, что не существует монетарного показателя с четкой и ясной причинно-следственной связью с инфляцией.

Происходившая в это же время дерегуляция финансовых рынков позволила многим финансовым организациям предоставлять коммерческие и персональные кредиты, которые государство не было способно контролировать в новых условиях. Это добавило масла в огонь потребительского бума, который, как и возникшую тогда же ментальность быстрого обогащения («Жадность — это хорошо!»), канцлер не смог обуздать.

Но если не было возможности контролировать инфляцию монетарными методами, то можно попытаться привязать фунт к стабильной валюте. По идее, если рабочие и работодатели будут осознавать, что у правительства нет возможности девальвировать валюту и тем самым улучшить конкурентоспособность британских товаров на внешних рынках, они будут вынуждены лучше контролировать расходы и зарплаты. При плавающем курсе фунта, как считал Лоусон, неэффективность промышленных фирм будет поддерживаться надеждой на девальвацию валюты. Он стремился сделать Британию частью ERM не из-за стремления к большей европейской интеграции, но скорее из прагматичного желания получить в свои руки новый инструмент борьбы с инфляцией.

Маргарет Тэтчер не соглашалась зафиксировать курс фунта. Она парировала требования Лоусона, признавая, что Британия войдет в ERM «в подходящий момент», но было понятно, что с ее точки зрения это означает «никогда». Тэтчер считала, что в тех конкретных условиях судьба Британии окажется отданной на милость валютных спекулянтов. Предположим, говорила она, незадолго до выборов появятся опасения, что лейбористы придут к власти. Держатели стерлинговых активов станут массово продавать их, и консервативному правительству придется, чтобы стимулировать владельцев этих активов не продавать их, поднять банковские процентные ставки. Это создаст картину некомпетентного экономического управления со стороны правительства, ввергнет экономику в упадок и, по иронии судьбы, сделает более вероятной победу лейбористов на выборах. Тэтчер нашла и патриотический аргумент против фиксирования курса фунта. Привязать британскую монетарную политику к немецкой марке и Бундесбанку (центральному банку Западной Германии), по ее мнению, было формой пораженчества, признанием, что страна не способна своими силами обуздать инфляцию.

В качестве альтернативы полному членству в ERM Лоусон, не спрашивая авторизации у премьер-министра, постановил, что с марта 1987 года фунт будет «отслеживать» курс западногерманской марки. Из-за чего, помимо прочего, процентная ставка Банка Англии была установлена на слишком низком уровне слишком долгое время (надо сказать, что Банк Англии получил независимость от казначейства в вопросе установления банковской процентной ставки только при правительстве Тони Блэра, в конце 1990-х годов; до этого процентную ставку устанавливал канцлер). С июня 1988 года банковскую ставку пришлось повышать, и к осени следующего года она достигла 15 % при инфляции 10 %, будто и не было предыдущих десяти лет экономического успеха тори. Далее последовал экономический спад. Безработица, недавно сократившаяся, снова достигла двух миллионов.

Сочетание высокой инфляции и высоких кредитных ставок ударило по новому «тэтчеристскому» среднему классу, по владельцам малых предприятий и хозяевам недавно выкупленного муниципального жилья. Жилье за прошедшие годы стало рассматриваться не только как место, куда приходишь ночевать, но и как финансовый актив. С конца 1970-х годов средняя цена на него подскочила втрое, но с началом нового экономического спада стоимость жилья пошла вниз. Многие семьи внезапно обнаружили, что взятый ими ипотечный кредит оказался выше, чем стоимость дома, под залог которого он был получен. Если люди теряли работу и не могли выплачивать ипотеку, вполне реальной была угроза, что банк, выдавший ипотеку, решит отобрать дом или квартиру. Фразы о «британском экономическом чуде» потеряли свою магическую силу. Летом 1989 года Лейбористская партия добилась своего первого значительного успеха, получив на выборах в Европейский парламент 45 депутатских мест против 32 депутатских мест для тори.

Когда Тэтчер узнала, что Лоусон держал банковский процент на уровне ниже, чем было оптимально для экономики, и что «отслеживание» курса марки существенно истощило британские валютные резервы, она была в ярости. В этом ее поддерживал экономический советник сэр Алан Уолтерс, уже занимавший эту должность в 1981–1983 годах. Тем временем руководство ЕЭС решило ускорить движение в сторону монетарного союза. В конце июня 1989 года должна была состояться встреча глав правительств Европейского сообщества в Мадриде. Накануне, 25 июня, канцлер Найджел Лоусон и секретарь Форин офиса Джеффри Хау поставили Маргарет Тэтчер перед фактическим ультиматумом. Под угрозой их отставки премьер-министр должна была согласиться с программой вступления Британии в Европейский механизм валютных курсов. Иначе, по мнению Лоусона и Хау, Британия окажется в изоляции в ЕЭС и не будет в состоянии влиять на его политику.

Тэтчер не видела ничего страшного в изоляции. Ей казалось более опасным то, что монетарный союз станет первым шагом на пути к федерализму, созданию супергосударства, и Британия утратит контроль как за обменным курсом своей валюты, так и за своими банковскими процентными ставками. Воспользовавшись советом своего советника по внешнеполитическим делам Чарльза Пауэлла, она отказалась утверждать расписание перехода и вместо этого предложила ряд условий, необходимых для членства Британии в ERM. Среди этих условий были завершение создания единого рынка и сближение уровня инфляции в Британии со средним уровнем инфляции стран-участников ERM. Тэтчер не рассчитывала, что эти условия будут выполнены. В ее ближнем окружении ходило высказывание: «Если бы Господь хотел, чтобы мы вошли в ERM, он бы сделал нас столь же производительными и столь же умеренными в требованиях повышения зарплаты, как немцы. И разве средний владелец недвижимости с удовольствием встретит повышение процентной ставки по его ипотеке, если он узнает, что она необходима, чтобы удержать курс фунта по отношению к германской марке?»

Маргарет Тэтчер не простила своим коллегам оказанного на нее давления. В следующем месяце она провела перетасовку кабинета и переместила Хау с поста министра иностранных дел на должность лидера палаты общин. После споров и торговли он также получил должность вице-премьер-министра, но реальной власти этот титул ему не давал. Снятие Хау с должности рассматривалось многими как месть за его настойчивость в вопросе ERM. Хау ощущал себя крайне задетым, тем более что аппарат премьер-министра поддерживал слухи, что должность вице-премьера действительно является формальностью.

Вскоре из кабинета ушел и Лоусон. В октябре 1989 года была опубликована статья, написанная несколькими месяцами ранее экономическим советником премьер-министра Уолтерсом. Статья критически оценивала ERM и в ней не было ничего нового, однако канцлер занял следующую позицию: взгляды Уолтерса в сочетании с его ролью советника премьер-министра вызывают нестабильность на финансовых рынках, и что либо Уолтерс уходит со своего поста, либо он, Лоусон, подает в отставку. Тэтчер сделала несколько безуспешных попыток успокоить канцлера и была, похоже, действительно изумлена тем, насколько он решительно настроен — впрочем, злые языки (включая Тэтчер) говорили, что канцлер, видя, в каком состоянии экономика, решил уйти с минимальным политическим вредом для себя, взвалив вину за собственные просчеты на премьер-министра. Через несколько дней подал в отставку и Уолтерс.

На освободившееся место Тэтчер пригласила Джона Мэйджора. Несколько неожиданный ход, так как было известно, что Мэйджор, как и ушедший в отставку Лоусон, является сторонником вступления в ERM. Возможно, Тэтчер рассчитывала, что Мэйджор, которого она рассматривала как своего протеже, поддержит ее позицию по ERM, но этого не случилось. Министром иностранных дел вместо Мэйджора стал бывший до этого секретарем Хоум офиса Дуглас Хэрд. Объединенными усилиями Мэйджор и Хэрд вынудили Тэтчер пойти на уступки. Они использовали ее обещание на Европейской встрече в Мадриде в 1989 году, что в октябре 1990 года Британия наконец-то войдет в Европейский механизм валютных курсов. В качестве компенсации премьер-министр добилась от своего нового канцлера снижения банковской процентной ставки на один процент, чтобы как-то облегчить для предприятий выживание в условиях экономического спада.

Когда инфляция в стране достигла уровня около 10 %, участие в ERM стало казаться вполне притягательным, так как была надежда, что оно сможет обеспечить монетарную стабильность. Тем не менее Маргарет Тэтчер продолжала сомневаться в необходимости этого шага. Для нее ЕЭС должно было оставаться по-прежнему Общим рынком, без какого-либо реального политического аспекта. Его члены должны были оставаться независимыми государствами, сотрудничающими только в области взаимной выгоды. Поэтому Тэтчер поддерживала создание единого рынка, но противодействовала шагам в сторону создания Соединенных Штатов Европы, таким как экономический и монетарный союз, голосование большинством голосов по вопросам внешней политики и обороны, Социальная хартия, устанавливающая единый уровень социальной защищенности для работников, и вообще любое усиление полномочий Европейской комиссии и Европейского парламента. По ее мнению (оказавшемуся абсолютно верным, как продемонстрировали довольно скорые события), членство в ERM сузит пространство для маневра в макроэкономической политике Британии.

Именно в связи с Европой в июле 1990 года Маргарет потеряла своего ближайшего союзника в кабинете, Николаса Ридли, занимавшего пост секретаря по делам торговли и промышленности. В интервью еженедельнику The Spectator он подверг резкой критике Европейское сообщество, утверждая, что ERM и монетарный союз являются «германским рэкетом»[37]. Однако гораздо менее приемлемым оказалось то, что он сравнил амбиции Германии в ЕЭС с курсом Адольфа Гитлера. Особенно большой вред этого интервью был в том, что такие взгляды во многом приписывались самой Маргарет Тэтчер, так как было известно о ее скепсисе по поводу объединения Германии.

За полгода до интервью Ридли, в ноябре 1989 года, пала Берлинская стена, и железный занавес, опущенный Советским Союзом посреди Европейского континента после Второй мировой войны, стал рушиться. Маргарет Тэтчер назвала падение Берлинской стены «великим днем свободы». Крах советской империи в Восточной Европе привел к огромному росту авторитета Тэтчер в бывших советских странах-сателлитах. Польша, Венгрия, Чехословакия (разделившаяся через несколько лет на Чехию и Словакию) начали собственный эксперимент с рынками, экономическими инициативами и приватизацией государственных предприятий, вполне в духе реформ Тэтчер в Британии. Сама Маргарет считала, что именно ее жесткое противостояние СССР в союзе с американским президентом Рональдом Рейганом помогло сломать советскую гегемонию над восточной частью Европы.

Однако Тэтчер поначалу сопротивлялась идее быстрого объединения Западной Германии с Восточной, Германской Демократической Республикой, созданной в конце 1940-х годов в советской оккупационной зоне в Германии. Здесь ее инстинкты совпадали с мнением тогдашнего президента Франции Франсуа Миттерана. В разговоре с Михаилом Горбачевым она говорила, что такое объединение «приведет к изменению послевоенных границ, и мы не можем этого позволить, так как такое развитие подорвет стабильность всей международной ситуации и может поставить под угрозу нашу безопасность». По мнению Тэтчер, объединенная Германия может сблизиться с Советским Союзом и ослабить свои связи с НАТО. Ее тревожили «все эти пруссаки и саксонцы, не имевшие с 1933 года никакого опыта политического режима, кроме нацистского и сталинистского». Тэтчер ошибалась, считая, что единая Германия может вернуться к амбициям 1939 года, но она была совершенно права, считая, что авторитет Германии в Европе и мире повысится за счет снижения авторитета Британии. В марте 1990 года тогдашний канцлер ФРГ Гельмут Коль поставил Тэтчер в известность, что он будет держать ее в курсе «всех своих намерений по поводу объединения», и что он готов предоставить ей информацию, «с которой незнакомы даже члены его кабинета». Еще раньше, через неделю после падения Берлинской стены, как вспоминал Коль, он сказал Тэтчер: «Даже Маргарет Тэтчер не сможет помешать народу решить собственную судьбу». По словам Коля, Тэтчер была вне себя от ярости, ответив: «Это вы так считаете! Это вы так считаете!» В том же марте 1990 года премьер-министр решила попросить помощи у историков, чтобы понять, что делать с Германией. Норман Стоун[38], известный специалист по Восточной Европе (и преподававший в двух из университетов, в которых учился автор этой книги), имевший репутацию большого поклонника Тэтчер, сказал ей: нет никаких шансов, что объединенная Германия превратится в Четвертый Рейх. Но даже если такое случится, то из-за крайне низкой рождаемости новый вермахт в этом случае будет состоять из пенсионеров. «Восточная Германия — это не усиление Германии, это двенадцать огромных Ливерпулей, переданных Германии в помятой картонной коробке, перевязанной красной ленточкой с надписью “От России с любовью”». В конце концов британский министр иностранных дел Дуглас Хэрд смог убедить Тэтчер не сопротивляться объединению, аргументируя эту позицию тем, что Британия все равно ничем не может ему помешать.

Внезапная победа в холодной войне парадоксальным образом ударила по международной репутации Тэтчер. Она стала казаться политиком ушедшей эпохи, находящимся вместе с советской «империей зла» на пути на свалку истории. Новый американский президент Джордж Буш, сменивший Рейгана на этом посту в начале 1989 года, прислушиваясь к мнению своих советников по международным делам, встал на сторону объединения Германии.

Однако Тэтчер пришлось еще раз примерить на себя доспех «королевы-воительницы». В августе 1990 года она находилась с визитом в Америке, когда пришли новости о том, что иракский диктатор Саддам Хуссейн захватил соседнее с Ираком небольшое государство Кувейт. Тэтчер с самого начала выступила за военное вмешательство и настойчиво убеждала президента Буша в необходимости послать войска на Ближний Восток, чтобы выгнать иракскую армию из Кувейта. Буш не был уверен, что такой амбициозный план реален, и Тэтчер в телефонном разговоре с ним была вынуждена настаивать: «Сейчас не время колебаться!» Правительство Тэтчер послало британские силы для участия в международной коалиции против Ирака, но горячая фаза конфликта началась уже после того, как Тэтчер покинула пост премьер-министра.

Как бы то ни было, отставка Ридли лишила Тэтчер последнего союзника среди министров ее кабинета. Она считала, что министры, которых она пригласила в кабинет, зная об их прошлом скептическом отношении к ее убеждениям, «увидели свет» и перешли на ее позиции или, по крайней мере, испытывают к ней чувство благодарности за место в правительстве. Это, как оказалось, не соответствовало действительности. Тэтчер к этому моменту также потеряла контакт с рядовыми депутатами. Многие из депутатов прошлых парламентов ушли из политики, а с новыми лицами, пришедшими на зеленые скамьи палаты общин в 1987 году, она просто не успела познакомиться и наладить отношения. Среди избирателей популярность консервативного правительства стремительно падала. В конце 1989 года опросы общественного мнения показывали поддержку лейбористов свыше 50 %. К февралю 1990 года Лейбористская партия стала фаворитом на следующие всеобщие парламентские выборы. До конца пребывания Маргарет Тэтчер на посту премьер-министра лейбористы опережали консерваторов в результатах опросов общественного мнения. Личная популярность Тэтчер упала до 20 % — ниже, чем она была в 1981 году. Многие депутаты-консерваторы стали рассматривать своего премьер-министра как избирательный балласт: если они хотят сохранить мандаты, нужно избавиться от Тэтчер.

В ноябре 1989 года один из депутатов-заднескамеечников, сэр Энтони Майер, бросил вызов Тэтчер в борьбе за пост лидера Консервативной партии. Всем было понятно, что он действует в пользу Майкла Хезелтайна, представлявшего для многих депутатов более приемлемое лицо харизматического лидера. Тэтчер легко одержала победу, но менеджеры ее избирательной кампании сказали, что этот вызов отражает более глубокое недовольство среди депутатов. За Тэтчер было подано 314 голосов, за Майера 33, 3 депутата воздержались, и еще 24 бюллетеня было испорчено. Сам факт, что кто-то осмелился бросить вызов казавшейся недавно непобедимой Маргарет, только усилил толки о ее политической смертности. Все было готово для финальной битвы в конце 1990 года.

13. Заговор

К лету 1990 года положение Тэтчер в правительстве стало гораздо более шатким, чем предполагала она и чем были готовы признать работники правительственного аппарата, на мнение которых Маргарет все более и более полагалась. Ее скептицизм по отношению к Европейскому экономическому сообществу широко разделяли члены Консервативной партии и депутаты-заднескамеечники. Однако решительно настроенная, хотя и небольшая по численности группа евроэнтузиастов была представлена в правительстве крайне непропорционально относительно их количества (пусть не влияния) в партии. Как бы то ни было, депутаты-консерваторы устали от постоянной борьбы с Европейской комиссией.

На встрече Европейского совета в октябре 1990 года в Риме Тэтчер оказалась в изоляции среди коллег-глав правительств европейских стран как по вопросу привязки курса фунта стерлингов к европейским валютам, так и по поводу углубления европейской интеграции. Она не была готова ни к каким компромиссам, когда обсуждались вторая и третья стадии экономического и монетарного союза, которые должны были завершиться принятием единой европейской валюты в 2000 году (тогда еще даже не придумали название «евро» и использовали термин «экю» от European Currency Unit, «европейская денежная единица»). Тэтчер сердито заявила, что наложит вето на любое будущее соглашение о Европейском монетарном союзе, и объявила другим главам европейских государств, что они живут в «стране грез».

По возвращении, выступая в палате общин, она обвинила Европейскую комиссию в попытке «искоренить демократию» в Британии и жестко заявила, что отбрасывает предложения президента комиссии Жака Делора по созданию федеральной Европы со своим парламентом, правительством и сенатом: «Да, комиссия хочет увеличить свои полномочия, а я не хочу, чтобы комиссия увеличивала свои полномочия по отношению к этой палате, так что, конечно, у нас есть разногласия. Конечно, президент комиссии, г-н Делор, сказал недавно на пресс-конференции, что хочет, чтобы европейский парламент стал демократическим органом Сообщества, что он хочет, чтобы комиссия стала исполнительным органом, и что он хочет, чтобы совет министров стал его сенатом. Нет! Нет! Нет!»

«Нет! Нет! Нет!» был ее ответ на эти три предложения. Как нередко бывает, в общественном сознании эта ее фраза забронзовела в виде «Нет! Нет! Нет!» и стала относиться не к вполне конкретным политическим планам Делора, а вообще к самой идее Европейского сообщества.

Это было смелое представление, но, возможно, слишком опрометчивое. Многие ее коллеги по кабинету считали, что хорошие отношения с Европейским сообществом крайне важны для британской внешней и экономической политики. Страстное отстаивание премьер-министром суверенитета Британии все более дестабилизировало кабинет.

В ответ Джеффри Хау, вице-премьер и лидер палаты общин, 1 ноября 1990 года подал в отставку. Он выступил в парламенте с резкой критикой стиля руководства Тэтчер и заявил, что ее действия подвергают опасности положение Британии в Европе: «Я крайне озабочен тем, что ваше поведение, особенно в Риме в прошлый уик-энд, и в палате общин в этот вторник, усложнят для Британии удержание влияния в этом жизненно важном обсуждении. …Со всей откровенностью, я не верю, что могу далее с честью служить в качестве члена вашего правительства».

По словам газеты The Daily Telegraph, Маргарет Тэтчер приняла его отставку «скорее в печали, чем в гневе». Она заявила, что весьма сожалеет о решении Джеффри Хау, и подчеркнула, что «навечно благодарна за вашу достойную службу и за вашу твердую и неуклонную поддержку в трудные времена». Однако премьер-министр также отметила, что не считает, что их взгляды по вопросу Европы отличаются настолько кардинально, как заявил Хау. В свою очередь, лидер лейбористов Нил Киннок отметил: «Г-жу Тэтчер укусил человек, к которому она относилась, как к половой тряпке — она заслужила это».

В ближайшем окружении Маргарет Денис Тэтчер был первым, кто осознал именно тогда, что наступил конец ее политической карьеры. И действительно, вскоре последовал новый вызов Тэтчер как лидеру Консервативной партии. На этот раз он не был завуалирован, но прямо исходил от Майкла Хезелтайна. Сразу же после отставки Хау Хезелтайн заявил, что «шокирован и разочарован», продолжив, что «было бы намного лучше, если бы партия смогла принять единую позицию по вопросу Европы — чего, я надеюсь, мы достигнем».

Надо сказать, что по уставу Консервативной партии процесс переизбрания лидера был ежегодным ритуалом, однако в 1989 году он не был простой формальностью. В 1990 году он тоже стал серьезным событием. Процесс был запущен, когда Джеффри Хау выступил в парламенте с официальной речью по поводу отставки. Отбросив принятые обычаи и правила, Хау использовал возможность и обрушился со всей риторической мощью на премьер-министра. Он обвинил Маргарет Тэтчер в том, что ее образ Европы — это кошмар, населенный «злонамеренными людьми, плетущими заговор с целью уничтожения демократии и британской национальной идентичности», и призвал депутатов-консерваторов подумать, следует ли поддерживать премьер-министра: «Поступая так, я верю, что поступаю на благо моей партии и моей страны. Пришло время каждому дать собственный ответ в этом трагическом конфликте с лояльностью, со своей я боролся, возможно, слишком долго». Хау также обвинил Тэтчер в том, что из-за слишком долгих отсрочек вступления Британии в Европейский механизм валютных курсов инфляция в стране поднялась до космических высот. Хау также обнажил раскол между Тэтчер и остальными членами кабинета по поводу Европы.

Оценивая эту речь, один из депутатов сказал о Тэтчер: «Она получила пробоину ниже ватерлинии. Она может не выжить». Особо шокировало слушателей то, что такая жесткая и жестокая инвектива исходила от Хау, пользовавшегося репутацией абсолютной лояльности Маргарет. Оппозиция, естественно, с радостью ухватилась за представленную возможность атаковать правительство. Нил Киннок заявил, что выступление Хау дискредитировало все правительство и подтвердило, что тори неспособны управлять государством.

Тэтчер не была готова к этому вызову. Она считала предательством со стороны товарищей по партии попытку отстранить от власти премьер-министра страны накануне новой войны — с Саддамом Хуссейном в Ираке.

Предвыборная кампания Тэтчер в преддверии выборов лидера партии была проведена откровенно слабо. Ее команде, во главе которой стоял Джордж Янгер, не хватало фокуса, координации и энергии. Премьер была слишком уверена в собственной непобедимости (в конце концов, год назад она одолела соперника с огромным перевесом) и не стремилась к личному участию в борьбе за голоса депутатов-тори (до участия рядовых членов Консервативной партии в выборе лидера оставалось еще достаточно много лет). Маргарет Тэтчер также считала, что ее премьерские обязанности не дают ей возможности отвлекаться на личную агитацию. Многие новые депутаты плохо ее знали. Многие старые имели на нее зуб за то, что она обошла их в выборе кандидатов на министерские должности (за одиннадцать лет таковых накопилось достаточно, в качестве примера можно вспомнить хотя бы бывшего бойфренда ее дочери). А депутаты, получившие незначительный перевес голосов на прошлых парламентских выборах, опасались, смогут ли отстоять его на грядущих.

В то же время Майкл Хезелтайн убеждал депутатов-консерваторов, что он является единственным шансом «избежать абсолютной катастрофы, а именно: Нила Киннока на Даунинг-стрит, 10». Отдавая дань духу времени, он позиционировал себя как «политик, идущий за рынком». Он действительно пришел в политику из мира бизнеса. Хезелтайн основал издательство, специализирующееся на публикации разнообразных нишевых журналов. Аристократы-тори презрительно отзывались о нем как о человеке, «покупающем собственную мебель», в противовес им, унаследовавшим ее от многих поколений именитых предков. В парламенте Хезелтайна прозвали Тарзаном за внешний вид киногероя-любовника, харизматичность и энергию. После ухода из кабинета в 1986 году Хезелтайн провел четыре года, пытаясь убедить всех и каждого, что именно он должен сменить Маргарет Тэтчер на посту премьер-министра. Но он был слишком эгоистичен и слишком тщеславен, чтобы заручиться серьезной поддержкой депутатов.

Первый тур голосования прошел 20 ноября 1990 года. Международные дела, на этот раз участие в Конференции по безопасности и сотрудничеству в Европе в Париже, отвлекли Тэтчер, и она отсутствовала в Лондоне и, соответственно, в парламенте в день голосования. Это была серьезнейшая тактическая ошибка. Конференция была во многом церемониальным событием. Да, на ней должны были присутствовать ведущие лидеры западных держав, и Тэтчер, привыкшая быть в свете прожекторов мировой политической сцены, упустила из виду необходимость обеспечить продолжение своего на ней пребывания. И президент Буш, и президент Миттеран, и канцлер Коль, и Михаил Горбачев, собравшиеся в Париже, простили бы отсутствие Тэтчер, понимая политическую важность событий в Лондоне. Именно Маргарет просчиталась в оценке относительной важности Парижа и Лондона.

После подсчета голосов оказалось, что за Маргарет Тэтчер проголосовало 204 депутата, за Майкла Хезелтайна 152 депутата, 16 депутатов воздержались. Тэтчер была впереди, но не добрала четырех голосов до необходимого минимума (большинство плюс 15 %), чтобы одержать победу в первом туре. Это был очень сильный удар по ее авторитету в партии. Именно об этом предупреждал еженедельник The Spectator накануне первого тура: для Консервативной партии «худшим результатом голосования был бы первый тур, в котором победила бы г-жа Тэтчер, но г-н Хезелтайн набрал бы достаточно голосов, чтобы унизить ее».

Майкл Хезелтайн, в свою очередь, услышав о своем результате, заявил журналистам на пороге своего богатого особняка (превращенного им из образца классической английской архитектуры в некий кич, словно сошедший со страниц глянцевых журналов, производимых его издательством) в Белгравии, богатейшего района центрального Лондона: «Я переполнен благодарностью своим товарищам по парламенту». Похоже, он был искренне удивлен своему успеху. Количество поданных за него голосов вместе с воздержавшимися значительно превосходило ожидания перед первым туром. Ему предсказывали поддержку от 115 до 124 депутатов, что предполагало победу Тэтчер уже по результатам первого тура. Теперь, однако, предстоял второй тур с иными правилами: могли участвовать новые кандидаты, и победителю достаточно было набрать простое большинство голосов.

Вернувшись в Лондон, премьер-министр заявила: «Я продолжу борьбу!». По уставу Консервативной партии во втором туре ей требовалось заручиться поддержкой всего лишь более половины депутатов, 187 голосов, на 17 меньше, чем проголосовало за нее в первом туре. Было ясно, что по крайней мере сорок процентов депутатов хотят перемен. Обещания Хезелтайна изменить стиль правительства, пересмотреть подушную подать, ухудшающую отношение избирателей к консерваторам, и относиться к Европе сравнительно положительно казались многим тори стóящими внимания. Самое же главное, многие считали, что под руководством Тэтчер Консервативная партия не сможет выиграть следующие выборы. Железная леди слишком долго была на своем посту, металл стал проявлять признаки усталости. Супруг Маргарет, встретив ее из Парижа, совершенно правильно оценил ситуацию, посоветовав ей: «Остановись, дорогая».

Тем не менее многие депутаты-консерваторы опасались победы Хезелтайна. Высказывались пожелания, чтобы число кандидатов было расширено. Предложения участвовать во втором туре получили Хэрд и Мэйджор, но оба отказались и поставили подписи под просьбой Тэтчер включить ее в бюллетень для голосования во втором туре. Узнав об этом, один из депутатов из команды Хезелтайна от радости стал выписывать пируэты по парламентскому кафетерию, распевая: «Ура! Ха-ха! Она оставила свою кандидатуру! Мы выиграли! Мы не можем теперь проиграть!»

Вечером 21 ноября 1990 года Маргарет Тэтчер провела серию индивидуальных бесед со всеми двенадцатью членами кабинета и с тремя министрами не из кабинета. Все они в один голос, и используя подозрительно одинаковые формулировки, заявили, что она не имеет шансов во втором туре голосования. Точнее, она могла бы победить, но еле-еле, и победа с минимальным перевесом любого из кандидатов расколола бы партию. Даже выиграв второй тур, Тэтчер потеряла бы авторитет среди однопартийцев. Трое министров (Кеннет Кларк, Малколм Рифкинд и Крис Паттен, будущий последний губернатор Гонконга, а затем канцлер Оксфордского университета, сменивший главу «Банды Четырех» Роя Дженкинса и занимающий этот пост до сих пор) также заявили, что подадут в отставку, если Тэтчер решит участвовать во втором туре.

Разговаривать с министрами с глазу на глаз, скорее всего, было тактической ошибкой со стороны Маргарет. Ей бы следовало собрать весь кабинет и в присутствии двух министров, подписавших ее заявление, спросить каждого члена кабинета, будут ли они агитировать за нее. В такой коллегиальной атмосфере оставалась возможность, что министры все же решат сплотиться вокруг своего лидера. Как писала The Daily Telegraph, один из министров сказал тогда: «Кабинет нанес ей “удар милосердия”. Парламентская партия ранила ее, но они ее добили!» Несмотря на то что рядовые члены Консервативной партии оставались верны своей героине до конца, Маргарет решила, что без поддержки кабинета она не может продолжать борьбу.

Алан Кларк, дневники которого уже цитировались в этой книге, встретил ее после серии интервью, когда Маргарет начала осознавать, что все кончено. Позже он записал: «Она была спокойна, почти красива». Тэтчер сказала ему: «Это будет так ужасно, если Майкл выиграет. Он разрушит все, за что я боролась».

В одиннадцать вечера к Маргарет пришла группа депутатов, пытавшаяся уговорить ее продолжать бороться. Это был очень эмоциональный момент, но, смахнув слезу, она сказала своим непримиримым сторонникам, что не изменит решения. В третьем часу ночи премьер наконец отправилась спать, чтобы проснуться после своего обычного четырехчасового сна.

22 ноября 1990 года Маргарет Тэтчер со слезами на глазах объявила на заседании кабинета (собравшегося в девять часов утра, на полтора часа раньше обычного времени), что не будет выставлять свою кандидатуру во втором туре. Она заявила: «Проконсультировавшись с коллегами, я пришла к выводу, что единство партии и перспективы победы на всеобщих выборах улучшатся, если я подам в отставку и дам возможность моим коллегам баллотироваться на выборах лидера. Я хочу поблагодарить всех в кабинете и за его пределами, кто оказал мне столь значительную поддержку».

Лейбористы, узнав о намерении Тэтчер подать в отставку, внесли на голосование парламента предложение о недоверии правительству. В тот же день, 22 ноября, Тэтчер произнесла свою последнюю речь в палате общин в защиту результатов работы ее правительства. По мнению многих, это была ее лучшая речь.

Тэтчер со всей мощью риторики провозгласила свою веру в свободу, справедливость, рыночную экономику и личный выбор, а также яростно обрушилась на социализм. Она перечислила достижения трех своих правительств и уверенно предсказала, что ее преемник одержит победу на всеобщих выборах. Сколь бы невероятным это ни звучало в тот момент, Маргарет Тэтчер и в этом оказалась права.

Британия, сказала Тэтчер, вступила в период беспрецедентного процветания. Были созданы новые рабочие места, долги были выплачены, налоги уменьшены, промышленные предприятия приватизированы и модернизированы. Личный выбор был привнесен во все сферы общественной жизни; распродажа муниципальных домов и квартир подняла количество домовладельцев до рекордного уровня; более 11 миллионов человек стали акционерами, а у пенсионеров сейчас есть больше денег, чтобы передать их своим детям. Власть профсоюзов ограничена. Британия обладает мощной обороноспособностью и верна своим союзникам. Правительство Тэтчер на страже британских интересов в Европе борется за реформу Общей сельскохозяйственной политики и против брюссельской бюрократии.

«Британия больше не посмешище и не “больной человек Европы”; престиж страны не был столь высок на протяжении двух последних десятилетий; финансы страны находятся в полном здравии».

Задача Консервативной партии — «добавить к трем победам на выборах четвертую, которую мы непременно одержим». Одиннадцать лет назад консерваторы спасли страну от того ужасного состояния, в которое ее вверг социализм, а теперь, по словам Тэтчер, лейбористы не готовы отстаивать права Британии, особенно в Европе.

Она также напомнила собравшимся: «Дважды в мою бытность премьер-министром нам пришлось послать войска на другой конец света защищать маленькую страну от безжалостной агрессии. Первый раз — наших соотечественников на Фолклендах, а теперь к границам Кувейта. Тем, кому никогда не приходилось принимать таких решений, я скажу, что они принимались с тяжелым сердцем и с пониманием многих опасностей, но с огромной гордостью за профессионализм и отвагу наших вооруженных сил».

Она продолжала: «Есть и другое чувство. Это понимание судьбы этой страны: столетий истории и опыта, который делает возможным, что, когда нужно встать на защиту принципов, когда нужно вступиться за добро и победить зло, Британия возьмется за оружие. Так случается, потому что мы на этой стороне (Тэтчер имела в виду сторону зала палаты общин, на которой сидит правящая партия, партия консерваторов) никогда не отворачивались от трудных решений, поэтому эта палата и эта страна полностью доверяют этому правительству».

Депутаты-консерваторы приветствовали речь Тэтчер овацией, под крики лейбористов, обращенные к ним: «Иуды!». Многие депутаты-консерваторы начали осознавать, что совершили, свергнув с пьедестала лидера такого масштаба. Некоторые были в полном отчаянии, повторяя: «Что мы натворили? Что мы натворили?»

Лидер лейбористов Нил Киннок в ответной речи сказал: «Я бы хотел воздать вам должное за ваше решение сегодня утром. Оно показало, что вы выше тех, кто повернулся к вам спиной в эти дни». Далее он продолжил: «Вы считаете принцип свободы выбора крайне важным, и это правильно. Народ Британии теперь должен получить свободу выбора на всеобщих парламентских выборах».

Парламент, однако, согласился с Тэтчер, и вотум недоверия правительству провалился с 367 голосами «против» — перевес в 120 голосов над 247 «за».

Газета Daily Mail на следующий день вышла с заголовком на первой полосе: «Слишком хороша для этой своры». В реальности оппозиция Тэтчер со стороны консервативной фракции в парламенте была не так уж сильна. Сторонники и противники Маргарет занимали позиции более или менее неизменные с начала ее срока на посту премьер-министра. Дело было в колеблющемся «болоте». Многие из последних стали лихорадочно думать, стоило ли прислушиваться к сладким речам Хау и Хезелтайна. Восприимчивость колеблющихся к уговорам противников премьер-министра достаточно сильно зависела от того, насколько давно они были в своих избирательных округах и насколько давно разговаривали с консервативными активистами на местах. А у этой последней группы Маргарет Тэтчер пользовалась практически неизменной поддержкой.

Через шесть дней премьер подала в отставку и выразила сильную поддержку своему канцлеру Джону Мэйджору, которого она, как оказалось, совершенно напрасно, считала своим единомышленником. По иронии судьбы она потратила больше усилий ради избрания своего преемника, чем ради отстаивания своего положения лидера партии перед первым туром голосования. Во второй тур голосования пошли, кроме Хезелтайна, Джон Мэйджор и Дуглас Хэрд. Джон Мэйджор с помощью Маргарет Тэтчер вышел победителем. Мэйджор, которому было тогда 47 лет, казался политиком нового поколения по сравнению с шестидесятипятилетней Тэтчер.

28 ноября 1990 года Маргарет и Денис Тэтчер оставили дом на Даунинг-стрит, 10, где прожили одиннадцать лет. Камеры журналистов запечатлели бывшего премьер-министра с красными от слез глазами, покидающего политический олимп. На протяжении пятидесятиминутной поездки к их новому дому в районе Далуич в южном Лондоне Маргарет не проронила ни слова. Может быть, ей в голову пришла фраза, сказанная Энохом Пауэллом: «Все политические карьеры оканчиваются поражением». Но во всяком случае она могла быть хоть отчасти довольна тем, что на смену ей не придет Хезелтайн. Закончилась эпоха в ее жизни, и в жизни страны тоже.

До сих пор открыт вопрос о том, правильно ли поступили консерваторы, отстранив от руководства партией и страной лучшего за много десятилетий лидера, возглавлявшего партию. Противники Тэтчер указывают на то, что с ее уходом шансы Консервативной партии в опросах общественного мнения пошли вверх, и на выборах 1992 года консерваторы одержали неожиданную четвертую победу над лейбористами. Сторонники Тэтчер указывают, что она сама предсказывала эту победу, что довольно часто случалось, что после утраты поддержки общества в середине парламентского срока правящая партия снова набирала достаточную поддержку накануне выборов. В конце концов, впереди была победа над Ираком в феврале 1991 года, и в пользу Тэтчер мог снова сработать «Фолклендский фактор». Общественный сбор в любом случае был бы отменен или существенно реформирован. Останься она на посту премьера — вряд ли бы так упорно держалась за присутствие фунта в Европейском механизме валютных курсов, когда стало ясно, что ему там не удержаться[39]. Выход Британии из ERM произошел бы раньше. И все это не разрушило бы репутацию консерваторов как компетентных менеджеров экономики страны, и Британия с 1997 года вновь не оказалась бы на тринадцать лет во власти лейбористов Тони Блэра и Гордона Брауна. И с большой долей вероятности европейская интеграция не рванула бы столь существенно вперед с договором в Маастрихте 1991 года. Если бы Европа оставалась «Европой отечеств», как видела ее Маргарет Тэтчер и как видел ее генерал де Голль, вряд ли Британия проголосовала бы в 2016 году за выход из этого содружества государств.

Тэтчер пришлось покинуть пост, так как часть кабинета перенервничала и поддалась влиянию закоренелых противников премьера и депутатов-паникеров с задних скамей. И хотя порой звучали обвинения в давнем заговоре с целью переворота, которые, выйдя на пенсию, высказывала и сама Тэтчер, ее коллег можно обвинить скорее в том, что они вместо формирования настроений в зале палаты (а это их обязанность) сами поддались панике. Они могли сплотиться вокруг премьер-министра, оказать ей поддержку и преодолеть этот — безусловно, серьезный — кризис. Однако они не попытались повлиять на колеблющихся рядовых депутатов и решили, что стоит прислушаться к древней максиме: «Падающего — толкни». Поэтому тори, пусть они и выиграли следующие выборы, после отставки Маргарет Тэтчер пришлось ждать двадцать лет, пока правительство Британии вновь возглавит министр из Консервативной партии.

14. Царство растений

В первые месяцы после «переворота» Маргарет Тэтчер, казалось, была — подобно поверженному ею Эдварду Хиту — ошеломлена и дезориентирована. В отличие от Хита она не имела желания подрывать авторитет своего преемника, Тэтчер сама помогла занять ему место. Однако Джон Мэйджор не заставил себя ждать слишком долго, он сразу же и где только можно стал подчеркивать расхождения между старым и новым курсами Консервативной партии. Со своей стороны Маргарет, находящаяся теперь вне ограничений, накладываемых аппаратом Даунинг-стрит, тоже не всегда сдерживалась в комментариях по поводу текущих событий.

По словам одного из советников Тэтчер, после отставки у нее не было ни одного счастливого дня. До ноября 1990 года вся ее жизнь неизменно была посвящена работе. В отставке она не имела возможности куда-либо применить свою бурную энергию. У нее попросту не было ни хобби, ни каких-либо интересов за пределами политики, что бы она ни говорила в многочисленных интервью, рассчитанных на женскую аудиторию. За время карьеры она наступила на слишком много больных мозолей, чтобы рассчитывать на возвращение в большую политику, многие ее коллеги считали, что с Тэтчер просто невозможно сработаться. И если кто-то и рассчитывал, что, находясь в отставке, Тэтчер попытается максимально (или хотя бы минимально!) сгладить острые углы, выражая свои взгляды, то он очень сильно ошибался.

Маргарет подвергла энергичной критике Маастрихтское соглашение 1991 года, которое по ее — и не только ее — мнению стало огромным шагом на пути к федеральной Европе, чему Тэтчер всегда стремилась противодействовать. В ответ правительство Мэйджора обвинило ее в нелояльности и подрыве авторитета высшего британского органа исполнительной власти. Однако после позорного вылета Британии из Европейского механизма валютных курсов в сентябре 1992 года авторитет Тэтчер (она же предупреждала именно о таком исходе!) значительно возрос.

С этого момента Маргарет снова стала заметной фигурой в Консервативной партии. В своих выступлениях она была все более радикальна, критикуя любые шаги на пути к политическому и монетарному союзу европейских стран. Раскол Консервативной партии в вопросе об отношении Британии к Европе продолжал углубляться. И было просто невозможно поверить, что еще в 1970-х и в начале 1980-х годов именно консерваторы были ведущей проевропейской партией в британской политике.

В апреле 1992 года Джон Мэйджор сумел добиться победы на всеобщих парламентских выборах, Нил Киннок, проигравший второй раз подряд, был вынужден освободить место лидера лейбористов. И Маргарет была довольна, пусть даже огромное большинство, завоеванное ею на предыдущих выборах, сейчас уменьшилось впятеро. Тэтчер не испытывала такой горечи из-за победы своего преемника, которая некогда обуревала Хита в связи с ее победой, но Тэтчер не считала Мэйджора политиком равного ей калибра. Она так и не смирилась, что кто-то настолько менее значительный занял ее место на Даунинг-стрит. Ей не понравилось его решение заменить ее подушную подать новым муниципальным налогом, рассчитываемым в зависимости от стоимости недвижимости налогоплательщика (эта система действует до сих пор).

Тэтчер оказывала поддержку евроскептикам из партии консерваторов. Это во многом подорвало авторитет премьер-министра Мэйджора и создавало впечатление у избирателей, что Консервативная партия бесповоротно расколота. На всеобщих парламентских выборах в сентябре 1997 года консерваторы потерпели сокрушительное поражение, лейбористы получили в палате общин большинство, превышающее то, что получила Тэтчер на своих триумфальных выборах 1983 года. Она считала причиной поражения правительства Мэйджора то, что оно «поступилось принципами».

Маргарет нравился премьер-лейборист Тони Блэр, на всеобщих парламентских выборах 1997 года наголову разгромивший Консервативную партию, ведомую Джоном Мэйджором. Она неоднократно выражала свое им восхищение, и не в последнюю очередь потому, что он решительно развернул свою партию от социализма и оставил нетронутыми экономические реформы Тэтчер. Сам Блэр вовсе не возражал, когда его сравнивали с Маргарет, называя его столь же влиятельным и решительным премьер-министром. Ее, однако, весьма тревожило продолжающееся при правительстве Блэра погружение Британии во все более интегрирующуюся Европу.

Маргарет, несмотря на возросший авторитет, полностью отдавала себе отчет, что у нее нет никаких шансов вернуться к штурвалу руководства партией. Впрочем, это было невозможно и по иной причине: в июне 1992 года она приняла титул баронессы Кестевен и статус пожизненного члена палаты лордов.

«Да, господин министр» достаточно емко одной фразой охарактеризовал, что чувствует политик, очутившийся после кипения и бурления палаты общин в верхней палате парламента:

«Провел на редкость приятный и полезный день в Кембридже.

Встречался с Кричтоном. Сейчас он — пэр и ведет размеренную академическую жизнь.

Я поинтересовался, что он ощутил, оказавшись у лордов.

— Будто из фауны попал во флору, — ответил он».

Палата лордов не зря называется верхней: бóльшую часть истории британского парламента именно она была более важной из двух палат. В конце позапрошлого и в начале прошлого века в британской политике обычным делом был конфликт между избранной на всеобщих выборах палатой общин и наследственной палатой лордов, пока в 1911 году не был принят Акт о парламенте. С этого момента даже отвергнутый лордами законопроект, если он трижды прошел голосование в палате общин, считался принятым. Что касается бюджетных законов, то палата лордов могла задержать их принятие не более чем на месяц.

Палата лордов, тем не менее, не просто декоративная историческая безделушка. В ее функции входит обсуждение и внесение поправок в законопроекты, проходящие через палату общин, особенно в те, обсуждение которых в нижней палате было по тем или иным причинам лимитировано. Палата лордов может вносить собственные законопроекты, особенно по вопросам, не вызывающим сильных разногласий в обществе. В ее обязанности также входит свободное и всеобъемлющее обсуждение животрепещущих вопросов, особенно таких, на обсуждение которых палата общин не может выделить достаточно времени. До создания правительством Блэра Верховного суда палата лордов также исполняла функции высшего судебного органа.

Палата лордов — это не результат некой конституционной логики. Никто в здравом уме и твердой памяти не стал бы создавать такую странную конструкцию. Она возникла сама собой в ходе столетий истории Британии. Однако наличие такого иррационального органа, как палата лордов, имеет свои преимущества. Она наделена меньшим авторитетом, поскольку не имеет такой демократической легитимации, как палата общин, и поэтому конфликт между двумя палатами парламента исключен. С другой стороны, именно присутствие в палате лордов экспертов — ученых, экономистов, юристов — которые иначе не стали бы выставлять свою кандидатуру на парламентских выборах — позволяет палате в обсуждениях законопроектов использовать богатейший опыт своих членов.

До 1958 года титул лорда был только наследным. Но по принятому в том году Закону о пожизненных лордах палату лордов стали заполнять политические назначенцы, не обладающие правом передавать титул по наследству. Именно такой титул получила Маргарет Тэтчер. Она сама за время своего пребывания на посту премьер-министра создала 216 пожизненных лордов. Наследственных лордов приблизительно три сотни, пожизненных — около семисот. На рубеже нового тысячелетия наследственные лорды были лишены права принимать участие в голосованиях палаты, за исключением участвующих в работе парламента девяноста двух представителей, избираемых самими наследственными лордами.

К титулу баронессы полагался герб, который был создан Геральдической палатой. На нем над девизом «Береги свободу» держат щит две фигуры: слева адмирал флота, символизирующий победу в войне за Фолклендские острова, а справа — Исаак Ньютон, родившийся недалеко от родины Тэтчер, Грантема, и символизирующий научное образование и раннюю карьеру Тэтчер. На щите на синем поле два золотых льва держат золотой же ключ, символизирующий пребывание Маргарет Тэтчер на посту премьер-министра и первого лорда казначейства. В нижней части щита на алом поле башня с порт-кулисом, опускной решеткой крепостных ворот, символ британского парламента.

Леди Тэтчер получила и другие награды: орден Заслуг, орден Подвязки, почетные докторские степени, почетное членство в Королевском обществе (аналог Академии наук) и Королевском химическом обществе, почетное гражданство Фолклендских островов, Лондона, Вестминстера, Загреба и Гданьска, высшие американские, хорватские и южноамериканские ордена, и даже почетное членство в лондонском клубе «Карлтон», принимающем только мужчин.

Отношения Маргарет Тэтчер с преемниками Джона Мэйджора на посту лидера Консервативной партии улучшились. Возможно, именно ее влияние помогло Уильяму Хейгу стать лидером партии в 1997 году, позже он безуспешно пытался выбраться из ее тени. Перед всеобщими выборами 2001 года Тэтчер активно включилась в избирательную кампанию (результат которой оказался для тори не намного лучше, чем катастрофический итог выборов 1997 года). Ее выступления на предвыборных митингах всегда отслеживали британские пресса и телевидение. В речах бывший премьер заходила гораздо дальше, чем декларировала официальная линия Консервативной партии в оппозиции к единой европейской валюте. Тэтчер поддерживала и следующего лидера партии, Иэна Дункан-Смита, идеологически более близкого к ней (в начале 1990-х Дункан-Смит был одним из лидеров крыла консерваторов, изо всех сил сопротивлявшегося принятию Маастрихтского соглашения).

Леди Тэтчер время от времени выступала с речами в Британии, однако ее энергия и внимание были заняты главным образом делами международными. Она решительно осудила безразличие Запада к разгорающемуся геноциду в Боснии во время войны за югославское наследство. Маргарет поддержала шаги по развитию демократии и защите верховенства права в Гонконге, как было обещано в подписанном ею соглашении с Китаем. В 1999 году Тэтчер оказалась вовлечена в конфликт вокруг задержанного в Британии бывшего президента Чили генерала Аугусто Пиночета. Он был арестован по требованию испанского судьи, обвинившего отставного чилийского диктатора в пособничестве убийству нескольких чилийцев с двойным испанским гражданством. У Тэтчер в бытность ее премьером установились хорошие отношения с Пиночетом, она была ему очень благодарна за помощь, оказанную Британии во время войны по освобождению Фолклендских островов. В своей речи на конференции Консервативной партии в 1999 году она выступила в защиту находившегося под арестом генерала.

Авторитет леди Тэтчер был необычайно высок в Соединенных Штатах, где ее считали одним из величайших политических деятелей ХХ века. Она также регулярно выступала с речами в странах Азии, особенно популярна была в Японии. Доход от этих выступлений шел в созданный ею фонд. Фонд Маргарет Тэтчер с офисами в Лондоне, Вашингтоне и Варшаве финансировал учебные стипендии иностранных студентов в британских университетах, основал кафедру исследования предпринимательства в Кембридже[40], а также проекты по предпринимательскому тренингу в странах бывшего советского лагеря и странах-преемниках СССР. Для них она оставалась символом победы над коммунизмом и триумфа рыночной экономики.

Говорили, что фонд Тэтчер не получал больших пожертвований из-за бестактности ее любимого ребенка, Марка. Он обращался ко многим бизнесменам, разбогатевшим в период правительства Тэтчер, со словами «пришло время возвращать долги», что обычно не встречали с большим энтузиазмом. Собственная деловая карьера Марка, в ходе которой он бесцеремонно пользовался своей знаменитой фамилией, вызвала достаточно много пересудов и привлекала внимание налоговой инспекции, что ставило Маргарет в крайне неловкое положение. Один из критиков Тэтчер заявил: «Она хотела построить страну по образу своего отца, но сделала ее похожей на своего сына». Хлесткая фраза понравилась, ее не раз повторяли недоброжелатели отставного премьера. В 1996 году Марк Тэтчер решил перебраться в Южную Африку. И в 2004 году он оказался на первых полосах мировых газет, когда его арестовали и обвинили в подготовке свержения законного правительства Экваториальной Гвинеи. Марк частично признал вину, получил четыре года условно и штраф в три миллиона южноафриканских рандов. После этого он был вынужден покинуть Южную Африку, судимость не дала ему возможности вернуться в Соединенные Штаты, где он жил ранее, и в итоге он возвратился в Британию.

Кэрол продолжала заниматься журналистикой. В 1996 году она написала биографическую книгу об отце, где достаточно критично оценивала мать. В 2003 году она сделала документальный фильм о Денисе Тэтчере, «В браке с Мэгги». В фильм было включено единственное телеинтервью Дениса. Вскоре после выхода фильма на экраны Денис умер.

Маргарет продолжала вести весьма комфортную с материальной точки зрения жизнь. Ее выступления очень хорошо оплачивались, Денис, получивший в 1991 году наследственный титул баронета, имел вполне приличное состояние — результат его деловой активности. И к тому же премьер-министр Мэйджор сразу после вступления в должность распорядился определить всем бывшим премьер-министрам щедрую ежегодную пенсию. Особняк в Далуиче, куда Денис и Маргарет переехали с Даунинг-стрит, купленный в 1986 году, был, как казалось Тэтчер, слишком далек от кипучего центрального Лондона, с которым его хозяйка была связана даже после отставки. Поэтому семейство перебралось в большой особняк в Белгравии по адресу Честер-сквер, 73.

Леди Тэтчер написала два тома мемуаров. Собственно, непосредственно написанием она занималась мало, тем не менее книги несут на себе четкий отпечаток ее сильной индивидуальности. Мемуары создавались не в хронологической последовательности. Первой, уже в 1993 году, была издана книга «Годы на Даунинг-стрит», освещавшая одиннадцать лет на посту премьер-министра. По мнению значительного количества читателей, представленная там картина упадка Британии перед приходом «спасительницы» была слишком тенденциозной. А последние главы книги были без удовольствия встречены ее бывшими подчиненными — Маргарет Тэтчер была в полной мере откровенна, описывая всех несогласных с ее курсом либо глупцами, либо негодяями, либо некомпетентными. Так или иначе, Тэтчер чувствовала — это абсолютно необходимая и вынужденная мера. Ее бывшие коллеги и соперники первыми начали издавать мемуары, в которых излагали собственные версии прошлых событий, очень часто весьма критичные по отношению к Тэтчер. Уже в 1987 году издал мемуары Хезелтайн, в 1992 году — Гилмор и Лоусон, в 1994 году — Хау. На следующий год после выхода «Конфликта лояльности» Хау был опубликован следующий том воспоминаний Тэтчер, «Путь к власти». В этом «приквеле» Маргарет делилась воспоминаниями о детстве, молодости и начале политической карьеры. В этой части мемуаров Тэтчер также утверждала, что неизменно придерживалась тех взглядов, с которыми она вошла в историю в 1980-е годы, однако далеко не все из тех, кто был свидетелем того периода, могли с этим согласиться. Принадлежащее Руперту Мэрдоку издательство HarperCollins заплатило Маргарет три с половиной миллиона фунтов за право опубликовать два тома ее мемуаров. Наконец в 2002 году вышел ее magnum opus под названием «Искусство управления государством: стратегии для меняющегося мира», посвященный в значительной степени международным делам. В «Искусстве…» Маргарет Тэтчер отстаивала необходимость переговоров по изменению условий пребывания Британии в Европейском союзе (как он стал называться с 1991 года). Тэтчер посвятила книгу своему другу и соратнику Рональду Рейгану.

В 2002 году были изменены правила парламента, отныне там было позволено устанавливать прижизненные бюсты и статуи политиков при условии, что прошло достаточно времени с момента их отставки. В феврале 2007 года в здании парламента, рядом с входом в зал заседаний палаты общин, появилась бронзовая статуя высотой почти в два с половиной метра, изображающая Маргарет Тэтчер (и ее знаменитую сумочку). Статуя находится напротив статуи ее героя, Уинстона Черчилля. Прежде чем бронзовая фигура была установлена в парламенте, ее мраморная версия была выставлена в галерее Гилдхолла, бывшей резиденции лорда-мэра Лондонского Сити. Однако один из зрителей решил выразить критическое отношение либо к образу, либо, скорее, к прообразу и отбил статуе голову крикетной битой, после чего она была убрана из Гилдхолла. Ненависть не перестала преследовать Тэтчер, пусть и прошло столько лет после отставки.

15. «Динь-дон! Ведьма умерла!»

К 2002 году здоровье Тэтчер стало ухудшаться. Первый звоночек прозвучал еще в 1994 году, когда она потеряла сознание во время выступления в Чили. Накануне нового, 2002 года, когда она и Денис отдыхали на острове Мадейра в Атлантическом океане, отмечая золотую свадьбу (целых полвека пролетело с 13 декабря 1951 года, когда Маргарет и Денис заключили брак, а после отправились на медовый месяц на Мадейру!), у нее случился микроинсульт. Маргарет, казалось, быстро оправилась и вновь погрузилась в круговорот речей и встреч, возобновила работу в палате лордов. Однако ее друзья и коллеги стали замечать, что она выглядит усталой и нездоровой. Последовало еще несколько микроинсультов, и 22 марта 2002 года было объявлено, что, по совету врачей, Маргарет Тэтчер «с огромным сожалением» немедленно прекращает публичные выступления.

Врачи посчитали, что ее инсульты невозможно ни предугадать, ни предотвратить. Стало абсолютно невозможно продолжение работы в таком напряженном режиме — все эти речи на литературных фестивалях и на званых ужинах, где она говорила о недавно изданном «Искусстве государственного управления»… По мнению медиков, публичные выступления чрезмерно напрягали ее организм, Маргарет было уже 76 лет. Один из ее помощников сказал: «Весь процесс внутреннего накручивания себя, взвинчивания уровня адреналина в крови, необходимый для таких выступлений, оказался слишком большой нагрузкой для нее». Отсутствие дохода от выступлений привело к закрытию Фонда Маргарет Тэтчер в 2005 году.

Приближалась двадцатая годовщина ее триумфа на Фолклендах, и островитяне прислали ей приглашение. Тэтчер просили присутствовать в качестве почетной гостьи на праздновании юбилея 14 июня 2002 года. Леди Тэтчер однако была вынуждена послать правительству островов письмо, в котором говорилось: «Хотя я по-прежнему нахожусь в добром здравии, чувствую, что путешествие, которое было бы тяжелым даже для меня, будет свыше того, что может выдержать Денис, а он бы не хотел, чтобы я отправилась без него».

Еще через год, 26 июня 2003 года, Денис Тэтчер умер, достигнув весьма преклонного возраста 88 лет. Он страдал от рака поджелудочной железы, и ранее в этом же году перенес операцию по шунтированию сердца, которое в конце концов не выдержало. Он умер в окружении своей семьи — жены, детей и внуков. Марк Тэтчер унаследовал его титул баронета. В соболезнованиях от его друзей и старых знакомых отмечалось, что он был примером образцового джентльмена. Лидер консерваторов Иэн Дункан-Смит говорил: «В мире, который, как часто кажется, утратил хорошие манеры, Денис Тэтчер представлял собой все то лучшее, что было в военном поколении». Старый соратник Маргарет Тэтчер лорд Теббит говорил: «Нам всем будет не хватать Дениса, но прежде всего именно Маргарет будет его не хватать. Мы будем помнить Дениса таким, каким он был — выдающимся джентльменом, ставящим свои интересы на второе место после своей жены и страны».

Денис был самым важным человеком в жизни Маргарет. В 1984 году, когда ирландские террористы пытались ее убить, взорвав бомбу в отеле, где ночевали участники проходившей там конференции Консервативной партии, первыми словами Тэтчер после взрыва были: «Я должна проверить, все ли в порядке с Денисом». Он же после этого подарил ей новые часы со словами: «Цени каждую минуту». Денис был лучшим и, возможно, единственным настоящим другом в жизни Тэтчер.

Со смертью супруга началось стремительное ухудшение состояния леди Тэтчер. Это не помешало ей приехать на похороны Рональда Рейгана в 2004 году. Она не смогла выступить лично на прощании со своим соратником, но записала обращение, которое прозвучало над гробом президента. В октябре 2005 года Тэтчер отметила восьмидесятилетие. Среди гостей на праздничном приеме была королева Елизавета, ее супруг принц Филипп, герцог Эдинбургский, и премьер-министр Соединенного Королевства Тони Блэр. В следующем году леди Тэтчер совершила свой последний, завершающий визит в Соединенные Штаты. У нее все сильнее стали проявляться симптомы болезни Альцгеймера — ее острый ум стал все глубже погружаться во мрак.

В 2009 году Маргарет Тэтчер неудачно упала и сломала руку — в ее возрасте кости становятся очень хрупкими, переломы у стариков случаются часто и заживают тяжело. Через два года был закрыт ее офис в палате лордов. В декабре 2012 года ей пришлось переселиться из собственного дома в отель «Ритц», где она могла получать лучший уход. Именно там, после еще одного инсульта, в понедельник 8 апреля 2013 года, в одиннадцать утра, леди Тэтчер покинула этот мир. Ей было восемьдесят семь лет.

Своей смертью, как и жизнью, Маргарет Тэтчер вызвала раздоры и противостояния. Британские газеты посвятили ей обширные некрологи, специальные иллюстрированные выпуски. Тогдашний премьер-министр Дэвид Камерон и его предшественники на этом посту выступили с речами в память о ней. Газета The Sun провела опрос общественного мнения, половина опрошенных выступила в поддержку государственных похорон в соборе Святого Павла в Лондоне, вторая же половина либо была не согласна, либо не имела определенного мнения. Другой опрос, проведенный сразу же после ее смерти, показал, что Тэтчер оказалась наиболее популярным министром послевоенного периода, обойдя даже Уинстона Черчилля. 28 % поставили ее на первое место, тогда как за Черчилля проголосовали 24 %. Газета вышла с огромным заголовком на первой полосе: «Мэгги снова победила! Тэтчер опередила Черчилля за звание лучшего премьер-министра».

Это все напоминает любопытный анекдот (в смысле, случай из жизни времен премьерства Железной леди) об одном медике, который полушутя утверждал, что согласен, будто Тэтчер на посту премьера нанесла тяжелый удар Национальной службе здоровья. Все дело в том, пояснял врач, что она испортила его любимый тест, помогающий ему распознать, имеется ли у пожилого пациента старческое слабоумие: «Раньше я спрашивал у них: “Кто у нас премьер-министр?” — и если слабоумие достигло прогрессирующей стадии, они неизменно отвечали: “Уинстон Черчилль”, и я точно знал, что надо делать. Сейчас кого ни спросишь, они неизменно отвечают: “Маргарет Тэтчер!”» Впрочем, с небольшой модификацией тест наверняка продолжает работать.

В этом же опросе почти половина опрошенных (48 %) ответили, что Британия стала экономически сильнее за время премьерства Тэтчер, 60 % считали, что Британия подняла свой авторитет в мире. Однако только 36 % сказали, что Тэтчер сделала общество более свободным, и почти половина опрошенных (49 %) считали, что неравенство в обществе усилилось.

66 % процентов считали, что Тэтчер была сильным лидером, и 59 % сказали, что она была сильным премьер-министром. Только в Шотландии большинство респондентов заявили, что она была плохим премьером. В целом 47 % считали, что ее пребывание у власти было благом для Британии, тогда как 36 % с этим были не согласны.

Тогдашний мэр Лондона и нынешний премьер-министр Борис Джонсон выступил с предложением установить памятник леди Тэтчер в центре Лондона. Тут же появились предложения установить его на Трафальгарской площади, чтобы разбавить милитаристский дух ансамбля установленных здесь монументальных сооружений (начиная с Колонны Нельсона). Этого не произошло, возможно, к лучшему, так как, несомненно, именно этот памятник служил бы магнитом для разнообразных протестующих. Сейчас последних притягивает памятник Уинстону Черчиллю на Парламентской площади.

Джонсон, профессиональный журналист и весьма неплохой писатель, также посвятил Маргарет Тэтчер статью в The Daily Telegraph: «Мне не приходит в голову ни один современный лидер, столь же яростный в верности своим убеждениям, и именно поэтому она находит столь сильный отклик у каждого политика в сегодняшней Британии, и поэтому все мы находимся в ее тени. В конце она стала мученицей ничтожных людей, боявшихся за свои места. …Она изменила то, как эта страна осознает себя, и взорвала миф об упадке. Она изменила партию тори, она изменила лейбористскую партию, она трансформировала страну, которую вела не путем компромисса, но железным убеждением».

Премьер-министр Дэвид Камерон произнес на специальной сессии палаты общин: «Тем из нас, кто вырос, когда Маргарет Тэтчер уже была на Даунинг-стрит, иногда сложно представить толщину стеклянного потолка, сквозь который она прорвалась, — от бакалейного магазина в Грантеме до высшей должности в стране. В то время когда женщине было сложно стать депутатом парламента, почти немыслимо встать во главе Консервативной партии и, как она сама сказала, практически невозможно, чтобы женщина стала премьер-министром — она добилась всех трех целей».

В Аргентине и в Южной Африке реакция была более враждебной: в первой стране из-за провала Фолклендской агрессии (об этом уже было сказано), во второй из-за ложного представления о Тэтчер как о стороннице режима апартеида.

Однако и в Британии многие противники политики бывшего премьер-министра (и ее самой) позволили себе дать выход собственной ненависти. Побежденный ею на выборах 1987 года бывший лидер лейбористов Нил Киннок заявил, что не примет участие в похоронах, даже если будет приглашен. Многие депутаты-лейбористы бойкотировали специальную сессию парламента, посвященную памяти Маргарет. Аналог желтой газеты The Sun на левом фланге спектра медиа, Daily Mirror, на первой полосе громадными буквами белым по черному вопрошала, преувеличивая в разы: «Прощание в 10 миллионов фунтов. Почему наиболее раскалывающий страну премьер-министр Британии получает похороны, достойные королевы?» На это ответил бывший лидер Консервативной партии, а на тот момент секретарь Форин офиса Уильям Хейг. Он указал, что благодаря Тэтчер Британия сэкономила 75 миллиардов фунтов стерлингов в возвратных выплатах от Европейского союза, что вдвое превышает годовой бюджет министерства обороны. Поэтому страна может позволить потратиться на достойные похороны своего выдающегося лидера, тем более что, спланированные в соответствии со скромными запросами баронессы Тэтчер, они должны обойтись около 800 тысяч фунтов. Тэтчер просила не делать ей государственные похороны с церемониальным пролетом самолетов и почетным военным караулом.

В бывших шахтерских поселках, в Глазго, Брикстоне, Ливерпуле, Лидсе и Кардиффе люди на улицах устроили празднование, узнав новость о смерти бывшего премьер-министра, и планировали повторить подобное празднование в день похорон «Мэгги». Для этих уличных вечеринок крайне левая газета Socialist Worker быстро отпечатала плакаты с карикатурным изображением Тэтчер и ее словами, произнесенными в разгар Фолклендской войны: «Возрадуйтесь! Возрадуйтесь!». В память о «воровке молока» участники праздника дарили прохожим пластиковые бутылки с молоком. В Ливерпуле толпа скандировала: «Мэгги мертва, мертва, мертва!» и «Маргарет Тэтчер умерла, давайте праздновать!» Кампанию празднования смерти Тэтчер организовала через страницу Фейсбука «Ведьма умерла» преподавательница драмы для взрослых из южного Лондона. «Мэгги» была особенно непопулярна среди учителей — организатором празднований в Брикстоне стал учитель школы Хавесток, прозванной «Итоном лейбористов», так как в нем учился тогдашний лидер этой партии Эд Милибэнд и его брат, бывший министр иностранных дел, Дэвид Милибэнд (так получилось, что автор очень хорошо знает эту школу). Впрочем, этот учитель и не скрывал своих весьма левых взглядов, украсив свою страницу в Фейсбуке лозунгом «Нам секс не нужен, правительство и так трахает нас!» Один из менеджеров винного магазина в северном Лондоне, месте обитания левой творческой и политической элиты, рекламировал в своем Твиттере скидку на дорогое шампанское Taittinger для желающих отпраздновать смерть Тэтчер. Впрочем, сеть магазинов фирмы в публичном заявлении быстро отмежевалась от «действий, предпринятых без ее ведома и согласия».

Песня «Динь-дон, ведьма умерла!» из классического американского фильма «Волшебник из страны Оз» поднялась до второго места в списке самых популярных песен Британии. Было продано двадцать тысяч копий этой 51-секундной песенки. BBC заявила, что считает песню «неуважительной» в данной ситуации, но запрещать транслировать ее по радио противоречило бы свободе выражения и представляло бы собой цензуру. На Трафальгарской площади собралась демонстрация противников Тэтчер, были опасения, что государственные похороны будут омрачены новыми протестами. Газета Daily Mail поместила фотографию нетрезвых празднующих на первую полосу под заголовком: «Пламя ненависти. 30 лет левого отвращения к леди Т взорвалось тошнотворным празднованием ее смерти. Неужели ее похороны тоже станут целью?»

Некоторые старые враги, впрочем, выступили с примирительными заявлениями. Джерри Адамс, президент партии Шинн Фейн, политического крыла Ирландской республиканской армии, пытавшейся в 1984 году убить Тэтчер (и возможно, один из командующих ИРА) заявил: «Я могу простить ее за все, что она мне сделала во время своего правления».

Надо сказать, что иногда массовое выражение радости по поводу смерти Тэтчер встречало столь же массовое противодействие. Например, на футбольном матче между командами Ливерпуля и Рединга фанаты Ливерпуля стали скандировать кричалки против Тэтчер, и фанаты Рединга в ответ стали освистывать ливерпульцев. В Эксетере на матче по регби восемь тысяч зрителей почтили память умершей леди Тэтчер минутой молчания и быстро заткнули тех, кто пытался этому помешать. Местный депутат парламента (от лейбористов, само собой) выступил с осуждением этой минуты молчания, ибо, так сказать, «спорт это не политика».

Планирование похорон началось еще в 2009 году, и сама Маргарет приняла участие в процессе. План получил очень подходящее кодовое имя True Blue, что переводится, с одной стороны, как «настоящий синий цвет», намекая на цвет, которым обозначается в британской политике Консервативная партия, с другой, это выражение означает также «ревностный, преданный, последовательный, стойкий».

Погребальная служба была проведена 17 апреля 2013 года в соборе Святого Павла, в центре Лондонского Сити. С Маргарет Тэтчер прощались в здании — шедевре архитектуры конца XVII века, — построенном сэром Кристофером Реном, зодчим, который также создал Шелдонский театр в Оксфорде, где за семьдесят лет до этого печального события юная Маргарет Робертс была принята в число студентов Оксфордского университета. Присутствовал весь цвет британского политического истеблишмента, как друзья и союзники леди Тэтчер, так и ее противники. Королева Елизавета посетила похороны вместе со своим мужем, принцем Филиппом, что было крайне необычно, так как королева не посещала похорон других экс-премьеров после 1965 года, когда в последний путь провожали Уинстона Черчилля.

Были посланы приглашения всем американским президентам, но ни один из них, включая действующего тогда Джорджа Буша-младшего, не приехал. Америку представлял вице-президент Дик Чейни, а также звезда американской дипломатии 1970-х годов Генри Киссинджер. Вдова президента Рональда Рейгана Нэнси ответила на приглашение, что совершенно убита горем, узнав о печальной новости, и хотела бы присутствовать лично, но ее здоровье не позволяет совершить такое путешествие. Ее представлял глава Президентского фонда Рональда Рейгана. Михаил Горбачев также получил приглашение, но не приехал, объяснив отказ состоянием здоровья. Зато бывший президент Южно-Африканской Республики Фредерик де Клерк на похоронах присутствовал, как и бывший премьер-министр Канады Брайан Малруни.

Служба началась с пения гимна «Я клянусь тебе, моя страна» (I Vow to Thee, My Country), написанного в 1921 году великим британским композитором Густавом Холстом, известным своей сюитой «Планеты». Этот гимн был также гимном школы Святого Павла для девочек, где училась Кэрол Тэтчер. Он также был частью похоронной службы Уинстона Черчилля, и — совсем недавно — американского сенатора Джона Маккейна.

Премьер-министр Дэвид Камерон был избран для «Святого Евангелия чтения» и произнес, в частности, из Евангелия от Иоанна, главы 14: «Да не смущается сердце ваше; веруйте в Бога, и в Меня веруйте. В доме Отца Моего обителей много. А если бы не так, Я сказал бы вам: Я иду приготовить место вам». Внучка Маргарет Тэтчер, Аманда, тоже читала отрывок из Священного Писания, а проповедь произнес епископ Лондонский преподобный Ричард Шартр.

После погребальной службы гроб с телом леди Маргарет Тэтчер, баронессы Кестевен, члена Тайного Совета, дамы ордена Заслуг, дамы Благороднейшего ордена Подвязки, было кремировано. Ее прах был похоронен рядом с прахом ее супруга, сэра Дениса Тэтчера, первого баронета, на территории Королевского госпиталя в Челси, инвалидного дома для престарелых бессемейных военнослужащих (от рядовых до фельдмаршалов), учрежденного указом короля Карла II в декабре 1681 года. Здание госпиталя тоже было творением сэра Кристофера Рена.

Послесловие

Маргарет Тэтчер вызывала сильнейшие споры и в годы активной политической деятельности, и после отставки, и после своей смерти. Она заняла прочное место в истории Британии. Это несомненно. Но по-прежнему не утихают споры, место ли это героя, спасшего страну, или же злодея, ее погубившего. Большинство британцев склонно считать ее спасительницей. Однако другой лагерь, значительное и очень заметное меньшинство, которое само по себе не однородно и пришло к выводу, исходя из очень разных соображений, непоколебимо убеждено в губительной роли Тэтчер. «Гений и злодейство, две вещи несовместные» — в этой связи приходит на ум строка классика. Однако есть нечто, что объединяет суждения в обоих лагерях о первой в истории Британии женщине, взошедшей на вершину политического олимпа. Все согласны, что Тэтчер бесповоротно изменила страну. Разница лишь в том, что результат этого изменения в разных лагерях оценивают диаметрально противоположным образом.

Дело даже не в том, что одним нравилась Британия образца 1979 года, а другим — нет. Все, кто жил в то время, единодушны в том, что стране требовалась встряска, что великая в прошлом держава на всех парах неслась в тупик истории, выхода из которого видно не было. Британия, в начале 1960-х годов давшая миру «Битлз», к концу следующего десятилетия нашла свое музыкальное выражение в панк-роке, а Джонни Роттен стал ее национальным достоянием, что очень показательно. Отчаянное разочарование молодежи в британских реалиях с ее поездами, которые не ходят, телефонами-автоматами, которые не работают, постоянно растущими ценами и забастовками всех кому не лень (только в сентябре 1979 года от забастовок было потеряно 12 миллионов человеко-дней), породило ядерный взрыв Роттеновского «Боже, храни королеву!» с горькими строками: «нет будущего в сне Англии». Маргарет подарила Англии и Соединенному Королевству новое будущее.

К моменту отставки Тэтчер Британия по сравнению с 1970-ми годами, без всякого сомнения, стала более открытым, динамичным, предприимчивым и ярким общественным организмом. В 1970-е, последние годы послевоенного консенсуса, страна была отчетливо биполярной: британец был либо рабочим, либо представителем среднего класса, либо правым, либо левым, говорил либо как говорят в театре, либо как говорят на улице вполне конкретного региона. При Маргарет произошел всплеск социальной мобильности. Эссекские пацаны[41], как их презрительно называли чуть ли не зажимающие нос надушенными кружевными платочками прежние «лучшие люди общества», ворвались во все сферы жизни. Раньше, если твой отец работал на заводе, то, скорее всего, и тебе суждено там работать, если, конечно, ты не попадешь по результатам «11+» в грамматическую школу и оттуда в университет. Занятость в промышленности составляла 30 % от общей занятости, а сейчас это едва 10 %. Ребята из рабочих семей открывали свои фирмы, покупали собственные дома, вламываясь в ряды среднего класса настолько по-хозяйски, что в начале нового тысячелетия Джон Прескотт, бывший тогда вице-премьером при Тони Блэре, заявил: «Мы все сейчас средний класс».

Доступность высшего образования также встряхнула классовую систему страны. Бесспорно, цель, чтобы половина выпускников средней школы вступала в университеты, была поставлена при Блэре с его лозунгом «Учиться, учиться и учиться», однако процесс начался именно при Тэтчер и Джозефе. В 1977 году в Британии было 754 тысячи студентов университетов, еще 1,7 миллиона учились на курсах дальнейшего образования. В 2010 году соответствующие показатели были 2,4 и 4,6 миллиона. Университетское образование перестало быть исключительной принадлежностью элиты, многие с гордостью говорили: «Я первый из нашей семьи, кто пошел в университет», — точно так же, как могла сказать о себе Маргарет. Не исключено, что оксфордские доны, когда отказались наградить ее почетным докторатом, не простили ей не только недостаточное финансирование, но и этот наплыв в их «город сонных шпилей»[42] множества недостаточно утонченных абитуриентов.

Более того, эти многочисленные выскочки отказывались тихо сидеть на одном месте. В 1979 году половина семей в Британии не имела автомобиля, а счастливые обладатели накручивали за год всего 400 миллиардов пассажиро-километров. К 2005 году этот показатель вырос на 70 %. Только четверть отпусков, взятых в 1979 году, британцы проводили за рубежом. Если в 1981 году они совершили 19 миллионов путешествий за границу, то в начале нового тысячелетия их количество возросло втрое, причем в четырех случаях из пяти до места назначения нужно было лететь самолетом — часто к теплому морю или океану, к пляжам и солнцу. Расходы на туризм увеличились вчетверо.

В конце 1970-х только треть малообеспеченных семей имела телефон, только половина — цветной телевизор. Гимнастические залы и фитнес-клубы были редкостью, люди не слишком хорошо следили за собственным здоровьем (почти половина мужчин выкуривали в среднем по 150 сигарет в неделю), наиболее популярными видами спорта были малоподвижные биллиард и дартс. Но именно поколение яппи стало массово заниматься спортом, следить за здоровьем (количество курильщиков сократилось вдвое), заниматься подвижными видами спорта, в том числе играть в футбол в обеденный перерыв в Сити, а не только смотреть его на стадионе или по телевизору. Люди стали просто лучше одеваться: расходы на одежду и обувь возросли в четыре раза по сравнению с концом 1970-х годов.

В 1980-х, в отличие от 1960-х и 1970-х, Британия стала страной, в которую хотят приехать. Ранее, несмотря на приток иммигрантов из бывших британских владений, больше людей покидало Британию (часто направляясь за лучшей долей в Канаду или Австралию), чем приезжало на острова. При Тэтчер ситуация изменилась. Государственные службы рассчитывали, что в среднем эмиграция будет расти на 30 тысяч в год вплоть до конца тысячелетия. На самом деле в 1980-е годы среднее превышение притока составило 5 тысяч в год, а в следующем десятилетии — 68 тысяч, пока правительство Блэра не распахнуло ворота настежь перед новыми иммигрантами.

Не все изменения в обществе были запланированы Тэтчер и ее соратниками, многие стали для них тяжелым разочарованием. Британская семья вступила в период кризиса. Если в первые годы правительства Тэтчер две пятых всех домохозяйств представляли собой пары в браке по меньшей мере с одним ребенком, то в начале первого тысячелетия их доля составила лишь 22 %. Семей, согласно официальной статистике, стало меньше, чем домохозяйств-одиночек. Люди реже вступали в брак и чаще его расторгали, количество детей, рожденных вне брака, выросло вшестеро. Если в 1982 году каждый десятый ребенок рождался вне брака, то сегодня таких около половины. На другом конце возрастной шкалы стало гораздо больше одиноких стариков. Такую атомизацию общества часто ставят в вину Тэтчер с ее реформами. Кроме того, кризис британской семьи сопровождался падением влияния христианства среди британцев, особенно среди молодежи.

Англиканская церковь всегда была весьма критически настроена по отношению к Маргарет Тэтчер, чью искреннюю приверженность христианству трудно оспаривать. Однако епископы и священники рука об руку со светскими критиками премьер-министра обвиняли ее в том, что она выпустила из бутылки джинна безудержного индивидуализма. При этом часто в качестве коронного довода приводят сказанную Тэтчер фразу: «Общества не существует». Казалось бы, о чем тут спорить? Однако стоит присмотреться к ее словам, произнесенным в интервью британскому журналу для женщин Woman’s Own в 1987 году:

«Мне кажется, мы прошли через период, когда слишком многим детям и взрослым внушили: “У меня есть проблема, и дело правительства ее решить!” или “У меня есть проблема, и я пойду и получу грант, чтобы справиться с ней!”, “Я бездомный, правительство обязано найти мне жилье!” Таким образом они перекладывают собственные проблемы на общество, а что такое общество? Нет такого! (Буквально было сказано: «Нет такой вещи как общество» — примеч. автора.) Есть отдельные мужчины и женщины, есть семьи, и правительство не может сделать ничего иначе, чем с помощью людей, а люди в первую очередь сами должны заботиться о себе».

Очень часто все слова и фразы вокруг той одной, о которой помнят все, отметают, словно шелуху. А зря, ведь Тэтчер очень точно указывает на суть — ту самую суть, что «общество» — это понятие, придуманное людьми, чтобы легче осмыслить мир вокруг. Действительно, общество — это абстрактное понятие, то есть реально не существующее, а реально существуют именно люди, которые способны объединять усилия сами или с помощью государственной машины, но в первую очередь, прежде чем обращаться за помощью, человек обязан пытаться справиться со своей проблемой самостоятельно. Это вовсе не означает «в одиночку», тем более что Тэтчер продолжает:

«Наш долг состоит в том, чтобы заботиться о себе, и также заботиться о наших соседях. В жизни все строится на взаимности, но люди слишком часто думают о том, что им полагается, не беря в расчет собственных обязательств. Однако нельзя получить полагающееся без того, чтобы раньше кто-то не выполнил свои обязанности. …Социальная помощь работает так: “Хорошо, если у вас нет работы, у вас будет некий базовый уровень жизни”. Но когда граждане заявляют: “Так зачем работать? Я могу столько же получить на социалке!”, стоит сказать: “Послушайте, это не просто социалка. Это ваш сосед зарабатывает на нее, и если вы сами сможете зарабатывать, то в самом деле ваш долг поступать так, и вам самим будет от этого приятно на душе!”»

В этих словах нет ни капли призыва к индивидуализму — наоборот, Маргарет Тэтчер на пальцах рассказывает, как именно работает общество, и всячески выступает за общество, связанное узами взаимных обязательств. Она в интервью еще раз повторяет пресловутую фразу, но дает еще более четкое пояснение:

«Если у детей проблемы, то говорят, что это проблемы общества. Нет такой штуки как “общество”. Есть живое панно мужчин и женщин, и красота этого панно и качество наших жизней будет зависеть от того, насколько каждый из нас готов принять на себя ответственность за себя, и насколько каждый из нас готов помочь собственными усилиями тем, кому не повезло».

Как видим, в намерения Тэтчер вовсе не входила атомизация общества и парад эгоистического индивидуализма, как раз наоборот. Тем не менее закон непреднамеренных последствий никуда не делся, и общество за десятилетие 1980-х стало намного меньше напоминать воспеваемое Тэтчер прекрасное панно. Пропорция граждан, участвующих минимум в одной добровольной ассоциации, снизилась с 52 % в 1981 году до 43 % десять лет спустя, а количество домохозяйств, делающих пожертвования на благотворительность, снизилось на треть.

Критики Тэтчер и ее политики указывают, что другие страны (в частности называют Германию и Швецию) подошли к проблеме реструктурирования экономики, стремясь создать консенсус с помощью программы постепенной перестройки экономики. Если в Британии производительность труда выросла за десятилетие на 11 %, главным образом за счет увеличения безработицы, то в Германии, не прошедшей через такие пертурбации, аналогичный рост составил 25 %. Критики Тэтчер утверждают, что средние темпы роста британской экономики в восьмидесятые существенно не превышали этот показатель в семидесятые, а без открытия нефти в Северном море они были бы еще ниже. «Тэтчеризм» обвиняют в деиндустриализации и уничтожении большого сектора британской промышленности на фоне того, как финансовый сектор Лондонского Сити как раз получил помощь со стороны государства — и его возросшая роль в экономике сделала Британию уязвимой во время мирового финансового кризиса 2008 года. Даже успешную приватизацию муниципального жилья считают причиной разбухания бюджета социальной помощи: отсутствие достаточного государственного жилья приводит к субсидированию для нуждающихся аренды квартир в частном секторе, что стоит достаточно дорого.

Да, британская промышленность действительно сильно пострадала, особенно на севере Англии. Однако в 1980-е годы Британии пришлось бы пройти через крайне болезненные преобразования при любом правительстве. Слишком уж долго правительства откладывали множество серьезных решений, необходимость которых можно проследить чуть ли не до 1945 года. Тогда, после Второй мировой войны, лейбористы принялось восстанавливать экономику в том виде, в каком она сложилась в межвоенный период, в то время как, скажем, Западная Германия из развалин стала строить экономику будущего. Процесс глобализации в Соединенном Королевстве привел к тому, что к 1980-м годам (до того как Тэтчер получила ключи от Даунинг-стрит, 10) основные отрасли промышленности, например угольная или судостроительная, уже были обречены. Тэтчер во многом стала удобным «козлом отпущения», однако не заслужила всех тех обвинений, которые вешают на нее недоброжелатели, критики и ненавистники.

Может быть, самым выдающимся в звездной карьере Маргарет Тэтчер был тот факт, что она была женщиной, и не исключено, что в будущие десятилетия она войдет в учебники истории главным образом как первая женщина, занявшая пост премьер-министра Соединенного Королевства. По иронии эта заслуга принадлежит женщине, которая крайне отрицательно относилась к феминизму. Маргарет как-то прямо заявила: «Я ничем не обязана феминизму», она не интересовалась работами теоретиков феминизма и тонкими деталями теории женской эмансипации. Тем не менее именно Тэтчер довелось удивительно и безмерно расширить горизонты перед женщинами Британии.

Пол Тэтчер представлялся намного более серьезной преградой на пути к вершине олимпа, чем ее происхождение. В конце концов, и ее непосредственные предшественники Эдуард Хит и Гарольд Вильсон, и ее преемник Джон Мэйджор имели, пожалуй, даже более скромные корни, чем она. Но после нее в британской политике женщину — главу политической партии и правительства стали рассматривать как что-то достаточно обычное и не заслуживающее какого-либо отдельного комментария. Совсем недавно, после всеобщих парламентских выборов 2017 года, во главе всех политических партий, представленных в британском парламенте, за единственным исключением — лейбористов — стояли женщины. Да, вторая в истории женщина-премьер, Тереза Мэй, не проявила себя на посту столь же ярко, но во многом это оказалось результатом унаследованного ею политического кризиса, связанного с решением большинства избирателей в 2016 году вывести Британию из Европейского союза.

Стоит сказать, со многими представительницами феминизма Тэтчер сближало то, то Железная леди была невысокого мнения о сильном поле. Она считала мужчин ленивыми и тщеславными и была уверена, что сможет одержать над ними верх. Она действительно всю жизнь работала не покладая рук. При этом (а может быть, именно вследствие этого) она предпочитала быть в мужском обществе, а не в женском. В ее правительствах кроме нее была только одна женщина (баронесса Янг, министр образования, а затем лидер палаты лордов в первом правительстве Тэтчер), и то недолго. Маргарет знала, как достичь вершин и управлять государством в эпоху, когда общество не ожидало, что женщина способна на это. Ее раздражало, что женщин в политике подталкивали к сферам, считавшимся более близкими сфере «естественных женских интересов», таких как образование или пенсии.

Маргарет добилась неимоверного успеха в подавляюще маскулинном мире британской политики. Ее рекордные одиннадцать лет на высшем посту государства остаются непревзойденными с момента отставки правительства лорда Ливерпуля в начале позапрошлого века. За годы во главе страны Тэтчер не только, как говорится, делала политическую погоду, она изменила сам политический климат (кто-то пошутил: «Она сдвинула центр британской политики миль так на двести вправо»). Ее господству (в течение большей части времени пребывания Тэтчер на посту) над кабинетом, бюрократическим аппаратом, палатой общин не было равных. На международной арене среди мировых лидеров она была настоящей звездой такой звездной величины, какой не достигал ни один британский премьер ХХ века, за исключением Черчилля. Она ассоциировалась почти с силой природы, и сделанное ею в последние ее годы правления заявление, что она будет идти «дальше, и дальше, и дальше» казалось абсолютно правдоподобным (и достаточно испугало ее коллег, чтобы противодействовать такой перспективе). Она достигла таких вершин не только вопреки, но во многом благодаря тому, что она была женщиной. Говорят, в конце 1980-х один маленький мальчик как-то спросил: «Папа, а мужчины хоть когда-нибудь бывают премьер-министрами в нашей стране?» Вряд ли такое могло быть сказано о ком-либо другом.

Надо отметить, что Маргарет была первой женщиной во главе правительства Британии, однако на международной арене не была единственной. На Цейлоне/Шри-Ланке Сиримаво Бандаранаике трижды возглавляла правительство в 1960-е, 1970-е и в 1990-е годы. Индира Ганди дважды была премьер-министром Индии с конца 1960-х по середину 1980-х годов. Киевлянка Голда Меир оказалась в кресле премьер-министра Израиля в тяжелейший момент войны 1973 года и с честью выдержала это испытание. Трижды в 1980-е и в 1990-е годы премьером Норвегии была Гру Харлем Брунтланд, а окончившая тот же, что и Тэтчер, Соммервилл-колледж Беназир Бхутто дважды была премьер-министром Пакистана в те же десятилетия. Но все эти знаменитые женщины, за исключением Голды Меир, чей путь в кресло премьера был труднее, чем у Тэтчер (у нее не было мужа-миллионера, открывшего доступ в высшие круги), достигли вершин, будучи членами семейств политической элиты своих стран, часто унаследовав пост от мужа или отца. Нынешние молодые женщины-профессионалы видят в жизни Маргарет прямой пример для подражания и вдохновляющую цель.

Когда Тэтчер стала премьер-министром, она мгновенно выделилась из рядов скучных мужчин в темных костюмах. К ней было привлечено всеобщее внимание — к тому, как она выглядит, что носит, к ее сумочкам, сразу же ставшими ее фирменным знаком, как сигара у Черчилля (их неоднократно сравнивали). Сумочка была не просто символом Тэтчер, но символом ее власти. Один из депутатов-тори, не разделявших ее убеждений, сказал: «Она не может пройти мимо ни одной институции, не огрев ее своей сумочкой». Даже ее близкий союзник, Николас Ридли, как-то в отсутствие Тэтчер заметил на заседании кабинета: «Не начать ли нам? Сумочка ведь уже тут». (Тот же Ридли говорил о ней: «Она была лидером кабинета. Она не собиралась быть беспристрастным председателем собрания».)

Следует сказать, что возглавить Консервативную партию, а затем и страну, Маргарет помогла удача. Хотя, с другой стороны, удачей для нее обернулась трусость коллег-мужчин. В 1974 году, за полгода до ее избрания лидером консерваторов, о Тэтчер если и вспоминали, то как о не слишком успешном министре образования, заслужившем обидное прозвище. Именно то, что никто из остальных теневых министров не пожелал (или не смог) бросить вызов Эдварду Хиту, проигравшему два раунда всеобщих парламентских выборов в течение года, дало Маргарет шанс оставить свой след в истории.

Удача помогла ей и далее, послав в качестве противников генерала Галтиери и Артура Скаргилла. Маргарет часто обвиняют в том, что она всегда сознательно стремилась к конфронтации. Это не так. Она к ней не стремилась, но если на нее нападали, она не капитулировала, не сворачивала с пути, особенно если противники выбирали неудачный момент для удара, как было и в случае с аргентинской диктатурой, и в случае с главой профсоюза горняков, поставившим целью свержение демократически избранного правительства.

Маргарет поражала работоспособностью и вниманием к деталям. Ее коллеги министры нередко с ужасом понимали, что премьер лучше знает ситуацию в области их ответственности, чем они сами. Тэтчер всегда стремилась добиваться конкретных результатов, а не только некоего вербального консенсуса по поводу того, что следует сделать. Она ненавидела то, что сама называла «жаргоном», чиновничьим языком, целью которого было не сделать вопрос яснее, но наоборот, затемнить его. И это было ее сильной стороной. Тэтчер в выступлениях всегда излагала ситуацию просто, ясно и четко — ее недоброжелатели говорили, что упрощенно или даже примитивно. Но аудитории нравилось простое изложение ее недвусмысленной, без экивоков, точки зрения. Запомнились ее удачные афоризмы: «Прилив поднимает все лодки», «Больший пирог означает, что каждый получит кусок побольше», «Реальность жизни безошибочно оказывается на стороне тори» и особенно: «Забота, приносящая результаты, стоит денег. Добрый самаритянин показал, что чтобы сделать доброе дело, для начала нужны деньги».

В своей риторике, в своих выступлениях Маргарет черпала идеи, приемы и лексику из своей методистской практики. В речи в Лондонском Сити она назвала инфляцию «коварным аморальным злом, победе над которым все должно быть подчинено». Но такой стиль можно легко извратить. Высказывание о добром самаритянине было названо противным духу христианства. Призыв вспомнить о викторианских добродетелях был истолкован как призыв вернуться во времена работных домов и детей на фабриках. Приведенная несколькими абзацами выше фраза об обществе повторялась ее критиками настолько часто, что была просто вбита в общественное сознание как свидетельство злой воли Тэтчер и превратилась в общеизвестный и не требующий доказательств факт.

Маргарет часто ставят в вину ее якобы диктаторский стиль руководства. Дуглас Хэрд, занимавший несколько высших должностей в кабинетах Тэтчер, писал: «Главная причина утраты Тэтчер руководства партией заключалась в том, что на протяжении многих лет она не пользовалась преимуществами кабинетной системы, которая построена на взаимной толерантности и взаимоподдержке, которые, в свою очередь, зависят от знаний друг о друге». Преемник Тэтчер Джон Мэйджор также говорил, имея ее в виду: «Лучше убеждать людей, чем ломать их, так достигается лучший результат».

Тэтчер приходилось ломать коллег. Некоторых из них просто физически рвало в предчувствии ее знаменитой сумочки (и опасения, что Тэтчер выставит их менее компетентными в их собственной сфере ответственности, чем она сама). Она могла заявить в начале заседания, решительно поставив сумочку на стол: «У меня сегодня мало времени. Хватает только на то, чтобы взорваться и добиться своего!» И если она своего не добивалась, то была в ярости: «Они не делают того, что я говорю!»

За всем этим стояло твердое убеждение в собственной правоте (поражение в 1990 году она объясняла тем, что «те, кто верил, ушли»), а еще неприятие уютненького «ты мне, я тебе» и какого-либо консенсуса, последние она расценивала как методы, в предыдущие десятилетия приведшие страну в тупик. О таких соглашателях она говорила: «Я называю их квислингами и предателями». За несколько месяцев до того, как Тэтчер стала премьер-министром, она заявила в интервью воскресной газете The Observer: «Мне необходимо единство. Должна быть преданность избранной цели, соглашение о направлении движения. Мой долг как лидера — вдохновить на это. Если выбрать команду, в которой есть принципиальное несогласие, невозможно будет выполнить программу, невозможно будет управлять. Кабинет должен быть основан на чем-то большем, чем прагматизм и консенсус. Это должен быть убежденный кабинет. Как премьер-министр, я не могу тратить время на споры».

Маргарет гордилась своим статусом аутсайдера, как-то сказав собеседнику:

— Вы знаете, я так горжусь тем, что не принадлежу к вашему классу.

— О каком классе вы говорите, премьер-министр?

— О верхушке среднего класса, которая видит точку зрения каждого, но не имеет собственной точки зрения.

Соответственно, с такими людьми следовало поступать жестко: «Иногда премьер-министр должен устрашать. Ведь бессмысленно же быть чем-то мягким и пассивным в председательском кресле». Для нее, по ее собственному свидетельству, вся жизнь была ежедневной борьбой, и даже когда она была вынуждена подать в отставку, то сказала: «Еще столько всего надо было сделать!» И стоит согласиться с теми, кто считает, что Тэтчер не была консервативной в своей политике, что она совершила революцию в стране — и именно за это ее и любят, и ненавидят. Но так бывает со всеми революционерами.

Поинтересуйтесь историей должности премьер-министра и легко поймете, что обвинения Маргарет Тэтчер в том, что она «нарушила традицию», «не следовала правилам кабинетного правительства» на самом деле не имеют под собой особого обоснования. Замечания, что премьер-министр ведет себя как могущественный монарх, звучат по меньшей мере со времени пребывания на этой должности сэра Роберта Пиля, то есть с сороковых годов ХІХ века. В конце того же века в биографии первого британского премьер-министра Роберта Уолпола авторства Джона Морли великий либеральный премьер, Уильям Гладстон, подготовил главу о кабинете, где писал следующее: «Гибкость кабинетной системы позволяет премьер-министру приобрести власть не меньшую, чем у диктатора, если, конечно, палата общин его поддерживает». А в середине ХХ века, в 1965 году, книга, посвященная британской конституции, описывает премьер-министра как «избранного монарха». Что же до заявления канцлера Тэтчер Найджела Лоусона, мол, «ее привычка принимать важные решения во время встреч меньших групп, а не во время заседаний кабинета, зашла слишком далеко»[43], то это практически один в один описание «правительства на диване»[44] Тони Блэра. Так что ничего нового в modus operandi Маргарет Тэтчер на ее посту не было.

До сих пор ведутся споры не только о роли Тэтчер в истории Британии, но и о том, какое место она в ней занимает. В годы, непосредственно следующие за ее отставкой, нередки были попытки списать ее в примечания к страницам истории страны. Сейчас странно слышать, что в 1991 году о ней говорили, мол «она еле-еле средний премьер-министр, хуже Эттли или Асквита и получше Макмиллана и Вильсона». В 1995 году журналист Эндрю Марр (известный телеведущий и автор нескольких очень хороших документальных сериалов об истории Британии и мира и книг на их основе) писал: «Пять лет прошло. Нет памятника баронессе Тэтчер. Женщина, ставшая политическим иконоборцем, радикальной силой мирового класса, унижена до уровня изгнанника-Стюарта, неустанно путешествующего и вспоминающего о былой славе».[45]

Наследие Тэтчер списывали со счетов истории после финансового кризиса 2008 года, так как якобы именно в результате ее усилий финансовый сектор столь раздулся в стране, и теперь он несомненно должен ужаться, соответственно ужав и репутацию «Мэгги». Однако эпопея выхода Британии из Европейского союза вернула под прожекторы общественного мнения евроскептицизм Тэтчер, который, казалось бы, оказался оправдан ходом истории и подкреплен мнением большинства британцев. Но все вышло сложнее. Значительная часть британской элиты, которая до сих пор отказывается смириться с результатом референдума, всегда с большим сомнением относилась к Тэтчер. Тем не менее и она пыталась привлечь в качестве аргумента память об одном из выдающихся политиков прошлых десятилетий, акцентируя внимание на раннем евроэнтузиазме Тэтчер, ее агитации «за Европу» в референдуме 1975 года и ее роли в «углублении европейской интеграции» с созданием единого европейского рынка.

Автор этой книги с грустью должен признать, что огромное большинство людей формируют представление об истории и исторических фигурах не из книг, но из того, как эти фигуры и события, связанные с ними, отражены в массовой культуре. Тэтчер с первых дней на посту премьера стала мишенью карикатуристов. Они вцепились в возможности, которые предоставляли природные черты объекта их изображения: острые углы и несколько длинноватый нос. Но если политические карикатуристы справа лишь слегка утрировали эти черты и часто фокусировались на знаменитых сумочках Маргарет, то слева был истинный полет творческой фантазии. Нос удлинялся до невозможности, превращаясь то в клюв хищной птицы, то в клюв птеродактиля — эти два варианта расчеловечивания политического противника оказались особенно популярны и продержались на полосах газет до конца тысячелетия. Еще дальше пошли создатели телешоу Spitting Image (что можно понимать и как «вылитая копия», и как «образ, на который плевать»). В русскоязычном медиапространстве его ремейком стало телешоу «Куклы», довольно быстро прекратившее существование после непочтительного отображения образа тогдашнего новоизбранного президента России Путина. Естественно, в Британии не было и речи о закрытии сатирического шоу, как-никак, свобода слова. И его создатели оттоптались по нелюбимому ими премьер-министру по полной.

Популярнейшая американская юмористическая передача Saturday Night Live, известная своей неумолимой политической сатирой, выпустила в год смерти Тэтчер псевдодокументальный скетч о панк-исполнителе, который декларировал со сцены любовь к Мэгги. Пародируя фронтмена Sex Pistols Джонни Роттена, Фреду Армисену удалось подметить неразрывную связь между фигурой Тэтчер и британской культурной историей. Железная леди стала антимузой молодежных протестных движений, сплотив утопающую в разногласиях альтернативную сцену страны — к 1979 году легендарные «пистолзы» уже распались. Именно долговечность и кажущаяся приверженность к необузданному индивидуализму Тэтчер сделали ее столь эффектной мишенью для бунтарских самовыражений — вряд ли череда непамятных политиков смогла бы инспирировать подобный уровень ненависти.

О еженедельной колонке «Дорогой Билл» уже шла речь выше. Эти сатирико-юмористические статьи появлялись в ежегодных сборниках и пользовались большим успехом, а в 1981 году в театре «Уайтхолл» поставили сценическую версию, на одном из представлений даже присутствовали Маргарет и Денис. После Фолклендской войны BBC попросило драматурга Иэна Бейли Кертиса написать сценарий теледраммы о войне. Пьеса «The Falklands Play» о событиях начала 1982 года изображала Тэтчер со всем возможным сочувствием как сильного лидера страны. BBC отказалась ее показать по телевидению, аргументируя тем, что пьеса показывает действующего премьера слишком благоприятно. Картина вышла в эфир только в 2002 году. А в 2004 году появился телевизионный фильм «Долгая дорога к Финчли», основанный на событиях начала политической карьеры Маргарет Тэтчер. Еще через пять лет BBC выпустила на телеэкраны фильм «Маргарет», рассказывающий о финале ее политической карьеры.

Биографическая драма «Железная леди» 2011 года Филлиды Ллойд негласно признала авторитет Тэтчер, пригласив Мерил Стрип, признанную Американской киноакадемией «одной из величайших актрис современности» на главную роль. Основной сюжетной линией являются теплые супружеские отношения Маргарет и Дениса и последние годы овдовевшей баронессы. Интересно, что Стрип, получившая из рук Барака Обамы в том же году Премию Кеннеди за вклад в развитие американской культуры и демократии, считается одной из главных фигур либерального движения в США — в отличие от консервативной фигуры Тэтчер. Фильм встретил неоднозначные отзывы в Британии. Друзья Тэтчер не одобрили того, насколько жалким показано состояние Маргарет в ее последние годы (фильм вышел за два года до смерти баронессы). Люди, которым были хорошо знакомы перипетии британской политики 1980-х, указывали на фактические ошибки в изображении событий. Однако игра Мерил Стрип, за которую та получила премию «Оскар», вызывала восхищение: практически идеальное перевоплощение в персонажа и идеальная передача голоса и интонаций Маргарет Тэтчер, а также яркое отображение эффектов болезни Альцгеймера, сразившей леди Тэтчер к концу жизни.

Не менее примечательны свежие кадры с Джиллиан Андерсон в роли Тэтчер в четвертом сезоне всемирно популярного сериала «Корона», который сейчас в производстве. Роль специального агента ФБР Даны Скалли в телесериале 90-х «Секретные материалы» закрепила за Андерсон амплуа сильной, независимой и умной женщины, чья непреклонная героиня решает задачи планетарного значения в безупречном брючном костюме. Правда, для роли Тэтчер брючный костюм некстати — но гардероб будет, несомненно, безупречен.

Автор очень надеется, что читатель, добравшийся до последней страницы книги, смог получить некоторое представление о жизни и личности леди Тэтчер, ярчайшей женщины, в чьей судьбе, как в капле воды, преломилась британская и мировая история второй половины прошлого века. Это лишь краткий набросок — тома на множестве языков, посвященные Железной леди, насчитывают сотни страниц. Все вместе они составили бы неплохую библиотеку. Если кому-либо интересно узнать больше о жизни Маргарет Тэтчер, вполне можно начать с изучения литературы, которой пользовался автор при написании этого тома.

И еще одно. Автор приносит свою глубочайшую благодарность за бесценную помощь своим первым читательницам и первым суровым критикам, Ирине Семеновой и Мирославе Хартмонд, без которых не было бы этой книги.

Литература

Aitken, Jonathan. Margaret Thatcher: Power and Personalitу. — A&C Black, 2013.

Aldous, Richard. Reagan and Thatcher: The Difficult Relationship. — Cornerstone Digital, 2012.

Bannister, Jacob. Thatcher. — New Word City, 2014.

Beckett, Clare. Margaret Thatcher, Haus Publishing, 2006.

Blundell, John. Margaret Thatcher: A Portrait of the Iron Lady, Algora, 2008.

Brown, Archie. The Human Factor: Gorbachev, Reagan and Thatcher, and the End of the Cold War. — OUP, 2020.

Brown, Colin. Glory & Bollocks: The Truth Behind Ten Defining Events in British History — And the Half-truths, Lies, Mistakes and What We Really Just Don’t Know About Brexit — Oneworld Publications, 2013.

Campbell, John. Margaret Thatcher; Volume One: The Grocer’s Daughter, Pimlico, 2000.

Campbell, John. Margaret Thatcher; Volume Two: The Iron Lady, Pimlico, 2003.

Cannon, Johm. The Oxford Companion to British History. — OUP, 2014.

Dellheim, Charles. The Disenchanted Isle: Mrs. Thatcher’s Capitalist Revolution. — LGLA, 2014.

Ferguson, Niall. Always Right: How Margaret Thatcher Saved Britain. Amazon.

Gale Group. Hutchinson Encyclopedia of Britain. — Helicon, 1999.

Hastings, Max; Jenkins, Simon. Battle for the Falklands. — Norton, 1983.

Heseltine, Michael. Life in the Jungle: My Autobiography, Coronet, 2001.

Howe, Geoffrey. Conflict of Loyalty, 1995.

Hurd, Douglas. Memoirs, Abacus, 2004.

Ingham, Bernard. The Slow Downfall of Margaret Thatcher: The Diaries of Bernard Ingham. Biteback Publishing, 2019.

Jenkins, Simon. Thatcher and Sons: A Revolution in Three Acts. — Penguin, 2007.

Johnson, Paul. Modern Times Revised Edition: World from the Twenties to the Nineties, Harper Perennial, 2001.

Lawson, Nigel. The View from No. 11: Memoirs of a Tory Radical, Bantam, 1992.

Major, John. The Autobiography, HarperCollins, 1999.

Marr, Andrew. A History of Modern Britain. — Pan, 2007.

Marr, Andrew. The Making of Modern Britain. — Macmillan, 2009.

Messick, Kurt. Thatcher & Apartheid: A Case Study in Conflict. — Lands End Press, 2018.

Moore, Charles. Margaret Thatcher: From Grantham to the Falklands. — Knopf Group. 2013.

Moore, Charles. Margaret Thatcher: Herself Alone. Penguin Books, 2019.

Moore, Charles. Margaret Thatcher: Everything She Wants. Penguin Books, 2015.

Parkinson, Cecil. Right at the Centre, Weidenfeld & Nicolson, 1992.

Ridley, Nicholas. ‘My Style of Government’: The Thatcher Years, Hutchinson, 1991.

Roberts, Andrew. A History of the English-Speaking Peoples Since 1900. Weidenfeld & Nicholson, 2006.

Rosaspina, Elisabetta. Margaret Thatcher. Biografia della donna e della politica. — Mondadori, 2019.

Skinner, Mark. The Great Divide: Britain at the Extremes in the Age of Thatcher. — Mark Skinner, 2016.

Stone, Norman. The Atlantic and Its Enemies: A History of the Cold War. — Allen Lane, 2010.

Tebbit, Norman. Upwardly Mobile, Weidenfeld & Nicolson, 1988.

Temkin, Anna. The Times Great Lives. — Times Books, 2015.

Thatcher, Margaret. Statecraft: Strategies for a Changing World, HarperCollins, 2002.

Thatcher, Margaret. The Downing Street Years. — HarperCollins, 1993.

Thatcher, Margaret. The Path to Power. — HarperCollins, 1995.

The Spectator. Margaret Thatcher in the Spectator, 1975–1990. The Spectator, 2013.

The Telegraph, Margaret Thatcher, 1925–2013. The Telegraph, 2013.

Turner, Alwyn. A Classless Society: Britain in the 1990s. — Aurum Press, 2014.

Turner, Alwyn. Crisis? What Crisis? Britain in the 1970s. — Aurum Press, 2013.

Turner, Alwyn. Rejoice! Rejoice! Britain in the 1980s. — Aurum Press, 2013.

Wapshott, Nicholas. Ronald Reagan and Margaret Thatcher: A Political Marriage. Sentinel, 2008.

Westad, Odd Arne, The Cold War: A World History. Allen Lane, 2017.

Wilson, A. N. After the Victorians, 1901–1953. Hutchinson, 2005.

Wilson, A. N. Our Times. The Age of Elisabeth II. Hutchinson, 2008.

Вульф В. Я., Чеботарь С. А. Сильные женщины. От княгини Ольги до Маргарет Тэтчер — 2013.

Линн, Джонатан, Джей, Энтони (перевод: С. В. Кибирский) Да, господин министр: Из дневника члена кабинета министров достопочтенного Джеймса Хэкера, члена парламента. — 1989.

Линн, Джонатан, Джей, Энтони (перевод: С. В. Кибирский) Да, господин премьер-министр. Из дневника достопочтенного Джеймса Хэкера. — Римис, 2007.

Медведев Д. Л. Тэтчер: неизвестная Мэгги. — РИПОЛ-классик, 2009.

Огден, Крис. Маргарет Тэтчер. Женщина у власти. Портрет человека и политика. — Новости, 1992.

Перегудов С. П. Тэтчер и тэтчеризм. — Наука, 1996.

Стедмен-Джоунз, Дэниел (перевод: А. А. Столяров). Рождение неолиберальной политики. От Хайека и Фридмена до Рейгана и Тэтчер — 2017.

Таунсенд, Сью (перевод: Е. А. Полецкая). Тайный дневник Адриана Моула — 2001.

Примечания

1

Об одном вожде уже не говорили, все же времена изменились, коллективное руководство всячески подчеркивалось; кто не забыл — даже глава государства в СССР был коллективный, Президиум Верховного Совета Советского Союза. (Здесь и далее примеч. авт.)

2

В начале 1980-х годов Партию труда возглавило наиболее дружественное СССР руководство, выступавшее, в частности, за отказ Великобритании от ядерных сил.

3

«Англичане — нация лавочников», фраза, приписываемая Наполеону.

4

Можно, наверное, называть ее гимназией, так читателям будет понятнее. Впрочем, об особенностях и перипетиях системы народного образования в Британии речь еще зайдет, так как в начале 1970-х годов Маргарет Тэтчер пришлось ее возглавить на посту министра образования.

5

Перевод Сергея Александровского.

6

До момента, когда таковыми могли стать и женщины, оставалось более ста двадцати лет.

7

До 1974 года именно по Темзе проходила граница графства Оксфордшир.

8

А часовня упомянутого Крайст Черч одновременно служит Оксфордским собором — самым маленьким в Англии, но далеко не последним по красоте.

9

Несмотря на то что с помощью своего изобретения Роберт Хендерсон смог спасти жизнь десятилетнего пациента, больного полиомиелитом, больница вынесла Хендерсону выговор за то, что он в рабочее время с использованием ресурсов больницы работал над собственным изобретением.

10

Голосуй за правых (или правильно), чтобы сохранить то, что осталось («остаться» и «левый» звучат по-английски одинаково).

11

Останови гниль, уволь их всех.

12

Так часто называют британский парламент. Название происходит от района Лондона, в котором он находится, а также от названия средневекового Вестминстерского дворца, часть которого включена в построенное в середине позапрошлого века здание парламента.

13

В Соединенном Королевстве и странах Содружества это категория адвокатов высокого ранга, в отличие от солиситоров.

14

По-английски the House (Дом) — это также the House of Commons (палата общин парламента).

15

Пауэлл использовал в речи пророчество Сивиллы из «Энеиды» Вергилия, которое в переводе С. Ошерова на русский звучит так: «Лишь битвы я вижу, грозные битвы и Тибр, что от пролитой пенится крови».

16

Сформированная после выборов в апреле 1923 года парламентская группа тори в палате общин включает всех членов парламента от консерваторов. Следит за избранием лидера тори и доверием к нему. Еженедельные заседания во время сессий парламента позволяют каждому рядовому члену парламента от консерваторов высказываться независимо от лидера партии.

17

Майкл Фут, журналист, начинавший в Tribune и Evening Standard, в 1940 году в соавторстве написал книгу Guilty Men («Виновные люди»). Книга вышла под общим псевдонимом Cato (то есть Катон), она дает представление о предвоенной британской политике «умиротворения» нацистской экспансии.

18

Спортивные занятия в английской школе были разделены на «мокрые» (гребля) и «сухие» (крикет или регби). Сленговые словечки описывали «мокрых» как людей, слишком слабых для занятий полевыми видами спорта. В политическом контексте термин использовали для характеристики слабых, или «мокрых», людей или политики. К «мокрой» части спектра принадлежали, например, Тэд Хит, Джим Приор, Фрэнсис Пим. Сухие — Джон Биффен, Леон Бриттан, Джеффри Хау, Кит Джозеф, Джон Нотт, Норман Теббит. Политика, которого можно было отнести к «сухим», Тэтчер открыто называла «нашим человеком» (дословно — «одним из нас», и эта фраза вошла в историческую память британцев).

19

Официальный орган, консультирующий Ее Величество. В его состав входят высокопоставленные политики, действующие или бывшие члены палаты общин или палаты лордов. Формально консультирует суверена по вопросам осуществления Королевской прерогативы, издает различные приказы, имеет судебные функции. Лорд-председатель Совета по значимости высший сановник Великобритании, следующий после лорда-казначея и предшествующий лорду-хранителю печати. Обычно является лидером либо палаты общин, либо палаты лордов. Соумс был лидером последней.

20

Главной достопримечательностью Брайтона является королевский дворец, построенный в начале позапрошлого века Георгом IV, дядей королевы Виктории, изумительный шедевр архитектурной эклектики. Читателю легче всего объяснить, что это такое, если он представит Воронцовский дворец в Алупке и мысленно увеличит его впятеро.

21

Перевод Е. Полецкой.

22

Автор хорошо помнит, как в том же 1982 году ему, только начавшему курс подготовки офицеров запаса на военной кафедре Киевского политехнического института, один из преподававших там полковников заявил: «Наши Коммунистическая партия и советское правительство делают все, чтобы избежать войны с западными империалистами. Но не стройте иллюзий — война будет. И помните, американские ракеты долетают из Западной Германии до Киева за три минуты».

23

Британская Рейнская армия, британский контингент на севере Западной Германии, где в период Второй мировой войны находился британский оккупационный сектор.

24

Фолкленды отстоят от побережья Аргентины почти на полтысячи километров (483 км), что не вполне соответствует обычному пониманию фразы «у берегов Аргентины».

25

Так имя командующего официально транскрибируется по-русски в соответствии с правилами передачи испанских имен собственных, хотя на аргентинском диалекте оно звучит как Жорже Анажа.

26

Глава Королевского ВМФ Великобритании и всех Военно-морских сил Великобритании также занимает пост начальника военно-морского штаба.

27

Среди атакующих, кстати, были пилоты украинского происхождения. Вообще Аргентина — наиболее европейская из латиноамериканских стран; она стала родиной для многих европейских диаспор, включая украинскую.

28

Такое название вызывало ассоциации с «Крепостью Гибралтар» и, к сожалению, с широко разрекламированной в 1930-е годы, но быстро павшей «Крепостью Сингапур».

29

Первый официальный визит в страну под властью коммунистической партии (за исключением короткой остановки в Москве по пути в Токио в 1979 году); первый в истории визит британского премьер-министра в Поднебесную.

30

По одному из них, в частности, к России отошли Забайкалье, Приамурье и Приморье.

31

«Бандой четырех» назвали в конце 1970-х левую фракцию китайских коммунистов во главе с вдовой Мао Цзедуна, проигравшую борьбу за власть группе реформаторов во главе с Дэн Сяопином.

32

Позже он скандально прославился на всю страну, когда в 1999 году его отправили в тюрьму за ложные показания в суде: за несколько лет до того он подал иск на газету The Guardian, обвинившую его в коррупции в пользу Саудовской Аравии, но в итоге за решеткой оказался он сам.

33

В начале 1950-х годов Руперт Мэрдок учился в Вустер-колледже Оксфорда, за сорок лет до автора. Мэрдок финансировал строительство нового зала библиотеки колледжа, который сейчас носит его имя.

34

От ирл. Sinn Féin — «мы сами».

35

При этом он шепнул находящемуся рядом Шульцу: «Прав ли я?» — и получил положительный ответ; Шульц, как и Тэтчер, считал, что не стоит отказываться от инструмента, столько десятилетий обеспечивавшего мир между сверхдержавами.

36

В Британии, как и в США, часто исторический центр города окружают исторические рабочие бедные районы, за которыми, в свою очередь, находятся богатые пригороды, населенными преимущественно представителями среднего класса.

37

Не то чтобы он был сильно неправ. Как показали следующие десятилетия, Германия оказалась страной, чья экономика получила огромные преимущества от создания общей валюты, евро, причем во многом за счет других стран-участниц еврозоны.

38

Стоун был одним из первых западных аналитиков, уже в конце 1980-х годов разглядевших реальную возможность обретения Украиной независимости. Открыто выступал с таким мнением в своих интервью и статьях, например в статье с таким заголовком «Recipe for independence of Ukraine — just add water».

39

В октябре 1990 года британский фунт стерлингов присоединился к Европейскому механизму валютных курсов с обменным курсом по отношению к германской марке, который многие считали завышенным. Германия в начале 1990-х годов по своим внутренним соображениям (необходимости предотвратить инфляцию от скачка денежной массы после обмена марок ГДР на западногерманские марки по паритету) была вынуждена держать ставку рефинансирования на достаточно высоком уровне. Чтобы спасти фунт от падения по отношению к марке, Британии приходилось тоже завысить собственную ставку рефинансирования. В условиях экономической рецессии это вело к дополнительным трудностям для британских компаний. Было ясно, что Британия не сможет долго удерживать валюту в рамках, предписанных механизмом валютных курсов. Когда в сентябре 1992 года фунт подвергся спекулятивной атаке, британскому правительству пришлось объявить о выходе из ERM. По иронии судьбы, снизившаяся ставка рефинансирования запустила двигатель британской экономики, уверенно пошедшей вверх. Это, однако, не смогло восстановить потерянную репутацию экономической компетентности для партии консерваторов.

40

Тэтчер не забыла обиду, нанесенную ее alma mater, и свой обширный личный архив завещала Черчилль-колледжу Кембриджского университета.

41

Essex boys — устойчивое выражение, обозначающее среднего избирателя, символ посредственности и вульгарности.

42

Так английский викторианский поэт, Мэтью Арнольд, в произведении «Тирсис» назвал Оксфорд.

43

При этом Найджел Лоусон «как канцлер, ожидал заседаний кабинета как наиболее спокойных моментов недели… так как его роль заключалась лишь в визировании принятых решений».

44

Sofa government, термин, обозначающий манеру управления не через обсуждение и принятие решений кабинетом, а через соглашения между отдельными министрами и узким кругом приближенных премьера.

45

Аллюзия к королевской династии Стюартов, свергнутой с британского престола в конце XVII — начале XVIII века и безуспешно пытавшейся вернуться к власти.

Content

Андрей Галушка
Тэтчер. Великие личности в истории

Иллюстрации к книге

Предисловие. Ненависть

Часть I. Вверх по лестнице

1. Дочь бакалейщика

2. Оксфорд и Денис

3. Депутат парламента

4. Передняя скамья

5. Майка лидера

Часть II. На вершине

6. Зима недовольства

7. «Три миллиона безработных»

8. Маленькая победоносная

9. Матч-реванш

10. «С ним можно иметь дело»

11. «Верните наши деньги»

Часть III. Сумерки

12. Подушная подать

13. Заговор

14. Царство растений

15. «Динь-дон! Ведьма умерла!»

Послесловие

Литература

Примечания