Джерри Тонер

Бесславие: Преступный Древний Рим

Jerry Toner

Infamy

The Crimes of Ancient Rome

Copyright © Jerry Toner, 2019

First published in Great Britain in 2019 by PROFILE BOOKS LTD

Предисловие автора к первому изданию на русском языке

ЧТО В ЭТОЙ КНИГЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТ ИНТЕРЕС ДЛЯ РОССИЙСКОГО ЧИТАТЕЛЯ? Я бы сказал, очень немногое.

Здесь рассказывается, насколько древнеримское государство было изъедено преступностью и коррупцией, как бездействовали чиновники, вместо того чтобы помогать бесправным жертвам преступлений получать с лихоимцев хоть какую-то компенсацию ущерба. Несправедливость и безнаказанность преступников казались издержками управления огромной империей. Лично император, являвшийся и триединым главой законодательной, исполнительной и судебной власти, и высшим источником римского права, имел возможность совершать вопиющие беззакония и вести себя как последний подонок. Богатство не служило защитой представителям высшего класса. Когда императору Тиберию срочно понадобилось пополнить казну, он заставил богатого римлянина по имени Гней Лентул Авгур отписать ему в завещании всё свое имущество, а затем принудил беднягу к самоубийству. Никто в империи не имел гарантий личной безопасности.

Говорить правду в лицо власти в Римской империи было делом опасным. Представителям всех сословий полагалось превозносить и воспевать государя: простонародью — скандируя его имя с трибун во время представлений; сенаторской элите — восхваляя в стихах и пафосных панегириках. Использование императорами тайной полиции и доносчиков для выяснения мнения народа о государственной власти говорит о том, что августейшие особы всё же понимали: людям бывает свойственно лицемерие и подхалимство, и окружающие государя чиновники далеко не всегда говорят ему в глаза то, что думают на самом деле. В этой книге мы пытаемся проникнуть сквозь завесу пустых славословий и представить себе реальный образ мыслей простых римлян и их истинное отношение к императорской власти.

Главным образом мы попробуем осмыслить и связать между собой два парадокса, насквозь пронизывавших всё римское общество. Представим их в форме вопросов. Первый: если римское право оказалось по большому счету не способно ни сдерживать преступность, ни защищать большинство граждан, то почему в таком случае римляне посвящали столько времени и энергии его усовершенствованию — до такой степени, что и спустя две тысячи лет оно остается основой всего европейского права? Второй: почему Римская империя так долго существовала и стабильно функционировала, хотя даже ее правители и чиновники оказывались регулярно замешанными в должностных злоупотреблениях, коррупции и уголовных преступлениях? Ответ на первый вопрос: закон представлял и защищал интересы богатых и власть имущих, которые не жалели ресурсов на развитие судебно-правовой системы, состоящей на службе их социальному слою. Отвечая на второй вопрос, нам остается только констатировать крайне низкий уровень ожиданий большинства людей, в основном и не рассчитывавших на помощь со стороны государства. Да и что им еще оставалось, кроме как мириться с гнетом и в меру сил и способностей жить своей жизнью, стараясь хоть как-то ее улучшить?

С чего начал, тем и закончу — и скажу даже больше: я не вижу ни единой причины, по которой эта книга могла бы заинтересовать российского читателя.

Джерри Тонер

Обвинение

РИМ — К ОТВЕТУ!

ЦАРЬ СРАЗУ ЖЕ ОСОЗНАЛ УГРОЗУ. Дочь соперника родила мальчиков-близнецов: подрастут — будут претендовать на престол. Вот и распорядился он по своему царскому разумению утопить приплод в Тибре. Вышла, однако, незадача: река разлилась настолько широко, что к ней было невозможно подступиться, — и нерадивые слуги оставили плетеную колыбель с новорожденными на полой воде у берега: авось смоет ее течением — и новорожденные утонут. Однако вышло иначе: паводок отступил, а корзина с малышами так и осталась на топком берегу под сенью смоковниц. Спустилась к реке на водопой кормящая волчица, обнаружила плачущих младенцев. Волчица утолила жажду и могла бы легко растерзать их, но вместо этого дала сосцы голодным человеческим детенышам и облизывала их, пока они насыщались молоком. Вскоре их заметил пастух Фаустул и отнес домой, к жене по имени Акка Ларенция. Они усыновили найденышей, нарекли Ромулом и Ремом и воспитали вместе с собственными детьми.

Мальчики росли удивительно крепкими и сильными. На долгих охотничьих вылазках в окрестных лесах они заодно с дичью убивали и разбойников. Прирожденные лидеры, братья увлекали вместе с собой юных искателей приключений. А как только набралось у близнецов последователей на боеспособную дружину — они пошли войной на тирана, некогда пытавшегося их утопить. Произошла битва, царь упустил возможность добиться легкой победы, и имя его навсегда исчезло из летописей. Так забывают великих.

Братья почувствовали необходимость основать собственный город недалеко от того места, где их когда-то обнаружил приемный отец. Все окрестные деревни были перенаселены, желающих присоединиться к паре вдохновенных молодых людей набралось хоть отбавляй, и, казалось, градостроительный проект был обречен на успех. Увы, договориться о точном месте закладки города братьям не удалось. Ромул предпочитал холм Палатин, а Рем — холм Авентин. На повестке дня стоял и другой интересный вопрос: в честь кого из братьев назвать город? Ведь они близнецы, нет ни старшего, ни младшего. Так и не договорившись, братья начали создавать поселения каждый на своем холме, а разрешение спора оставили на усмотрение богов.

Вот что они договорились сделать: в определенный момент каждый пересчитает птиц в небе над своим холмом. Боги ясно укажут, кто прав, послав в сторону одного из холмов большую стаю. Каждый из братьев расположился на своем холме, и они начали вглядываться в небо. Ни единой птицы не предстало взгляду Ромула, но он решил перехитрить брата и отправил за ним гонцов с приглашением явиться и убедиться в его победе. Получив такое известие, Рем, естественно, решил бы, что проиграл. Гонцы, впрочем, устыдились столь бесчестного обмана и, вероятно, усомнились, верно ли они выбрали себе господина, а потому спешить не стали. Между тем Рем насчитал шесть парящих коршунов и решил, что победил… Но прямо к его прибытию вдвое больше птиц явилось Ромулу. Обе стороны заявили о своей победе: Рем на том основании, что усмотрел птиц раньше, Ромул — утверждая, что насчитал их больше. Страсти накалились, посыпались удары, и в ходе драки Рем погиб. Теперь Ромул мог назвать город в свою честь. Так и был основан Рим.

Историк Тит Ливий называет точную дату основания: 21 апреля 753 года до н. э. Вот только труд самого Ливия был создан примерно через 750 лет после описываемого события, что заставляет усомниться в точности датировки. Историк не мог доподлинно знать эту дату. Сохранилось немало других версий событий той поры. В некоторых из них утверждается, что Рем высмеивал Ромула и возводимую им стену города, перепрыгивал через нее, громко оскорбляя и понося за оборонительную непригодность, пока не довел брата до вспышки ярости, жертвой которой и пал. Один из источников даже возлагает вину за гибель Рема не на Ромула, а на одного из его сторонников. Самое раннее из дошедших до нас свидетельств — датированное примерно 200 годом до н. э. сообщение древнеримского историка Квинта Фабия Пиктора, которое тоже отстоит от предполагаемого события; впрочем, всего на полтысячелетия. Три самых известных сегодня источника — появившиеся примерно в одно время сочинения Ливия и Дионисия Галикарнасского, а также датированное II веком н. э. жизнеописание Ромула, созданное Плутархом. Сразу бросаются в глаза расхождения относительно точного года основания Рима, указанного в античных источниках: разные авторы датируют событие 814, 753, 752, 751, 748 и 729 годами до н. э. Однако все эти предания записаны уже после того, как Рим начал господствовать в Средиземноморье, и говорят нам куда больше о том, как поздние римляне думали о себе, нежели о реальных событиях времен основания города. Не исключено, конечно, что в некоторых легендах содержится и зерно правды. Вполне вероятно, что Рим действительно был основан человеком по имени Ромул. Возможно, существовали и братья-близнецы, которые разругались из-за выбора места поселения, а затем и подрались смертным боем из-за его названия. Но самое важное во всех этих мифах — самоидентификация поздних римлян. Миф об основании города давно считается и объяснением особого характера римлян, и источником ответов на вопросы о причинах преуспеяния и величия Древнего Рима.

Миф дает ответы на подобные вопросы, но далеко не все из них устроят нас. Почему в основе легенды лежит такое чудовищное преступление, как братоубийство? В конце концов, умерщвление ближайшего родственника считалось в древнеримском обществе особо тяжким преступлением. Виновных в нем злодеев не казнили через обезглавливание или сожжение на костре, а зашивали в мешок вместе с собакой, петухом, змеей и обезьяной и швыряли в море или Тибр. Эта гипертрофированная форма казни хорошо отражала основополагающее значение, которое римское общество придавало институту семьи. То, что важнейшая роль в предании отведена настолько отвратительному преступлению, наводит на предположение: римляне сознавали темную сторону своей коллективной личности. Поздние римляне, заглядывая в глубь себя, наблюдали застарелое безжалостное жестокосердие, которое одно только и объясняло, как удалось им покорить всё Средиземноморье. Должно быть, умерщвление Рема символизировало способность римлянина ставить государство превыше всего, включая родного брата. Власть значила больше, нежели что-либо иное, и если для получения политического контроля требовалось уничтожить собственную семью — значит, это следовало сделать. История с основанием города лишь подчеркивала способность римлян к насилию и демонстрировала понимание ими всей меры жестокости, которая может потребоваться от правителей. Она поднимала вопрос о диковинном смешении кровей в их родословной. Если основатели города родились у царской дочери, тут же были брошены, а затем воспитаны пастухами, стоит ли удивляться грубости и даже жестокости римлян? Во многом история становления Рима служила еще и метафорическим описанием римского народа. Некоторые (в частности, сенаторы) были людьми знатными и благородными, большинство (плебс) — здравомыслящими, приземленными прагматиками, а римский народ в целом обладал всеми качествами, необходимыми для того, чтобы править миром в известных ему пределах.

Римляне отдавали себе отчет и в том, что они не заслуживают полного доверия. Очень важное качество для римлян в целом — плебейская дерзость. Разве не Ромул первым пытался обвести вокруг пальца родного брата при подсчете птиц? Да еще и перед лицом богов? Римлянам нравилось веровать в то, что боги на их стороне, — весьма уютно устроились они под защитой доктрины Pax deorum («мира с богами»). Вот только разве не их легендарный основатель пытался в открытую мухлевать в религиозном вопросе? Позднее римляне признали за собой замечательную способность использовать себе во благо подобные тщательно спланированные гнусности. Одно из толкований мифа даже отрицает фигуру волчицы-кормилицы. Латинским словом lupae римляне обозначали также и проституток, и, согласно некоторым трактовкам предания, речь идет о жене Фаустула. Римляне как будто чувствовали, что в их родословной таится некая постыдная тайна, раскрытие которой объяснило бы их психологический портрет.

Конечно, миф об основании города указывал и на положительные качества римлян. Брошенные дети оказались столь жизнестойкими, что было ясно: они представляют собой нечто особенное. Из них выросли красивые и достойные, храбрые и отважные юноши, презревшие опасность и ни перед кем не ведавшие страха. Братья были одинаково дружелюбны со сверстниками и младшими, но при этом открыто насмехались над приспешниками царя. Если кому-то грозила расправа, они вступались за них. Подобно необычайной волчице, что предпочла накормить их, а не растерзать, братья присматривали за теми, кто оказался под их опекой. Судя по рассказам, Ромул был более рассудительным и прозорливым, а при заключении сделок с соседями всем своим видом показывал, что рожден властвовать, а не подчиняться. Оба брата со страстью занимались всем, за что бы ни взялись, будь то упражнения в ловкости, охота или облавы на воров и разбойников. Потому и не удивительно, что слава о Ромуле и Реме разнеслась далеко окрест, а их потомки покорили всё Средиземноморье.

Но римляне знали, что успех дался им дорогой ценой. У Овидия в поэме «Фасты» описано явление приемным родителям призрака Рема, который поведал им о том, что убийством своим оскорблен, но зла на брата не таит и в их взаимной любви не сомневается (IV). Услышав об этом, Ромул с трудом сдерживает слезы; он считает нужным обходиться без прилюдных рыданий и прочей демонстрации человеческой слабости, являя собою живой пример силы духа. Римляне вообще понимали под успехом способность подавлять личные желания и жертвовать ими во благо государства; отсюда и присущая им готовность мириться при необходимости с любыми формами преступного насилия. Однако прежде всего они понимали животную природу своего характера: мощные вспышки злобы, тяга к устрашению и дикости, впитанным с молоком волчицы. Римляне знали, что они воистину сукины дети.

Настоящая книга призывает Древний Рим к ответу. Множество свидетельских показаний говорят о разворачивавшихся там сценах позора, преисполненных вопиющей дикости и насилия, коррупции и разврата. Один современный писатель называет бои гладиаторов в Колизее «кровожадными человеческими жертвоприношениями» и «заведомо мерзейшей изо всех когда-либо изобретенных кровавых забав», а затем доходит до утверждения, что «самыми разрушительными явлениями в истории человечества стали нацизм и римские гладиаторы». Завоевательные войны Рима сопровождались тем, что Эдуард Гиббон[1] описал как «безостановочное попрание гуманности и справедливости», и в наши дни римские военачальники неизбежно оказались бы на скамье подсудимых Международного уголовного суда в Гааге. Коррупция, по утверждению одного видного академика, «была настолько органически присуща Римской империи, что государственные цели приносились в жертву как противоречащие частным интересам алчных до наживы высокопоставленных чиновников и военачальников, и это в немалой степени поспособствовало краху империи». Да и в более современных популярных интерпретациях — будь то роман Роберта Грейвза «Я, Клавдий» или телесериал «Рим» производства HBO — Римская империя становится синонимом половой распущенности и всевозможных сексуальных извращений. Однако другие авторы превозносили Рим в качестве образца упорядоченного и успешного общества. В их глазах империя эпохи Pax Romana[2] обеспечила миллионам людей века мира и свободы от худших страхов — перед набегами и вторжениями, военными поражениями и опустошением, гибелью и порабощением. Римское владычество вдохновило архитекторов на создание множества памятников зодчества в стиле неоклассицизма — от суда Олд-Бейли в Лондоне до Капитолия в Вашингтоне.

Но как всё-таки обстояли дела на самом деле? Была ли Римская империя добропорядочным обществом под управлением императоров, хорошо справлявшихся со своими обязанностями и потому пользовавшихся народной поддержкой? Или же то была жестокая, насквозь криминализированная преступная организация, где закон как таковой нужен был прежде всего для обслуживания интересов власть имущих, а всякая оппозиция подавлялась в зародыше? А может быть, преступное начало коренилось в самом сердце этого общества, ведь оно составляет фундамент мифа об основании города?

Сами фигуры римских императоров вполне отражают присущую Риму двойственность. Есть среди них всем известные одиозные «злодеи» — тираны наподобие Нерона и Калигулы, олицетворение произвола и деспотии. Будучи неподсудными, эти правители поставили себя над законом и нарушили все правила и нормы социального поведения. Но что если они были исключениями? Римом правили и другие императоры, которые делали, казалось, всё возможное для торжества законности и свершения правосудия. Древнеримский историк Светоний, к примеру, утверждает, что император Клавдий не всегда слепо следовал букве закона, а гибко трактовал его сообразно собственным представлениям о справедливости и мог отдать особо опасного преступника на растерзание диким зверям, даже если законом столь суровая кара формально не предусматривалась. Как-то раз, вынося прилюдно приговор фальшивомонетчику, Клавдий услышал из толпы возглас: «Руки бы ему отрубить!» Вспомнив, что глас народа — глас божий, государь тут же призвал на площадь палача с секирой и колодой. Кто же после этого Клавдий — достойный правитель или популист, потакающий вкусам кровожадной публики? Также Светоний рассказывает о странной непоследовательности Клавдия при рассмотрении подведомственных ему дел. Иногда он тщательно вникал во все детали и проявлял искушенность и проницательность, в других случаях выносил суждение и приговор поспешно и бездумно, а иногда вел себя просто глупо. Однажды перед рассмотрением спора о правомерности признания некоего мужа гражданином Рима представители сторон вступили в бессмысленный диспут относительно того, в чем именно — в тоге или в тунике — надлежит тому предстать перед судом, поскольку тога — атрибут гражданства. И тогда, чтобы выказать свою непредвзятость, Клавдий распорядился, чтобы данный муж в ходе прений всякий раз переодевался из тоги в тунику и обратно в зависимости от того, защита или обвинение берут слово. Светоний считает, что подобными действиями Клавдий дискредитировал себя и заслужил всеобщее презрение.

Рассмотрим, однако, поведение Тиберия после того, как претор Плавтий Сильван по невыясненным причинам выбросил из окна спальни свою жену Апронию. Доставленный к императору чиновник заявил, что крепко спал и ничего не видел, так что его жена, вероятно, сама покончила с собой. Тиберий немедленно направился к нему в дом и, осмотрев спальню, обнаружил следы борьбы, свидетельствовавшие о том, что Апронию, скорее всего, сбросили вниз насильственно. Во избежание произвола Тиберий передал дело на рассмотрение сената, который назначил судебную коллегию. До сих пор всё шло благопристойно. Но сразу же вслед за этим бабка Сильвана по имени Ургулания, состоящая в дружбе с императорской семьей, прислала внуку кинжал. Явно исходящий от Тиберия намек был истолкован правильно, и подсудимый велел вскрыть себе вены (Тацит, Анналы, IV.22). И снова перед нами не просто красочное описание анекдотичного и, на первый взгляд, нетипичного события, но еще и свидетельство причудливого смешения законности и произвола — явления, весьма характерного для имперского правления.

И всё же в какой степени императоры соответствовали запросам древнеримского общества? Они плохо представляли жизнь широких народных масс населения, так можно ли сказать, что они оказывали хоть сколько-нибудь значимое влияние на жизнь среднестатистического римлянина? У некоторых античных авторов мы находим, кажется, вполне искренние выражения благодарности в адрес правителей, прямо ставящие им в заслугу мир и благополучие на просторах Римской империи: «Вот вы видите, что повсюду царит мирный покой, которым обеспечивает нас, как нам кажется, цезарь, что нет больше ни войн, ни раздоров, ни разгула разбойничьих шаек, ни пиратских [нападений], и можно во всякий час совершать путь по суше и по морю от востока до запада» (Эпиктет, Беседы, III.13.9)[3]. Некоторые ученые, однако, усматривают в подобных выражениях чувств лишь проявление верноподданничества, заложенного в самый фундамент империи. Понятно же, говорят они, что закон был суров, хотя и считался единым для всех и направленным на всеобщее благо. Римский историк Веллей Патеркул так описывает методы, использовавшиеся императором Августом для восстановления законности — главной черты его правления после хаоса последних лет эпохи республики:

…возвращены государству одряхлевшие от долгого бездействия и погребенные правосудие, справедливость, энергия; к магистратам пришел авторитет, к сенату — величие, к судьям — вескость; подавлен театральный мятеж; всем внушено желание или вменено в обязанность поступать правильно: всё правое окружено почетом, а дурное наказывается; низший чтит обладающего властью, но не боится, могущественный идет впереди низшего, но не презирает его (Римская история, II.126)[4].

«Когда цены на хлеб были умереннее? Когда мир был отраднее?» — восклицает он далее, впрямую относя все эти достижения на счет Pax Augusta — «Августовского мира», позволившего сохранить самые отдаленные уголки империи свободными от разбоя. Сам император собственным примером побуждал сограждан поступать правильно.

Высочайшая похвала. Но насколько она заслуженна? Предположим, мы приняли описанное здесь за чистую монету. В таком случае нашему взору открывается мир, в котором — даже при не очень-то, по сравнению с современностью, развитой правовой системе — успешно поддерживается мирное сосуществование многомиллионного населения Римской империи. Сама империя, с точки зрения Веллея Патеркула, существовала так долго именно по причине всеобщего консенсуса относительно римского господства. Обитатели подвластного Риму мира в полной мере восприняли и усвоили идеологию правящего класса и, как следствие, сделались скорее добровольными участниками империи, нежели ее подданными. Проблема в том, что эта точка зрения полностью игнорирует внушительный дисбаланс сил между сторонами. Мог ли народ в такой ситуации относиться к императору иначе, нежели с подобострастием? Но вспомним иракцев, радовавшихся при всяком появлении Саддама Хусейна на публике и резко изменивших отношение к нему сразу же после его свержения. Смеем предположить, что и римляне высказывали в адрес своих властвующих императоров исключительно то, что те хотели услышать. Свое частное мнение они вполне могли держать при себе и относиться к государям совершенно иначе.

Что можно сказать о римском плебсе? Был ли народ в массе своей законопослушен и настолько поглощен «хлебом и зрелищами», говоря словами сатирика Ювенала, чтобы вовсе не заботиться о таких абстрактных понятиях, как справедливость? Мы еще изучим вопрос о том, имелась ли у народа возможность хоть как-то влиять на императоров и откликался ли кто-то из них на требования соблюдения законности и поддержания правопорядка, исходящие из масс народа. Мы послушаем разговоры в римских тавернах и узнаем, как здесь отзывались о властях предержащих. О свободе слова под властью императора-автократа не могло быть и речи, но мы увидим, насколько умело люди облекали критику в безобидные и безопасные обезличенные формулировки.

В предстоящем расследовании нам уготована роль детективов, и для вынесения приговора Римской империи мы займемся сбором доказательств буквально по всему подвластному ей миру, обращая взор не только на императоров и сенаторов, но и на крестьян, ремесленников, наемных работников и на самое дно общества — невольников. Мы кропотливо изучим широчайший спектр источников в поисках документальных подтверждений царившего в Древнем Риме бесправия. В нашем распоряжении обширные своды законов, датированные эпохой поздней империи, и множество дел, дошедших до суда, во всех деталях. Египетские папирусы содержат впечатляющие свидетельства того, как вершилось римское правосудие на местах. Есть у нас и примеры вымышленных преступлений — из упражнений в назидательной риторике и из античной художественной литературы. Древнеримские писатели и историки в основном повествуют о преступных деяниях элиты, зато по дошедшим до наших дней текстам прорицаний оракулов и магических заклинаний можно многое сказать и о страхах простых людей. Христианские тексты не только содержат леденящие душу свидетельства об изуверских пытках и казнях мучеников, попавших в руки римлян (до принятия теми христианства в качестве государственной религии), но и показывают, как этим последним удалось увязать свое обращение с предшествовавшей практикой гонений. Как мы увидим, история христианства в Риме полна вопросов, и нам придется вдумчиво взвесить все «за» и «против», чтобы добраться до истины.

Нам предстоит вынести в отношении Рима судебное решение и определить, были римляне хуже нас или нет. Повинно ли римское общество в том, что большинство населения империи жило в страхе перед всякого рода преступностью? А вдруг сами римляне прививали криминогенную культуру завоеванным народам? Мы рассмотрим, как относились в Риме ко всем сторонам уголовно-процессуального права, включая обвиняемых, обвинителей и свидетелей, как с ними обходились в зависимости от пола, статуса и возраста. Для этого нам потребуется взглянуть на природу и характер преступности в античности — от общепринятых представлений о причинах преступлений и мотивах преступников до попыток профилактики правонарушений; от практиковавшихся наказаний до их восприятия и внушаемого ими страха. Всевозможные преступления — религиозные, связанные с сексуальным и физическим насилием, предательствами и изменами — имели распространение во всем римском обществе; мы выясним, насколько по-разному их воспринимали на каждом сословном уровне. Мы сможем наблюдать за тем, как по мере превращения города Рима в мощный центр глобальной империи в фокусе внимания властей попеременно оказывались самые разные преступления — от государственной до супружеской измены — и как приходилось изыскивать всё новые способы борьбы с ними. Мы рассмотрим роль самих императоров в судебных делах, поскольку тем приходилось лично выносить вердикты по самым разным вопросам — от допустимых блюд в меню таверн до приговоров провинившимся рабам. В конце книги мы попробуем ответить на вопросы: Изменилось ли что-то с принятием христианства в поздней Римской империи? Возымело ли учение Иисуса Христа перевоспитывающее воздействие на римский характер? Или древние римляне так и остались необузданными и грубыми животными, коими были во все времена?

Доказательства

ГЛАВА 1

НЕРОНОВЫ РАЗБОИ И ПРОЧАЯ НАСИЛЬСТВЕННАЯ ПРЕСТУПНОСТЬ

С НАСТУПЛЕНИЕМ ТЕМНОТЫ император Нерон, переодевшись рабом, отправлялся по римским закоулкам и кабакам. Это имело место еще до Великого пожара 64 года (в организации которого также обвиняли Нерона); в ту пору улочки старого города были узки и извилисты, а кроме того, не имели системы освещения. Затаившись в темноте, император подкарауливал ничего не подозревавших одиноких прохожих и свирепо набрасывался на них из засады; в случае сопротивления он закалывал жертву и сбрасывал тело в сточную канаву. Лишь одному из повстречавших императора достало сил и самообладания дать ему достойный отпор: мужчина поколотил обидчика чуть ли не до полусмерти. Но этого смельчака Нерон запомнил и вскоре принудил к самоубийству. Государь не гнушался и грабежом лавок: добычу он продавал с торгов, которые устраивал прямо у себя во дворце. Ну а после того, как по городу разнеслась весть о том, что сам император пустился во все тяжкие, нашлось множество желающих последовать его примеру. Поговаривали, что в Риме расплодилось много мародерствующих банд, и по ночам казалось, будто город захвачен врагом (Светоний, Нерон, 26).

Всем этим государь занимался, разумеется, по молодости. Нерон стал императором в шестнадцатилетнем возрасте и в начале своего правления был даже симпатичен римскому народу. Возможно, люди и дальше закрывали бы глаза на его ночные бесчинства, равно как и на его похотливость, экстравагантность и жестокость, списывая их на простительные свойства молодости, если бы в какой-то момент не стало ясно, что все эти мероприятия — проявление неискоренимых черт характера Нерона. Как только город окутывала тьма, молодой император оказывался не в силах противостоять тяге к нечестивым выходкам, раскрывавшим всю меру его одержимости насилием и полного презрения к нормам человеческого общежития. Как правило, римляне умели прощать юношам грехи и не слишком тревожились из-за их попоек, драк и визитов к проституткам. Как говорил Цицерон, легкомыслие свойственно цветущему возрасту. Так что, покуда поведение молодых людей не выходило за рамки, им никоим образом не возбранялось «выпускать пар», прежде чем они остепенятся и приступят к серьезным взрослым обязанностям (излишне и говорить, что на девушек подобное отношение не распространялось — их воспитывали в строгости).

Однако Нерон — случай особый. Что-то словно принуждало его к нарушению не каких-то отдельных, а всевозможных норм и правил, и он демонстрировал сексуальную разнузданность, неуважение к имущественному праву и склонность к насилию. Он преступал закон с замечательным постоянством. Каждый вечер, скрыв лицо под париком или шапкой (у современной неблагополучной молодежи для этого есть капюшоны), в поисках острых ощущений он отправлялся бродить по запутанным, темным и опасным улицам ночного Рима. Его явно тяготило заточение в стенах дворца, где мать и умудренные жизнью менторы целыми днями читали ему нотации о том, как надлежит ему жить и поступать, чтобы стать достойным императором. Впоследствии Нерон избавится от этих назойливых стариков, но в первые годы ему приходилось слушаться их… днем, чтобы потом, под покровом ночи, заниматься тем, чем хочется. Похоже, он побаивался, что его уличат в ночных похождениях, и даже научился сводить полученные в драках синяки при помощи особой мази с травой тапсией[5](Плиний, Естественная история, XIII.126). В общем, Нерон притворялся, что умеет вести себя так, как подобает императору, но, сбегая в город, терял всяческую осторожность и шел на любой, самый отчаянный риск: в одной потасовке он едва не лишился глаза и вообще чудом не погиб. Казалось бы, безрассудное юношеское заигрывание со смертью. Но выяснилось, что молодой государь был еще и труслив. Чудом избежав смерти от руки одной из жертв, впоследствии Нерон отправлялся на поиски ночных приключений лишь в сопровождении телохранителей. Те держались поодаль, но в любой момент готовы были вступиться за императора, если бы в очередной заварушке начали одерживать верх его противники. Психопат и трус одновременно — определение, со всей полнотой характеризующее степень неуравновешенности юного Нерона.

И всё же это невероятно: глава римской правовой системы, верховный судья и «лицо» римского права император Нерон упивается насилием и разбоем. Конечно, предания о его преступлениях имели целью показать, насколько плохим правителем он был, но в результате о пороках Нерона мы знаем больше, чем о пороках почти всех остальных императоров. Предположим, что жестокость Нерона несколько утрирована, да и прочих римских правителей не стоит считать святыми. Тогда возникает другой вопрос: как получилось, что Нерону сходили с рук его преступления, при том что он возглавлял крайне сложную судебно-правовую систему? На какие мысли о реалиях античного Рима наводит нас фигура императора-разбойника? Что если память о насилии, учиненном Ромулом над собственным братом, продолжала довлеть над миром Древнего Рима и в позднейшие времена?

НАСИЛИЕ ПО-РИМСКИ

В наши дни принято классифицировать агрессивные действия. Как правило, насилие мы делим на физическое, сексуальное, психологическое и эмоциональное. В свое время римляне немало размышляли над вопросом о границах дозволенного, но их трактовка состава преступления iniuria (оскорбление личности) сильно отличается от современной. Вот, к примеру, разъяснение одного видного юриста того времени: «Iniuria совершается не только тогда, когда кто-нибудь, например, кулаком или палками будет бит или даже высечен, но и тогда, когда кого-либо бесчестят» (Гай, Институции, III.220)[6]. Репутация вообще имела для римлян огромное значение, поскольку явным образом отражала их социальный статус. Безосновательное публичное поношение чести воспринималось ими не менее болезненно, чем телесные травмы. В равной мере это касалось и письменных пасквилей в прозе или стихах. В наши дни злословие и клевета ранят чувства куда меньше. Автору этих строк, наверное, даже польстит, если кто-нибудь не поленится очернить его в поэтической форме (впрочем, не сочтите это за приглашение). И хотя в современных законах о защите чести и достоинства и прослеживаются некие остаточные проявления столь щепетильного отношения к клевете, позволяющие знаменитостям взыскивать через суд компенсации за репутационный ущерб, причиненный им клеветническими публикациями или высказываниями в интервью, все мы прекрасно понимаем, что это не более чем игрушки для богачей. Большинство рядовых граждан попросту недостаточно состоятельны и не имеют возможности окупить хотя бы судебные расходы на защиту своей чести и достоинства (именно поэтому газеты и вольны выставлять «маленьких людей» в сколь угодно дурном свете). Столкнувшись с уличным хамством или словесными оскорблениями в интернете, чаще всего мы лишь недоуменно пожимаем плечами. Все мы, конечно, признаём, что слова способны ранить, однако же находим их куда более безобидным оружием, нежели палки или камни. Вот и вся разница. В Древнем Риме индивидуум считался подчиненным общине, к которой принадлежал. Мнение общины о том или ином человеке значило несоизмеримо больше, чем его или ее мнение о себе. Поэтому всё, что угрожало репутации, то есть статусу человека в глазах общественного мнения, римляне воспринимали как смертельно опасный вызов, как покушение на саму их личность. Разумеется, столь серьезная угроза могла вызвать только бурную реакцию.

Тесная связь между понятиями «статус» и «оскорбление» означала, что римлянам было чуждо представление о том, будто жертвой оскорбления в их трактовке понятия iniuria может оказаться, например, раб. Если побить раба, считали они, оскорблен будет лишь его господин (Гай, Институции, III.222). Согласно этой логике преступлением было, например, даже просто сводить в таверну и обучить игре в кости чужого раба, поскольку это могло бы «испортить» его. Подмигнуть женщине, к примеру, считалось не меньшим оскорблением, чем облить ее нечистотами, поскольку и то и другое в равной мере свидетельствовало о неуважении к социальному статусу женщины и о стремлении обесчестить ее в глазах общества. Оскорбленным могло оказаться общество, если бы кто-нибудь, например, заразил источники воды. Это считалось весьма серьезным преступлением, поскольку свидетельствовало о неуважении к общественному порядку, и за это римский закон требовал сурового наказания (Дигесты, XLVII.11.1.1).

РИМ ПОГРЯЗ В НАСИЛИИ?

Сатирик Ювенал живописует крайне неприглядную картину разгула насилия на улицах Рима, перечисляя в своей третьей сатире множество опасностей, подстерегающих бедного ночного прохожего (Сатиры, 111.281–308). Если верить этим строкам, то римлянин, отправившись вечером на пир, не оставив завещания, поведет себя крайне безрассудно. На каждом шагу его поджидает смертельная опасность. В лучшем случае ему на голову из окна опорожнят ночной горшок. Или он нарвется на кровожадного пьяного громилу, который держится подальше от богачей под охраной рабов, а вот пришибить бедняка для такого в самый раз. Или же падет жертвой банды пришлых бродяг с ножами… Подобную картину мы обнаруживаем у историка Ливия, творчество которого приходится на правление Августа. Он описывает эпизод, имевший место пятью столетиями ранее: как-то раз, гуляя ночью по городу, простолюдин Вольсций и его брат столкнулись с группой пьяных молодых гуляк из числа аристократов, питавших глубочайшее презрение к представителям низших социальных классов. «Сперва они глумились над нами и всячески оскорбляли, — рассказывает Вольсций, — поскольку юнцы, когда пьяны и заносчивы, имеют обыкновение подвергать безропотных бедняков надругательствам». В последовавшей драке братья были избиты до бесчувствия (История Рима, III.13)[7].

Насколько достоверна эта картина? И можно ли верить свидетельствам Ювенала? О жизни сатирика нам практически ничего не известно, но то, что он в совершенстве владел стихосложением, говорит о его высокой образованности и, следовательно, происхождении из знатного и богатого рода. Если так, то с какой стати ему было бродить по грязным римским закоулкам в неурочное время? И главное: сатирик на то и сатирик, чтобы использовать гиперболу и утрировать события смеха ради. Похоже, это не самый надежный свидетель, и его слова не стоит принимать за чистую монету.

В римских кодексах вообще крайне мало внимания уделяется нападениям, в том числе и с причинением вреда здоровью. Так что же, это говорит о безопасности городских улиц? Вовсе нет, лишь о пренебрежительном отношении римской юстиции к подобным мелочам, которые даже до суда доводить недосуг. Ведь законы писались теми самыми богатеями, на которых, как сетовал Ювенал, никто не нападает, поскольку они всегда пребывают под защитой эскорта. Поэтому они считали уличное насилие чем-то банальным, предметом, не заслуживающим правового регулирования. Эпизоды, мелькающие в некоторых текстах, кажутся слегка утрированными, ими можно пользоваться лишь в теоретических дискуссиях. Так, в «Дигестах», масштабном собрании выдержек из юридической литературы, созданном в VI веке по приказу византийского императора Юстиниана I, мы находим следующий случай. Как-то ночью на улице некий лавочник поставил фонарь на камень перед своей лавкой. Какой-то прохожий взял его, и лавочник последовал за этим человеком и потребовал вернуть вещь. Вор начал бить лавочника плетью, и тут действие приняло новый оборот. Лавочник выбил вору глаз. После этого владелец магазина обратился к адвокату с вопросом, виновен ли он в причинении увечий, ведь вор ударил первым. Юрист ответил, что, поскольку вор был вооружен куском металла и нанес первый удар, то сам он и виноват в потере ока. Но если бы лавочник ударил первым, виновным назвали бы именно его (Дигесты, IX.II.52.1).

Это весьма характерный пример уличного насилия, такие чаще всего и рассматриваются в римских судебниках. На первый взгляд этот казус можно счесть показателем будничности насильственной преступности на улицах Рима, заключив, что ночной город прямо-таки кишел грабителями и самооборона была единственным средством, на которое оставалось рассчитывать честным гражданам в надежде отстоять от посягательств свое имущество. Однако можно задуматься и установить, что перед нами всего лишь гипотетический пример, предназначенный для обсуждения на занятиях и целиком выдуманный теоретиками права. Он вполне созвучен задачкам о пределах допустимой самообороны при защите собственности от посягательств из современных учебников. Более того, это почти карикатура на представление о жизни улиц, которое составлял себе типичный патриций. Но даже если в этом отношении мы заблуждаемся, а пример имеет под собой реальную основу, допустимо ли экстраполировать его до масштабов общей картины, позволяющей судить об уровне преступности в римском обществе? Можно ли с уверенностью утверждать, что Рим был наводнен преступным отребьем? Лично я живу в Кембридже, одном из наиболее безопасных городов мира, но изредка и у нас попадаются пьяные хулиганы и дебоширы, в том числе и в самом центре города. Если прекрасным поздним субботним вечером мне доведется услышать, как кто-то крушит мусорные баки у меня на задворках, едва ли я ринусь на улицу унимать хулиганье. А если мне приспичит подраться, так я, наверное, отправлюсь в паб, где, как правило, и собираются любители подобных развлечений. Как бы то ни было, в нашем городе ни то ни другое и близко не считается нормой поведения. Так и в случае с римским лавочником: сам факт, что он спокойно оставил светильник за порогом, свидетельствует о том, что это было его повседневной привычкой, то есть он делал так каждый вечер, и ничего криминального обычно не случалось — ни попыток хищения, ни драк.

Или возьмем другой пример из того же источника. Мальчишки на улице развлекались метанием дротиков. Один из них бросил дротик слишком сильно и по неосторожности попал им в руку цирюльнику, который в это время брил раба (распространенный в те времена уличный промысел). В результате цирюльник, не имея на то умысла, перерезал рабу горло. Вопрос: кто отвечает за ущерб, причиненный владельцу раба? Юнец, метнувший дротик? Брадобрей, повадившийся ставить кресло для клиентов посреди улицы, где, между прочим, не запрещено играть в дротики? А может быть, сам раб и виноват в том, что доверился цирюльнику, поставившему свой стул в опасном месте (Дигесты, IX.II.11, преамбула)?

Тут, опять же, обращают на себя внимание до неправдоподобия колоритные детали — бритье клиентов не где-нибудь в тихом переулке, а на оживленной улице; то, что раб ходит к цирюльнику. Да и сама причина гибели раба нелепа, словно взята из анекдота. Неужели можно думать, что подобное случалось регулярно? Снова перед нами нарочито гипотетическая ситуация, придуманная исключительно для рассмотрения соответствующих правовых коллизий. Мы не хотим сказать, что на римских улицах царили тишь да гладь: всегда имел место тот или иной риск. Но законом предусматривалось наказание, к примеру, и для заклинателей змей, которые показывают прохожим своих питомцев, — на тот случай, если рептилии причинят кому-нибудь вред (Дигесты, XLVII.XI.11). Но мы же не будем всерьез считать, что заклинатели змей встречались в Риме на каждом углу, а их пресмыкающиеся питомцы то и дело нападали на зевак?

Оценивать степень распространенности уличной преступности в античном Риме довольно сложно еще и в связи с тем, что во всех отношениях этот город был неповторим. В пору расцвета Рима численность населения в городе достигала миллиона человек. Армии доступ в город был, как правило, закрыт, а охрана порядка поручена vigiles (дозорным) из учрежденной при Августе ночной городской стражи; однако их первоочередной задачей было всё-таки пожаротушение (город-то по преимуществу оставался деревянным), а пресечение воровства являлось вторичной функцией. Богатые обитатели больших домов имели возможность защищать себя от вторжений самостоятельно, выставляя охрану, состоявшую из рабов, и отстраивая высокие заборы. За городской чертой Рима для поддержания порядка значительно чаще использовали солдат, тем более что многочисленные войска как раз и были расквартированы за городом. Как правило, этого было вполне достаточно для обеспечения мира и спокойствия. Начнем с того, что правительство и так очень рьяно следило за поддержанием общественного порядка: так, любые мятежи, восстания и налоговые бунты пресекались в зародыше. Солдаты были расквартированы по городам и весям, что явно подразумевало их помощь в поддержании правопорядка. Центурионы (сотники) на местах принимали жалобы от населения по поводу даже относительно мелких нарушений и имели возможность зорко следить за смутьянами. Мы не хотим сказать, что малочисленное, но повсеместное присутствие военных в должной мере обеспечивало стабильность на всей обширной территории империи; это лишь опровергает мнение, будто правительство не питало ни малейшего интереса к борьбе с мелкой преступностью на местах. А сегодня — часто ли вам доводится видеть полицейских на улицах? А разве их отсутствие в поле нашего зрения говорит о высоком уровне преступности или пассивности властей? Напротив, малочисленность полиции вполне может свидетельствовать о законопослушном населении; о том, что буквально нескольких офицеров достаточно для удерживания подавляющего большинства граждан от реализации каких бы то ни было преступных замыслов.

Сформировать заключение относительно реального уровня насилия, существовавшего в древнеримском обществе, затруднительно сегодня еще и вследствие нашего предвзятого отношения к проблеме. Античный Рим привычно ассоциируется в нашем сознании со строгим порядком и добротным государственным управлением. Об этом наглядно свидетельствуют даже наши вкусы в архитектуре: возводя здания всевозможных государственных учреждений, мы охотно придерживаемся традиции классицизма. Особенно это заметно на примере памятников архитектуры XIX и начала XX века, когда владыки европейских империй всячески подчеркивали свою преемственность по отношению к великой Римской империи. Более современным и демократичным властям также свойственно всячески подчеркивать свою верность римской традиции. Достаточно вспомнить монументальные публичные здания в Вашингтоне, столице США. Тот же Капитолий, где заседает Конгресс, самим своим названием равняется на Капитолийский холм, где в античности проводились заседания римского сената и народные собрания. А колоссальный монумент Вашингтону в виде высокого обелиска в древнеегипетском стиле отсылает нас ко множеству подобных колонн, привнесенных в облик Рима в качестве символов его имперской мощи. Рим прочно ассоциируется с государственной стабильностью, сильной властью и строгим порядком — и в массовом сознании, и в популярной культуре. Даже в фильме «Житие Брайана по Монти Пайтону»[8] один из последователей Брайана вынужден в разговоре с Реджем признать, что римское господство приносит Иудее немало полезного: «И по улицам ночью теперь не страшно ходить, Редж».

На деле римское владычество, конечно же, отнюдь не всегда и не во всем благотворно сказывалось на жизни порабощенных народов. Да и солдаты далеко не всегда употребляли силу лишь для наведения порядка. Император Септимий Север заслужил упреки в привнесении в жизнь Рима беззакония как раз из-за того, что разместил в стенах города слишком много войск. Всякий, кому доводилось жить по соседству с армейскими казармами, подтвердит, что солдаты имеют обыкновение привносить в жизнь городка и толику беспорядка. Еще хуже то, что Север, если верить источнику (автор которого, впрочем, несколько высокомерен), отказался от привычной практики набора преторианцев исключительно среди жителей Италии, Испании, Македонии и Норика (провинция на территории современной Австрии), а стал принимать на службу солдат отовсюду, рассчитывая, что получит гвардию, лучше знакомую с воинскими обязанностями. Казалось бы, справедливо, — вот только, как сетует историк, в результате привлечения в гвардию выходцев из самых разных земель Рим наполнился «разношерстной толпой солдат самого дикого вида, совершеннейшей деревенщиной в речах и обхождении» (Кассий Дион, Римская история, LXXV.2.4–6)[9]. Снобизма Диону, конечно, было не занимать, но правда и в том, что солдатам иногда свойственно самостоятельно устанавливать порядки. А кроме того, римские воины снискали дурную славу среди населения многих городов и селений, которые хищнически разграбили.

Многие государственные усилия по борьбе с преступностью вовсе не подразумевали назначения уполномоченных или чиновников, отвечавших за обеспечение правопорядка. Вместо этого правительство реагировало на разгул насилия мерами устрашения, в частности показательными казнями преступников, которых удавалось задержать. Как отмечалось в одном законе, «признано, что пользующихся дурной славой разбойников следует распинать на крестах в тех местах, где они занимались разбоем, чтобы и другие, видя это, удерживались страхом от подобных преступлений». Власти полагали также, что родным и близким жертв будет «утешением, что наказание осуществлено в том же самом месте, где разбойники совершали убийства»[10]. Руководствуясь той же логикой, особо опасных убийц приговаривали к растерзанию зверями на арене (Дигесты, XLVIII.XIX.28.15). Сегодня такой подход шокирует нас своей излишней жестокостью: всё-таки наказание должно быть соразмерно преступлению. Но не следует забывать, что это лишь современная точка зрения. А между тем вплоть до XIX столетия считалось само собой разумеющимся, что преступников следует наказывать примерно, дабы другим было неповадно им уподобляться. Раз уж всех головорезов переловить не получится, так лучше уж тех, кто попался, карать с показной жестокостью — в назидание остальным и в надежде повлиять на нравы и поведение криминального мира. Таково было общепринятое мнение.

КЛАССИФИКАЦИЯ НАСИЛЬСТВЕННЫХ ПРЕСТУПЛЕНИЙ

Преступное насилие всегда отличалось разнообразием форм. Убийство, судя по всему, считалось предосудительным в человеческом обществе всегда и везде, и Древний Рим тут не исключение. В римском праве проводилось четкое различие между предумышленным убийством и случайным лишением жизни. Если один человек пронзил другого мечом, убийство считалось преднамеренным. Если же в драке один человек ударил другого подвернувшимся под руку предметом, пусть и металлическим, но не с намерением убить, то следовало смягчить наказание (Дигесты, XLVIII.VIII.1.3). Как мы вскоре увидим, при определенных обстоятельствах даже убийство грабителей оставалось ненаказуемым. Таким образом, в отношении трактовки бытового насилия или самообороны и защиты имущества древнеримское право немногим отличалось от современного.

Что действительно поражает, так это обилие насильственных преступлений на бытовой почве среди местного населения на всей территории Римской империи. В датированной 47 годом н. э. жалобе описан спор между скотоводом и наемным пастухом, требовавшим выплаты задолженности. По словам работника, хозяин сначала принялся оскорблять его и его жену, а затем жестоко избил женщину, невзирая на ее беременность. В результате ребенок родился мертвым, а жена пастуха слегла (P. Mich. 228). Текст заставляет почувствовать атмосферу тяжелой борьбы за выживание, которую вела большая часть населения Римской империи. Никаких добрососедских отношений. Напротив, мы видим общество, где каждый бульдожьей хваткой вцепился в то немногое, что имеет, а неимущие остервенело бьются за то, чтобы хоть что-то урвать. Здесь важно постоянно помнить еще и о том, что ни о каком ощутимом экономическом росте в античном мире не было и речи; большинство населения, вероятно, балансировало на грани физического выживания. Скудность ресурсов делала рядовых жителей империи крайне уязвимыми перед лицом любых экономических потрясений. Неудивительно, что подобный социальный контекст порождал жестокую конкуренцию, при которой каждый видел в соседях злейших соперников в борьбе за скудные ресурсы, а не ближних, с которыми нужно делиться последним куском. Из другой жалобы следует, к примеру, что некий чиновник по имени Аврелий Гераклеид понес имущественный ущерб от кого-то из завистливых соседей. Пока он был в отлучке по делам, из его хозяйства пропал осел, а позже животное нашли связанным и умерщвленным, предположительно кем-то из местных жителей, затаивших зло на чиновника (SB 6.9203). Еще пример: жена некоего Немесия, сборщика налогов, заявила центуриону о бесследном исчезновении мужа, ушедшего из дома в Филадельфии (современный Эль-Файюм в Египте) днем 2 марта 207 года. Поиски пропавшего без вести не принесли результатов (P. Gen. 17). Судьба этого человека неизвестна, но, судя по всему, незавидна.

Образ жестокости — часто, казалось бы, беспричинной — красной нитью проходит через все материалы, дошедшие до нас из Египта эпохи римского владычества. Житель деревни Новые Птолемии заявил о поджоге неизвестными его гумна (BGU 2.561). Некто по имени Петсир жалуется на соседа Патуния, жестоко избившего его за то, что он ехал на своем муле через недавно возделанный соседский огород (P. Mich. 5.229, 48 год н. э.). Множество конфликтов разгоралось вокруг прав на землю, что зачастую бесповоротно портило отношения между соседями. Один из законов предусматривал наказание за ночную порубку фруктовых деревьев в чужих садах. И какие мотивы могли быть у столь пакостных действий, кроме черной зависти или лютой ненависти к соседям? В целом люди, похоже, были быстры на расправу в случае любой конфронтации. В 218 году некий Афинх подал жалобу на кондитера Ахилла, избившего его рабыню и изуродовавшего ей губу. Первый высказал обидчику всё, что думает «о его необычайной гнусности». Перепалка быстро переросла в драку. «Затем он напал и на меня с кулаками и бранью, — заявляет потерпевший. — Мало того, он меня еще и камнем по голове ударил» (P. Oxy. 33.2672.11–18). Во всех этих жалобах поражает изобретательность, с которой люди, не ограничиваясь словесной бранью, наносили друг другу физический вред, используя помимо кулаков и мечи, и дубины, и любую подвернувшуюся утварь.

Во многих прошениях чувствуется жгучая обида на несправедливость, а также гнев из-за варварского и непристойного поведения преступников. В обвинениях, как правило, муссируются мельчайшие подробности причиненных потерпевшим травм и содержатся требования наказать обидчиков. Очень часто в заявлениях встречаются два весьма красноречивых древнегреческих термина — bia и hubris, то есть «насилие» и «дерзость». Распространено и обвинение в «бандитских» действиях. Жертвы, похоже, чувствовали себя оскорбленными неподобающим их статусу обращением со стороны обидчиков и явным нарушением этими последними неписаных правил цивилизованного общежития. Частота жалоб, однако, наводит на мысль, что наглое применение силы являлось неотъемлемой частью быта египетской деревни. Зачастую, в конечном счете, лишь насильственным путем разрешались споры даже между давними знакомыми. В других случаях насилие носило спонтанный характер. Бывало, что ограбленных еще и избивали. Но о чем это говорит? О попытках защититься и отстоять дорогие сердцу личные вещи, которые иначе едва ли удастся вернуть? О крайней нужде, побуждающей вцепляться в то, что имеешь, мертвой хваткой и биться до последнего? Или же перед нами лишь примеры ухищрений потерпевших, стремившихся разжалобить судей жуткими подробностями, дабы те приняли их дела к рассмотрению? Вероятно, имели место все три мотива. В любом случае это лишний раз подчеркивает высочайшую значимость статуса человека в глазах местного сообщества той эпохи: мелким в современном понимании происшествиям с незначительным ущербом придавалось в античном обществе огромное значение. А всё потому, что в ту пору все были буквально одержимы погоней за престижем.

Показательно, что и в самом городе Риме уличная жизнь изобиловала насилием, не слишком уступавшим, если судить по дошедшим до нас свидетельствам, в плане интенсивности и частоте происшествий происходящему в земле египетской. Философ Сенека предупреждает: чем ниже классовая принадлежность людей, тем вероятнее ожидать, что они будут «применять силу, ссориться, кидаться в драку и предаваться безудержному гневу» (О милосердии, I.7.4)[11]. Также и у историка Аммиана Марцеллина находим описания бурных споров и ссор среди плебеев в общественных местах Рима IV века (Римская история, XXVIII.4.28–31). Зачастую насилие проистекало из увлечения азартными играми, особенно в тавернах. Сохранились (например, в баре Сальвия в Помпеях) изображения дерущихся игроков, которых хозяин питейного заведения вышвыривает на улицу. Теснота и убогость городского быта, вероятно, также немало способствовали усугублению буйных наклонностей. Иногда драки разгорались из-за вопросов чести, проще говоря — статуса и репутации в окружении. Согласно Цицерону, чувство собственного достоинства было развито у рядовых римлян не столь сильно, как у аристократии, но и для них оно служило мощным стимулом, поскольку «не бывает людей настолько неотесанных, чтобы стыд и обида их не мотивировали» (Подразделения риторики, 91–92). Люди, вероятно, были поистине глубоко озабочены своей репутацией, прежде всего среди соседей, и готовы стоять насмерть, защищая свое доброе имя в глазах местного сообщества.

К слову, отношения между самими местными сообществами бывали настолько натянутыми, что дело порой доходило до омерзительных побоищ. Тацит приводит пару таких примеров. Первый случай датирован 59 годом, когда в Помпеях, «начавшись с безделицы, во время представления гладиаторов <…> вспыхнуло жестокое побоище». Местные жители и жители расположенной неподалеку Нуцерии начали конфликт со словесной перепалки, в какой-то момент принялись бросать друг в друга камнями, затем достали мечи — и полилась кровь (Анналы, XIV.17)[12]. В другом случае всё началось с распрей на почве обоюдных краж урожая и скота между жителями городов Эя и Большая Лепта, что на средиземноморском побережье современной Ливии, а завершилось в 70 году полноценным кровопролитным сражением; стороны выступали в боевом строю. Жители Эи, уступавшие противникам численностью, призвали на помощь гарамантов — свирепый народ, обитавший на границах империи. Вместе они наносили лептийцам тяжелые удары до тех пор, пока лептийцы не попрятались за городскими стенами (История, IV.50). Оба примера, конечно, относятся к разряду крайностей, иначе настолько пропитанный патрицианским духом историк, как Тацит, делами плебеев особо не интересовавшийся, едва ли счел бы их достойными включения в анналы. Тем не менее они наглядно показывают, до каких ужасов порой доводил обитателей Римской империи местечковый патриотизм. Ну а за пределами городов, похоже, повсеместно пышным цветом процветал еще и дорожный разбой. Люди побогаче без вооруженной охраны в путь не пускались. Путники победнее сами охрану нанять не могли и старались держаться ближе к эскортам богачей. Эпиктет, например, советует путешественникам не ездить по дорогам в одиночку, если они слышали, что здесь орудуют разбойники. Нужно подождать, пока в путь отправится посол, помощник правителя или сам правитель, чтобы примкнуть к окружению этих особ и проследовать в безопасности (Беседы, IV.1.91). Но и при таких предосторожностях даже и знатные люди порой пропадали бесследно. В одном из своих писем Плиний Младший рассуждает, есть ли смысл поискать следы без вести пропавшего в пути знакомого всадника Робуста; едва ли, говорит он, что-то получится, поскольку подобная судьба не так давно постигла и его земляка — центуриона Метилия Криспа: «Погиб ли он от руки своих рабов или вместе с ними, неизвестно; только больше не появлялся ни он сам, ни кто-либо из его рабов» (Письма, VI.25)[13]. Также и Цицерон в одном из писем Аттику сетует, что не получал его предыдущего письма, переданного с другом Луцием Квинкцием, поскольку того ранили и ограбили по дороге (Письма к Аттику, VII.9.1).

…А ВРАГОВ ДЕРЖИ ЕЩЕ БЛИЖЕ!

Нередко преступления происходили и на почве дележа наследства. В одном случае некая Сейя завещала пасынку по имени Тиций пять фунтов золота, а тот в ответ обвинил ее в организации убийства его отца. Сейя благополучно умерла до окончания процесса — и посмертно была полностью оправдана. Казалось бы, тема закрыта, но тут же последовала новая дискуссия, вызванная вопросом, обязаны ли теперь другие наследники Сейи выплачивать Тицию указанные в завещании пять фунтов золота, учитывая, что тот лжесвидетельствовал против нее (Дигесты, XXXIV.IV.31.2). Тут, как обычно, встает вопрос о том, описана ли в этом примере гипотетическая ситуация или реальный показательный случай. Однако данная коллизия интересна в другом отношении: дело в том, что именно она послужила основанием не считать принадлежащим преступнику имущество, нажитое неправедным путем, в частности через прямое или опосредованное «убийство родственника».

Для устранения ближних широко использовались яды (см., напр.: Дигесты, XLVIII.IX.7). Потому, вероятно, и в «Оракулах Астрампсиха» один из вопросов прямо так и сформулирован: «Меня отравили?» Этот сборник гаданий включает 92 вопроса, с которыми обеспокоенным своей судьбой просителям предлагалось обращаться к богам за советом, как быть и что делать. Оракулы были очень популярны: в одном только Египте в древних залежах бытовых отходов найдено более десяти экземпляров, а поздняя христианизированная версия благополучно пережила Римскую империю. На каждый адресованный им вопрос богам предлагалось на выбор десять вариантов ответов, и на вопрос по поводу отравления четыре из десяти ответов были однозначно утвердительными. Сомнительно, конечно, что вероятность пасть жертвой отравителей реально достигала 40 %; скорее, это свидетельствует об уровне боязни и подозрительности людей той эпохи и об их склонности во всяком недомогании усматривать злые козни ближних.

Подозрительность такого рода по временам доходила до грандиозных масштабов. Кассий Дион повествует о группе злодеев, промышлявших заказными убийствами путем укалывания жертв иглами, смазанными ядом. Это имело место не только в Риме, но и по всей империи. Особенно много таких убийств, сообщает Дион, приходится на правление императора Коммода (LXVII.11; LXXIII.14). Интересное свидетельство. Однако не стоит делать скоропалительных выводов, обращаясь к теории заговоров, ибо, взглянув на события чуть внимательнее, мы увидим, что два всплеска эпизодов массовых отравлений приходятся как раз на разгар эпидемий чумы. В примере времен Домициана само указание на то, что люди умирали по всей империи, наводит на мысль о более глобальной причине, нежели волна злодейских отравлений в масштабах империи, а именно о пандемическом распространении смертельной болезни.

Вероятно, этот же пример иллюстрирует и природную склонность людей списывать вспышки необъяснимых смертей на происки банд головорезов, что отчетливо высвечивает присущий древним римлянам страх перед организованной преступностью, ничем, в сущности, не отличающийся от того, что довлеет над нами сегодня. Из-за скудности и размытости свидетельств нам сложно судить о реальной численности преступных группировок в античности, однако крайне маловероятно, что именно они несут ответственность за все приписываемые им отравления.

Вообще, насилие у римлян было неотъемлемой частью быта: избиениям подвергались и рабы, и женщины, и дети. Блаженный Августин пишет, что лица многих женщин были обезображены шрамами и следами побоев. Мать Августина говорила, что брачные клятвы, которые дают женщины, «превращают их в служанок», а потому, «памятуя о своем положении, не должны они заноситься перед своими господами» (Исповедь, IX.IX.19)[14]. Принято было, чтобы мужья вели себя подобным образом. Сохранилась поучительная история о некоем Игнатии, забившем жену до смерти за пьянство, и его поступок даже признавался заслуживающим похвалы (Валерий Максим, Достопамятные деяния и изречения, VI.3.9). Чтение некоторых жалоб в адрес властей оставляет неприятный осадок и заставляет задумываться о границах дозволенного мужчинам запугивания женщин. В частности, в 381 году некая Аврелия Эйрене пожаловалась на обидчика, который в пылу ссоры хотел лишить ее жизни и «гнусавил оскорбления, уткнувшись ей носом в лицо» (P. Mich. 18.793.2–5). Как мы видим, ни намека на понятие личного пространства.

Но женщины и сами, бывало, выступали в роли обидчиц. В одном протоколе рассказывается: некая Дидима, жена повара Агафия Даймона, заявилась однажды вечером домой к потерпевшей, которая жалуется: «…застав меня там в окружении семьи, учинила над нами всяческое насилие — как передаваемое, так и непередаваемое словами». Далее она высказывает свое мнение о моральном облике нападавшей: «Совершенно бесстыжая женщина, преисполненная бравады». Распоясавшаяся обидчица «дошла до такой вершины безумия, что напала на меня во всю силу своей природной горячности и стала наносить мне удары и браниться на моих внучек, стоявших рядом» (SB 6.9421). Здесь важно не забывать, что перед нами показания лишь одной из сторон конфликта, и не исключено, что сильно преувеличенные. Жертва преподносит нападение как совершенно немотивированное, но, надо думать, имела место и некая предыстория. Интересно и то, что портрет обидчицы имеет довольно шаблонный характер: драчливая, сквернословящая, полоумная. А может, пожилая женщина верно рассчитала, что такой версии событий судья-мужчина поверит охотнее и даст ход делу? Так или иначе, все эти примеры, в сущности, немногим отличаются от современных случаев нападения с применением насилия. Основываясь на противоречивых показаниях сторон, часто весьма затруднительно выяснить, что же в действительности произошло. Но совершенно определенно можно сказать следующее: то был мир, где домашнее насилие было явлением обыденным и в целом общепринятым.

Другое дело сексуальное насилие — проблема, тревожившая умы античных авторов неотступно. Пристальное внимание к изнасилованиям проистекало отнюдь не от исключительной заботы о безопасности женщин. Скорее, оно являлось следствием статуса дочери как части семейной собственности, имеющейся в распоряжении отца. И любое оскорбление чести дочери автоматически трактовалось как посягательство на честь и достоинство ее отца, семейства в целом и, соответственно, общественные устои. Как красноречиво заявлено в одном из законов, даже если отец похищенной и обесчещенной дочери склонен простить нанесенное ему оскорбление, то преступника, однако, всё еще можно привлечь к суду (Дигесты, XLVIII.VI.5.2). То есть попрание чести отца считалось посягательством на сами основы общественного строя и не могло оставаться безнаказанным даже при отсутствии жалоб от потерпевших. А вот изнасилование владельцами собственных рабынь (и рабов) считалось делом совершенно законным и приемлемым. В «Соннике» Артемидора, например, так и сказано: связь с рабыней — к добру, ведь она — имущество сновидца, а значит, речь идет о наслаждении от имущества, которое, согласно видению, будет только умножаться.

Заманчиво было бы использовать здесь сравнительные данные об уровнях насильственной преступности, дабы пролить свет на то, как в действительности жилось древним римлянам. Да вот незадача: слишком уж противоречивы и неоднозначны цифры криминальной статистики в разные времена и в разных странах. К примеру, в наши дни в мегаполисах стран третьего мира, недалеко ушедших от античного Рима по целому ряду характеристик, официальная смертность в результате убийств ниже, чем во многих крупных городах США. Другое препятствие проведению параллелей — уникальность Древнего Рима. Да, это город доиндустриальной эпохи, но он был на порядок крупнее любого другого города своего времени, за исключением, пожалуй, китайских. С долей условности можно сравнить его со средневековыми европейскими городами: повальная бедность, вопиющее неравенство, слабая охрана правопорядка. А ведь достоверных статистических данных о Средних веках у нас не больше, чем данных об Античности. Один историк-социолог вроде бы убедительно доказывает, что в средневековом Лондоне среднегодовая смертность в результате убийств составляла порядка 50 случаев на 100 тысяч жителей (в наше время — менее двух случаев). Проблема, однако, в том, что истинная численность населения средневекового Лондона нам абсолютно неизвестна. Так, в XIV веке в Лондоне, по разным оценкам, могло проживать от 35 тысяч до 150 тысяч жителей: у нас нет данных о плотности заселения жилых строений в городской черте. Взяв для расчетов максимальную оценку, получим порядка десяти убийств на сто тысяч жителей — выше, чем в современном Лондоне, но ниже, чем во многих городах США сегодня. Если так, то главной причиной отличия этого показателя от современного, вероятно, следует считать отсутствие в средневековом Лондоне квалифицированной скорой медицинской помощи. Ранения, которые в наши дни залечиваются без особых проблем, в старину зачастую оказывались смертельными. Потому и некорректно сравнивать античный Рим с крупными городами в другие эпохи, а проводить подобные сравнения применительно к показателям преступности рискованно вдвойне.

Поскольку нам не удается составить достоверную статистическую картину древнеримской преступности по античным источникам, попробуем хотя бы выделить некие общие ее характеристики. Насилие против личности было в лучшем случае не менее распространено, чем преступное посягательство на чужую собственность. Это отражает, во-первых, весьма низкий уровень имущественного благосостояния населения, а во-вторых, общепринятое представление о допустимости применения силы в отношениях между людьми. Насилие, судя по всему, было в равной мере распространено в сельской и городской местности, хоть и проявлялось в разных формах — дорожного разбоя и уличных грабежей соответственно. Богачи, вероятно, становились жертвами преступного насилия реже бедняков, поскольку могли позволить себе личную охрану. Кварталы, где обитала беднота, были перенаселены, что способствовало разгулу уличной преступности. Социальная стратификация, имевшая место в Риме, никак не отражалась на структуре города: в ту пору мы не заметили бы деления районов на богатые и бедные, как это имеет место в современной урбанистической среде. Скромные жилые дома безо всяких излишеств ютились прямо под боком у величественных городских вилл. Таким образом, в городе не было ни районов, полностью зачищенных от преступности, ни запретных зон, наводненных криминалом. Наконец, женщины, судя по всему, часто страдали от насилия не только на улице, но и дома.

ВЫМЫШЛЕННЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Весьма интересные письменные свидетельства той поры — учебники права для студентов из богатых и знатных семей. Важнейшей частью этих пособий являются так называемые декламации — тексты, на основе которых в Древнем Риме и получали высшее юридическое образование. В декламациях описаны разнообразные вымышленные судебные казусы: на занятиях студентам предлагалось выступать от лица защиты или обвинения. Здесь рассматривались самые разнообразные и щекотливые криминальные эпизоды: убийства, включая отравление, тираноубийство, отцеубийство, матереубийство и детоубийство; истязание детей; пытки, изнасилования; надругательство над женами и рабами и т. д. Вот лишь один пример из декламаций Кальпурния Флакка, оратора первой половины II века. Девушка обещана молодому человеку в жены вопреки воле ее матери. Эта последняя заявляет, что дочь выйдет замуж за человека только через ее труп. Вскоре, однако, умирает не мать, а сама девушка, и всё указывает на отравление. Отец семейства проводит собственное расследование и с пристрастием допрашивает всю домашнюю прислугу. Девушка-рабыня под пытками дает показания, из которых следует, что мать девушки состояла в тайной внебрачной связи с ее несостоявшимся женихом. На этом основании отец обвиняет свою супругу в убийстве дочери (Флакк, Декламации, 40).

В декламациях женщины в целом часто обрисовываются в неприглядном свете; в частности, жертвы изнасилований изображаются существами одновременно порочными и мстительными. Да и в принципе поражает, насколько часто встречается там проблема изнасилований. В одном из случаев девушка, однако, наотрез отказывается давать показания против предполагаемого насильника: представ перед магистратом, она лишь молча плачет. На суде ее по настоянию защиты подвергают перекрестному допросу. При этом адвокат обвиняемого красочно живописует благородство внешности и добропорядочность подзащитного, уверяя, что любые родители рады были бы вымолить у богов такого юношу себе в сыновья или зятья. Затем выясняется, что обвиняемый к тому же просил у родителей девушки руки их дочери, вот только терпения, чтобы дождаться ответа, ему, увы, не хватило. Просто типичный пылкий влюбленный, объясняет адвокат и добавляет: «Как мне это назвать — изнасиловал ли он ее или взял в жены?» Да ведь и сама девушка, в конце-то концов, никаких формальных претензий к молодому человеку не имеет. Однако, несмотря на отказ потерпевшей от дачи показаний, магистрат приговорил насильника к смерти. А девушка, не перенеся потери любимого, покончила с собой (Декламации, 16). Этот, будем надеяться, всё-таки вымышленный случай иллюстрирует пренебрежительно-наплевательское отношение многих римлян мужского пола к проблеме изнасилования и женской чести как таковой. Показательна реплика адвоката из другого вымышленного дела об изнасиловании: «Ты что, действительно считаешь себя потерпевшей, девочка? Ты потеряла девственность, так это обычное дело в твоем возрасте, да и в любом случае тебе же самой, вероятно, отчаянно не терпелось ее потерять!» (Декламации, 43).

Подобные инсинуации в качестве аргументов сегодня звучат возмутительно. Да и многие древние римляне в каком-то смысле были согласны с нами. Тацит сокрушается из-за того, какие нелепые темы берутся за основу при сочинении декламаций, отчего в школе преподают «надуманную, оторванную от жизни» проблематику на примере дел из разряда тех, что крайне редко рассматриваются в суде или не рассматриваются вовсе (Диалог об ораторах, 35)[15]. Но почему это допускалось? Может быть, по той простой причине, что материалы были адресованы пусть и античным, но всё-таки тинейджерам? Нужно же было риторам как-то заинтересовать школяров, вот и решили привлечь их внимание с помощью столь пикантных историй. Несомненно, именно посредством сюжетов на скользкие темы проще было проверить истинную степень юридической подкованности начинающих правоведов.

Но еще важнее, вероятно, тот факт, что на тех же самых гиперболизированных донельзя казусах воспитывалась элита империи. Вместе с пафосной риторикой юные патриции усваивали и социальные ценности правящего класса, и весьма наглядные представления о том, что должно заботить и тревожить высокородного состоятельного мужа, — а беспокоили знатных римлян вещи, весьма и весьма отличающиеся от предметов озабоченности современной публики. А потому в этой среде не наблюдалось ни малейшего интереса к чувствам жертвы, ни единой попытки поискать доказательства и установить истину, — лишь забота о том, что творится в собственном доме, и безграничная вера в собственную способность распознавать истину и в право выносить моральное суждение об окружающих.

ОТНОШЕНИЕ К НАСИЛИЮ

В бытность Луция Домиция претором Сицилии, рассказывает Цицерон, принесли однажды наместнику тушу огромного вепря. Впечатленный Домиций поинтересовался, кто убил этого страшного зверя. К претору привели пастуха, который с нетерпением ждал награды. Домиций спросил, как был убит кабан, на что раб ответил: «охотничьим копьем». Домиций немедленно приказал распять пастуха, ведь тому запрещалось носить оружие. Наказание «может показаться слишком суровым, — резюмирует Цицерон, — [но] я лично воздержусь от его оценки; я только вижу, что Домиций предпочел прослыть жестоким, карая ослушника, а не, попустительствуя ему, — беспечным» (Речь против Гая Верреса. О казнях, III.7)[16]. И эта, и многие другие истории подобного рода раз за разом подсказывают нам, что древние римляне относились к физическому насилию совершенно иначе, нежели мы (ладно, по крайней мере большинство из нас). Для нас любое человекоубийство — ужас и варварство. Для них — смертная казнь являлась инструментом поддержания цивилизованного миропорядка.

Однако даже жестокость в обращении с рабами имела предел. Одна лишь история, приключившаяся с неким Ведием Поллионом (Кассий Дион, Римская история, LIV.23.1), показывает, что насколько приемлемыми считались самые жестокие наказания, настолько же недопустимым считалось назначать их потехи ради. Император Август личным распоряжением запретил Поллиону бросить мальчика-раба на растерзание муренам-людоедам за столь малый проступок, как разбитая ваза. Прогресс? Еще какой! Но этим дело не ограничилось. Клавдий усовершенствовал акты Августа и объявил вне закона любое умерщвление рабов по прихоти их хозяев. Более того, рабам давалось право жаловаться в суд на жестокое обращение. Означало ли это, что императоры вдруг воспылали желанием улучшить условия жизни рабов? Едва ли. Куда вероятнее, что императоры по мере неуклонного роста озабоченности всесторонним благополучием жизни вверенного им народа вынуждены были принять на себя еще и роль верховных судей, определяющих пределы допустимого. Уместно даже сформулировать хорошее эмпирическое правило, в равной мере применимое как к Древнему Риму, так и к современной жизни: не стоит принимать за серьезное реформаторство какие-то начинания правителей, если их можно объяснить простым стремлением упрочить свою власть.

Зато страшнейшим и заслуживающим драконовских кар преступлением являлось в понимании римлян покушение раба на жизнь хозяина. Дело об убийстве в 61 году консула Педания Секунда, префекта города Рима, служит яркой иллюстрацией подобного дела. Кто-то из рабов убил его то ли из-за отказа выполнить ранее данное обещание отпустить его на волю за выкуп, то ли на почве ревности — из-за того, что Педаний положил глаз на мальчика, состоявшего в связи с убийцей. К смертной казни, в соответствии с древним установлением, были приговорены все четыреста рабов, проживавшие с убитым под одним кровом и не уберегшие жизнь хозяина. И тут начинается самое интересное. Когда четыре сотни приговоренных, включая стариков, женщин и детей, собрали, чтобы вести на казнь, то на римские улицы сбежался народ, протестуя против таких жестоких мер, и начались беспорядки. Люди вышли к зданию сената, выражая недовольство. Сенат обсудил вопрос должным образом, и даже в столь консервативном учреждении нашлись противники строгого наказания. Но это не помогло: большинство сенаторов проголосовали за сохранение порядка, предусматривающего поголовную казнь. Приговор не вызывает удивления, иное дело — неожиданно болезненная реакция на него рядовых граждан Рима, явно задетых за живое столь откровенным попранием врожденного чувства естественной справедливости. Как следствие, народные протесты продолжились. Привести приговор в исполнение удалось лишь после того, как вдоль пути, которым должны были проследовать на казнь осужденные, выставили воинские заслоны (Тацит, Анналы, XIV.42–45).

Но не только сила традиции склоняла власти к использованию карательного подхода. Можно небезосновательно считать массовые казни неотъемлемым элементом эффективной поведенческой экономики. Гарантированный смертный приговор всем рабам в домовладении в случае убийства хозяина не только служил наилучшим стимулом к доносительству о любых заговорах, но и существенно повышал шанс, что кто-то из них придет хозяину на выручку в случае покушения. Возможно, крайнюю редкость убийств рабами своих хозяев в дошедших до нас источниках можно считать следствием запуганности подневольного населения изуверскими законами. Впрочем, не исключено, что достойными включения в летописи считались лишь самые громкие дела из множества убийств не самых именитых рабовладельцев. Так или иначе, письменных свидетельств о подобных случаях сохранилось крайне мало.

Невзирая на акции протеста против решения о предании казни рабов Педания, в целом судебные приговоры к телесным наказаниям и высшей мере считались абсолютно приемлемыми. Рутинная практика выбивания из рабов показаний под пытками шокирует лишь современного человека, а в древнеримских судах она считалась совершенно естественной нормой дознания. Рабы почитались за людей испорченных; не стоило верить им на слово. Надежнее было выколачивать из них правду. Римляне отдавали себе отчет в том, что к показаниям, добытым под пытками, следует относиться с осторожностью, поскольку примеров лживых оговоров со стороны рабов ради прекращения мучений хватало; но пытки, по мнению свободных людей, всё же приносили больше пользы, чем вреда. Так что порой атмосфера в римских судах накалялась. До нас дошли стенограммы судебных заседаний, позволяющие составить представление об использовавшихся в ту пору методах дознания; чтение оставляет весьма горький привкус. В стенограмме, датированной 136 годом (P. Oslo. 2.17), судья округа Прозопит (Египет) допрашивает двух обвиняемых в порубке виноградника.

Окружной судья: «Что вы говорили об этих людях?»

Свидетель: «Обвиняемые ночью ушли из компании посреди выпивки, а позже вернулись и хвастались, что порубили немало лозы на винограднике Имхотепа».

Обвиняемые: «Его обвинение безосновательно!»

Судья: «Вы с ним виделись в то время в том месте?»

Обвиняемые: «Да, но ничего подобного он от нас в жизни не мог услышать».

Судья: «Если ваша совесть чиста, почему вы не явились на предварительное слушание, а дождались, что вас объявили в розыск?»

Обвиняемые: «Мы работали далеко отсюда, в другом поместье».

Судья: «Вот и причина, по которой вы напали именно на это поместье, о чем и заявил Хароннезис [свидетель]».

Засим окружной судья приказал подвергнуть их пыткам со словами: «Признайте же правду!», — но они продолжали упорно отрицать, что порубили лозу…

Судья: «Убедитесь, чтобы эти двое содержались под надежной стражей до тех пор, пока его сиятельство субпрефект не затребует их дело к себе».

Так и слышатся за этими строками крики истязаемых.

Но государство всё-таки пыталось как-то контролировать применение насилия в судебно-правовом поле. Всякий, кто дерзал подкреплять свои законные притязания силой, лишался всякого права на дальнейшее предъявление этих требований. Данное правило распространялось в том числе и на выбивание долгов кредиторами, которым в силу декрета, изданного во II веке Марком Аврелием, дозволялось завладевать имуществом должников только по судебному ордеру (Дигесты, XLVIII.VII.7). Кроме того, ношение оружия признавалось отягчающим обстоятельством для лиц, уличенных в ограблении трупов, и в этом случае их действия приравнивались к вооруженному ограблению и карались смертью вместо каторжных работ на рудниках (Дигесты, XLVII.XII.3.7).

Жестокость и насилие, однако, повсеместно процветали на подвластной Риму территории. Колизей с его кровавыми игрищами, к примеру, вообще являлся основным центром светской жизни; развлечения, которые здесь проводились, требовали непрерывного пополнения редеющих рядов гладиаторов, а спрос на расходный человеческий материал удовлетворялся за счет преступников. Соответственно, ширился и состав преступлений, за которые человека могли приговорить к отправке на арену, и с какого-то момента в гладиаторы стали отписывать не только убийц, но и изменников, грабителей, поджигателей, а также просто беглых рабов. Самыми востребованными бойцами считались физически крепкие матерые разбойники, знавшие толк в драках, и вокруг торговли ими, похоже, сложился весьма оживленный и разветвленный полулегальный рынок, на котором свободные люди покупали отборных головорезов. Центральные власти пытались положить конец этой неупорядоченной торговле, чтобы самые сильные бойцы всё-таки отправлялись в Рим, и запретили перевозить осужденных в другие провинции (Дигесты, XLVIII.XIX.31; Филострат, Жизнь Аполлония Тианского, IV.22).

Публика просто обожала насилие. В одном анонсе прямым текстом заявлено, что на представлении будут «с особой жестокостью» умерщвлены десять медведей. Простого убийства публике было уже недостаточно. Исполнение наказаний на арене сопровождалось театрализованными постановками — это придавало происходящему зрелищности. Как-то раз осужденного выпустили в костюме Орфея и с лирой. Дикие животные, прямо как в легенде, обступили его, завороженные звуками музыкального инструмента. Зверей часто дрессировали, прежде чем выпустить на арену; в Северной Африке даже сохранилась мозаика, на которой изображено, как члены местной гильдии гладиаторов под названием Telegenii обучают детенышей леопарда охоте на человека. Что-то похожее, скорее всего, имело место и в данном случае: какое-то время Орфей благополучно ублажал слух собравшихся вокруг него зверей, а затем — вероятно, по команде дрессировщика — был растерзан медведем. Зрители очень любили инсценировку широко известных мифологических сюжетов, а долгожданная кровавая развязка только добавляла радости и веселья.

Насилие практиковалось у древних римлян и в отношении новорожденных: от нежеланного приплода избавлялись не задумываясь — либо просто убивая, либо бросая младенцев на улице. Во многих доиндустриальных обществах за отсутствием действенных средств контрацепции принято было закрывать глаза на подобную практику. Согласно одной статистической выкладке, в Великобритании в 1863–1887 годах доля новорожденных среди жертв убийств составляла 61 %. Сегодня это звучит кощунственно, но в старину бросить новорожденного было, вероятно, гораздо безопаснее, чем пытаться избавиться от плода в зародыше. До нас дошло письмо из Египта, в котором находящийся в отлучке муж инструктирует беременную жену относительно дальнейших действий на случай, если она разродится до его возвращения: «Если будет мальчик, то оставь, если девочка, то выброси» (P. Oxy. 4.744). Нельзя определенно утверждать, насколько распространена была такая практика. Прямые упоминания о брошенных новорожденных весьма редки. На некоторых местах раскопок встречались массовые захоронения младенцев, и не исключено, что в древности там располагались какие-нибудь весьма специфические объекты, например бордели.

Оборотной стороной приемлемости детоубийства и оставления новорожденных, похоже, являлось резко негативное и даже брезгливое отношение к кастрации. При Домициане такая практика и вовсе попала под запрет, хотя это и несколько странно, поскольку, по свидетельству Диона, означенный император и сам состоял в связи с евнухом по имени Эарин (LXVII.2.3). Рабы, кастрированные до наступления полового созревания, сохраняли мальчишеский облик и, как следствие, выше ценились на рынке. Но почему? Вероятно, к ним относились как к своего рода домашним питомцам, а может быть, владельцам рабов-евнухов можно было не опасаться, что от них забеременеет кто-то из женщин. Так или иначе, такие рабы оставались востребованными: запрет на производство евнухов не снизил спроса на них, но привел лишь к росту цен и объемов импорта.

ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ПРЕДРАСПОЛОЖЕННОСТЬ К НАСИЛИЮ?

Сегодня часто говорят о роли страха как важнейшего фактора субъективного восприятия людьми криминогенности общества. В этом смысле римляне ничем от нас не отличались. Вот только в наше время боязнь пасть жертвой насилия обычно носит гипертрофированный характер и часто сопровождается уровнем тревоги, несоразмерным с объективным риском; иными словами, это фобия, патологическое состояние психики. А вот в Римской империи, судя по всему, страхи отнюдь не были беспочвенными и иррациональными. Впрочем, из-за отсутствия сколь бы то ни было надежных данных судить об этом трудно. Зато нам доподлинно известно, что римлянам были присущи два иных страха, касавшиеся преступности. Во-первых, они смертельно боялись вполне реальной перспективы быть обвиненными в каком-нибудь злодеянии. В сводах законов как о самом обыденном явлении говорится об обвиненных в противозаконных деяниях, которые лишали себя жизни из страха перед законным наказанием (Дигесты, XLVIII.XXI.3). Рассмотрение дел в суде внушало ужас большинству людей, и многие предпочитали сводить счеты с жизнью, нежели угодить под процесс. А во-вторых, бок о бок со страхом перед судебной системой довлел и повально распространенный страх оказаться втянутым в жизнь преступного сообщества (даже не пасть его жертвой). Год за годом живя впроголодь, многие, вероятно, постоянно подумывали о том, не преступить ли им при удобном случае черту закона, дабы урвать кусок в довесок к скудному рациону, мысленно соизмеряя плюсы со всеми возможными минусами.

При этом народ, похоже, был доволен жестокостью правления в империи: это как-то вселяло уверенность в завтрашнем дне. Эффектные публичные казни сплачивали людей, каждый раз укрепляя веру в ценности, общие для всех. Взирая на ристалища гладиаторов и прочие изуверские забавы, толпа не испытывала ни малейшей жалости или сочувствия к осужденным на гибель: это проклятые преступники, и они заслуживают смерти. Поэт Марциал рассказывает, как на арене Колизея зверь потрошит осужденного, хотя никто понятия не имеет, в чем тот был повинен. Однако поэт уверен в том, что человек понес заслуженную кару (Книга зрелищ, 7–8). В некоторых обществах столь дикарские расправы создавали чувство некоего душевного родства между идущим на казнь и толпой, сочувствующей его страшной судьбе. Свидетельств тому, что подобные сантименты были присущи римской публике, у нас практически не имеется. Жестокая насильственная смерть, обрывающая жизненный путь преступника, дополнительно подчеркивала незыблемость норм традиционного римского общества, которые безоговорочно требовали непременно публичного и непременно телесного отмщения всякому, кто дерзнет посягнуть на его устои. Свирепые казни укрепляли веру в незыблемость общественного устройства и твердую власть, гарантирующую социальную стабильность, общественный порядок и защиту вечных ценностей.

Допустимая мера насилия, применимого в отношении провинившихся, отражала их социальный статус. Высокопоставленные лица часто наказывались изгнанием или ссылкой; люди из низших сословий — телесными наказаниями. Рубцы от розог, кнутов или плетей сделались, наравне с клеймом беглого раба, важным символом, в буквальном смысле позорной отметиной на теле тех, кто осмелился выйти за рамки социально приемлемого поведения. Подобная перспектива не прельщала. Тем более что побитых плетьми затем еще часто водили строем по городу, демонстрируя их изуродованные спины и подвергая наказанных дополнительным унижениям. Живший в IV веке оратор Либаний так описывает наказание римским наместником провинции Сирия по имени Филагрий антиохийских хлебопеков, взвинтивших цены на свою продукцию на фоне последовавшего за неурожаем зерновых хлебного голода: «…я, ничего не зная, приближался обычной своей дорогой. Услышав же звуки ударов, до которых любительница народная толпа, что с жадным вниманием взирала на кровь, текущую по спинам, остановившись, увидал скорбное зрелище, невыносимое для моего взора» (Либаний, Речи, I.208)[17]. Не подлежали телесному наказанию лишь полноправные свободные граждане Рима (впрочем, будучи наследием Республики, эта привилегия, в сущности, утратила всякий практический смысл в имперский период). Соответственно, видя на теле человека рубцы от плетей или клеймо, вы могли бы сразу заключить: перед вами раб, вольноотпущенник или преступник.

Суровость судебных приговоров преследовала сразу несколько целей. Считалось, что казнь или изгнание: способствуют обеспечению всеобщей безопасности, поскольку навсегда устраняют криминальные элементы из общества; удерживают других от повторения подобных преступлений; очищают честь и достоинство общества от оскорбления, нанесенного преступлением. Именно так трактовали закон сами римляне, и он был сформулирован достаточно четко. Историк римской культуры Авл Геллий (II век) говорит о причинах для наказания за провинности: для исправления человека; для защиты достоинства пострадавшего; для устрашения всех прочих. Да и во вступительном слове к «Дигестам» первым делом прямо подчеркивается, что правосудие поощряет добродетель (Дигесты, I.I.1).

Римская судебно-правовая система, возможно, была неповоротливой и реагировала на многие тяжкие уголовные преступления с запозданием, но если уж реагировала, то осужденные наказывались примерно и наглядно, при массовом стечении людей и самыми доходчивыми методами, непременно с использованием самого грубого, а потому и понятного всем и каждому насилия. Мы вправе не одобрять столь жестокий подход, но не исключено, что он был единственно мыслимым прагматичным ответом на вызовы той эпохи с учетом ограниченных возможностей правоохранителей. Лишь свирепостью наказаний удавалось хоть как-то компенсировать низкую раскрываемость преступлений. Здесь, кстати, вполне уместна аналогия с современными лотереями, в которых лишь головокружительная сумма джекпота компенсирует мизерный шанс выигрыша и побуждает к участию. Вот и в Древнем Риме, судя по всему, не располагали иными методами принуждения людей к законопослушанию, нежели показательные расправы над теми немногими преступниками, которых удалось задержать.

РАСПОЯСАВШИЙСЯ ИМПЕРАТОР

Вернемся к сообщениям о ночных разбойных нападениях Нерона на прохожих. Что мы можем здесь сказать? Мы не знаем (и вряд ли когда-нибудь узнаем), что именно происходило в то время и происходило ли вообще, но едва ли мы сильно ошибемся, если предположим, что кому-то было очень выгодно сделать эти истории достоянием общественности, поскольку они прицельно бьют по самым чувствительным точкам римской элиты. Ведь перед нами император, опустившийся до сближения с людьми из самых низов. Не надо забывать, что, рассорившись с сенатом, Нерон стал искать популярности и поддержки у простонародья с целью легитимизации своего правления. Так разве найдется лучший способ показать всю глубину падения Нерона и вместе с тем всю степень его сближения с плебсом, чем изобразить императора, ведущего себя как последний плебей? Приписываемые ему деяния имели место под покровом ночи в таких глухих закоулках города, куда благоразумные римляне опасались и заглядывать. То были городские кварталы, буквально олицетворявшие всё самое дурное и порочное, что только имелось в ту пору: мир, преисполненный насилия и населенный вышедшими из-под контроля людьми; мир, где от традиционных добродетелей, позволивших Риму завоевать и построить свою империю, давно не осталось и следа… Но, вероятно, прежде и превыше всего образ распоясавшегося императора являлся метафорой правителя, утратившего всякую легитимность, а потому заслуживающего и суда наравне с обычными уголовниками, и физического наказания за свои злодеяния.

Приписываемые Нерону нападения на случайных богатых прохожих служили также метафорой склонности Нерона к насилию над аристократией как таковой, а жестокость, с которой он якобы расправлялся со своими жертвами, — метафорой его режима. А главное, сам факт попрания закона главой судебно-правовой системы символизировал злонамеренность действий Нерона, использовавшего пребывание на высшем государственном посту не на благо общества, а для сокрушения установленного социального порядка. Нам вся эта история может показаться довольно глупой, вот только жизнь при Нероне для многих представителей римского высшего класса в самом деле превратилась в сущий ад. Образ Нерона в ипостаси ночного грабителя донельзя точно выражал подобные страхи в форме простой и доходчивой истории. Автор этих строк понятия не имеет, совершал Нерон приписываемые ему разбойные вылазки в действительности или нет. Да это в каком-то смысле и не важно. Кто-то очень хотел представить аристократической публике портрет императора, ведущего себя как уличная шпана, дабы пробудить в них праведное возмущение самим фактом пребывания у власти столь вульгарного человека. Ведь, по сути, именно поведение, недостойное члена правящей элиты, и вменялось в вину Нерону прежде всего; именно оно казалось основной проблемой.

Замечательные тексты, иллюстрирующие восприятие Нерона простонародьем, — описания Великого пожара 64 года, в разжигании которого многие подозревали и обвиняли государя. Сохранившиеся источники передают невероятный панический ужас, которым были охвачены римляне. А виноват во всем Нерон, поскольку лично он якобы «тайно разослал каких-то людей, которые под видом пьяных дебоширов сначала подожгли в разных частях где-то одно, где-то два или же несколько зданий, так что жители оказались в совершенной растерянности», и вскоре «такое страшное смятение овладело повсюду всеми людьми, что они метались из одной стороны в другую, как безумные», а в разгар бедствия «многие, обезумев от несчастья, даже бросались в огонь» (Кассий Дион, Римская история, LXII.16–18)[18].

Также и Тацит особое внимание уделяет участи толпы. Всеобщее смятение, по его словам, охватило людей, и великое множество народа сгорело, задохнулось и было затоптано, «не зная, откуда нужно бежать, куда направляться», поскольку стремительному распространению пламени способствовал «сам город с кривыми, изгибавшимися то сюда, то туда узкими улицами и тесной застройкой, каким был прежний Рим» (Тацит, Анналы, XV.38). Но вправду ли волновала Тацита судьба простых горожан, о которых он столько написал? До какой-то степени, может быть, и волновала, но весьма похоже, что историк умело использовал описание пожара в качестве лишнего повода подчеркнуть масштаб страданий римлян под гнетом власти Нерона, императора чрезвычайно скверного. Нам предлагают исключительно злодейский образ Нерона — разбойника и поджигателя. Следует отметить, что Тацит создавал свои «Анналы» для элиты, а не широкой читающей публики. Простой народ в его изложении играет роль сугубо иллюстративную и вводится в повествование лишь для того, чтобы пролить свет на беззакония, творящиеся в высокой политике. И мы невольно оказываемся втянутыми в литературные игры римской элиты.

Прямой противоположностью Нерону предстает в источниках Октавиан Август — император, сумевший восстановить законность, обеспечить безопасность и навести порядок. После беззаконий, творившихся на фоне гражданских войн на закате республики, повсеместно расплодились банды, состоявшие, вероятно, по преимуществу из солдат разгромленных армий. Согласно Светонию, Август положил конец этим разбоям, расставив караулы и распустив новоявленные коллегии, служившие ширмой для организованной преступности. Затем он провел судебную реформу, позволившую прекратить бесконечно затягивать дела, которые прежде рассматривались только ради сведения личных счетов с обвиняемыми (Божественный Август, 32). Опять же, многое здесь вполне может соответствовать действительности. Однако Светоний счел важным перечислить эти заслуги Августа для того, чтобы тем самым зафиксировать в истории портрет лидера, восстанавливающего общественный порядок, и одновременно описать судебно-правовую систему, призванную поддерживать установленный порядок и отражающую саму его суть.

Итак, можем ли мы реконструировать хоть что-то из реалий насильственной преступности в Римской империи? Тексты жалоб в суды полезны тем, что позволяют услышать голос простых людей, стоявших на низких ступенях социальной лестницы, но к этим документам ни в коей мере нельзя относиться как к некоему древнему подобию современных исковых заявлений или показаний потерпевших. Складывается совершенно определенное впечатление всеобщей жесткой конкуренции в борьбе за продвижение вверх по ступеням социальной иерархии, — в борьбе, которая часто оборачивалась кровопролитием. Это сегодня мы склонны изыскивать бескровные пути разрешения споров и считать вспышки насилия срывом процессов мирного урегулирования конфликтной ситуации, а в Риме, похоже, силовое решение считалось естественным и даже надлежащим способом положить конец любым разногласиям. В таких случаях насилие часто облекалось в ритуальные формы и даже служило мощным источником чувства общности. Сплачивая людей в борьбе за общее дело, насилие, можно сказать, играло даже в чем-то позитивную социальную роль.

Большинство римлян обитали в страшном мире, где насилие дома и на улицах было такой же неотъемлемой частью повседневной жизни, как вино и оливковое масло. Охрана общественного порядка сводилась к минимуму. К тому же властям и в голову не приходило озаботиться дополнительными мерами по защите подданных от преступного насилия: ведь преступность как таковая заботила чиновников лишь в тех редких случаях, когда ее масштабы начинали ставить под угрозу само общественное устройство. Вот римляне и вынуждены были обходиться без помощи сил охраны порядка, обращаясь за защитой от жестоких посягательств со стороны преступников к собственной семье; людям, реально пострадавшим от насилия, зачастую оставалось лишь терпеть, стиснув зубы. Да и неудивительно, в конце-то концов, что общество, снискавшее себе славу в бесчисленных войнах, гордое своим бойцовским духом и выставлявшее его по праздникам напоказ в жестоких игрищах на аренах цирков, не видело ничего предосудительного в ежедневной дозированной подпитке будничным насилием.

ГЛАВА 2

ОТ МЕЛКИХ КРАЖ ДО ХИЩЕНИЙ В ОСОБО КРУПНЫХ РАЗМЕРАХ

ЕСЛИ МЫ ОСВЕДОМИМСЯ о самом распространенном преступлении в античном Риме, то получим однозначный ответ: воровство. Сатирик Ювенал зло высмеивает Рим, описывая его как город, кишащий домушниками, карманниками и прочими представителями воровского сообщества. Вопреки нашим сомнениям в правдивости его свидетельств, имеется немало других показаний о том, что нарисованная Ювеналом картина недалека от истины: в Риме довольно сложно было остаться не ограбленным. На самом деле воровство, похоже, процветало не только в Риме, но и по всей империи. В одном египетском папирусе описано, как кладовую в доме потерпевшего обворовали, проломив крышу и потолок. Жилые и хозяйственные постройки в египетской провинции были в основном деревянные и глинобитные, так что ни стены, ни потолочные перекрытия не представляли серьезной преграды для взломщиков. Другой случай: кто-то сделал подкоп под стену овчарни со стороны улицы и похитил ягнят. В третьем заявлении потерпевший жалуется, что воры под покровом ночи «повыдергивали гвозди из дверных досок и вынесли из дома всё подчистую, воспользовавшись моей отлучкой на похороны зятя» (P. Tebt. 2.332).

Вышеприведенные примеры ярко иллюстрируют характер воровства, преобладавшего в деревнях и малых городах Римской империи. Далеко не везде и не всегда дело ограничивалось хищением личного и домашнего имущества. Правивший во II веке император Коммод (тот самый, что показан в фильме «Гладиатор») якобы казнил богатых сенаторов по обвинению в государственной измене исключительно с целью конфискации их имущества в императорскую казну. Полулегальный отъём чужого имущества подобными методами легче легкого давался верховным римским правителям, ни в грош не ставившим законы, гарантами соблюдения которых они же сами и являлись, — и это немало способствовало «пополнению казны», а проще говоря, личному обогащению.

Мелкое воровство, впрочем, не было уделом одной лишь бедноты; знатные и богатые римляне также отнюдь не упускали случая прибрать к рукам всё, что плохо лежит. Потомственный преторианец Тит Виний, прежде чем дослужиться до звания командира легиона, успел запятнать свое имя «проступком, достойным раба», по презрительной характеристике Тацита, а именно кражей золотого кубка с пира у императора Клавдия. В ответ Клавдий преподал Винию образцово-показательный урок и на следующий день приказал слугам подать ему — единственному из гостей — глиняный кубок (Тацит, История, I.48).

Значительная доля краж, похоже, совершалась людьми, хорошо известными жертвам: например, соседями и даже ближайшими родственниками. Ограбленные нередко оказывались поблизости от места событий и пытались противостоять ворам или, узнав или заподозрив, кто именно похитил их имущество, предпринимали попытки защитить его, и зачастую это приводило к кровавым развязкам.

Примеры подобного рода хищений имущества у ближних встречаются повсеместно и во множестве. В папирусе 144 года н. э. описано, как у женщины в ее отсутствие украли из дома драгоценности, и она указывает на конкретного соседа как на единственного подозреваемого (P. Oxy. 10.1272). Живший в I веке н. э. астролог Дорофей Сидонский дает детальные словесные портреты воров из числа «домочадцев или частых гостей» (Dorotheas Sidonius, Carmen Astrologicum, V.XXXV.76–78). Затем он, ссылаясь на звездные карты, даже разъясняет, что взломщик «может использовать знание дома изнутри для незаметного снятия слепков с дверных ключей», и всё это бесчинство творится им, невзирая на «дружбу с обитателями дома и их доверие к нему» (V.XXXV.137).

Имущество могло пропадать из дома и вследствие распада брака. Один брошенный муж жалуется, что «жена разочаровалась в браке с ним» и ушла, забрав не только ребенка, но и немало личных вещей истца, включая мантию, подушку, массу мелких предметов одежды заодно с комодом, в котором они хранились, две туники, всяческую кухонную утварь и иной сельхозинвентарь. Далее покинутый отец жалуется, что, хотя он исправно посылает своей бывшей средства на пропитание ребенка, та отказывается возвращать его вещи. А тут еще ему рассказали, что жена не просто ушла, а сбежала к некоему Нилу, за которого вышла замуж и которому досталось всё украденное добро. Засим его терпение лопнуло, и он подает настоящий иск (P. Heid. 13). Однако большинство краж, особенно в крупных городах, в отличие от вышеописанного случая ничего личного под собой не имели. О самом Риме и говорить нечего: огромный город открывал перед среднестатистическим злоумышленником несоизмеримо больше возможностей, чем какая-нибудь захудалая египетская деревушка, и покушаться на имущество ближайших соседей римским ворам было без надобности.

Древнеримское право в части классификации посягательств на чужую собственность сильно отличалось от современного. В частности, римляне не проводили границ между различными видами краж (воровство, хищение, кража со взломом и т. п.), описывая любое присвоение чужого имущества термином, который первоначально означал ночное проникновение в чужое жилище. Однако ночная кража из дома каралась строже дневной. Главное же различие римляне проводили между «явной» и «неявной» кражей. К случаям «явной кражи» (furtum manifestum) относились эпизоды, когда вор бывал пойман с поличным. Вот только и понятие «с поличным» трактовалось неоднозначно, и степень близости места поимки от места совершения кражи, позволяющая квалифицировать ее как «явную», служила предметом нескончаемых дискуссий между юристами. В целом, поймав вора с краденым горшком прямо на выходе из дома, можно было рассчитывать на то, что ему вменят в вину явную кражу; если же вы настигли его уже поодаль, то вам еще приходилось доказывать, что горшок действительно ваш. В этом смысле трактовка понятия «быть застигнутым на месте преступления» у римлян ничем не отличалась от современной. Однозначное «да», если я поймал вора за руку с вытащенным из моего кармана кошельком; есть шанс, если я застал его расплачивающимся за кофе деньгами из своего кошелька; и однозначное «нет», если вор успел вернуться домой и спрятать деньги, скинув кошелек. Еще сложнее было доказать, что подозреваемый «пойман с поличным», поскольку в данном случае в определении присутствует еще и фактор времени. В наши дни не важно, схвачен вор за руку или пойман через неделю и за тысячу миль от места совершения кражи, — приговор ему будет вынесен одинаковый при условии наличия у обвинения «неопровержимых» или «не вызывающих обоснованных сомнений» доказательств. В Древнем Риме, однако, за явную кражу полагалось более суровое наказание, чем за неявную, хотя и доказанную, — по той простой причине, что после того, как субъект скрылся из виду, снижалась вероятность безошибочного вменения кражи в вину задержанному, а римляне не считали возможным строго наказывать человека, который мог оказаться невиновным.

Римскими законами была также предусмотрена довольно странная процедура розыска краденого. Она напоминала некий ритуальный обряд и называлась «обыск в полотняной повязке с чашей в руках». Обворованного запускали во владения подозреваемого в одной набедренной повязке и с руками, занятыми удержанием чаши, чтобы потерпевший не имел возможности прикасаться там ни к каким предметам, которые могут понадобиться в качестве вещественных доказательств, и тем более подкинуть обвиняемому улики. Также этот ритуал мог символизировать и подношение богам — хранителям домашнего очага (пенатам и ларам), чтобы те помогли раскрыть, где спрятаны краденые вещи. Теоретически жертве полагалось усмотреть в хозяйстве предполагаемого вора свою пропавшую собственность и тем самым доказать обоснованность подозрений. На практике же подобная процедура помогала обнаружить из краденого разве что крупные узнаваемые предметы, скот или рабов, но никак не монеты или мелкие ценности, которые проще спрятать и практически невозможно идентифицировать. Вероятность вернуть пропажу такими методами была крайне невысокой. Об этом косвенно свидетельствуют и предлагаемые в «Оракулах Астрампсиха» варианты ответа на вопрос «найду ли я утерянное?». Семь из десяти ответов надежды на возвращение пропажи не оставляют, а из трех утвердительных ответов один предрекает благополучную находку лишь в отдаленном будущем. Такое распределение вероятностей, надо полагать, соответствовало жизненному опыту составителей древних оракулов. Ни к чему было понапрасну обнадеживать суеверных современников, поскольку возвращение похищенного считалось редкой удачей. Потерпевшие могли надеяться, как пишет Дорофей Сидонский, на то, что добро похитил кто-то из домочадцев, близких знакомых или рабов; вероятность этого была высока. В таких случаях выявить и уличить вора и вернуть краденое оказывалось значительно проще.

Некоторые виды воровства, однако, считались более серьезным преступлением, чем все прочие, а в имперский период даже стали караться наравне с тяжкими преступлениями. Грабителей, например, могли приговорить к каторжным работам, в том числе пожизненным. Но и тут действовала характерная для римской юстиции избирательность правоприменения: приговор корректировался сообразно социальному положению обвиняемого. Грабителей из числа «почтенных» граждан вместо драконовского наказания каторгой, положенной плебеям, приговаривали, опять же, к пожизненному или временному исключению из сословия или изгнанию (Дигесты, XLVII.XVIII.1.1). Может показаться странным, что кто-то из римской элиты не брезговал заниматься уголовщиной, однако это имело место. Вот прецедент: один римский всадник, совершивший кражу денег со взломом, сделав отверстие в стене, был приговорен к изгнанию из провинции Африка и из Италии сроком на пять лет (Дигесты, XLVII.XVIII.1.2).

Итак, ночная кража со взломом считалась в римском праве более тяжким преступлением, чем дневная. Другим отягчающим обстоятельством, влекущим за собой ужесточение наказания, являлось наличие при воре на месте преступления мешка или сумы, поскольку, надо полагать, это расценивалось как прямое указание на намерение вынести побольше хозяйского добра, а не просто поживиться чем боги пошлют. Отдельной статьей проходила кража скота, которая наказывалась с особой строгостью в тех случаях, когда скотокрадов уличали в целой серии преступных эпизодов. Кража крупного рогатого скота и конокрадство считались более тяжкими преступлениями, чем угон свиней, овец или коз. Судя по всему, скотокрадство являло собой реальную повсеместную проблему на горных и равнинных пастбищах империи: преступники организовывали шайки и легко справлялись с пастухами-одиночками. Болезненное отношение к скотокрадству можно объяснить еще и тем, что большинство римских юристов были людьми состоятельными, владели обширными землями и тучными стадами, а значит, и сами регулярно несли досадные убытки из-за набегов скотокрадов. Запрещалось даже размахивать красной тканью, так как это пугало скот и животные пускались в бегство (Дигесты, XLVII.II.50.4).

Пособники, подстрекатели и укрыватели по закону также считались соучастниками кражи. Считалось, что даже человек, который сознательно дает в ссуду железные орудия для взлома двери или шкафа либо лестницу, тоже должен отвечать за соучастие в краже (Дигесты, XLVII.II.55.4). Также наравне с разбойниками или ворами карались их укрыватели, те, «кто мог бы задержать разбойников, но отпустил их, приняв деньги или часть награбленного» (Дигесты, XLVII.XLVI.1). Некоторое снисхождение допускалась лишь в отношении укрывателей из числа кровных родственников преступника: это принималось во внимание как неизбежное зло.

Закон также пытался пресечь мародерство, предписывая взыскивать с тех, кто мог украсть что-то в результате кораблекрушения (Дигесты, XLVII.IX.1). Вот только простые люди в подобной поживе ничего безнравственного и предосудительного не усматривали или, как минимум, относились к мародерам с молчаливым пониманием. Император Адриан постановил, что за сохранность имущества с потерпевших крушение или вынужденно приставших к берегу кораблей отвечают приморские землевладельцы. Однако вполне очевидно, что это была скорее полумера, поскольку и на борту попавшего в беду судна всегда найдутся любители прибрать к рукам что-нибудь из перевозимых ценностей или товаров. А если так, то не послужило ли узаконенное Адрианом правило лишь усугублению риска, что корабль будет попросту разграблен экипажем и намеренно брошен у берега? Тем более что расхитителям имущества невозможно было инкриминировать что-то кроме мародерства, поскольку вынос вещей с выброшенного на берег корабля приравнивался к выносу вещей с пепелища или из руин дома. Неудивительно, что некоторые законотворцы, будучи по совместительству судовладельцами или купцами, доставлявшими товары по морю, настаивали на ужесточении наказаний. Но судовые команды и прибрежные жители во все времена почитали кораблекрушение за удачную возможность легко и безнаказанно поживиться на чужом несчастье. В конечном счете морская торговля всегда считалась предприятием крайне рискованным, и тем, кто инвестировал в эту сферу, приходилось закладывать в маркетинговый план неизбежные убытки — оборотную сторону богатого куша, который они должны сорвать в результате каждого благополучно завершившегося рейса. Кстати, на побережьях Римской империи зафиксированы и случаи кораблекрушений в результате действий на грани пиратства, когда неизвестные (предположительно, жители рыбацких деревень) зажигали на берегу ложные сигнальные огни и заманивали суда на рифы.

ПРЕДОТВРАЩЕНИЕ ПРЕСТУПЛЕНИЙ

Гражданам предлагалось самостоятельно заботиться о личной безопасности и сохранности своего имущества. В целях самозащиты проживающие по соседству семьи самоорганизовывались в своеобразные сетевые ячейки, чтобы совместными усилиями приглядывать за имуществом друг друга. Но подобного мягкого надзора было недостаточно. Древнеримский писатель-энциклопедист Плиний Старший, погибший по причине своей смелости (он отважился подплыть на корабле слишком близко к Везувию, чтобы получше рассмотреть все детали его извержения), сетует: простые римляне, украшавшие свои окна цветами, вынуждены были пожертвовать этой красотой из-за того, что воры крали даже эти растения (Естественная история, XIX.59).

Типичные случаи, которые описывает астролог Дорофей, оставляют впечатление, будто в античную эпоху попасть в чей-то дом было чрезвычайно легким делом. Римляне пользовались всевозможными запирающими устройствами, и в результате археологических раскопок регулярно обнаруживаются всяческие засовы, замки и щеколды. Правда, многие из них изготовлены из дерева, а значит, они не могли служить серьезным препятствием на пути напористого взломщика. Вот почему астролог честно предупреждает своих клиентов: запираться от воров бесполезно, ведь любой замок довольно легко взломать. К тому же мы видели, что жилые дома той поры трудно назвать твердынями. Дошедшие до наших дней величественные развалины древнеримских вилл не должны вводить нас в заблуждение: большинство римлян жили в убогих домишках, построенных из материалов крайне низкого качества. Дорофей так и пишет, что грабители без труда проникнут в любой дом и не взламывая замки: например, через подкоп или пролом в стене (Carmen Astrologicum, V.XXXV.137).

На ключ запирались не только входные двери, но и шкафы, сундуки, комоды, буфеты, кладовки и т. п. Так называемые «кольцевые ключи» среди археологических находок свидетельствуют, что роль ключницы, вероятно, отводилась матери семейства, согласно ее статусу хозяйки дома[19]. Дошедшие до наших дней немногочисленные амбарные навесные замки древнеримской эпохи включают и экземпляры с весьма сложными пружинными механизмами, однако сложно судить о том, насколько они были распространены. Можно лишь предполагать, что из-за сложности изготовления такие замки весьма дорого стоили; следовательно, далеко не всем они были по карману, да и тратить деньги на их покупку имело смысл лишь состоятельным владельцам богатых закромов. С другой стороны, железные замки за долгие века могли быть просто съедены ржавчиной и не дойти до наших дней в количестве, отражающем их реальную распространенность. В любом случае небольшие сундучные замки простейшей конструкции попадаются археологам значительно чаще: вероятно, можно говорить о том, что материальные семейные ценности хранили под замком в домашних шкафах и сундуках.

Богатейшим членам общества приходилось предпринимать дополнительные меры по защите своего имущества от посягательства грабителей. Владельцы вилл выставляли стражу из рабов: днем они выполняли функции привратников и отваживали непрошеных гостей, а по ночам следили, чтобы никто не проник во двор поверх ограды или взломав запертые ворота. Также широко использовались сторожевые псы: их можно увидеть на некоторых мозаиках — иногда вместе с предупреждением cave canem («осторожно, собака»), адресованным, надо полагать, незваным гостям. Возможно, игривого вида собачки, изображавшиеся, как правило, на таких мозаичных табличках, были призваны не столько отпугивать прохожих, и без того имевших представление о свирепости цепных псов, сколько развлекать гостей. В любом случае ценные вещи хранились в запертых сундуках, а сами сундуки, вероятно, в надежных кладовых с прочными стенами, расположенных в центральной части жилого дома, куда не удалось бы проникнуть напрямую с улицы, проломив наружную стену. Например, в Доме Менандра[20] в Помпеях такое помещение находилось в подвале под термами: здесь и нашли ларь, содержавший более ста серебряных украшений тончайшей работы. Владелец имения Квинт Поппей явно был богатейшим человеком, и доступ в эту кладовую мог получить только владелец ключа. Стены ее защищала от подкопа толстая каменная кладка, да и расположение подземелья в центральной части участка делало задачу грабителей трудновыполнимой.

Большей части римлян, конечно, организация подобного бункера была не по средствам, но они могли воспользоваться опцией сдачи ценностей на хранение в храм. В Помпеях храм с подземным склепом, который, судя по всему, служил таким «муниципальным сейфовым хранилищем», расположен к северу от форума. В Риме соответствующее хранилище размещалось под храмом Сатурна (что не спасло сданные туда ценности от экспроприации Юлием Цезарем). Этот храм имел толстые стены, рабы дежурили здесь круглосуточно, да и вообще здание находилось под защитой богов. Любой святотатец, отважившийся посягнуть на тайное проникновение в храм со злыми намерениями, рисковал быть сраженным наповал возмездием свыше. Но желающие испытать судьбу и терпение богов, похоже, всё равно находились. Кроме того, храмы были уязвимы перед пожарами наравне со всеми остальными городскими постройками. К примеру, в 238 году сгорел Храм Мира, сообщает историк Геродиан; за одну ночь многие богачи превратились в бедняков (История императорской власти после Марка, I.14.2–3). Вероятно, историк несколько преувеличивает степень разорения богачей, поскольку в реальности наверняка часть сбережений они держали в частных хранилищах или в форме ликвидной собственности. Едва ли в Древнем Риме богатые люди не понимали целесообразности распределения капитала по множественным активам и хранили всё свое состояние в одном-единственном месте.

За отсутствием кредитно-банковской системы всё богатство существовало лишь в форме материальных ценностей, будь то земельная собственность, недвижимое и движимое имущество, драгоценные металлы или монеты. Всё, что можно было физически унести или отобрать, при отсутствии должной защиты рано или поздно у владельца изымалось. Именно это делало путешествия крайне рискованным занятием. Имеется упоминание об эллинском обычае носить монеты во рту для пущей сохранности, и отнюдь не исключено, что такая привычка сохранялась и у римлян. Один из законов предусматривал сдачу ценных вещей на ответственное хранение морякам, хозяевам гостиниц и постоялых дворов. Закон, возможно, создавался, чтобы свести к минимуму число материальных ценностей, которые путешественники имеют при себе и которых рискуют лишиться. Ну и, конечно же, для защиты от нечистоплотных хозяев кораблей, гостиниц и стойл, отказывавшихся возвращать законным владельцам оставленные на хранение вещи, а иногда даже вступавших в сговор с ворами и исполнявших роль наводчиков на путешественников-толстосумов (Дигесты, IV.IX.1.1).

Государство считало своим долгом заниматься предотвращением преступлений. Один из законов гласил: «Хорошему и достойному президу [наместнику] надлежит заботиться о том, чтобы провинция, которой он управляет, была мирной и спокойной». Ему следует очистить провинцию от злонамеренных лиц, таких как святотатцы, грабители, похитители и воры (Дигесты, I.XVIII.13, преамбула). В другой части составленного при Юстиниане I свода римского гражданского права наместнику также вменяется в обязанность «предотвращать несправедливость и не допускать причинения вреда людям честным и миролюбивым» (Новеллы Юстиниана, XXIX.5). Благие намерения — и весьма ограниченные (со стороны государства) средства для их претворения в жизнь. Полицейских формирований в современном понимании в Римской империи не существовало вовсе, а численность ночной стражи (vigiles), следившей за порядком на римских улицах, варьировалась в пределах от трех с половиной до семи тысяч человек: вполне достаточно для исполнения первичной функции пожарной охраны, но никак не для борьбы с преступностью.

В разделе, озаглавленном «Об обязанностях префекта ночной стражи», круг обязанностей vigiles сформулирован лишь в самых общих чертах (Дигесты, I.XV). Префекту ночной стражи поручалось производить расследования о поджигателях, взломщиках, грабителях и т. д., а также выявлять и наказывать палками всех, кто небрежно обращался с огнем, «поскольку большая часть пожаров происходит по вине жителей». Из этой же инструкции явствует, что кражи со взломом чаще всего происходили в многоэтажных многоквартирных домах — инсулах, где ютилось большинство населения, а также на складах, где люди хранили ценное имущество, а отнюдь не на богатых виллах. Эти «острова» (в переводе с латыни insula означает «остров») могли насчитывать шесть и более этажей, и качество квартир здесь было тем хуже, чем выше они располагались. На верхних этажах таких доходных домов широко использовались хлипкие деревянные перегородки, легко поддающиеся взлому, в том числе и соседями отлучившихся жильцов. Там же в «Дигестах» описывается и практика наказания сторожей, не усмотревших за имуществом жильцов и допустивших кражу. Нетрудно вообразить соблазн раба или бедняка поживиться имуществом, которое ему поручено сторожить, но это будет и простейшим способом списать любую пропажу на крайнего. Наконец, «Дигесты» предписывали главе vigiles глаз не спускать с воров, крадущих одежду посетителей из предбанников огромных римских терм. Угроза оказаться обобранным догола, пока расслабляешься в парной, была вполне реальной. Те, у кого не имелось раба, чтобы приставить его к одежде, часто вынужденно платили за надзор охранникам раздевалок, а эти последние явно не зарабатывали в Риме больше прочих. Отсюда, вероятно, и неодолимый соблазн что-нибудь похитить.

ЧТО МОГЛА СДЕЛАТЬ ЖЕРТВА ОГРАБЛЕНИЯ?

Что могли поделать обворованные? А как правило — ничего. Точь-в-точь как сегодня: даже если полиция всерьез возьмется за расследование, вернуть украденное мы особо не надеемся. В античные времена, правда, если жертва точно знала, кто именно похитил его или ее вещи, можно было попробовать разобраться с вором лично либо с помощью друзей или родственников: вернуть украденное и проучить преступника. Но идти на открытый конфликт с криминальными элементами во все времена было небезопасно для здоровья. Менее конфронтационный вариант состоял в том, чтобы договориться с вором по-тихому: пусть вернет вещи в обмен на обещание замять дело. В датированном 144 годом египетском папирусе как раз описан такой случай: женщина, заподозрив соседа в краже драгоценностей, пропавших из дома в ее отсутствие, просит попросту вернуть украденное.

Альтернативный вариант на случай, когда личность преступника потерпевшему была неизвестна, состоял в объявлении вознаграждения. В Помпеях на одной из уличных стен как раз сохранилась надпись с объявлением, подтверждающим, что подобный подход был не чужд людям, пострадавшим от мелких краж: «Из моей лавки пропал медный котелок. Вернувшему выплачу 65 сестерциев. Еще двадцать дам за информацию о личности вора после его поимки» (CIL 4.64). Не исключено, что при всем лаконизме объявления пропажу нашли, а вора идентифицировали. Впрочем, это объявление очень похоже на саморекламу: лавочник будто бахвалится — дескать, дела у него идут настолько хорошо, что хватает денег и на дорогую медную утварь, и на щедрые вознаграждения за ее возврат.

Конечно, потерпевший всегда мог обратиться за помощью к правоохранителям. Однако в Риме лицам, понесшим убытки вследствие кражи, предлагалось идти отнюдь не в полицию, а в суд — и подавать гражданский иск против обидчика. Без денег и связей заставить судебную машину заработать было невозможно, да и сбором доказательств после принятия иска к рассмотрению приходилось заниматься самим истцам. Так, один из персонажей романа Апулея «Метаморфозы» (более известного под поздним названием «Золотой осел»), заявляя, что «и бедняки от наглости богачей находят обыкновенно защиту в справедливых законах» (IX.36)[21], выдает, увы, желаемое за действительное.

Другой вариант — обратиться с прошением к префекту города или к наместнику в провинции (проконсулу, пропретору или прокуратору). Сохранилось множество примеров и самих обращений подобного рода, и письменных ответов на них (так называемых рескриптов) за подписями имперских чиновников. Но сам факт подачи жалобы отнюдь не служил гарантией ее рассмотрения, не говоря уже об удовлетворении. Один египетский проконсул как-то раз за два дня пребывания проездом в провинциальном городке получил 1804 ходатайства от местных жителей (P. Yale, 1.61). Но была ли у него физическая возможность разобраться с такой массой жалоб? Предположим, что у него имелись помощники, но и тогда им пришлось бы рассматривать прошения выборочно, руководствуясь различными критериями их значимости, например: достаточно ли влиятельный человек обращается (впрочем, по-настоящему влиятельные люди решали свои проблемы иначе, нежели посредством ходатайств)? Не чревато ли дело громким резонансом и серьезными осложнениями в масштабах провинции? Идет ли речь о важном прецеденте?

Но и жалобы правителю требовали подкрепления доказательствами, собирать которые должны были сами потерпевшие. В рассмотренном ранее деле о краже овец через подкоп под стеной потерпевший, прежде чем подавать жалобу, самостоятельно обыскал всю округу, обнаружил свой скот спрятанным в храме, заверил акт об обнаружении пропажи у местного чиновника и лишь после этого подал ходатайство. В другом случае, зафиксированном в Египте в 190 году, податель жалобы описывает, как воры «вломились с улицы через замурованное окно, вероятно проломив кирпичную кладку тараном». Обследовав место преступления, потерпевший обнаружил пропажу из амбара мешков с ячменным зерном, а на подоконнике — следы от веревки, которой обвязывали эти мешки, чтобы выволочь наружу (P. Oxy. 1.69).

Процитированное выше заявление звучит вполне правдоподобно в отличие от некоторых других. Некий Гермон жалуется, что из его пруда «похитили рыбы на целый талант» (P. Oxy. 19.2234). Один талант равнялся шести тысячам драхм, на которые по тем временам можно было купить от двух тысяч самых крупных и ценных рыбин до 180 тысяч мелких рыбешек. Человек, впрочем, откровенно мутил воду. Зачем было так нагло лгать? В надежде, что дело со столь преувеличенным размером ущерба скорее привлечет внимание? Или в расчете на будущий торг с обвиняемым в ходе будущего досудебного урегулирования претензии? Направление ходатайства как таковое могло использоваться потерпевшим для оказания давления на обвиняемого, служить знаком его твердого намерения добиться возмещения ущерба, даже если жалобщик особенно не верил в то, что дело рассмотрят по существу. Отослав заявление, можно было поставить об этом в известность вора — лично или через соседей — и с угрозами потребовать вернуть украденное. В свою очередь вор, конечно, мог рискнуть в расчете на то, что наместнику будет недосуг рассматривать чью-то кляузу. Да и едва ли вор ошибся бы в таком прогнозе.

Для рядового египтянина, отметим, обращение к римскому наместнику было делом отнюдь не простым. Прежде всего, письменное заявление полагалось составлять на греческом языке, являвшимся в Египте официальным со времен завоевания страны Александром Македонским. Для большинства простых людей это подразумевало обращение к писарю-переводчику, услуги которого, надо полагать, стоили недешево. Отсюда же, кстати, и то и дело встречающиеся в формулировках жалоб логические нестыковки и словесные клише. Мы слышим не истинную речь египетских селян, а ее пересказ на другом языке в исполнении писцов. Неясно даже, к какому именно праву апеллируют податели жалоб: то ли к имперскому римскому, понимаемому как собрание конституций, эдиктов и рескриптов; то ли к греческому, основанному на местных законах, многие из которых принимались лишь для урегулирования особых случаев, таких как статус евреев в Александрии; то ли к традиционному естественному праву, основанному на местных египетских обычаях… На практике, надо полагать, действовали и могли применяться все три вышеназванных источника права, а выбор наиболее убедительного правового основания оставался за наместником. Рассмотрение дел могло осуществляться чудовищно долго. Одна тяжба (P. Oxy. 2.237) тянулась тридцать четыре года — с 90 по 124 год, — и никто из лиц, являвшихся сторонами дела, так и не дожил до его окончания. Даже если просителю удавалось благополучно заручиться решением наместника (или чиновника рангом ниже) в свою пользу, прямого действия оно не имело. Полученный рескрипт носил характер всего лишь экспертно-правового заключения, и просителю затем еще нужно было обратиться в местный суд с исковым заявлением, подкрепив его рескриптом в качестве веского обоснования, а это тоже стоило денег и не давало гарантии принятия судом исполнительного решения в пользу истца. Рескрипт не имел обязывающей силы и не предусматривал санкций за невыполнение ответчиком прописанного в документе решения.

ВОРОВСТВО В РИМСКОЙ ИМПЕРИИ: КРИМИНОЛОГИЧЕСКАЯ СТАТИСТИКА

Невзирая на все недостатки, система петиционных жалоб позволяет нам составить на примере Египта некое представление о степени проникновения закона в обыденную провинциальную жизнь. Мы видим, что процедура урегулирования споров на местах была достаточна хорошо проработана — и у потерпевшей стороны имелся весьма широкий выбор разных вариантов решения проблемы. Можно было просто смириться с потерей имущества или же попытаться его вернуть, а уж какими именно средствами — уговорами или угрозами, подачей прошений или судебных исков, — зависело от обстоятельств. Самое главное, что каждый собственник жил «под сенью права», то есть всегда памятовал о наличии у него законных оснований и возможностей для взыскания украденного имущества с похитителей. Но вот что особенно интересно в этих прошениях: они позволяют нам составить базовые представления о криминальной статистике той эпохи.

Из 182 петиций, найденных археологами на месте египетского города Оксиринх эпохи римского владычества, семьдесят четыре (41%) содержат жалобы на разного рода уголовно наказуемые (в современном представлении) деяния, включая оскорбление действием, мошенничество, вымогательство и хищение имущества, а еще тридцать три (18%) касаются семейных споров, преимущественно из-за раздела наследства. Архив папирусов из раскопок на месте города Тебтунис содержит полную подборку документов, рассмотренных чиновниками за шестнадцать месяцев подряд в 45–46 годах (то есть в эпоху правления Клавдия). Из 1048 записей, однако, лишь семьдесят (6,7%) приходится на жалобы населения. Отсюда видно, что при достаточно большом объеме юридического делопроизводства на местах рассмотрение ходатайств отнимало у чиновников весьма скромную часть рабочего времени. Петиции поступали от представителей различных слоев общества, а значит, обращение за помощью к властям и в те времена отнюдь не являлось прерогативой одних лишь состоятельных людей. Некоторые прошения и вовсе похожи на крик отчаяния людей, попавших в безвыходную ситуацию. Из 134 петиций с претензиями имущественного характера, обнаруженных в Оксиринхе, тридцать девять (29%) исходят от женщин. Женщины часто владели собственностью, отписанной мужем или полученной в наследство от родителей, и нередко оказывались в роли беззащитных жертв чьей-либо беспринципности. «Я немощная вдова», — пытается разжалобить чиновников одна из обобранных. Но даже и при вынесении решения в их пользу никаких механизмов, обеспечивающих исполнение чиновничьих рескриптов, женщинам (как и мужчинам) не предлагалось. В другом папирусе конца III века находим историю тяжбы племянницы с дядей, присвоившим всё имущество ее отца (своего брата) после того, как тот скончался, не оставив завещания. «Я несколько раз на него в суд подавала, — жалуется обездоленная, — но он всё так же надо мною только издевается» (P. Oxy. 17.2133).

В жалобах по поводу краж поразительно, насколько часто потерпевшим доподлинно известно, кто именно их обворовал. Лишь в тридцати четырех из девяноста шести дошедших до нас египетских жалоб римской и ранневизантийской эпохи речь идет о неустановленных злоумышленниках. По большей же части в воровстве обвиняют знакомых или даже родственников. Тем не менее у нас нет оснований заключать, что большинство краж в римской провинции Египет совершалось родными и близкими потерпевших. Вполне возможно, что жертвы неизвестных им лиц просто не видели смысла обращаться за помощью к властям. Если даже нет подозрения, кто тебя обокрал, то чиновники и подавно разбираться не будут.

Наконец, показательно, что из пятидесяти девяти дошедших до нас эдиктов префектов римского Египта двадцать найдены в Оксиринхе. Это означает, что экспертно-правовые заключения высшего в провинции должностного лица широко распространялись по периферийным городам и, вероятно, вывешивались для всеобщего ознакомления. Впрочем, слово «всеобщее» в данном контексте лучше взять в кавычки, если учесть, что уровень грамотности местного населения нам неизвестен. Да и к тому же публиковались эти эдикты на греческом языке, так что и многие образованные египтяне вполне могли их не понимать.

К интерпретации приводимых здесь цифр следует подходить с предельной осторожностью. Порядок рассмотрения, содержание и авторство обращений к исполнявшим судебные функции властям отражают лишь характер проблем, с которыми сталкивалось население, но никак не частоту их возникновения и не социальный профиль преступных элементов. Невозможно также и экстраполировать эти дошедшие до нас увлекательные провинциальные дела на всю империю в целом. Ведь Египет был страной, уникальной во всех отношениях. Так можно ли сделать хотя бы некие гипотетические выводы относительно степени распространенности воровства на всей территории Римской империи? Начнем с того, что римских историков (Тацита, Светония и прочих), как мы позже увидим, интересовали прежде всего преступления в верхах, с политической подоплекой, а не банальные уголовные хроники. В результате смещения фокуса внимания летописцев в сторону сенсационных разоблачений у читателя создается ложное впечатление, будто и обычных людей там изо дня в день преследовали коварные интриганы и подлые заговорщики. В реальности же здесь, как и везде, простой народ обычно рисковал стать жертвой прежде всего будничных преступлений — краж, ограблений, мошенничества, незаконного присвоения доли в наследстве и т. п. Богачи, вероятно, рисковали понести имущественный ущерб в результате подобных правонарушений в значительно меньшей степени, поскольку всё-таки имели охрану.

Есть серьезные основания подозревать, что в городах уровень преступности был выше, чем в сельской местности. Разросшийся до мегаполиса-миллионника Рим сделался самым лакомым куском для преступников всех мастей, так как здесь перед ними открывалась масса самых разнообразных возможностей. Не только в дни состязаний на колесницах, когда улицы города пустели (ипподром Circus Maximus[22] вмещал 250 тысяч ревущих болельщиков), но и в любой другой день, когда десятки тысяч горожан оставляли свою одежду, по сути, без присмотра в раздевалках римских бань, город сулил ворам богатую поживу. Большая часть преступлений происходит отнюдь не спонтанно, а требует от злоумышленников хотя бы первичного планирования. В Риме же любые затраты умственных и физических сил на подготовку преступления гарантированно окупались сторицей.

ПРИЧИНЫ ПРЕСТУПНОСТИ

Что толкало древних римлян на преступления? С возникновением во второй половине XIX века криминологии, этой многообещающей науки, появилась надежда на скорое раскрытие истинных причин преступных наклонностей человека и, в конечном счете, их полное и окончательное искоренение. Увы, подобного рода мечтательный оптимизм угас весьма скоро, и сегодня мы склонны считать, что преступность обусловливается сложнейшим комплексом факторов, самые причудливые сочетания которых могут побудить человека к совершению преступных деяний.

У римлян были собственные объяснения причин, побуждающих людей творить дурные вещи. Городская среда, по мнению многих античных авторов, сама по себе оказывала пагубное влияние на человеческий нрав. Несть числа искушениям и соблазнам в городе, изобилующем термами и тавернами, и как пройти мимо них горожанам, изнывающим от скуки и безделья вследствие хронической безработицы? У многих писателей тех времен встречаем мы это замечательное объяснение корней преступности, и ведь какое-то зерно истины в их наблюдениях, бесспорно, имеется. Поденщина как основной принцип найма плюс низкий спрос на рабочую силу означали, что множество городской бедноты день за днем бесцельно слоняется по улицам и мается от безделья, сбиваясь там и сям в группы и заводя праздные разговоры. Любимым же времяпрепровождением римского плебса, если верить жившему в IV веке историку Аммиану Марцеллину, было резаться в кости и обсуждать прошедшие и предстоящие состязания на колесницах. Нетрудно представить, что в такой обстановке многие молодые люди запросто втягивались в воровские дела, особенно проигравшись и не имея перспектив в ближайшее время хоть что-то заработать законными путями. Рим был и перенаселен, и наводнен пришлыми людьми, а местные сообщества, вероятно, не отличались такой сплоченностью, какую можно наблюдать в сельской местности с традиционным укладом жизни. Это обстоятельство вносило немалую лепту в разгул уличной преступности. Здесь, правда, следует сделать поправку на то, что сами авторы, на которых мы ссылаемся, принадлежали к высшему слою римского общества. Сквозь описания нравов и повадок простолюдинов то и дело явственно проступает всемерное брезгливое презрение элиты к ленивому плебсу, милостью государства имеющему возможность жить подачками и пробавляться азартными играми. Кроме того, не будем забывать, что литературная деятельность являлась для представителей элиты не профессией, а хобби, преследующим цель скорее отточить риторические навыки, нежели искать истину. Наконец, Аммиан Марцеллин и ему подобные писатели по самой своей природе привыкли взирать на мир глазами богатых и власть имущих патрициев, а потому естественным образом усматривали объяснение большинству преступлений в порочности и безнравственности безродной и невежественной бедноты.

Не менее пессимистично взирали на простонародье и астрологи. Дорофей Сидонский рисует детальный словесный портрет типичного вора: «густыми волосами поросли руки его», «толстощекий, узколобый» (Carmen Astrologicum, V.XXXV.103, 136). Понятно, конечно, что этот стереотипный образ злодея возрос на почве всеобщей веры в то, что и облик и поведение людей предопределены расположением звезд на небе, проистекающей, вероятно, от какого-то издревле присущего людям гена детерминизма. Не менее фаталистически смотрит на вещи и древнегреческий историк Фукидид (V век до н. э.): «По своей натуре все люди склонны совершать недозволенные проступки как в частной, так и в общественной жизни, и никакой закон не удержит их от этого». Государства перепробовали всевозможные карательные меры, пишет историк, даже смертную казнь. Однако и от этой меры преступления не уменьшились (История, III.45)[23].

Пусть так, но, с другой стороны, были ведь и особо опасные серийные преступники, успевавшие совершить на порядок больше злодеяний, чем все прочие; были и такие, кто по юношеской горячности, считавшейся явлением естественным и в чем-то даже простительным, успевал в молодые годы отметиться разбоями и насилием, а с возрастом остепенялся и как бы сам собой исправлялся.

Что касается воровства, то оно практически всегда проистекало от бедности. В «Золотом осле» один из разбойников так прямо, без обиняков, и объясняет жертве: «нищета принуждает нас к такому занятию» (IV.23). Издревле подмечено, что бедность и нужда пробуждают в людях беззастенчивую и безрассудную удаль, предположительно по той простой причине, что сама безвыходность сложившейся жизненной ситуации толкает их на отчаянные преступления, а любой риск кажется оправданным посулом наживы. Элементарное чувство голода также признавалось возможным мотивом. Теоретик сельского хозяйства Колумелла (I век) описывает всяческие способы воровства, практикуемые вечно голодными рабами, которые сеяли зерна гораздо меньше, чем в том отчитывались, а на самом деле крали (О сельском хозяйстве, I.7.1–3). И Сенека сетует, что состоятельным людям приходится «присматривать за алчнейшей бандой» рабов и дворни («О безмятежности духа», VIII.8)[24].

Итак, мелкими кражами рабы пополняли свой скудный рацион, а делами покрупнее зарабатывали деньги, из которых могли что-то откладывать еще и на будущий выкуп себя из рабства. Мы видели, что разграбление потерпевших крушение кораблей служило хорошим подспорьем для обитателей прибрежных поселений, хоть и преследовалось по закону, не признававшему в качестве оправдания хронический голод среди простонародья. В отдельную категорию закон выделял различные виды домашних краж: рабы воруют у господ; вольноотпущенники — у патронов; наемные работники — у своих нанимателей. При этом мелкие домашние кражи законников не интересовали, а потому в той же статье особо оговаривалось, что подобные случаи не должны быть предметом исков (Дигесты, XLVIII.XIX.11.1). Плохое домашнее воспитание и слабохарактерность отцов, которая удостаивалась особого порицания, — всё это отмечалось среди причин моральной ущербности будущих преступников. Алчность также считалась негативным качеством, хоть и приписывалась только богачам: часто приводились примеры подделывания или переписывания завещаний.

Закон четко разграничивал предумышленные, спонтанные и непреднамеренные действия, такие как пьяная драка, и преднамеренно спланированные, такие как ограбление (Дигесты, XLVIII.XIX.11.2). «Безумные» и «малолетние»[25] освобождались от ответственности (Дигесты, IX.II.5.2). В народе также бытовало объяснение безрассудных преступлений «одержимостью демонами»: считалось, что безумцы себя не контролируют, а действуют по воле злых сверхъестественных сил.

НАКАЗАНИЯ ЗА ВОРОВСТВО

К чему могли приговорить уличенного в воровстве? В раннем римском своде законов, известном под названием «Законы двенадцати таблиц», с ворами предлагалось обходиться по-разному в зависимости от того, застигнуты ли они на месте преступления, от времени суток и от их социального положения. Пойманных с поличным невооруженных воров из числа свободных людей предписывалось подвергать телесному наказанию и выдавать тому, у кого совершена кража (то есть обращать в рабство). Рабов, как вооруженных, так и безоружных, сначала пороли кнутом, а затем сбрасывали с Тарпейской скалы, возвышавшейся над форумом. Потерпевшему дозволялось убивать на месте любого вора, пойманного в ночное время, а вот в дневное время безнаказанно сойти с рук могло лишь убийство вора, оказывающего вооруженное сопротивление, и то лишь при условии, что попытки криками созвать людей на помощь успехом не увенчались. Причем в ранних версиях в явном виде не прописывалось, до кого должна была докричаться жертва — то ли до вора, предлагая ему сложить оружие и сдаться, то ли до соседей (в любом случае возможностей для произвольной трактовки даже убийства под предлогом защиты имущества эта статья оставляет предостаточно). Показательно и то, что дела о краже рассматривались не в судебном, а в административном порядке, и наказание вору назначалось по усмотрению претора.

Ко времени поздней республики и ранней империи воров из числа свободных людей телесным наказаниям подвергать перестали, ограничиваясь взысканием с них по суду компенсации ущерба — как правило, в четырехкратном размере. Плюс к тому осужденные за воровство свободные граждане ограничивались в некоторых правах. В частности, они утрачивали право представать перед судом в качестве свидетелей, а также иммунитет от телесных наказаний в случае совершения последующих преступлений, то есть, по сути, уравнивались в этом отношении с рабами.

Во все времена рабам полагались жестокие наказания за кражу. Рабы практически не имели никаких прав и, как мы уже видели, представая перед судом даже в качестве свидетелей, подвергались пыткам, которые призваны были служить гарантией правдивости данных ими показаний. Ведь в рабах видели, выражаясь словами из одного источника, всего лишь «инвентарь <…> обладающий членораздельной речью» (Баррон, Сельское хозяйство, 1.17)[26]. Осужденных за кражу рабов могли высечь или распять, а беглых — приговорить либо к каторжным работам на рудниках, либо к растерзанию зверями в амфитеатре. Шокирует обыденность телесных наказаний домашней прислуги, о которой свидетельствуют строки высеченного в камне прайс-листа некой муниципальной службы исполнения наказаний, сохранившиеся в городе Путеолы[27] близ Неаполя. Порка кнутом, включая доставку скамьи для привязывания раба, стоила всего четыре сестерция, то есть несколько хлебов (AE 1971, 88). Историк Диодор Сицилийский (I век до н. э.) описывает, как на рудниках надсмотрщики побоями принуждают осужденных продолжать работы в подземных шахтах и днем и ночью, пока труд не доведет их до смерти, которая, впрочем, для них предпочтительнее, нежели жизнь в этих ужасных условиях (Историческая библиотека, V.38.1).

К плебсу иногда проявлялось и снисхождение: воров, промышлявших в банях, отправляли на рудники или на общественные работы. Но приговоры часто приходилось смягчать из-за обилия подозреваемых (Юлий Павел, Сентенции, V.III.5). Тех, кого приговаривали к отправке в Колизей, ждала разная, но практически всегда незавидная участь: могли бросить в неравную схватку с голодным львом, медведем или разъяренным быком (иногда даже с деревянным мечом в руках в качестве потешного оружия, дабы растянуть удовольствие зрителей), а могли и просто привязать к столбу и оставить на растерзание зверям на радость толпе. Ну а самый, вероятно, знаменитый пример распятия за воровство (в широком понимании) был вынесен двум «разбойникам», или «злодеям» (как они названы в одном из Евангелий), казненным вместе с Иисусом Христом.

Жестокость предусмотренных законом наказаний и возможность взыскания кратной компенсации ущерба, несомненно, делали сутяжничество привлекательным для потерпевших. Однако взыскание ущерба по суду было доступно не всем и не всегда, причем на подобные случаи имелось и множество способов отомстить обидчикам в обход закона. Один из методов состоял в том, чтобы ославить виновника посредством гнусных сплетен или граффити. В Помпеях на одной стене прямо так и нацарапано: «Амплиат Педания — вор» (CIL 4.4993). Даже при низком уровне грамотности подобного настенного обвинения достаточно было, чтобы оно быстро стало предметом всеобщего обсуждения. Подобные артефакты подсказывают, что отнюдь не власти, а общественное мнение являлось главным сдерживающим фактором для потенциальных преступников из числа простых местных жителей. До правды доискивались по большей части на местах и собственными силами, и обвинения в безнравственном поведении были мощным оружием в арсенале мер по принуждению ближних к соблюдению неписаных правил поведения. Не исключались и прямые акты возмездия, включая собственноручную физическую расправу с обидчиком или даже коллективное побитие камнями, что называется, «всем миром», вот только все подобные случаи были сопряжены с различными рисками, главным из которых оставался риск самим оказаться привлеченными к ответственности за учиненный самосуд. Одна из главных проблем на пути понимания и оценки нами реальных условий жизни в Римской империи в целом, увы, как раз и заключается в том, что слишком многие выводы мы волей или неволей делаем на основании отрывочных свидетельств и фрагментарных вещественных доказательств, дошедших до нашего времени, таких как вышеописанная настенная надпись из Помпей. Вправе ли мы экстраполировать свои наблюдения на другие части империи, где не сохранилось во всем блеске столь ярких и детальных памяток о том, как именно жили люди перед извержением Везувия? Насколько распространены были подобные надписи на стенах? Они встречались во всех городах? Или же эти каракули — лишь причудливая дань традиции словесного самовыражения?

САМОПОХИЩЕНИЕ

Проще всего оценивать римский опыт борьбы с воровством в сравнении с современной практикой, поскольку и там и здесь можно найти немало общего. Но было у римлян одно преступление, состав которого с особой яркостью высвечивает фундаментальное отличие древнеримского права от современного. Речь идет о самопохищении. Поскольку раб считался предметом собственности, на похищение раба распространялись ровно те же нормы закона, что и на кражу прочего движимого имущества. Рабов могли похищать, к примеру, работорговцы с целью перепродажи ничего не подозревающим новым хозяевам (подробнее о похитителях и похищениях свободных людей и рабов см.: Дигесты, XLVIII.15). По этой логике побег раба от хозяина квалифицировался как хищение собственности (самого себя) у законного владельца.

Побеги рабов случались с удручающей регулярностью. Для борьбы с этой проблемой рабовладельцы практиковали клеймение своих рабов или навешивание на них ярлыков. Текстов показаний рабов с объяснениями причин побега до нас не дошло, но логично предположить, что на попытку к бегству большинство из них толкал целый комплекс причин, включая плохие условия содержания, жестокое обращение и жажду свободы. Иногда на побег толкало и хищение имущества хозяина. Цицерон в одном письме сетует, что его раб по имени Дионисий (которому было поручено следить за дорогостоящей библиотекой), украв много книг, сбежал в Иллирию, римскую провинцию на адриатическом побережье Балканского полуострова (Письма близким, XIII.77).

Здесь интересно следующее. Побег имел смысл для раба, только если мог сойти ему с рук. Следовательно, если некоторые бежали, значит, шансы были неплохие. Действительно, что могли предпринять хозяева? Если хватятся сразу — пустить по следу собак. В противном случае оставалось лишь развесить объявления о розыске. Кстати, текст одного такого объявления сохранился в оксиринхских папирусах: из деревни Хенрес округа Антрибит сбежал раб весьма примечательной наружности и экстравагантного поведения: «со шрамом на лице, ходит вразвалку, будто что-то из себя представляет, и треплется без умолку пронзительным голосом» (P. Oxy. 51.3617). Надо полагать, к тому времени, когда это объявление развесили, болтливый беглец был уже далеко.

«Оракулы Астрампсиха» позволяют нам косвенно судить о вероятности поимки беглого раба. Расклад десяти возможных вариантов ответа на вопрос «найду ли я беглеца?» явно согрел бы душу раба, замышляющего побег: шесть голосов за то, что никогда не найдут, три — скоро найдут, один — найдут, но не скоро. Отсюда вывод: рабы бежали часто и по большей части успешно. Большинство рабовладельцев попросту не имели достаточных ресурсов для организации розыска беглецов на обширных просторах Римской империи. Памятуя о том, что ни оперативных средств связи, ни единой правоохранительной системы в то время не существовало, беглому рабу достаточно было улизнуть из ближайших окрестностей, где его знают в лицо, чтобы попытаться начать жизнь заново в облике свободного человека.

Да и о чем дальше рассуждать, если даже столь влиятельному деятелю, как Цицерон, не оставалось ничего иного, кроме как писать заморским друзьям в надежде, что там отыщутся его беглые рабы с похищенными ценностями? В одном папирусе за подписью самого римского наместника в Египте, разосланном в 166 году местным чиновникам, содержится длинный список разыскиваемых лиц, включая, надо понимать, и беглых рабов, с распоряжением сделать всё возможное для их поимки. Так вот, на экземпляре означенного циркуляра, сохранившемся в Оксиринхе, имеется резюме местного начальства: «никого не нашли» (P. Oxy. 60.4060). Всё это наводит на мысль, что империя без полиции — система очень шаткая, и иной раб относительно легко мог улизнуть и от хозяина, и от закона, просто растворившись в толпе. Показательно, насколько сильно римское общество зависело от того, что люди знали друг друга в лицо, — то есть оно было раздроблено на множество местных общин.

А потому закон приравнивал укрывательство беглых воров к воровству, а сенат установил двадцатидневный срок на выдачу магистрату беглых воров владельцами или распорядителями имений, где таковые обнаруживаются. Солдатам и даже простым «сельским обывателям» предоставлялось право беспрепятственного доступа в чужие частные владения с целью розыска беглых рабов, причем исключения не делалось даже в отношении поместий сенаторов. Магистратов, не оказывающих заявителям должной помощи в розыске беглых рабов, могли оштрафовать на сто солидов[28] (Дигесты, XI.IV.1.1). Апостол Павел, между прочим, тщательнейшим образом следил за тем, чтобы никоим образом не преступать римских законов, а потому, едва лишь обнаружив в числе обращенных им в новую веру беглого раба по имени Онисим (которое, кстати, переводилось как «полезный»), крестил его, но тут же отослал из Рима в Малую Азию, к хозяину, богатому колоссянину по имени Филимон. Максимум того, что мог сделать Павел для Онисима, — попросить за него в сопроводительном письме. Даже вербовка в гладиаторы не избавляла от перспективы возвращения беглого раба законному владельцу в случае обнаружения, особенно если у последнего были основания подозревать беглеца еще и в более тяжком преступлении, которое ему хотелось бы расследовать лично (и, вероятно, выпытать из него правду, как было принято в ту эпоху).

Тут, однако, интересен сам тот факт, что на таком фоне всё-таки находились желающие укрывать беглых рабов. Но откуда это взялось? Неужели от назревавшего всеобщего недовольства практикой рабовладения как таковой? Авл Геллий приводит в пример любопытный случай: один человек, который прикрыл раба тогой, скрывая от хозяина, был осужден за похищение имущества (Геллий, Аттические ночи, XI.18.14–15). Вероятно, по большей части беглым рабам помогали другие рабы или бывшие рабы — из простого человеческого сопереживания. Рабы были товаром дорогостоящим и доступным лишь состоятельным гражданам, а потому и свободные люди попроще и победнее не питали ни малейшего интереса к тому, чтобы посодействовать скорейшему возвращению богачам их беглого движимого имущества. Впрочем, гипотеза о способности римского простонародья к сочувствию представляется весьма шаткой, если вспомнить о массовом беззастенчивом упоении трибун цирков сценами лютых расправ над рабами.

Пойманным беглым рабам выносились чудовищные приговоры. В начале IV века был принят закон, предписывавший магистратам приговаривать рабов, пойманных при попытке к бегству за пределы Римской империи, как минимум к отсечению стопы или пожизненным работам на рудниках, но в целом не ограничивать себя в выборе наказания и назначать оное по собственному усмотрению (Codex Iustiniani, VI.1.3). Прежние нормы предполагали лишь возвращение беглецов хозяевам, которые вольны были сами выбирать для них наказание, за исключением случаев, когда беглый раб обманом выдавал себя за свободного человека, за что подлежал суровому наказанию магистратами.

Но даже оставаясь на местах, рабы создавали своим хозяевам массу проблем. Колумелла в трактате «О сельском хозяйстве» настоятельно рекомендует владельцам поместий глаз не спускать с рабов, способных причинять им всяческий имущественный ущерб: и воровать зерно, включая посевное, и сдавать в аренду быков, и присваивать выручку, и проделывать всяческие махинации с приходно-расходными книгами, и попустительствовать другим ворам (I.7.6–7). Возможно, именно голод и крайняя нужда толкали рабов на все эти ухищрения. Но не исключены и элементы протеста и даже сознательного сопротивления бесчеловечному режиму. Когда бежать от хозяев слишком боязно, почему бы не отвести душу, насолив им мелким вредительством и саботажем и лишив тем самым части доходов? Вполне логичный ход мысли в общей струе рабской психологии. Ровно по тем же соображениям ленивые городские рабы при всякой удобной возможности увиливали от работы и отправлялись шляться по улицам в поисках сомнительных развлечений, то есть, по сути, похищали у хозяев причитавшиеся по закону плоды своего труда (О сельском хозяйстве, I.7.1–3). А почему бы и нет? Кто, кроме недосчитавшегося прибыли рабовладельца, попрекнул бы невольников за их нежелание усердно трудиться?

Итак, воровство, как видим, являлось в Древнем Риме проблемой, вероятно, даже более серьезной, чем в наши дни. Подобно нам, римляне предпринимали всяческие меры по его предупреждению. Потерпевшие по возможности взыскивали возмещение ущерба через суды, но не гнушались и широким спектром иных способов вернуть похищенное добро и проучить воров. Со временем, однако, кража перестала считаться частным делом пострадавших и стала квалифицироваться как преступление, заслуживающее примерного публичного наказания, а не просто взыскания денежного ущерба, пусть даже и в кратном размере. После этого приговоры судов, особенно выносимые рабам, стали невероятно суровыми, однако вероятность поимки воров оставалась стабильно низкой. Таким образом, можно рассматривать эти эпизодические приговоры в качестве актов устрашения, призванных сдерживать рост преступности. В то же время, санкционируя жестокие приговоры, государство попросту расписывалось в собственном бессилии. Тем более что, как мы вскоре увидим, обворованным зачастую приходилось лишь уповать на богов в надежде, что высшие силы помогут им добиться справедливости и воздать обидчикам по заслугам.

ГЛАВА 3

АФЕРЫ НА ЛЮБОЙ ВКУС И КОРРУПЦИЯ ИМПЕРСКОГО РАЗМАХА

ПРЕСТУПНЫЙ БИЗНЕС

НО ВСЁ БЫЛО НЕ ТАК УЖ ПЛОХО. Великий оратор Дион Хрисостом (что значит «Златоуст» в переводе с греческого) живо описывает бродячий юридический цирк, сопровождавший выездные сессии суда в одном провинциальном городе. Когда это происходит, собираются самые разные люди — сутяжники, присяжные, адвокаты, слуги, рабы, сутенеры, проститутки и уличные торговцы. Лавочники, взвинтив цены, потирают руки, простые рабочие довольны, и все при деле. Город процветает. Дион уподобляет это стечение народа стаду баранов и овец, удобряющих почву своим навозом, а потому и привечаемых охотно многими земледельцами (Речи, XXXV.15–16).

Ошибочно полагать, что суды были столь загружены делами лишь по причине повсеместного воровства. Куда более распространенными являлись всевозможные преступления, совершаемые, как сказали бы мы сегодня, «белыми воротничками», то есть ненасильственные противоправные действия с целью наживы. Они совершались не только частными, но и должностными лицами, включая чиновников всех рангов. Вскоре мы увидим, что римские правители, при всей пышности произносимых ими выспренних фраз о всемерном радении за справедливость и всеобщее благо, зачастую делегировали властные полномочия лицам отнюдь не щепетильным и преследующим цели далеко не возвышенные.

А уж в делах хозяйства и торговли примеры бесчестности встречаются в изобилии. Один из законов особо оговаривал, что следует приравнивать к казнокрадству срывание медных таблиц с текстами законов, уничтожение или изменение планов земельных участков, уничтожение или подделку государственных документов с целью уклонения от уплаты налогов (Дигесты, XLVIII.XIII.10). Другой закон касается банального жульничества в торговле: следовало назначать наказание (в экстраординарном порядке и в зависимости от масштабов содеянного) продавцам, использующим фальшивые мерные емкости и весовые гири (Дигесты, XLVIII.XIX.37). Одна из сохранившихся в Помпеях настенных надписей сообщает, что кабатчик разбавляет вино водой (CIL 4.3498). Множество судебных разбирательств было посвящено земельным спорам. Землевладельцы то и дело похищали или переволакивали межевые камни, а некоторые до неузнаваемости изменяли ландшафтный облик местности — например, прирезав себе пахотных площадей за счет уничтожения леса в соседских угодьях.

Дороговизна рабов (особенно после эпохи больших завоеваний, когда невольничьи рынки регулярно пополнялись дешевыми поставками пленников) побуждала работорговцев всячески скрывать от покупателей проблемы, которыми обременен предлагаемый им живой товар. Работорговля регулировалась эдиктом курульных эдилов, который предписывал раскрывать потенциальному покупателю все известные факты о выставленном на продажу рабе, включая его происхождение, а главное — слабые стороны, такие как хронические болезни или порочные наклонности. Но на деле работорговцы вели себя точь-в-точь как современные продавцы подержанных авто: занавешивали длинными полами туник кривые ноги, яркими одеждами маскировали телесную немощь, слабые конечности или гниющие язвы. Многие рабы успевали претерпеть изрядные телесные страдания в процессе долгой доставки на невольничий рынок, но продавцы здесь знали толк в косметическом деле и использовали самые разнообразные приемы наложения макияжа с целью скрыть товарный брак. Смола терпентинного дерева[29] помогала разгладить кожу и скрыть исхудание. Печень тунца, растертая с кровью и желчью, использовалась для химической депиляции, после которой лица молодых рабов становились более свежими и привлекательными. Среди прочих хитростей заслуживает внимания практика подведения бровей и ресниц сурьмой для придания видимости здорового цвета припудренному бледному лицу. Потенциальному покупателю настоятельно рекомендовалось выспрашивать все детали об истинном характере раба и состоянии его физического и психического здоровья. При покупке рабыни продавец по требованию покупателя обязан был по закону дать гарантии ее способности к деторождению, сообщить, не было ли у невольницы ранее мертворожденных и регулярно ли у нее протекают менструации. Кроме того, закон обязывал продавцов уведомлять потенциальных покупателей об имевших место попытках самоубийства и прочих признаках психического нездоровья в анамнезе рабов. Впрочем, далеко не всегда было ясно, что понимать под «здоровьем». А потому закон детальнейшим образом регулировал вопросы типа «признаётся ли здоровым тот, у кого отрезан язык?» (правильный ответ: нет; Дигесты, XXI.I.8).

Колоссальный денежный оборот в сфере заготовок и поставок зерна, служившего «скрепной пищей» для большинства римлян, привлекал на это поле деятельности массу паразитов, хищников и прихлебателей. Любое нарушение установленного порядка обеспечения четверти миллиона римских горожан мужского пола зерновым пайком, гарантированным императором, считалось преступлением политическим и настолько тяжким, что даже рабу дозволялось доносить на хозяина, заподозренного им в махинациях с зерном. Даже женщина могла предъявить подобное обвинение, хотя ее личные интересы махинациями с зерном никоим образом не ущемлялись. Особенно бдительно народ следил за любыми намеками на утаивание богатыми излишков зерна и иных продуктов с целью создания искусственного дефицита и взвинчивания цен. В IV веке разъяренная толпа спалила дотла виллу консула Симмаха после того, как он сказал, что своим вином охотнее потушит известковые печи, чем продаст его по цене, на которую рассчитывал народ (Аммиан Марцеллин, Римские истории, XXVII.3.3–4). Изобретательность преступников вынудила власти ввести новую, весьма широкую категорию преступлений «stellionatus» (мошенничество), к которой можно было отнести, по сути, любые действия, направленные на извлечение выгоды обманным путем; дела о мошенничестве рассматривались судами наместников в особом («экстраординарном») порядке, приговоры выносились по усмотрению судей (Дигесты, XLVII.XX).

Монеты чеканились массово, поскольку представлялись императорам хорошим подручным средством прославления собственной персоны и пропаганды режима. На монетах, запущенных в обращение в самом начале недолгого правления Калигулы, на аверсе изображен горделивый профиль самого императора в лавровом венке, а на реверсе — фигуры трех его сестер в образе богинь безопасности, согласия и судьбы: Секуритас, Конкордии и Фортуны. Учитывая слухи, согласно которым император состоял в кровосмесительной связи со всеми тремя, остается лишь догадываться, на какие мысли наводили обывателей эти изображения. Фальшивомонетчики, впрочем, учились подделывать эти денежные знаки. Посредством простой отливки или штамповки они мастерили заготовки из неблагородного металла-подложки, а затем покрывали их тонким серебрением, чтобы внешне поддельные монеты выглядели совсем как настоящие. По этой причине имели хождение монеты с орфографическими ошибками и даже портретами не того императора. Но будем говорить честно: пересчитывая сдачу, всегда ли мы вглядываемся в подобные детали? Практиковалось стачивание монет; иные умельцы даже откусывали кусочки драгметалла с торцевых кромок монет (ведь вплоть до начала I века содержание серебра в денариях было не ниже 95%). Кроме того, даже с лицевых поверхностей монет серебро соскабливали или спиливали (Дигесты, XLVIII.X.8–9). Вероятно, большинство людей той эпохи не видело в подобных действиях чего-либо преступного за отсутствием явных потерпевших. Кроме того, подобная «порча» монет не причиняла ощутимого вреда финансовой системе вследствие роста денежной массы, тем более что о действии инфляционных механизмов никто в ту пору даже и не задумывался. Большинство людей заботило одно: не получить в уплату поддельный денежный знак, который нигде не примут. Но это не служило препятствием для широкого оборота фальшивых монет мелкого достоинства, поскольку мелочь никто под лупой не разглядывает.

Официально процентная ставка по кредитам не могла превышать 12% годовых, но, опять же, никто из жестоко нуждавшихся заемщиков явно не был склонен жаловаться властям на грабительские проценты. Да и ростовщикам, как свидетельствуют папирусы, было проще простого обойти это ограничение, выдав ссуду натурой, например зерном, хоть даже и под 50% годовых (P. Tebt. 110). Ростовщичество процветало среди всех слоев и групп населения. В датированной (предположительно) серединой III века поэме раннехристианский автор Коммодиан Газский сетует, что даже его единоверцы не гнушаются давать ссуды братьям по вере «под двойной процент» в расчете на благость Всевышнего, который отпустит им все прегрешения за малые пожертвования в пользу нищих, которых они сами же и плодят. Неудивительно, что многие должники бегали от кредиторов, привнося дополнительную нервозность в и без того беспокойный ростовщический бизнес. Подтверждением тому служит и появившийся век спустя трактат «Против ростовщичества» другого богослова, Григория Нисского, из которого явствует, что, хотя ростовщики и старались не спускать глаз с клиентов, единственным выходом для них в тех случаях, когда обнищавшие заемщики подавались в бега, было «сидеть сложа руки» и «горестно оплакивать безвозвратно пропавшие деньги». В одном законе описан нехитрый трюк, с помощью которого можно было провести незадачливого кредитора: ему рекомендуют некоего Тиция как человека надежного, а затем под эти рекомендации берет деньги взаймы другой Тиций, тезка первого, — и бесследно растворяется на просторах империи (Дигесты, XLII.II.68.4).

ПРЕСТУПНЫЕ РОДСТВЕННИКИ

Одним из главных финансовых вопросов в жизни римлян было получение наследства. Простейший и, вероятно, самый распространенный в ту пору способ разжиться деньгами. Кое-кому, конечно, удавалось сколотить состояние предпринимательством или за счет военных трофеев, но в большинстве знатных и состоятельных родов богатство тщательно собиралось и бережно передавалось из поколения в поколение. Однако в отлаженный процесс наследования зачастую грубо вмешивался прискорбный фактор — крайне низкая продолжительность жизни среднего римлянина. В «Оракулах Астрампсиха» мы видим десять вариантов ответа на вопрос: «Получу ли я наследство от матери?» Три ответа без обиняков начинаются со слов: «Нет, она тебя раньше похоронит». Как следствие, находились люди, посвящавшие жизнь охоте за наследством, прежде всего бездетных или лишившихся детей стариков, и всячески обхаживавшие их в надежде на щедрое завещание. Другой вопрос к оракулу гласит: «Получу ли я наследство от кого-нибудь?» И вот как раз на него 80% вариантов ответа положительные. Но столь высокая значимость наследства подразумевала и всяческие препоны на пути вступления во владение оным: на это весьма прозрачно намекают формулировки ответов, предрекающие разного рода юридические осложнения: «Будут и другие наследники»; «Получишь, но только часть»; «Понесешь большие денежные потери»; «Не с первого раза, но отсудишь». Наследование крупных сумм всегда было сопряжено с риском стать жертвой мошенничества. В египетском тексте, датированном 24 января 211 года, зафиксирована жалоба некоего Таномия на имя центуриона Кренулия Квинтилиана по поводу того, что его дети должны были по завещанию стать сонаследниками всего имущества его бездетной сестры, но душеприказчик часть ее имения продал на сторону, а деньги присвоил (BGU 1.98). За десять лет до этого в Тебтунисе некая Гераклия подала жалобу на беглого мужа с весьма символичным именем Гермес, который умыкнул все завещанные ей покойными родителями деньги (P. Tebt. 334).

Распространенной формой мошенничества было тайное вскрытие и подделка завещаний с последующим скреплением документа настоящей или подложной печатью. Иногда это проделывалось даже при жизни завещателя, но чаще всё-таки сразу после его или ее смерти, поскольку так было безопаснее. Еще божественный Клавдий издал императорский эдикт против тех, кто самовольно вписывал легаты[30] в свою пользу в составляемые под диктовку завещания или кодициллы[31] — как собственноручно, так и подучив раба или сына, которому поручено исполнять роль писца (Дигесты, XLVIII.X.15). Казалось бы, неслыханная наглость; даже не верится, что такие вещи срабатывали. Однако в мире с крайне низким уровнем грамотности просьбы записать завещание под диктовку, обращенные к людям малознакомым и даже вовсе посторонним, были, надо полагать, весьма распространенным явлением. К тому же даже и грамотным пожилым людям со слабым зрением за неимением в ту эпоху очков приходилось диктовать завещания кому придется, а вычитать документ на предмет отсутствия приписок они также физически не могли. Даже обращение к нотариусу не защищало от обмана.

Другой противоправный метод «исправления» нежелательной воли покойного состоял в утаивании, похищении или уничтожении письменного завещания. Впрочем, завещаниями злонамеренные манипуляции с официальными документами не ограничивались. Законы запрещали подделывать счета, акты, расписки, свидетельские показания, письменные удостоверения сделки, собственноручные подписи, письма и прочие публичные записи (Юлий Павел, Сентенции, V.XXV). Кроме того, были, вероятно, весьма распространены, а потому и объявлялись вне закона практики «вероломной выдачи» доверенными представителями потерпевших их документов противоположным сторонам в судебных процессах или конкурентам по бизнесу. Надо полагать, без взяток таких утечек не случалось бы.

Невозможно дать даже приблизительную оценку частоты подобных случаев, однако их явно было вполне достаточно, чтобы вынудить императора Нерона ввести дополнительные меры защиты для официальных документов, имеющих юридическую силу. Их стали составлять на внутренних сторонах двух табличек, скрепленных в диптих, или чаще на второй и третьей страницах триптиха, заверять подписями свидетелей, а затем в три прохода сшивать шнурком, пропущенным через отверстия, пробуравленные на полях, и скреплять сургучными печатями поверх шнуровки, после чего добраться до текста документа, не оставив следов взлома, становилось невозможно, а документы со следами взлома признавались недействительными. Что касается завещаний, то для их защиты были введены еще и следующие дополнительные меры предосторожности: первые две таблички завещания предлагались свидетелям чистыми: на них завещатель вписывал имена наследников, которых свидетели не должны были знать. А человек, писавший чужое завещание, не мог приписывать себе подарков (Светоний, Нерон, 17). Заодно тем же указом адвокатам «тяжущихся» была установлена стабильная плата, — вероятно, чтобы умерить их аппетиты в плане запрашиваемых с подзащитных гонораров, — а места на скамьях в суде стали бесплатными для всех желающих (plus ça change[32]).

Сложно судить, как подобные запретительно-ограничительные меры сказывались на том, что происходило на нижних ступенях социальной лестницы. Составление завещаний по определению всегда было прерогативой людей состоятельных. Однако до наших дней дошли и кое-какие документы, касающиеся посмертного распоряжения весьма скромными капиталами, и даже весьма забавная пародия на последнюю волю и завещание, записанные якобы со слов обладающего даром речи поросенка перед его отправкой на убой. Вот текст, получивший широкую известность в позднем Риме и ранней Византии под названием «Завещание поросенка»:

Родителю моему Свиносалию-Пожиралию отказываю и завещаю желудей тридцать модиев, и родительнице моей Хавронии-Хрюшке отказываю и завещаю лакедемонского жита сорок модиев, и сестрице моей, при чьем заклании мне уже не придется присутствовать, отказываю и завещаю ячменя тридцать модиев. А из останков моих оставляю и завещаю: башмачникам — щетину, задирам — макушку, глухим — ушки, стряпчим и болтунам — язык, колбасникам — кишки, мясникам — окорока, женщинам — ляжки, мальчишкам — пузырь[33], девчонкам — хвостик, кинедам — мышцы, скороходам и охотникам — бабки, разбойникам — копытца[34].

Документ был заверен, как положено, семью свидетелями, в данном случае свиньями с «говорящими» фамилиями и именами (которые можно бы вольно перевести как Беконов, Окорочков, Сальный и т. п.). Нам шутка не кажется остроумной, но зато у святого Иеронима находим свидетельство о том, что народ буквально покатывается со смеху всякий раз, как ее заслышит. Не исключено, что бурные приступы веселья были вызваны самим фактом принадлежности завещаний к некоему совершенно иному и непостижимому миру — миру богатых. Но, как считает автор этих строк, куда вероятнее, что комический эффект на публику производила, напротив, узнаваемость передернутых казенных формулировок из юридических документов, с которыми людям время от времени доводилось сталкиваться лично.

ПРОДАЖНОСТЬ И БЕСПРИНЦИПНОСТЬ ЧИНОВНИКОВ

Плутоватость, похоже, была органически присуща в равной мере бедным и богатым, простым и знатным римлянам. В одной из басен Эзопа рассказано, как «Зевс приказал Гермесу отсыпать всем ремесленникам волшебное снадобье лжи». Тот исправно выполнил поручение, а оставшийся изрядный излишек целиком всыпал сапожнику. И с тех пор «все ремесленники — лжецы, а сапожники — больше всех» (Басня 103)[35]. Мораль другой басни гласит, что «многие ради своей выгоды готовы любые небылицы подтвердить ложной клятвою» (Басня 166). Во время игр на трибунах находились любители урвать себе вина больше, чем полагалось на одного (Марциал, Эпиграммы, I.11, I.26). Уличные попрошайки использовали иную стратегию: били на жалость, притворяясь калеками или слепыми (Марциал, Эпиграммы, XII.57; Флавий Филострат, Жизнь Аполлония Тианского, IV.10).

Но и сливки римского общества не имели прививки от патологической лживости и алчности. Судьи устраивали чуть ли не заочные торги между знакомыми, пытавшимися повлиять на их решение в пользу одной или другой из состязающихся сторон. Нам это представляется откровенной коррупцией, но практика патронажа в древнеримской реальности являлась едва ли не главной движущей силой в самых различных отраслях человеческой деятельности и не считалась ни безнравственной, ни предосудительной, и было бы странно, если бы она не пропитала насквозь и судебно-правовую систему. О чем тут можно говорить, если в первой половине IV века Юлий Фирмик Матерн, переквалифицировавшись из адвокатов в астрологи, объяснял читателям своего фундаментального трактата смену профессии нежеланием «оставаться соучастником серийных разбойных ограблений под видом судопроизводства». Ниже приведено данное Фирмиком (между прочим, в своде знаний по астрологии) обоснование причин, побудивших его оставить юриспруденцию.

Те, кто, подобно мне, работал защитниками в суде, оказались поголовно вовлечены в склочные прения и грызлись, как собаки, не на жизнь, а на смерть. И от всех этих препирательств лично я не приобретал ничего, кроме сгущающегося день ото дня ощущения грозящей мне опасности и неимоверно гнетущей злонамеренности вокруг. Мне постоянно приходилось противостоять агрессивным типам — как из тех, кто баламутит воду просто ради развлечения, так и из тех, кто пытается заставить незнакомых людей работать на себя из алчности или запугивает бедолаг ужасами, творящимися в судах.

В заключение Фирмик честно признаёт, что «дезертировал с правового поля во избежание перспективы окончательно запутаться в усугубляющихся день ото дня хитросплетениях заговоров и опасностей» и «бросил заниматься этим узаконенным воровством, точнее даже — бандитизмом» (Познание в восьми книгах, предисловие к книге IV).

Губернаторы призваны были служить гарантами того, чтобы судебная система не становилась игрушкой в руках местных богачей и авторитетов. Императорским эдиктом устанавливалось, что «к обязанностям, лежащим на совести презида, относится следить за тем, чтобы могущественные люди не чинили обид низшим» (Дигесты, I.XVIII.6). Но из других законоположений, в буквальном смысле соседствующих с процитированным, явствует: судебная система оказывалась настолько несовершенной, что многие просто не могли не злоупотреблять этим обстоятельством. Стороны имели возможность безнаказанно выставлять лжесвидетелей или предъявлять поддельные документы в доказательство своей правоты (Дигесты, I.XVIII.6). Понятно, что в такой ситуации можно было подкупать и судей и свидетелей, тем более что последних достаточно было просто «убедить» не являться в суд.

Дошло до нас множество свидетельств и о злоупотреблении своим служебным положением всяческих сановников и военачальников, включая самозванцев, и о превышении ими своих полномочий. Такие могли и выдать себя, в том числе и в суде, за лиц более высокого сословия или звания, чем были на самом деле (Павел, Сентенции, V.XXV), и причинить малоимущим обиду, забрав последнее под предлогом, например, нужд армии (Дигесты, I.XVIII.6). Ну а в провинции даже самые мелкие чиновники регулярно творили произвол и самосуд, убивали, пытали, секли и бросали в тюрьмы римских граждан без оглядки на закон (Павел, Сентенции, V.XXVI). На самом деле должность провинциального наместника, похоже, прочно ассоциировалась с безнравственностью и продажностью — и чуть ли не символизировала предел морального падения. Ювенал, к примеру, едко советует амбициозному политику:

В день, когда ты правителем станешь желанных провинций,

Нрав свой крутой сумей обуздать, умерь раздраженье,

Алчность свою сократи и жалей союзников бедных:

Нет ведь у них ничего — только кости, даже без мяса.

(Сатиры, VIII.87–90)[36]

Иногда плохое правление оказывалось скорее следствием банальной некомпетентности наместника и неэффективности административной системы, нежели результатом злого умысла. Плиний Младший, прибыв по назначению императора Траяна в Вифинию и Понт на пост наместника этой провинции, обнаружил, что во многих городах люди, присужденные к работе в рудниках или к арене, несут обязанности городских рабов (Письма, X.31–32). Сами формулировки ряда римских законов свидетельствуют об уровне компетентности судей на местах. Один гласит, что если из-за неопытности судьи человека приговорили к рудникам на неопределенный срок, то следует считать это сроком в десять лет (Дигесты, XLVIII.XIX.23). Другой обосновывает необходимость широчайшего применения процедуры апелляции тем, что это служит справедливости и заставляет судей набираться опыта (XLIX.I.1). Судьями назначались люди без юридического образования и даже безо всякой предварительной подготовки, хотя при судах числились и штатные советники, включая, вероятно, профессиональных юристов, к которым судьи могли (при желании) обращаться за консультациями. Поэтому, будучи любителями, они и допускали простейшие юридические ляпы и в толковании законов, и в определении меры наказания.

Интересный пример находим у Авла Геллия: он рассказывает о том, как сам однажды оказался в роли некомпетентного судьи. Истец требовал возврата денег, начисленных и выплаченных ответчику якобы по ошибке. Ни убедительного документального подтверждения, ни свидетелей факта выплаты он при этом представить не мог. «Но было про него известно, — вспоминает Геллий, — что человеком он был весьма достойным, отличавшимся известной и испытанной надежностью, и жизнь его совершенно ничем не была запятнана». Ответчик же, напротив, «не пользовался хорошей репутацией; жизнь его была постыдной и низкой: было известно, что его открыто уличали во лжи и он славится вероломством и обманом. Тем не менее вместе со своими многочисленными адвокатами он громко кричал, что [истец] должен доказать факт возвращения денег привычными способами, как то: записью расходов, банковскими счетами, предъявлением расписки, печатью на табличках, поручительством свидетелей». Однако репутацию к судебному решению в качестве обоснования не подошьешь, и Геллий обратился за советом к друзьям, более опытным «в деле судебной защиты». Те заявили, что адвокаты ответчика правы и иск следует оставить без удовлетворения, а ответчика полностью оправдать за недоказанностью вины. «Однако же, — продолжает Геллий, — когда я смотрел на обоих людей, один из которых был отмечен честностью, а другой — позором и крайне отвратительным, постыдным образом жизни, то никак не мог решиться на оправдательный приговор». И тогда, отложив продолжение слушания дела, Геллий отправился за советом к знакомому философу. Тот похвалил его за добросовестность, выражающуюся в желании изыскать возможность для вынесения судебного решения в пользу по всем признакам честного человека, и посоветовал за неимением свидетелей и документов судить по совести: «Итак, иди и окажи доверие истцу и осуди ответчика, ибо, как ты говоришь, они не равно достойны». Однако Геллий после немалых колебаний решил, что «вынести решение сообразно личным качествам, а не на основании имеющихся в деле доказательств» не вправе в силу молодости, и, по-прежнему не желая оправдывать общеизвестного лжеца, взял самоотвод, поклявшись под присягой, что дело ему не ясно (Аттические ночи, XIV.2.4-11)[37].

Описанный Геллием случай замечателен тем, что допускает разные толкования. Можно интерпретировать его как показательный пример того, что римских судей личные моральные качества и репутация тяжущихся интересовали больше сухих фактов и объективных обстоятельств дела. Такой подход неизбежно приводил бы к фаворитизму в пользу тех, у кого социальный статус выше, а личных связей больше. Сам Геллий, правда, честно пытается отрешиться от личных симпатий и строго придерживаться фактов, но не затем ли он вообще описывает этот случай, чтобы подчеркнуть собственное превосходство над типичными судьями? Но ведь можно трактовать данный пример и прямо противоположным образом. Все фигуранты — и тяжущиеся, и адвокаты, и судья — полностью отдают себе отчет в том, что любое решение должно быть основано на неопровержимой доказательной базе. Субъективное мнение судьи о личных качествах сторон могло слегка поколебать чашу весов Фемиды в сторону более симпатичного с человеческой точки зрения персонажа (такое и в наши дни не редкость), но римское право само по себе никаких формальных поводов к этому не давало и предписывало судьям принципиально заботиться исключительно об установлении истины на основе фактов.

Дискреционные полномочия судей были весьма широки, что делало исход любого дела труднопредсказуемым, а личностный характер судопроизводства приводил к тому, что участники разбирательства всячески старались предугадать, чем оно для них обернется в итоге. Интересным документом, проливающим свет на восприятие людьми того времени судебных властей, является «Сонник» Артемидора Далдианского, датируемый II веком и предназначенный для истолкования тысяч возможных сновидений. В нем представлены самые разнообразные персонажи, события и явления из разных сфер римской жизни, а интерпретации снов построены по принципу уподобления друг другу различных лиц и предметов, — и судьям с правителями здесь достается изрядно. «Реки чистые, прозрачные и спокойно текущие к добру для рабов, для тех, кто под судом, и для отправляющихся в путешествие: они подобны хозяевам и судьям, так как делают, что им угодно, безнаказанно и по своему усмотрению, так как вода в них не стоит, а течет. Если же вода в них мутная и взволнованная, то это сулит недовольство хозяев и судей, а также препятствия к путешествию. <…> Реки бурно текущие означают неразумных судей, несносных хозяев и давку в толпе, потому что они шумливы и насильничают» (II.27). Артемидор, похоже, имел зуб на судебную систему. Если приснилось, что оказался гладиатором, бьющимся на арене, то это верный знак, что скоро предстанешь перед судом, и хорошо, если ты во сне был вооружен, поскольку оружие — бумаги и документы, которыми можно защититься (II.32). Ну а уж пригрезившиеся во сне «суды, судьи, судейские и законники предвещают всем тревоги, неприятности, безуспешные затраты и выявление скрытого» (II.29). А вот «ходить по поверхности моря» — добрый знак не только для того, кто мечтает безопасно покинуть морем родные места, но «и для того, кто ведет тяжбу, потому что он будет вышестоящим лицом над судьей и, естественно, выиграет дело; ведь море сходно с судьей тем, что с одними лицами оно обходится хорошо, а с другими — плохо» (III.16). Также иногда снится, что мочишься на окружающих. Как правило, это дурной знак, свидетельствующий о презрительном отношении сновидца и к законам общества и к людям, и ничего хорошего такие сновидения не сулят. Исключение же из этого правила гласит: «Однако ничто не препятствует людям, стоящим у власти, видеть во сне, что они относятся с пренебрежением к подчиненным» (IV.44)[38].

Аналогичные взгляды на злоупотребление властью и наплевательское отношение к местному населению со стороны наместников находим и во множестве рассказов о разнообразнейших проявлениях коррупции в высоких кругах. У Светония читаем, что будущий император Гальба в бытность свою в 60–68 годах прокуратором Тарраконской Испании управлял провинцией «непостоянно и по-разному». Поначалу он был весьма энергичен и склонен к чрезмерной строгости. Одному нечестному меняле он приказал отрубить руки, которые затем велел прибить к столу, за которым тот работал на форуме. Мужчину, отравившего ребенка, который должен был ему наследовать, он велел распять. Когда осужденный заявил, что он римский гражданин, то Гальба, словно облегчая ему наказание, велел «ради утешения и почета» перенести его на более высокий, побеленный крест (Светоний, Гальба, 8–9). Понимать ли это как доподлинное описание реальных событий, типичных для провинциальной жизни? Конечно, нет. Значит, это исторический анекдот, утрированно передающий некие особенности характера Гальбы, которые хотел подчеркнуть Светоний? Возможно. Однако главное, что остается в сознании по прочтении описания этого эпизода, — ощущение всевластия римского наместника в любой провинции.

Можно с определенностью утверждать, что случаи самодурства, подобные вышеописанному, не являлись чем-то уникальным. Ярчайший пример того, как наместник всячески злоупотребляет своим положением, находим в произнесенной в 70 году до н. э. обвинительной речи Цицерона против Гая Верреса, отозванного с должности пропретора Сицилии и привлеченного к суду за неподобающее управление этой островной провинцией. Со свойственной ему желчностью Цицерон расписывает, как разнузданный Гай Веррес совершил много преступлений против людей и богов. Кроме того, в Сицилии он стяжал 400 тысяч сестерциев (Против Верреса, I.56). Хуже того, для вымогательства денег у богатых Веррес весьма циничным образом использовал их же рабов. Ловко сориентировавшись в текущей военно-политической ситуации, Веррес, по версии обвинения, использовал в корыстных целях сумятицу, вызванную на Апеннинском полуострове восстанием Спартака. Арестовав некоторых ценных рабов богатейших землевладельцев по обвинению в заговоре с целью присоединения к восстанию Спартака и приговорив их к смерти, Веррес затем намекал их владельцам, что готов объявить и о помиловании, но, естественно, за щедрую мзду. Вменялись в вину Верресу и вовсе вопиющие эпизоды, когда он якобы обвинял в причастности к заговору с целью бунта несуществующих рабов, а затем инкриминировал их мнимым владельцам укрывательство беглых преступников. Поскольку выдавать обвиненным в укрывательстве было, естественно, некого, Веррес приговаривал людей к чудовищным штрафам и держал в тюрьме до их уплаты.

Всё это происходило еще на закате республики, когда от «слуг народа», надо полагать, требовалось соблюдение хотя бы внешнего соответствия высоким меркам. А с установлением, по сути, единовластного императорского правления прокураторы провинций получили, как им показалось, полную свободу творить на местах всё, что им заблагорассудится. У историка Кассия Диона рассказано, как в правление первого императора, Августа, жители Галлии страдали от поборов прокуратора провинции по имени Лицин. Кассий сообщает, что эти несчастья были предсказаны появлением шестидесятифутового морского чудовища, которое выбросилось на берег: всем своим внешним видом, за исключением головы, оно напоминало женщину. Когда всё в природе идет наперекосяк и женщины покидают привычное место, сообщает историк, можно ожидать крутых перемен. Так, галл по имени Лицин, бывший раб Цезаря, получил свободу и однажды был назначен прокуратором Галлии. Чтобы обеспечить приток средств в казну, он ввел четырнадцатимесячный год. Люди жаловались Августу, но тот не верил этому или делал вид, что не верит. Лицин был настороже, пригласил императора к себе в дом и показал ему множество сокровищ. Он объявил государю, что всё это копил лишь ради государя и римского народа, чтобы галлы, имея такие богатства, не замыслили мятежа. Так Лицин избежал нависшей над ним угрозы, представив дело таким образом, будто он истощал силы варваров ради блага Августа (Кассий Дион, Римская история, LIV.21).

В каком-то смысле это, что называется, «картина маслом», передающая всю многоликость неконтролируемой коррупции на местах. Но, с другой стороны, рассказ Диона свидетельствует и о том, что жертвы поборов имели смелость и возможность огрызаться хотя бы жалобами на имя императора. В данном случае, если бы Лицин не упредил его щедрым подкупом, Август, вероятно, предпринял бы жесткие меры, чтобы пресечь его злоупотребления. При Августе же укоренилась совершенно коррупционная по нынешним представлениям практика щедрого одаривания преданных людей из имперской казны. Понятно, что деньги раздавал не лично император (как гласит известная шутка, у королевы Англии нет денег), а чиновники от его имени и по его поручению. На свою беду, чиновники повадились присваивать львиную долю даров. Прознав об этом, Тиберий, преемник Августа, стал строго следить за тем, чтобы все выделенные из казны деньги немедленно и напрямую выплачивались получателям. Особой похвалы от историка Тиберий удостоился за то, что он распоряжался таким образом государственными деньгами, ради денег никого не казнил и ни у кого не отбирал имущество (Кассий Дион, Римская история, LVII.10). В общем, в очередной раз мы наблюдаем режим, при котором чиновникам на местах проще простого разживаться поборами, но лишь до тех пор, пока это не всплывет, — и тогда их немедленно схватят за руку, выведут на чистую воду и публично покарают за злоупотребления. Другой вопрос, зачем самому Диону понадобилось пересказывать эту старую сказку. Хотел ли он тем самым указать на непредсказуемость имперского правления? Едва ли. Вероятнее, что историк намеренно подчеркивал изначально присущую императору Тиберию честность и скрупулезность в качестве фона для бесславного окончания его правления. Именно Тиберию, отметим, принадлежит ставшее крылатым выражение «хороший пастух стрижет овец, а не сдирает с них шкуры»[39]. Слова взяты из письма Эмилию Ректу, наместнику в Египте, обложившему население непомерными податями (Дион, Римская история, LVII.10.5; Светоний, Тиберий, 32). Императоры делегировали наместникам и чиновникам весьма значительные полномочия, и все понимали, что последние могут их использовать и в корыстных целях, но в меру и не в ущерб интересам империи. Правительство, однако, практически не предпринимало системных мер по искоренению коррупции и злоупотреблений на местах, а просто эпизодически реагировало на всплывающие вопиющие случаи показательными процессами над особо зарвавшимися чиновниками. В общем, римская власть не горела желанием преследовать своих назначенцев, видя в них главный оплот империи в провинциях, но за серьезные проступки могла демонстративно их растоптать.

И теперь мы должны быть очень осторожны. Все вышеприведенные цветистые анекдоты были выбраны римскими историками с единственной целью — привнести живость в сухое изложение череды малоприметных фактов и событий (ровно с той же целью использую их и я); следовательно, их нельзя считать показательными или типичными примерами характера римского административного управления империей. По правде говоря, чем больше набирал силу имперский строй, тем сильнее ограничивались полномочия наместников и тем меньше произвола им дозволялось творить, — то ли по причине широкого распространения римского гражданства на местные элиты, то ли из-за усилившегося императорского надзора за деятельностью представителей римской власти на местах. Письма Плиния Младшего (императору Траяну), относящиеся ко времени, когда он занимал должность императорского легата в одной из провинций, рисуют, однако, совершенно иную картину. Перед нами предстает добросовестный и вдумчивый чиновник, остро озабоченный тем, чтобы ни в чем не выйти за пределы своей юрисдикции и не дать повода усомниться в собственной честности и порядочности. «Прошу тебя, владыка, — обращается он к Траяну в одном из писем, — разреши мои колебания: следует ли держать на страже у тюрьмы городских рабов, как это до сих пор и делалось, или же поставить к ней солдат. Я боюсь, что городские рабы — стража не очень верная, но страшно и оттянуть на эту охрану много солдат. Пока что я добавил к городским рабам несколько солдат». Плиний, впрочем, не хочет, чтобы это привело к проблемам: если случится неприятность, одни будут пытаться переложить вину на других. Траян отвечает Плинию, что не следует превращать солдат в тюремных стражей (Письма Плиния Младшего, X.19–20). Чувствуется, что Плиний стремится всячески подчеркнуть и свое здравомыслие, и полнейшую лояльность императору, а Траян, в свою очередь, даже в мыслях не держит такой возможности, что легат не прислушается к его совету или пойдет на малейший неоправданный риск. Но, опять же, следует помнить и о том, что Плиний, готовя свою переписку с императором к публикации, вполне мог специально отредактировать ее таким образом, чтобы предстать в глазах современников и потомков образцово-показательным правителем на голову выше среднего уровня. Однако же есть все основания полагать, что и среднестатистический провинциальный наместник был, вероятно, в свою очередь на голову выше тупых, жестоких и продажных чиновников из исторических анекдотов.

То же самое относится и к худшим образчикам судопроизводства в исполнении отдельных провинциальных правителей и судей. Откроем римские судебники: так и слышится свист хлыста и хруст костей за каждой страницей. В «Дигестах» даже есть целый раздел, начинающийся со слов: «При раскрытии преступлений обычно применяется допрос под пыткой». А уж при подозрении на особо тяжкие, а тем паче государственные преступления пытки и вовсе становились обязательной частью дознания: «Но [при расследовании] преступления, [связанного с оскорблением] величия, которое касается личности императоров, вообще все подвергаются пытке, если они привлекаются к даче свидетельских показаний, и дело того требует» (XLVIII.XVIII). Не говоря уже о том, как за любые провинности суды с легкостью карали простолюдинов отправкой на рудники, где их заставляли трудиться в тяжелейших условиях, или на арену амфитеатра — на растерзание диким зверям. Глядя на эти каталоги жестоких кар, поначалу невольно усматриваешь за ними систему, дающую судьям чуть ли ни эксклюзивную лицензию на зверские расправы над беззащитными подсудимыми. Однако на самом деле римское право — при всей жесткости его карательных аспектов — отнюдь не наделяло судей полномочиями творить произвол по собственному хотению. Вчитавшись в законы, мы находим в них и строго прописанные нормы и правила вынесения приговоров. В разделе «О наказаниях» четко прописано, что им подвергают «либо за содеянное, например за кражи и убийства, либо за сказанное, например за оскорбления и вероломную судебную защиту, или за написанное, например за подлоги и пасквили, или за советы, например за сговор и пособничество разбойникам» (Дигесты, XLVIII.XIX.16). Далее прописана строгая процедура судебного рассмотрения всех обстоятельств дела на предмет наличия одного из четырех поименованных оснований для вынесения обвинительного приговора: эти четыре рода правонарушений следует рассматривать в семи аспектах — в отношении мотива, личности, места, времени, характера и объема содеянного, последствий. Мотив принимается во внимание, например, при побоях, нанесенных хозяином рабу (но не чужому рабу). Личность зависит от статуса преступника и пострадавшего: вдруг в деле фигурируют вольноотпущенник, женщина или несовершеннолетний? Место имеет значение, ведь преступное деяние может являться обычной кражей, а может — святотатством, которое должно караться сурово, ведь речь идет об оскорблении богов. Время: здесь проводится различие между рабом, находящимся в самовольной отлучке, и беглым рабом, а также между взломщиком, действующим днем, и ночным вором. Характер преступления — оценка, насколько ужасным оно является. Так, есть разница между явными кражами и неявными, между драками и разбойными нападениями, между грабежами и кражами, между дерзостью и насилием. Объем: речь идет о масштабе преступления. Тот, кто украдет одну овцу, будет наказан мягче, чем тот, кто украдет стадо. Далее приводятся еще и инструкции судьям, требующие учитывать и местную специфику (например, строже карать за поджог собранного урожая зерна в Африке или за фальшивомонетничество вблизи от золотых и серебряных копей), считать групповое преступление отягчающим обстоятельством и т. п. Понятно, что далеко не каждый судья скрупулезно следовал этим инструкциям, но, как показывает Геллий, находились и по-настоящему ответственные судьи, не выносившие приговоров без веских оснований.

НЕДОСЯГАЕМЫЙ ИДЕАЛ И ГНЕТУЩИЕ РЕАЛИИ

Ничего удивительного в недосягаемости заявляемых императорами высоких идеалов торжества законности и справедливости ограниченными средствами, имевшимися в распоряжении судебно-правовой и административно-исполнительной систем, нет и быть не может. Идеалы выражались в протокольных клише, с которых непременно начинались прошения, обращенные к властям. Вот пример: «Поскольку присущее Вам от природы чувство справедливости, Ваша честь, господин мой префект, простирается на всех людей, то осмеливаюсь и я, невинно претерпевший от кривды, нижайше молить о возможности прибегнуть к Вашей защите, дабы Вы удовлетворили мой иск о взыскании понесенного мною ущерба» (P. Oxy. 17.2131, 207 год). В реальности же для возбуждения дела, а тем более удовлетворения иска требовались вещи куда более прозаичные, нежели умение красиво и с должным пиететом составить прошение, а именно — время, деньги, связи и знакомство с порядком судопроизводства и работой судебной системы как таковой. Последняя же, мягко говоря, оставляла желать лучшего, поскольку страдала тяжелейшими хроническими заболеваниями в самой запущенной форме, включая непрофессионализм судей вследствие отсутствия у них должного юридического образования и кадровый дефицит, что должно быть умножено на огромное число ожидающих рассмотрения дел и ходатайств. Добиться проведения слушаний само по себе являлось сверхзадачей, для решения которой требовалась прямо-таки собачья нахрапистость.

Однако и в случае доведения дела до суда перспективы истцов оказывались более чем сомнительными, поскольку тут уже в полной мере могла проявиться некомпетентность судей, проистекающая от их юридической безграмотности. В ряде случаев создается полное впечатление, будто никто из участников процесса понятия не имеет, что именно предписывают делать в подобных обстоятельствах законы, и приговоры выносятся исключительно по усмотрению судьи, который исходит из собственных понятий о справедливости. Однако и трактовка закона, даже если судья знал его текст, была делом не столь уж простым, как это может показаться. Многочисленные римские законы начали сводить в систематизированные кодексы лишь на закате империи, когда, как мы увидим, у константинопольских правителей созрел замысел упрочить свою власть на местах посредством насаждения жестко управляемой централизованной бюрократии, что требовало повышения эффективности исполнения законов судами. До этого законодательство в Римской империи представляло собой разбухающее год от года собрание императорских эдиктов и рескриптов, коллизий и прецедентов, заключений и толкований авторитетных юристов. Просто взять и запросить что-либо из этих документов, тем более пребывая в провинции, было невозможно. А потому и судьи, и адвокаты, и истцы с ответчиками довольствовались тем немногим, что можно было отыскать по месту слушаний. Зачастую найденные в архивах законы противоречили друг другу, и судье приходилось решать, которым из них руководствоваться в том или ином деле. Но при этом чем добросовестнее судья пытался разобраться в букве закона в каждом отдельно взятом случае, тем медленнее шли слушания и тем меньше дел он успевал рассмотреть. Как следствие, объективно и скрупулезно разбираться в одних делах означало бы, по сути, ограничить время рассмотрения всех следующих в очереди исковых заявлений.

Другой источник проблем в судебной практике — благосклонность судей к знакомым или известным им людям и предвзятость ко всем прочим. Как лаконично сформулировал персонаж романа Петрония, взвешивая шансы отсудить похищенную тунику у местного торговца краденым, «кому мы в этих местах известны, кто поверит нашим речам?» (Сатирикон, 14)[40]. Вполне представимо, что магистраты знали всех влиятельных людей в округе и вовсе не горели желанием возбуждать против них дела. Больше того, римское общество умело жить по закону джунглей, а закон использовать в качестве оружия. В «Дигестах» детально прописано, как быть с теми, кто дает провинциальным судьям взятки, чтобы откупиться от суда или подкупить суд с целью склонить его к решению в свою пользу, или подкупает свидетелей, или нанимает лжесвидетелей или даже профессиональных наветчиков, которые оговаривают ни в чем не повинных людей, по каким-либо причинам вставших поперек дороги заказчику (111.6–8). Упоминания о клеветнических обвинениях сохранились в изобилии, и нам остается только предположить, что немало римлян с готовностью лгали в судах. Дело это было, конечно, рискованное, поскольку судья ведь мог, уличив клеветника во лжи, обрушить на него свой праведный гнев, — но в условиях, когда многое зависело от репутации свидетеля, нетрудно понять, почему часто это сходило с рук. Уверен, всем нам приходит на ум параллель с современными политиками, на голубом глазу лгущими под присягой, — так что в этом смысле римляне не столь уж и сильно отличались от нас. Состоятельные римские граждане всегда имели больше возможностей в спорах юридического характера. В общем, как передает Плутарх упрек мудреца Анахарсиса, адресованный законодателю Солону, писаные законы «ничем не отличаются от паутины: как паутина, так и законы, — когда попадаются слабые и бедные, их удержат, а сильные и богатые вырвутся» (Плутарх, Солон, 5)[41]. К тому же судебные решения порой были продиктованы соображениями политической конъюнктуры. Так, эпидемия чумы, разразившаяся в правление Марка Аврелия, повлекла дефицит живой силы для зрелищ на аренах, и для пополнения запаса приговоренных к отправке на растерзание зверям были резко интенсифицированы гонения на христиан.

Откуда такая пропасть между идеалом юстиции как торжества справедливости и реалиями отправления правосудия? Прежде всего, чистый идеал в любом деле недостижим, и правосудие тут не исключение: на практике всегда ожидаемо имеются недостатки. Проза жизни римской правовой системы заключалась в том, что от судей всегда ожидали толики здравомыслия в интерпретации законов, — отсюда и впечатление, что они произвольно толковали законы. Однако в этом смысле система отправления правосудия, существовавшая в Римской империи, едва ли была хуже, чем в других доиндустриальных культурах. На практике соответствовать высоким целям римской юстиции более всего мешала скудость ресурсов. А вот с первоочередной — поддержанием общественного порядка — система справлялась вполне успешно за счет, во-первых, наказания отъявленных негодяев, а во-вторых, обеспечения механизма урегулирования гражданских споров между частными лицами. Государство было прежде всего заинтересовано в благополучии самых ценных для общества граждан, а именно — богатых и влиятельных. Предоставить им возможность улаживать разногласия между собой мирным и законным путем считалось первоочередной задачей Фемиды еще и потому, что в противном случае богачи своими распрями вполне могли дестабилизировать общественный уклад. Ходя по казенным судебным инстанциям, они по крайней мере не выносили свои личные конфликты за рамки порядка, установленного государством. Альтернативой, в случае оставления разрешения споров на частное усмотрение сторон, легко могла стать неуправляемая вендетта.

Надежды на общедоступность судов не было и быть не могло: их бы просто завалили нескончаемыми потоками исков и жалоб. Сложность и дороговизна процедуры рассмотрения обращений позволяла системе радикально сокращать очереди заявителей и одновременно обеспечивать режим наибольшего благоприятствования для богатых деньгами и/или связями истцов. Таким образом правительство, опять же, всячески заботилось об удовлетворении высших сословий, а с мнением остальных особо не считалось. Именно так обстояло дело в реальности, если судить по документам, уцелевшим в египетских архивах времен римского владычества. В суды обращались в основном люди богатые или, как минимум, весьма состоятельные, и подавляющее большинство слушаний проводилось по поводу споров, касающихся исключительно дорогостоящих сделок, преимущественно с земельной собственностью и недвижимостью.

Так зачем императорам понадобилось задавать столь высокую планку недостижимого идеала? Неужели только для того, чтобы публике резали глаз все несоответствия между идеалом и приземленной действительностью? Ответ зависит от нашего взгляда на роль закона в жизни общества. Если считать, что закон существует исключительно для отправления правосудия, то, конечно, несоответствие колоссально. Но ведь закон отвечал и другим требованиям. Превыше всего ставилась культовая роль закона как цементирующего раствора в кладке незыблемой пирамиды власти — подчинения, единственно мыслимой конструкции социальных отношений в римском обществе. Закон являлся неотъемлемой частью парадного декора на фасаде публичного образа империи. Закон помогал внедрять в сознание граждан образ идеальной власти — величественной, рациональной и благостной. Закон легитимизировал социальное неравенство и возносил императора на недосягаемую высоту над подданными. Сами интерьеры римских судов — с их иерархически организованным пространством вкупе со строго установленным ритуалом прохождения инстанций и нарочито заумным языком юридических формулировок — призваны были создавать вокруг судопроизводства ореол незыблемости и непреложности закона, данного императорами. Вернемся к тому, с чего начинали: первейшей задачей судов было ревностно охранять жестокое социальное неравенство, на котором зиждилось всё строение Римской империи. И во исполнение этой миссии судьи успешно внушали людям, что исполняемые ими законы суть отражение общепринятых норм поведения в понятии большинства.

ПРАВОСУДИЕ ДЛЯ НАРОДА

Какие чувства испытывали рядовые римляне из-за столь вопиющей оторванности красивой риторики от грубой действительности? Цицерон, прибыв в 51 году до н. э. в качестве наместника в Киликию, римскую провинцию на юго-востоке современной Турции, пишет, что его приезда там заждались, ибо провинция оказалась полностью разорена возмутительным правлением его предшественников: казна разграблена, и местным городам нечем платить подати. Побывав в нескольких из них, пишет Цицерон, «мы услыхали только одно: внести указанные подушные они не могут, продажное всеми продано; стоны городов, плач, чудовищные поступки не человека, но какого-то огромного дикого зверя. Что еще нужно? Им вообще в тягость жизнь». В общем, народу оставалось уповать лишь на нового наместника в надежде, что он наведет порядок и восстановит доброе правление. И Цицерон, как он сам считает, не обманул их ожиданий. Чтобы дать городам оправиться, он полностью освободил их от поборов, включая даже и расходы на собственное пребывание со свитой, не брал у людей даже сено для своих лошадей. «Клянусь, — пишет он, — они [местные жители] оживают даже от нашего приезда; справедливость, воздержанность и мягкость твоего Цицерона, таким образом, превзошли всеобщее ожидание» (Письма к Аттику, V.16).

Цицерон в своем рассказе не упускает возможности похвалить себя и своих спутников, но нам интереснее то, что в своих действиях он без тени колебания руководствуется чувством верховенства естественного права, вступаясь за вверенных его заботе подданных. То же понимание примата естественного права над законом находим мы и в римских присказках наподобие «чем Аттий хуже Теттия», утверждающих, по сути, всеобщее (римских граждан мужского пола, конечно же) равноправие, и в народных баснях — таких как, например, «Пахарь и волк», где первый попрекает случайно впрягшегося в плуг хищника: «Зловредная ты тварь! вот кабы ты на самом деле забросил разбой и грабеж и взялся бы вместо этого за землепашество!..» (Басня 38).

Но если большинство римских граждан разделяло это чувство естественного права, то каково им было день за днем видеть попрание имперской системой провозглашаемых ею же высоких идеалов? Не подрывало ли столь очевидное несоответствие слова и дела остатки их веры в систему и законность общественного строя? Или же уровень ожиданий был настолько низок, что люди вовсе не задумывались над тем, что творится вокруг? А может быть, удобнее было полагать, что раз власть имущие потеряли всякое уважение к закону, то ничего уже с этим не поделаешь? Многие историки почему-то придерживаются расплывчато-оптимистичного мнения об отношении римского народа к законодательству и почти утверждают, что отсутствие серьезных протестов против тех или иных законов и римской судебно-правовой системы в целом свидетельствует об удовлетворенности населения своей жизнью. Однако отсутствие или слабость народного сопротивления не обязательно проистекают от чувства всеобщего удовлетворения сложившимися социально-экономическими и общественно-политическими условиями, а могут с равным успехом свидетельствовать о выученной покорности и вынужденном законопослушании угнетенных из чувства самосохранения или страха. Остается добавить только, что само понятие «удовлетворенность» — довольно обтекаемое. Когда люди не ждут ничего хорошего от жизни, им проще и спокойнее довольствоваться тем малым, что имеют.

По-моему, у нас есть все основания слегка развеять излишне оптимистичные представления о благополучии Римского мира. Ни законы, ни лично император не вызывали безоговорочного всенародного благоговения. Другое дело, что открытые нападки на эти и другие устои имперского строя были чреваты самыми тяжелыми последствиями, а потому люди и облекали свое неоднозначное или даже резко враждебное отношение к институтам власти в обезличенную и завуалированную форму, предпочитая изъясняться эзоповым языком. В басне «Ласточка и змея» рассказано как доверчивая ласточка свила себе гнездо под крышей суда, вывела птенцов, отлучилась за кормом, а вернувшись, обнаружила, что ее птенцы сожраны подкравшейся змеей. Горько расплакалась ласточка, а на утешения других ласточек, что «не ей одной довелось лишиться детенышей», ответила с горечью: «Не столько о детях я плачу, сколько о том, что стала я жертвой насилия в таком месте, где другие жертвы насилия находят помощь» (Басня 227). В другой басне волк, завидев у реки пьющего ягненка, решает под любым благовидным предлогом его сожрать — и быстро приводит свой замысел в исполнение. Мораль: «кто заранее решился на злое дело, того и самые честные оправдания не остановят» (Басня 155). Популярность подобных историй говорит сама за себя и указывает, что простые люди жили с тягостным ощущением недосягаемости правды, поскольку силы закона, призванные ее охранять, где-то высоко и далеко — в отличие от местных властей, которые помыкают прочими как хотят. Впрочем, чувство юмора не изменяло народу и в те времена. В единственном сохранившемся античном сборнике анекдотов, название которого можно перевести с древнегреческого как «Любо смеяться», читаем: «Дурак, у которого была тяжба, услышал, что на том свете творится праведный суд, и удавился» (Филогелос, 109)[42].

Случались, однако, и враждебные демарши со стороны местного населения. Сохранившиеся в позднейших папирусных списках так называемые «Дела языческих мучеников»[43] представляют собой подборку документов, свидетельствующих об открытом сопротивлении греческой общины Александрии Египетской римскому владычеству в I–II веках. Документы весьма разрознены и, вероятно, целостной подборки никогда собой и не представляли, да и «мучениками» александрийских страстотерпцев прозвали условно, исключительно ввиду сходства этих текстов с рассказами о преследованиях ранних христиан. Но здесь-то мы и находим драматические примеры бесстрашного противостояния римским угнетателям. Один из героев предъявляет префекту Максиму, слушающему его дело, встречную претензию: «Да если нищий в лохмотьях обратится к вам с прошением, вы и последнее имущество конфискуете не только у него, но и у его жены и близких» (P. Oxy. 3.471).

Время от времени народ свое недовольство императорами выражал и открытыми бунтами, иногда сопровождавшимися даже целенаправленным сокрушением имперской символики. При налоговых бунтах толпа осыпала бранью и проклятьями портреты императоров, низвергала с пьедесталов и сокрушала или обмазывала испражнениями их статуи. А после убийства заговорщиками императора Домициана народ, по свидетельству Светония, остался равнодушен к его гибели, зато сенаторы, напротив, ликовали, сбежались в курию и уничтожали изображения императора с такой страстью, словно перед ними был он сам (Светоний, Домициан, 23). Статуя императора также служила неприкосновенным убежищем беглым рабам, надеющимся на избавление от мучений, причиняемых особо жестокими хозяевами (магистрат обязан был заслушивать такие жалобы и, в случае признания их обоснованными, выносить решения о перепродаже рабов другим хозяевам). Сохранился рассказ о том, как одна женщина, ловко воспользовавшись неприкосновенностью, гарантированной пребыванием под защитой изображения императора, прямо на Римском Форуме осыпала руганью и угрозами сенатора, по иску которого ее ранее признали виновной в мошенничестве (Тацит, Анналы, III.36).

Таким образом, источники свидетельствуют о способности народа роптать на вышестоящих. Не столь уж доверчивыми и безответными были простые римляне. Причина же, по которой дошедшие до нас сведения о проявлениях народного недовольства столь скудны и предвзяты, проста: большинство текстов, которыми мы располагаем, принадлежит перу высокообразованных представителей правящего класса, сторонников сохранения status quo. Высказать правду в лицо диктатору — задача не из легких, а потому большинство людей или помалкивали, или подобострастно лгали, притворяясь облагодетельствованными и довольными жизнью. Печальная участь, постигшая изваяния Домициана, наводит на мысль о его крайне низкой популярности. Однако не осталось ни единого прижизненного свидетельства нелюбви граждан к этому императору. И знать, и простонародье привычно пели ему хвалу, дабы не выделяться из общего ряда.

Большинство простых людей по понятным причинам опасались всех, кто наделен властью. Некоторые, как зайцы из басни, тешили себя мыслью, что «незачем нам искать смерти», пока «есть еще слабее нас звери» (Бабрий, Зайцы и лягушки)[44]. Являть недовольство римским игом в провинциях не решались, ибо это было чревато тяжкими карами. Недаром же Эпиктет, как истинный философ-стоик из числа недавних вольноотпущенников, призывает новоявленных сограждан к абсолютному непротивлению власти в ее посягательствах даже и на их имущество, например «навьюченного ослика»: «А если будет принудительное изъятие и воин заберет его, оставь, не противься и не ропщи. Иначе получишь побои и тем не менее и ослика лишишься» (Беседы, IV.1.79). Ну и не будем забывать, что большей части «населения» империи оставалось только терпеть ее иго. Любые серьезные попытки противостояния жестоко подавлялись всей мощью римской военной машины. Даже евреи, к слову, куда больше озаботились своей мирской участью после поражения в восстаниях первого и начала второго веков: «Выйдешь в поле — там пристав; сунешься в город — там мытарь; так и вернешься домой ни с чем к оголодавшим сынам и дщерям» (Simeon ben Laish, B Sanhedrin 98,6). В частных беседах между собой раввины даже окрестили Рим «империей зла».

Но имеем ли мы моральное право складывать из всей этой мозаики разрозненных свидетельств общую оценочную картину нравов Древнего Рима? Можно ли говорить о римском правлении как о безнравственном? Ведь мы читаем свидетельства о прямо противоположном, об искренней вере людей в имперскую систему. В конце II века группа простых земледельцев с казенных земель в Северной Африке, устав от постоянного привлечения к бесплатной работе расквартированными по соседству войсками, обратилась с письменной жалобой лично к императору Коммоду: «Помоги нам, Владыка! Мы слабые селяне и живы лишь тем, что пропитание себе добываем тяжким ручным трудом, а супротив нас теперь еще и твои посланцы лютуют» (CIL 8.10570). Далее земледельцы сетуют, что местные чиновники их жалобы игнорируют, поскольку, судя по всему, подкуплены воинами. Вероятно, народная смекалка подсказала жалобщикам, что обвинения в продажности — вернейший способ навлечь императорский гнев на супостатов. Они не ошиблись: Коммод ответил на жалобу грамотой с подтверждением их прав на свободное землепользование, и это событие они отметили, начертав на стене в публичном месте славословие в его честь. Конечно, в самом послании земледельцев императору содержался искусный подвох. Они запросили у цезаря подтверждения права на свободное землепользование, которым и без того обладали, и всем, кого касалась сложившаяся на месте ситуация, это было доподлинно известно. Но далее из их прошения следовало, что в случае неполучения от Коммода охранной грамоты им будет нечем и незачем и дальше платить подати — и они вынуждены будут «податься в бега и оставить твою императорскую землю невозделываемой». Также из прошения явствовало, что писала его отнюдь не кучка разгоряченных смутьянов, а потомственные уроженцы тех мест, чьи предки поколениями добросовестно трудились на своего землевладельца и «исправно вели учет причитающегося императору». Проще говоря, эти честные бедняки долго мирились с пусть и большими, но законными поборами в имперскую казну, но однажды их терпение лопнуло. И если бы император не исправил ситуацию, они просто перестали бы платить, разуверившись в системе.

К какому же выводу нас подводит всё вышесказанное? Уже в византийскую эпоху историк Агафий Миринейский так описывал ситуацию, сложившуюся в Константинополе после серии разрушительных землетрясений 557–558 годов:

Однако никого не было в то время, кто бы не был сильно охвачен страхом и смятением. Поэтому ежедневно давались обеты и совершались моления, причем все собирались в одно место. И то, что на словах легко восхвалялось, а делами редко подкреплялось, тогда делалось с большой готовностью. Все вообще стали справедливыми во взаимных обязательствах. Начальники, отказавшись от наживы, судили по законам, и прочие динаты[45], живя скромно и тихо, придерживались правды и справедливости и воздерживались от позорных деяний.

(О царствовании Юстиниана, 5.5)[46]

Увы, всеобщее благонравие сохранялось совсем недолго — лишь до тех пор, «пока страх был еще свеж и силен».

Может, историк и преувеличивает степень контраста с целью подчеркнуть упадок империи, но атмосфера всеобщей безвольной апатии за его словами чувствуется отчетливо. Под сенью закона находили себе прибежище по большей части люди богатые, и то в основном лишь с целью разрешения имущественных споров. Следовательно, мы не вправе усматривать в нем универсальный источник пользы и предмет уважения для всех римлян. Нет у нас также и оснований полагать, что римское законодательство действовало и соблюдалось повсеместно. Закону однозначно отводилась важная роль в деле убеждения простонародья в справедливости, предопределенности свыше и естественном характере общественного устройства и порядков для внушения смиренной покорности. Однако бедняки и середняки были не столь простодушны, чтобы слепо верить и повиноваться… и чтобы открыто возмущаться или противиться. Отношение римлян к закону можно, вероятно, уподобить отношению британцев к погоде: жить можно — и ладно.

ГЛАВА 4

ПОЛИТИКА ТЕРРОРА

СЕНАТОР ПОШАРИЛ ЗА СКЛАДКАМИ ТОГИ: «Сколько просишь?» — Из сумрака, скрывавшего его собеседника, также из-под тоги высунулась рука со свитком: «Не скупись, сенатор. Вещица огонь». — Мешочек с золотыми перекочевал из рук в руки, и мужчины поспешили разойтись. Сенатор быстрым шагом проследовал по тускло освещенным, путаным римским закоулкам, брезгливо отталкивая тянущиеся к нему из темноты загребущие руки попрошаек, к своей вилле на склоне Эсквилинского холма, где сразу же и уединился в личном кабинете. Тяжело переводя дух, он извлек свиток и положил его на рабочий стол. Пот тяжелыми каплями падал со лба на столешницу, пока дрожащей рукой возился сенатор с сургучной печатью, стараясь поддеть ее из-под кромки листа так, чтобы не повредить драгоценный документ. Наконец печать тихо хрустнула, и, развернув свиток во весь стол, сенатор жадно склонился над ним, чуть ли не носом утыкаясь в папирус, чтобы разобрать буквы в тусклом свете свечи. О да! Это была не подделка, а самый что ни на есть подлинный, самый настоящий Вейентон!

При Нероне сенатор Фабриций Вейентон опубликовал сборник памфлетов и анекдотов про других сенаторов и жрецов, скромно озаглавив его «Завещание». Император не понял юмора и изгнал Вейентона из Италии, а все найденные экземпляры книги повелел сжечь. Как водится, запретный плод оказался сладок, и книгу старательно разыскивали и читали, «пока доставать ее было небезопасно; в дальнейшем возможность открыто иметь ее у себя быстро принесла ей забвение» (Тацит, Анналы, XIV.50). Увы, ни единого фрагмента из этой сатиры до наших дней не дошло, а потому и судить о достоинствах и недостатках книги затруднительно. Для нас важнее понять: жизнь под властью императора подразумевала жесткую цензуру и ограничения на распространение негативных новостей, из-за чего люди имели весьма слабое представление о том, что в действительности происходит. А тут такой шанс — целый сборник всякой всячины о тайных преступлениях и пороках аристократии. Но Нерона устранили, а Вейентона вернули из ссылки, так что при Веспасиане, Тите и Домициане он уже ходил в записных фаворитах, — и о его скандальной книге очень быстро все забыли. Кому интересно читать россказни преуспевающего политика?

Слухами полнилась вся имперская земля. Анонимные сплетни были для людей единственным способом распространить какие-либо неофициальные сведения и просто высказать свое подлинное мнение об императоре; ну и, конечно же, только в изустной передаче можно было хоть как-то обсуждать доступные средства изменения режима. Но и в частных беседах людям приходилось соблюдать крайнюю осторожность, поскольку о любых подслушанных разговорах с малейшими признаками выражения недовольства могло быть донесено властям. Предельной конспирации, разумеется, требовали реальные заговоры. Любое покушение на установленный порядок трактовалось как измена, которая, как мы увидим далее в этой главе, воспринималась римскими императорами как самое серьезное из всех мыслимых и немыслимых преступлений. Да иначе и быть не могло, поскольку дни императора, не сумевшего раскрыть и пресечь заговор, были сочтены. Когда-то сами Ромул с Ремом передрались из-за верховенства в деле основании Рима; так и повелось, что высокая политика в римском государстве всегда сводилась к битве не на жизнь, а на смерть. Римляне, как зачарованные, следили за непрекращающейся политической борьбой в верхах. Летописцы имперской эпохи, такие как Светоний и Тацит, следили за развитием событий скорее как хроникеры, а не историки. Они насыщали свои повествования детальными пересказами всех перипетий интриг, разворачивавшихся в правление каждого из императоров, и описаниями страшных судеб, постигших их преступных врагов. Но и сами императоры предстают небезгрешными. Тот же Калигула, к примеру, явил граду и миру наихудшие образцы жестокости римских властителей. Он не гнушался ничем, придумывая самые дикие наказания для преследуемых: не подвезут мяса диким зверям, так распорядится скормить им преступников, да еще и лично отберет из выстроенных в ряд осужденных самых откормленных; а за обедом, рассказывали, для поднятия аппетита он любовался исполнением любимой из изобретенных им экзекуций — распиливанием приговоренных пополам.

Понятие преступной измены было встроено в самую сердцевину политической системы Римской империи, ибо без постоянной борьбы против внутренних врагов она оказывалась, по сути, неработоспособной. Устрашение и террор являлись для римских императоров важнейшими орудиями в арсенале тактических средств обеспечения покорности подданных, а жестокое подавление — единственным ответом на любые поползновения к оппозиции или подозрения в заговоре против них. Тайная слежка и фабрикация обвинений также во все времена входили в арсенал императоров. Однако по прочтении страшных сюжетов, которыми полнятся страницы трудов римских историков, остается стойкое впечатление, что произвол и беззаконие в исполнении императоров были прямым и естественным следствием неограниченной автократии, а отнюдь не оправданной реакцией на угрозу их политической власти. Тацит объясняет, что к написанию «Истории» его побудило то, что весь освещаемый в ней период, начиная с гражданской войны после смерти Нерона и заканчивая убийством Домициана, характеризовался тиранией и произволом. При скверных императорах, пишет он, всё что угодно может быть объявлено преступлением: происхождение, богатство, вступление в должность или отказ от оной. Дела настолько плохи, что добродетель ведет к верной гибели. Императоры выплачивают огромные денежные премии доносчикам, которые следят за теми, кого боятся государи. Некоторые из доносчиков, предававшие своих ближних и сеявшие хаос, получают жреческие и консульские должности, обретают влияние при дворе. Все одинаково ненавидели и боялись этих шпионов (I.2).

Итак, Тацит рисует нам правление скверного императора как царство необузданного террора. При таком режиме правомерность определяется лишь обладанием властными полномочиями. Во многих отношениях римское право можно считать представляющим интересы верхушки общества, то есть класса имущих. Но, обращая взор на политические преследования по обвинению в измене, мы видим, что мысленное объединение всей римской аристократии в некую аморфную и однородную массу не позволяет нам дать сколь бы то ни было удовлетворительное объяснение порою невероятной по интенсивности конкуренции внутри этой социальной группы. Даже если римский нобилитет и обладал некой широкой общностью классовых интересов, каждый знатный римлянин по отдельности параллельно с их защитой старался еще и оттеснить соперников в борьбе за высочайшую из доступных ему позиций в иерархии.

Действия императора в таком контексте можно уподобить вполне разумным реакциям возницы, правящего колесницей, в которую впряжена свора грызущихся между собой аристократов. Должно быть, тяжело жилось императору, вынужденному не спускать глаз с окружения, дабы вовремя усмотреть потенциального убийцу или изменника во вчерашнем преданном слуге. Вот почему политика террора оказалась эффективным средством управления. Отчасти такая политика должна была искоренять заговоры — реальные и мнимые; отчасти позволяла императору являть приближенным показное сумасбродство, дабы никто не мог предугадывать желания государя и просчитывать его ходы наперед. Наконец, в какой-то мере политика террора должна была отбивать у кого бы то ни было охоту плести интриги и заговоры в силу крайне малой вероятности успеха. Зато все понимали, какие ужасы неминуемо обрушатся на всех причастных в случае раскрытия интриг. В общем, в условиях непрестанной политической борьбы как образа жизни римской элиты такая стратегия позволяла императору более или менее контролировать ситуацию.

Императоры обоснованно опасались тайных заговоров. Калигула, Нерон, Домициан, Коммод — лишь первые приходящие на ум имена из длинного списка императоров, погибших от рук или якобы от рук заговорщиков. Вероятно, не стоит особенно удивляться, что дошедшие до нас исторические источники в основном муссируют перипетии судьбы именно этих далеких от идеала правителей. Интересно, что предъявление реальным или мнимым противникам обвинений в измене открывало перед императорами еще и великолепную возможность проявить милосердие, даровав врагам помилование. Ни один император не мог всецело полагаться лишь на репрессии и террор как на залог своего преуспеяния: требовалось заботиться еще и о выработке у подданных толики искренней лояльности. Также император должен был умело демонстрировать свою способность чутко и компетентно реагировать на происходящее, особо подчеркивая тем самым свое недосягаемо высокое положение арбитра над всякой политической схваткой. Так чем не лучший способ снискать себе подобную славу — дарованной тебе высшей властью помиловать тех, кто плел против тебя заговор? Правда, сами эти помилования, на наш сегодняшний вкус, обставлялись весьма немилосердно. Зачастую обвиняемому предлагалось покончить с собой, вскрыв вены или заколовшись мечом, в обмен на сохранение статуса и богатства его семьей. Но в Римском мире, где семейные деньги являлись краеугольным камнем успеха, предоставление подобной возможности действительно являлось актом великой щедрости.

ТИПОЛОГИЯ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ИЗМЕНЫ

Любой римский император, вероятно, с готовностью подписался бы под словами короля Франции Людовика XIV, заявившего Парижскому парламенту: «L’état, c’est moi»[47]. Формально, однако, первый римский самодержец Октавиан Август довольствовался весьма скромным титулом princeps civitatis, то есть «первенствующий среди граждан». Публичный образ Августа, в пропаганде которого активно участвовали он сам и его сподвижники, подразумевал, что император — обычный гражданин Рима. Государю волей-неволей приходилось более или менее придерживаться этого публичного образа даже после того, как он окончательно перестал соответствовать реальности: Август прибрал к рукам практически всю полноту власти и над Римом, и над провинциями. Святая простота, с которой всё это было проделано, конечно, оказалась изрядно дискредитирована последующим обожествлением и культом Августа (впрочем, посмертными). Нам важнее понять, что именно при Августе и по воле Августа высшему классу удалось сформулировать ключевое обоснование легитимности императорской власти, которого свято придерживались и все его преемники, а именно: власть императора зиждется не на силе, а на авторитете (auctoritas). Иными словами, император потому и император, что заслуживает быть императором. Ведь сам Август вознесся к вершинам исключительно благодаря своей высокой нравственности и безупречной репутации, вследствие чего сенат и народ Рима и передали всю полноту власти в руки самого достойного.

Засим легитимность правления любого императора стала оцениваться по критерию его соответствия образу «всеблагого»; всё, что угрожало подорвать иллюзию этого соответствия, императоры постановили считать тяжким преступлением. Так и случилось, что государственной изменой стало считаться любое «преступление против [императорского] величия» (crimen laesae maiestatis), и столь широкая трактовка позволяла инкриминировать измену не только участникам заговоров против императора и лицам, якобы замышляющим покушение на его жизнь. Абсолютно любые действия или высказывания, которые можно было истолковать как неуважение к императорской власти, отныне легко квалифицировались как преступление против величия, то есть измена — со всеми вытекающими последствиями для обвиняемых. А решение о том, что именно считать неуважением, конечно же, оставалось за самим императором и его сановниками. В итоге трактовка состава преступления под названием «измена» сделалась настолько вольной, что под это определение можно было подвести что угодно, а императоры получили полную свободу изничтожать любую реальную или мнимую оппозицию, чем и пользовались весьма широко. Во всяком случае, часть обвинений в измене, по которым были вынесены приговоры, современные историки считают полностью сфабрикованными.

Раздел «Дигест», посвященный толкованию понятия «преступление против величия», содержит исчерпывающий перечень всевозможных изменнических действий, относящихся к этой категории (XLVIII.IV). Для начала подчеркивается, что «преступление против величия», во-первых, «весьма близко к святотатству», а во-вторых, совершается «против римского народа или против его безопасности». Что до императора, то считалось излишним даже поминать его имя всуе, поскольку он стоял надо всем и являл собою олицетворение всего римского народа и воплощение его воли и чаяний, а потому всё, что было направлено против принцепса, было направлено и против народа, и наоборот. Далее, передача сведений врагам, поднятие оружия против государства или подстрекательство войск к мятежу — это, естественно, измена; здесь определения вопросов не вызывают. Угроза государственной безопасности со стороны людей, «вооруженных боевым оружием или камнями» и захватывающих публичные места либо храмы, — тоже не вызывает вопросов. Случаи, когда «происходит сходка или собрание, или люди призывались к восстанию», казалось бы, тоже на своем месте, вот только по этому пункту можно было с легкостью инкриминировать государственную измену любой группе лиц, собравшихся где бы то ни было по какому угодно случаю вне всякой зависимости от предмета и характера обсуждения. Следовательно, совершенно любая — как публичная, так и приватная — встреча даже весьма ограниченного круга лиц была чревата риском ее интерпретации властями как политического мероприятия и угрозы государственной безопасности. Всё-таки силен был страх властей перед любыми проявлениями самоорганизации людей. Раз уж люди собрались в группу, значит, по мнению властей, жди насилия и пожаров; кроме того, эти люди нападают на чиновников, мешают захоронению мертвых (Дигесты, XLVIII.VI). Отчасти подобные гипертрофированные страхи являлись оборотной стороной желания властей регламентировать общественную активность и контролировать ее во имя поддержания общественного порядка и спокойствия. Но в то же время такая опасливая подозрительность отражала также и крайне слабый уровень охраны правопорядка на большей части территории империи. Малочисленные солдатские патрули были способны кое-как пресекать лишь насильственные преступления в исполнении одиночек, но никак не подавлять сколь бы то ни было серьезные вспышки массовых беспорядков или силовых разборок между общинами. Любая смута угрожала быстро выйти из-под контроля и перерасти в мятеж; поэтому, если бунтовщики не утихомиривались сами по себе, приходилось вводить войска и безжалостно затаптывать очаг сопротивления режиму.

О высочайшей степени значимости образа императора и символов императорской власти для правящего режима свидетельствует уже то, что даже оскорбление любой из его многочисленных статуй могло быть квалифицировано как измена. Закон скрупулезно оговаривает исключения, согласно которым не совершает преступления против величия тот, кто случайно толкнул статую или бросил в нее камень. Можно представить всю степень ужаса, который испытал человек, застигнутый за чем-то подобным. Людей, вероятно, довели до такой паранойи на почве обращения с образом императора, что во II веке власти даже специально оговорили: можно продавать статую цезаря, пока она не освящена в храме (XLVIII.IV.1.5). Тацит описывает случай, когда некто был оправдан за переплавку серебряной статуэтки императора (Анналы, III.70). Каракалла требовал судить тех, кто мочился возле статуй, усматривая за подобными жестами личное оскорбление. И подозрения Каракаллы были вполне оправданны, поскольку его статуи по всей империи римляне с большой радостью уничтожали, получив известия о гибели государя (Жизнеописания августов, XIII.V.7). Статуями дело не ограничивалось. Любые повреждения изображения императора также могли быть сочтены актами государственный измены, равно как и любые словесные нападки на императорскую особу. Позднейший, уже византийский закон 392 года разъясняет, что императоры могли милостиво даровать прощение тому, кто допустит хулу в их адрес по причине опьянения или безумия, но при этом закон столь же недвусмысленно дает понять: императоры должны доподлинно знать, что именно было о них произнесено, прежде чем принимать решение о помиловании (Codex Iustiniani, IX.VII.1).

Отдельную проблему представляло острое нежелание магистратов проходить мимо малейшей возможности подчеркнуть свою преданность режиму суровыми приговорами любому обвиняемому в покушении на оскорбление императорского образа. Был даже принят закон, предписывавший судьям принимать во внимание репутацию обвиняемого. Не являлось ли высказанное уважение императору лишь оговоркой? Безрассудных людей следует порой извинять, как принято извинять сумасшедших. Действительно, кто в здравом уме осмелился бы прилюдно поносить замечательного и мудрого императора (Дигесты, XLVIII.IV.7.3)? Гораздо полезнее выяснить, не было ли у подозреваемого соучастников, не состоял ли он в преступном сговоре с целью государственной измены (Павел, Сентенции, V.XXIX.2). Ради обеспечения законной возможности для неукоснительного соблюдения последнего правила еще божественный Август предусмотрел хитрый маневр в обход действовавшего во все времена запрета на применение к рабам пыток ради получения показаний против их хозяев: сначала следовало заставить этих последних продавать рабов государю, а затем допрашивать, ведь рабы перестанут принадлежать подсудимому (Кассий Дион, Римская история, LV.5). Так императоры получили полную свободу в свое удовольствие выпытывать из выкупленных рабов подозреваемых всю подноготную об истинных планах и замыслах их бывших хозяев.

ДАМОКЛОВ МЕЧ

Когда Цицерону понадобилось красочно описать все тяготы единоличной власти, он поведал историю об угодливом льстеце по имени Дамокл при дворе сицилийского тирана Дионисия II Сиракузского. Раболепствуя перед правителем, Дамокл воскликнул: «Как, должно быть, повезло Дионисию, ведь тот обладает такими богатством и властью!» В ответ тиран предложил Дамоклу испытать все прелести царской жизни на себе, а когда тот согласился, усадил его на трон. Но едва лишь Дамоклу почудилось, будто он на верху блаженства, выяснилось, что прямо над троном Дионисий приказал подвесить к потолку блестящий меч; орудие держалось лишь на конском волосе. Очень скоро Дамокл взмолился, чтобы его освободили, ибо осознал, что власть приносит также страх и опасность (Цицерон, Тускуланские беседы, V.21).

Неудивительно, что жизнь в атмосфере неотступного страха делала императоров крайне мнительными и подозрительными, хотя, по правде говоря, у них действительно не было никаких оснований верить в надежность их личной охраны. Поэтому прежде и превыше всего императоры опасались убийц. Как-то раз в конце 182 или в начале 183 года император Коммод находился в Колизее и наблюдал представление. В императорскую ложу прокрался его друг Клавдий Помпеян. Этот мужчина был помолвлен с племянницей императора, дочерью его сестры Луциллы, причем, по слухам, состоял в связи и с девушкой, и с ее матерью. Возможно, так он и стал приятелем Коммода, часто пировал вместе с ним и сопровождал в «юношеских забавах». Но на сей раз вместо дружеского приветствия императору Клавдий Помпеян занес меч и объявил: «Смотри, вот что послал тебе сенат!» Потратив драгоценные секунды на эти эффектные слова, несостоявшийся убийца дал время телохранителям, и Коммод на первый раз отделался испугом. Многих после этого казнили или сослали по обвинению в причастности к заговору. Некоторые источники, относящиеся непосредственно ко времени событий, указывают на причастность к событиям кое-кого из членов семьи Коммода, а идею и план устранения государя приписывают Луцилле; ее впоследствии сослали, а в ссылке убили, пощадив, впрочем, двух ее детей (Кассий Дион, Римская история, LXXIII.4–6). Вопрос о том, правду ли сказал Помпеян и действительно ли покушение готовилось при широкой поддержке сенаторов, остается открытым. Но в том, что сам Коммод принял его слова за чистую монету, нет ничего удивительного, как и в том, что его отношения с сенатом после этого становились всё хуже и хуже. За время своего правления Коммод столкнулся с целым рядом заговоров, и, как следствие, чем уязвимее он себя ощущал, тем жестче становился его диктат по отношению к враждебному окружению. В итоге преисполненный страха и никому, включая близких, не доверяющий Коммод самоустранился от публичных дел. Он однозначно был не первым и не последним римским императором, отреагировавшим на тревожные перипетии пребывания в роли первого лица подобным образом. Еще Тиберий, всего лишь второй по счету император, за полтора века до Коммода проторил эту дорогу и долгие годы правил дистанционно, уединившись на собственной вилле на острове Капри.

История покушения Помпеяна на Коммода также вскрывает, насколько часто в заговоры оказывались вовлечены родные и близкие императоров. Впрочем, это и не удивительно, учитывая, что потенциальные соперники в борьбе за верховный титул в системе династического правления не могли не входить в круг семьи действующего императора; отсюда и страх перед ними, а от страха недалеко и до обвинений ближайших родственников в измене, которые и случались с незавидной регулярностью. Нерон, к примеру, казнил Антонию, дочь Клавдия, за то, что та отказалась выйти за него замуж, обвинив ее в попытке переворота. Так рассказывает историк Светоний, добавляя, что «за ней последовали остальные его родственники и свойственники», включая молодого фаворита матери Нерона по имени Авл Палатий. Император считал, что его мать Агриппина «любила этого юношу и внушала ему надежду на власть». Поэтому Нерон якобы даже изнасиловал его, прежде чем казнить, со словами: «Пусть теперь моя мать придет поцеловать моего преемника!» Был у Нерона еще и пасынок Руфрий Криспин, рожденный его второй женой Поппеей от ее первого мужа. После ее смерти (как считается, по вине самого Нерона, который якобы ударил беременную Поппею ногой в живот) государь приказал, чтобы мальчика утопили его рабы, пока тот будет ловить рыбу. Нерона настораживали забавы ребенка: тот позволял себе играть в императора. Нерон также отправил в изгнание Тускуса, сына своей няни, который, находясь в служебной поездке в Египте, пользовался банями, построенными специально для государя (Светоний, Нерон, 35).

Хотя Светоний и обвиняет в насилии над близкими лично Нерона, следует отметить, что любые родственные и дружеские отношения с императором были, скажем так, изначально скомпрометированы самим соприкосновением с его неограниченной властью. Невозможно было, являясь императором, не испытывать подозрений ни к ближайшим советникам, ни к членам семьи. Другое дело, что у Нерона, судя по всему, в отличие от большинства других правителей подозрительность либо развилась до паранойи, либо имела весьма веские основания в силу множества угроз, с которыми ему довелось столкнуться. Так или иначе, всем без исключения римским императорам приходилось считаться с вероятностью внезапного и предательского покушения на их жизнь со стороны кого-либо из родных или близких.

Но императоры могли использовать обвинения в измене еще и для пополнения оскудевшей казны. Историки инкриминируют Нерону и такого рода злоупотребления. Светоний сообщает: император, издержавшись до нищеты, задерживал жалованье солдатам и ветеранам, что было очень опасно. Поэтому, помимо изобретательного финансового законотворчества (взять хотя бы постановление, согласно которому ему в наследство причиталось пять шестых имущества вольноотпущенников, безосновательно приписанных к его родственникам[48]), Нерон постановил, чтобы наказанию по закону об оскорблении величества подлежали любые подозрительные слова и поступки, — тем самым прямо провоцируя доносы, чтобы затем конфисковать имущество приговоренных (Светоний, Нерон, 32). Ровно то же вменяется в вину и Домициану, который истощил казну, а затем велел конфисковывать имущество в результате самых разных обвинений, в том числе против императорского величия (Светоний, Домициан, 12). Согласно Плинию Младшему, казна обогащалась не столько от действия законов, «сколько от исключительных и единственных в своем роде преступлений против величества, и притом приписывавшихся людям, чистым от каких-либо преступлений» (Панегирик императору Траяну, 42)[49].

Адресат панегирика Траян пришел к власти вскоре после убийства Домициана и недолгого переходного правления престарелого реформатора Нервы. Плиний восхваляет Траяна за то, что тот перестал полагаться на доносы рабов и тем восстановил доверие в обществе. Верить нам этому свидетельству или воспринимать его как циничное славословие придворного с целью снискать благосклонность императора? Или просто и честно сказать, что ничего, кроме подобной лести, Плиний произнести и не мог? Ведь перед нами, собственно говоря, панегирик в классическом смысле, то есть заранее заготовленная речь для публичного восхваления императора в его присутствии. Впрочем, я полагаю, что на основании сообщений Плиния, Светония и Тацита, относящихся к одному и тому же времени, можно заключить, что на рубеже I и II веков действительно произошел если и не перелом, то, как минимум, мощный сдвиг акцентов в образе и стиле императорского правления. Нерон и Домициан, войдя в клинч с сенаторским сословием, пытались использовать закон в качестве кнута и с его помощью приструнить и поставить под свой контроль влиятельных и потенциально опасных представителей высшего класса. Конфликт, естественно, вошел в историю; одно из его следствий — отталкивающие портреты этих государей, созданные ангажированными родовитыми историками. Восторженные излияния Плиния в адрес Траяна, возможно, и содержат преувеличения, однако Траян в анналах римской истории повсюду предстает в образе доброго правителя, да и сенат, вероятно, недаром официально присвоил ему почетный титул optimus princeps («наилучший государь»). Траян умел править параллельно с аристократией, а не поверх ее голов. Возьмем, к примеру, его реакцию на обвинения клеветников, утверждавших, будто ближайший друг Траяна по имени Лициний Сура строит против него козни, намереваясь его умертвить и захватить власть. Император доказал их неправоту тем, что как-то раз без приглашения пришел в гости к Суре, отослав свою стражу. Также он попросил цирюльника Суры побрить его (Кассий Дион, Римская история, LXVIII.15).

Всякий раз в период разлада отношений между императором и сенатом у сторон возникали взаимные опасения и подозрения. Классический пример — случай с императором Коммодом. Тот в облачении гладиатора выступал на арене Колизея, где охотился на зверей. В какой-то момент он отстрелил голову страусу. Затем, подойдя к ложам сенаторов, встал перед ними и поднял в одной руке голову птицы, а в другой — окровавленный меч. Дион сообщает: сенаторам очень хотелось смеяться, а потому они стали жевать лавровые листья со своих венков, чтобы движением челюстей скрыть признаки смеха.

Впрочем, Дион явно лукавит. Едва ли сенаторам было до смеха, ведь Коммод незадолго до этого казнил многих высокопоставленных людей. Не делая исключений ни для близких, ни для выдающихся деятелей, Коммод казнил шесть бывших консулов вместе с семьями, многих действующих консулов и проконсулов и бессчетное множество граждан рангом пониже. Если кому-то интересно мое личное мнение — сенаторы были запуганы.

В ситуации общей паранойи люди переставали доверять друг другу. Многоопытный придворный вольноотпущенник Грапт ловко сыграл на нелепых подозрениях Нерона в отношении Корнелия Суллы. Внешняя беззаботность Суллы казалась Нерону притворной, а за его простотой он усматривал хитроумие коварного заговорщика. В ту пору Нерон имел обыкновение развратничать в тавернах среди проституток за чертой города — в районе Мульвиева моста. Грапт утверждал, что Сулла устроил засаду на Фламиниевой дороге — то есть на пути обратно в город. Доказательств не имелось; обвиняемый был слишком глуп, чтобы придумать подобный план, не говоря уже о том, чтобы привести его в исполнение. Но Нерон на всякий случай приговорил Суллу к полагавшемуся за подобное преступление пожизненному изгнанию и сослал в Массилию (современный Марсель), за пределы родины (Тацит, Анналы, XIII.47). Подобные проявления произвола и несправедливости задевали сановников за живое. Сам Тацит служил сенатором, а со временем возвысился до консула, как и его друг Плиний Младший, и оба успели на старости лет побывать еще и наместниками в провинциях. Светоний, протеже Плиния, заведовал императорской канцелярией при Траяне и Адриане. Государственные мужи такого уровня первыми и пострадали бы самым непосредственным образом от любого серьезного раздрая между элитой и императором. Именно поэтому в своих произведениях они уделяли так много внимания взаимоотношениям августейших особ с сенатом и властями провинций.

Насколько сильно взгляды этих позднеантичных авторов окрашивают наше восприятие событий той эпохи? Исторические труды Тацита и Светония лежат в основе почти всей современной литературы о Древнем Риме, и их влияние неизбежно присутствует в любом произведении. Биографический роман Роберта Грейвза «Я, Клавдий» был основан на текстах двух означенных древних авторов. Благодаря этой книге императорский дом стал ассоциироваться со змеиным гнездом, кишащим грызущимися между собой ядовитыми тварями. С тех пор этот образ раз за разом воспроизводится и пропагандируется практически во всех новейших произведениях популярных жанров, касающихся римской политической жизни: можно вспомнить, как Коммода выставляют отцеубийцей в кинофильме «Гладиатор», смакуют бесконечные интриги в императорской семье в телесериале «Рим» производства HBO. Но почему бы нам не отрешиться от этих навязчивых клише и не дать собственную, объективную и беспристрастную оценку римской политической жизни, вместо того чтобы и дальше обреченно взирать на события давно минувших дней глазами политически искушенных и ангажированных летописцев — современников той эпохи?

БОРЦЫ ЗА СВОБОДУ?

До сих пор мы обсуждали изменнические деяния элиты. Однако мы располагаем и свидетельствами противостояния правящему классу со стороны простых людей. В Египте имелась многовековая традиция народного сопротивления иноземному владычеству, сложившаяся еще в эпоху завоевания страны Александром Македонским и последующего оккупационного правления греческой династии Птолемеев. В одном папирусе III века содержится пророчество: «Рано или поздно несдобровать богачам: высокомерие их будет попрано, а добро изъято и передано другим. <…> Бедные возвысятся, а богатые унижены будут» (P. Oxy. 31.2554). В настоящих «Оракулах Сивилл» (не путать с официально опубликованными позже «Книгами Сивилл», использовавшимися для гаданий в периоды кризисов) с нескрываемой надеждой предсказывается наступление времени, когда «нечистый» и «жалкий» город разврата Рим будет стерт с лица земли теми, над кем простер до поры свое владычество. Город будет «испепелен», а молодые римляне и римлянки проданы в рабство, дабы почувствовали, каково жилось тем, кого они сами поработили (см.: V. 386–433; V.155–78; III.356)[50]. В этих текстах, кстати, символом воплощенного зла и присущей Риму порочности служит образ Нерона[51]. Проще всего было бы отнести эти тексты к категории изредка случавшихся в провинциях выплесков недовольства центральной властью, однако они как минимум указывают на то, что не одна лишь римская элита задумывалась над вопросами справедливости и вообще адекватности имперского правления. Даже самые обычные люди вполне могли представить себе времена, когда общественное устройство полностью перевернется.

Мы не можем судить, насколько распространены были подобные настроения среди тех, кто находился под римским «игом». И в том, что текстов, свидетельствующих о недовольстве населения провинций, сохранилось так мало, нет ничего удивительного. Ведь для их написания требовалась не только отчаянная смелость, но еще и элементарная грамотность. Да и судить о наличии или отсутствии у народов империи сомнений в легитимности и эффективности режима проще по их делам, нежели по словам (тем более что изустная молва до нас не дошла). Вероятно, об этом мы можем судить только по случаям народных бунтов: о них, по крайней мере, до нас дошли хоть какие-то фактические свидетельства. Итак, мы установили, что любое массовое сборище было чревато обвинением в измене. Власти были заинтересованы в пресечении актов коллективного неповиновения в зародыше хотя бы по той причине, что они потенциально могли поколебать стабильность системы (пусть локально и временно), а кроме того, повлечь серьезные убытки вследствие недоимок в казну и непредвиденных расходов на подавление народных восстаний, если таковые вдруг действительно разгорятся. Источники обычно не уточняют, сколько бунтовщиков погибло и сколько было казнено в результате подавления того или иного мятежа: авторам хроник это ничуть не интересно. То же самое касается и деталей требований смутьянов, которые приводятся изредка — разве что для разъяснения политической подоплеки событий. Но, по крайней мере, мы получаем хоть какое-то представление о подробностях коллективных выступлений простых людей против правящего режима, которые грамотная и, как следствие, пишущая элита сочла заслуживающими упоминания в исторических хрониках.

Самой распространенной причиной недовольства и бунтов являлась нехватка продовольствия, вызывавшая, по свидетельству историка Аммиана Марцеллина, «постоянные» жалобы со стороны народа (Римская история, XXI.12.24). Зачастую народ взбудораживался даже не из-за реального дефицита, а всего лишь из-за слухов о грядущем голоде: например, вследствие неприбытия в срок кораблей с зерном из Северной Африки. Формально такие «хлебные бунты» можно было отнести и к категории мятежей изменников, но мы видим, что императоры относились к ним достаточно снисходительно. Причина проста: народные волнения подобного рода не преследовали каких-либо политических или подрывных целей, а были направлены на установление хоть какого-то диалога с властями. Да и действительно, что еще оставалось делать людям перед реальной или кажущейся угрозой голода, кроме как пытаться докричаться, а если не услышат, то и достучаться до властей? Не следует квалифицировать подобные мероприятия ни как восстание, ни как беспорядки. Устраивая хлебные бунты, народные толпы в целом не преследовали, как нам видится, никаких иных целей, кроме восстановления общественно-политического договора с властями, согласно которому правительство обязуется обеспечивать людей пищей по доступной цене в обмен на поддержку. Мы говорим, таким образом, о массовых выступлениях консервативных слоев простонародья за восстановление исконного порядка.

Однако то, что людям приходилось напрягать последние силы, просто чтобы быть услышанными, говорит о многом. Властям не было никакого дела до будничных проблем порабощенных народов, но они были весьма заинтересованы в недопущении проблем, способных вызвать дестабилизацию.

Но, конечно, есть у нас перед глазами и примеры беспорядков, происходивших вследствие того, что элита пренебрегала народными нуждами. Перестав соответствовать ожиданиям плебса, богачи порой спасались бегством из города, взбунтовавшегося из-за иссякших запасов зерна и масла (Симмах, Письма, VI.18). От этих историй смердит гнилостью людей, озабоченных лишь прикрытием собственных задниц, но никак не участью голодных граждан, что брошены ими на произвол судьбы. Императору, однако, было опасно прятать голову в песок. Ведь он считался благодетельным отцом народа, и самоустранение от народных бед в лихую годину означало бы подрыв его легитимности в глазах граждан. При бунтах в провинциях император нередко пытался принуждать местные элиты к умиротворению народа и за счет этого лишь укреплял свой авторитет в глазах простых людей в качестве пусть и далекого, но справедливого и всеблагого правителя.

Но не все бунты преследовали столь же аполитичные цели, как хлебные. Причем, как отмечает Аммиан, «самый пустой и ничтожный» инцидент мог дать «повод к бунту» против властей (Римская история, XV.7.2)[52]. Отдельным законоположением регулировалось, как быть с юношами, которые особенно громко шумят на зрелищах (Дигесты, XLVIII.XIX.28.3). В главе 1 мы уже рассматривали кровавое массовое побоище со множеством жертв, произошедшее между жителями Нуцерии и Помпей, начавшееся «с безделицы», а именно с обоюдных оскорбительных скандирований домашних и гостевых трибун во время представления гладиаторов (Тацит, Анналы, XIV.17). За такой бунт власти могли покарать провинившихся с особой жестокостью именно из-за того, что беспорядки не оправдывались никакой высшей целью. В итоге Помпеям выписали запрет на проведение любых публичных сборищ сроком на десять лет (впрочем, вскоре запрет был то ли снят, то ли забыт).

Цирковые игры также иногда служили для толпы удобным случаем докричаться до императора и высказать ему свою политическую позицию. В правление Септимия Севера зрители, зная о его присутствии в амфитеатре, решили высказать негодование по поводу продолжительной гражданской войны и стали хлопать в унисон и декламировать: «Доколе нам это терпеть? Сколько еще воевать нам друг с другом?» Вскоре им наскучило, они закричали: «Довольно!» — и снова обратили внимание на скачки (Кассий Дион, Римская история, LXXV.4.4).

Трудно сказать, сговаривалась публика или нет, но скандировать пацифистские лозунги прекратила явно вовремя, догадываясь, вероятно, о пределе императорского терпения и опасаясь переступать черту.

Игры до какой-то степени заместили фактически упраздненные Августом народные собрания времен республики: государи теперь встречались с подданными в непринужденной праздничной обстановке, что и делало возможным оглашение народом своего мнения. Однако выражение несогласия или недовольства, подобное вышеописанному, нормой всё же не считалось. Подобные случаи были единичными, а потому знатные мужи-историки и собирали их в качестве назидательных историй для знатных мужей-правителей. Однако народ фигурирует в них, скорее, в качестве декорации для придания колоритного антуража творящемуся в сферах высокой политики. Но и эти примеры указывают на способность людей занимать критическую позицию в отношении режима. Нет сомнения, что люди не рассчитывали на полное соответствие действительности красивым речам и имели запас терпения для того, чтобы принимать неминуемые недостатки. К тому же практически все понимали, что озвучивать или выказывать недовольство крайне рискованно, и предпочитали на людях и даже в кругу семьи благоразумно помалкивать и не сетовать на жизнь вслух, памятуя о том, что и у стен есть уши. Но вышесказанное правило действовало ровно до тех пор, пока император и/или его чиновники не начинали заведомо и злостно не выполнять принятые на себя базовые социальные обязательства, а именно: обеспечение граждан зерновым пайком и поддержание минимального уровня законности. Если это не соблюдалось, риск конфронтации с властями становился оправданным.

Интересным источником, позволяющим по-настоящему оценить политическую силу толпы (если взглянуть на этот текст под непривычным углом), служат «Деяния святых апостолов». Текст повествует о том, как двенадцать учеников и примкнувший к ним Павел проповедовали Евангелие по всем восточным землям, а затем и в Риме после смерти Иисуса. Слово Христово в передаче благовестников положило начало беспорядкам в шести различных местах. В Фессалониках «не уверовавшие [во Христа] иудеи», обратившись к градоначальникам, обвинили апостолов в том, что «эти всесветные возмутители <…> поступают против повелений кесаря, почитая другого царем, Иисуса» (17:6–7). А однажды Петра и Иоанна привели на допрос к первосвященникам и приказали им прекратить проповеди. В Эфесе уже сам Павел вызвал «мятеж против пути Господня» и себя лично, поскольку его проповедь сводила на нет значимость культа и местного храма Артемиды, угрожая лишить заработка местных ремесленников, в основном работавших при этом храме. Жители Эфеса стихийно собрались на площади у храма и около двух часов скандировали: «Велика Артемида Ефесская!» (19:23–41). В Филиппах Павел весьма опрометчиво изгнал духа прорицания из невольницы-служанки, приносившей ее господам большие доходы своими прогнозами. Лишившись дойной коровы, обиженные хозяева схватили Павла и его спутника Силу, «повлекли на площадь к начальникам», чтобы предъявить обвинение: «Сии люди, будучи Иудеями, возмущают наш город и проповедуют обычаи, которых нам, Римлянам, не следует ни принимать, ни исполнять». Воеводы, как сообщает Писание, велели сорвать с христиан одежды и бить их палками.

Павла, кстати, секли неоднократно — вопреки тому, что он, как римский гражданин, имел иммунитет от телесных наказаний… Впрочем, в Филиппах власти, узнав об этом, даже принесли ему извинения. Местное руководство в провинциях всегда страшилось волнений — прежде всего из-за риска навлечь на свою вотчину карательную военную экспедицию из Рима. В «Деяниях» описан, вероятно, не самый типичный и благополучный период жизни римских провинций, но сам этот текст помогает ощутить, как народные массы могли внезапно оказаться вовлеченными в круговерть политических событий и как местное руководство делало всё возможное для их усмирения. Что до политических воззрений народных масс, то они всегда и везде являли причудливую смесь радикализма и консерватизма. Если бы мы питали надежду обнаружить где-то на просторах Римской империи преобладание радикальных настроений, нас ждало бы горькое разочарование.

Нам трудно судить, насколько часто протесты выливались в насилие. Кажущаяся готовность римлян проявлять буйство в решении личных споров вроде бы подсказывает, что и сообща они вполне могли быть быстры на расправу. В летописях значительная часть народных протестов заканчивается бунтами, но историки, вероятно, фиксировали подобные события только в тех случаях, когда дело доходило до крайностей. Очевидно, в пору особых тягот народ мог без зазрения совести напасть хоть на самого императора. Светоний рассказывает, как во время волнений из-за нехватки зерна императору Клавдию пришлось пробираться к себе во дворец через черный ход (Божественный Клавдий, 18). Далее он описывает всесторонние усилия по обеспечению бесперебойного снабжения Рима, предпринятые Клавдием во исполнение наказа в грубой форме, полученного от населения. Впрочем, совершенно ясно, что собравшаяся толпа не намеревалась причинять вреда здоровью императора, — иначе в него полетели бы не хлебные корки, а камни или даже дротики со стрелами. То, что описывается здесь, аналогично забрасыванию политиков яйцами, которое практикуется сегодня. Швыряя в императора заплесневелыми объедками, народ указывал ему на постыдность невыполнения прямого императорского долга — кормить подданных. Похожим нападкам, согласно всё тому же Светонию, подвергались и Веспасиан, которого, в бытность его наместником в Африке, по каким-то причинам забросали репой, и Вителлий, в которого однажды и вовсе швыряли грязью и навозом.

Источники показывают также, насколько нетерпимыми к любой оппозиции бывали императоры. В Путеолах как-то раз столкнулись лбами городские чиновники и знать, с одной стороны, и местное население — с другой, так что обе стороны даже отправили посольства в сенат: первые жаловались на насилие, чинимое толпой, вторые — на жадность магистратов и влиятельных граждан. Тацит пишет, что волнения сопровождались «швырянием камней и угрозами поджога», а потому, дабы «не допустить кровопролития и вооруженной борьбы», в город — очевидно, по приказу императора — была отправлена когорта преторианцев, страх перед которыми, «а также казнь нескольких человек быстро восстановили согласие среди горожан» (Анналы, XIII.48). Сегодня подобные методы «восстановления согласия» принято квалифицировать как «вооруженное подавление гражданского протеста».

Естественно, вводя войска, императоры рисковали лишиться народной поддержки. Зачастую правителям приходилось искать баланс между поддержанием общественного порядка методами подавления и удовлетворением требований народа. Удобнее всего было обвинить во всех бедах местных чиновников. В середине IV века цезарь Констанций Галл отказался помогать страшившимся голода жителям Антиохии подвозом провианта из соседних провинций и просто указал на стоящего рядом консуляра Сирии Феофила, которого и забили до смерти (Аммиан Марцеллин, Римская история, XIV.7.5–6). А ведь зачастую римские наместники собственными силами ничего поделать не могли. Так, префект Рима Тертулл тоже как-то раз столкнулся с толпой, разгневанной перебоями в поставках продовольствия. Когда дошло до открытых угроз его жизни, префект выставил перед собой двух малолетних сыновей и сообщил толпе, что и они умрут с голоду, если ветер не переменится и корабли с зерном не причалят. И этот акт отчаяния неожиданно сработал. Толпа, разжалобившись, умолкла, осознав, что все здесь в одной лодке, а вскоре всеобщими молитвами море успокоилось, и корабли вошли в порт (XIX.10).

БОЯЗНЬ ТОЛПЫ

Включение описаний народных волнений в повествования римских историков свидетельствует о том, что они считались событиями высокой политической значимости. Также это отражает и неизбывный страх представителей элиты оказаться, подобно Клавдию, в окружении враждебно настроенной толпы. В разных формах и в разной степени боязнь толпы была присуща всем сенаторам, всадникам и прочим представителям правящих классов и привилегированных сословий, ведь их в империи было от силы 200 тысяч против 60–70 миллионов населения, изнывавшего под их гнетом. Необходимость сидеть на крышке такого котла с бурлящими массами не доставляла удовольствия. Отсюда и чувство глубочайшей тревоги, которым проникнуты все дошедшие до нас описания массовых народных сборищ. Власть имущие всегда имели основания опасаться, что те перерастут в нечто большее. И свирепые законы против подстрекателей к мятежу служат лишь подтверждением тому, насколько римские власти опасались любого давления снизу и стремились подавить его в зародыше: «инициаторы мятежей и беспорядков и подстрекатели народа» распинаются на кресте, отдаются на съедение зверям, высылаются на острова — в зависимости от социального положения (Юлий Павел, Сентенции, V.XXII)[53].

Не стоит переоценивать и способность римской армии подавлять восстания местного населения. Легионы были отнюдь не столь многочисленны, как мы, должно быть, часто себе представляем. Они были рассредоточены по внешним рубежам империи для сдерживания напора враждебных варваров извне, и никто не предполагал специально снимать их с позиций для усмирения народного недовольства в глубинке. Привлечение войск всегда оставалось крайней мерой. На все остальные случаи имелась политика государственного террора, смысл которой был четко сформулирован в речи консервативного сенатора Гая Кассия по случаю убийства Педания Секунда: «Этот сброд не обуздать иначе, как устрашением» (Тацит, Анналы, XIV.44).

Императоры полагали всенародную поддержку главным источником легитимности своей власти, но латентный страх перед явлением истинной народной силы создавал в головах правящих классов параллельную реальность. В законах неоднократно упоминается термин faex populi («подонки народа»), а в одном даже предписывается наказывать смертью плебеев, «доведенных нищетой до низости и грязи прилюдного испражнения» (Codex Theodosianus, IX.42.5). Вернемся к толкователю сновидений Артемидору: если приснилось, что возлежишь на навозной куче, то это к добру для богатого, ибо означает грядущее скорое продвижение по службе. Иными словами, править людьми считалось занятием пусть и прибыльным, но грязным и дурно пахнущим. Примечательно и то, что столь презрительное отношение чаще всего распространяется исключительно на городские массы. Еще на закате республики Цицерон употребляет всё тот же эпитет faex populi, предлагая «вычерпать городские подонки и заселить [ими] безлюдные области Италии» (Письма Аттику, I.19).

А вот Ювенал видит первоисточник исходящего от простонародья смрада в тлетворном влиянии Востока: «Но ведь давно уж Оронт сирийский стал Тибра притоком…» (Сатиры, III.59–65). Далее сатирик долго перечисляет разнообразные пороки и недостатки грязных и плюгавых, зато шустрых и пронырливых греков и сирийцев, завезенных в Рим «со сливами вместе и смоквой» и нахраписто теснящих исконных римлян, попутно отравляя своим зловонием некогда упоительный авентинский воздух. Смею заверить, что с запахами Ювенал не утрирует: простые римляне не имели адекватного доступа к средствам личной гигиены, жили в страшной тесноте при примитивной системе городской канализации и занимались физическим трудом в жарком климате. В общем, эпитеты указывают на что угодно, кроме классовых вопросов.

Власти периодически предпринимали усилия по пресечению и/или постановке под контроль любых народных сборищ. Подобные меры касались не только политических митингов, но и вообще любых собраний людей по собственной инициативе: считалось, что они чреваты заговорами. Самыми красноречивыми свидетельствами отношения императоров к подобным мероприятиям служат исключения из правила. Август, например, разрешил евреям собираться в синагогах, ведь эти собрания, в отличие от многих других, имею цели благочестивые и не могут окончиться беспорядками (Филон Александрийский, О посольстве к Гаю, 40). С другой стороны, под запретом временами оказывались очень популярные в народе «коллегии», которые изначально формировались как сообщества взаимопомощи на случай похорон, но вместе с тем выполняли и определенные социальные функции. Например, они регулярно устраивали званые обеды. Сохранился устав такого клуба, существовавшего в Ланувие, пригороде Рима: в документе прописаны всевозможные правила вплоть до количества вина и закусок, организуемых председателем к каждому собранию. Регламент предусматривал даже систему штрафов (по тарифной сетке — в зависимости от тяжести нарушения) за проступки членов коллегии: например, если кто-то решил пересесть с места на место или устроил пьяный дебош (CIL 14.2112). При всем желании трудно усмотреть в таком клубе ширму для гнезда заговорщиков-революционеров, тем более что один только вступительный взнос там составлял сто сестерциев, на которые можно было пару месяцев безбедно жить целой семье. В общем, членство позволяли себе мужчины вполне обеспеченные. Но то, что нам представляется совершенно безобидным, у римских властей вызывало острое беспокойство. Происходящее на подобных клубных обедах было неподконтрольно правительству, а потому подвергалось жестким административным ограничениям. Отсюда запреты состоять в двух коллегиях одновременно и т. п. Рабов дозволялось принимать в «коллегию низших», и только с согласия их владельцев (Дигесты, XLVII.22).

Переписка между императором Траяном и Плинием Младшим, в бытность последнего наместником в Вифинии, раскрывает, насколько болезненным вопросом для августейших особ могли являться коллегии. Так, Плиний пишет своему руководителю, что Никомедию поразил масштабный пожар, причинивший огромный ущерб общественным и частным зданиям. Он находит причину быстрого распространения огня в «людской бездеятельности: зрители стояли, неподвижно и лениво». Чиновник также сообщает об отсутствии нормального противопожарного оборудования, предлагает организовать городскую пожарную команду наподобие римской, не более 150 человек. Плиний указывает: он лично позаботится о том, чтобы назначили людей толковых, и о том, чтобы новая организация имела узкую специализацию. Интересно, что провинциальный губернатор советуется с самим императором: он знает, как мнительны бывают владыки. И он поступил очень мудро, так как Траян тут же ответил твердым «нет» и даже потрудился объяснить свое решение: «Вспомним, однако, что этой провинции и особенно ее городам не давали покоя именно союзы подобного рода. Какое бы имя и по каким бы основаниям мы ни давали тем, кто будет вовлечен в такой союз, он в скором времени превратится в гетерию[54]». Пусть собственники, говорит государь, сами тушат свои пожары (Письма Плиния Младшего, X.33–34).

Несколько позже, правда, Траян пусть и с неохотой, но всё-таки позволяет Плинию санкционировать открытие кассы взаимопомощи в городе Амис, который как «свободный и союзный <…> управляется собственными законами», разрешающими это сделать, — однако лишь при условии, что «они станут употреблять подобные сборы не на смуты и недозволенные союзы, а на поддержку бедняков». И следом особо указывает на исключительный характер этого разрешения: «В остальных городах, подчиненных нашему праву, такие учреждения следует запрещать» (X.93–94). Траяна, как видим, беспокоил риск политического заговора. Он служил оправданием последовательного и плотного контроля любых поползновений к общественной деятельности на местах.

КОНТРОЛЬ РАСПРОСТРАНЕНИЯ СЛУХОВ И СПЛЕТЕН И БОРЬБА С КРАМОЛОЙ

Измена, она же преступление против величия (maiestas), как мы видели, трактовалась гораздо шире, нежели просто насильственные действия, направленные против государства, или покушение на их совершение. В эту категорию включались также и любые слова или поступки, которые могли хоть как-то оскорбить или просто задеть самолюбие императора. У нас, однако, имеются отдельные примеры того, как люди не боялись высмеивать государей. Это и анекдоты с прямыми намеками на незаконнорожденность Августа (Макробий, Сатурналии, II.4.20), и скабрезная история о том, как Гай Юлий Цезарь в молодые годы состоял в любовных связях с мужчинами (Светоний, Божественный Юлий, 49). А вот и история о том, как Веспасиан объяснял сыну Титу, зачем он обложил налогами кувшины для мочи, которые ставились на улицах изготовителями шерсти. Именно тогда он сказал бессмертные слова: «Деньги не пахнут» (Светоний, Божественный Веспасиан, 23.3). Но дальше подобных подначек шутки в адрес императоров не заходили, а сами эти подначки служили придворным авторам лишним поводом подчеркнуть милостивый и незлобивый характер императора, терпеливо сносящего подобную фронду. Но сверх того эти же анекдоты высвечивают, сколь важную роль в обыденной жизни римлян играли сплетни и слухи. Ведь простой народ по большей части был безграмотен и полагался на изустные источники информации.

Особую популярность в пору хлебного дефицита обретали слухи о том, кто из богатых и где именно тайком хранит запасы продовольствия. Причем часть этих слухов могла в какой-то мере и соответствовать действительности: почему бы состоятельным гражданам и не запастись провиантом на случай очередных перебоев с поставками, если есть такая возможность? Но зачем голодающая беднота подобными россказнями сыпала себе соль на раны? Возможно, в расчете использовать слухи в качестве инструмента давления на сильных мира сего, чтобы заставить их выделить часть запасов из своих закромов на раздачу голодающему населению. Слухи множились «здесь и сейчас», в ситуациях на грани жизни и смерти. Во время Великого пожара римляне метались по городу с вопросами: «где горит?», «из-за чего?», «кто поджег?». И совсем другими вопросами будут впоследствии задним числом задаваться элитные историки, озабоченные в первую очередь размером ущерба казенному имуществу (см.: Кассий Дион, Римская история, LXII.16–18). Простым людям хотелось выяснить, кто именно повинен в пожаре, и установить причины бедствия. Люди также желали точно понимать, откуда и в какую сторону распространяется пламя, куда бежать. Что до молвы о причинах пожара, мы теперь уже никогда не узнаем версий, популярных в народе; думается, ими делились шепотом: на страницы официальных исторических хроник они точно не попали.

Большую популярность имели сплетни про императоров. Эта информация распространялась стремительно: августейшие особы занимали центральное место в политической жизни Рима. Как правило, сплетни были довольно безобидны, зато они позволяли рассуждать о разных версиях известных событий и развивать наиболее правдоподобные из них. Возможно, байки об императорах служили для того, чтобы «прощупать» собеседника, найти с ним точки соприкосновения и ощутить душевную близость вследствие разделяемого рассказчиком и слушателем мнения, насколько страшный изверг получил над ними неограниченную власть. Имели хождение истории, чрезвычайно преувеличивающие пороки и дурные качества правителей; эта часть фольклора полностью шла вразрез с официальным образом императора. Впрочем, со временем некоторые из этих сплетен попадали на страницы летописей вполне «официальных» историков — Тацита и Светония. У них мы и находим «откровения» о самодурстве и жестокости Калигулы, безумии Нерона и паранойе Домициана.

Главная проблема с подобными байками, вполне «тянувшими» на обвинение в измене при жизни очерняемых императоров, заключалась в невозможности отследить их источники и пути распространения имевшимися в распоряжении режима силами охраны правопорядка. В тех же «Делах языческих мучеников», о происхождении которых рассказано в предыдущей главе, имеется стенограмма допроса лично императором Коммодом некоего Аппиана, подозреваемого в распространении слухов о том, что императорская казна пополняется за счет спекуляции зерном:

Аппиан: Нашу пшеницу отправляют в другие города и наживаются, продавая в четыре раза дороже [закупочной] цены.

Коммод: И кому идут все эти деньги?

Аппиан: Самому императору, говорят, от этого выгода.

Коммод: Ты уверен?

Аппиан: Нет, но нам так рассказывали.

Коммод: Ты не смел распространять слухов, не будучи уверен. Палач, казнить его!

Осужденного уводят, но он успевает обратиться к явно сочувствующей публике.

Аппиан: Вам что, нечего сказать в мое оправдание, даже когда меня влекут на казнь?

Публика: Кому мы можем сказать, если некому на слушать?

Тут император останавливает стражников и еще раз подзывает Аппиана к себе.

Коммод: Теперь ты хоть понял, с кем говоришь?

Аппиан: Да, понял, с тираном.

Коммод: Нет, с императором!

Аппиан: Отец твой Марк Аврелий был хорошим императором, ибо славился мудростью, рачительностью и добронравием. А ты обладаешь ровно противоположными качествами — деспотичностью, криводушием и жестокосердием.

Занимательно, но едва ли подобные словесные дуэли были тогда в ходу, и уж тем более они не являлись нормой. Да и не может отдельный пример столь отчаянного фрондерства служить опровержением тезиса о том, что критика императора выражалась на практике главным образом в распространении слухов.

Но императоры действительно делали всё возможное для того, чтобы знать, что о них говорят, и даже рассылали с этой целью агентов и шпионов в провинции. В частности, Аммиан Марцеллин описывает, как «один имперский агент в Испании, будучи приглашен на пир» к местной знати, превратно «злостно истолковал» ритуальный возглас слуг, с наступлением темноты внесших свечи: «Да победим!» — Так принято было в тех местах всякий раз отдавать дань должного победе света над тьмой, но агент счел возможным расценить эту дежурную фразу как сигнал к восстанию против императора (Римская история, XVI.8.9). Понятно, что двигало им желание выслужиться перед императором, предъявив «результаты» своей работы в виде «раскрытого заговора», но сам факт, что представленная тайным агентом версия и интерпретация событий была принята, указывает, насколько чувствительными и подозрительными бывали императоры, в результате чего, надо полагать, было истреблено далеко не одно знатное семейство. Помимо сбора агентурных данных, в Риме, судя по рассказам, широко использовались и провокации против простодушных граждан: «Подсел к тебе воин в гражданском обличье и давай ругать цезаря, после этого ты, как бы получив от него в залог доверия то, что он первым начал поносить, говоришь и сам всё что думаешь, после этого тебя связывают и уводят» (Эпиктет, Беседы, IV.13.1–5).

Некоторые императоры, однако, больше полагались не на засланных агентов и не на провокаторов, а на delatores — «доносчиков», которые вынюхивали малейший намек на измену и немедленно сообщали куда следует. Домициан без стеснения использовал рабов из домашней прислуги для выведывания всего, что творится за закрытыми дверьми владений их господ. Это было весьма удобно, поскольку рабы в имениях богатых и влиятельных граждан были вездесущими, всевидящими и прекрасно заменяли современные системы видеонаблюдения. Ювенал сетует на болтливость слуг, разглашающих все секреты хозяев и вдобавок еще и распускающих о них самые нелепые слухи. «Разве секреты богатого человека могут сохраниться в тайне?» — саркастически вопрошает он. А поскольку сплетничают и наговаривают на хозяев рабы из чистой мстительности, то и поделать с этим ничего нельзя, разве что научиться «жить честно и прямо <…>, чтоб рабов болтовню презирать нам» (Сатиры, IX.102–119)[55].

Вероятно, все императоры в той или иной мере использовали тайных осведомителей и доносчиков, причем вознаграждения преуспевшим информаторам причитались весьма щедрые: они получали часть конфискованного имущества приговоренных на основании их доносов, — но такой подход, разумеется, вызывал проблемы. Во-первых, приводил к самым разным оговорам, а во-вторых, как в случае с рабами, несущими свечи, — к ложным обвинениям на основе превратного истолкования фактов. Помимо алчности мотивами ложных доносов нередко оказывались: сведение счетов на почве личной неприязни или застарелой вражды с человеком и его семьей; стремление выслужиться перед властями; сделать политическую карьеру. Вероятно, были среди осведомителей и искренние слуги императора, считавшие доносительство исполнением своего гражданского долга. Но чаще всего доносчиками двигали самые низменные мотивы.

Омерзительные повадки типичных клеветников-карьеристов описаны у Тацита. Так, Грания Марцелла, претора Вифинии, обвинил в оскорблении величия его квестор[56] Цепион Криспин. Это произошло в начале правления преемника Августа, Тиберия, который первым активно использовал информаторов. Цепион происходил из бедной и незнатной семьи, но был очень честолюбив. Он втерся в доверие к императору, предоставляя ему отчеты о действиях сенаторов за спиной государя. Таким путем он накопил огромное состояние. Дворяне поначалу презирали его, но вскоре начали бояться. Цепион выступил с обвинением перед сенатом: он утверждал, что Марцелл рассказывал истории о дурном характере императора. То, что рассказанные им истории соответствовали истине, делали обвинение вполне правдоподобным. Один из приближенных Цепиона добавил, что Марцелл поставил свою статую выше, чем статую императора, а статуе Августа и вовсе отрубили голову, чтобы заменить ее головой Тиберия. Император в гневе громко объявил, что проголосует за то, что Марцелл виновен. Сенаторы посчитали за лучшее последовать его примеру, но, как отмечает Тацит, в ту пору свобода еще не до конца умерла, и сенатор Гней Пизон спросил с притворной простотой: «Когда же, Цезарь, намерен ты высказаться? Если первым, я буду знать, чему следовать; если последним, то опасаюсь, как бы, помимо желания, я не разошелся с тобой во мнении». Тиберия удалось смутить, и император проголосовал за оправдание Марцелла (Тацит, Анналы, I.74).

За отсутствием государственной прокуратуры римская судебная система всецело полагалась на частных лиц в роли обвинителей, а сложные дела превращали доносительство в заманчивый бизнес. Императоры понимали свою уязвимость перед заговорами, а потому не пресекали эти потоки обвинений, и часто в окружении государей царила напряженная атмосфера. Сосредоточение всей полноты государственной и судебной власти в руках императора подразумевало, что такая ситуация непременно сложится, если сам император не будет ничего предпринимать для ее предотвращения. Позже при Тиберии один человек, обвиненный доносчиком в измене, «поспешил себя умертвить», не дожидаясь суда, «ибо полагал, что подвергнуться такому обвинению означало верную гибель», зато теперь он сохранит для семьи имущество и статус. В сенате предложили обвинителя в этом и последующих подобных случаях не награждать, поскольку приговор обвиняемому не вынесен. Однако в дело вмешался император, заявивший, что страна погрузится в хаос, если из общественной жизни будут устранены доносчики, «опора правопорядка». Таким образом, доносчиков — сообщество людей, придуманное на погибель государства, — продолжали поощрять наградами (Анналы, IV.30).

Но Тациту было легко говорить подобное: он прославился как успешный сенатор и испытывал благородное презрение к зарвавшимся карьеристам из низших классов. Вот только с позиции рядового императора отчетливо казалось, что аристократия плетет против него всяческие интриги и заговоры, которые нужно искоренять в зародыше. А значит, императору приходилось вести свою игру — по принципу «разделяй и властвуй». Прекрасный способ обезопасить себя от заговоров — держать подданных в таком страхе, чтобы они только и думали о том, чтобы исправно надзирать друг за другом и при первом же подозрении доносить государю! Но и здесь важно было знать меру и находить равновесие. Злоупотребление террором могло породить атмосферу всеобщего страха, и это привело бы к случаям шантажа доносительством. А приспускать вожжи становилось опасно из-за риска быть глупо умерщвленным в результате заговора, пропущенного по недосмотру. Траян достаточно четко прояснил грань допустимого для императора: он счел невозможным принимать во внимание анонимные доносы. Когда Плиний испросил у него в письме совета, правильно ли он поступил, отпустив без наказания тех из якобы христиан, числящихся в подметном списке без указания авторства, император одобрил его. Неумеренность, отвечал государь, «была бы дурным примером и не соответствует духу нашего времени» (Письма, X.96–97). Остается гадать, бывал ли Траян столь же объективен, изучая доносы о заговорах против него лично.

МНОГОЛИКОЕ МИЛОСЕРДИЕ

Императоры не имели возможности организовать тотальную слежку за подданными и повсюду искоренять инакомыслие. Кроме того, от крайностей их удерживала опасность быть проклятыми и преданными забвению. Описывая ужасы правления предыдущих династий, Тацит и Светоний тем самым как бы превозносили справедливость императора Траяна. Если любой государь вел себя неподобающим образом и отступался от заявленных высоких идеалов, историки, свидетельствующие о его правлении, рисовали его весьма нелицеприятный портрет. Достаточно взглянуть на помпезную архитектуру парадных зданий Рима эпохи императоров, чтобы понять, насколько сильно они были озабочены увековечиванием своего царственного образа, выживанием династии, к которой принадлежали, и сохранением своего следа в истории. Повествуя о бурной деятельности доброй и недоброй памяти императоров прошлого, римские историки, будучи представителями элиты, в сущности, призвали к ответу собственных императоров. Да, слово — не самое сильное оружие, далеко не всегда оно имело эффект, однако сохранившиеся летописи являют собой примеры успешной борьбы римской элиты за свое достоинство и свои права.

Так не лучше ли было императору выдавать за благодеяния вынужденные уступки и всячески подчеркивать свое милосердие, предупреждая таким образом нападки? Требовалось для этого не так много — не насаждать то, что заведомо не приживется, и исполнять хотя бы часть обещанного, создавая благостную атмосферу достойного и ответственного правления. Аммиан Марцеллин описывает, как правивший в IV веке Юлиан II проявил мягкость, позволив виновному в изнасиловании отделаться ссылкой. Родители жертвы усмотрели оскорбление в том, что виновный в преступлении не подвергся смертной казни, и пытались обжаловать приговор, на что Юлиан коротко и ясно ответил: «Пусть право сделает мне упрек в мягкосердии, но законы милосердия императора должны стоять выше остальных» (Римская история, XVI.5.12). Таким образом, даже приговор к ссылке вместо смертной казни расценивался как проявление императором высочайшего милосердия.

Источаемый императором дух расчетливой милостивой снисходительности мог просочиться и на уровень его высокопоставленных чиновников. В середине II века Марк Семпроний Либерал, префект Египта, объявил об амнистии для всех простых людей, бежавших из дома из-за страха ареста за участие в бунтах или неуплату налогов: «Призываю вас всех: вернитесь в собственный дом, дабы вкусить от первого и величайшего плода процветания!» Далее в его эдикте следует инструкция властям на местах: «Если же вернутся, дайте им знать об этом, на себе испытают благосклонность и доброту императора, который запретил возбуждать против них любое судебное следствие». Конечно, это акт милосердия, но разве имелись альтернативы? Правительству нужно было собирать с людей причитающиеся налоги, но для отлова аграриев, снявшихся с обжитых мест в долине и дельте Нила и пустившихся в бега в прилегающие пустыни, сделать, как оказалось, можно не так уж и много. Император, вероятно, даже остался благодарен тем, кто внял увещеваниям, озвученным от его имени.

Эталоном милосердного императора, а также обладателем иных императорских достоинств считался божественный Август. Он не только прощал многим бывшим противникам выступления против него, но и назначал некоторых из них на высокие посты. Как-то раз на суд к нему привели двух плебеев, уличенных в оскорблении государя. При последующих императорах это гарантировало бы обвиняемым смертный приговор за преступление против величия. Здесь всё было решено проще: плебею Юнию Новату император назначил штраф, другого, Кассия Патавина, приговорил к изгнанию. Первый распространял злобное письмо об Августе, а второй публично заявлял, что полон желания заколоть государя (со вторым император, отметим, поступил весьма благоразумно, отослав его подальше — на случай, если этому человеку вздумается перейти от слов к делу). А когда будущий император Тиберий в письме Августу резко обрушился на людей, которые его поносят, император призывал приемного сына к спокойствию со словами: «Довольно и того, что никто не может нам сделать дурного» (Светоний, Божественный Август, 51). Впрочем, Тиберий не прислушался к этим словам. Зато последующим императорам заповеди Августа пришлись по душе, и они взяли за обыкновение объявлять амнистии и помилования по случаю праздников или торжеств, а также в ознаменование успехов (Дигесты, XLVIII.XVI.8–9). Не исключено, что из-за подобных поблажек соскакивали с крючка отдельные злостные и особо опасные преступники, но ведь мы помним, что наказания носили показательно-назидательный характер, так как удавалось ловить очень немногих из массы орудовавших по всей империи разбойников. А потому помилование являлось красивым жестом: вот, смотрите, отпущен злодей на все четыре стороны милостью всеблагого императора, но перед этим был пойман и осужден по всей строгости и справедливости закона. Излишне говорить, что единожды помилованные не рисковали полагаться на такое чудо во второй раз.

КАК НА САМОМ ДЕЛЕ НАРОД ОТНОСИЛСЯ К ИМПЕРАТОРУ?

Но как нам вычислить и представить некое средневзвешенное для всех социальных слоев и разных частей империи мнение об императоре? За кого его больше почитали — за благодатного царя-батюшку или всё-таки (про себя и в кругу близких) за деспота и тирана? Если принимать дошедшие до нас свидетельства за чистую монету, то мы вслед за большинством историков сочтем, что народ в любом самодержце души не чаял. На празднествах и торжествах, шествиях и играх народ только и делал, что пел государю хвалебные оды. В любой лавке на самом видном месте красовался освященный портрет императора. Да и непросто было народу скрыться от августейшего лика и образа: тут и профили на монетах, и статуи на площадях (к IV веку на подвластной Риму территории насчитывалось около четырех тысяч одних только бронзовых фигур, а о несметном числе каменных изваяний даже и судить затруднительно), и «скверно писанные» портреты и картины с изображением императора, «восседающего и над столами менял, и в стойлах, и в лавках; вывешенного на всех карнизах, над парадными, в портиках, в окнах, да и просто повсюду» (Фронтон, Переписка с Марком Цезарем, IV.12)[57]. Приходилось даже принимать специальные законы, ограничивавшие «льстивое злоупотребление образом императора», в частности на играх (Кодекс Феодосия, XV.4.1). Доходило и до верноподданнических заявлений, согласно которым города отсылают дань императору с большой радостью (Элий Аристид, Похвала Риму, 65–67).

Думаю, нам следует относиться к подобным высказываниям с немалой долей скептицизма. Прежде всего, большинству населения империи было, вероятно, вовсе не до размышлений об императоре: все силы и мысли простых людей были заняты тяжелейшей борьбой за выживание. Видели мы и вполне достаточно критики в адрес императора лично и в отношении некоторых аспектов его правления. Мы располагаем свидетельствами о том, что императоры прекрасно знали о склонности народа к злословию в их адрес. Одним правителям хватало терпения, и они смотрели на критику сквозь пальцы; те государи, которых проще было разозлить, тщетно боролись с распространением недоброй молвы. Повсеместность образа императора напоминает происходящее в тоталитарных странах новейшей истории. Лично мне довелось побывать в Ливии при Каддафи. Портреты его висели повсюду, и никто не молвил о нем дурного слова. А затем в одночасье всё изменилось. То же самое, похоже, случалось и в Риме после ухода со сцены наиболее одиозных императоров, таких как Домициан и Коммод. Что до Коммода, на первом же заседании после его смерти сенат постановил уничтожить саму «память о злодее-гладиаторе». Имя Коммода было стерто с надписей, а золотые статуи его в тот же день были низвергнуты и вскоре заменены статуями свободы (Элий Лампридий, Коммод Антонин, XVIII–XIX). Хотя римские императоры не имели централизованной власти, сопоставимой с неограниченными полномочиями современных глав тоталитарных режимов, в их распоряжении имелось достаточно инструментов подавления практически любых публичных проявлений недовольства. Молчание римского народа не всегда означало согласие с властью, и римляне порой выходили на громкие протесты, особенно в тех случаях, когда император нарушал общественный договор и не выполнял заявленных обещаний.

Конечно, нельзя утверждать, что в римском обществе царило согласие относительно личности и роли императоров. У каждого из римлян наверняка имелся повод точить зуб на любого из них. Такие, как Тацит, критиковали правителей, злоупотреблявших властью, особенно тех, кто при этом еще и пытался диктовать свои условия сенаторам. Другие судили о благости государей исключительно по уровню цен на зерно. Кто-то видел в них защиту и опору, а кто-то, прикрываясь неприкосновенным изображением, сводил личные счеты с представителями высших классов, осыпая их бранью и угрозами (Тацит, Анналы, III.36). Были и такие, кто, подобно евангелисту Луке, относился к так называемому правосудию в исполнении императорских магистратов со смешанным чувством страха и презрения:

Когда ты идешь с соперником своим к начальству, то на дороге постарайся освободиться от него, чтобы он не привел тебя к судье, а судья не отдал тебя истязателю, а истязатель не вверг тебя в темницу. Сказываю тебе: не выйдешь оттуда, пока не отдашь и последней полушки (Лк. 12:58–59).

Для него, как, несомненно, и для множества других жителей провинций, насаждаемые Римом законы и суды были всего лишь одним из инструментов колониального владычества и угнетения порабощенных народов.

Но народное мнение гибко. Большую часть времени народ поддерживал режим, поддерживал искренне и даже ревностно. Время от времени массы могли озвучивать имеющиеся претензии к правлению — в рамках дозволенного: например, с трибун амфитеатров во время игр. Гораздо реже недовольство вызывало массовые беспорядки, бунты и иные всплески насилия, направленные по преимуществу против местных властей. И лишь в редчайших случаях падения режима и наступления смуты народным массам предоставлялся шанс спустить пары, открыто высказав свои чувства. Но междуцарствие — период с непрогнозируемым исходом, и никому не дано знать, что за человек в результате окажется у власти. К примеру, не прошло и трех лет после смерти того же Коммода, как победивший в гражданской войне и провозглашенный императором Септимий Север обосновывал свою легитимность фиктивным родством с предыдущей династией Антонинов. В связи с этим он раскритиковал сенат за лицемерные нападки на Коммода и повелел перенести его останки в мавзолей Адриана на берегу Тибра, более известный сегодня как Замок Святого Ангела, — в знак восстановления его в божественном статусе. Аналогичным образом и после смерти Августа все «принялись соперничать в изъявлении раболепия. <…> Чем кто был знатнее, тем больше он лицемерил и подыскивал подобающее выражение лица, чтобы не могло показаться, что он или обрадован кончиною принцепса, или, напротив, опечален началом нового принципата; так они перемешивали слезы и радость, скорбные сетования и лесть» (Тацит, Анналы, 1.7.1–2). Похоже, без совершенного владения искусством лицедейства в Риме было не выжить.

Говорить правду в лицо властям всегда непросто, но особенно трудно это дается, если имеешь дело с автократом, а потому и нет ничего удивительного в том, что представители всех социальных классов тщательно подбирали выражения, дабы император ненароком не услышал в их словах что-то такое, чего не желал бы слышать. В результате в адрес государя источали потоки льстивых приятностей. Не лишенные проницательности правители прекрасно понимали, что пребывают в окружении угодливых подхалимов. Особенно заметно, когда люди натужно изображают поддержку режима на публике. Если у кого-то это не получается, имеет место по крайней мере почтительное внимание к речам государя императора. Аудитории приходилось не только прислушиваться к императорской риторике, но и бдительно следить за перепадами в настроении августейшего, дабы реагировать на них подобающим образом. Усладишь императора — получишь пряник: деньги и продвижение в политике, если ты аристократ; хлеба и зрелищ, если плебей. А уж если прогневаешь, не избежать тебе кнута, кем бы ты ни был, — начиная с дополнительных поборов до казни по обвинению в измене. Открытое выражение несогласия считалось дерзким противопоставлением себя императору, а переход в оппозицию был смерти подобен. Но элиты и прочие социальные классы в обмен на публичное подхалимство неизменно требовали от императора публичного признания их заслуг и щедрого воздаяния. При чтении многих исторических документов, включая переписку императоров с подданными или подданных между собой, создается впечатление, будто в Римской империи царили гармония и порядок. Но до чего же иллюзорным оказывалось на поверку это спокойствие…

ГЛАВА 5

ПРЕСТУПЛЕНИЯ ПЕРЕД БОГАМИ

В ПРЕДЫДУЩЕЙ ГЛАВЕ Тиберий предстал не в лучшем свете: поставив на поток порочную практику вынесения приговоров «изменникам» по любым доносам, он преследовал цель не только и не столько подавить оппозицию, сколько разжиться конфискатом. Однако на заре своего правления он, по крайней мере внешне, следовал по стопам своего достославного дядюшки Августа.

Тацит подробно излагает, как Тиберий отверг первые предварительные обвинения, выдвинутые некоторыми доносчиками. Пробный шар, который позволил себе государь, — рассмотрение обвинений по наветам, предъявленных малозначимым римским всадникам Фаланию и Рубрию, и император, казалось бы, выступил на стороне справедливости, просто не дав делу ход.

Эти всадники обвинялись в том, что позволили лицедею-гомосексуалисту принимать участие в религиозных обрядах в честь божественного Августа, в осквернении памяти умершего императора лжесвидетельством, а еще в продаже статуи Августа. Тиберия, казалось, не беспокоило обвинение в неуважении к величию. Он написал консулам, расследовавшим дело, что, во-первых, сенат так пока и не предоставил Августу почетного места на небесах, а это может плохо отразиться на благосостоянии римлян; во-вторых, что его собственная мать регулярно позволяла актеру Кассию принимать участие в играх, посвященных памяти Августа; в-третьих, что статуи богов считаются собственностью при продаже дома, и, в-четвертых, что если и имело место лжесвидетельство и Рубрий поклялся именем Юпитера, то пусть сам Юпитер и вершит возмездие (Тацит, Анналы, I.73). Если бы Тиберий в том же духе продолжал судить и дальше, то вполне мог бы снискать себе в веках славу достойнейшего правителя.

Религия и преступность в современном западном праве — вещи как бы между собой не связанные. Законы о богохульстве если где-то еще и находят применение в правоохранительной и судебной практике, то непременно на фоне бурной полемики. Но в древнеримском мировосприятии религия была фундаментом отношения к преступности, ее профилактике и преследованиям за нее. Всякое деяние, оскорбительное для богов, считалось попранием Pax deorum — мирного договора с богами. Римляне считали, что, согласно этому договору, они пребывали под покровительством высших сил, позволивших им завоевать необъятные пространства для империи в обмен на должное поклонение и приношения. Хранителем и гарантом Pax deorum являлся римский император, и для любого, кто возносился на вершину власти, поддержание мира с богами становилось одним из приоритетов. Но, как изначально показал Ромул, римляне всегда были готовы использовать религию в политических целях и в совершенстве владели этим искусством.

ТИПОЛОГИЯ РЕЛИГИОЗНЫХ ПРЕСТУПЛЕНИЙ

Борьба с преступностью в религиозной сфере считалась делом столь высокой важности, что предупреждение подобных правонарушений и суд над теми несчастными, кто в них обвинялся, относились к юрисдикции верховного жреца, именовавшегося Pontifex Maximus — Великим или Верховным понтификом. В его задачи входило выявлять и предавать суду всякого, кто допустил оскорбление весталки или клятвопреступление, поскольку именно эти два вида нечестивых актов считались nefas — абсолютно недопустимым попранием священного закона. Изначально жрецы отвечали также за поддержание в исправности деревянного моста через Тибр, отсюда и титул pontifex, в буквальном переводе — «мостостроитель». С наступлением имперского периода функции Великого понтифика окончательно отошли «божественным» правителям наряду с прочими атрибутами и регалиями абсолютной верховной власти, а их мостостроительная составляющая к тому времени и так уже трактовалась метафорически — будучи ближе всех к богам, служить связующим мостом между ними и людьми. Также Pontifex Maximus выступал в роли арбитра в спорах по вопросам, касающимся культа богов, и законодательно устанавливал правила проведения религиозных обрядов. Его же обязанностью было следить за соблюдением священного закона судьями и жрецами, поскольку те имели полномочия карать нарушителей сообразно тяжести их проступков, а сами не подлежали суду или наказанию и не обязаны были отчитываться ни перед сенатом, ни перед народом по вопросам религии.

Лично Pontifex Maximus отвечал и за выбор юных дев для посвящения в жрицы Весты, богини-покровительницы жертвенного и семейного очага. Призванные служить олицетворением чистоты и укреплять в римлянах дух благочестия, весталки могли принимать гостей в дневное время, но под покровом ночи никто не смел ступать за порог их храма. Весталка давала обет целомудрия на тридцать лет, в течение которых занималась почти исключительно отправлением религиозных обрядов. По истечении этого срока весталки были вольны выйти замуж, но многие предпочитали оставаться старыми девами и жить при храме до конца своих дней.

Но и при столь строгом надзоре за соблюдением правил отправления культа богов у нас имеется множество свидетельств распространенности в Римской империи самых разнообразных преступлений против официальной религии. Худшим считалось святотатство, то есть храмовое воровство. Мы уже выяснили, что за неимением банков богатые римляне сдавали свои ценности на хранение в храмы, под защиту богов. Сами храмы также были отнюдь не бедны пожертвованиями. В итоге в святая святых, под самым алтарем толстостенного каменного храма, да еще и под присмотром считавшихся всемогущими жрецов, богатства казались надежно защищенными… Увы, грабители — народ изобретательный. Вот лишь один эпизод из реальной судебной практики. Знатный юноша поместил в храм сундук, где спрятал подельника, который под покровом ночи похитил многое из храма, после чего опять возвратился в сундук. Юношу сослали на отдаленный остров (Дигесты, XLVIII.XIII.12).

Святотатство считалось преступлением не менее тяжким, чем убийство, и изобретательному молодому грабителю еще повезло, что благодаря знатному происхождению его всего лишь отправили на остров, а не кинули зверям: именно такова была обычная судьба ночных грабителей. За совершение того же самого в дневное время наказывали чуть полегче: высокородных — ссылкой, всех прочих — рудниками. Впрочем, в отношении святотатцев законы всё-таки предусматривали и возможность снисхождения по усмотрению судей: «Наказание за святотатство проконсул должен будет установить или строже, или мягче сообразно личным качествам и обстоятельствам дела, времени, возрасту и полу [правонарушителя]». И далее особо подчеркивается, что традиционные суровые кары, такие как отдание на растерзание зверям, сжигание заживо и повешение, следует применять лишь к тем, «кто толпой взломали храм и унесли дары Богу ночью. Однако, если кто-то днем что-то незначительное из храма вынес, его следует наказать присуждением к работе в рудниках или, если он знатного происхождения, следует подвергнуть ссылке на остров» (Дигесты, XLVIII.XIII.7).

Хищения храмового имущества вызывали бурю эмоций, поскольку покушения на святилища ставили под угрозу одновременно и накопления состоятельных римлян, и мирное сосуществование с богами римского народа в целом. Неудивительно поэтому, что наиболее одиозным императорам приписывались еще и самые богомерзкие акты святотатства. Про Нерона пишут, что у многих храмов он забрал дары и велел переплавить золотые и серебряные изваяния богов (Светоний, Нерон, 32). Также ославлен в веках и юный Элагабал, которому приписывается множество мерзостей, но худшим его преступлением в глазах римлян было то, что он обесчестил весталку и надругался над святынями (Жизнеописания августов, XVII; Антонин Гелиогабал, VI.5–9). Что из кощунств имело место, а что приписано ненавистным императорам, история умалчивает. Так или иначе, инкриминирование их императору служило основанием для снятия божественной неприкосновенности и низведения развенчанного правителя до статуса обычного злодея.

Осквернение гробниц также квалифицировалось как «бесчестье» и преследовалось (Дигесты, XLVII.12). При этом законы указывали на три типа подобных посягательств. Во-первых, возможны случаи разрушения гробницы. Дорогие захоронения вдоль главных дорог, таких как Аппиева дорога, оборудовались надгробными сооружениями из высококачественного строительного камня, облицованного мрамором, и могли пострадать от любителей разжиться элитными стройматериалами. Во-вторых, в своде законов говорится о похищении надгробных статуй. Мотивация, опять же, могла сводиться к использованию материала или продаже похищенных скульптур. Гробницы врагов Рима, говорилось в документах, не имели священного статуса, иски по поводу осквернения таких гробниц не рассматривались. Очевидно, что отдельные акты осквернения или разрушения гробниц могли быть мотивированы местью. В Помпеях, например, сохранилось немало надгробий с похабными рисунками и надписями, очевидно адресованными покойным их прижизненными врагами. Более тяжелым преступлением считалось осквернение погребенных останков, при этом наличие у преступника оружия считалось серьезным отягчающим обстоятельством. Но зачем осквернителям могил казалось нужным отправляться на это грязное дело вооруженными? Не исключено, что к богатым захоронениям родственники покойных приставляли охрану из рабов, а внутри усыпальницы могли находиться весьма ценные предметы.

Кстати, именно благодаря надписям на надгробиях мы имеем интересные свидетельства. Например, о том, что находились в древности отчаянные люди, пытавшиеся обманывать богов и не выполнять обещанного им в обмен на помощь свыше. При раскопках греческого захоронения во Фригии эпохи Лидийского царства (на западе современной Турции) найдена плита с надписью, из которой следует, что захороненный под нею Диоген дал Зевсу «зарок за быка», то есть клятвенно обещал некое приношение, если тот поможет ему, исцелив больное животное. Далее написано, что бык выздоровел, но Диоген решил, что Зевс обойдется и без обещанного приношения. Расплата за нарушение зарока оказалась устрашающей: кара громовержца обрушилась даже не на клятвопреступника, а на его дочь, «поплатившуюся зрением» (TAM 5.1.509).

РЕЛИГИЯ ПРОТИВ ПРЕСТУПНОСТИ

Многие из вопросов в книге гаданий «Оракулы Астрампсиха» прямо указывают на трудности взаимодействия людей с судебно-правовой системой: «Не грозит ли мне преследование?»; «Удовлетворят ли мое ходатайство?»; «Одолею ли я противника в суде?». Подобного рода вопросы прямо указывают на крайнюю встревоженность людей по поводу любого столкновения с римской юриспруденцией. Кажется, люди считали практику судопроизводства своего времени явлением настолько непредсказуемым, что обращались за советом и поддержкой не к юристам, а сразу к богам. Еще один вопрос — «Спасусь ли я, если оклевещут?» — тоже дает представление об уровне доверия к закону, а варианты ответов на него — о действовавших механизмах судопроизводства (по крайней мере в том виде, как их себе представляли люди). Среди вариантов, предполагающих, что правды всё-таки удастся добиться, обращают на себя внимание формулировки «только через друзей» и «после обжалования». Иными словами, иметь на руках доказательства своей правоты было еще недостаточно. Для успешного исхода тяжбы требовались еще и терпение, и настойчивость, и обширные связи для продвижения дела по судебным инстанциям.

Сложность удовлетворения судебного иска толкала многих потерпевших на всевозможные обходные пути возмездия или воздаяния, включая религиозные и оккультные. Особой популярностью пользовался общедоступный подход к решению проблем и отмщению обидчикам посредством магических обрядов. В египетских папирусах с греческими заклинаниями II–IV веков обворованному предлагается обрушить удары молота на какой-то предмет, представляя, что это глаз вора, с криком: «И да получит вор в глаз с той же силою, с какой я его молочу, дабы гноем вытек глаз его!» (Papyri Graecae Magicae 5.70–95). Понятно, что это неплохой способ выпустить пар, вскипевший в душе из-за приключившейся несправедливости. Но само хождение в народе подобных текстов отражает вполне реальную веру людей в действенность описываемых в них мероприятий. Это вполне авторитетно подтверждает Плиний Старший: «Ведь не существует таких, кто не опасается быть поражен проклятьем» (Естественная история, XXVIII.19). Для отваживания преступников использовались нательные амулеты. Всё тот же Плиний рекомендует носить на левом запястье правую заднюю лапку хамелеона на шнурке из кожи гиены как мощный оберег от грабителей и прочих ужасов ночи (XXVIII.115), а для защиты от придорожных разбойников — иссушенное сердце стервятника на груди, по возможности ближе к собственному сердцу (XXIX.77).

На территории бывшей империи до сих пор во множестве находят таблички с заклятиями (в общей сложности таких артефактов набралось уже свыше полутора тысяч). Они изготавливались из разных материалов, но до нас дошли в основном тексты, нацарапанные на свинцовых пластинах. Во-первых, свинец был дешев. Во-вторых, как следует из одного рецепта, свинец всегда можно было «занять у города», где безо всякого присмотра лежали свинцовые водопроводные трубы. Ну и, конечно же, свинец своей холодной тяжестью и тусклым отблеском навевал заманчивые ассоциации с подземным царством мертвых.

При всей их популярности эти defixiones (заклятия) находились под запретом, отчасти из-за содержавшихся в них угроз жизни и здоровью граждан и суеверных опасений, что эти угрозы сбудутся, но в большей мере, вероятно, из-за недопустимости обращения к высшим силам в обход официального культа. Помимо проклятий врагам в них содержались и просьбы об исполнении сокровенных желаний и решении проблем во всех сферах человеческой жизни — от секса, любовных дел и счастья в браке до личной безопасности, здоровья и выигрыша в гонках на колесницах. Заклятия часто находят зарытыми в гробницах или нацарапанными на надгробиях; видимо, считалось, что так проще достучаться до богов подземного царства. Формулировки пожеланий зачастую отличаются неприкрытой грубостью и жестокостью. Одна из табличек призывает злых духов обрушить всяческие напасти на колесничих соперников: «Скрутите им судорогой все члены, вытяните все жилы, пусть откажут им руки и ноги <…> сделайте пыткой их мысли и думы» (J. G. Gager: 62–64). А ведь не исключено, что эти формулировки были почерпнуты из неофициальных распоряжений местных судей, отданных пыточных дел мастерам. Обращавшийся к духам мог знать из личного опыта, что только такими словами и достигается нужный результат. По крайней мере, можно совершенно определенно сказать, судя по подобным текстам, что люди считали язык неприкрытой злобы наиболее доходчивым и оптимальным для скорейшего выяснения отношений с недругами. Из-за этого древнеримские заклятия чем-то напоминают войны в социальных сетях, поскольку характерным моментом тут и там можно назвать бурную реакцию даже на самые пустячные обиды и придирки к мелочам. Этот же дух избыточного выражения чувств распространяется и на любовные заклятия, призывающие богов не просто приворожить, но привести мишень в состояние одержимости неодолимой страстью к просящему. В одном тексте V века некий житель Верхнего Египта призывает на голову возлюбленной анорексию, бессонницу и кручину до тех пор, пока он ее не получит: «Не давай ей ни есть, ни спать, ни шутить или смеяться, а сделай так, чтобы ринулась она прочь из дома, бросив отца, мать, братьев и сестер, и устремилась ко мне, Теону, возлюбила меня и воспылала ко мне ниспосланным ей тобою огнем негасимой и дикой любовной страсти» (Gager: 102–106).

Заклятия использовались не только в качестве решения споров, альтернативного судебному, но и как дополнительный тактический прием для выигрыша тяжбы. В Юго-Восточной Галлии найдена датированная 172 годом (правление Марка Аврелия) монета, захороненная вместе с останками щенка и табличкой с заклятием. Текст состоит из поношений в адрес двух лиц с именами Лентин и Тасгилл и призыва срочно отправить их на свидание с Плутоном и Персефоной, богами царства мертвых. Из текста следует, что заклинающий ведет с этими двумя судебную тяжбу. Просьба сформулирована таким образом: «Как этот щенок не способен причинить никому вреда, пусть так же и они не смогут выиграть это дело в суде». Возможно, щенок был принесен в жертву: «Как этот щенок повержен навзничь и никогда не поднимется, так пусть будет и с ними; и пусть их пригвоздят, как это [заклятие]». Последняя часть текста указывает, что табличка изначально была, вероятно, прибита гвоздями к доске (Gager: 143–144).

Город Бат на юго-западе Англии, славившийся термальными источниками еще при римлянах, принес археологам особо богатый урожай интереснейших свинцовых пластин с заклятиями. Найдены они на дне старейшего источника, где, по представлениям отправителей этих посланий, не могло, конечно же, не водиться затаившихся сумеречных божеств, периодически выползающих со дна подземного царства. На сегодняшний день удалось восстановить тексты примерно 130 пластин. Формулировки заклятий оказались весьма шаблонными, и высока вероятность, что мы имеем дело с работой, поставленной на поток. Как правило, в тексте детально описано, чем именно обижен проситель. Многие утратили имущество и просят его вернуть, воздав грабителям по заслугам. Это неудивительно: проблема воровства, как мы видели ранее, имела серьезный характер. В числе пропаж называют драгоценности, деньги, утварь, а чаще всего, конечно же, одежду. Вот типичный пример такой мольбы: «Тот, кто украл мой бронзовый сосуд, да будет проклят навек. Отдаю ее или его, будь то взрослый или ребенок, в жертву храму Сулис[58], и да прольется там кровь сделавшего это в тот самый сосуд» (Gager: 194–195). Подобные причитания прежде всего отражают бессилие потерпевших предпринять что-то дельное. Действительно, никто из облеченных властью палец о палец не ударит для розыска пропавшей утвари. Отчетливо прослеживается острое чувство попранной справедливости. Сосуд принадлежит ему, он имеет полное право требовать возвращения похищенного, но… И вот тут само осознание невозможности получить украденную дорогую вещь обратно пробуждает в человеке мощный импульс воззвать к отмщению, — и жертве уже становится не особенно и нужен пропавший бронзовый сосуд. Жертва жаждет крови! Обычная тактика в попытке добиться удовлетворения состояла в посвящении похищенного предмета кому-то из богов. Вору, укравшему горшок у какого-то ротозея, беспокоиться не о чем. А вот кража сосуда у бога — это уже святотатство, и несдобровать супостату! Посредством заклятия потерпевший рассчитывал на заключение с божеством своеобразного договора, по которому бог принимает подношения в обмен на возвращение жертве похищенного добра и наказание злодеев, и даже полагал, вероятно, что подобный договор обретает некую юридическую силу, если подношения не отвергнуты богами. Испрашиваемые для обидчиков кары при этом бывали настолько несоизмеримы с тяжестью их проступков, что остается только списывать это на огорченное состояние потерпевших. Требования о взыскании ущерба в многократном размере, тягчайшем из возможных наказаний для похитителей, или просто просьбы вернуть краденое довольно обыденны. Простые люди привыкли считать мелкие кражи уголовно наказуемыми вне зависимости от того, что на сей счет гласили законы. На раскопках римского амфитеатра в Карлеоне (Уэльс) нашли удивительное по простоте заклятие: «Немезида, отдаю тебе эти плащ и обувь. И да не искупит похитивший их ничем, кроме собственной жизни и крови» (Gager: 197–198).

Тексты заклятий, найденных в Британии, мало отличаются от текстов аналогичных находок на остальной территории империи. Видимо, существовало там некое подобие lingua magica — языка потустороннего мира, который был известен всем. При всей внешней корявости формулировок на грани абракадабры эти заклинания отражают понимание магии простыми людьми, которые пытались объяснить повседневные проблемы вмешательством сверхъестественных сил и кознями неведомых врагов. Грубые словесные нападки напоминают современный язык интернет-троллинга. На одной стороне свинцовой пластины, найденной в Сицилии, начертано: «Навожу порчу на тебя, Валерия Арсиноя, отвратительная воровка, мерзкая тварь», а на оборотной: «шелудивая псина, глиста навозная, преступная и никчемная Арсиноя» (Gager: 214–215). Очаровательно. И, опять же, женоненавистничество здесь сродни тому, что встречается у современных троллей, которые обрушиваются с грубой бранью на «зарвавшихся» и «забывших свое место» блогерш и подписчиц. В другом заклятии, найденном в Северной Африке, видно глубочайшее отчаяние писавшего из-за беспомощности перед лицом злых сил: «Здесь покоится Энния Фруктуоза, [жена] великой скромности и необычайной верности». Выйдя замуж в пятнадцать лет, она умерла в двадцать восемь «совсем не той смертью, которой заслуживала: наслали порчу на нее, и слегла она безмолвно, так что жизнь была вырвана у нее насильственно, а не возвращена природе». Далее безвременно овдовевший Элий, трибун III легиона, пишет, что оставил эту надпись, чтобы «боги подземные или силы небесные нашли и покарали свершивших это гнусное преступление» (Gager: 246).

Мы видим, что люди считали преступления делом богомерзким и заслуживающим наказания со стороны высших сил. При этом из текстов явствует, что люди уповали на магию как средство навлечь на преступников божественную кару. Преступления не считались частным делом потерпевших, люди передавали их на суд богов, вручая свою судьбу высшим силам.

Весьма впечатляют картины телесных мук, испрашиваемых для обидчиков. Одна табличка I века до н. э., найденная в Риме, обещает щедрый дар Церберу, трехглавому цепному псу преисподней, если тот растерзает ненавистного просительнице человека по имени Плотий. Сначала проклятый обидчик должен быть измучен лихорадкой, а затем изгрызен псом в определенной последовательности, которую предписывает заклинательница по имени Прозерпина Сальвия: сначала голова, лоб, брови, веки; затем Церберу следует переходить сразу к причинному месту, «сакральному органу», чтобы обидчик «не смог даже мочиться», затем к ягодицам и анусу — и наконец «изгрызть ему все ноги от ляжек до кончиков пальцев и ногтей». Мотивацией же для столь варварской сверхъестественной расправы служила прямая месть за кары, ранее запрошенные Плотием для самой Сальвии: «Как он написал заговор и заказал его исполнить против меня, так и я теперь препоручаю Плотия тебе. <…> Пусть сгинет в позорных муках» (Gager: 240–242). Ни малейшей попытки воззвать к высшей справедливости за подобными эпистолами не прослеживается, — одно лишь страстное желание склонить могучих богов на свою сторону в сведении личных счетов.

Широкое распространение магических ритуалов, оккультных практик и упование на чародейство — характерные симптомы неблагополучия общества. Всё это указывает на накопление озлобленности и вражды жителями провинций. Свинцовая пластина с очередным проклятием — на сей раз из-под Карфагена — ярко передает атмосферу агрессии, злорадства и зависти, которая густо окутала эпоху. Некто по имени Маслик лишился денег, став жертвой то ли воровства, то ли мошенничества, то ли неудачного вложения в какое-то дело (впрочем, причина не важна), и по этому случаю подвергся злорадным насмешкам соседа по имени Эмаштарт. Вот что он пишет: «Я, Маслик, расплавляю на огне Эмаштарта вместе с его домом и всеми вещами, потому что он возрадовался моему убытку из-за денег, которые я полностью потерял. И пусть всякий, кто радуется моему убытку из-за потери денег, растечется как свинец, который я прямо сейчас плавлю». Бедный Маслик. Мало того, что лишился денег, так еще и окружающие открыто злорадствуют и насмехаются над ним по этому поводу. Никакого добрососедства, а какие-то шакальи нравы: каждый заботится лишь о том, как урвать свой кусок.

Магия, таким образом, использовалась, чтобы отвести зло, выстроить барьер от враждебных действий окружающих. Универсальное заклинание от всех напастей, найденное в Понте на территории современной Турции, гласит: «Отведи все беды от Руфины; а если кто возжелает мне зла, оберни его же проклятье против него. И пусть яд меня не берет» (Gager: 225–226). Этот текст, однако, позволяет понять психологию заклинательницы. Руфина, похоже, находится на грани паранойи, если считает вероятным, что кто-то вот-вот нашлет на нее проклятье. Потому она не считает лишним использовать для профилактики защитное заклятие. Конечно, мы не знаем ее истории, и не исключено, что у женщины были веские причины для опасений. Пусть так, но почему, интересно, она опасается не столько физической, сколько сверхъестественной угрозы? Именно опасность проклятия тревожит женщину превыше всего, а просьба защитить от отравления дописана как бы на всякий случай.

Мы должны помнить: то был мир, где около 85% населения работало в сельском хозяйстве, занимаясь преимущественно земледелием. Весь уклад жизни был связан с календарным циклом выращивания и сбора урожая как главного источника благосостояния и долгосрочного роста производства. Отсюда и естественная склонность людей смотреть на жизнь как на игру с нулевой суммой, где приподняться материально можно лишь за счет пропорционального ухудшения положения кого-то другого. Соответственно, если дела у соседа идут хорошо, значит, по определению, всем остальным остается меньше благ. И у людей, похоже, любой успех кого-то из соседей автоматически вызывал даже не зависть, а стойкое подозрение, что тот разживается незаконными средствами, используя магию для того, чтобы, по сути, обворовать их путем нечестного увеличения своей доли в валовом продукте общины. Хороший пример подобного отношения находим у Плиния Старшего в описании случая, некогда зафиксированного в Египте. Вольноотпущенник Кресим (его имя означало «полезный») обзавелся небольшим участком земли, с которого начал получать урожай гораздо обильнее того, что получали его соседи, имевшие участки больших размеров. Ему начали сильно завидовать и обвинять в использовании колдовства. Дошло до суда, и в день, назначенный для разбирательства, он принес весь свой инвентарь и привел своих рабов. Его инструменты были хорошо ухожены и чисты, а рабы — здоровы и сильны. Кресим держал слово: «Вот мое колдовство, квириты, но я не могу показать вам или привести на форум мои ранние вставания, мое бодрствование по ночам, проливаемый мною пот». Кресима единогласно оправдали (Плиний Старший, Естественная история, XVIII.8.41–43)[59].

Некоторые граффити в Помпеях свидетельствуют, что многие люди видели и смешную сторону обращения к магии. Вот предупреждение от владельца дома вознамерившимся испражняться в его подворотне: «Опасайся проклятия! Если ты увидел его — да воздаст тебе Юпитер!» (CIL 4.7716) Вроде бы серьезная угроза, но ведь шутка же? В других каракулях и вовсе доходят до полного богохульства с угрозой насилия: «Пусть все влюбленные придут и видят, как я жажду сокрушить Венере ребра палицей и порвать ей лоно. Если она посмела прошибить мою мягкую грудь, то почему я не могу размозжить ей голову палицей?» (CIL 4.7716 & 1824). Вроде бы снова юмор. Но и вновь мы наблюдаем ту же языковую агрессию, что и в заклятиях, и эффект предполагается аналогичный. Характерно: автор не испытывает ни малейшего страха, что богиня отмстит пишущему за подобные бредни. У страдающих от неразделенной любви такие шутки в адрес Венеры, вероятно, были в ходу. Не жаловали простые люди и шарлатанов. В уже упомянутом сборнике античных анекдотов «Филогелос» есть и такой: астролог по гороскопу предсказывает больному мальчику скорое выздоровление и требует с его матери плату за оказанную услугу. Та отвечает: «Завтра принесу». Астролог негодует: «Как завтра? А если он до завтра не доживет?!» Подобный юмор свидетельствует о том, что люди в своей повседневной жизни с крайней настороженностью относились к претензиям на обладание высшими знаниями и не склонны были слепо верить первым встречным шарлатанам от религии.

Но было бы ошибкой делать на основании этого поспешный вывод, что люди вовсе не верили в сверхъестественные силы, — иначе бы они не обращались к ним за помощью в своих заклятиях. Исповедального характера надписи, во множестве найденные на стенах храмов в Лидии и Фригии на территории современной Турции, показывают, насколько глубоко коренилась в народном сознании вера в могущество богов. За этими письменами стоят люди, искренне полагавшие, что обрушившиеся на них болезни, страдания или беды стали следствием целенаправленного злого умысла, навлекшего на них немилость богов посредством заклятий, подобных вышеописанным. Единственную возможность снять проклятие пострадавшие видели в составлении собственных табличек с обращенными к богам самооправданиями и клятвами в невиновности. В одном тексте некая Антигона клянется Деметре[60], что не только не наводила порчи на своего мужа Асклепида, но даже и в мыслях не желала ему зла. При этом пишущая откуда-то знает, от какого именно обвинения ей следует отпираться, поскольку далее конкретизирует: «…и вовсе я не предлагала в храме полторы мины[61] женщине за то, чтобы она вывела его из круга живых» (Gager: 189). В переводе на современный язык, Антигону обвинили в покушении на заказное убийство мужа, предположительно посредством отравления. «Если лгу, — пишет она, — пусть меня саму поразит лихорадкой немилосердная Деметра, чтобы скончалась я в превеликих муках». Нетрудно представить, какие слухи и подозрения начинали циркулировать среди местных в случае внезапной болезни или скоропостижной кончины мужа. Обвинения в колдовстве куда проще предъявить, чем опровергнуть, и их широкое распространение вполне объяснимо сведением счетов обвинителей с обвиняемыми. Грязь прилипает, и, как в описанном случае, подозреваемым приходилось долго плутать окольными путями, пытаясь загасить нехорошие слухи в своем окружении.

Однако из другой недатированной надписи явствует, что выступать с ложными обвинениями было весьма рискованно. Некие Гермоген, сын Глукона, и Нитон, сын Филогена, каются, что возвели напраслину на Артемидора, обвинив его в краже вина, на что Артемидор ответил собственной табличкой с клятвой в невиновности и, вероятно, просьбой покарать распространителей гнусной сплетни. Боги вняли его обращению, и Гермоген изрядно претерпел от них (как именно, не указано), после чего счел за лучшее подвести черту под этим делом и обратился к местному храмовому божеству с письменной просьбой умилостивиться его приношением и прилюдно данным зароком впредь чтить богов превыше всего (Gager: 176).

Еще в одном обращении некая Татия клянется перед храмовым богом: никоим образом не причастна к безумию своего зятя Лукунда, и зря говорят, будто она навлекла на него порчу. Женщина и так натерпелась всяческих несчастий в личной жизни, которые приписывает действию чужих заклятий, а потому отвечает на них водворением в храм жезла с защитными заговорами от наветов (Gager: 246–248). Но, как явствует из текста с описанием продолжения этой запутанной истории, боги не были милостивы к Татии и (вероятно, уже после ее смерти) наслали кару даже на ее сына Сократа, который, обрезая лозу, покалечился серпом, отхватив себе стопу. Засим потомки сочли за благо изъять из храма ее жезл с проклятиями, дабы «отныне неустанно умиротворять богов [подношениями] и превозносить их, утвердившись сей надписью в своей вере в могущество богов». Отсюда ясно видно, что обвинения в серьезных проступках могли преследовать семью из поколения в поколение, так что и молодым членам некогда проклятой семьи не оставалось иного выбора, кроме как пытаться умилостивить богов во искупление грехов своих предков.

Находились и такие, кто предпочитал каяться и искренне признавать свою вину. В одной надписи мужчина сознается в краже хитона, после которой впал в немилость у высших сил. В конечном счете он решил принести краденый хитон богу и открыто покаяться в своей вине. Тот повелел ему продать краденое, а на вырученные деньги высечь в камне надпись, прославляющую его могущество (Gager: 176). Интересно, каким образом сам воришка убедил себя в том, что бог всевидящ, всесилен, а главное — дотошен до такой степени, что не счел за труд выследить его и покарать? Жертве кражи проку от такого раскаяния никакого, поскольку хитона ему никто не вернет, зато весьма назидательное предупреждение помышляющим о возможности даже мелких краж: они рискуют навлечь на себя грозное возмездие свыше. Мы не склонны преувеличивать роль религии в сдерживании преступности, не говоря уже о возможности ее полного искоренения, однако видим, что порой религия помогала кое-кому одуматься. Страх перед возмездием, возможно, сказывался на поведении людей той далекой эпохи. С одной стороны, он удерживал от совершения преступлений, а с другой — иногда побуждал к раскаянию, возвращению краденого или возмещению ущерба по прошествии какого-то времени после совершения противоправного деяния. Массово и повсеместно распространенные в античную эпоху болезни и беды не могли не сказываться на человеческом мировосприятии, наставляя потенциальных преступников на путь истинный.

ЗАПРЕЩЕННЫЕ ВЕРОВАНИЯ, КУЛЬТЫ И ОБРЯДЫ

Характерной особенностью этих признательных показаний является то, что все описываемые в них деяния происходят строго в стенах местного храма. Все заклятия и прочие оккультные практики, которые сегодня назвали бы черной магией, благополучно уживались с традиционной религией. Однако не все верования и обряды считались терпимыми, и религиозные преступления могли караться с величайшей жестокостью.

Не устоявшую перед соблазном и лишившуюся целомудрия весталку обряжали в погребальные одежды и провозили по всему городу на катафалке в сопровождении шутовской похоронной процессии, в которой участвовали и ее родные и близкие, до Коллинских ворот, где несчастную швыряли в подвальную клеть и оставляли умирать от жажды. В провинциях римляне в целом вполне терпимо относились к местным верованиям и религиозным обычаям, но вот друидам в Галлии, а затем и в Британии проводить обряды запрещали, во многом из-за того, что, как считалось, они связаны с человеческими жертвоприношениями. Древний кельтский культ, жрецами которого были друиды, позволял этим строптивцам, даже находясь на покоренной Римом территории, изъясняться непонятными фразами, с трудом поддающимися интерпретации даже после перевода. Лишь один пример: перед походом на германцев император столкнулся с рядом дурных знамений, в числе которых была встреча с местной жрицей, выкрикнувшей ему по-галльски пророчество о его скором поражении (Жизнеописания августов. Александр Север, LX.6). Не одобряли римляне и обряд обрезания, оставляя эту практику иудеям. Степень неприятия обрезания находит отражение в признании его дозволительным только для иудеев и только в отношении «своих сыновей»; остальным подданным империи обрезание себя ли, членов ли семьи или рабов было строжайше запрещено под угрозой конфискации имущества и пожизненной высылки. Врачам, практиковавшим обрезание, грозила смертная казнь. Самим евреям было строго запрещено обрезать рабов, взятых из иноверцев (Дигесты, XLVIII.VIII.11).

Практиковавшийся многими народами обряд возложения накопившихся грехов на «козла отпущения» (с последующим принесением нечистого животного в жертву или изгнанием из среды человеческого обитания) не был чужд и римлянам. Из года в год 14 марта на праздновании Мамуралий, посвященных богу войны Марсу и названных так в честь древнего мастера Мамурия Ветурия (который, согласно преданию, выковал для Марса одиннадцать медных копий, образующих щит, которым тот прикрывает город от ударов врагов), воспроизводился следующий ритуал: по улицам Вечного города тянулась длинная процессия, гнавшая перед собой мужчину в козлиных шкурах, чтобы напоследок выпроводить его из Рима ударами белых жезлов. Изначально ритуал символизировал проводы прошлогоднего старого Марса перед пришествием на его место нового молодого защитника города, но, видимо, таков уж был психологический склад римлян, что они восприняли это как возможность мистическим образом списать свои проблемы на отдельных людей и объявлять оных вне закона. Впрочем, в этой порочной практике римлянам не уступают многие наши современники. Однако подобные всплески нетерпимости случались эпизодически. На протяжении большей части года римляне без особой предвзятости относились к религиозным обычаям иноверцев, во множестве ассимилированных вследствие завоеваний. И лишь в редких случаях, когда какая-то практика начинала в понимании римлян угрожать их Pax deorum, они считали необходимым вмешаться и пресечь ее всем миром.

В общем, любые беды списывались на чьи-то злые козни. И страшнейшими преступлениями считались не банальные злодеяния в отношении конкретных потерпевших, а действия, за которыми усматривалось посягательство на целостность всего сообщества, действия, угрожавшие множеством вредоносных последствий. Весталок, например, часто уличали в неверности обету в случае внезапного угасания вечного огня, который они должны были поддерживать в храме Весты. Подобное происшествие вселяло ужас в души римлян, ибо считалось зловещим предзнаменованием близящейся катастрофы. Но одновременно с этим оно расценивалось еще и как ниспосланное богиней указание на неверность одной из ее служительниц, навлекающей своим нечестивым поведением беду на государство. Что же следовало предпринять? Ответ был очевиден: доподлинно установить, кто из весталок нарушил обет, и искоренить первопричину гнева богини и проистекающей от него угрозы обществу. А потому, должным образом погребя падшую весталку заживо, вслед за этим проводили всевозможные покаянные обряды, считавшиеся необходимыми и достаточными для получения прощения и умиротворения богини, восстанавливая тем самым священный Pax deorum.

В Древнем Риме политика испокон веков строилась вокруг религии и была неотделима от нее; как следствие, религия могла использоваться и успешно использовалась для достижения политических целей. Мы видим, например, грязное использование самых недопустимых (с точки зрения римской морали) приемов для физического устранения Германика, приемного сына Тиберия. Германик скончался в 19 году в Антиохии, по пути в Рим из Египта, где, судя по описанию симптомов, заработал тяжелую вирусную лихорадку. Однако же Германик полагал, что «свирепую силу недуга» усугубляло отравление, подстроенное его политическим противником Пизоном. Вероятно, молодой человек был недалек от истины, поскольку в его доме порой находили человеческие останки и содержащие его имя заклятия, начертанные на свинцовых табличках (Тацит, Анналы, II.69). Налицо использование магии в целях, опасных для государственности. Очевидно, что не просто так, на всякий случай, законом предписывалось карать смертной казнью тех, кто обращается к астрологам, гадалкам и т. д. относительно здоровья императора. Было велено также распинать рабов, которые «советуются о здоровье господ», а их советчиков приговаривать к рудникам или высылке на острова (Юлий Павел, Сентенции, V.XXI.3–4).

Императоры искренне опасались недобрых пророчеств и предсказаний, считая, что они могут навлечь беды на них и посеять смуту вокруг. Прорицатели и астрологи оказывались полностью вне закона и подвергались суровым гонениям при многих императорах, включая Августа, Тиберия, Нерона, Вителлия, Веспасиана и Домициана. Тиберий был настолько напуган стародавним пророчеством Сивиллы о скором крушении империи, которое вдруг вспомнили после внезапного обрушения статуи Януса, что распорядился уничтожить все оракулы Сивилл, вызывающие сомнения в их подлинности (Кассий Дион, Римская история, LVII.18). А вот Август, согласно Светонию, был настолько уверен в своей судьбе, что даже обнародовал свой гороскоп, чтобы привлечь астрологов к чтению его будущего по звездам. Однако астрологическая практика на какое-то время осталась под запретом.

Или случай из жизни правителей рангом пониже: на постаменте статуи Юпитера, установленной в I веке в Центральной Италии, мы находим начертанную благодарность громовержцу за чудесное избавление членов городского совета от исполнения проклятий. Пожелания в их адрес были оставлены на гробницах местного кладбища кем-то из презренных публичных рабов. О побуждениях раба нам остается лишь догадываться, но случай приобрел большой общественный резонанс в связи с кощунственным покушением на использование сверхъестественных сил в политических целях.

Обычно магия признавалась выходящей за рамки закона. Так, «соучастников магических действий» следовало карать смертной казнью, то есть распинать на кресте или бросать зверям; магов же надлежало сжигать живьем. Не разрешалось иметь книг по волшебству; при обнаружении их следовало публично сжигать, а владельцев ссылать на острова с конфискацией имущества (благородных), предавать смертной казни (простонародье). Запрещалось не только применение, но и даже знание магических искусств (Юлий Павел, Сентенции, V.XXIII).

Впрочем, мы можем видеть, что магия была распространена в Римской империи повсеместно и широко практиковалась даже в храмах, благополучно уживаясь с официальным религиозным культом. В таком контексте довольно трудно рассматривать магические обряды как преступления. Люди прибегали к ним из своекорыстных побуждений, как и к ритуалам официальной религии; те и другие могли отправляться в одних и тех же храмах. Вероятно, называя какие-либо религиозные практики «магическими», люди указывали на их неприемлемость для римлянина. А это значит, что магия, похоже, была предметом дискуссионным. Римляне могли произвольно и субъективно трактовать чуждые им ритуалы как предосудительные и недопустимые в силу того, что они не санкционированы властью и не предусмотрены римской традицией. Эта сфера казалась угрозой для традиционной религиозной морали.

ГОНЕНИЯ НА ХРИСТИАН

Римляне считали вполне разумным объяснять благополучный исход любого дела благоволением богов. Точно так же любые напасти расценивались как бич божий, обрушившийся на Рим в наказание за общественно-политические процессы, противные воле богов. Как следствие, римляне преследовали любые религиозные группы, чьи верования и поведение воспринимались как оскорбительные для богов. Христиане, конечно же, вошли в историю в качестве самого яркого и выдающегося примера страдальцев за веру, но аналогичным гонениям со стороны властей в разные периоды римской истории подвергались и многие другие группы: маги, астрологи, последователи культа Диониса, манихеи — и так далее вплоть до гонений со стороны утвердившегося христианства на христиан-еретиков. Так было, однако массовые или жестокие преследования за религиозные убеждения не являлись нормой в Римской империи. В официальном греко-римском пантеоне был представлен широкий спектр практик, не упорядоченных в рамках централизованной ортодоксальной доктрины, как это впоследствии было сделано в христианстве. А потому римлянам не был присущ порыв к искоренению любых отклонений от канонов и недопущению новшеств в обрядах. Обычно гонения начинались лишь после того, как римское сообщество усматривало в иноверцах прямую и явную угрозу, а происходило это обычно вследствие их активности, вызвавшей последствия, катастрофические для общественного порядка и спокойствия. Но и в таких случаях число подвергшихся реальным гонениям иноверцев оставалось весьма незначительным, поскольку у государства попросту отсутствовали ресурсы для их систематического преследования. Снова имела место символическая демонстрация мощи государственной машины, стоящей на страже традиционных ценностей. Гонимые оказывались козлами отпущения, об искоренении чужеземных верований никто не говорил.

По большей части римляне охотно препоручали функции поддержания общественного порядка и соблюдения религиозных норм лояльным местным лидерам. Евреям была предоставлена полная свобода самостоятельно разбираться в тонкостях их веры из уважения к ее древности. В «Деяниях апостолов» рассказано о том, как Галлион, проконсул Ахеи, умыл руки, отказавшись рассматривать обвинение местных иудеев против Павла, заключавшееся в том, «что он учит людей чтить Бога не по закону». Свой отказ он мотивировал так: «Иудеи! если бы какая-нибудь была обида или злой умысел, то я имел бы причину выслушать вас, но когда идет спор об учении, и об именах, и о законе вашем, то разбирайте сами; я не хочу быть судьею в этом» (18:14–15). Но в тех случаях, когда в деле прослеживалась политическая подоплека, адепты альтернативных верований реально рисковали быть обвиненными в подрывной деятельности. Сами евреи не раз навлекали на свою голову большие неприятности из-за постоянных конфликтов с этническими греками, своими соседями в крупных городах. Если же религиозная рознь выходила за рамки местных распрей и вызывала бунты или беспорядки, римляне с превеликой готовностью отходили от традиционной политики веротерпимости. Кроме того, гонения могли служить отвлекающим маневром. После Великого римского пожара 64 года император Нерон оказался в патовой ситуации: с одной стороны, страшнейшее бедствие, последствия которого нужно устранять, с другой — упорная молва, «что пожар был устроен по его приказанию». Чтобы побороть слухи, государь велел схватить и предать изощренной казни тех, кого называли христианами (Тацит, Анналы, XV.44).

Репутация организованной преступной группы или, как минимум, подозрительного тайного сообщества стала проблемой для ранних христиан. Это религиозное движение, зародившееся в мятежной провинции Иудея, взывало к чувствам обездоленных представителей социальных низов, привлекая их оптимистичной проповедью грядущего царства справедливости — нового порядка, признающего достоинство всех без исключения. Здесь обнаруживалось противопоставление существующему иерархическому миропорядку, не признававшему ценность жизни людей из низших классов. Христианство предлагало альтернативный экономический уклад, при котором у всех уверовавших — «одно сердце и одна душа», а богатства находятся в общем пользовании. Уже тогда среди христиан было принято, чтобы «все, которые владели землями или домами, продавая их, приносили цену проданного и полагали к ногам Апостолов» для справедливого перераспределения последними выручки в пользу нуждающихся (Деян. 4:32–34). Христианство предлагало перевернутую с ног на голову картину будущего с равенством вместо иерархии, благотворительностью вместо алчности, воздержанием вместо блуда и т. д. и т. п. Похоже, что на первых порах христианство действительно напоминало радикальное движение, направленное на подрыв общественных устоев посредством целенаправленной агитации низов.

Выстраиваясь через симбиотическое единение братьев и сестер в лоне церкви, христианство самой своей сутью отвергало и подрывало стержневые устои римского мира — иерархически упорядоченный социальный строй, наследуемую клановость, патронаж как важнейший механизм обеспечения преемственности. Разумеется, многие христиане упорствовали в своем отказе поклоняться императору и приносить ему положенные жертвы. Это отнюдь не всегда имело форму открытого сопротивления. Просто пожертвования императору противоречили религиозным убеждениям христиан, а вот принуждение к ним со стороны римских властей как раз и вытесняло их в оппозицию режиму. С точки зрения римлян, однако, отказ христиан отдавать дань почтения императору просто довершал изначально сложившееся представление о христианах как о секте нигилистов и социопатов. Иногда римляне подозревали их в тайном заговоре с целью захвата власти, толкуя евангельское учение вполне буквально. Сетуя на это, Иустин Философ терпеливо разъясняет: «Когда вы слышите, что мы ожидаем царства, то напрасно полагаете, что мы говорим о каком-либо царстве человеческом, между тем как мы говорим о царствовании с Богом» (Апология, I.11.1)[62]. Однако многие ранние христиане даже стремились пострадать за веру и принять мученическую смерть, открыто и яростно нападая на римские законы и порядки. Показательно, что провокации такого рода они часто организовывали прямо в амфитеатрах империи, с тем чтобы как можно ярче противопоставить себя ценностям римского общества и символам обожествления императорской власти.

Число подобных мучеников было относительно небольшим, но смерть каждого из них приводила к сплочению местной христианской общины и укреплению ее решимости противостоять римскому государству. Римские власти относились к христианской оппозиции в целом индифферентно и по большей части отказывали жаждущим принять мученическую смерть. В одной сатире второй половины II века о христианах сказано, что «эти несчастные уверили себя, что они станут бессмертными и будут всегда жить; вследствие этого христиане презирают смерть, а многие даже ищут ее сами», и описано, как некий вымышленный римский наместник в Сирии, «склонный к занятиям философией», считает, что любой христианин «готов умереть, лишь бы оставить после себя славу», и, дабы не дать этому свершиться, отпускает приведенного к нему на суд главу местной христианской общины «с миром, не считая его даже достойным какого-либо наказания» (Лукиан Самосатский, О кончине Перегрина, 11–14)[63].

Но и в тех случаях, когда христиане действительно добивались желанной мученической смерти на арене, рассказы об их казнях зачастую грешат сказочными преувеличениями, призванными вдохновить на подвиг во имя веры будущие поколения христиан. Воистину фантасмагорические явления находим мы в описании казни в 155 году н. э. 86-летнего Поликарпа, твердостью в вере добившегося от проконсула замены растерзания зверями сожжением заживо: после того как «толпы людей» с готовностью собрали для костра «дрова и хворост из мастерских и терм, в чем с особенною ревностью помогали иудеи, по своему обыкновению», случилось чудо: «огонь, приняв вид свода, подобно корабельному парусу, надутому ветром», оградил тело мученика, которое пахло «как испекаемый хлеб», а также «ладаном или другим драгоценным ароматом» (Мученичество св. Поликарпа, епископа Смирнского, 13–16)[64].

В понимании христиан, конечно же, преступниками являлись сами римляне. Философ Афинагор Афинский, обратившись в христианство, занялся апологетикой и во второй половине II века обратился к императору Марку Аврелию с письменным «Прошением о христианах», в котором жаловался на исключительность выбора христиан в качестве объекта гонений вопреки обычаю и закону. В Римской империи, пишет Афинагор, много разных народов со своими обычаями и законами, которым никто не мешает следовать, какими бы те ни казались нелепыми. Люди вольны приносить любые жертвы и отправлять любые таинства. В этом фундамент мира и спокойствия в империи, утверждает философ, потому что каждому человеку необходимо поклоняться богам, которых он предпочитает, чтобы из страха перед божеством люди удерживались от неправедных поступков. Но неверие ни в какого бога следует считать нечестивым и злым, потому что у атеистов нет моральных ориентиров. Афинагор льстит императору, выражая восхищение его кротостью и мягкостью, его доброжелательным нравом и умом, благодаря которым в империи царит мир. Так почему же государь преследует христиан? Почему он не заботится о них, спрашивает философ. Христиане благочестивы, они не сделали ничего плохого и не представляют никакой угрозы для государства, но император позволяет преследовать и грабить их. Несправедливо и противно закону и разуму убивать христиан по наущению лжесвидетелей. Жертвы на собственном горьком опыте убедились в том, что нет смысла обращаться к закону за возмещением ущерба, скорее они обращаются к иному закону: подставьте другую щеку и примите любую несправедливость, направленную на вас.

Афинагор мучительно пытается продемонстрировать лояльность императору (свою личную, да и всех представителей нового религиозного движения) и исключительно религиозный характер расхождений во взглядах между христианством и официальной религией, в которых несложно было бы разобраться к обоюдному удовлетворению с высочайшего соизволения императора. Однако другие раннехристианские авторы смотрели на перспективы мирного сосуществования с римским государством с пессимизмом и обрушивали на имперские власти и лично на государей самые язвительные нападки. Так, христианский поэт III века Коммодиан из Газы в поэме «Наставления против людских богов» (написанной на просторечной латыни), живописуя скорые апокалиптические перспективы, предрекает грядущее воцарение Нерона, который в преддверии второго пришествия Христа восстанет из ада в обличье Антихриста и своими эдиктами понудит римских судей по всей империи свирепствовать в принуждении христиан к отречению от истинной веры (заставляя поклоняться идолам), а отказывающихся — предавать смерти на зрелищах. Повсеместно прольется кровь и восторжествует страх. Нерон будет творить бесчинства семь лет, прежде чем обрушится на него и на весь этот новый Вавилон кара небесная за преступления, ибо грядет истинный владыка, который положит конец римскому правлению (Commodianus Gazaeus, Instructiones adversus gentium deos, 40).

Другие памятники литературы апокалиптического жанра также с нетерпением предвкушали падение Рима, восстановление попранной справедливости и кровавое отмщение римлянам. В «Книгах Сивилл» Риму пророчились не только всяческие беды, но и неизбежный конец, ибо «величайшее царство на землю скоро людям сойдет», «благозаконие и справедливость со звездного неба <…>, мудрое мыслей единство, <…> любовь и доверье»; «вовсе исчезнут нужда и насилие, больше не будет зависти, гнева, насмешек, безумства и преступлений; ссоры, жестокая брань, грабеж по ночам и убийства — в общем, всякое зло в те дни на земле прекратится». Причем оплачивать освобожденным народам-победителям неземное благоденствие будут бывшие поработители. Риму предстоит вернуть все богатства, которые он украл из Азии, в виде дани, и римляне из хозяев превратятся в рабов (Книги Сивилл, III.45–62, 350–380; V.155–178, 386–433)[65].

Жгучий гнев и жажда отмщения часто приводили к уподоблению римской власти нечистоплотной и растленной продажной женщине, как в мощном завершающем аккорде христианского Нового Завета, где «великий город, царствующий над земными царями» (то есть Рим) выведен в образе «Вавилона, матери блудницам и мерзостям земным» и испепелен Богом (Откр. 2:13; 6:9-10; 19:2–3).

Конечно, не все христиане были настроены столь радикальным образом. В реальности случаи оголтелого сопротивления римским властям и бурного неповиновения законам, наподобие описанных в житиях мучеников и апокалиптических текстах, встречались относительно редко. Большинство христиан старалось, подобно Афинагору, изыскивать пути к согласию со своими римскими властителями, благо св. Павел призывал рабов «повиноваться господам своим по плоти со страхом и трепетом, в простоте сердца». В конце II века Тертуллиан, один из основоположников христианской теологии, пошел еще дальше и, превознеся блага земной жизни, проистекающие от власти римских императоров, которая не могла быть ими получена иначе чем по воле Всевышнего, заявил: «Мы молимся и за императоров, их министров и власти, за существование рода человеческого, за спокойствие государства и за замедление конца мира» (Апологетик, 39)[66]. Многое из того, что можно было бы назвать повседневным христианством, похоже, вполне укладывалось в рисуемую Тертуллианом картину мирного сосуществования в Римской культуре различных религиозных практик. Иными словами, реальный уровень веротерпимости был на порядок выше, чем можно было бы предположить на основе одних только преданий о казнях мучеников за веру.

Но резонансные мученические акты с непременной публичной казнью на арене в конце, судя по всему, прочно и надолго запечатлелись в народной памяти римлян. Как следствие, само упоминание о христианстве мгновенно вызывало ассоциации с представителями самого радикального его крыла — в точности так же, как в наши дни при любом упоминании об исламе западным обывателям мгновенно представляются террористы и экстремисты. Толпы зрителей на трибунах амфитеатров по всей империи, вероятно, испытывали шок от публичного отказа мучеников хотя бы формально принять римские ценности даже под страхом неминуемой смерти. В подобных описаниях поражает, кстати, еще и консерватизм зрителей. Перед развязкой простые римляне всенепременно требуют для христианских мучеников самой жестокой из возможных казней. Перед казнью Поликарпа толпа выказывала к нему самое яростное презрение, а едва лишь глашатай объявил его сознавшимся в принадлежности к христианству, взревела в едином порыве лютой ненависти. Вот он, враг, покушавшийся на ниспровержение их богов и учивший не поклоняться им! Не наказать такого по всей строгости означало бы оскорбить богов. Собравшиеся стали требовать скормить старца Поликарпа львам. Проконсул ответил, что это не положено, поскольку львы сыты, а игры закончены. Тогда потребовали сожжения заживо, а после утверждения этого приговора сами же собрали дрова и следили за тем, чтобы Поликарп не сошел с костра, предлагая на всякий случай прибить его гвоздями к месту казни.

Многих римлян приводило в особую ярость именно небывалое, как им казалось, упрямство части уличенных христиан, упорно отказывавшихся отрекаться от своей веры во избавление от мучительной смерти. Психологический механизм доведения римских судей до ослепляющего бешенства, вызванного отказом христиан отступаться от убеждений даже под пытками, детально описан Оригеном (Против Цельса, VIII.XLIV). Отказ символизировал несгибаемость христиан в неприятии ими римского образа жизни как такового. В ответ римляне делали всё возможное для наказания христиан за это оскорбительное поведение. Доходило до того, что римские судьи распоряжались оставлять тела казненных христиан непогребенными, дабы лишить их надежды на чаемое воскресение в физическом теле. Да и сам процесс предания христиан смерти на арене через растерзание зверями или сожжение заживо был предусмотрительно спланирован таким образом, чтобы не оставить и следа от физического пребывания этих маргиналов среди живых.

Главный аргумент в религиозных спорах между христианами и язычниками — преступность оппонентов. Те и другие полагали мысли, дела и поступки противников чудовищными и очевидными злодеяниями. Каждая из сторон использовала инкриминируемые другой преступления для укрепления собственного представления о противнике. Периодически возобновлявшиеся римские гонения на христиан призваны были примерно проучить этих «религиозных экстремистов» и укрепить пошатнувшиеся под их влиянием традиционные религиозные ценности. В противовес этому предания о святых мучениках сделались мощным оружием в арсенале проповедников веры Христовой. Каждый новообращенный христианин теперь твердо знал, что никогда и ни при каких обстоятельствах нельзя верить римскому государству и его судебному аппарату. Таким образом, языческо-христианские отношения довольно быстро охлаждались, пока полностью не заморозились.

Вправе ли мы однозначно осуждать римлян за гонения на христиан? В западном мире большинство людей воспитаны в христианской традиции, и даже те, кто не относит себя к числу верующих, с детства впитывают хоть что-то от новозаветного взгляда на римлян как на жестоких палачей, казнивших самого Христа. Вопреки всем достижениям Рима, — а позже к этим достижениям стали относиться с величайшим уважением, — гонения на иноверцев оставили на репутации Рима несмываемое пятно. Как подсказывают многочисленные эпические экранизации романа «Камо грядеши», в этом отношении Рим представляется нам сегодня великой силой, лишенной, однако, нравственного чутья. Лишь с появлением и последовавшим торжеством христианства античному миру была придана некая высшая осмысленность. Но и взгляды на мученичество сегодня претерпели радикальные изменения. Грань между мучеником за веру и террористом-смертником всегда была зыбкой и зависела от политических воззрений оценивающего, но после терактов 11 сентября 2001 года все мы, вероятно, стали еще настороженнее относиться к оправданию насилия во имя достижения каких бы то ни было духовных целей.

ГЛАВА 6

РАЗВРАТ, ПЬЯНСТВО, ЧРЕВОУГОДИЕ И ПРОЧИЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ ПРОТИВ НРАВСТВЕННОСТИ

В 218 ГОДУ, ТО ЕСТЬ ЧЕРЕЗ ГОД с небольшим после убийства императора Каракаллы, старшая сестра его матери, Юлия Меса, отплатила предполагаемому организатору его убийства и узурпатору Макрину той же монетой, после чего, пользуясь авторитетом старейшей в императорской семье гранд-дамы, возвела на трон своего четырнадцатилетнего внука Элагабала. Сделавшись стараниями бабушки в одночасье всемогущим, этот отрок испытал сладостное чувство безудержной свободы от любых моральных ограничений, которые накладывали на него консервативные римские нравы. По преданиям, он якобы любил наряжаться в женские одежды и даже собирался подвергнуть себя оскоплению; имел великое множество любовников своего пола и осыпал их щедрыми дарами и милостями; даже кандидатов на высокие должности государь подбирал по размеру их полового органа. Римский мир не был готов к этому внезапному курсу на сексуальную свободу, и в 222 году всё та же бабушка Юлия позаботилась об умерщвлении Элагабала.

По словам биографа этого императора, он в жизни не взялся бы описывать жизнь Элагабала, поскольку лучше бы никто не знал, что был такой римский государь. История половой распущенности римских императоров начинается даже не с Калигулы, известного связями с тремя родными сестрами, а с его предшественника Тиберия, предположительно содержавшего специально оборудованные покои для экстремальных видов удовольствий. По прочтении красочных описаний оргий, которые устраивали эти императоры, складывается впечатление, что сексуальные эксперименты являлись нормой для Римского мира. На этом настаивали позднейшие христианские авторы, любившие проводить четкое разграничение между собственным подчеркнутым целомудрием (со всеми проистекающими из него благами) и блудливым сладострастием, якобы присущим поганым язычникам, жившим в прежние времена. В современной массовой культуре клишированный образ порочных и похотливых римлян используется настолько масштабно, что, глядя кинофильмы, мы не удивляемся таким поворотам сюжета, как маниакальные домогательства императора Коммода к собственной сестре Луцилле (в уже упомянутом блокбастере «Гладиатор»). Но мы упускаем из виду следующее: все эти рассказы римляне адресовали не нам, и менее всего их заботило наше мнение об их моральных качествах. Они писали свою историю для самих себя, и волновала их исключительно нравственная самооценка. В самом начале упоминалось, что, согласно основной версии легенды об основании Рима, жена пастуха Фаустула, вскормившая Ромула и Рема, была проституткой. Римлян, похоже, зачаровывало это занятие — выведывание пороков своих ближних. Такая склонность свидетельствует отнюдь не о нравственном падении римлян, как часто преподносится, а о том, что они имели твердые воззрения относительно пределов допустимого в сексуальных практиках. В настоящей главе будут исследованы лишь некоторые аспекты отношения римлян к половой жизни. Сексуальная эксплуатация в Древнем Риме, похоже, была весьма распространена и представляла собой не менее, а то и более серьезную проблему, чем в наши дни. Свидетельство тому — весьма часто встречающиеся упоминания о проституции, изнасилованиях и домогательствах; однако представления о рамках дозволенного и, как следствие, составе преступлений на сексуальной почве в римском праве разительно отличались от современных.

Предельно ясным по мере разбирательства сделается и тот факт, что отношение римлян к половой жизни невозможно понять вне широкого контекста принятых среди них представлений о нравственности в широком понимании, в рамках которого у них и формировались воззрения относительно того, какие действия следует считать антиобщественными. К примеру, подавать в тавернах подогретое вино и готовую мясную закуску римскими законами запрещалось, но исключительно по причине брезгливости, которую у составлявших эти законы представителей высших классов вызывал образ пьяного и набивающего свою утробу плебея. Вот и получалось, что при наличии подобных бессмыслиц римское законодательство порою полностью упускало из виду по-настоящему чудовищные преступления. Если отстраненно взглянуть на всю совокупность римских законов, становится вполне очевидным, что они явным образом выражали представления правящей элиты о нравственном и безнравственном, которые не всегда совпадали с мнением рядовых римлян на этот счет.

ПРЕСТУПЛЕНИЯ НА СЕКСУАЛЬНОЙ ПОЧВЕ

Римское право относило изнасилование к публичным преступлениям, за которые полагалось публичное же наказание. Жертвами изнасилования считались любые лица, подвергшиеся сексуальным надругательствам по принуждению, включая женщин, мужчин и детей. Изнасилованная женщина освобождалась от ответственности перед мужем за прелюбодеяние, поскольку судить ее за таковое невозможно (Дигесты, XLVIII.V.14.7). В позднейших кодексах raptus («изнасилование») определялось как совершение неправомерных действий с использованием vis («силы» в самом широком понимании), включая злоупотребление служебным положением, склонение к мятежу, провоцирование народных волнений и вооруженное ограбление наряду с физическим и сексуальным насилием в современном понимании. Отчасти здесь отражалось представление римлян об изнасиловании как об особо тяжком нарушении неприкосновенности личности, и это представление сохраняется и сегодня. Но вместе с тем римская трактовка изнасилования в полной мере отражала мироустройство, в котором полновластным главой дома является муж, а потому изнасилование или иное оскорбление любых членов семьи или невольников, находящихся под его протекцией, наказывалось прежде всего за ущерб, причиненный чести и достоинству главы дома. Разумеется, денежный вопрос играл здесь серьезную роль. За дочерей полагалось приданое будущим мужьям, а ставший достоянием гласности факт изнасилования резко повышал сумму приманки, способной сделать обесчещенную деву привлекательной невестой. Изнасилование потому и попадало в один ряд с другими особо тяжкими посягательствами на стержневые устои римского общества, что подрывало основу института семьи, который имел фундаментальное значение для империи.

Понятия о том, как пристало вести себя женщине, устанавливались, само собой, мужчинами старшего поколения как главными в семье. Мифы, дошедшие из эпохи раннего Рима, помогали укреплять и популяризовать идеальный образ женской чистоты и непорочности. Легендарная Лукреция была прославлена в веках как светоч женской добродетели: будучи изнасилованной сыном царя, она созвала старших мужчин в своей семье, горестно поведала им о случившемся и закололась припасенным кинжалом (Валерий Максим, Достопамятные деяния и изречения, VI.1).

Множеству женщин, однако, не приходилось и помышлять о жалобах на изнасилование ввиду их полного бесправия. Речь идет о рабынях, использование которых для удовлетворения сексуальных нужд хозяев даже против их воли считалось вполне законным и повсеместно практиковалось. Император-философ Марк Аврелий гордился своей способностью не поддаваться соблазну при виде пары юных красавиц-рабынь, и это указывает на то, что, как правило, свободные граждане подобной сдержанностью не отличались. Нежелательные беременности рабынь служили предметом расхожих шуток. В старейшем сборнике античных анекдотов читаем: «У педанта родился ребенок от рабыни. Отец посоветовал убить его. Педант сказал: "Сперва своих детей похорони, а потом советуй мне моих убивать"» (Филогелос, 57). О том, как сами невольницы относились к такой сексуальной повинности, нам теперь доподлинно не выяснить, но, вероятно, по-разному. Не исключено, что кому-то из наложниц лестно было пользоваться особым благорасположением хозяина и получать поблажки и даже щедрые подарки. Но вот из дошедшего до нас отрывка древнейшего романа «Сатирикон» явствует, что и недовольство бывало нешуточным, и один вольноотпущенник даже не пожалел тысячи денариев на выкуп из рабства своей сожительницы (фактической жены, поскольку вступать в брак рабам по закону не дозволялось), «чтобы никто у нее за пазухой рук не вытирал» (Петроний Арбитр, Сатирикон, LVII.2). В одной из исторических баек Валерия Максима рассказано, как в V веке юный Тит Ветурий, сын бывшего консула, внезапно оказался после разгрома войска и пленения его отца варварами в неоплатных долгах и вынужден был продаться в рабство. Купивший юношу Публий Плотий стал его домогаться, а за отказ подверг Тита порке, как и причиталось тому по статусу раба за ослушание, да еще и подал на него жалобу консулам. Те, как положено, вынесли дело на суд сената, однако сенаторы приговорили к тюрьме самого Плотия, с веской мотивацией, создавшей важнейший прецедент: честь римлянина не подлежит поруганию вне зависимости от его гражданского статуса (Валерий Максим, Достопамятные деяния и изречения, VI.1.9). Тит не родился рабом, но здесь важно другое: неприятие римской моралью хищнических сексуальных посягательств хозяев на слуг и признание за последними права на отказ. Но недвусмысленно указано и на то, что эта защитная норма распространялась только на римских граждан по праву рождения. Мнение рабов никого не интересовало.

ПРЕСТУПЛЕНИЯ БЕЗ ПОТЕРПЕВШИХ

Из всего вышеописанного ясно одно: римское государство совершенно не интересовало искоренение изнасилований и прочих преступлений на сексуальной почве как таковых. Во внимание принимался исключительно сравнительный социально-правовой статус обидчика и жертвы. И закон призван был обеспечить защиту чести каждого ровно в той мере, в какой это полагалось людям согласно их социальному положению. Если же жертва вовсе не имела социального веса и права голоса в местном сообществе, а с рабами дело обстояло именно так, то и защищать потерпевшему или потерпевшей было нечего за неимением репутации как таковой. Закон в самой своей основе предусматривал ответственность за действия, недопустимые в отношении потерпевших, исходя из общественного положения этих последних. Мало того, основным назначением закона являлось сведение к минимуму негативных последствий неправомерного поведения для римского общества. Побили раба — что с того? Оскорбили сенатора — поставили под угрозу общественный строй. Как следствие, в римском праве имперской эпохи мы находим величайший интерес к действиям, которые кажутся нам совершенно безобидными, но римлянами они воспринимались в качестве угрозы нравственным устоям. Фундаментом общественных отношений являлся принцип сохранения благосклонности богов: римляне со скверным поведением рисковали лишиться их поддержки и защиты. И то, что нам сегодня представляется преступлением без потерпевших, с римской точки зрения являлось преступлением против всех и каждого, поскольку угрожало катастрофой всему Римскому миру.

Римское государство имело долгую и богатую традицию регулирования потребления различных благ посредством так называемых «законов против роскоши», принимавшихся в целях сокращения казенных расходов. Во II веке Авл Геллий отмечал, что эти законы были введены для поддержания бережливости у римлян. Один из ранних примеров — принятое сенатом в 161 году до н. э. постановление, согласно которому во время Мегалезийских игр[67] первые граждане государства должны были поклясться перед консулами, что на каждую трапезу они потратят не более ста двадцати ассов[68], не считая зелени, муки и вина, что будут отдавать предпочтение отечественному вину и что не станут приносить более ста фунтов столового серебра (Аттические ночи, II.24). Можно заключить, что нормирование потребления поначалу распространялось лишь на римскую элиту. Законотворцами, вероятно, двигал страх, как бы рыба не начала тухнуть с головы, если «первые граждане государства» совсем потеряют лицо в результате чрезмерных излишеств. Прослеживается здесь и некоторая тревога в отношении последствий избыточного потребления. Присущая римлянам жесткая самодисциплина, так хорошо послужившая им на полях сражений, могла быть забыта, если бы свободным людям дозволили слишком много роскоши. Ну и конечно, эти нормы высвечивают серьезные различия между античным и современным пониманием понятия «роскошь». Едва ли в наши дни кому-то придет в голову усмотреть угрозу нравственности в бокале импортного вина или избытке столового серебра. Не исключено, разумеется, что предписание употреблять лишь «отечественное вино» в пышных римских застольях диктовалось еще и соображениями банального протекционизма: следовало внушить, что истинный римлянин признаёт лишь продукты римского производства, — но и в этом случае маркетинговые цели совпадали с высшими морально-этическими, а значит, не было никакой нужды и озвучивать их по отдельности.

Настоящая проблема для римлян состояла в другом: чем больших военно-политических успехов они добивались и чем обширнее становилась их империя, тем больше материальных благ оказывалось в их распоряжении. Трофеи, дань и прочие подати стекались в город Рим широкими потоками, и это позволяло столичной знати безоглядно тратить деньги на частные увеселения. Вышеупомянутое постановление должно было хоть как-то ограничить столь безудержное мотовство. Нормы расходов постепенно ужесточались, пока в 104 или 103 году до н. э. по инициативе кого-то из влиятельнейшего плебейского рода Лициниев не был принят закон, регламентировавший предельно допустимые нормы расходов постатейно. Этим дело не ограничивалось. В натуральном выражении закон также установил определенное количество мяса и соленой рыбы на каждый день, однако всё, что давали земля, виноградники и деревья, позволялось без различия и без ограничений. Казалось бы, морально обоснованная поддержка здорового питания свежими овощами и фруктами как альтернативы соленой рыбе и мясу. Кстати, о мясе. Помимо дороговизны этого элитного пищевого продукта, важно было обеспечить и соблюдение ритуального компонента и проследить, чтобы на стол к людям не попадало мясо животных, предназначенных в жертву богам. Увы, сетует Геллий, достаточно скоро «эти законы, как бездействующие и устаревшие, были преданы забвению, многие владельцы больших состояний стали кутить и промотали в водоворотах трапез и [пиров] свое имущество и деньги». Но наконец, довершает он, Юлий Цезарь навел порядок, приняв закон на этот счет, а император Август возвел в разряд божественных установлений предельную норму допустимых расходов в следующем размере: на будние дни по двести, в праздники — по триста, а на свадьбы и послесвадебные гуляния — по тысяче сестерциев. В праздничные дни расходы на обед были увеличены с трехсот сестерциев до двух тысяч сестерциев, чтобы запреты не вызывали народных волнений. Но нам остается лишь предполагать, что на подобные законы в ту пору никто не обращал внимания, а потребление продолжало расти.

Ограничения касались не только продуктов питания и вина. Сразу же после сокрушительного поражения в битве при Каннах[69] в 216 году до н. э., где римляне за один день потеряли 50 тысяч воинов в результате разгрома их армии блестящим карфагенским полководцем Ганнибалом, была предпринята попытка ввести ограничение на количество ювелирных украшений, которые дозволительно носить женщинам, на допустимые цвета их одежд и расстояния путешествий в конных повозках. Этот закон, прозванный Оппиевым по имени инициировавшего его принятие народного трибуна Гая Оппия, действовал двадцать лет. К 195 году до н. э. Рим уже семь лет как победил Карфаген и, обложив былых обидчиков данью, обильными потоками стекавшейся в Вечный город из всех бывших владений карфагенян, зажил богато как никогда прежде, — и ограничительный закон решено было отменить. Действительно, война победоносно завершена, римская аристократия немало обогатилась и, разумеется, стала проявлять недовольство драконовскими ограничительными мерами. И тем не менее добиться отмены закона удалось лишь после бурных и продолжительных публичных дебатов, подробно описанных Титом Ливием (История Рима от основания города, XXXIV). Само изложение этой дискуссии, необычайно детальное и затянутое по меркам римских хроник, подчеркивает, насколько важным в понимании римлян являлся вопрос о допустимости законодательного ограничения роскоши. Вот тут-то мы и получаем возможность достаточно глубоко заглянуть в психологию римлян, отдельные аспекты которой рельефно проступают в аргументации противоборствующих сторон. И выясняется, что римлян до боли в сердце беспокоило душераздирающее и неустранимое противоречие между двумя патологическими и при этом несовместимыми пристрастиями — к скаредности и расточительству.

Вот одно из последствий: в случае неудачи на поле брани римские мужи, бесславно вернувшись домой, вымещали досаду на женщинах. Так, в одном унизительном поражении от Ганнибала странным образом оказались повинны остававшиеся дома женщины, которые своим пристрастием к драгоценным безделушкам якобы размягчили железную волю к победе и боевой дух своих мужей и сыновей. Мы наблюдаем здесь интересную связь (имевшую место в сознании римлян) между потреблением и военной мощью. Закон Оппия был нацелен прежде всего на ущемление прав элиты (ограничения накладывались на объемы потребления самых дорогих благ — украшений из золота, пурпурных тканей, тягловых конных экипажей и т. п.), но свое мнение по этому больному вопросу имели, похоже, все сословия римского общества, до отказа заполнившие Капитолийский холм, чтобы послушать дебаты. Женщины, во множестве прибывшие к месту действия, бурно выступали за отмену закона. Заполонив улицы, они требовали от консулов и чиновников упразднить его.

Одним из консулов тогда был истовый «ястреб» Катон Старший, который, естественно, до последнего противился самой мысли пойти на поводу у неразумных женщин. Он рассуждал таким образом. Если бы мужья лучше контролировали своих жен, не было бы сегодня всех этих проблем. Сегодня женщины приходят на форум и вмешиваются в мир мужской политики. «Что это за нравы — бегать по городу, толпиться на улицах и обращаться к чужим мужьям?» В понимании Катона падкость женщин до роскоши и расточительность мужчин связаны с влиянием иноземцев и иноверцев. Завоевав земли в Греции и Азии, сетует Катон, римляне понавезли оттуда пышные статуи чужих богов и прочие художества, превозносят их и смеются над глиняными богами, что стоят на крышах римских храмов, — забывая, что именно эти боги своей благосклонностью принесли Риму победы и завоевания. Пристрастие к роскоши — хроническое заболевание, и, если с ним не бороться, оно сделается всепоглощающим и ненасытным, как дикое хищное животное.

Катон, как мы видим, был реакционером и традиционалистом. Естественно, он не усматривал ничего, кроме вреда, в отказе от казавшейся ему во всех отношениях успешной римской практики самоограничения. Но резкий тон и крайность суждений Катона явно выбивались из общего настроения дебатов. Более умеренные ораторы, однако, вступились за женщин, напомнив Катону, в частности, что военная кампания по изгнанию и разгрому Ганнибала финансировалась из добровольных пожертвований вдов погибших. Аскетизм и экономность были актуальны, когда казна остро нуждалась в деньгах, необходимых для победы в военной кампании. И было правильно, чтобы жены разделили тяготы самоограничения с мужчинами и не тратили деньги на украшения и удовольствия. А потому справедливо будет, чтобы теперь они получили право в полной мере наслаждаться плодами побед, в которых есть и их заслуга. На следующий день женские протесты насчитывали еще больше участниц, матроны стали буквально осаждать дома сторонников сохранения закона. И женщины победили. Оппиев закон был отменен на всей территории республики.

В римских законах против роскоши находил отражение весь спектр моральных комплексов римлян, а именно: страх утери военного мастерства и боязнь, что сибаритство станет пагубной привычкой, а расточительство подорвет благосостояние римских кланов. Эти законы призваны были привить римской элите привычку к саморегулированию во избежание развращения роскошью и, как следствие, подрыва основ общественного строя. Но, как показывает история с Оппиевым законом, интерес к регулированию потребления питали все свободные римляне вне зависимости от классовой и клановой принадлежности. Отчасти это, вероятно, стало результатом реального роста материального благосостояния римского общества, из-за чего под ограничения, налагаемые законом на личные расходы, стал подпадать слишком широкий круг граждан. Однако на фоне этого внешне всеобщего благополучия мы наблюдаем и рост озабоченности со стороны государства поведением представителей низших классов в определенных сферах повседневной жизни. В частности, особую тревогу у римской элиты вызывал вопрос о том, о чем помышляет и чем в свободное время занимается простонародье.

ЗЛАЧНЫЕ МЕСТА

Таверны играли виднейшую роль в повседневной жизни простых римлян и служили им одновременно и небольшими развлекательными центрами, и основными источниками горячего питания, поскольку дома у большинства римлян не было ни собственных очагов, ни даже подобия коммунальных кухонь. Но и холодные закуски под вино (обычно разведенное с горячей водой) в тавернах подавались. Их центральное место в будничной жизни римского народа отчетливо прослеживается в Помпеях, где археологи обнаружили около 140 подобных закусочных (правда, ученым не всегда удается отличить таверну от торговой лавки). Популярность в народе этих мест подчеркивается и множеством синонимов, использовавшихся римлянами для их обозначения: taberna, popina, ganeum, caupona, hospitium, deversorium. В тавернах часто предлагались и дополнительные развлечения, включая музыку, услуги проституток и азартные игры. В числе завсегдатаев были представители всех слоев общества, включая рабов, хотя у римской элиты часто встречаются и презрительные и осуждающие отзывы о подобных заведениях, и это предполагает, что главной целевой группой таверн являлось в основном простонародье.

Представители элиты не понимали прелести таверн. Простым людям здесь было сытно, пьяно и весело, а высокородным в силу брезгливости делалось тошно от одного вида грубых и безнравственных гулянок здешних завсегдатаев. Таверны казались аристократии грязными притонами, где сосредоточены все мыслимые пороки — беспробудное пьянство, азартные игры, шумные ссоры и драки, проституция и постоянное брожение умов, чреватое вспышками массовых беспорядков. У Апулея в «Золотом осле» есть персонаж по имени Тразилл — слоняющийся по кабакам молодой человек из высшего класса. Он проводит время в разврате и пьянстве, попадает в компанию воров и в результате даже совершает убийство (VIII.1). Иными словами, в глазах элиты всё было предельно просто: ступишь на кривую дорожку, запьешь, свяжешься с дурной компанией — и сам не заметишь, как пустишься во все тяжкие, а окажешься вне закона — обратного пути не будет; тут и конец человеку…

Без винопития немыслимы были и пиры высшего сословия, вот только протокол развлечения здесь был принят совсем другой. Раннехристианский писатель Климент Александрийский в труде, датируемом концом II века, дает вполне наглядное представление о презрительном отношении к неумеренному употреблению «крови христовой» простолюдинами и призывает истинных христиан не уподобляться горьким пьяницам: «при употреблении вина более всего должно заботиться о приличии… черт лица изменять, следовательно, не должно и не кривить их; и потом перед видом напитков не должно оцепенелых глаз делать. Не должно и подбородок обливать; стараться следует как бы и свою одежду не замочить, и не вливать в горло всю порцию зараз, из фиалов лицо себе только что не омывая. Представляет собой постыдное и неприличное зрелище невоздержанности и то журчание, когда напиток за один дух бывает выпиваем…». Нужно вести себя тоньше: пить медленно, маленькими глотками (Климент Александрийский, Педагог, II.2)[70].

Азартные игры на деньги (примитивнейшие, наподобие костей и орлянки) были распространены в кабаках империи повсеместно, хотя формально это занятие преследовалось по закону. Официально дозволялось играть на строго ограниченные малые ставки в ходе дружеских пиров в период сатурналий. Подобное сочетание попустительства и избирательной скрупулезности поначалу озадачивает. Азартным играм, похоже, не без удовольствия предавались представители всех слоев римского общества, а император Клавдий, согласно некоторым изустным преданиям, лично написал справочное руководство с изложением выигрышных методик ставок. Но, кажется, именно в среде простонародья, в частности в тавернах, азартные игры казались особенно серьезной угрозой нравственности. Отсюда и враждебность, переходящая в презрение; так, один сноб жалуется, что за игрой плебс от напряжения издает безобразные похрюкивания. Азартные игры служили еще и неисчерпаемым источником конфликтов и разборок между участниками, свидетельством чему наличие в «Дигестах» отдельного «Титула V. Об игроках в азартные игры». Но были у властей предметы и поважнее азартных игр, и приходилось выпускать законы хоть для какого-то регулирования происходящего в тавернах.

Многие императоры вводили законодательные ограничения даже на меню таверн. Тиберий запретил выпечку. Клавдий — мясную кулинарию и горячую воду (которую подавали в качестве гарантии того, что вино не разбавлено). Нерон, якобы всю жизнь кутивший по кабакам, изъял из их меню всё вареное (иными словами, население было переведено на веганский рацион питания). И наконец, Веспасиан довершил начатое предшественниками и оставил народ на одних бобах. Не исключено, что в какой-то мере эти запреты были обусловлены объективными экономическими трудностями, но основным мотивом всё-таки оставалась боязнь элиты допустить ситуацию, при которой в Риме — перенаселенной столице огромной империи — кто-то помимо представителей привилегированных классов почувствует вкус к сладкой жизни. И подобно тому, как закон Оппия преднамеренно ограничивал потребление со стороны женщин, законы против таверн и азартных игр ставили целью загнать в допустимые рамки объем благ, доступных среднестатистическому римскому плебею.

Похоже, элита и простые римляне очень по-разному воспринимали жизнь низшего класса. Настенная роспись в типовых и весьма убогих забегаловках Помпей пестрит сценами, вероятно, привычными для завсегдатаев. Основная тема — всяческие удовольствия от выпивки и сопутствующих ей утех: вот мужчины за столом; вот они заказывают еще вина; а вот уже и флиртуют с обслугой (и даже заходят дальше); и непременно — множество сюжетов на темы азартных игр. Среди последних, правда, преобладают зарисовки стычек между игроками, так что законодатели, возможно, были правы, относя игру в кости к издержкам кабацкой культуры. В одном из множества трактиров, обнаруженных в Помпеях, который получил условное обозначение «трактир Сальвия» (Caupona di Salvias), в финальной сцене настенного «комикса», хранящегося ныне в Археологическом музее Неаполя, пара игроков в кости схватились между собой, а содержатель заведения торопится вытолкать их на улицу со словами: «Хотите драться — пошли вон!» Можно ли считать подобные стычки карикатурным отражением острого соперничества между группировками местных плебеев? Можно ли трактовать их как проявление яростного желания самоутвердиться за счет выигрыша у менее удачливого товарища? Поздний историк Аммиан Марцеллин, к примеру, прямо так и заявлял, что в Риме прочны только те дружеские отношения, которые возникают в ходе азартных игр (Римская история, XXVIII.4.21). Кроме того, в тавернах распространялись сплетни и слухи, и это служило дополнительным стимулом к принятию законов против таверн. Мы уже видели, что любое скопление народа считалось подозрительным. Потому таверны и слыли рассадниками контркультуры в классическом значении этого слова, означающем злоумышление против установленного порядка.

Но при всем обилии законодательных ограничений соблюдались они, похоже, крайне слабо, а словесные нападки на таверны и формальные ограничения на меню и увеселения служили скорее для того, чтобы образованная элита, что называется, выпускала пар. Громы и молнии в адрес уличных заведений указывали на то, что высшие классы боялись потерять контроль над народными массами в огромной столице. Ресурсов для последовательного проведения в жизнь всех ограничений было недостаточно, и санкции в отношении отдельных нарушителей носили показательный характер. Огромное количество таверн наводит, однако, на мысль, что все усилия регламентировать их деятельность оставались тщетными. Отсюда и бессильная злоба высших классов, проступающая в юридических, публицистических и литературных памятниках и вызванная прежде всего беспокойством из-за обилия очагов альтернативной культуры.

ПРЕСТУПНОСТЬ СРЕДИ ЖЕНЩИН

На первый взгляд может показаться странным, что параграф, посвященный вопросам женской преступности, включен в главу о преступлениях против нравственности. Но в представлении римских граждан мужского пола поведение женщин было настолько тесно связано с их моральными качествами, что и совершаемые ими преступления описывались исключительно как проявления безнравственности. Порой даже затруднительно вычленить фактический состав инкриминируемых некоторым женщинам противоправных действий. Понимание того, что есть женская преступность, отражало мужские представления о том, на что способны женщины. В современном западном мире на долю мужчин приходится около трех четвертей тяжких преступлений, в то время как женщины чаще попадают на скамью подсудимых по относительно легким обвинениям — в мелких кражах, мошенничестве и т. п. Хоть сколько-нибудь надежной демографической статистики древнеримской преступности в нашем распоряжении не имеется, но при чтении письменных источников складывается впечатление, что римлянки значительно чаще оказывались в роли потерпевших, нежели обвиняемых, и, как и сегодня, в основном отваживались на преступления, не относящиеся к особо тяжким.

Римлянки, вероятно, совершали правонарушения даже значительно реже, чем современные женщины, поскольку в семьях за дочерями следили неусыпно и не давали им, что называется, разгуляться, в отличие от сыновей. Не исключено, что и стимулов к добродетельной жизни у женщин было больше, нежели у мужчин. Чтобы преуспеть в диктуемой обществом роли матери и домохозяйки, женщине нужно было гарантировать себе незапятнанную репутацию на протяжении всего жизненного пути. А для того, чтобы являться доброй и послушной дочерью, завидной невестой для перспективных женихов, заботливой матерью и достойной воспитательницей своих детей, женщине на каждом этапе приходилось контролировать себя значительно жестче, чем должны были мужчины того же круга, и позволять себе значительно меньше, чем они. С этой точки зрения якобы наблюдаемый рост женской преступности отражает более низкий уровень семейного и социального контроля над девочками и молодыми женщинами, нежели тот, который имел место еще одно-два поколения назад.

Как следствие, женщины часто просто не привлекались к судебной ответственности по той причине, что уголовно-процессуальное считалось к ним не применимым. Публичные слушания служили хорошим поводом для дебатов, благо высокообразованные юноши из элиты были традиционно обучены риторике и ораторскому искусству. От имени женщин в публичных судах по уголовному праву обычно выступали их родственники мужского пола (Дигесты, XLVIII.II.1–2). Женщинам не дозволялось кого-то обвинять, если только они не мстили за зло, причиненное родственникам-мужчинам. При определении законности любых сделок свидетельские показания женщин в расчет не принимались. Они не могли представлять в суде интересы третьих лиц. Но это не лишало их права добиваться удовлетворения своих законных требований в порядке частноправового урегулирования с привлечением адвокатов. Во многих отношениях римские женщины были вполне защищены и обеспечены (по меркам доиндустриального общества). Им дозволялось: владеть движимым и недвижимым имуществом; претендовать на законную долю в наследстве; заключать имеющие юридическую силу сделки и договоры; возбуждать гражданские дела. Оборотной стороной медали был риск привлечения к ответственности за уголовно наказуемые деяния. Но не будем забывать, что по законам Римской империи уголовно наказуемыми считались лишь самые тяжкие общественно опасные действия, расцениваемые как серьезная угроза благополучию всего местного сообщества, а при такой трактовке женщины почти всегда оставались вне подозрений в причастности к уголовным преступлениям.

В то же время римлянки часто попадали в разнообразные щекотливые ситуации, связанные с нарушением установленных норм поведения. Чаще всего подобные юридические коллизии возникали вокруг обвинений в неподобающем поведении в быту. Вымышленные казусы в практикумах для студентов раскрывают интересные особенности восприятия женщин юристами-мужчинами. В одном сложном и абсурдном (в духе черного юмора) примере молодой человек, желая доказать свое право на римское гражданство, пускается на розыски бросившей его в младенчестве матери-римлянки — и находит-таки не то истинную, не то мнимую «мать», но, увы, в объятиях некоего прелюбодея, а потому недолго думая пронзает ее копьем. Пытаясь в последний момент остановить юношу, несчастная объясняет ему, что, конечно, он ее сын, правда, незаконнорожденный. Это значит, что гражданство ему не положено. После этого наш герой приговаривается к продаже в рабство за попытку выдать себя обманом за римского гражданина — не за убийство римлянки! Осужденного покупает отец убиенной, то есть его родной дед по матери, и — на правах хозяина — быстро доносит на него властям как на подстрекателя к мятежу. Юноша отправляется на крест, убитая отомщена (Кальпурний Флакк, Декламации, XXIII).

Отбросим коробящие нас тонкости римского правосудия и обратим внимание на проблемы с самоидентификацией и комплексы, присущие римским мужчинам. Римлянин никогда не был до конца уверен ни в преданности и верности жены, ни в собственном отцовстве, поскольку любой из его отпрысков мог быть зачат неверной женой от мужской прислуги в его отсутствие. Рассмотрим воображаемый прецедент (Декламации, II): у светлокожей жены светлокожего мужа рождается темнокожее дитя. Супруг обвиняет молодую мать в измене, а ее защита настаивает на том, что потемнение кожных покровов могло стать следствием, например, естественного загара или родовой травмы. Обвинение просит судью не принимать во внимание демагогию защитников, «когда всем и так всё ясно». Реальный случай из римско-египетской практики: бездетная женщина по имени Песория решила усыновить найденыша, подобранного на мусорной свалке, и на время отдала его на попечительство няньке-кормилице по имени Сареус, только что родившей собственного мальчика. Один из младенцев вскоре умер. Песория настаивает, что выжил ее ребенок, Сареус — что живо ее дитя. Судья принял решение в пользу кормилицы, определив по результатам визуального сличения, что ребенок лицом весьма походит на нее (P. Oxy. 1.37). Первый, вымышленный, случай служит образчиком массы неопределенностей, с которыми сталкивались римские мужи в семейной жизни: кто ты есть в глазах домашних? кому из них можно доверять, а кому нет? не изменяет ли жена? от тебя ли этот ребенок? как контролировать происходящее в доме? Посыл прозрачен: лишь строгостью и наказаниями можно заставить женщину вести себя должным образом и укреплять в ее глазах свой авторитет!

Простые римлянки и женщины из провинций, должно быть, очень тяжело переносили бедность. Ведь именно домохозяйкам приходилось каждодневно изыскивать скудные возможности для прокорма семьи и ухода за детьми. Повсеместно наблюдалось массовое вдовство как следствие высокой смертности среди мужчин и их склонности к неравным бракам, поздней женитьбе на молодых. Статус многодетной вдовы не сулил ничего, кроме жизни впроголодь до конца дней. Не одним ли голодом объясняется множество мелких краж, совершенных женщинами? Сегодня мы сказали бы, что вакансии для женщин обычно предлагались в сфере бытового обслуживания: можно было служить прачкой, швеей-надомницей и т. д. или устроиться на низкооплачиваемую работу, например в таверну. Подавальщицы в питейных заведениях, как мы догадываемся по подтексту дошедших до нас источников, обычно подрабатывали еще и проституцией. Об этом нигде не говорится прямо, и мы основываем данное суждение исключительно на том, что присутствие рядом сразу двух соблазнов — вина и женщин — накаляло атмосферу в питейных заведениях, и это вызывало вспышки аморального поведения.

Нам неизвестна статистика занятости женщин в сфере интимных услуг, но из речи греческо-римского философа и оратора I–II веков Диона Хрисостома из Прусы (современная турецкая Бурса) складывается впечатление, что на улицах городов Римской империи от проституток не было отбоя. По его словам, их «грязные дома» в открытую устраивались около домов знати, храмов и общественных учреждений, да и прямо на площадях, в местах, священных для каждого римлянина (Дион Хрисостом, Речи, VII.133–152). Очевидно, что оратор таким описанием подводил слушателей к выводу о необходимости пресечь это безобразие; но важнее, что он проливает немного света на статистику проституции, которая, как выясняется с его слов, являлась весьма распространенной формой женской занятости. Можно вполне обоснованно утверждать, что проституция предлагала многим римлянкам из беднейших социальных слоев некоторую свободу в сравнении с полурабским положением надомниц или приходящей обслуги, хотя, скорее всего, большинство женщин шли на этот шаг лишь в крайних случаях и от отчаянной нужды. Мужчины же относились к проституции и своему обращению к услугам проституток с превеликим спокойствием и такой терпимостью, что даже храмы иногда по совместительству использовались в качестве борделей, как это было, к примеру, в Коринфе (Страбон, География, VIII.VI.20).

Отношение мужчин менялось с терпимого на осуждающее, если речь шла о влиянии проституции на репутацию занятых здесь женщин. Правовой статус проституток был низким, ведь они навлекли на себя infamia[71], что лишало их ряда иммунитетов и гарантий, предоставлявшихся государством свободным римлянам и римлянкам; в частности, обесчещенных можно было приговаривать к физическим наказаниям. Такова была общая доля всех работников индустрии развлечений и досуга той эпохи — сводников, гладиаторов, актеров и представителей прочих профессий, смысл которых заключался в ублажении других или доставлении им чувственных удовольствий. Классический образчик мужского лицемерия: мужчины считали приемлемым секс с проститутками, а тот же платный секс с целью заработать на жизнь — «осуждаемым всеми занятием», выражаясь словами Диона. Проституция считалась пределом падения женщины, полной противоположностью идеалу, что приводило к крайней немилосердности в отношении к «падшим». В самом деле, вместо старательного исполнения роли пассивной, послушной и добродетельной домохозяйки проститутка ступала на стезю активной и публичной аморальной деятельности. В результате по закону она подвергалась не просто ущемлению в правах и диффамации, но и, в сущности, лишалась статуса женщины, поскольку понуждалась к ношению мужской тоги как символа ее активной публичной роли. Тут невольно возникает искушение поискать в подтексте подобной юридической практики глубинные причины. Не потому ли римские мужи постановили одевать проституток женского пола в мужские одежды, чтобы те больше походили на юношей, которые были для них привлекательнее девушек? Что если здесь имела место сублимация гомосексуальных наклонностей? А может быть, дело в том, что тогу полагалось носить лишь полноправным римским гражданам мужского пола? И тогда похоже, что законодатели желали доставить изощренное наслаждение некоторым римлянам, предоставив им возможность символически «иметь» сограждан.

Имели место и некоторые ограничения на занятие проституцией. Юных рабов допускалось продавать лишь с оговоркой, что они достаются новому владельцу не для сексуальных утех. Деньги, уплаченные проститутке, возврату не подлежали (наравне с проигранными в азартные игры). Но главный упор в мужских сочинениях на тему женской проституции делался на минимизации того, что сегодня назвали бы моральным ущербом обществу. Предполагалось, судя по всему, что раз уж женщина опозорилась, ступив на скользкую тропу, то пусть себе и катится в тартарары. Но некоторые представляли проституцию и в качестве угрозы общественному благополучию. Дион предупреждает, что широкая доступность проституток приводит к тому, что молодой человек очень скоро пресыщается женщинами и вскоре начинает искать наслаждений среди юношей и мужчин, развращая «тех, из кого впоследствии выйдут судьи и военачальники» (Дион Хрисостом, Речи, VII.151–152)[72].

Проституция служила символом морального разложения и вместе с тем — своеобразным индикатором состояния здоровья общества: чем больше женщин становилось проститутками, тем сильнее обществу грозил кризис.

Патерналистский семейный уклад, однако, давал женщинам определенные преимущества. Супруга побуждала мужа защищать ее и дочерей от угроз сексуальной эксплуатации. Ведь женщины и в те времена считались жертвами преступлений против нравственности в случае их совращения с пути семейной добродетели подлыми соблазнителями. Однако сам факт совращения считался лишним подтверждением природной слабости женщин. Это лишь подтверждало, что без сурового мужского руководства женщине не устоять перед соблазном свернуть на кривую дорожку. Множество, а то и большинство женщин полностью смирилось со своим зависимым социальным положением. Общественное мнение служило главным средством поддержания доброго имени женщины в кругу друзей семьи, и выход за рамки представлений о нормах благопристойности мог привести к очернению репутации любой римлянки. Давление со стороны старших родственниц — матери, теток и бабушек — также могло служить мощным средством принуждения юных дев к неукоснительному соблюдению неписаных правил. Овидий ярко изображает публичное посрамление, которому подвергались оступившиеся. Однажды в результате неудачного аборта умерла девушка: вот ее несут к погребальному костру, и «каждый громко кричит "Поделом!"» (Овидий, Любовные элегии, II.XIV)[73].

Римский идеал женственности способствовал атмосфере, в которой вероятность женской преступности существенно снижалась. Считаясь по самой своей женской природе более благонравными и добродетельными в частной жизни, но слабыми, а потому нуждающимися в опеке, женщины рисовались римлянам вовсе не склонными к преступному мышлению. Зато в тех случаях, когда женщины отклонялись от этого образа, на них обрушивался шквал критики. В то же время женская преступность интересовала римских авторов — были интересны ее причины и возможные пагубные последствия для общества. В общем, значение имело главным образом соответствие женского поведения мужским ожиданиям, а не объяснение побудительных мотивов, толкавших женщин за рамки соответствия социальным нормам.

ЗАКОНЫ О ПРЕЛЮБОДЕЯНИИ

Эти два важных нравственных вопроса — место женщины и излишнее потребление — получили новое освещение в правление Августа, когда общественно опасным и уголовно наказуемым преступлением было объявлено прелюбодеяние. Новый закон обязывал мужа подавать в суд на жену, заподозренную в измене; в противном случае мужа могли обвинить в сводничестве. В случае подтверждения обвинения брак с неверной женой подлежал немедленному расторжению. По тому же закону отцу дозволялось убивать на месте собственную замужнюю дочь и ее любовника, если он застиг их за преступным совокуплением в собственном доме или во владениях своего зятя. А вот мужу убивать жену-изменницу на месте преступления запрещалось даже в собственном доме, да и любовника разрешалось карать смертью лишь в том случае, если тот уже обесславлен, то есть ранее по суду был поражен в правах за infamia. При этом само понятие прелюбодеяния распространялось далеко не на всех и трактовалось неочевидно. Знатный муж считался изменившим жене лишь в случае связи со столь же знатной матроной; все прочие контакты считались дозволительными. А вот жене мог быть вменен в вину любой эпизод интимной близости — хоть с равным по статусу, хоть с рабом. Зато рабыням и проституткам вступать в любые связи не возбранялось вовсе. Косвенным указанием на серьезность закона служил хотя бы такой момент: при рассмотрении обвинений в прелюбодеяниях в судах (если и когда дело до них доходило) допускалось свидетельствование рабов/рабынь против хозяев/хозяек.

Зачем Августу понадобилось ужесточать законодательство в сфере семейного права? Прежде всего, первый император был решительно настроен на укрепление расшатавшихся на закате республики нравственных устоев и института брака. После двух поколений жизни на фоне гражданских войн и смут данные законы должны были послужить римлянам моральной опорой во всех аспектах жизни нового римского мира под властью божественного императора. Не исключено, что и сам политический хаос в какой-то мере считался производным от свободы нравов, а единственным способом восстановления порядка представлялось цементирование института семьи. Впрочем, эффективность ужесточения семейного законодательства была не бесспорна. Зато рабы, получив право свидетельствовать против хозяев, занялись массовым доносительством. Так что при Тиберии, сообщает Тацит, если раньше государство страдало от порчи нравов, то теперь — от законов (Анналы, III.25). Некая знатная замужняя дама по имени Вистилия пыталась было перехитрить закон, попав в официальный список проституток, дабы в дальнейшем прелюбодействовать безнаказанно. Взбешенный сенат отреагировал принятием дополнительной статьи закона, согласно которой женщина, избегающая наказания за прелюбодеяние таким путем, всё же может быть осуждена (Дигесты, XLVIII.V.11.2). Вистилию отправили в пожизненную ссылку на греческий остров Серифос, а ее мужа едва не осудили за пособничество.

Прелюбодейство совершенно определенно вызывало у римских властей серьезную озабоченность, а у граждан — опасения быть уличенными в этом правонарушении. В «Оракулах Астрампсиха» есть вопрос: «Поймают ли меня на прелюбодеянии?» Сама формулировка указывает, что опасения вызывал именно риск попасться, а любовная связь на стороне сама по себе не считалась чем-то из ряда вон. Именно теме переживаний посвящена часть ответов: «не переживай»; «не бойся». Но это означало удачный исход, а ведь можно было услышать: «плохо твое дело». Другой вопрос, чего конкретно опасались изменщики — правосудия или гнева обманутых супругов. Историк Кассий Дион рассказывает, как, будучи консулом (в начале III века), обнаружил тысячи нерассмотренных исковых заявлений, и поясняет, что правивший в ту пору император Септимий Север пытался поощрять верность в браке и принимал законы о супружеской неверности. Количество дел по данному обвинению закономерно увеличилось (одного только Диона ожидали три тысячи заявлений), но лишь очень немногие привлекались к суду по таким обвинениям, и государь потерял интерес к этим вопросам. Далее, чтобы показать, насколько распространены были адюльтеры (по крайней мере, среди аристократии), Дион рассказывает следующий исторический анекдот. Жена знатно — го каледонца, прибывшего вместе с нею в Рим по приглашению Севера, ответила на колкости императрицы Юлии Августы относительно слишком вольных отношений британских женщин с мужчинами: предпочтительнее открыто вступать в связь с наилучшими мужчинами, нежели позволять втайне соблазнять себя наихудшим (Римская история, LXXVII.16).

Кое-кто не стеснялся открыто пренебрегать законами, как, например, Юлия, дочь императора Августа, которую сенат по его личному распоряжению сослал на остров. Отец лично запретил давать ей в ссылке вино и подпускать к ней мужчин, включая прислугу (Светоний, Божественный Август, 65). Пример Овидия показывает, что и литераторы-аристократы не прочь были посмеяться над официально узаконенным пуританством, сочиняя направленные против него литературные произведения. Прямо в правление всё того же Августа Овидий написал поэму «Наука любви» (Ars amatoria) — стихотворный курс обучения соблазнению и свободной любви, являвшийся, в сущности, открытой диверсией против попыток Августа перевоспитать римлян и наиболее вероятной причиной ссылки поэта в 8 году в захолустный черноморский городишко Томы (современная Констанца в Румынии).

В целом было похоже, что законы против прелюбодейства нацелены на борьбу с означенным пороком прежде всего среди высшего класса, а ко всем прочим римлянам относились более или менее опосредованно. Законы эти носили скорее символический характер и должны были создать атмосферу нетерпимости к распущенности, а не вызвать гонения на прелюбодеев. В этом смысле они ничем не отличались от множества других римских законов, на контроль за исполнением которых у государства не хватало ресурсов. Нормы, закрепленные в законах эпохи Августа, указывают римлянам на благотворность следования традициям даже на фоне социальных перемен. Подтвердив верность патриархальным ценностям, Август ловко переиначил предания о римском прошлом под новые нужды. Народ воспринял такую манипуляцию как должное, поскольку следование традициям всегда было залогом стабильности, которая и вела Рим от одного успеха к другому. Но исчезла ли у римлян привычка предаваться сомнительным утехам за запертыми дверьми? В этом мы сильно сомневаемся.

РАСПУТНЫЕ ИМПЕРАТОРЫ

И как нам, наконец, увязать эти притязания на нравственное возрождение римской нации с поступками ряда императоров сомнительного поведения, начиная с безудержно развратничавших Калигулы и Нерона и заканчивая юным Элагабалом, устраивавшим оргии в компании с возничими, актерами и гладиаторами? Ведь эти «божественные» (в период правления) государи открыто предавались предосудительным распутствам, прямо подпадавшим под действие законов об infamia? Элагабал, как пишут, изнасиловал весталку и насаждал обряды с человеческими жертвоприношениями. Впрочем, не исключено, что историки возвели немало напраслины на свергнутых императоров по указанию тех, кто приходил им на смену. Сейчас нам важно рассмотреть прегрешения сексуального характера, приписанные «плохим» императорам. Что в этих преданиях правда (если она там имеется), а что вымысел, теперь уже не установить. Основной вывод из них можно сформулировать так: августейшим особам при жизни дозволялись любые причуды, и любой император при желании был вправе ставить себя выше законов, которые им же создавались и утверждались.

Казалось бы, непристойное поведение самих императоров подрывало уважение к проводимым от их имени законам. Но подобный разгул страстей среди императоров встречался нечасто. Злодеяния эти воспринимались как исключения из правил и способствовали лишь укреплению действовавших в обществе норм поведения. В итоге дурно ведущие себя императоры всенепременно удостаивались взбучки от историков наподобие Тацита и Светония, следивших за тем, чтобы ни одного доброго слова не сохранилось в веках о беспутных правителях. Ну и, наконец, прослывшие аморальными императоры плохо кончили: во-первых, все как один были убиты; во-вторых, всякая добрая память о них была стерта из памяти людской.

Императоры жили согласно двойным стандартам, характеризовавшим всё римское общество. С одной стороны, мы наблюдаем их попытки держать всё под контролем, регулируя публичное поведение подданных. Так, вслед за недолгим периодом сексуальной вседозволенности и роскошных пиршеств при Калигуле и Нероне, утвердившийся после их правления и короткого междуцарствия император Веспасиан предложил принять указ, согласно которому женщина, состоящая в связи с чужим рабом, и сама становилась рабыней (Светоний, Божественный Веспасиан, 11). А вслед за ним и Домициан предпринимал попытки возродить в римлянах строгость нравов весьма радикальными мерами, исключив из числа сенаторов и судей тех, кто опорочил себя лицедейством и плясками в театрах, запретив женщинам пользоваться носилками и казнив весталок, нарушавших обет (Светоний, Домициан, 8). Императоры принимали грозные законы о нравах во все века: даже перед самым распадом империи в середине IV века Юлиан II запретил хозяевам таверн открывать свои заведения раньше четвертого часа утра, продавать вареное мясо, а простым людям — греть воду (чтобы смешивать с вином), то есть чтобы вообще никто не принимал пищу на улице (Аммиан Марцеллин, Римская история, XXVIII.4.4). Автор этих строк не может поверить, что подобные ограничения строго соблюдались, а не служили поводом для наказания неугодных или вовремя не откупившихся кабатчиков. Ну а сами императоры так и продолжали роскошествовать и предаваться излишествам: установленная ими персонально для себя мера расточительства менялась в каждое правление.

Проще всего было бы усмотреть за этим банальное лицемерие. Другая интерпретация исходит из того, что знатные римляне были озабочены тем, чтобы, с одной стороны, не упускать возможности сполна вкусить плодов своих завоеваний, а с другой — не утратить благорасположения богов, прогневав их чрезмерным разгулом. Это требовало балансирования между здоровым гедонизмом и богомерзким чревоугодием, веселием и пьянством, достатком и излишеством. Понятия достатка и роскоши менялись в веках, и по мере роста доходов и расходов элиты простому народу также открывался доступ к возраставшему объему и ассортименту увеселений, продовольствия и иных благ далеко за рамками базового требования «хлеба и зрелищ».

Ярким примером римских двойных стандартов является отношение к проституции. При всей показной заботе о том, чтобы женщины держались в рамках строгой нравственности, римляне не только охотно пользовались услугами проституток, но и не забывали облагать их доходы налогом. Первым до этого додумался Калигула, установивший ставку ежемесячного казенного сбора с проституток в размере стоимости одной близости, после чего расценки, вероятно, не менялись. Поскольку то был лишь один из множества новых поборов, введенных этим императором, люди жаловались, что не знают толком, за что и сколько с них причитается в казну по новому налоговому кодексу, из-за чего невольно становятся нарушителями и рискуют подвергнуться многократному взысканию по суду. В ответ Калигула распорядился вывесить закон на всеобщее обозрение, но написать его самыми мелкими буквами, чтобы никто ничего не смог прочитать (Светоний, Калигула, 40–41). Светоний описывал это с целью подчеркнуть полную безнравственность Калигулы. Однако налог на проституцию стал приносить настолько хороший доход в казну, что никто из последующих императоров, включая уже и христианских, не думал его отменять, и он благополучно существовал до денежной и налоговой реформы 498 года.

Налогом на проституцию императоры, по сути, узаконили этот вид деятельности. Конечно, таким подходом обеспечивался и некий элемент общественного контроля через солдат — сборщиков податей, но пассивное официальное признание права на такой заработок обнажало всю лицемерность дальнейших попыток утверждения традиционных нравственных ценностей законодательными средствами. Некоторые императоры, впрочем, испытывали неловкость из-за такого положения вещей. Александр Север, к примеру, распорядился, чтобы доходы от этого налога шли не в казначейство, а на покрытие государственных расходов по ремонту театров, цирков, стадионов, дабы хоть как-то оправдать попустительство частному разврату повышением качества традиционных публичных зрелищ. Он даже намеревался запретить мужчинам заниматься подобной деятельностью, но решил, что тем самым лишь загонит эту практику в подполье (Жизнеописания августов: XVIII. Александр Север, XXIV). Не исключено, что за отказом от реализации данного намерения стояли и финансовые соображения.

Все последующие императоры так или иначе являлись продолжателями политики Августа и относили регламентацию общественных нравов и обеспечение соблюдения римлянами моральных норм к сфере государственных интересов. Как следствие, на протяжении всей имперской эпохи под их прицелом оказывался весьма различный по составу, но неизменно широкий спектр преступлений без жертв. Считалось, что регулирование потребления — священный долг императора как отца нации. Введение строгой регуляции и контроля воспринималось как вынужденная жертва, позволяющая избегать изнеженности, снижать долю расходов на развлечения и предметы роскоши и поддерживать моральный дух римлян на уровне, достойном их доблестных предков и легендарного прошлого. Законы против роскоши, изначально призванные ограничивать элиты в их стремлении к неоправданным излишествам, скоро стали использовать и для лишения простых горожан тех малых гастрономических радостей, которые были им доступны в кабаках и тавернах. И во всех подобных случаях склонность людей к излишествам объяснялась их моральной слабостью, а вина за это прямо возлагалась на всех представителей любых классов и сословий, неспособных устоять перед искушением позволить себе немного роскоши и удовольствий сверх причитающегося им согласно статусу по законам империи. Таверны сами по себе символизировали урбанистическую культуру нового типа, сформировавшуюся по мере превращения Рима в многолюдную и многоязыкую космополитичную столицу метрополии. В такой проекции в этих законах можно усмотреть озабоченность социальными изменениями и возможными угрозами общественно-политической иерархии. Но в реальности никакой сколь бы то ни было ощутимой угрозы сплоченности общества от таверн не исходило. Не угрожала основам государственного строя и проституция. Вполне достаточно было заклеймить падших статусом infamia, который к тому же бил по репутации лишь немногих замешанных в этой сфере представителей высшего класса. Наказание диффамацией, грозившее в среде простонародья, вероятно, представлялось весьма условным и безобидным. Ввиду отсутствия реальной угрозы императоры весьма практично использовали эту сферу занятости в качестве источника дополнительных поступлений в казну, хотя на словах и продолжали осуждать ее.

Законы, устанавливавшие высокие нравственные идеалы, не вызывали иллюзий насчет их достижимости. Занятно, однако, наблюдать, как моральные нормы эволюционировали впоследствии. Особенно серьезные перемены ожидали римлян после обращения императора Константина в христианство в 312 году. Но лишь в VI веке император Юстиниан установил законодательный запрет на мужеложство и ввел за него совершенно драконовское наказание: «изобличенных <…> лишали их срамных членов и так водили по городу» (Прокопий Кесарийский, Тайная история, XI.34)[74]. Однако к тому времени римская преступность претерпела глубокие метаморфозы.

ГЛАВА 7

ВОЕННЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

ПОНЯТИЕ СПРАВЕДЛИВОЙ ВОЙНЫ

ПОВИНЕН ЛИ РИМ в военных преступлениях? Не положило ли братоубийство в исполнении Ромула начало непрерывной цепи насильственных действий, кровавым следом тянущейся через тысячелетнюю историю римского государства? В ходе территориальных завоеваний римские воины совершали массу неимоверных жестокостей. На их совести: истребление галлов (действовали легионы Цезаря); варварское разрушение покоренных городов, например Карфагена; жесточайшие подавления восстаний в провинциях, в частности в ходе трех иудейских войн. Римское общество было насквозь милитаризованным, и войны здесь восславлялись вкупе со всеми сопутствующими им жестокостями. Отношение граждан к зверствам римской армии сильно отличалось от того, что сегодня принято называть цивилизованностью и гуманностью. Римляне считали их не просто оправданными, но воистину справедливыми. Но это не значит, что у них не было собственных представлений о допустимом и недопустимом в военное время, — такие установки имели место, и римские воины их строго придерживались. Так имеем ли мы право судить современными мерками людей, действовавших сообразно нормам своего времени?

Что конкретно мы понимаем под военными преступлениями? Принятая в 1864 году первая женевская «Конвенция об улучшении участи раненых и больных в армиях в поле» устанавливала основные принципы гуманного обращения исключительно с утратившими способность к сопротивлению бойцами армии противника. Но в полном объеме «правила» были сформулированы под впечатлением ужасов Второй мировой войны — с принятием четвертой женевской конвенции о защите гражданского населения в военное время. В статье 147 этого документа дано определение состава военных преступлений в современном понимании, к которым относятся:

<…> преднамеренное убийство, пытки и бесчеловечное обращение, включая биологические эксперименты, преднамеренное причинение тяжелых страданий или серьезного увечья, нанесение ущерба здоровью, незаконное депортирование, перемещение и арест покровительствуемого лица, принуждение покровительствуемого лица служить в вооруженных силах неприятельской державы или лишение его права на беспристрастное и нормальное судопроизводство, <…> взятие заложников, незаконное, произвольное и проводимое в большом масштабе разрушение и присвоение имущества, не вызываемые военной необходимостью[75].

Все участники боевых действий с тех пор несут персональную ответственность за свои поступки на полях сражений. Впоследствии огромный вклад в понимание аспектов и составляющих военных преступлений внес Международный уголовный суд в Гааге в процессе расследования событий в бывшей Югославии. В общем, трактовка понятия «военное преступление» неуклонно расширяется и дорабатывается по мере обнаружения всё новых проявлений недопустимой жестокости на театрах военных действий. В 2001 году, к примеру, гаагский суд постановил считать преступлением против человечности организованные массовые изнасилования и обращение женщин в сексуальное рабство в военное время.

Римляне смотрели на вещи иначе. Если полководец завоевал город, всё население считалось им покоренным, и он мог поступать с жителями населенного пункта по своему усмотрению. В «Дигестах» прямо указано, что слово servus («раб») производится от глагола servare, что значит «сохранять»: полководцы, как правило, не убивали, а продавали пленников, сохраняя им жизнь. Завоевание, с точки зрения римлян, автоматически включало пленение и порабощение всего населения завоеванных территорий, а не только воинов. В каком-то смысле современные методы ведения войны стали возвращением к этой древнеримской практике, поскольку под власть оккупанта попадает всё население вражеской территории, а не одни лишь участники боевых действий на стороне проигравших.

Война считалась справедливой, если начиналась в результате вторжения противника в римские владения, в отместку за опустошительные набеги с территории сопредельного государства или в ответ на нарушение союзнического договора. По традиции объявлению войны предшествовал ритуал rerum repetitio (истребования репараций). Жрец-посланник оглашал список римских претензий и требований сперва на границе, затем переступив границу, затем первому встречному на вражеской территории, еще раз первому встречному в стенах вражьего города и, наконец, на форуме, где также вручал этот перечень в письменном виде местным властям. Если требования не удовлетворялись, жрец объявлял войну, но данное решение подлежало ратификации сенатом. Если сенаторы поддерживали решение об объявлении войны, жрец возвращался к границе и метал на вражескую территорию обагренное кровью копье, после чего стороны могли приступать к боевым действиям. Весь этот протокол был весьма обременительным, а после того, как Рим стал воевать с заморскими врагами, придерживаться его стало практически невозможно. Тогда в самом Риме установили колонну, символизирующую врага, чтобы метать окровавленное копье в нее в знак объявления войны, и неукоснительно соблюдали этот обряд как минимум вплоть до конца II века.

Римляне также верили, что право на ведение войн дано им свыше, и потому считали их праведными. Здесь было нечто большее, нежели просто вера в то, что боги на их стороне. Всякий раз перед выступлением в поход римляне предпринимали активные шаги к тому, чтобы заручиться помощью небесных владык в битве за правое дело. Перед началом очередной военной кампании по распоряжению сената устраивались игры, в ходе которых приносились щедрые пожертвования богам и клятвы положить на их алтари еще больше добычи и денег, если те даруют римлянам победу. Этот торжественный обет от имени римлян произносил лично Pontifex Maximus, верховный жрец, он же император.

Мало того, в любой поход римские войска отправлялись в сопровождении штатных жрецов, в обязанности которых входило, в частности, заклинаниями выманивать чужеземных богов из осаждаемых городов и убеждать их переходить на сторону римлян в обмен на посулы возведения им в Риме храмов и статуй и оказание всяческого почтения. Сохранился в позднейшем пересказе даже и текст подобного заклинания, обращенного к богам Карфагена, перед тем как он был должным образом разрушен, — вкупе с обрядом его произнесения. «Если [есть] бог, если есть богиня, под защитой у которых находится народ и Карфагенское государство, — говорил жрец, —

[то] больше всего вас, тех, кто принял [на себя] защиту этого города и народа, я и прошу, и умоляю, и добиваюсь от вас милости, чтобы вы покинули народ и Карфагенское государство, оставили жилища, священные храмы и город, и ушли из них, и внушили этому народу, государству страх, ужас, беспамятство, и, выйдя оттуда, пришли ко мне и к моим в Рим <…>. В случае если вы так поступите, я обещаю, что для вас будут устроены храмы и игры». При этих самых словах нужно совершить жертвоприношение и представить свидетельство внутренностей в отношении будущего (Макробий, Сатурналии, III.9.7–9)[76].

В общем, можно считать представление римлян о справедливости основанным на их вере не только в согласие с собственными богами и их покровительство, но и в свою исключительную привлекательность для богов покоренных народов. Римлянам неведомы были сомнения относительно того, за правое ли дело они воюют и оправдывает ли конечная цель чинимые войной жертвы и разрушения. Отсюда видно, что им прежде всего нужна была полнейшая уверенность в том, что их действия продиктованы волей высших сил, а не чисто корыстными интересами. Сколь бы скептически мы сегодня ни относились к столь пафосным заявлениям, похоже, однако, что римляне действительно вершили свои ратные подвиги именно тогда, когда были уверены в совпадении собственных и божественных интересов.

При этом римляне отдавали себе отчет в том, что противоположная сторона конфликта этого мнения не разделяет. В знаменитой призывной речи каледонского вождя Калгака, обращенной к защитникам независимости (дело было на территории современной Шотландии), он гневно проклинает римлян за беды и страдания, которые они обрушивают на головы других народов: «Расхитителям всего мира, им уже мало земли: опустошив ее, они теперь рыщут по морю… отнимать, резать, грабить на их лживом языке зовется господством; и создав пустыню, они говорят, что принесли мир».

Знаменательно, что текст этой дерзкой инвективы счел нужным зафиксировать именно римский историк — Тацит (Жизнеописание Юлия Агриколы, 29–32)[77]. Иными словами, римляне понимали, что могли восприниматься негативно, даже если Тацит и выступал с позиций соотечественников, говоря о важности цивилизованного правопорядка и недопущения агрессивного варварства на завоеванных территориях. Впрочем, нельзя утверждать, что римляне использовали тактику «выжженной земли». В литературе часто подчеркивается, что войну следует вести с помощью этичных средств, а римские воины ведут себя в границах допустимого.

Цицерон оставил многостраничное рассуждение на тему природы справедливой войны и морального долга воинов избегать неоправданной жестокости и в схватках с противниками придерживаться ius gentium — общечеловеческих представлений о справедливости, разделяемых всеми народами (Об обязанностях, I.33–41). По его словам, несправедливость на войне часто оказывается результатом военной хитрости и склонности к оправданию беззаконий «извращением права» или «его не в меру тонким, но злостным толкованием». Отсюда и поговорка: «Высший закон — высшее противозаконие». Цицерон приводит примеры подобных уловок. В частности, спартанский царь Клеомен, заключив тридцатидневное перемирие с противником, приказал своим воинам совершать опустошительные набеги на неприятельские земли по ночам, поскольку в договоре речь шла о тридцати «днях», а про «ночи» ничего сказано не было. То же самое случается и в делах государственных. Консул Квинт Фабий Лабеон, которому поручили урегулировать территориальный спор между Нолой и Неаполем, убедил обе стороны пойти на уступки и обозначить свои границы так, как того хочет соперник, а высвободившуюся между их землями полосу земли «признал владениями римского народа. Это значит обмануть, а не рассудить, — заключает Цицерон. — Поэтому во всяком деле надо избегать подобной изобретательности».

Даже в ходе войны, настаивает он, продолжают действовать некоторые безусловно подлежащие исполнению обязанности в отношении противника. Во-первых, утверждает Цицерон, прежде всего нужно постараться договориться мирно. Силой могут решать разногласия и животные, а потому это средство должно приберегаться напоследок. Единственная цель, из-за которой можно начинать войну, — «жить в мире; но после победы надо сохранять жизнь тем, кто во время войны не был ни жесток, ни свиреп». Также Цицерон призывает к соблюдению этических стандартов даже в выборе средств воздействия на противника. В качестве достойного примера он приводит случай времен войны с Эпиром (III век до н. э.), когда дезертир противоположной стороны обещал сенату отравить царя Пирра, а сенаторы в ответ на это постановили выдать изменника его господину. Тем самым они продемонстрировали решительное осуждение предательского убийства, даже когда шла речь о могущественном противнике.

Плохо укладывается в голове, что всё это писалось в конце 44 года до н. э., на исходе двадцати лет разгула (на дорогах Европы) завоевателей Помпея и Юлия Цезаря, преследовавших корыстные политические цели. В тот год Цезарь пал от рук заговорщиков, но дело его победило. Цицерон об этом знал, а потому и торопился донести до потомков свою морально-этическую позицию (ровно через год его казнили). Его призывы к добропорядочному правлению раздавались на фоне ситуации, когда становилось всё очевиднее, что возврата к конституционному республиканскому строю не предвидится, поскольку оный окончательно заменен диктатурой. И Цицерон осуждает войны, ведомые за верховную власть или из тщеславия. В общем, у нас нет оснований утверждать, что эти нравственные принципы в самом деле принимались во внимание в рядах вооруженных сил или хотя бы отражали представления римлян о войне и правилах ее ведения.

Однако даже из идеализированного описания Цицерона явствует, что какие бы то ни было права не гарантировались побежденным безоговорочно: всё зависело от их поведения в ходе конфликта. Сложившим оружие и сдавшимся на милость римлян могли дать какие-то поблажки — но не тем, кто до последнего сражался не на жизнь, а на смерть. Покорившиеся под обещание безопасности народы и города римляне брали под патронаж и считали своим долгом их защищать. Исполнение данных противнику обещаний являлось для римлян делом чести, ибо любое иное поведение было бы сочтено зверским и бесчеловечным, а своей репутацией они дорожили. Мотивы войны также накладывали заметный отпечаток на характер ее ведения. Войны ради славы не отличались такой же ожесточенностью, как войны ради выживания. В свое время Ганнибал едва не поставил Рим на колени, и собравшиеся с силами римляне в ответной экспедиции привели в исполнение приговор: «Карфаген должен быть разрушен».

ТИПЫ ВОЕННЫХ ПРЕСТУПЛЕНИЙ

В реальности и римляне, и их враги совершали всевозможные жестокости. Военнопленных зачастую было крайне трудно контролировать и нечем кормить, а потому древние военачальники часто предпочитали захваченных противников в живых не оставлять. Как-то раз Ганнибал, оказавшись запертым римлянами с обеих сторон на узкой горной дороге, первым делом распорядился перебить почти пять тысяч пленных римлян, чтобы те не подняли вдруг восстания (Аппиан, Война с Ганнибалом, 14). В данном случае ситуация у карфагенян была в буквальном смысле стесненная, хотя вряд ли это послужит извинением учиненной резне. Много чаще, однако, варварское обращение с военнопленными должно было подать врагу недвусмысленный сигнал: пощады не будет никому. Сокрушив галлов и пленив их предводителя Верцингеторига, Юлий Цезарь приказал, чтобы всем защитникам их последнего оплота — крепости Укселлодонум — отрубали правую руку после того, как они сдадутся. Вероятно, этим преследовалась цель сколь назидательная, столь и практическая — не допустить повторения вооруженного восстания галлов против римлян. Для большей убедительности Цезарь приказал расселить изувеченных, благо было их немало, по всей территории покоренной провинции. Они служили единоплеменникам живым напоминанием о том, что ожидает тех в случае восстания против римского владычества.

Греческий историк Полибий рассказывает интересную историю о том, как восставшие против власти Карфагена галаты систематически зверски увечили пленных с целью устрашить карфагенян и отвадить их от мысли о подавлении мятежа. Отослав прочь прибывших из Карфагена по этому случаю переговорщиков, мятежники постановили предавать мучительной смерти каждого пленного карфагенянина, а каждому их союзнику отрубать руки и отсылать обратно в Карфаген (Всеобщая история, I.80–81). Полибий связывает такие действия с особой психологией. Точно так же, рассуждает он, как существуют нарывы и наросты на теле, бывают они и на человеческой душе. Это может развиться в человеке настолько сильно, что он станет более злым и жестоким, чем любое другое животное. Если относиться к страдающим с добротой и милосердием, они становятся лишь более недоверчивыми. Если обращаться с ними грубо, ярость этого человека только возрастает до тех пор, пока не найдется поступка настолько отвратительного или зверского, чтобы он не мечтал совершить его, будучи убежденным, что проявляет подлинный героизм. В конце концов эти военные преступники становятся исключительно жестокими и не могут более называться людьми. Полибий винит в этом несколько моментов: плохое воспитание в детстве, подверженность привычному насилию и беспринципность тех, кто ими управляет (Полибий, Всемирная история, I.81).

К чести римских воинов, они не имели обычая измываться и глумиться над пленными. Похоже даже, что существовал некий регламент, устанавливавший нормы обращения с военнопленными. К врагам часто проявлялось снисхождение, в частности и с учетом перспективы обмена пленниками (см. напр.: Ливий, История Рима, XXII.23). Помимо обмена пленных существовала возможность их возвращения за выкуп, а иногда и просто в качестве жеста доброй воли. Плененных чужеземных царей часто прощали и отпускали с миром, предварительно разоружив и распустив по домам их армии. В общем, имел место дифференцированный подход, предполагавший разные варианты в зависимости от выбранной стратегии воздействия на врага — запугать, побудить присягнуть, смириться с поражением, иногда даже утишить горечь от него, — но непременно с позиции силы, с демонстрацией римского могущества или благого милосердия. Римская юриспруденция зиждилась на чередовании показательно жестоких наказаний и напускной милости к падшим. Так и римские военные прекрасно понимали: всех врагов не истребить, а значит, нужно прилагать и миротворческие усилия, хотя бы ради морального обоснования легитимности вводимого римского правления.

От случая к случаю римляне прибегали к депортациям и перемещениям гражданского населения в рамках послевоенного урегулирования. Особняком стоит геноцид альпийского племени салассов, упорствовавшего в непокорности и своевольничавшего до такой степени, что римляне не успокоились, пока не очистили от этого племени спорные земли, частично истребив его, а тех, кто выжил, продав в рабство. Римляне оказались морально готовыми не только физически истребить дееспособное население отдельно взятого народа, но и попросту стереть память о нем со страниц истории. Это воспринималось как естественное миротворчество не только самими римлянами, но и, вероятно, теми немногими уцелевшими салассами (надо полагать, из проримской фракции), которые только выиграли от приобщения к римскому образу жизни ценой отказа от своей горской идентичности.

Вражеских лазутчиков обычно ждала смерть, но иногда и они отделывались тяжелыми увечьями в назидание тем, кто замышляет ступить на эту стезю. Тит Ливий, в частности, приводит в пример карфагенского шпиона, который в течение двух лет прятался в Риме, прежде чем был пойман. В конце концов ему отрубили руки и освободили. Другая история: как-то раз распяли двадцать пять рабов; доносчик получил свободу и двадцать тысяч сестерциев (История Рима, XXII.33).

Другое дело послы. Официальных представителей других государств не смели тронуть: к ним относились с благоговением. И наоборот: любая обида (в том числе и мнимая), причиненная римским легатам, могла спровоцировать римлян на сокрушительные ответные действия. Венеты, взяв в заложники и бросив в тюрьму послов Цезаря, горько об этом пожалели. Тот быстро снарядил свой флот, заручился поддержкой союзников и, как только позволила погода, прошелся по венетам огнем и мечом, хотя эти последние к тому времени уже и сами понимали, какую ошибку совершили (Цезарь, Галльская война, III.8—10). Поначалу венеты попросту не знали, что дурное обхождение с римскими посланниками чревато неприятными последствиями. Мы видим, что система международного права складывалась через выражение протеста прямыми ответными действиями, а не направлением нот. Однако поступок венетов указывает, вероятно, и на то, что не все народы были согласны с новым миропорядком и приданием римским посланникам особого статуса в сравнении с посланниками других народов.

Женщин в ходе войн, естественно, насиловали. Ливий (История Рима, XXXVIII.24)[78] рассказывает, что от изнасилования не были застрахованы даже самые знатные женщины. Во время военного покорения римлянами восточного кельтского племени тектосагов на севере Галатии (центральная нагорная часть современной Турции) удалось захватить в плен и поместить под стражу жену местного царя, «отличавшуюся необыкновенной красотой». Центурион, начальник стражи, был сластолюбив и жаден к добыче. Поначалу он пытался склонить женщину к добровольной близости, но, столкнувшись с сопротивлением, взял ее силой. Ливий пишет об этом случае как о вполне обыденном. Действительно, плененная царица теряла свой статус и низводилась до положения рабыни. Вероятно, автор и не упомянул бы об этом случае, если бы поруганная женщина на отомстила обидчику: последнего сгубила жадность. Он решил тайком от всех продать обесчещенную невольницу ее родным, а когда царевы слуги принесли в условленное место выкуп за свою госпожу, та на местном языке приказала им умертвить центуриона. Отсеченную голову насильника она затем предъявила своему мужу в доказательство того, что «отмстила за причиненное насилие». Ливий, очевидно, счел эту историю достойной включения в летопись по причине, во-первых, знатности пострадавшей, а во-вторых, не по-женски решительной расправы, которую она учинила над обидчиком. В реальности, конечно, множество женщин в завоеванных землях подвергались изнасилованию вражескими воинами, считавшими их вполне законным трофеем. Нетрудно догадаться, что немногим жертвам удавалось добиться какой-либо компенсации за бесчестие.

Несмотря на подобные бесчинства, римляне всё же требовали от своих солдат соблюдения некоторых стандартов цивилизованного поведения. Ливий, описывая войска карфагенян, противостоявшие римлянам во время Второй Пунической войны, особо подчеркивает вопиющее варварство и зверскую свирепость этих нелюдей из диких земель. Карфагенские войска были стянуты из самых дальних уголков мира, «от Геркулесовых столпов»[79]. Географическая удаленность от центра империи означала непонимание римских ценностей, и карфагенские наемники подходили под это определение: «солдаты, не знающие ни законов, ни правил человеческого общежития», не знающие даже человеческого языка. Дикарь Ганнибал сделал из них «совершенных зверей», научив — «стыдно сказать — есть человеческое мясо». Человек, родившийся в Италии, едва ли захочет видеть этих людей хозяевами. Даже в мысли вступить с ними в любой контакт есть что-то нечестивое (Тит Ливий, История Рима от основания города, XXIII.5)[80].

Разумеется, пропаганда, но весьма убедительная для своего времени.

Римлян приводили в неистовство и военные преступления против их легионов. В частности, в 9 году вероломные германские «союзники» завели римскую армию под командованием Квинтилия Вара в болотистый Тевтобургский лес, в окружение превосходящих сил враждебных племен, и вместе с ними устроили им здесь кровавую бойню. Разгром был столь чудовищным по замыслу и исполнению, что даже сам Август был крайне огорчен, бился головой о дверной косяк и повторял: «Квинтилий Вар, верни легионы!» (Светоний, Божественный Август, 23). Шестью годами позже, повествует уже Тацит, в Германию отправилась экспедиция под командованием Германика — с целью отдать последний долг павшим воинам. Поручение оказалось не из легких, поскольку место побоища находилось глубоко в тылу врага. Передовой отряд обследовал чащи горных лесов, наводил мосты и прокладывал гати через трясины и заболоченные луга, пока не наткнулся на лагерь Вара, а затем и на следы побоища. Здесь и там на солнце белели человеческие кости. Повсюду были раскиданы расколотые копья и конечности лошадей, а человеческие черепа были прибиты на видном месте к дереву. Здесь же можно было увидеть алтари, на которых германцы жестоко убили трибунов и главных центурионов. Немногие пережившие эту катастрофу показывали виселицы и ямы, использовавшиеся для истребления пленных. Затем прибыл и почитаемый войсками за цезаря Германик, чтобы первым бросить горсть земли на могилу павших (Анналы, I.60–62).

Тут становится понятным замысел и подтекст произведения. Показано, что молодой Германик полон пиетета к павшим товарищам, он отдает им долг чести. В то же время его многоопытный соперник Тиберий, который участвовал в той германской кампании, а теперь готовился стать преемником Августа, представлен более прагматичным. Тиберий не одобрял действия Германика: он считал, что негоже показывать воинам последствия этого масштабного разгрома, чтобы не деморализовать их и не вселить трепет пред врагом. Тиберий изображен грамотным полководцем, сосредоточенным на военном аспекте происходящего, но лишенным сакральных качеств, которыми, по мнению Тацита, должны обладать правители империи. Другое дело Германик, воистину великий римлянин, понимавший необходимость торжественного погребения останков и воздания должного памяти римских воинов, павших в результате страшного вероломства.

Жертвы среди мирного гражданского населения были неизбежны. Вероятно, никто не занимался его истреблением намеренно, но в арсенал военных действий, направленных на подавление сопротивления противника, входили приемы, бьющие по всем группам граждан. Уничтожение запасов продовольствия, к примеру, неизбежно вело к голоду и жертвам среди гражданского населения. Потерпев ряд поражений от войск Юлия Цезаря в открытых схватках, предводитель восставших галлов Верцингеториг решил полностью сменить тактику. Чтобы лишить наступающих римлян источников провианта и фуража, его конница уничтожала фермы и деревни, находившиеся впереди римских войск. Кроме того, он старался сжигать все города, которые могли захватить римляне (Юлий Цезарь, Галльская война, VII.14). Римляне также не гнушались целенаправленным уничтожением сельскохозяйственного производства на завоевываемых территориях. Объявляя войну, Рим открыто провозглашал вражескими не только армии, но и земли противника. Кроме того, при необходимости римские полководцы без колебаний использовали стратегию «выжженной земли» даже и на собственной территории, только бы воспрепятствовать продвижению вперед вторгшихся врагов.

Важнейшими мишенями при любом нашествии являлись города противника, а после захвата они нередко подвергались варварскому разграблению или полному уничтожению. Ливий описывает, как еще в 672 году до н. э. римские легионы стерли с лица земли италийский город Альбу, изгнав население и даже не позволив жителям захватить с собою ларов с пенатами. Улицы заполнили беженцы, многие плакали и стонали, проходя мимо храмов, находившихся теперь в руках римлян. Людям казалось, что сами боги захвачены в плен (История Рима, I.29).

Если город упорствовал в сопротивлении и его приходилось осаждать или брать приступом, то участь жителей после падения города обычно бывала совсем незавидной. Мужское население, как правило, истребляли, а женщин и детей угоняли в рабство. Сам город после разграбления сравнивали с землей, а принадлежавшие ему земли конфисковывали и основывали здесь новое поселение римских колонистов. В ту пору в городах проживала совсем небольшая доля населения, а их площадь не позволяла укрываться за крепостными стенами большому числу селян. Таким образом, стирая с лица земли вражеские города, римляне не преследовали цели этнической зачистки данных земель, а лишь обезглавливали местное население, лишая его политического руководства, богатейших членов общества, институтов государственности, символов суверенитета и храмов.

Поражает жестокость, с которой римляне разоряли города. Полибий описывает поведение римлян после захвата Нового Карфагена в Иберии в 209 году до н. э. Сципион, следуя римскому обычаю, приказал своим войскам атаковать гражданское население: убивать всех, кого встретят, не щадя никого, независимо от возраста. Полибий считает, что римляне следовали этому обычаю, чтобы внушать ужас своим врагам. В результате, говорит он, когда города захвачены римлянами, улицы завалены трупами мирных жителей и даже собак и других животных. Как только предводитель Нового Карфагена сдался, Сципион распорядился прекратить резню и начать разграбление. Вся награбленная добыча была собрана на рыночной площади, чтобы генерал разделил ее по своему усмотрению (Полибий, Всеобщая история, X.15).

Шокирующая картина. Однако она не выходила за рамки принятых правил ведения войны. В другом месте Полибий ясно показывает, что и в мародерстве были строгие границы допустимого, нарушение которых считалось бесчинством: «Отнимать у неприятеля и уничтожать крепости, гавани, людей, корабли, плоды, вообще всё то, потеря чего обессиливает противника, выгодно для борющегося и облегчает ему достижение цели, — к этому обязывают нас законы и правила войны». Это вполне нормальные военные действия, утверждает античный автор и продолжает: «Но без всякой нужды сокрушать храмы, вместе с ними кумиры и все подобные сооружения, уничтожение коих не сулит ни малейшей выгоды одному и нисколько не ослабляет сил другого, по крайности, для той войны, которая ведется в данное время, — не есть ли это поведение неистовствующего безумца?» (Всеобщая история, V.11)[81]. Только тираны намеренно творят зло и утверждают свою власть с помощью страха, в результате чего становятся предметом ненависти для своих подданных и сами ненавидят их, продолжает историк. Если же завоеватель хочет благополучно править народом, он должен заслужить это добрыми и гуманными поступками.

Возможно, кровавые бесчинства римлян станут понятнее в более широком контексте обхождения с поверженными врагами. Степень их жестокости была пропорциональна упорству оказанного сопротивления. Римляне как бы давали понять жителям других городов: лучше покориться без боя — дешевле обойдется.

Имеется у нас также интересный пример из художественной литературы. В написанном на древнегреческом языке романе «Эфиопика» ранневизантийского писателя Гелиодора рассказывается, как некогда при осаде древнеегипетского города Сиена (современный Асуан) эфиопами в союзе с быстроногими дикарями из племени троглодитов[82] горожане осознали бесполезность сопротивления и массово покинули город, сдавшись на милость врагу. Открыв городские ворота, они вышли, а идущие впереди держали ветви в знак мольбы и несли изображения богов. Не дойдя до эфиопов, они упали на колени, умоляя о пощаде. Чтобы возбудить сострадание, они также положили перед собой своих маленьких детей (Гелиодор, Эфиопика, IX).

Да, это вымышленная история и к тому же вовсе не про римлян. Но ведь написана она не где-то, а в Римской империи и, стало быть, не может не отражать коллективного бессознательного мышления жителей осажденного города в рамках той эпохи и культуры. «Держаться до последнего или сдаться на милость врага?» Для древних эта морально-этическая дилемма была ведь еще и вопросом физического выживания.

Когда противники оказывали римлянам особо яростное сопротивление, как, например, иудеи в 67–70 годах, репрессии носили очень жесткий характер — вплоть до попрания и истирания из памяти богов непокорных народов. Священные для евреев реликвии были изъяты из Иерусалимского храма и выставлены в Риме на всеобщее обозрение в ознаменование победы над мятежной Иудеей. В современном понимании этот триумф является военным преступлением, здесь имели место и публичные казни вождей восставшего народа. Ливий передает отношение принуждаемых римлянами к покорности следующей фразой, вкладываемой в уста непокорного жителя мятежной Капуи: «Я готов к смерти, но, пока я свободен, пока я сам себе владыка, я избегну мучений и позора, которые готовит враг, и умру достойной и даже легкой смертью <…>: меня не протащат в оковах всем напоказ по Риму в триумфальном шествии; не спустят в тюрьму, не привяжут к столбу, не истерзают розгами; я не подставлю шею под римский топор» (История Рима, XXVI.13)[83]. Однако с точки зрения римлян триумф был необходим, ибо должен был ознаменовать очередную победу Рима и придать гражданам надлежащее воодушевление, а заодно и утвердить римское господство над завоеванным народом посредством его обезглавливания (в прямом и переносном смысле, в зависимости от судьбы покоренных правителей).

Овладев новой территорией, Рим творил здесь сущий произвол. Тем не менее имели место и некие ограничения. Устрашение и милосердие служили кнутом и пряником; пресекалось всякое поползновение к сопротивлению агрессорам; завоеванным народам внушалось уважение к римлянам. Едва ли римляне были бессердечны. Они были подчеркнуто переменчивы. И это диктовалось необходимостью. Так, римляне прибегали к языку насилия строго дозированно и ровно в той мере, в какой намеревались воздать противникам должное.

РИТОРИКА ВОЕННОГО ВРЕМЕНИ

Внимательный читатель заметил, что большинство упомянутых выше военных преступлений римлян относятся к эпохе республики. Отчасти это обусловлено тем, что именно на тот период приходятся самые яркие их примеры. Автору этой книги, как всякому историку, нужны занимательные рассказы — для оживления повествования. Именно во времена республики Рим расширял границы своих владений, агрессивно и стремительно завоевывая земли соседей — для будущей империи. При республике военные конфликты по всему периметру государственной границы были естественным состоянием римского общества. С наступлением имперской эпохи количество внешних войн снизилось весьма значительно (оно снова возросло на закате империи вследствие возобновившегося натиска варваров).

Подозреваю, что римская этика ведения войны особых изменений не претерпела с приходом императоров. Тит Ливий создавал свою версию истории, откуда почерпнуты многие пересказываемые здесь рассказы, в правление Августа; в его текстах ярко прослеживается желание продемонстрировать преемственность империи республике именно в военной политике, во взглядах на ведение боевых действий. Важный момент: войны против внешних врагов сменили междоусобные гражданские войны между претендентами на римский престол. Но и они случались относительно редко. В новых условиях при сохранении милитаристской риторики и военизированного характера римского общества подавляющее большинство жителей подвластных Риму земель в течение жизни ни разу лично не сталкивались со всеми ужасами войны. Это в равной мере касалось и римской армии, в рядах которой насчитывалось около 400 тысяч воинов, и гражданского населения численностью порядка 60 миллионов человек. Таким образом, вооруженных сил численностью менее 1% от общего народонаселения хватало для защиты мирных жителей от внешних агрессоров.

Вопреки поговорке «первая жертва войны — правда»[84], в Риме, похоже, имел место прямо противоположный эффект. Именно в мирное время пышным цветом расцветали сказочные выдумки о минувших войнах. Лучшим примером служит, вероятно, рассказ Тацита о разграблении города Кремоны на севере Италии войском сторонников Веспасиана в ходе гражданской войны 68–69 годов. После того как Кремона, якобы поддерживавшая свергаемого Вителлия, была взята, сорок тысяч вооруженных солдат ворвались в город. Ни социальный статус, ни возраст не защищали ни от насилия, ни от смерти. Над стариками издевались. Солдаты дрались и убивали друг друга из-за красивых девушек и юношей, выносили деньги из храмов, пытали богатых горожан, чтобы узнать, где они прячут сокровища. Затем город предали огню (История, III.33–34). Из отчета Тацита явствует, что разрушители города вели себя ничуть не лучше варваров. Историк рисует инфернальную картину похоти, алчности и жестокости, затмевающих последние проблески рассудка, повествует об осквернении святынь и преступлениях, возведенных в ранг нового закона. Мораль Тацита ясна: вот к чему привело введение императорского титула. Когда вся полнота власти оказывается в руках у одного человека, принципы доброго правления вылетают в трубу, а из всех щелей начинают лезть гнуснейшие мерзости.

Даже не имея личного опыта подобных страданий, римляне более всего страшились оказаться в осажденном городе: назидательная история падения Трои была в деталях известна всем и каждому. Это было чем-то наподобие прокручивающегося в подсознании фильма-катастрофы, который разворачивается по наихудшему из сценариев. Люди здесь лишаются всего, что имеют, — дома, семьи, статуса, безопасности. Популярность образа павшей Трои, конечно же, означала, что писатели потрудились на славу и сумели живо и эмоционально передать все ужасы разорения города лютым врагом. Историк Саллюстий приводит речь Юлия Цезаря, в которой тот упрекает сенаторов в злоупотреблении избитыми штампами в рассказах об ужасах войны, выпадающих «на долю побежденных: как похищают девушек и мальчиков, как вырывают детей из объятий родителей, как замужние женщины страдают от произвола победителей, как грабят храмы и частные дома, устраивают резню, поджоги, — словом, всюду оружие, трупы, кровь и слезы» (О заговоре Катилины, 51.9)[85]. В самом деле, скука смертная. С тех пор ораторы и писатели изо всех сил старались расцветить свои сюжеты всяческими подробностями — от скабрезных до леденящих кровь. В I веке ритор Квинтилиан доходчиво объяснил, за счет чего лучше всего достигается желаемый эффект. Нельзя просто взять и написать «о взятом неприятелями городе», ведь «краткое известие нас меньше трогает». Мы обязаны включить в свою историю описание пожара, пожирающего дома и храмы, общей паники и бегства, людей, в последний раз обнимающих своих близких. Вокруг крики женщин и детей, бешенство мучителей и расхитителей, картины пленения (Квинтилиан, Риторические наставления, VIII.III.67–70)[86]. Квинтилиан считает, что не зазорно описывать вымышленные картины: так оно всё обычно и бывает, когда происходит взятие города. Фейковые новости широко использовались уже в древности.

Подобное упоенное копание в гнусных деталях в какой-то мере являлось кривым зеркалом милитаризма, жившего в сердце римского общества. В конце концов, кто как не римляне упивались смертельными схватками гладиаторов и казнями преступников путем растерзания дикими зверями? Этим же приемом можно было задеть римлян за живое, что, собственно, и предлагает Квинтилиан. Римляне ничуть не меньше других народов умели искренне сострадать жертвам военных невзгод. Правда, чтобы заставить их испытывать человеческую жалость к поверженным, должно было произойти что-то из ряда вон. У Тацита в завершении отчета о разгроме Кремоны находим свидетельство тому, что «вся Италия единодушно и с отвращением отказывалась покупать рабов, захваченных таким образом», после чего Веспасиан запретил держать жителей Кремоны в неволе и даже пообещал выделить им средства на восстановление города.

Мы спросим: если на долю подавляющего большинства римлян не выпадало страданий и ужасов, подобных тем, которые довелось пережить жителям Кремоны, зачем вообще поднимать вопрос о том, что происходит при падении городов? Одно из объяснений таково: в подобных ситуациях человек оказывается под чудовищным давлением, когда может проявить истинный характер и моральную стойкость. Другое: демилитаризация общества поставила бы Рим под удар. В случае с разорением Кремоны Тацит прямо указывает, что город был предан на разграбление и поругание фактически не римской, а многонациональной армии, состоящей из граждан, союзников и иностранцев: здесь у каждого были своя вера и свои желания. Соответственно, у солдат отсутствовало общее понимание закона и его пределов. Римская сущность растворилась в море чужеземных нравов, а потому и не удивительно, что на италийский город обрушился шквал бесчинств. Такова была цена гражданской войны, разразившейся в «год четырех императоров», последовавший за убийством Нерона, и претенденты на освободившееся место, по крайней мере согласно Тациту, продвигались к нему самыми аморальными и бесчестными путями, демонстрируя глубокую порочность самой идеи единоличного правления.

ВОЕННЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ НА СОБСТВЕННОЙ ТЕРРИТОРИИ

Участь Кремоны еще раз напоминает нам, что не все войны велись Римом против внешних врагов, поскольку у римлян хватало и внутренних противников — тех, кого римское государство в разные годы классифицировало как «изменников» или «врагов народа» и считало заслуживающими самых свирепых кар. Судя по их действиям, многие подданные Римской империи не признавали ее писаных законов или, как минимум, предпочитали молча их игнорировать, продолжая жить по-старому и после заключения их земель в границы империи.

Крайней формой такого поведения становились открытые восстания и мятежи. Выше мы обсудили речь Калгака с указанием побудительных мотивов борцов за народное освобождение из-под римского ига. Во время галльских восстаний многие пассионарии побуждали местные племена к восстанию против римлян пламенными речами о росте налогов, произволе ростовщиков, жестокости и высокомерии римских правителей (Тацит, Анналы, III.40). Обычно мятежи вспыхивали в недавно завоеванных провинциях, где еще помнили о вольготной жизни до обременения тяжким римским ярмом. И когда вспыхивало вооруженное восстание, пощады от мятежников римлянам ждать не приходилось. После завоевания Британии восставшие бритты, возглавленные Боудиккой, вдовой (павшего от рук римлян) вождя племени иценов, поголовно вырезали гарнизоны римлян вместе с семьями в Камулодуне (современный Колчестер), Лондинии (Лондон) и Веруламии (Сент-Олбанс). Но подобные восстания в имперский период были большой редкостью, особенно в провинциях, где под властью Рима успело смениться не одно поколение. Поэтому основным поставщиком внутренних врагов режима являлись… собственные римские легионы.

Римская армия являлась сборищем уголовных элементов и рассадником криминалитета. Мы уже видели, что множество солдат подпадало под обвинения в превышении полномочий, отъеме личного имущества у местного населения и его принуждении к выполнению всяческих повинностей. Но вместе с тем потоки дезертиров из армии оседали в разбойничьих бандах, наводнявших дикие окрестности цивилизованных поселений. Ведь огромные площади Римской империи за пределами городов — пустыни и степи, леса и болота — оставались неосвоенными и служили надежным укрытием от правительственных сил. Многие рекруты вовсе не желали нести службу в римских войсках и дезертировали при первой же возможности. Существовал даже отдельный закон «О новобранцах», предписывавший, в частности, как быть с уклонистами и дезертирами, где отдельной статьей прописывалось даже, что отрезавших себе пальцы членовредителей следует не освобождать от воинской повинности, попустительствуя такой хитрости, а переводить на службу в канцелярию (Кодекс Феодосия, VII.13.4–5). Вероятно, перспектива службы в армии действительно представлялась многим юношам настолько непереносимой, что они предпочитали податься в бега и, поставив себя вне закона, объединяться в шайки лесных разбойников. Вероятно, банды дезертиров и впрямь доставляли властям немало хлопот, если против них неоднократно выпускались различные законы. От дезертиров приходилось ожидать и дополнительных преступлений: краж, похищений людей, угона скота (Дигесты, XLIX.XVI.5). Хозяевам разрешалось убивать солдат, проникших в их владения под покровом ночи, а дезертиров, застигнутых в городской черте Рима, и вовсе предлагалось казнить вне зависимости от времени суток, в которое они были пойманы. Между прочим, установить, что пойман именно дезертир, было далеко не всегда просто: многие из них выдавали себя за воинов, совершивших побег из варварского плена и только что вернувшихся на родину. В том же законе обнаруживаем указания, как определить, говорят ли солдаты правду: проверить их предыдущий военный послужной список и убедиться на деле, хороший ли он воин. Если он ленив или небрежен при исполнении своих обязанностей, верить ему не следует.

Гражданские войны порождали массу криминальных элементов. Каждая начиналась с мятежа, поднятого кем-то из военачальников, после чего солдаты проигравшей армии объявлялись изменниками и растворялись в местности, превращаясь в бандформирования. Оратор Либаний в надгробной речи, посвященной императору Юлиану, описывает, как тому пришлось устранять подобного рода последствия разгрома в 353 году армии узурпатора Магнеция. Юлиан собрал целое войско из людей, вынужденных разбойничать после того, как они потерпели неудачу под руководством Магнеция (Речи, XVIII.104). Так нередко и начинались гражданские войны: с выступлений амбициозных полководцев, нацелившихся на захват власти и нашедших поддержку среди войск, нацеленных, в свою очередь, на щедрую награду в случае успеха мероприятия. Другой распространенной причиной, похоже, следует считать бунты войсковых соединений. Тацит рассказывает о подобном мятеже, случившемся в недолгое правление Отона в «год четырех императоров». Вызванная императором в Рим в качестве подкрепления для преторианцев провинциальная когорта вдруг взбунтовалась — и, похоже, не по политическим мотивам, а просто вследствие излишнего приема горячительных напитков. Вероятно, имели место в среде солдат и циничные подстрекатели, рассчитывавшие что-то награбить. Некоторые участники мероприятия были рады любому нескучному событию (История, I.80).

Группы разбойников могли порой похвастаться высокой степенью организованности. Плутарх рассказывает, как молодой Юлий Цезарь был захвачен в плен пиратами — у берегов Греции, неподалеку от Милета. В ту пору они имели большой флот и практически были хозяевами морей. Цезарь благополучно собрал выкуп, разослав гонцов по городам за деньгами, а откупившись, тотчас снарядил карательную экспедицию на нескольких кораблях против пиратского судна, которое не успело уйти далеко. Команда Цезаря захватила разбойников со всеми сокровищами, а плененных пиратов распяли. Однако последовательной борьбы с пиратством в период республики, в сущности, не наблюдалось. Кассий Дион как о беспрецедентном событии рассказывает об усмирении пиратов Помпеем Великим (XXXVI.20–22). Морские разбойники плавали большими флотилиями, их вели свои авторитетные капитаны. Они грабили всех прочих мореплавателей и летом, и зимой. Помпей успешно сломил их силы, но Дион дает понять, что ненадолго. Пираты и разбойники давали о себе знать во все времена римского господства, но не в таких масштабах, которые требовали вмешательства государства. Морское и береговое пиратство казалось явлением неискоренимым и продолжало доставлять хлопоты римлянам вплоть до самого крушения империи.

Самым колоритным бандитом (на суше) за всю историю Римского мира следует назвать, вероятно, Буллу Феликса. Он организовал шайку из шестисот разбойников, которые в начале III века, при императоре Септимии Севере, нагло орудовали на Апеннинском полуострове под самым носом у римских властей. Его имя или прозвище переводится как «оберег удачи», и, похоже, удача действительно долгое время сопутствовала Булле Феликсу. Два с лишним года (предположительно, в 205–207 годах) Булла безнаказанно грабил Италию и избегал пленения. Дион пишет о нем как о супергерое древности: «хотя за ним гонялось множество людей и сам Север ревностно его разыскивал, он так и оставался неузнанным, даже когда его узнавали, ненайденным, — когда его находили, несхваченным, — когда его захватывали, — и всё это благодаря его щедрым взяткам и изворотливости». При этом с жертвами он обходился честно и справедливо (по криминальным «понятиям» того времени). Как правило, он сразу же отпускал обобранных, только ремесленников некоторое время удерживал, а воспользовавшись их мастерством, отпускал, щедро наградив (Кассий Дион, Римская история, LXXVII.10). Он придерживался «социалистического» принципа распределения благ и раздавал отнятое у богатых наиболее нуждающимся.

Этот предтеча Робина Гуда был невероятно смышлен и хитер. Наладив шпионскую сеть, Булла Феликс получал сведения обо всех, кто покидал Рим и прибывал в портовый город Брундизий, а также о численности и социальном статусе путешественников. Он окружил себя довольно умными людьми, в частности из числа императорских вольноотпущенников, отличавшихся значительно более высокой образованностью в сравнении со среднестатистическими бывшими и беглыми рабами. Впрочем, эти последние составляли основную часть его банды. Сообществом двигала, вероятно, общая любовь к социальной справедливости. Римским тугодумам-начальникам столь быстрый ум был явно не по зубам. Однажды, когда двое людей Буллы попали в плен и их уже собирались бросить на растерзание диким зверям, он отправился вызволять их, притворившись начальником этого края; якобы ища сильных заключенных для каторжных работ, он похитил их. В другой раз он пошел к центуриону, ответственному за его поимку, и, снова притворившись кем-то другим, заявил, что приведет его к Булле. Он отвел центуриона в свой лагерь, где и взял его в плен. Здесь Булла решил посмеяться над римской правовой системой и ее несправедливостью, надел платье магистрата, устроил «суд» и вызвал центуриона. Он велел обрить центуриону часть головы, как обычному преступнику, а потом сказал: «Передай своим господам, пусть они кормят своих рабов, чтобы те не обращались к разбою». Император Септимий Север был раздосадован тем, что долго не может поймать Буллу, и послал трибуна схватить его под страхом самых страшных наказаний. В конечном счете Буллу схватили — потому только, что на него донесла любовница. Разбойника привели к префекту, где неукротимый Булла вновь проявил себя. Префект Папиниан спросил его: «Почему ты стал разбойником?», на что тот отвечал: «А почему ты стал префектом?» Булла был брошен зверям на арене, и так окончилась его славная жизнь.

Что мы можем почерпнуть из этой истории? Прежде всего вспомним, что сам Дион был сенатором и адресовал свою версию событий образованным представителям римской элиты. Никаких причин ратовать за дело народных мстителей, восстанавливающих справедливость разбойничьими методами, у него не было, не говоря уже о том, чтобы восхищаться этими людьми. Чего же в таком случае добивался Дион? Сенатор-историк прямо противопоставляет блестящий ум и изобретательность Буллы бездарным действиям императора и его чиновников. Булла Феликс вдохновляет людей на подвиги собственным дерзновенным примером, а Септимий Север оказывается способен лишь на принуждение подчиненных к выполнению своих пожеланий под угрозой сурового наказания. Разбойничье сообщество прекрасно организовано, дисциплинированно и предано лидеру, то есть обладает ровно теми характеристиками, которые должны быть присущи римскому государству, но отчего-то им утрачены. И, конечно же, численность шайки — 600 человек — выбрана и неоднократно подчеркнута Дионом неспроста, а с целью возбудить в сознании читающей публики волну ассоциаций по случаю его точного совпадения с числом римских сенаторов. Вот только Булла прекрасно умел управляться со своим разбойничьим «сенатом», поскольку действовал как мудрый и щедрый покровитель, чем и завоевывал лояльность. Правление его отличалось умеренностью и честностью: денег у людей он изымал ровно столько, сколько с них причиталось по справедливости; применение людям он находил сообразно с их достоинствами и умениями. Всё это читалось как немой укор Риму под властью Севера, где люди были обложены непомерными налогами и пышным цветом процветало кумовство. Даже и на смертном одре этот император завещал сыновьям: «Живите дружно, обогащайте воинов, а на всех остальных не обращайте внимания». Дион настаивает на том, что император говорил именно так — слово в слово. Отсюда следует, что режим Севера являлся рафинированной военной диктатурой, даже не пытавшейся маскироваться заботой о народном благе и добрым правлением. И наконец, о контрасте имен: «буллой» называли амулет, который вешали на шею детям, чтобы защитить их от жизненных бурь и невзгод; «север» (severus) означало «суровый», каковым и представал император, сеющий вокруг себя лишь войны и насилие. «Феликсами» — то есть «приносящими счастье и удачу» — традиционно принято было называть императоров, подчеркивая их роль в обеспечении благоденствия римского государства и народа. В этом же предании народу куда счастливее жилось под крылом у благородного самозваного Феликса, чем у официального правителя.

В сущности, Дион написал не что иное, как гневную инвективу в адрес Севера, обвиняя его в преступном узурпаторском правлении. Последний штрих к портрету Буллы — его риторический вопрос к префекту, по какому праву тот оказался у власти, чтобы его судить, — сам по себе является парафразом широко известного в ту пору предания об Александре Великом. На обращенный Александром к захваченному в плен пирату вопрос, «какие преступные наклонности побудили его сделать море опасным для плавания, когда он располагал одним миопароном[87], он ответил: "Те же, какие побудили тебя сделать опасным весь мир"» (Цицерон, О государстве, III.XIV, 24). Весьма показательно, что после казни Буллы лишившееся харизматичного вождя народное движение мгновенно угасло, а сплоченная группа его последователей распалась, как будто, пишет Дион, «вся сила этих шестисот человек заключалась в нем одном». В этом еще одно разительное отличие Буллы от Севера, которому приходилось цепляться за власть, покупая преданность армии (сделавшей его императором) ценой ее бесконтрольного обогащения за счет остального населения.

Существовал ли Булла в реальности? В основе рассказанной Дионом истории, вероятно, лежат какие-то подлинные события, но автор трансформировал их в приукрашенную притчу и вместе с тем памфлет против ненавистного императора, исполненный, впрочем, достаточно тонко, чтобы не навлечь на голову Диона неприятностей, однако же и достаточно прозрачный, чтобы содержащийся в нем антиимперский посыл был понятен читающей публике из сенаторского сословия.

Без ответа остается вопрос, действительно ли «благородные разбойники» пользовались популярностью в народе. Разумеется, в древних легендах широко используются близкие простонародью темы несправедливости и бедности, чиновничьего произвола и мздоимства, отражающие общее недовольство скверным правлением. Если верить Диону, симпатии местных жителей неизменно были на стороне Буллы. Вот только в реальной жизни банды вооруженных разбойников обычно вели себя далеко не столь благородно и преследовали куда более низменные цели, чем это приписывается Булле Феликсу и его команде. Вспомним и евангельскую притчу о добром самаритянине — единственном, кто сподобился позаботиться об ограбленном, раздетом и израненном путнике, брошенном разбойниками у дороги (Лк. 10:30–35). Не потому ли предыдущие путники не обратили внимания на жертву ограбления, что подобное зрелище было привычным и не останавливало на себе взора? Или же они, напротив, увидев в брошенной жертве сигнал о близости разбойников, торопились поскорее проскочить опасное место? Так что рассказ о Булле звучит, конечно, красиво, однако на деле местные жители опасных разбойников недолюбливали и предпочитали упиваться зрелищем их растерзания зверями во время игр.

Значительно правдоподобнее и ближе к реалиям выглядит разбойничья история, датированная серединой IV века и описанная по горячим следам Аммианом Марцеллином. В Сирии занялся разбойным промыслом целый этнический клан, компактно проживавший в крупном селении в окрестностях города Апамея и оттуда терроризировавший города и веси. Они были особенно хитры, ибо бродили в обличье торговцев и солдат: обнаружить их было нелегко. В общем, они выдавали себя за добропорядочных граждан и, пользуясь этим, нападали на поместья и виллы богачей, а порой даже захватывали небольшие города. В их преступлениях не наблюдалось закономерности. Они убивали людей десятками и, казалось, наслаждались этим. Аммиан пишет, что они испытывали «жажду крови не меньше, чем добычи». Как и Булла, они притворялись чиновниками, в данном случае — казначеем и его свитой, и, используя эту маскировку, как-то раз совершили налет на дом одного выдающегося гражданина. Они захватили сокровища и убили многих из его домочадцев. Но на сей раз за ними по пятам следовал военный отряд. Все до единого бандиты были убиты, как и их маленькие дети — на случай, если бы они пошли по стопам отцов. Роскошные дома разбойников, которые они построили на свои доходы, было велено уничтожить (Аммиан Марцеллин, Римская история, XXVIII.2.11–14).

Однако у этих бандитов не было ничего общего с благородными разбойниками Буллы, не считая того, что они выдавали себя за чиновников. Не исключено, конечно, что Аммиан в той же мере гиперболизирует зверства сирийских бандитов, в какой Дион преувеличивает благородство Буллы и его разбойников, поскольку все римские историки отчасти сказочники. Однако атмосфера бандитских налетов и страх простых селян и горожан перед ними переданы с большой достоверностью. Однако и в этом случае, как и в деле Буллы, особо подчеркивается, что к военному подавлению банды имперские власти прибегли лишь после того, как бесчинства приняли поистине угрожающий оборот. Таким образом, перед нами две резонансные истории, явно исключительные, а следовательно, мы не можем использовать их для вынесения объективного суждения о степени распространенности бандитизма в римских владениях. Небольшие горстки беглых рабов или дезертиров вполне могли годами промышлять мелкими разбоями, вовсе не привлекая к себе внимания властей.

Всплеск бандитизма на окраинах империи, похоже, пришелся на вторую половину III века и, возможно, был вызван массовыми нашествиями варваров. Немалую роль сыграла и возросшая политическая нестабильность вследствие утраты правителями влияния на войска, и, как следствие, участившиеся мятежи стремившихся к власти военачальников. Череда гражданских войн, в свою очередь, дала кадровую подпитку бандам в лице оставшихся без дела солдат разбитых в междоусобицах армий, которым не оставалось ничего иного, кроме поисков альтернативных источников заработка. К тем же годам относятся и первые упоминания на страницах летописей о движении «багаудов» — весьма загадочной в плане происхождения, состава и целей группы вольных разбойников или повстанцев. Их банды взяли под свой контроль северо-западные окраины Галлии и, вероятно, могут считаться прообразами веселой компании Астерикса из популярных французских комиксов. В IV веке историк Аврелий Виктор охарактеризовал их как сельскую шайку, уничтожившую много домов и пытавшуюся захватить некоторые города (О цезарях, 39.17). В общем, речь здесь идет не о мелких бандах, тем более что предводители багаудов даже чеканили монеты с собственными профилями, а также иными средствами пропагандировали себя в качестве законных императоров.

В IV веке багауды практически исчезают с горизонта исторических хроник после восстановления Диоклетианом и его преемниками имперской власти, но вновь появляются в начале V века — в контексте близкого падения Западной Римской империи. В пьесе неизвестного автора «Жалобщик» (или «Ларчик»), датируемой этим временем, хоть и написанной в стиле творившего во II веке до н. э. Плавта (к вопросу о консерватизме высокообразованных римлян), сообщество багаудов очень похоже на отпавшую от цивилизации коммуну хиппи. На Луаре, сообщает автор, народ живет по законам природы. «Там нет места притворству и хитрости, лжи и обману. Суд вершат с кроны дуба, приговор на кости вырезают. Иск подать может самый безродный, и судьи там люди простые. Всё дозволено там». Подобное описание вроде бы указывает, что сообщества багаудов воспринимались как вышедшие из повиновения имперским властям и законам, обособившиеся и занявшиеся построением более справедливого общества на окраине империи. Однако не стоит забывать, что данное описание получено нами из комедии. Христианский мыслитель и писатель V века Сальвиан рисует совсем иную картину мотивов и поведения этих отщепенцев. Согласно его словам, багауды, по сути, вынужденные переселенцы, беженцы от произвола римских властей. Багаудов можно было бы назвать преступниками, но они были вынуждены обратиться к преступлению. Римское государство, говорит автор, вот кто является настоящим разбойником (Сальвиан, О мироправлении Божьем, V. 5–6).

Нам, вероятно, никогда не удастся получить четкого представления о том, что именно затевали багауды. Ясно только, что они обрели немалую силу, коль скоро попали на страницы римской истории и вынуждали империю давать им организованный вооруженный отпор. Разгул бандитизма на окраинах империи во все времена свидетельствовал об ослаблении власти Рима над провинциями: немощность центра порождала на периферии вакуум в пространстве силового влияния, и этот вакуум спешили заполнить альтернативные местные вожди. Периодические всплески бандитизма свидетельствуют и о том, что государство заботилось прежде всего об отражении угроз со стороны крупных вражеских армий, способных подорвать стабильность и уничтожить само владычество Рима над своими землями. Да и простых людей более всего волновало, как бы не оказаться под пятой захватчиков. Ужасы вражеских нашествий, регулярно испытываемые в старину, до взятия под контроль всего Средиземноморья, на века запечатлелись в народной памяти. Римская империя в значительной мере обеспечивала себе столь долгое существование на столь обширной территории именно за счет неких гарантий искоренения подобной угрозы для большинства ее обитателей.

Но в какой-то момент дряхлеющая империя столкнулась с возрастающим и жестоким сопротивлением центральной власти на местах и усилением напора варваров извне. В 410 году Рим подвергся разграблению готами… Это была невиданная катастрофа; подобное казалось невозможным вот уже 800 лет! Трудно вообразить шок, пережитый римлянами, — ведь предыдущий аналогичный опыт был для них столь же далеким прошлым, как для нас, скажем, Великая хартия вольностей[88]. А теперь перейдем к детальному рассмотрению Римского мира на финальном отрезке его существования.

ГЛАВА 8

ПРЕОБРАЖЕНИЕ? ПРЕСТУПНОСТЬ В ОБРАМЛЕНИИ ХРИСТИАНСКОЙ ИМПЕРИИ

НА ЗАКАТЕ РИМСКОЙ СЛАВЫ

ДВАДЦАТЬ ВОСЬМОГО АПРЕЛЯ 357 ГОДА христианский император Констанций II вступил в Рим во главе триумфальной процессии в ознаменование победы — формально над германскими племенами, а на самом деле над узурпатором Магном Магненцием. Сорокалетний император впервые посетил Вечный город. Константин Великий, отец Констанция II, в 330 году перенес столицу империи в новый город, построенный (в соответствии с христианскими канонами) на месте старого Византия и не запятнанный пороками языческого прошлого. Государь проявил поистине христианскую скромность, назвав населенный пункт в собственную честь — Константинополем. Хотя Рим после этого и утратил формальный столичный статус как центр средоточия власти, его продолжали считать сердцем империи. Присутствовавший при вступлении Констанция в Рим Аммиан Марцеллин описывает это событие с присущим ему сарказмом (Аммиан Марцеллин, Римская история, XVI.10). Император никогда не побеждал чужеземного врага, сообщает историк, но захотел отпраздновать свою победу над собратом, причем настолько пышно, насколько это возможно. Государь восседал в одиночестве на золотой колеснице, усыпанной сверкающими драгоценными камнями, его окружали пехота и конница — все в доспехах; они держали знамена, украшенные золотом и драконами, сотканными из пурпурных нитей. Военных, замечает Аммиан, было так много, что они хоть сейчас могли отправляться в поход. Толпа приветствовала императора, но он сидел недвижимый, подобно статуе, а шею его словно держали в тисках. Несмотря на то, что правитель был очень маленького роста, он нагибался вперед, проезжая через высокие ворота. Держался он с таким величием, что не делал никаких движений лицом, ни разу даже не сплюнул и не потер нос.

Триумфальное вступление в Рим Констанция II стало кульминацией перемен в поздней Римской империи — перемен, которые оказали серьезнейшее влияние и на преступность, и на ее восприятие. Прежде и превыше всего повлияло на империю ее обращение в христианство. Рассмотрим главные вопросы, связанные со сменой официальной религии, и затем перейдем к обсуждению перемен в понимании преступности, вызванных освоением римлянами христианских догматов. Означало ли принятие веры, проповедовавшей кротость и всепрощение, готовность империи начать историю с чистого листа? Как некогда Ромул, оплакивавший убиенного брата, не сожалела ли поздняя Римская империя о совершенных ранее преступлениях и не стремилась ли дистанцироваться от криминального прошлого?

Гиббон описывал империю II века как общество наиболее благополучное и даже наиболее счастливое за всю историю человечества. В самом деле, в этот период империя практически не сталкивалась с серьезными угрозами извне и процветала, одаривая потомков творениями мастеров изящных искусств, которым покровительствовали благостные императоры, добросовестно исполнявшие свои обязанности. Но уже в III веке начались регулярные вторжения германских племен с севера, а с востока возобновился натиск вновь сплотившихся в империю персов. Сдерживать две эти угрозы одновременно оказалось для Рима непосильной задачей из-за нехватки военной мощи и дипломатического искусства у императоров-солдафонов. Последовавшие военные поражения на периферии лишь усугубляли политическую нестабильность и порождали всё новых претендентов на престол и, как следствие, гражданские войны.

Диоклетиану, правившему в 284–305 годах, на какое-то время удалось восстановить стабильность. В какой-то момент он осознал неспособность римского государства продолжать отправление своих властных функций более или менее эффективным образом и отважился на ряд скорых реформ, призванных нормализовать ситуацию, — и настолько преуспел, что оказался едва ли не единственным римским императором, которому довелось мирно самоустраниться от власти, передав ее преемникам, и до самой старости выращивать капусту в родовом поместье в Салоне (современный Сплит), где он и умер своей смертью в 311 году. Прежде всего, Диоклетиан увеличил численность армии в полтора раза и укрепил все защитные сооружения по периметру империи, — но всё это стоило казне неимоверных денег. Как следствие, Диоклетиан вынужден был обременить все слои населения империи непомерными налогами, а для обеспечения их собираемости раздуть штат чиновников на местах (в ряде провинций он был утроен). В довершение всего Диоклетиан организовал первую в истории централизованную службу, осуществлявшую государственный надзор. В частности, эта структура обеспечивала полноту взыскания и сбора налогов в провинциях. Таким образом, Диоклетиана следует почитать за отца-основателя панъевропейской «сверхдержавы».

Диоклетиан также осознал, что местоположение Рима более не является стратегически оптимальным для императора, которому лучше бы находиться поближе к границам, и обосновался в Никомедии (современный турецкий Измит). Стиль его двора разительно отличался от принятого со времен первого императора — Августа. Важность императора возрастала сообразно государственному аппарату, приобретавшему устрашающие размеры. Титул princeps («первый среди равных»), который императоры носили начиная с Августа, был окончательно забыт и заменен на dominus («владыка») именно при Диоклетиане. Кстати, именно это слово употребляли римские рабы, обращаясь к своим хозяевам. Он же ввел и пышный стиль одежды, подобающей монарху, и первым стал облачаться в пурпурную мантию и надевать на голову корону с бриллиантами. Подданным впервые было велено простираться ниц перед государем — как перед богом.

Смена парадигмы и стиля правления отчетливо ощущается даже в формулировках преамбул к законам. При чтении вступления к изданному Диоклетианом в 301 году «Эдикту о предельно допустимых розничных ценах», который призван был обуздать инфляцию (и оказался невыполнимым подобно любому антирыночному закону), может возникнуть ощущение, что жизнь в поздней Римской империи была воистину райской, в то время как на деле страна только-только начала восстанавливаться от разрухи, причиненной предшествовавшими воцарению Диоклетиана междоусобицами:

Мы должны быть благодарны за фортуну нашего государства, уступающего только бессмертным богам, за благодатный мир, что почивает в объятиях глубочайшего покоя, и за благословения мирного времени, что были завоеваны нами с превеликими усилиями. <…> Засим мы, милостью богов пресекшие наплыв неистовых варваров изничтожением их народов, считаем должным оградить мир, установленный нами навеки, всеми необходимыми защитными сооружениями справедливости.

Одна из проблем, созданных подобным небывалым обожествлением фигуры императора, заключалась в том, что людям приходилось вести себя еще более осторожно, чем раньше. Раболепное низкопоклонство и услужливая покорность сделались не просто нормой, но непререкаемым требованием, а значит, дошедшие до нас документальные свидетельства той эпохи зачастую весьма далеко отстоят от реального положения дел.

Диоклетиан пытался восстановить здоровье империи укреплением традиционной морали и сосредоточил свои усилия на искоренении радикальной религиозной группы, которая, как ему удобно было считать, оскорбляла римских богов. Как следствие, начиная с 303 года последовала серия эдиктов, которыми император запретил поклонение Христу, повелел сжигать любые найденные христианские писания, поразил христиан в гражданских правах и приказал всем гражданам приносить жертвы традиционным богам под угрозой смертной казни ослушников. Насколько эффективно подобное законодательство реализовывалось на практике, сказать трудно. В некоторых частях империи за его соблюдением следили более ревностно, чем в остальных. Вероятно, христианам было относительно несложно скрываться от преследований путем смены места жительства. Или же они могли лжесвидетельствовать о якобы принесенных ими жертвах римским богам. Реально было казнено, похоже, не более нескольких сотен человек, но сколько еще людей подверглось пыткам в ходе судебного дознания, нам неизвестно.

С одной стороны, в уголовном преследовании иноверцев не было ничего нового. Крупные неудачи в военных кампаниях часто компенсировались гонениями на христиан, которые выставлялись козлами отпущения. Нерон в 64 году после Великого пожара в Риме приказал сжигать христиан. Деций в 250 году отреагировал на нашествия варваров попыткой введения обязательного жертвоприношения традиционным римским богам на территории всей империи. Так что главной отличительной особенностью инициативы Диоклетиана являлась попытка распространить преследования разом на всю империю, взять их под централизованный контроль, что прежде было немыслимо.

Если в сфере государственного управления реформы Диоклетиана прошли относительно успешно, то о его религиозной политике этого сказать никак нельзя. Попытка возврата к прошлому провалилась. Империя нуждалась в принципиально новой религиозной практике, которая, с одной стороны, была бы столь же централизованной, а с другой — подходила бы всем обитающим здесь народам. На фоне Диоклетиана его преемник Константин I действительно заслужил прозвище «Великий» — за свою дальновидность. Перед битвой у Мульвийского моста, победа в которой окончательно закрепила его владычество над западной половиной империи, Константину, согласно преданию, привиделся в небе светящийся крест с надписью «in hoc signo vinces» — «сим знаком победишь». Так император и обратился в христианство. Понятно, что христианизация Римской империи последовала не в одночасье. Но поддержка самого могущественного в мире правителя сделала новую веру куда более привлекательной для народных масс, и многие поспешили отречься от старых богов. Христианская церковь как институция стала богатеть и прирастать пожертвованиями, так что не позднее начала IV века христианство сделалось господствующей религией на всей территории Римской империи, и Иисус Христос как бы воцарился над миром.

ХРИСТИАНСТВО И ПРЕСТУПНОСТЬ

В какой степени и каким образом два глубочайших изменения римского государства — превращение его Диоклетианом в сверхдержаву и последующая христианизация — сказались на восприятии преступности и отношении к преступникам? Проблема преступности занимает одно из центральных мест в христианском учении. Десять ветхозаветных заповедей прямо запрещают убивать, красть, прелюбодействовать, покушаться на чужую собственность и лжесвидетельствовать. Вопрос о том, действительно ли христиане соблюдали их лучше язычников, остается открытым. В одном предании из враждебного (что важно) христианам источника утверждается, что Каликст I, римский папа в 217–222 годах, происходил из рабов. Его хозяин, будучи другом императора, наказал будущему понтифику открыть банковское дело у рыбного рынка в Риме. Вскоре множество христиан вложили деньги в кассу единоверца, пользующегося покровительством самого императора. Кончилось тем, что Каликст вверенные ему деньги растратил и попал в жуткий капкан. Когда его хозяин потребовал от Каликста финансового отчета для проверки, Каликст испугался и пустился в бега. После поимки хозяин разжаловал его из банкиров в разнорабочие. Со временем вороватый раб исправился, сделался церковным старостой и в конечном счете самим папой римским.

Есть и более прозаичные свидетельства тому, что по своему поведению римские христиане не так уж сильно отличались от язычников; свидетельства эти мы находим даже в церковных документах. Состоявшийся в начале IV века в Эльвире поместный собор составил свод канонов (правил) церковного и нравственного благочестия. Пятый из канонов осуждает женщин, в ярости забивающих рабов до смерти. В случае смерти раба или рабыни в течение трех суток после наказания рабовладелица отлучалась от церкви сроком на пять лет, если убийство совершено ею непредумышленно, и на семь лет, если предумышленно.

Нам, вероятно, уже никогда не узнать, верили ранние христиане в возможность реального исправления человеческого поведения силой веры или нет. Зато мы можем поискать в истории ответ на другой вопрос: сделалось ли государственное управление мягче и справедливее после утверждения христианства в качестве официальной религии? Сами государи придерживались однозначно позитивного мнения на этот счет. Императорские указы христианской эпохи традиционно содержат словесные упования на Всемогущего Господа. Вот лишь одна из формулировок, которую мы находим в новых (относительно Кодекса) законоположениях Юстиниана: «Мы прилагаем всяческое усилие к защите наших подданных от любого оскорбления и злословия, ибо подданные наши вверены нам в управление самим Господом Богом» (Новеллы, LXXXV, преамбула). Официальная церковь узаконила признание за императорской властью божественного начала. Император сделался правой дланью Всевышнего и его земным наместником, властвующим как бы параллельно с Царем небесным Иисусом во исполнение воли Господа. Однако же в отношении к земным злодеяниям и самим преступникам в поздней христианской империи наблюдается поразительная преемственность от языческих нравов.

Начнем с того, что отношение к рабам не изменилось вовсе. В христианских проповедях часто встречаются пренебрежительные упоминания о рабах и даже вольноотпущенниках как о людях, по определению морально ущербных в сравнении со свободнорожденными (см., напр.: Сальвиан, О мироправлении Божьем, IV.3). В I веке святой Павел тщательнейшим образом следил за тем, чтобы не преступать римских законов, и даже, как мы помним, отправил искавшего у него защиты беглого раба обратно к его хозяину Филимону, лишь попросив того в сопроводительном письме не карать беглеца слишком строго (О мироправлении Божьем, II). Но, как следует из эльвирского канона, христиане-рабовладельцы этому наставлению внимать не спешили. Некоторые послабления были даны рабам в части наказаний по суду. Во-первых, по понятным причинам запретили казнь через распятие, а во-вторых, Константин также провел законы, запрещающие разлучение семей при продаже рабов другому хозяину и использование рабынь и невольников в качестве проституток для хозяйского заработка (Кодекс Феодосия, II.25, XV.8). Второй закон вполне отражал христианское представление о теле как вместилище нравственной чистоты либо порока и, как следствие, запрещал и самим рабовладельцам принуждать рабов к близости, что являлось нормой в традиционной римской культуре. Также и отловленных беглых рабов впредь запрещалось клеймить по-старому, дабы не опорочивать позорными клеймами их лица, созданные по образу и подобию Божию. Клейма в христианском Риме стали выжигать на ногах или стопах пойманных беглецов.

Важнейшим поворотом стало признание римским государством юрисдикции церковных судов. Ранние христиане и без того зачастую предпочитали, чтобы их споры разрешали епископы, а не римские магистраты, но судебные решения церковных властей обязательными для исполнения не считались. Константин сделал вердикты епископов обязательными для исполнения согласно римскому праву. Это мгновенно превратило епископов во влиятельнейших людей и вознесло их к вершинам не только церковной, но и светской власти. Епископы сделались авторитетными и могущественными лидерами разрастающихся поместных христианских общин. Но была у медали и оборотная сторона, на которую сетовал еще святой Амвросий[89]: целыми днями, говорил святой, он вынужден разбираться со спорами по поводу права собственности на овец и прочими мелочными дрязгами.

Другое важнейшее изменение произошло во взглядах на бедность и в отношении к нуждающимся. Бедность самого Иисуса и его пренебрежительное отношение к материальным благам привело к тому, что римляне-христиане стали обращать внимание на обитателей низов социально-экономической лестницы, которых римские язычники попросту презирали и игнорировали. Даже императоры научились не хуже епископов позиционировать себя в качестве «возлюбивших малых сих» и «защитников обездоленных». Вот перевод на казенный язык одного из законов христианского Рима: «Характерным для нашего гуманного правления является присмотр за интересами обездоленных, дабы гарантировать, чтобы беднота не оставалась вовсе без пропитания» (Кодекс Юстиниана, I.2.12.2). Римское государство и до христианизации неизменно бесплатно раздавало гражданам зерно и организовывало публичные развлечения (те самые «хлеб и зрелища»), но прежде это делалось без дифференциации получателей по уровням доходов и не имело характера целевого перераспределения благ в пользу бедных. Выросли ли в поздней империи реальные затраты на оказание социальной помощи бедноте по сравнению с дохристианским периодом, сказать затруднительно. Не исключено, что дальше изменений в риторике дело и не двинулось, но и это указывает, как минимум, на официальное признание проблемы массовой бедности. Мы определенно наблюдаем и смягчение отношения к нищим мигрантам. Если люди из провинции прибыли в город в надежде заработать и выбраться из беспросветной нужды, но оказались на улице без перспектив трудоустроиться и теперь добывают пропитание мелкими кражами, наказывать их — не по-христиански. Поэтому новым законом предписывалось, чтобы чиновники вместо наказания подвергали попрошаек осмотру на предмет их физической трудоспособности, инвалидов брали на государственное попечение, а годных к труду приезжих выдворяли обратно на их малую родину с назиданием впредь не нарушать принципа «где родился, там и пригодился». И лишь обратившихся к нищенству представителей трудоспособной части коренного местного населения городов полагалось приговаривать к общественным работам. Но даже и в этом случае у осужденных оставалась свобода выбора: можно было отказаться от принудительных работ во искупление грехов в пользу удаления из города (Новеллы, LXXX.4).

Опять же, в нововведениях Юстиниана мы находим и присущий христианству упор на морализаторство. Клирикам категорически запрещалось подавать дурной пример пастве, в частности предаваясь азартным играм (Новеллы, CXXIII.10). Есть там даже и прямое указание на необходимость пресечь всяческие злоупотребления пребыванием в чиновничьей должности. Впрочем, еще Феодосий в конце IV века, бывая краткими наездами в Риме, подчистую искоренил наиболее аморальные привычки и нравы обитателей древней столицы. В частности, огромные пекарни, занимавшиеся производством бесплатного хлеба в дополнение к зрелищам, были уличены в том, что находились под контролем непоименованных продажных чиновников, пристроивших к пекарням таверны и даже заведших при них штатных проституток. Клиентов данных заведений — особенно из числа заезжих, а потому бесправных — там часто захватывали в рабство и заставляли работать пекарями забесплатно, не позволяя даже выходить на улицу. Проинформированный одним из своих воинов, сбежавших из рабства, Феодосий в гневе распорядился снести «вертепы разбойников». Заодно Феодосий искоренил и проституцию, процветавшую под крышами тех же пекарен. Здесь царили такие нравы: когда у женщины был клиент, всякий раз звонил маленький колокольчик на двери: это как бы лишний раз напоминало о ее позоре. Но теперь христианский император решил очистить столицу империи от скверны (Сократ Схоластик, Церковная история, 5.18).

Христианские императоры однозначно отличались от предшественников резко негативным отношением к преступлениям сексуального характера. Ревностная забота о благочестии как основе нравственности порою выливалась в свирепые преследования нарушителей законов о прелюбодеяниях. Историк Аммиан Марцеллин, будучи язычником, не без удивления описывает, как в IV веке при Валентиниане I многие знатные женщины были казнены по обвинению в прелюбодеянии. Одну из них, по имени Флавиана, палач, провожая на казнь, раздел догола. Палач, в свою очередь, был обвинен в совершении дикого злодеяния и сожжен заживо (Римская история, XXVIII.1.28). Юстиниан же предельно расширил сферу действия законов о прелюбодеяниях и ужесточил порядок их правоприменения вплоть до того, что обманутому мужу было дозволено безнаказанно убивать любовника жены при самых разнообразных обстоятельствах (Новеллы, CXVII.15). Но и жене были предоставлены значительно более широкие права в части оснований для развода не только с неверным, но и с иным образом согрешившим мужем, уличенным в самых разнообразных преступлениях — от убийства и подстрекательства к мятежу до угона скота и покушения на отравление (Кодекс Юстиниана, V.17.8.2).

Некоторым сексуальным преступлениям, похоже, придавалось символическое значение, поскольку внимания им уделялось несоразмерно много по сравнению с реальной угрозой для общества, которую эти злодеяния представляли. В датируемых 528 годом законах Юстиниана дается даже моральная оценка изнасилованию девственниц, вдов и кормилиц как «гнуснейшему из всех преступлений», поскольку оно не только противно человеческой природе и богомерзко, но и является прямым оскорблением Господа. Мужчин, виновных в изнасиловании рабынь и вольноотпущенниц, с тех пор карали смертью, а свободных женщин — смертью с конфискацией имущества в пользу семьи потерпевшей. Пособников или укрывателей насильников также не щадили: рабов, к примеру, сжигали заживо. Впрочем, такая казнь представляется всё-таки менее мучительной, чем введенное еще первым христианским императором Константином наказание для соучастников похищения девственницы или вдовы: тех казнили путем вливания в глотку расплавленного свинца (Кодекс Феодосия, IX.24.1.1).

Нельзя обойти вниманием и еще одну область, в которой христианские императоры последовательно занимали самые репрессивные позиции, — отношение к гомосексуализму. Как заявлено в одном из законов, «когда Венера извращается в другую форму <…>, мы приказываем законам вооружиться карающим мечом». Действительно, без меча привести в исполнение «изощренное наказание» лишением детородного органа было бы затруднительно (Кодекс Феодосия, IX.7.3). Законы Юстиниана также выражают самое яростное осуждение в отношении тех, кто идет на «преступления против природы» (Новеллы, CXLI). Показательно, что основой для юридического осуждения служит отсылка к судьбе библейского Содома, на который Господь «пролил дождем серу и огонь», испепелив дотла вместе с содомитами (Втор. 29:23). Следовательно, не карать страшной смертью за столь «гнусные преступления, заслуженно вызывающие гнев Божий», означало бы рисковать обрушиванием кары свыше на головы всех римлян, — в общем, преследование гомосексуалистов обосновывалось императорами-христианами ровно теми же мотивами, по которым сами христиане некогда подвергались гонениям при языческих императорах как нарушители Pax deorum — мирного договора с богами.

ПОЗДНЕРИМСКАЯ СВЕРХДЕРЖАВА И ПРЕСТУПНОСТЬ

Какое влияние на преступность оказала организованная согласно новому проекту и невероятно разросшаяся государственная машина? Один немецкий ученый настаивает, что рост мощи государственного аппарата автоматически означал снижение уровня преступности. Разбиение территории империи на гораздо более мелкие провинции, подчинение каждой из них неимоверному числу чиновников и разделение функций военных и гражданских властей — всё это весьма упростило правительству задачу отслеживания, предания суду и наказания правонарушителей. Насильственная преступность, предположительно, и вовсе резко пошла на спад во всех слоях общества одновременно под влиянием христианской морали и усиленного надзора со стороны властей. К тому же у государства появились огромные дополнительные ресурсы для целенаправленного выявления подозреваемых в убийствах, а более сострадательная христианская идеология привела к повсеместному отказу от смертной казни в пользу лишения свободы виновных в преступлениях малой и средней тяжести — от краж и клеветы до супружеских измен и колдовства. Высшую меру наказания стали приберегать для самых гнусных и неисправимых преступников, которых никакая тюрьма не могла бы исправить.

Ряд факторов, однако, заставляет нас скептически относиться к такому оптимистическому взгляду на проблему преступности в поздней Римской империи. Прежде всего, отметим серьезное ухудшение экономического положения жителей империи. До правления Диоклетиана государственный аппарат был невелик и на его содержание уходило, вероятно, не более 5–6% от общего объема экономики империи. При этом порядка двух третей государственных расходов шло на содержание армии. В результате же предпринятого Диоклетианом резкого увеличения численности как армии, так и бюрократии при прежнем объеме экономики налоговое бремя возросло примерно до 7–8% от валового продукта империи. Вроде бы мелочь по меркам современности, когда государственные расходы в большинстве западных стран доходят порой и до 50% от ВВП. И рост налоговой нагрузки на экономику на 2–3% от ее объема выглядит весьма умеренным, но лишь до тех пор, пока мы не внесем поправку о низкой доле экономически активных граждан, то есть реальных налогоплательщиков. С учетом сказанного выходит, что дополнительные расходы на содержание даже этого не самого крупного государственного аппарата привели к повышению налогов как минимум на 30%. Попробовал бы кто-нибудь в современном мире поднять налоговые ставки разом на 30% — уличные беспорядки были бы гарантированы.

А потому всё больше появлялось бедняков. Основная масса сельских жителей и занятых ручным трудом горожан, вероятно, едва сводила концы с концами. Трудящиеся могли заработать на пропитание своим семьям — но и только: сбережений или запасов на черный день позволить себе никто не мог. Рост налогов отбросил многих за черту бедности. Современная криминология усматривает прямую корреляцию между нищетой и склонностью к совершению определенных видов преступлений, прежде всего воровства и насилия. Это позволяет предположить, что по мере обнищания простых жителей Римской империи криминогенная обстановка наверняка усугублялась.

Древние источники, к сожалению, не позволяют нам судить о статистике преступности подобного рода. Зато они прекрасно документируют всплеск покушений на захват власти всевозможными полузаконными и самозваными претендентами на титул императора. В разгар кризиса III века в течение пятидесяти лет нашелся пятьдесят один претендент на престол. Подобные кризисы случались и прежде, но на закате империи они заметно участились и приводили к военным действиям внутри границ чаще, чем в первые века ее существования. Особенно серьезный оборот ситуация приобрела после чудовищного разгрома римлян готами под Адрианополем (современный турецкий Эдирне у границы с Болгарией) в 378 году. После этого готы обосновались в пределах границ империи с собственной армией и военным командованием, а вскоре их примеру последовали и другие варварские племена, возобновившие вторжения начиная с 406 года.

Были и другие длительные периоды утраты центром контроля над окраинами. Сосредоточившись на отражении военных угроз извне, империя пускала происходящее в отдаленных провинциях на самотек, а местные жители перетекали под защиту местных вождей. Мы уже видели подобный пример самоорганизации у багаудов. С разрастанием гражданских войн, вероятно, росло и число солдат разгромленных армий и дезертиров, пополнявших шайки вольных разбойников. Недаром, вероятно, был принят отдельный закон против беглых солдат, ворующих по ночам урожаи с полей и нападающих из засады на путников (Кодекс Феодосия, IX.14.2). Другим законом мужчинам во избежание смертоубийства запрещалось носить при себе оружие, равно как и заниматься его изготовлением (Новеллы, LXXXV). Едва ли новый закон понадобился лишь для того, чтобы еще раз подтвердить и ранее действовавший аналогичный запрет. Скорее всего, он стал неизбежной реакцией властей на участившиеся случаи вооруженных уличных нападений.

Сотрясавшие новую христианскую столицу уличные войны между набравшими небывалую мощь противоборствующими группировками стасиотов — радикальных движений болельщиков команд-участниц колесничных гонок на константинопольском ипподроме — не свидетельствуют ни о чем ином, кроме слабости государственной власти. Историк VI века Прокопий Кесарийский мрачно живописует, сколь грозную силу набрала при попустительстве и даже содействии лично императора «фанатская» группировка венетов. Вся империя была повержена в смятение хулиганством болельщиков, «и законы и государственное устройство, приведенные в расстройство, превращались в полную свою противоположность» (Тайная история, VII).

Население к тому времени успело поделиться на две основные партии — «голубых» (венеты) и «зеленых» (прасины). Гладиаторские бои были запрещены еще в конце IV века, и место главного циркового зрелища с тех пор прочно заняли гонки колесниц. Политическое значение этих мероприятий отражало само местоположение ипподрома — центр Константинополя, прямо напротив императорского дворца. В обществе, разделенном на классы, императору, казалось, благоразумнее было бы сохранять нейтралитет. Однако же Юстиниан, по утверждению Прокопия, встал на сторону «голубых», и это накалило и без того враждебные отношения между двумя группировками до беспрецедентного уровня: стасиоты «голубых», осмелев, открыто напали на «зеленых», а те, в свою очередь, движимые чувством негодования из-за попранной справедливости, ринулись мстить обидчикам с небывалой решимостью, «ибо люди, когда их несправедливо обижают, обычно бывают склонны к безрассудству», — объясняет мотивы зачинщиков беспорядков с обеих сторон Прокопий.

Так и случилось, что поддержка императором болельщиков одной из команд привела к массовым беспорядкам, и «вся Римская держава была потрясена до самого основания, словно ее постигло землетрясение либо наводнение». Во-первых, некоторые мятежники среди «зеленых» изменили прическу. Они носили длинные волосы, которые, однако, коротко подстригали спереди, и отращивали бороды и усы в персидском стиле, который они называли «гуннским». Затем они начали вести себя совершенно возмутительно: украсили свои тоги пурпурной каймой, которую мог носить только император, и расхаживали по городу с важным видом, словно высокопоставленные чиновники. На туниках юношей были специальные рукава, которые вздымались, когда они размахивали руками. Эти молодые люди создали настоящую криминальную субкультуру, они отвергали авторитет правительства. Их группировки были далеко не столь безобидны, как могло бы показаться исходя из их склонности к подобному щегольству. Прежде всего, стасиоты и до бунта были, по словам Прокопия, вооружены и очень опасны. Днем они прятали небольшие обоюдоострые кинжалы под плащом у бедра. В сумерках они выходили на улицы и начинали грабить тех, кто им подворачивался. Они окружали своих жертв в узких переулках, хватали их за плащи, забирали драгоценности, золотые броши и всё, что могли забрать. Если оставалось подозрение, что обворованный сообщит властям, его могли и убить. Общество возмущали эти нападения, но городские власти не обращали на них внимания, и люди перестали носить с собой что-либо ценное и вообще с наступлением темноты предпочитали оставаться дома. Преступники тем временем становились всё более дерзкими: ведь, как объясняет Прокопий, «преступления, если им предоставить полную свободу, обычно переходят все границы, поскольку даже те злодейства, которые подвергаются наказанию, не могут быть полностью искоренены». Люди бежали из города, и, в сущности, противостояние двух сообществ болельщиков переросло в гражданскую войну. Некоторые воспользовались хаосом, чтобы решить собственные проблемы, нанимая некоторых болельщиков в качестве наемных убийц. Расправы происходили открыто, при свете дня по всему городу, даже во время церковных служб. Преступники не боялись наказания, и никто не чувствовал себя в безопасности. Люди могли быть убиты собственными родственниками. Все споры разрешались насилием. Бацды резали людей лишь с целью заявить о себе и посеять страх.

Террор достиг такого масштаба, что никаких попыток расследовать происходящее властями даже не предпринималось. Старейшины стали принимать решения, а судьи выносить приговоры исключительно из страха не угодить стасиотам («голубым»), понимая, что иначе их ждет смерть. Взявшие город под полный контроль повстанцы отобрали у ростовщиков свои долговые расписки, не расплатившись, и принудили богатых отпустить на волю множество рабов, с готовностью примкнувших к мятежникам. Дети стали заставлять своих отцов передавать им имущество, а некоторые мужчины даже отдавали стасиотам для утех собственных жен и сыновей. Как-то раз одна привлекательная женщина находилась в лодке со своим мужем, и они столкнулись с бандой. Молодые люди вскочили на борт и схватили ее. Когда ее заставили подняться на борт их судна, она шепнула мужу, чтобы он не беспокоился: она не позволит себя опозорить. Затем она бросилась в воду и исчезла в глубине. Вот что происходило во времена владычества преступных банд в Константинополе.

Насколько достоверно свидетельство Прокопия? Не будем забывать, что «Тайная история» заявлена автором как разоблачение Юстиниана и его супруги императрицы Феодоры, которых Прокопий называет не иначе как «погаными демонами, губящими людей». Тем не менее атмосфера хаоса передана им предельно убедительно. Правительство, похоже, было не способно ничего противопоставить разгулу банд народных болельщиков даже на пороге императорского дворца. Прокопий утверждает, что людей беспокоило, до какого состояния Юстиниан довел государство.

Поздний Рим ничуть не смягчил своей непримиримости к врагам. Если что-то здесь и изменилось, то лишь в сторону предельного ужесточения и неистовой лютости суждений и приговоров. Можно, конечно, списать очередную волну жесточайших наказаний на желание властей примерно наказать немногих пойманных за руку в назидание остальным. Не исключено и то, что показная жестокость властей служила государству моральной компенсацией всё более дающей о себе знать неспособности обуздать маргинальные группы населения — будь то те же багауды или ипподромные партии. Но в любом случае у нас нет никаких объективных предпосылок ни для количественной, ни для моральной оценки последствий подобных изменений в государственной политике. Можно ли считать власть более человечной, если она казнит меньше людей, но более изуверскими способами?

Очевидно одно: законодательство и правоприменение в позднем Римском мире претерпели кардинальные изменения. Лоскутная правовая культура ранней империи, где нормы, устанавливаемые императорскими эдиктами, тесно переплетались с сохраняющимися местными обычаями, медленно, но неуклонно трансформировалась в направлении недостижимого идеала — единого вселенского закона. Означенная тенденция получила дополнительный мощный стимул с усилением и централизацией аппарата государственного управления. Сведение всех законов в единый согласованный кодекс в этом контексте сделалось для правителей поздней империи одной из важнейших задач.

Введение нового законодательства приводило к усилению сословно-иерархического расслоения общества: имущие получали всё больше прав и привилегий, а у неимущих последовательно отнимались и те немногие законные права, которые им были некогда пожалованы. Процесс «закручивания гаек» шел медленно, но верно, пока не привел в итоге к искомому результату: каждый житель империи был юридически отнесен к строго определенному сословию, и сословная принадлежность стала целиком и полностью определять и социальный статус человека, и его права и обязанности, и меру наказания за любые провинности. Статус римского гражданина окончательно обесценился в 212 году, когда император Каракалла щедро пожаловал его всем свободным мужчинам, проживающим на территории империи. И как раз к началу III века было окончательно закреплено новое формальное разделение подданных перед законом — на «достопочтенных» (honestiores) и «смиренных» (humillares). Со временем это юридическое сословное разграничение лишь усиливалось, пока к V веку не переросло в откровенное деление людей на «слабейших» (tenuiores) и «сильнейших» (potentiores).

Одним из последствий этого деления стало ужесточение наказаний, которым могли быть подвергнуты люди второго сорта, составлявшие подавляющее большинство населения. Даже местные землевладельцы стали приговариваться к порке за невыполнение каких-либо обязательств перед государством, например за недоимки по возросшим налогам. Это было колоссальным движением вспять по сравнению с эпохой республики и ранней империи, когда римские граждане были полностью избавлены от любых телесных наказаний. Даже если самые лютые виды казни наподобие заливания в глотку расплавленного свинца использовались крайне редко и лишь в целях преподать подданным крепкий моральный урок, большая часть населения поздней империи жила в атмосфере гнетущего страха подвергнуться невиданно жестоким по прежним временам наказаниям за малейшую провинность. Кроме того, были приняты законы, обязывавшие приписывать свободнорожденных крестьян к земле вместе с семьями и, по сути, превращавшие их в государственных крепостных — для исправного сбора податей в казну. Власть закона в результате подобных новшеств, возможно, и укрепилась, правопорядок, как минимум на словах, восторжествовал, но личные свободы были окончательно попраны.

КОРРУПЦИЯ

На закате империи в государственном аппарате пышным цветом расцвела коррупция. Чиновничество в поздней Римской империи отличалось алчностью и продажностью. Один слуга народа — Иоанн Лид[90] — за первый год государственной службы в младшей чиновничьей должности заработал девять золотых официального жалованья, а в придачу к ним тысячу золотых в виде подношений от просителей, хлопотавших о предоставлении им доступа к госуслугам. На первый взгляд — чистой воды коррупция, но не всё было так просто. Высказывалось мнение, что правительство намеренно закрывало глаза на эти поборы (пока они оставались в пределах, считавшихся допустимыми), чтобы снизить государственные расходы на финансирование разросшегося чиновничьего аппарата. Также данная мера служила ограничителем доступа к властям для малоимущих граждан. Даже укрупнившееся позднеримское государство не обладало достаточной пропускной способностью для рассмотрения обращений всех желающих, как и кадровыми ресурсами ведения делопроизводства в достаточных объемах. Взимание чиновниками определенной мзды создавало такую ситуацию: влиятельные и богатые, то есть те, к кому прислушивалось правительство, получали доступ к властным ресурсам по мере надобности; в то же время подавляющему большинству подданных такое удовольствие было не по карману, и им оставалось уповать на подачу письменных прошений в призрачной надежде на то, что они будут рассмотрены и удовлетворены. Кроме того, правительство обеспечивало регулярную ротацию чиновников на доходных местах, с тем чтобы, во-первых, никто из бюрократов не успевал обрести слишком большое влияние, а во-вторых, просто для того, чтобы поживиться за счет установленных сборов имели возможность разные представители чиновного сословия. Интересна в этом смысле метаморфоза состава преступления, называвшегося ambitus[91]. Во времена республики так квалифицировался подкуп избирателей и прочие махинации или сговоры с целью получения выборной должности. В поздней империи этим же словом обозначалась практика использования чиновником связей в верхах или взяток, чтобы удержаться у кормушки дольше положенного.

Как в такой обстановке жилось простым людям? Считали они чиновничество продажным в современном понимании — или нет? Снижалась в их глазах легитимность правящего режима из-за введения, в сущности, имущественного ценза на право доступа к судам, что дискредитировало само понятие правосудия, — или нет? Весьма интересный пример находим у писателя и дипломата V века Приска Панийского. Отправившись в составе византийского посольства ко двору Аттилы, обосновавшегося в 448 году в низовьях Дуная, Приск неожиданно встретил среди приближенных владыки гуннов бывшего богатого эллинского купца, который, попав в плен и откупившись, предпочел остаться с варварами и даже считает свою теперешнюю жизнь лучше прежней. На вопрос о причинах такого решения бывший соотечественник хрониста перечисляет целый ряд самых разнообразных и веских причин, среди которых обращает на себя внимание указание на невозможность добиться справедливости от имперских властей. Налоги непомерно высоки, жалуется перебежчик, и перед законом не все равны. Преступники легко избегают наказания, если они богаты и влиятельны, а бедняков наказывают всенепременно, если только они раньше не умрут сами в ожидании приговора, до вынесения которого можно долго томиться в неволе. Но хуже всего, говорит он, что приходится платить дань чиновникам, чтобы просто получить возможность доискаться справедливости в суде. Приск отвечает, что надлежащее судопроизводство — дело долгое, но лучше всё-таки судить медленно, но справедливо, чем быстро и неправедно. Из текста следует, что бывший купец с доводами Приска соглашается, но сама история перебежчика свидетельствует о том, что у многих были сильные сомнения относительно возможности добиться справедливости от римско-византийских судов той эпохи (Christian Roman Empire series, vol. 11, 2.407–510).

В другом тексте говорится о беглецах, которые были счастливы навек покинуть Римскую империю, предпочитая «пользоваться среди варваров, живя в нужде, свободой, нежели нести среди римлян податную обязанность»[92].

Многие беженцы естественным образом пополняли ряды разбойничьих шаек, орудовавших в границах империи. Анонимный автор датируемого IV–V веком трактата «О военном деле» обращается к императору с рядом предложений по улучшению ситуации в империи (причем описываемые им недостатки таковы, что становятся понятны причины, по которым автор предпочел не подписывать документ собственным именем). По его словам, выпуск в свободное обращение во времена Константина I Великого множества золотых монет возбудил в народе «стремление к накопительству и наживе», и это привело к цепной реакции самых пагубных последствий:

…изобилие частного золота, переполнившего дома могущественных лиц, вызывало разорение бедняков более знатными, и буйство бедноты, разумеется, [приходилось] подавлять. Но отчаявшаяся беднота, доведенная бедствиями до различных выступлений, теряла всё благочестие и уважение к законам, долженствующие быть перед глазами, и возлагала свое мщение на преступные деяния. Она многократно наносила Империи тяжелейший урон, опустошая поля, нарушая мир разбоем, возбуждая ненависть и, шагая от одного преступления к другому, поддерживала тиранов, дерзость которых прославляла твою добродетель больше, чем что-либо другое. Она многократно наносила Империи тяжелейший урон, опустошая поля, нарушая мир разбоем, возбуждая ненависть. (О военном деле, II.1–3, IV.1)[93].

Из жалоб, дошедших до нас из других частей империи, следует, что чиновники повсеместно драли с народа три шкуры сверх налогов в казну. В серии из трех прошений на имя окружного магистрата, поданных египетским крестьянином в 298–299 годах, он жалуется: «В законах раз за разом говорится, что никто не должен страдать от притеснений или преступного вымогательства. <…> А тут из меня бессовестно и дерзко выбил три грамма золота и восемь серебра Акотас сын Германа <…> не в счет сбора налогов, а похитив мою собственность супротив имперских законов». В последнем папирусе крестьянин, пострадавший от бесчинства сборщика налогов, даже поднимается до обобщения: «. если бы дозволено было наглецам преуспевать такими путями, то все порядочные люди скромного достатка давным-давно были бы ими истреблены» (P. Cair. Isid. 65–67).

Императоры, к их чести, неоднократно предпринимали попытки искоренить это зло и пресечь практику чиновничьего мздоимства и поборов на местах, перепробовав самые разнообразные методы борьбы с коррупцией. В 331 году Константин даже узаконил радикальное решение и распорядился лишать лихоимцев главного орудия их преступного промысла:

По загребущим рукам чиновникам бить немедленно, дабы сразу одумывались, таково мое повеление; если же и после первого предупреждения не прекратят мздоимство, отсекать их [руки чиновников] мечом. Доступ к суду экзарха[94] — не для продажи, и никакой платы за вход не допускает, <…> ибо уши экзарха должны быть равно открыты для внимания мольбам бедных и богатых (Кодекс Феодосия, I.16.7).

Но в действительности те же самые императоры, которые призывали надавать взяточникам по рукам, остро нуждались в сборах, взимаемых чиновниками, иначе им нечем было бы компенсировать растущие расходы на содержание госаппарата, так что, вероятно, они просто стремились ограничить аппетиты взяточников некими разумными пределами. Множество законов, принятых в поздней империи, указывает на регулярные злоупотребления полномочиями с целью вымогательства и даже на весьма распространенные случаи выбивания денег из бесправного населения любыми проходимцами, умевшими выдать себя за представителей власти. Одна из новых статей, принятых при Юстиниане, ссылается на прецедент, когда префекты ночной стражи брали под свою опеку или даже нанимали и покрывали грабителей за долю в добыче. Посему стражам порядка предписывалось в дальнейшем «ненавидеть и избегать подобных людей», а вместо них вербовать себе в осведомители и помощники «людей добронравных», и тогда «сойдут на нет грабежи и кражи, и ворованное будет проще разыскивать и возвращать, и виновных будет проще отлавливать», а затем и вовсе появятся небывалой праведности судьи, «которых никто и никогда ни за какие деньги не подкупит» (Новеллы, XIII.4). Разумеется, это сказки, оформленные царскими указами с целью выдать желаемое за действительное.

Людям, очевидно, чиновничьи поборы были не по душе, что и порождало зреющее недовольство государственным устройством, прежде всего из-за попустительства злоупотреблениям и даже их умышленного возведения в ранг системных явлений. Впрочем, большинство народа, вероятно, особых иллюзий не питало и вовсе не ожидало от системы государственного управления соответствия сколь бы то ни было высоким ожиданиям. Эффективности от чиновников никто не требовал, а следовательно, у нас нет оснований утверждать, что люди испытывали разочарование в системе, даже когда она явно давала сбои. Однако волокита и бардак, присущие поздней римской и ранневизантийской бюрократии, воистину потрясают. В 409 году на Рождество император Гонорий предписал префекту претория назначить в остающихся под властью Рима заморских провинциях «иренархов» — полицейских губернаторов с широкими автономными полномочиями, которые призваны были «устанавливать гармонию всякий на всей своей территории для защиты мира и спокойствия в провинциях». И ровно в тот же день Гонорий другим предписанием приказал тому же префекту претория упразднить тот же самый пост: «…звание иренарха, которое, претендуя на поддержание мира и охрану спокойствия провинций, не позволяет гармонии воцариться на отдельных территориях, должно быть раз и навсегда упразднено» (Кодекс Юстиниана, X.77; Кодекс Феодосия, XII.14.1). Не исключено, конечно, что в один из двух текстов вкралась ошибка, например по нерадивости писца. Или же два текста оказались датированы канцеляристами одним числом по невнимательности из-за общности темы двух распоряжений. Но даже если и так, сам факт решения на уровне императора вопроса о целесообразности сохранения автономии глав провинциальных правоохранительных органов ясно указывает, что даже перед лицом всевозрастающих угроз со стороны бандитов и варваров римские власти не исключали возможности упразднения местных полицейских формирований, считая, что те занимаются делами, прямо противоположными охране правопорядка. Также это свидетельствует и о напряженности отношений между центральным правительством и местными землевладельцами, на которых по-прежнему были возложены многие функции самоуправления. Отсюда и ситуация, в которой государство, с одной стороны, ожидало от них обеспечения сбора и выплаты неуклонно повышающихся налогов и при этом охраны порядка и недопущения бунтов, а с другой — боялось делегировать им слишком много полномочий, не испытывало особого доверия к местным элитам и стремилось при всяком удобном случае указать им на их адекватное место в социальной иерархии.

В каком-то смысле новая практика платного доступа к правосудию была даже честнее традиционной практики патроната, которую также можно считать изощренной формой коррупции. В ранней империи ничего не делалось без связей с нужными людьми в нужных местах. В позднем Риме и ранней Византии хотя бы состоятельные люди получили возможность доступа к требующимся им услугам за установленное денежное вознаграждение, а не по протекции. В реальности, конечно, покровительство оставалось мощным инструментом и в поздней империи, но жизненно необходимым оно здесь являлось лишь для решения вопросов высочайшего уровня, требовавших связей в имперском суде или центральном бюрократическом аппарате. Между тем местные и имперские власти всё чаще вступали в непримиримые конфликты друг с другом. Ритор IV века Либаний жалуется, что в деревнях местные жители предпочитают прикармливать понемногу местное же начальство и под его покровительством изгонять сборщиков податей в императорскую казну (Речи, I.47.7–8).

Усиление роли денег свидетельствует о том, что в корне изменилась сама природа протекции, ибо именно покровительство на платной основе полностью вписывалось в логику новой структуры государственного управления. Институт патроната изначально включал налаживание сетевых контактов с местными элитами, и в политической культуре поздней империи этот компонент сохранился, но в дополнение к нему важнейшую роль стало играть наличие связей в высшем эшелоне централизованного управления государством. И денежные подношения служили наилучшим способом заручиться поддержкой далекой, безликой и подверженной ротации столичной бюрократии. Таким образом, нельзя ограничиваться простой констатацией того факта, что на смену патронату, основанному на знакомствах и связях, пришла новая система покровительства, основанного на узаконенном подкупе. Ведь в конечном счете деньги — отнюдь не нейтральное платежное средство, но отражение текущего политико-экономического устройства общества. И в позднем Риме и ранней Византии именно деньги стали играть роль механизма обеспечения работоспособности системы, основанной на удаленном — и в географическом, и в социальном отношении — покровительстве, которое покупалось богатыми землевладельцами с периферии у элиты в центре сосредоточения власти. Именно это и позволяло состоятельным слоям римского общества выстраивать удобные для всех отношения, в сущности, круговой поруки, участникам которых совершенно не обязательно было состоять в личном знакомстве и вступать в контакты. Естественно, что в такой обстановке государство перестало бороться с коррупцией и занялось ее упорядочением и регулированием.

ПРЕСТУПНЫЕ ХРИСТИАНЕ

Итак, государственный аппарат разросся, христианство стало официальной религией, но всё это, вероятно, больше повлияло на риторику, касающуюся преступности, чем на саму преступность. Кроме того, «прорастание» во властные структуры означало для христиан утрату ореола мученичества и отказ от былого радикализма. Зато обласканная императорами церковь получила возможность для немереного обогащения. Статус государственной религии открыл перед христианами массу благих возможностей, позволив развернуть колоссальную программу строительства храмов за казенный счет и даже мало-помалу добиваться повышения ассигнований на оказание помощи страждущим. Ну и, конечно же, после получения христианством статуса официальной религии в лоно церкви бесперебойным потоком хлынули талантливые и амбициозные люди. Так из подпольной религии угнетенных и гонимых христианская церковь в мгновение ока превратилась в уютный общий дом для богатых и респектабельных. Многими носителями раннехристианских ценностей из числа простых людей это преображение расценивалось как продажа церковью самой себя мирским властям — тому самому государству, которое совсем недавно ее нещадно преследовало.

Часть христиан жестко воспротивилась наметившемуся при Константине курсу на огосударствление церкви. В Северной Африке, например, местные общины наотрез отказывались принимать обратно в лоно церкви тех, кто предал ее в период гонений Диоклетиана. Поскольку император не желал отступаться от своего требования, означенные общины отделились от ортодоксальной кафолической церкви и устроили собственные молельни. В скором времени в большинстве городов и селений христианские общины оказались расколоты между признаваемыми Римом епископами и епископами ослушников, которых прозвали донатистами[95]. Так, едва приняв христианство, Константин через считаные годы сам оказался в весьма щекотливом положении гонителя догматического меньшинства за отказ следовать официальной линии высшего церковного руководства. Самые радикальные из донатистов — так называемые циркумцеллионы[96] — нападали на усадьбы землевладельцев-христиан кафолического исповедания и отпускали на волю их рабов. Наконец, почитая христианских мучеников периода гонений, некоторые донатисты в исступлении веры врывались в римские магистратские суды с целью спровоцировать их на вынесение себе смертного приговора, дабы обрести святость старым проверенным способом.

Еще одним прямым следствием обращения Константина стала практика вовлечения императора во всевозможные богословские диспуты. Когда богослов из Александрии Египетской по имени Арий оспорил догмат о предвечном триединстве Бога Отца, Сына и Святого Духа, настаивая на изначальности и первичности Бога Отца, а Сына почитая за Бога сотворенного, эта мысль многих соблазнила своей простотой и логичностью: для римской культуры очень важна была идея о наследовании сына своему отцу и выполнении его воли; отношения между отцами и сыновьями являлись одним из краеугольных камней римского общества. Вот и Всевышний породил Иисуса, дабы тот на земле исполнил отцовскую волю, прежде чем воцариться на небе одесную от него; значит, Отец существовал раньше Сына. Всё бы ничего, но слишком уж это было похоже на языческое многобожие. Константину, который едва стал единовластным правителем всей империи, претила сама мысль о возможности политеистического разделения высшей власти между несколькими лицами, пусть даже всего тремя. И он был преисполнен решимости сделать так, чтобы в его христианской империи владычествовал единый Бог, а Его единственным полномочным представителем на земле выступал лично он, император. А посему Константин впервые в истории призвал всех христианских епископов явиться на общее собрание, дабы раз и навсегда разрешить этот вопрос. В результате в город Никея (к югу от Босфора) съехалось около двухсот приглашенных — чтобы разработать и утвердить общую для всех позицию. Последнее слово, надо понимать, осталось за инициатором Никейского собора, пусть он и не был епископом, предложившим решение, устроившее практически всех присутствовавших. Было постановлено считать все три ипостаси Троицы «единосущными», то есть имеющими одну природу. Считаных несогласных отлучили от церкви, а затем и вовсе изгнали за пределы империи.

Вовлечение императорской власти в разрешение теологических разногласий означало, что разделение на правоверных и еретиков принимало политический оттенок. Людей, признанных еретиками, отныне могли не только отлучить от церкви, но и покарать согласно римским законам. Религиозное заблуждение было криминализировано. И чем яростнее делались доктринальные споры между представителями различных течений внутри повсеместно приживавшегося христианства, тем серьезнее становились политические последствия для проигравшей стороны. Один из самых известных догматических конфликтов такого рода разгорелся в начале V века и завершился целенаправленными усилиями св. Августина по искоренению учения Пелагия, радикально расходившегося с канонами. Один из отцов церкви заручился содействием императора Гонория, который в конце концов издал эдикт о запрете пелагианства и преследовании за него.

Пелагий родился в середине IV века, предположительно в Британии, и внешность, если верить св. Иерониму, имел весьма отталкивающую: «приземистый, полный и грузный от ирландской овсянки». Оказавшись в Риме на рубеже веков, Пелагий стал распространять среди верующих весьма оригинальную версию христианского вероучения и проповедовал ее там вплоть до взятия города готами в 410 году. Разорение Рима варварами дало мощный толчок к усилению богословских дебатов о причинах этого события, поскольку нужно было срочно возложить на кого-то ответственность за обрушившийся на город гнев Божий. Так не за попустительство ли еретикам наказаны были римляне? (Поднявшие голову язычники между тем и вовсе утверждали, что кару на город ниспослали оставленные старые боги.) Удалившись в Африку, Пелагий первым делом отправился на поклон к Августину, служившему епископом в Гиппоне близ Карфагена, в надежде убедить того в приемлемости своих трактовок вероучения, но встретил в его лице непримиримого противника. Августин был ярым сторонником широкой церкви под покровительством империи, которая наставляла бы на путь ко спасению великое множество слабых и немощных грешников. Пелагий же возлагал бремя ответственности за собственное спасение на личность и призывал каждого человека вести чистую и праведную жизнь, не прельщаясь земными благами. «Богатства невозможно обрести праведным путем», — утверждал он, и даже доходил до категорического заявления: «Богатство есть зло» (Пелагий, О богатствах, VII.3; V.1). Даже подавая милостыню нищим, настаивал Пелагий, богатые всего лишь возвращают обездоленным крошечную толику от огромного состояния, которое нажили, отнимая у бедных последнее. «Их ли это состояние?» — вопрошал Пелагий. Ведь приобретено оно через «насилие, творимое слугами императора и его наместников с целью грабительского обогащения с использованием должностных полномочий» (Jerome, Commentarii in Ezechielem, VI.8).

Августин отлично сознавал привлекательность и, как следствие, потенциальную опасность столь радикального воззвания к дремлющей в народе жажде восстановления попранной справедливости. В 410-х годах Пелагий не раз осуждался за еретичество и отлучался от церкви поместными соборами, но после этого просто перебирался в другую провинцию и как ни в чем не бывало продолжал свои проповеди, пока высшее духовенство не осознало, что без твердой руки императора эту ересь искоренить не получится. И тогда Августин и другие правоверные африканские епископы обратились к папе римскому с целью заручиться поддержкой самого императора, по некоторым утверждениям якобы сопроводив эту просьбу отправкой восьмидесяти чистопородных лошадей в подарок императорскому двору и кляузой с обвинением последователей Пелагия в подстрекательствах к уличным беспорядкам в самом Риме; действительно, ортодоксия — одно дело, а правопорядок — совсем другое. Как следствие, в 418 году император Гонорий лично осудил Пелагия за ересь и возмущение общественного спокойствия, после чего Пелагий скрылся где-то в Египте, и больше никто о нем не слышал. Зато сохранилась в веках ликующая формулировка «делу конец» (causa finita est), использованная Августином для оповещения клира и прихожан об окончательном решении пелагианского вопроса Римом с амвона кафедрального собора в Карфагене (Sermon 131).

Борьба с пелагианами носила, к счастью, ненасильственный характер. Однако случались внутри церкви и конфликты, оборачивавшиеся крупномасштабными уличными беспорядками и кровопролитными столкновениями. В 366–367 годах прямо в Риме разгорелись кровавые столкновения между сторонниками двух претендентов на освободившийся папский престол — Дамасия и Урсина. Язычник Аммиан Марцеллин восхищается честолюбием христиан, их ожесточенной борьбой, включавшей и насилие. Фракция Дамасия в конце концов победила, но только после того, как его сторонники сразились с соперниками в базилике Сициния; тогда погибли 137 человек (Римская история, XXVII.3.12–13).

Перед этим в Константинополе с 337 по 360 год полыхала непримиримая распря между ортодоксальной и арианской церковными общинами. Лидер ариан Македоний, стоило ему дорваться до архиепископской власти, тут же принимался насаждать среди несогласных свое толкование веры. При поддержке императора Констанция II (того самого, чей триумфальный въезд в Рим описан в начале главы), исповедовавшего арианство, его единоверцы во главе с архиепископом Македонием I стали позволять себе слишком многое даже по меркам тех времен. Захватив с помощью императора архиепископский престол, Македоний рассадил епископами и пресвитерами по епархиям и церквям своих людей и развернул гонения на инакомыслящих с целью подавления всякой оппозиции арианству и принуждения к его принятию под изощренными пытками, до которых, по словам историка Сократа Схоластика, даже варвары не додумывались. Архиепископ Македоний узнал, что в провинции Пафлагония на севере Малой Азии жители держатся ортодоксального учения, и призвал императора послать в провинцию войска. Это дало обратный эффект, когда местные жители, вооруженные только вилами и религиозным рвением, дали отпор и убили почти всех солдат. Но в конце концов зарвавшийся Македоний сподобился на такое кощунство, что лишился благоволения Констанция, а именно — пытался перенести раку с мощами его отца, св. Константина Великого, из одного храма в другой. Вылилось это в массовые волнения, закончившиеся чудовищной бойней: «весь притвор храма залит был кровью, и ею наполнилось находившееся в нем водохранилище, из которого она текла потом на портик и на самую площадь». Узнав о происшествии, император разгневался на Македония, который был низложен следующим же собором (Церковная история, II.38)[97].

Конечно же, христиане воевали не только между собой. По мере укрепления и роста ревностности христианства усиливались и репрессии против язычников. Их храмы закрывались и стирались с лица земли, а жертвоприношения и обряды объявлялись вне закона. Разрушение в конце IV века языческих храмов в Александрии Египетской, включая знаменитый Серапеон[98], спровоцировало мощное восстание язычников, которых в городе оставалось предостаточно. Они напали на христиан и многих из них убили. Число раненых было огромно с обеих сторон (Сократ Схоластик, Церковная история, V.16). Подобные выплески насилия на улицы городов, естественно, нормой жизни никоим образом не являлись, а были событиями из ряда вон выходящими, — иначе бы историки вовсе не удостаивали их своего внимания и не включали в летописи.

Язычники и христиане самого разного толка вполне способны были к мирному сосуществованию, которое по большей части и не нарушалось. Вот только дошедшие до нас пусть и редкие, но резонансные истории еще больше подчеркивают, что в поздней империи резко возросла роль религиозной розни в разжигании периодических вспышек яростного насилия, а религиозные убеждения всё чаще криминализировались и становились основанием для преследований или, в лучшем случае, судебных споров. Превыше всего законников стали волновать вопросы о рамках допустимого в религиозных верованиях, убеждениях, канонах, культах и обрядах, а дебаты по подобным вопросам неизбежно переходили в политическую плоскость.

Однако самым знаменательным изменением в отношении к преступности на закате империи стала, вероятно, изощренная метафоризация различных правонарушений в дидактических целях. В своей «Исповеди» Аврелий Августин детально вспоминает о грехах своего детства, отрочества и юности, включая знаменитую историю о том, как в компании таких же непослушных мальчишек он по ночам воровал груши из соседнего сада, — причем сверх всякой меры, просто из тяги к запретному плоду, идущей от природной испорченности и упоения собственным моральным падением, — а затем за ненадобностью скармливал недозрелые груши свиньям (II.4-10). Он описывает, как в отрочестве проводил время с ватагой сверстников, в том числе играл с ними в карты на улице до поздней ночи (I.XVIII.30; II.VIII.16). Он вспоминает, что дети жульничали. Когда Августин ловил на этом товарищей по играм, он приходил в ярость и ссорился с ними, хотя сам был виноват в том же. Но, конечно же, Августин преследовал фундаментальные теологические и далеко идущие политические цели, подводя аудиторию наивно-детскими образными ассоциациями к выводу о необходимости безропотного послушания. По мере взросления людей, утверждает он, эти грехи переносятся из плоскости детских игр в общественные отношения, в том числе в поведение магистратов и королей. Ссоры Августина с другими детьми также показывают, что мальчики разделяли сильное чувство общинной справедливости, как бы далеки они ни были от данного идеала, если судить по их поступкам. Каждый мальчик ожидал, что другие будут вести себя честно по отношению друг к другу и соблюдать некий общий «кодекс чести», даже если это означало обман взрослых. Христиане должны хорошо понимать подобное чувство справедливости.

Раз за разом Августин особо подчеркивает пагубность дурного влияния сверстников, из-за которого его детство и отрочество были растрачены впустую, а душа едва не оказалась загубленной на корню, ибо он дошел до того, что воровал из родительской кладовой под вредным воздействием окружения, пробуждавшего в нем злые начала, а без этого он и не ступил бы в детстве на дурную стезю. Отчасти он воровал для того, чтобы обменивать украденное на безделушки у друзей. Отчасти — для того, чтобы примыкать к коллективу. Других причин у него не было. В тексте Августина образ ворующего ребенка становится метафорой слабой души, которая борется за спасение, сталкиваясь со множеством земных искушений.

Итак, весь смысл воровства груш мальчишками заключался в некоем бунтарском, от рождения присущем человеку стремлении к подрыву устоев общества, нарушению миропорядка: этим сытым и холеным детям груши были без надобности, и приходилось скармливать краденые фрукты свиньям. Главное же, по словам богослова, заключалось в необоримом желании «совершить поступок, который тем был приятен, что был запретен». Отсюда и пошедшее от Августина твердое убеждение, что все христиане — малые и неразумные дети, а потому нуждаются в твердом наставлении свыше на путь истинный, а при необходимости и в исправлении. Без этого паства неизбежно поддастся врожденным слабостям и не устоит перед искушениями, совращающими с единственного узкого пути ко спасению. Ведь по природе своей люди слабы, испорчены и в глубине души жаждут лишь одного — предаться порокам. И единственное спасение для грешников — в лоне истинной Церкви Христовой, через которую только Бог и ниспосылает людям свою милость и благодать.

НЕЧЕСТИВЫЙ РИМ

Пышная величавость вкупе с показной грозностью поздних римских императоров, провозглашавших себя владыками утвержденного ими на земле прообраза грядущего небесного царства, — легкая мишень для циничных насмешек из нашего времени. Но находились отважные критики и среди подданных самих императоров, особенно в тех случаях, когда властелин мира не соответствовал провозглашаемым притязаниям. В этом отношении в поздней христианской империи изменилось немногое. Всякий раз, когда налоги становились непомерными или пропитание скудным, простой народ в любой части империи мог спускать пары, изливая праведный гнев на сделавшийся в одночасье ненавистным образ отца-императора, перед которым в сытые времена благоговейно преклонялись. В Антиохии в конце IV века изрядно досталось образам Феодосия I Великого и его второй супруги, причем «народ… как обыкновенно бывает у разъяренной черни, произносил оскорбительные выражения» (Созомен, Церковная история, VII.23)[99].

Чем дальше, тем больше христианским императорам хотелось знать о каждом слове, каждой мысли, ходивших о них в народе, и вот в этом-то как раз они оказались куда искушеннее своих языческих предшественников. В начале V века Феодосий II принял закон, согласно которому всех, кто возносит хулу на императора, признавали невменяемыми в силу глупости, слабости ума, душевной болезни или опьянения, а потому не подлежавшими наказанию. Но при этом требовалось дословно передавать императору их речи «во всех деталях и без изменений» (Кодекс Феодосия, IX.4.1). В середине IV века Констанций Галл, сделанный Констанцием II наместником в Антиохии, инкогнито обходил по вечерам харчевни и расспрашивал людей, что они думают о государе (Аммиан Марцеллин, Римская история, XIV.1.9).

А сам Констанций II тем временем, как мы помним из рассказа всё того же Аммиана, выставил себя на посмешище в Риме, вступив в него во главе триумфального шествия: коротышка, застывший в царственной позе подобно статуе и желающий убедить народ в своем божественном величии. Статичный, закостенелый и напыщенный Констанций, вероятно, действительно был просто создан для символического олицетворения самой сути позднего римского государства накануне крушения. И римской знати, и простым римлянам подобное зрелище претило, и они, по свидетельству историка, всячески увиливали от присутствия на торжествах. Когда Констанций отправился на Игры в Рим, ему пришлось услышать массу острословия на свой счет. Когда же он впервые увидел форум, то замер, пораженный открывшимся зрелищем. Таким и остался в веках образ Констанция: смехотворный выскочка-коротышка в императорской тоге, неотесанный провинциальный мужлан, в трепетном ужасе застывший перед величием Вечного города вместо того, чтобы заставить Рим трепетать и склоняться перед надменным императором.

Над поздней Римской империей будто довлела необходимость соответствовать событиям грядущей книги Эдуарда Гиббона о ее закате и гибели. C точки зрения английского историка, именно непомерное величие этого государства-колосса и повлекло со временем его обрушение под собственной тяжестью. Способны ли мы сбросить чары устоявшегося, но всё же субъективного мнения о неизбежном крахе римской державы? Империям Нового времени, например Британской, судьба Рима послужила хорошим уроком. Закат римской славы, как принято считать, наглядно продемонстрировал, к чему приводит утеря моральных ориентиров и осознания своего высшего предназначения (как оправдания собственного существования на фоне погрязания правителей в междоусобных дрязгах). Вот только в действительности всё проистекало гораздо более сложным образом. Во-первых, восточная часть империи (традиционно более многолюдная и процветающая) существовала после падения Рима еще целую тысячу лет. Нам привычнее называть восточную империю Византийской, а константинопольские самодержцы до самого конца титуловались римскими государями и вели историю своей державы от основания первого Рима, включая в нее и царский, и республиканский, и имперский периоды; свое государство они называли Царство римлян. Во-вторых, поздняя империя сделалась насквозь христианской. Если это действительно представляло собой огромный шаг вперед по пути нравственного совершенствования, на чем безапелляционно настаивают христианские источники, то почему же Господь допустил ее сокрушение и падение? Кроме того, позднему Римскому миру было присуще много большее, нежели пресловутая «упадочность»: появились и расцвели новые формы и жанры изящных искусств; крепла, расширялась и успешно выполняла свою миссию христианская церковь; впервые в истории были кодифицированы и собраны в универсальные своды всевозможные законы. Эти кодексы римского права впоследствии легли в основу законодательных и судебных систем многих европейских государств. Однако же унификация законов и централизация законотворчества сами по себе отражали всевозрастающую оторванность императора от народа. Параллельно шло нагнетание всё более пышной и разнообразной риторики, призванной подчеркнуто утвердить сверхчеловеческие качества императора, его предельную близость к Господу и всеблагую справедливость его правления. На этом фоне сведения о положении дел в сфере борьбы с преступностью (в дошедших до нас документах) теряются, растворяясь в мощном потоке помпезных дифирамбов всемогущим басилевсам с обилием витиеватой лести их мудрости и прозорливости. Если при вынесении Риму приговора мы собираемся в равной мере принимать во внимание свидетельства эпохи поздней империи, нам не обойтись без поправок на все означенные моменты. Впрочем, уже ясно одно: и до, и в процессе, и после всех происходивших перемен преступность продолжала соседствовать с императорской властью бок о бок, а представления о преступлении и наказании оставались краеугольным камнем в отношениях подданных с императором — всемогущим владыкой.

Вердикт

ВИНОВЕН ЛИ РИМ?

ИТАК, ОБВИНЕНИЕ ПРЕДЪЯВЛЕНО: Риму инкриминируются злостные правонарушения на протяжении всей истории его существования. Рим был пронизан преступностью от верха до низа социальной лестницы и от края до края своих границ, и столичная администрация практически ничего не делала ни для исправления ситуации, ни для облегчения участи потерпевших или возмещения понесенного ими ущерба. Несправедливость в понимании Рима являлась неизбежной производственной издержкой. Как мы видели, от преступности не был защищен никто и никогда — вне зависимости от происхождения и сословной принадлежности и на протяжении всей долгой истории римского государства. Мы видели, как носители титула императора — главы римской правовой системы, верховного судьи и законодателя — не раз вели себя как обычные уголовники. Ни знатность, ни богатство не гарантировали спокойной жизни. К примеру, император Тиберий, поиздержавшись, заставил богатейшего и знатного Гнея Лентула Авгура отписать в завещании в свою пользу всё состояние, а затем довел до самоубийства путем психологического воздействия (Светоний, Тиберий, 49). Никто не чувствовал себя в безопасности.

Жизнь безродных бедняков также была полна опасностей. Датируемый 188 годом египетский папирус содержит жалобу римскому наместнику от некоего Андромаха, которого нагло ограбили соседи. Детально описано, как два брата средь бела дня вломились в дом к потерпевшему и обнесли его подчистую, похитив всё, что нашли, включая белую тунику, плащ, ножницы, пиво, соль, [на этом текст обрывается] (P. Tebt. 2.331). Пятью годами позже в другом египетском ходатайстве некий селянин жалуется, что у него украли поросенка, и оценивает ущерб в 100 драхм. Тут налицо другая крайность, поскольку из независимых источников известно, что в те годы поросята стоили раз в пять дешевле. Так что и жертвы бывали не прочь приврать в свою пользу.

Можно ли их порицать? Это сегодня нам понятно, что делать, если мы становимся жертвой преступления: вызывать полицию, нанимать адвоката, подавать в суд и т. п. У римлян же опыт общения с правоохранительной и судебной системами напрямую зависел от их социального статуса — гражданин или раб, мужчина или женщина, богатый или бедный. Подавляющее большинство населения являлось, по сути, бесправным и бессильным. И даже обратившись в суд, на результат они особо и не рассчитывали, больше полагаясь на помощь местных общин или заступничество богов, а то и вовсе прибегали к актам прямого возмездия обидчикам.

Какое суждение вынести нам о римском праве? Конечно же, оно было беспрецедентным для своего времени достижением, настоящей сокровищницей накопленных за века законоположений и судебно-процессуальных норм и практик. Однако добиваться правды и компенсаций в судах жертвам предлагалось, в общем-то, собственными силами. Затратность и сложности сутяжничества отбивали у многих потерпевших охоту подавать судебные иски против обидчиков. Альтернативные средства обжалования несправедливостей, например обращения к римским наместникам, обходились проще и дешевле, но шансов на успех оставляли мало. А имел ли возможность египетский наместник за два дня пребывания проездом в периферийном городке разобраться с 1804 жалобами, накопившимися здесь к его прибытию? Крайняя затрудненность доступа к судам вкупе с повсеместной коррупцией лишали большинство жертв преступлений практической возможности добиться правосудия по закону. Но даже не преуспевая по этой причине в искоренении преступности, римское право стало серьезным прорывом — по меньшей мере символическим публичным заявлением о неприемлемости деяний, признаваемых противозаконными и преступными.

Также мы увидели, что римские суды занимались по большей части разрешением споров о принадлежности частной собственности, наследовании, деловых и торговых сделках, то есть гражданскими исками. Тяжкие преступления считались направленными против всего общества и подлежали публичному суду. Признанных виновными в таком случае от имени государства приговаривали к различным мерам наказания — от денежного штрафа до казни. Статус осужденного публичным судом означал несмываемое позорное клеймо в глазах общества. Поэтому, обвиняя кого-то в серьезном преступлении, нужно было очень постараться доказать вину этого человека. В большинстве англосаксонских стран даже сохранилась формулировка, требующая от стороны обвинения неопровержимых доказательств вины вне всяких разумных сомнений.

Другое дело гражданское право. Его предметом являются сделки и договоренности между гражданами и законным образом учрежденными объединениями граждан (физическими и юридическими лицами). Если кто-то берется за определенную плату выполнить для кого-то какую-то работу или поставить по оговоренной цене некий товар или услугу, между сторонами возникают договорные отношения, накладывающие взаимные обязательства, выполнения которых в случае чего можно требовать и в порядке гражданского судопроизводства (арбитража). Бывают случаи, подпадающие под действие одновременно гражданского и уголовного кодекса. Скажем, если вы сели за руль в нетрезвом состоянии и сбили пешехода, то на вас заводят уголовное дело за управление транспортным средством в нетрезвом виде, повлекшее смерть или причинение вреда здоровью потерпевшего, и параллельно вам вменяют гражданский иск о возмещении ущерба семье погибшего или лично пострадавшему в ДТП. Цель гражданского права — взыскание с нарушителей в пользу потерпевших компенсации материального и/или морального ущерба. Так, в случае невыполнения условий действующего договора, например неуплаты в срок причитающейся суммы, гражданский суд просто взыщет с неплательщика недоимку и предусмотренные договором пени за просрочку и сверх того судебные издержки и, не исключено, еще и компенсацию морального ущерба и/или иных негативных побочных эффектов нарушения условий договора. Цель уголовного права — наказание нарушителей. При этом важен не только и не столько карательный, сколько назидательно-воспитательный аспект правоприменения: уголовное преследование преступника призвано отбить у других людей всякую охоту к совершению аналогичных правонарушений, а сам преступник за время отбывания наказания должен перевоспитаться и в дальнейшем не выходить за рамки закона. (В скобках упомянем и о третьем, не самом благородном аспекте — удовлетворении низменной жажды мести, которым бывает охвачена публика: злостные посягательства пробуждают в массах спрос на публичное возмездие.)

Таким образом, можно говорить, что римское право было почти полностью гражданским. Из пятидесяти томов «Дигест» — колоссального свода накопившихся за долгие века норм прецедентного права, собранных в VI веке воедино по приказу императора Юстиниана, — уголовным преступлениям посвящен лишь один (XLVIII). Иными словами, частным гражданским делам посвящено 98% общего объема кодифицированных законов. Этот факт, как и сложившаяся практика правоприменения, отражал принципиальную ориентацию римской юриспруденции на имущие классы. Противоправным действиям в государственном секторе и публичной сфере уделялось на порядок меньше внимания. Иными словами, римское законодательство не ставило перед собой цели установления общепринятых стандартов допустимого поведения и надзора за их соблюдением. Оно существовало прежде всего для охраны сложившейся системы глубоко укоренившегося жестокого неравенства и социальной иерархии.

О чем говорит столь очевидный упор на гражданское право? Можно ли считать его отражением безразличия властей к большей части преступлений, от которых страдали простые жители империи?

Римское право также придерживалось взглядов, весьма отличающихся от современных, на состав уголовно наказуемых преступлений. К таковым относились лишь самые чудовищные злодеяния, настолько оскорбительные или разрушительные, что государство попросту не могло оставить их без внимания и вынуждено было как-то реагировать. Во главе списка стояла измена, за которую полагалась сметная казнь и последующее стирание всякой памяти об изменнике. Убийство требовало публичного суда вне зависимости от способа его совершения — с использованием ли оружия, яда или магии. Далее, к уголовно наказуемым относились всяческие насильственные действия — от бунтов до изнасилований. Последнее каралось смертью, как и похищение при отягчающих обстоятельствах. Однако к уголовно наказуемым относился и ряд ненасильственных преступлений, прежде всего подделка документов и, в частности, завещаний. Здесь просматривается забота о семейных ценностях и преемственности поколений: власти считали жизненно важным сохранение и преумножение богатства именно в семьях родовитой знати. В связи с этим примечательно, что рабам, подделывавшим или исправлявшим завещания хозяев в свою пользу, смертный приговор гарантировался отдельной статьей. Этот вопрос носил не только имущественный характер: в ходу была практика включения в завещание пунктов о даровании хозяевами воли любимым рабам, отсюда и признание законом наличия у рабов труднопреодолимого искушения тайком вписать пункт о своем освобождении в завещание господина или госпожи.

Уголовно наказуемым являлось хищение казенных денег и государственного имущества, в том числе и чиновниками — посредством растраты или присвоения. Не менее тяжким преступлением считалась и кража храмового имущества, поскольку святотатство всегда было сопряжено с риском навлечь гнев богов на общину. Считались преступными любые попытки закулисных махинаций и подкупа избирателей с целью повлиять на итоги выборов. Жестоко каралось мошенническое повышение цен на зерно, в частности посредством накопления тайных запасов с целью создания искусственного дефицита. Действительно, зерно составляло основу пищевого рациона, и в огромном Риме, где миллионы жителей зависели от поставок зерна морем из Африки, вопрос о зерновом резерве всегда стоял крайне остро и имел политический характер, — вот это и находило отражение в законах, призванных жестоко бить по рукам махинаторов и спекулянтов.

Осужденных за уголовные правонарушения малой и средней тяжести приговаривали к infamia (бесславию), поражая в правах соразмерно вреду, который они причинили обществу. После этого, в случае возникновения у таких людей гражданских споров с другими лицами, максимум, на который они могли рассчитывать, — взыскание понесенного убытка, и не более того. В целом, в Древнем Риме к уголовной ответственности привлекали лишь за деяния, вызывающие широкий общественный резонанс. Это означало, что многие правонарушения, являющиеся сегодня уголовно наказуемыми, в Риме таковыми не считались. Большая часть краж, грабежей и даже нападений с применением силы квалифицировались как частные деликты (то есть считались, как мы сейчас сказали бы, административными правонарушениями). Государству не было дела до страданий отдельно взятых людей. Но, опять же, римское право находилось в постоянном развитии, и в имперскую эпоху государство стало всё больше вмешиваться во все сферы общественной и частной жизни, что повлекло существенное расширение составов уголовно наказуемых деяний и зачастую ужесточение наказаний за них.

По большому счету римское государство не делало для подданных ничего сверх обеспечения судебно-правового механизма урегулирования гражданских споров. Исполнение судебных решений не интересовало власть. Даже уголовные дела в римской системе правосудия велись весьма бессистемно, поскольку, по сути, отдавались на откуп всяческим коллегиям судей и адвокатов. В наши дни обвинение по уголовному делу подготавливает и представляет в суде уполномоченный представитель официального государственного органа, он же привлекает свидетелей обвинения и подкрепляет обвинение вещественными доказательствами и уликами — и, если процесс завершается вынесением обвинительного приговора, получает на руки судебное постановление с приговором обвиняемому. В Риме никаких государственных прокуроров не было и в помине, а обвинение выносилось на суд либо магистратами (то есть местными властями), либо самими потерпевшими. Сегодня кажется дикостью, что жертва тяжкого, уголовно наказуемого преступления вынуждена была сама изыскивать и представлять доказательства в суде, если хотела добиться справедливого возмездия. Но в Риме это было нормой.

Впрочем, насколько правомерно применять современные представления о преступности и методах борьбы с нею к древнеримским порядкам и на этом основании осуждать их как неэффективные и даже порочные? Наша картина мира и взгляд на правоохранительную и судебную практику сложились под впечатляющим влиянием мощного прорыва в этой области, случившегося, отметим, всего лишь в XIX столетии. Совсем недавно, в 1829 году, сэр Роберт Пиль[100] создал в Лондоне профессиональную полицию в современном понимании; в обязанность ей были вменены функции охраны правопорядка и профилактики и расследования преступлений. Пенитенциарная система лишь в XIX веке получила мощный стимул к развитию и расширению в ее современной трактовке — как прежде всего исправительной, а не карательной. Научная криминология, призванная объяснять причины преступности, появилась лишь во второй половине XIX столетия. Параллельно с этим зарождалась и популярная журналистика, поставлявшая массовому читателю горячие криминальные новости, и литература детективного жанра, переваривавшая их и выдававшая захватывающие и полные тайн романы на потребу читающей публике… Так к началу XX века и были полностью заложены основы современного понимания преступности как сложного социального явления. Естественно, древние римляне не имели обо всем этом ни малейшего представления.

Но есть и более тонкие различия, не столь явно соотносимые с историческим прогрессом и конкретными инновациями. Современные уголовно-процессуальные нормы основаны на узкой трактовке определений множества разных составов преступлений. Уголовные дела возбуждаются государственными следственными органами, уполномоченные представители которых затем выясняют все обстоятельства, собирают факты и улики, свидетельствующие о том, что преступление действительно имело место и было совершено подозреваемыми, чтобы представить все доказательства суду, подкрепив показаниями свидетелей обвинения. Древнеримское право, напротив, основывалось на весьма широкой трактовке незначительного числа весьма общих категорий правонарушений. Мы уже видели, что выдвижение обвинения и сбор доказательств фактически возлагались на потерпевшую сторону, от которой требовалось подвести обидчика под одну из широко трактуемых статей. Суд, таким образом, выполнял арбитражную функцию, то есть разрешал спор в пользу одной из сторон — обвинения или защиты. Разительно отличался и характер принимаемых судом доказательств и свидетельств. Мы привыкли к тому, что в судебном присутствии доподлинно выясняются, подтверждаются и устанавливаются все фактические обстоятельства дела, а вот римских судей или коллегию присяжных (consilium iudicum) интересовали прежде всего моральный облик и репутация обвиняемого: способен ли этот человек на совершение инкриминируемого злодеяния?

Способны ли мы однозначно утверждать, что именно понималось римлянами под составом преступления? Для ответа на этот вопрос нам в любом случае придется выйти за пределы уголовно-правового поля в его узкой римской трактовке. На женщин, например, древнеримское публичное право не распространялось вовсе, но это не означало, что они не могли выступать в роли потерпевших, обвиняемых либо свидетелей по уголовным делам или просто высказывать свою точку зрения. Мы видели, что преступными могли быть признаны самые разные отклонения от принятых норм и правил поведения, включая не только явные нарушения действующих законов, но и поступки, идущие вразрез с общепринятыми нормами поведения или местными обычаями, неформальными соглашениями или традициями. Начнем с того, что и у самих римлян не существовало не только единого определения, но даже и общего термина, соответствующего современному понятию «преступление». Латинское существительное среднего рода crimen, которое мы привыкли переводить как «преступление», тем более что от этого заимствованного корня нами произведены такие термины, как «криминал», «криминальный» и т. п., включало значительно более широкий спектр значений и использовалось для обозначения любого упрека, обвинения, жалобы или даже просто негативного суждения, высказываемого в адрес кого-либо или чего-либо. Существительное crimen считается производным от глагола cernere, который означает прежде всего «отсеивать» или «просеивать» и — в переносном смысле — отделять зерна от плевел, что и приводит к смысловому значению «выносить решение или суждение» о ком-либо или чем-либо. Иными словами, приговор суда заключался в вынесении общественного порицания. Но латинский язык богат и на синонимы, также использовавшиеся для обозначения неправомерных, злых или вредных дел и поступков: scelus, maleficium, facinus, nefas, peccatum, delictum[101]. Это лексическое богатство подразумевало возможность избирательного применения широкого спектра ответных мер со стороны государства, общества или высших сил, включая формальные слушания и разбирательства, самосудные расправы и внедрение в общество порочащих сплетен, предание публичному позору и проклятие именем богов.

Далее встает вопрос о достоверности имеющихся в нашем распоряжении свидетельских показаний. Мы убедились, что всяческие злодеяния производили на римлян чарующее воздействие. Поэтому и труды римских историков густо приправлены пикантными рассказами о всяческих ворах и разбойниках, грабителях и насильниках, беглых каторжниках и дезертирах, кровавых убийцах и коварных изменниках. Однако нам и по современным меркам вполне очевидно, что официальная статистика преступности далеко не всегда отражает картину преступности, и выяснить нужные данные зачастую оказывается весьма непросто. Криминальная статистика утверждает, что в реальном мире частота преступлений обратно пропорциональна их тяжести. Условно говоря, на миллион мелких краж обычно приходится не более тысячи вооруженных ограблений и не более ста убийств. Однако службам новостей мелкие кражи не интересны, и с точки зрения журналистов чем страшнее преступление, тем лучше. То же самое касается и античных авторов. Кроме того, описывая преступления, они вовсе не стремятся к объективности, а напротив — рассматривают их сквозь призму собственных политических предпочтений, социальных предубеждений и религиозных предрассудков, да еще и не располагая при этом твердой доказательной базой или свидетельствами очевидцев в подтверждение своей точки зрения. К тому же древние хроникеры зачастую не стеснялись злонамеренно утаивать правду, возводить напраслину, подтасовывать факты и искажать описание события, преследуя лишь им одним известные цели. Вообще, римских историков мало интересовали проблемы простонародья: историю творят люди великие, а потому на фоне описываемых ими грандиозных исторических событий летописцы и не считали нужным размениваться на рассказы о мелких преступлениях, их исполнителях и жертвах. В то же время мы имеем яркие, но обрывочные и зачастую субъективные рассказы (часто вымышленные) о прениях в суде — из частных писем и литературных произведений; они позволяют скорее почувствовать атмосферу времени, нежели понять механизмы судопроизводства. Наконец, в нашем распоряжении есть сотни административных документов, самыми примечательными из которых, бесспорно, являются чудом сохранившиеся и найденные среди египетских песков папирусы эпохи римского правления. Они показывают, как именно функционировала система, хотя бы на примере этой отдельно взятой провинции. Но даже среди них мы не находим полной подборки документов ни по одному делу, а то, что сохранилось, — буквально обрывочные свидетельства. А кроме того, есть ли у нас основания судить по египетской судебной практике о том, как обстояло дело в других частях империи?

Римляне объясняли преступления личной безнравственностью тех, кто их совершал. Дошедшие до нас тексты богато украшены притчами и иносказаниями, призванными вразумить читателей и наставить их на путь истинный, причем факты и суть дела зачастую остаются за скобками. Акцент на личностных качествах, толкнувших злодея на преступление, находит отражение и в поведении властей. Для них важно было не столько установить истину и выяснить, правда ли обвиняемый совершил инкриминируемое ему преступление, сколько определить, насколько опасными его действия оказались для общественной нравственности. В римском обществе, патриархальном и благоговеющем перед традициями, намек на свободомыслие интерпретировался как плевел, который может прорасти сквозь твердыню морали и разрушить ее. Преступление считалось проступающим на поверхность острием клина, который вбивают в фундамент общества с целью расшатать его.

Как нам относиться к подобным свидетельствам? Не счесть ли их преувеличенными, нагнетающими впечатление, будто опасность таится за каждым углом? Или же они транслировали реальные страхи? Психологи подтверждают, что великое множество людей испытывают тревогу и страх перед преступностью, даже ни разу лично с нею не соприкоснувшись. В чем же это выражается? В утрате доверия к ближним? В страхе перед незнакомцами и чужеземцами? В ощущении, что общество разлагается, а народ забывает о нормах нравственности, теряет всякую совесть и делается всё разнузданнее? Отличается ли боязнь преступности некими особыми качествами от других фобий и страхов, преследующих людей в повседневной жизни, таких как опасение попасть под машину или, например, аэрофобия? Преступников в Древнем Риме, вероятно, страшились никак не меньше, чем сегодня. Среди современных западных обывателей, вероятно, шире всего распространены страхи пасть жертвой сексуального или физического насилия, а также ограбления. Римляне также боялись всего этого, но сильнее страха получить физические и моральные травмы или лишиться имущества была озабоченность тем, как после поругания восстановить свой статус и организовать публичное отмщение обидчикам. Важно понять, насколько серьезным моментом являлся страх понести необратимые репутационные потери.

Говорить правду в лицо властям всегда опасно, и в этом отношении Римская империя ничем не отличалась от любой другой культуры. А потому следует с настороженностью относиться к отзывам об императорах и их режимах, оставленным поданными. Верить им на слово было бы равносильно заглатыванию пропагандистской отрыжки государственной идеологии. Когда мы читаем, что таверны закрывались из-за траура в связи со смертью императоров и что «нет такой провинции и города или высокопоставленного и почетного гражданина, которые не постарались бы прислать дары для воздаяния императору последних почестей», легко поверить, будто люди относились к императорам с искренней любовью (Тертуллиан, Об идолопоклонстве, 15; Геродиан, История императорской власти после Марка [Аврелия], IV.2). Согласно историкам, в ту пору «во всем городе наступал тогда торжественный, проникнутый, впрочем, своеобразной печалью праздник», и это говорит о том, что люди всё еще чувствовали себя способными получать удовольствие[102]. При жизни же императоры, как мы видели, с помощью замаскированных под простых людей тайных агентов (а некоторые и самолично, не доверяя даже агентам) узнавали молву о себе; это говорит о том, что люди были вполне способны на критическое осмысление действий своих правителей. Кроме того, верить в искренность всенародной горячей поддержки императоров особенно затруднительно на фоне юмора и скептицизма в отношении вышестоящих начальников, что отчетливо читается в фольклоре и авторском творчестве: «При перемене власти государственной / Бедняк меняет имя лишь хозяина» (Федр, Басни I.15)[103].

На всех этапах эволюции римского государства мы неизбывно наблюдаем два парадоксальных противоречия. Во-первых, если римское право по большому счету не справлялось с обузданием преступности и защитой граждан, то почему римляне тратили так много времени и интеллектуальных усилий на доведение этой сферы до такого совершенства, что и через две тысячи лет оно продолжает служить юридической основой всей европейской судебно-правовой системы? Во-вторых, каким образом Римская империя существовала так долго и относительно стабильно, несмотря на то что правители и высокопоставленные чиновники часто оказывались замешаны в преступных должностных злоупотреблениях и коррупции? Складывается впечатление, что порой римские императоры восседали во главе преступного синдиката наместников, поставленных смотрящими над местными бандами анархистов, творящих произвол и беззаконие в отношении населения. Если так, то мы вправе задаться вопросом: что вообще удерживало империю от распада, обеспечивало ее дальнейший рост и позволяло ей не только поддерживать Pax Romana, но и приносить мир и благоденствие народам Европы?

Но как мы можем осуждать римское государство, если оно было крайне ограничено в ресурсах по сравнению с раздутыми бюрократическими аппаратами современных западных стран? Правда, ни на здравоохранение, ни на образование, ни на социальное обеспечение римской казне тратиться не приходилось, благо никто в ту пору и не ожидал от государства подобных милостей. Оно существовало прежде всего для обеспечения военных побед над внешними врагами и устранения внутренних врагов с целью обеспечения гражданского мира и поддержания общественного порядка. На внешних фронтах Рим одерживал выдающиеся победы и был беспрецедентно успешен. А вот на внутреннем фронте возможности римской государственной власти были крайне ограниченны, а достижения — бледны. Чиновники игнорировали спускаемые сверху законы и создавали чудовищную по современным меркам коррупцию. Таким образом, по всей империи постоянно наблюдался внушительный разрыв между изящными и справедливыми риторическими заявлениями императоров и низменной и грубой реальностью, ибо ничего иного «августейшие» своим подданным предоставить не могли. В этом доиндустриальном и относительно просто устроенном обществе от закона и права требовались не столько действенность и эффективность, сколько исполнение символической функции — олицетворять могущество и справедливость императоров. Они должны были убеждать население покоренных земель в легитимности завоевателей. Идея о едином для всех провинций своде всеобщих законов являлась важным компонентом цементирующего раствора, удерживавшего Римскую империю как целое — при повсеместном разгуле преступности и коррупции на фоне призрачных надежд на справедливость для подавляющего большинства подданных. Неужели мы можем быть уверены, что люди в своей массе могли считать такое положение вещей нормальным и были, в общем, довольны уровнем жизни и защиты, который гарантировали им имперские власти?

Кажется, имеет смысл перестать смотреть на население империи как на некую безликую массу, то единую в своей полной поддержке императоров, то вдруг восстающую против их власти целыми провинциями, и честно признать, что народы и отдельные люди способны были на гибкость в отношении к римским властям сообразно ситуации. Многих (особенно в местных элитах) в целом вполне устраивало имперское правление — и в части режима, и в части законов. У таких согласных не было серьезных причин вставать на путь сопротивления и мешать государству в достижении его целей, а потому они мирились с пафосными заявлениями императоров о якобы установленных ими в своих владениях справедливых порядках. Но даже коренные римляне были не легковерны — скорее их отношение к императору можно назвать прагматичным. С тех пор как их гарантированно обеспечили хлебом и зрелищами, они взяли в привычку вымогать всё больше благ. Вот и провинциалы обращались в римские суды не столько для урегулирования споров согласно римскому правосудию, сколько для того, чтобы решить дело в свою пользу с помощью связей или денег. Впрочем, порой люди, очутившиеся в отчаянном положении, выходили из-под контроля государства и организовывали восстание или массовый исход в вольные земли.

Императоры, похоже, осознавали свои реальные возможности в части отправления правосудия и потому полагались на причудливую смесь жестокости и милосердия: если милосердие проявлялось в отношении самых достойных (на их взгляд) из попавшихся преступников, то жестокость — в отношении самых злостных. При этом среди самих императоров встречались как весьма достойные правители, так и редкостные моральные уроды, что лишний раз свидетельствует лишь о порочности сосредоточения всей полноты исполнительной власти в руках одного человека. В этом заключалась двойственность самодержавия. С одной стороны, императоры желали править стратифицированным, дисциплинированным и законопослушным обществом. Август первым повелел рассаживать публику по трибунам сообразно социальному статусу, в то время как на арене жестоко казнились преступники. Наказания для этих последних были строго расписаны в соответствии с тяжестью совершенных ими злодеяний, что должно было укреплять веру в идеалы социальной справедливости. C другой стороны, власть императоров была безгранична, и они, в сущности, получали карт-бланш на нарушение всех писаных и неписаных законов и могли принуждать общество к исполнению любых своих прихотей.

Как могли простые люди влиять на этих могущественных автократов? Как-то раз император Адриан шел по городу Риму, и к нему обратилась женщина. Государь сказал ей, что торопится по делам, и она воскликнула: «Тогда не будь императором!» Женщина привела здравый довод, устыдила государя, и он посчитал себя обязанным выслушать ее просьбу (Кассий Дион, Римская история, LXIX.6.3). Что это — выдумка писателя из сенаторов с целью подчеркнуть легитимность имперского строя или отражение если не реального события, то тактики простых граждан при необходимости достучаться до властей и заставить систему работать себе во благо?

А как насчет нас? Годимся ли мы на роль судей, не испытываем ли неловкости? Ведь именно двоякая природа Рима, вероятно, и является одной из главных причин нашего живого интереса к подсудимому и даже очарования этой причудливой личностью: в Древнем Риме как в зеркале отражаются противоречивые тенденции, присущие нашему современному миру. Нам пристало молча восхищаться великими достижениями Рима и — разумеется! — тихо содрогаться от ужасов кровавых игрищ и зверского обращения с рабами. Но оставались бы мы собой? Люди с давних пор приспособили античный мир под вместилище плодов своей буйной фантазии. Незапамятные времена, далекие места, иная мораль, иные традиции, нравы и нормы сексуального поведения, — всё это расстилает перед мысленным взором широкую дорогу для бегства в воображаемый мир грез из постылой действительности. Недаром же любимой книгой антигероя романа Ж.-Ш. Гюисманса «Наоборот» (À rebours), декадента и затворника, был «Сатирикон», где Петроний «спокойно, без предвзятости, без злобы описывал будни Рима, рассказывал <…> о нравах времени», «рассматривал под микроскопом "домашнюю" жизнь римлян, их свинство, их блуд» (Наоборот, III)[104]. Головокружительная роскошь, в которой купалась римская элита, вероятно, прельщает и кое-кого из нас; хочется ведь иногда повторить слова Нерона, который, закончив строительство Золотого дворца, сказал с чувством глубокого удовлетворения, «что теперь, наконец, он будет жить по-человечески» (Светоний, Нерон, 31). Рим в равной мере можно считать и первоисточником потребительского индивидуализма, господствующего в современном мире, и отвратительным примером неконтролируемого и неуемного потребления.

За что мы любим Рим, за то же самое его и ненавидим. Классический стиль римской архитектуры навевает теплую волну ассоциаций с нашими величественными общественными и административными зданиями. Древний Рим всем своим видом говорит, что перед нами — мир образцового общественного порядка, сильной власти и стабильного государственного управления. По соседству мы видим сооружения другого рода — и сразу попадаем в милый сердцу и так хорошо знакомый нам мир технического прогресса, где акведуки исправно питают города свежей пресной водой, а транспортное сообщение становится всё удобнее благодаря неуклонно расширяющейся сети прямых дорог, что делят загородные ландшафты на правильные квадраты. Однако мы не забываем и о цене, заплаченной народами империи за эту развитую инфраструктуру. Римский мир не был бы в состоянии так функционировать без использования рабского труда как основы своего благоденствия. Многие миллионы людей порабощались эффективно выполняющими свою работу римскими легионами и принуждались к смиренному принятию римского господства. Без тени сомнений в собственной правоте, без угрызений совести Рим в открытую ликовал по случаю каждого нового триумфа и отмечал его пышными публичными игрищами и празднествами. Да и как еще было римлянам прочувствовать сполна свою сопричастность очередному завоеванию, если не при виде перерезанной глотки гладиатора на арене Колизея?

В христианской традиции принято льстить себе мыслью о том, что крещение Рима привело к кардинальному улучшению нравов во всем Римском мире. Вот только сама эта христианская традиция сформировалась под мощным влиянием морали, доставшейся в наследство от языческого Рима. Так, у ранних христиан не возникало ни малейших вопросов по поводу нравственных аспектов рабовладения, и они как ни в чем не бывало продолжали эксплуатировать принадлежащих им невольников. Нам, вероятно, нравится думать, что современный мир сделался лучше, поскольку рабовладение официально поставлено вне закона во всех странах мира. Но увы и ах, здесь нас ждет разочарование: по одной из оценок, сегодня на планете Земля насчитывается почти тридцать миллионов (!) рабов, что на порядок больше, чем когда-либо было у римлян. Так почему мы предпочитаем не видеть бревна в собственном глазу и киваем на римлян, которые точно так же в упор не замечали у себя под носом превеликого множества насильственных преступлений против личности?

Какой-нибудь римлянин, наблюдая за современным западным образом жизни, между прочим вполне резонно указал бы, что и наш миропорядок держится на столь же вопиющем неравенстве и несправедливом распределении благ. Свыше 70% народонаселения планеты выживает на доходы, не превышающие десяти долларов в день на человека, а половина общемирового богатства находится в руках 1% самых состоятельных лиц. Состояние восьми богатейших людей мира равно состоянию 3,6 млрд беднейших. Так что по меньшей мере в вопросах имущественного неравенства наши дела обстоят куда хуже, чем это было в Римской империи. Мы, на Западе, научились ловко прятать наших нищих рабов-производителей, занятых на промышленных предприятиях в далеких бедных странах. Римляне, по крайней мере, имели смелость смотреть правде в глаза и открыто признавать жесткую социальную иерархию источником своего богатства, праздности и возможности наслаждаться термами и играми. Римляне, подозреваю, сочли бы, что мы придерживаемся, в общем-то, тех же ценностей, что и они, включая стремление к самореализации и личному обогащению без оглядки на цену, которую платят другие за наш успех. Все римские граждане чувствовали себя вправе претендовать на долю в благах, обеспеченных могуществом римского государства. И у каждого из них был шанс на продвижение вверх по социальной лестнице. Разумеется, немногие из плебеев выбивались в мультимиллионеры, но и сегодня среди миллиардеров как-то не видно выходцев из беднейших слоев общества. Так в чем же принципиальная разница?

Рим — жестокий преступник или законный блюститель мирового порядка? Деспот, царящий над хаосом погрязшего в преступности общества, или законный правитель, хорошо по меркам эпохи справляющийся со своей работой? Вправе ли мы выносить решение?

Источники и рекомендуемая литература

ВОПРОСЫ ПРЕСТУПНОСТИ в работах античных и раннесредневековых историков освещены скудно и фрагментарно. Ниже перечислены основные источники и труды, с которыми может быть интересно ознакомиться всем желающим глубже изучить тему. Поле римского права крайне обширно и исследовано от края до края, а потому я счел нужным привести здесь лишь самую полезную из имеющейся литературы. Я старался ограничиться общедоступными оригинальными и переводными работами на английском языке, однако не мог не включить в настоящую библиографию и некоторые из важнейших иноязычных источников. В основном тексте книги мною повсюду использованы стандартные сокращения для обозначения различных собраний папирусов и письмен (например, P. Oxy. для обозначения оксиринхских папирусов и CIL для Corpus Inscriptionum Latinarum — «Свода латинских надписей»)[105].

ОБЩИЕ СВЕДЕНИЯ

Тем, кто хочет вникнуть в смысл криминологических теорий, полезно начать со сборника: I. Marsh (ed.), Theories of Crime (London, 2006). Интересующимся более широким кругом вопросов о роли юстиции и справедливости в жизни общества рекомендуется к прочтению фундаментальный труд Баррингтона Мура: B. Moore, Injustice: The Social Bases of Obedience and Revolt (London, 1978). Важную веху в изучении отношения общества к преступности оставил французский философ Мишель Фуко, проанализировавший, в частности, теоретические истоки развития современных пенитенциарных систем в книге: M. Foucault, Discipline and Punish: The Birth of the Prison, trans. A. Sheridan (London, 1979) [Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы / перевод В. Наумова под ред. И. Борисовой. M.: Ad Marginem, 1999]. Захватывающее исследование на тему «человек и закон», всесторонне рассматривающее психологическое воздействие правоохранительной системы на простых людей с целью побудить их оставаться «в рамках закона», можно найти в книге: P. Ewick and S. S. Silbey, The Common Place of Law: Stories from Everyday Life (Chicago, 1998).

Проблемы преступности и борьбы с нею в более поздние исторические периоды освещаются значительно шире. Содержащиеся в таких работах наблюдения и выводы не всегда и не во всем применимы к эпохе античности, но вопросы в них поднимаются вполне уместные даже в отношении имеющихся в нашем распоряжении свидетельств о преступности в древнеримском мире. Приведу лишь самые, на мой взгляд, блестящие из книг этого ряда: T. Dean, Crime in Medieval Europe 1200–1550 (Harlow, 2001); T. Astarita, Village Justice: Community, Family, and Popular Culture in Early Modern Italy (Baltimore, MD, 1999); D. Hay et al., Albion’s Fatal Tree: Crime and Society in Eighteenth-Century England (London, 1975); C. Emsley, Crime and Society in England 1750–1900 (London, 1987); V. A. C. Gatrell, The Hanging Tree: Execution and the English People 1770–1868 (Oxford, 1994). О современном городском криминальном мире см.: G. Manaugh, A Burglar’s Guide to the City (London, 2016).

Обсуждение взгляда на древнеримские гладиаторские игры как на геноцид можно найти в книге: M. Grant, Gladiators (London, 1967). Сравнительная статистика убийств в средневековом Лондоне почерпнута мною из труда: S. Pinker, The Better Angels of Our Nature: a History of Violence and Humanity (London, 2012), а данные о детоубийствах в викторианской Британии обсуждаются в монографии: L. Rose, Massacre of the Innocents: Infanticide in Britain, 1800–1939 (London, 1986).

ПРЕСТУПНОСТЬ В АНТИЧНОСТИ

Лучшее общее исследование проблемы преступности в Древнем Риме на сегодняшний день написано немецким историком Йенсом-Уве Краузе: Jens-Uwe Krause, Kriminalgeschichte der Antike (München, 2004). На английском языке в открытом онлайновом доступе на сайте Bryn Mawr Classical Review имеется прекрасная рецензия на эту книгу Йорга Фюндлинга, содержащая важнейшие критические замечания по существу вопроса. Кроме того, тот же Краузе опубликовал и другие впечатляющие труды по интересующей нас теме, в том числе исследование древнеримской практики лишения свободы как меры наказания: Gefängnisse im Römischen Reich (Stuttgart, 1996). Особое внимание древнеримской трактовке измены как «преступления против императорского величества» (crimen maiestas) уделяется в книге: R. A. Bauman, Crime and Punishment in Ancient Rome (London, 1996), а политическим убийствам как средству борьбы за власть на высшем уровне — в книге: J. Boriaud, Crimes à l» Antique (Paris, 2012). Разнообразие форм и проявлений организованной преступности на местах описано в сборнике эссе: K. Hopwood (ed.), Organised Crime in Antiquity (London, 1999). Специфике криминала в греческой части античного мира посвящена книга: D. Cohen, Law, Violence and Community in Classical Athens (Cambridge, 1995).

РИМСКОЕ ПРАВО

Первоисточники данных о римском законодательстве делятся на целый ряд категорий. Самые ранние — это законы эпохи царей (Leges regiae) и так называемые законы XII таблиц (Lex duodecim tabularum), датируемые эпохой ранней республики (ок. 450 г. до н. э.). В позднейший республиканский период принимались как различные публичные законы (Leges publicae), так и эдикты преторов и декреты сената (Senatus consulta). Раннюю империю принято считать «золотым веком» римского права, и от нее нам в наследие достались творения трех ведущих юристов той эпохи — Гая (II век), написавшего «Институции», Ульпиана (170–223[?]), оставившего после себя множество определений и трактовок норм римского права (Regulae), и Юлия Павла, чьи «Сентенции» датируются началом III века. Всевозможные императорские указы и постановления также впоследствии неоднократно кодифицировались, в результате чего появились такие своды законов, как «Гермогенов кодекс» (Codex Hermogenianus), содержащий новые законоположения 293–294 годов, а затем и «Кодекс Феодосия», содержащий императорские указы 312–438 годов. Ну и сведение всего и вся воедино мы находим в Corpus Juris Civilis — «Своде гражданского права», собранном в 529–534 годах по распоряжению императора Юстиниана и состоящем из четырех частей — «Институций», «Дигест», «Кодекса» и позднейших «Новелл». Первые три части служили целям обобщения и новой трактовки ранее принятых законов, а последняя описывала порядок применения плодов законотворчества самого Юстиниана. Примеры декламаций, то есть учебных речей, использовавшихся для преподавания будущим юристам азов риторики, можно найти у Сенеки Старшего в «Спорах» (Controversiae), в «Декламациях» Кальпруния Флакка, а также в «Больших декламациях» и «Малых декламациях», традиционно (хотя и ошибочно) приписываемых Квинтилиану.

Полезный вводный экскурс в мир римского права можно найти в книге: D. Johnston, Roman Law in Context (Cambridge, 1999); более детальные путеводители по нему — в сборниках: D. Johnston (ed.), The Cambridge Companion to Roman Law (Cambridge, 2015); P. J. du Plessis, C. Ando and K. Tuori (eds), The Oxford Handbook of Roman Law and Society (Oxford, 2016). Также можно порекомендовать следующие вводные курсы: A. Watson, The Spirit of Roman Law (Athens, GA, 1995); A. M. Riggsby, Roman Law and the Legal World of the Romans (Cambridge, 2010). Детализированное учебное пособие по римскому праву эпохи его расцвета: F. Schulz, Classical Roman Law (Oxford, 1951); уголовное право во всех подробностях: O. F. Robinson, The Criminal Law of Ancient Rome (London, 1995); контекстный разбор правоприменения: J. Crook, Law and Life in Ancient Rome (Ithaca, NY, 1967); J. Harries, Law and Crime in the Roman World (Cambridge, 2007). В книге: S. Connolly, Lives Behind the Laws (Bloomington, IN, 2010) предпринята попытка реконструкции жизненных реалий империи III века согласно содержанию статей Codex Hermogenianus. Характер взаимоотношений между императорским двором, политиками и юристами проанализирован в работах: R. A. Bauman, Lawyers and Politics in the Early Roman Empire (Munich, 1989); T. Honoré, Emperors and Lawyers (Oxford, 1994).

Детальное описание петиционной системы: T. Hauken, Petition and Response: An Epigraphic Study of Petitions to Roman Emperors, 181–249 (Athens, 1998). Анализ зависимости норм и практик правоприменения от социального статуса: P. Garnsey, Social Status and Legal Privilege in the Roman Empire (Oxford, 1970). Примеры из области семейного права: B. W. Frier and T. A. J. McGinn, A Casebook on Roman Family Law (Oxford, 2004). Введение в античные теории собственности и имущественного права: P. Garnsey, Thinking about Property: from Antiquity to the Age of Revolution (Cambridge, 2007). Подробный разбор римской системы наказаний и карательной практики: O. F. Robinson, Penal Practice and Penal Policy in Ancient Rome (London, 2007). Наконец, в книге: S. Schwartz, From Bedroom to Courtroom: Law and Justice in the Greek Novel (Groningen, 2016) на примерах вымышленных сцен из художественной прозы эпохи античности рассматриваются вопросы о том, что именно считалось запретным и действительно преследовалось по закону в сфере семейной жизни и сексуальных связей.

Практика театрализованных казней с использованием сюжетов античной мифологии обсуждается в статье: K. M. Coleman, «Fatal charades: Roman executions staged as mythological enactments» (Journal of Roman Studies 80, 1990: 44–73).

РИМСКИЙ ЕГИПЕТ

Прекрасное введение в уникальный мир Египта эпохи римского правления: P. Parsons, City of the Sharp-nosed Fish: Greek Lives in Roman Egypt (London, 2007). Распространенные в римском Египте виды преступлений впервые проанализированы в работе: B. Baldwin, «Crime and criminals in Graeco-Roman Egypt» (Aegyptus 43, 1963: 256—63). Важные криминологические наблюдения содержатся в работах: R. W. Davies, «The investigation of some crimes in Roman Egypt» (Ancient History 4, 1973: 199–212); R. S. Bagnall, «Official and private violence in Roman Egypt» (The Bulletin of the American Society of Papyrologists 26, 1989: 201 — 16); D. W. Hobson, «The impact of law on village life in Roman Egypt», in: B. Halpern and D. W. Hobson (eds), Law, Politics and Society in the Ancient Mediterranean World (Sheffield, 1993: 193–219). Именно из последней работы позаимствованы сведения о преступлениях, обнаруженные в папирусах. После этого были опубликованы еще два важных исследования социального контекста судебных тяжб, авторам которых я также премного благодарен: B. Kelly, Petitions, Litigation, and Social Control in Roman Egypt (Oxford, 2011); A. Bryen, Violence in Roman Egypt: a Study in Legal Interpretation (Philadelphia, PA, 2013). В частности, именно из книги Б. Келли (с. 54–55) мною позаимствован эпизод с кражей рыбы, из книги А. Брайена (с. 96) — дело жены повара Агафия Демона, а обсуждение тонкостей использования терминов bia и hubris для классификации оскорблений действием и словом — из работы Д. Хобсона. Переводы текстов папирусов, взятые мною из этих источников, я использовал практически без изменений.

ПРАВО И ЗАКОН В НАРОДНОМ ВОСПРИЯТИИ

Текст пародийного «Поросячьего завета» (testamentum porcelli) приводится на английском языке: D. Daube, Roman Law: Linguistic, Social and Philosophical Aspects (Edinburgh, 1969: 77–81). В эссе: J.-J. Aubert «Du lard ou du cochon?: the "Testamentum Porcelli" as a Jewish Anti-Christian Pamphlet», вошедшем в сборник A Tall Order: Writing the Social History of the Ancient World (Munich, 2005: 107—41), содержатся весьма полезные вводные данные об этом артефакте, на основе которых, правда, делается вывод из разряда «теорий заговоров», представляющийся мне притянутым за уши. Другие полезные комментарии к завещанию поросенка можно найти в статьях: E. Champlin, «The Testament of the Piglet» (Phoenix 41, 1987: 174-83); B. Baldwin, «The Testamentum Porcelli», in: Baldwin, Studies on Late Roman and Byzantine History (Leiden, 1985: 137-48).

По поводу законов о тавернах см.: J. Toner, Leisure and Ancient Rome (Cambridge, 1995). О народных понятиях о правосудии см.: T. Morgan, Popular Morality in the Early Roman Empire (Cambridge, 2007). О народных представлениях о справедливости и самосудном возмездии в античной художественной литературе см.: F. Millar, «The World of the Golden Ass» (Journal of Roman Studies 71, 1981: 63–75).

НАРОДНОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ

Обзор по теме можно найти в соответствующих главах книг: J. Toner, Popular Culture in Ancient Rome (Cambridge, 2009) (chapter 5, «Popular Resistance»); R. MacMullen, Enemies of the Roman Order: Treason, Unrest, and Alienation in the Empire (Cambridge, MA, 1966) (chapter 6, «The Outsiders»). Список основных первоисточников см. в: G. E. M. de Ste. Croix, The Class Struggle in the Ancient Greek World: From the Archaic Age to the Arab Conquests (London, 1981: 441—52). А попытки установить самые полезные из них предприняты в следующих работах: J. Barns, «Shenute as a historical source» в сборнике: J. Wolski (ed.), Actes du Xe Congrès International de Papyrologues, Varsovie, Cracovie, 3–9 Septembre, 1961 (Wroclaw, 1964: 151 — 59); L. Koenen, «The prophecies of a potter: a prophecy of world renewal becomes an apocalypse» (American Studies in Papyrology 7, 1970: 249-54). Об отношении евреев к римскому правлению см.: N. R. M. de Lange, «Jewish attitudes to the Roman Empire» в сборнике: P. Garnsey and C. R. Whittaker (eds), Imperialism in the Ancient World (Cambridge, 1978: 255-81). Анонимное послание с жалобами «О военных делах» подробно обсуждается в книге: E. A. Thompson, A Roman Reformer and Inventor: Being a New Text of the Treatise De rebus bellicis (Oxford, 1952). Особо интересующимся методами борьбы крестьянства против угнетения рекомендую блестящие книги Дж. Скотта: J. Scott, Domination and the Arts of Resistance (New Haven, CT, 1992) и Weapons of the Weak: Everyday Forms of Peasant Resistance (New Haven, CT, 1985).

Массовые беспорядки и народные бунты лучше всего описаны в книге: P. J. J. Vanderbroeck, Popular Leadership and Collective Behavior in the Late Roman Republica. 80–50 B. C. (Amsterdam, 1987). См. также: T. W. Africa, «Urban violence in Imperial Rome» // Journal of Interdisciplinary History 2, 1971: 3-21. О значении голода и перебоев с поставками продовольствия в народной политике см.: P. Garsney, Famine and Food Supply in the Graeco-Roman World: Responses to Risk and Crisis (Cambridge, 1988); а также (для сравнения) классическую статью: E. P. Thompson, «The moral economy of the English crowd in the eighteenth century» (Past & Present 50, 1971: 76-136).

ВОЕННЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ И БАНДИТИЗМ

Проблема бандитизма лучше всего исследована в книге: T. Grünewald, Bandits in the Roman Empire: Myth and Reality (London, 2004) и двух эссе: B. Shaw, «Bandits in the Roman Empire» (Past & Present 105, 1984: 3-52); «Rebels and outsiders» (Cambridge Ancient History 11, 2000: 361–403). См. также: R. C. Knapp, Prostitutes, Outlaws, Slaves, Gladiators, Ordinary Men and Women… the Romans that History Forgot (London, 2011), где в главе 9 («Beyond the Law») подробно рассказано о разбойничьих шайках и пиратах. В галльском контексте поздней империи об орудовавших там багаудах см.: J. Drinkwater and H. Elton (eds), Fifth-Century Gaul: A Crisis of Identity? (Cambridge, 1992). О массовых крестьянских восстаниях см.: E. A. Thompson, «Peasant Revolts in Late Roman Gaul and Spain» в сборнике: M. I. Finley (ed.), Studies in Ancient Society (London, 1974), глава 14; а также две статьи: S. L. Dyson, «Native revolts in the Roman Empire» (Historia 20, 1971: 239—74) и «Native revolt patterns in the Roman Empire» (Aufstieg und Niedergang der römischen Welt 2.3, 1975: 138—75). Единственной фундаментальной работой, посвященной зверствам военного времени, остается так и не опубликованная диссертация: Mars McClelland Westington, «Atrocities in Roman warfare to 133 BC» (University of Chicago, 1938). Частный случай геноцида кельтского племени салассов обсуждается в статье: L. Matthews, «A Manmade Humanitarian Crisis: Augustus and the Salassi» // R. Riera, D. Gómez-Castro and T. Ñaco del Hoyo (eds), Ancient Disasters and Crisis Management in Classical Antiquity (Gdansk, 2015: 99-119).

ЖЕНСКИЙ И РЕЛИГИОЗНЫЙ ВОПРОСЫ

Статус женщин и их весьма неопределенное положение в рамках римской судебно-правовой системы детально обсуждается в книге: T. A. J. McGinn, Prostitution, Sexuality, and the Law in Ancient Rome (Oxford, 2003). О проблеме изнасилований см.: K. F. Pierce and S. Deacy, Rape in Antiquity (London, 1997). О женском вопросе и методах его решения в поздней империи см.: A. Arjava, Women and Law in Late Antiquity (Oxford, 1996). Сравнительно-исторический анализ мы находим в книге: L. Zedner, Women, Crime, and Custody in Victorian England (Oxford, 1991).

Религиозные преступления проанализированы в трудах: R. A. Bauman, Impietas in Principem: A Study of Treason against the Roman Emperor with Special Reference to the First Century AD (Munich, 1974); C. Ando and J. Rüpke (eds), Religion and Law in Classical and Christian Rome (Stuttgart, 2006). Применительно к поздней христианской империи много полезного сообщается также в работе: M. Gaddis, There is no Crime for Those who have Christ: Religious Violence in the Christian Roman Empire (Berkeley, CA, 2005). О широко распространенной практике использования заклинаний, проклятий и прочих средств из арсенала черной магии и прямого обращения к языческим богам см.: E. Eidinow, Oracles, Curses, and Risk among the Ancient Greeks (Oxford, 2007); J. G. Gager (ed.), Curse Tablets and Binding Spells from the Ancient World (Oxford, 1992). Из последнего источника я взял примеры текстов проклятий и заклинаний против врагов. О нравах римлян, их конфликтности и склонности к насильственным методам решения любых межличностных проблем см.: M. Peachin (ed.), The Oxford Handbook of Social Relations in the Roman World (Oxford, 2011). Текст проклятия в адрес воров со стороны их жертвы по имени Маслик позаимствован из статьи: H. S. Versnel, «Punish Those Who Rejoice in Our Misery: on Curse Tablets and Schadenfreude» // D. R. Jordan, H. Montgomery, and E. Thomassen (eds), The World of Ancient Magic (Bergen, 1999: 125—62, p. 128). Полный список астрологов и толкователей судьбы, приговоренных к изгнанию, см.: P. Ripat, «Expelling misconceptions: astrologers at Rome» (Classical Philology 106, 2011: 115–154).

ПРЕСТУПЛЕНИЯ ПРОТИВ НРАВСТВЕННОСТИ

О трактовках понятия «роскошь» и ограничениях на нее см.: A. Dalby, Empire of Pleasures: Luxury and Indulgence in the Roman World (London, 2000); A. Wallace-Hadrill, Rome’s Cultural Revolution (Cambridge, 2008); A. Wallace-Hadrill, «The Senses in the Market-place: The Luxury Market and Eastern Trade in Imperial Rome» // J. Toner (ed.), A Cultural History of the Senses in Antiquity (London, 2014: 69–89); E. Zanda, Fighting Hydralike Luxury: Sumptuary Regulation in the Roman Republic (London, 2013); M. Zarmakoupi, Designing for Luxury on the Bay of Naples: Villas and landscapes (c. 100 BCE — 79 CE) (Oxford, 2014); а для сравнения с новейшими временами: D. Weir, Decadence and the Making of Modernism (Amherst, MA, 1995).

РИМСКОЕ ПРАВЛЕНИЕ

Тем, кто впервые заинтересовался римской системой государственного управления, лучше сразу начинать знакомство с нею с содержащей здравую сумасшедшинку книги Кита Хопкинса — истории современных «попаданцев» в римский суд в Помпеях: K. Hopkins, A World Full of Gods: Pagans, Jews and Christians in the Roman Empire (London, 1999). Его же перу принадлежат и более академично выполненные труды, в частности о завоевании и порабощении народов: K. Hopkins, Conquerors and Slaves (Cambridge, 1978). Хорошее введение в систему государственного управления Римской империей можно найти в книге: B. Levick, The Government of the Roman Empire (London, 2000); описание и анализ методов государственного управления, практиковавшихся римскими имперскими властями, — в изданиях: W. Nippel, Public Order in Ancient Rome (Cambridge, 1995); J. E. Lendon, «Social control at Rome» (Classical Journal 93, 1997: 83—8); C. J. Fuhrmann, Policing the Roman Empire: Soldiers, Administration and Public Order (Oxford, 2011). Кстати, в последней из этих работ утверждается, что именно для охраны правопорядка и поддержания общественного спокойствия на местах римские власти и практиковали размещение гарнизонов своих войск по городам и весям.

В книге: S. H. Rutledge, Imperial Inquisitions: Prosecutors and Informants from Tiberius to Domitian (London, 2001) детально исследовано всё, что касается деятельности государственных осведомителей (delatores), а в труде: R. S. Rogers, Criminal Trials and Criminal Legislation under Tiberius (Middletown, CT, 1935) — практика уголовного преследования аристократии по обвинениям в измене с целью ее постановки под контроль властей.

Идеология римского правления и роль закона в ее созидании анализируются в книгах: L. C. Colognesi, Law and Power in the Making of the Roman Commonwealth (Cambridge, 2014); C. Ando, Law, language, and Empire in the Roman Tradition (Philadelphia, PA, 2011). Впрочем, автор последней (Клиффорд Андо) в другом своем труде, Imperial Ideology and Provincial Loyalty in the Roman Empire (Berkeley, CA, 2000), излишне, я бы сказал, оптимистичен, когда рассуждает о восприятии римского режима на местах. Для лучшего понимания характера взаимной любви между народом и императором см., например: P. Veyne, Bread and Circuses: Historical Sociology and Political Pluralism (London, 1992: 295—6).

ПОЗДНЯЯ РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ

Лучшим введением в закон и право эпохи заката империи служит книга: J. Harries, Law and Empire in Late Antiquity (Cambridge, 1999). Суть юридических инноваций, предпринятых первым христианским императором Константином, довольно сжато изложена в книге: J. N. Dillon, The Justice of Constantine: Law, Communication, and Control (Ann Arbor, MI, 2012). Хорошим антидотом от излишнего оптимизма, навеваемого этой книгой, служат критические работы Р. Макмаллена об издержках избыточного регулирования — статья о судебном произволе: R. MacMullen, «Judicial savagery in the Roman empire» (Chiron 16, 1986: 43–62) и книга о чудовищной коррупции: Corruption and the Decline of Rome (New Haven, CT, 1988) — как разрушительных факторах, подточивших силы Рима и предопределивших крушение империи. Более уравновешенная позиция отражена в книге: C. Kelly, Ruling the Later Roman Empire (Cambridge, MA, 2004), где коррупция представлена в нейтральном свете — как фактор, позволявший функционировать весьма неэффективным механизмам системы государственного управления доиндустриальной эры. Именно у Келли детально проанализировано сочинение византийского бюрократа Иоанна Лида. Там же (в примечании 1 к с. 114) можно найти ссылки на различные прочтения и интерпретации рассказа об императоре Адриане и дерзкой просительнице. Насильственным преступлениям в поздней Римской империи посвящена книга Йенса-Уве Краузе: Jens-Uwe Krause, Gewalt und Kriminalität in der Spätantike (Munich, 2014), — однако в данном случае ее автор, и я настаиваю на этом, смотрит на происходившее там через розовые очки и явно занижает уровень насилия, имевшего место на закате античности. О неразберихе с учреждением и упразднением поста иренарха (аналога шерифа) см.: Hopwood, Organised Crime, p. 192—3. О насилии среди простонародья рассказано в книге: T. E. Gregory, Vox Populi: Popular Opinion and Violence in the Religious Controversies of the Fifth Century A. D. (Columbus, OH, 1979), а в более широком срезе — в сборнике: H. Drake (ed.), Violence in Late Antiquity: Perceptions and Practices (Aldershot, 2006: 179-96), в который включена и отдельная глава о насилии на религиозной почве: B. Shaw, «Bad Boys: Circumcellions and Fictive Violence». Практика использования тайных агентов для поддержания общественного порядка обсуждается в статье: W. G. Sinnigen, «Two branches of the Later Roman Secret Service» (American Journal of Philology 80, 1959: 238-54).

Слова благодарности

ИНТЕРЕС К РИМСКОМУ ПРАВУ и его механизмам достижения справедливости более четверти века тому назад во мне пробудил Кит Хопкинс — своим блестящим курсом лекций о римском Египте, открывшим мне глаза на существование альтернативной античности. Цель этой книги — предложить вниманию широкого круга читателей общедоступный анализ проблемы преступности (в широком понимании) в Римской империи и в то же время попытаться наглядно выставить Древний Рим в непривычном ракурсе. Римское общество представлено во всех его ипостасях — как прагматичное, гибкое, новаторское и в то же время беспощадно жестокое. За книгой всегда тянется шлейф благодарностей тем, кто способствовал ее созданию, и мне хотелось бы выразить свою признательность целому ряду людей. Спасибо вам за всестороннюю поддержку и ободрение, Гэвин Айлифф, Пьер Каке, Джейсон Годдард и Эмма Уиддис Айлифф. Питер Гарнси, как всегда, невероятно помогал мне четко излагать мою мысль. Спасибо моей жене Анне и детям Артуру и Флоренс за то, что мирились со мной, пока я занимался исследованиями и текстом. Я выражаю благодарность всем участникам наших интереснейших дискуссий в Колледже Черчилля, а также сотрудникам библиотеки и преподавателям кафедры античной литературы Кембриджского университета, всегда готовым прийти мне на помощь. Отдельное спасибо моему редактору в издательстве Profile Эду Лейку: он помог мне уплотнить текст и одновременно сделать его доступнее для восприятия широкой аудиторией. Проект, однако, начался, когда редактором был Джон Дэйви, умнейший и милейший человек, со смертью которого я лишился еще и хорошего друга. Памяти Джона я посвящаю эту книгу.

Примечания

1

Эдуард Гиббон (1737–1794) — английский историк, автор многотомного труда «История упадка и разрушения Римской империи» (The History of the Decline and Fall of the Roman Empire, 1776–1788), в котором он систематизировал события I–XVI веков. — Здесь и далее, за исключением особо оговоренных случаев, примеч. переводчика.

2

Pax Romana (с лат. «Римский мир») — период относительного спокойствия и процветания Римской империи в максимально широких границах, датируемый разными историками несколько различными временными рамками, но в целом приходящийся на I век до н. э. — II век н. э.

3

Фрагменты произведения даны в переводе Г. Тароняна.

4

Фрагмент произведения дан в переводе А. Немировского.

5

Тапсия гарганская (Thapsia garganica) — средиземноморское растение семейства зонтичных, содержащее активное вещество тапсигаргин. В настоящее время проходит клинические испытания на предмет его эффективности при раке мозга.

6

Фрагменты произведения даны в переводе Ф. Дыдынского.

7

В русском переводе эта история предстает в несколько ином ключе.

8

«Житие Брайана по Монти Пайтону» — британская кинокомедия 1979 года, высмеивающая шаблонные представления об эпохе и событиях, описанных в Евангелиях.

9

Фрагменты книги LXXV даны в переводе Н. Сивкиной.

10

Здесь и далее фрагменты «Дигест» даны в переводе под редакцией Л. Кофанова.

11

Фрагменты произведения даны в переводе М. Позднева.

12

Фрагменты произведения даны в переводе А. Бобовича.

13

Фрагменты произведения даны в переводе М. Сергеенко, А. Доватура и B. Соколова.

14

Фрагменты произведения даны в переводе М. Сергеенко.

15

Фрагменты из произведения даны в переводе А. Бобовича.

16

Фрагменты сочинений Цицерона даны в переводе В. Горенштейна.

17

Фрагменты произведения даны в переводе С. Шестакова.

18

Фрагменты книги LXII даны в переводе Е. Молева и Н. Сивкиной.

19

Мужчины тоже носили такие кольцевые ключи. — Примеч. научного редактора.

20

Дом Менандра — дворец, занимающий целый квартал площадью 1800 м^2. Предположение, что на одной из фресок там изображен именно афинский поэт-комедиограф Менандр, носит гипотетический характер.

21

Фрагменты произведения даны в переводе М. Кузьмина.

22

Большой цирк (лат.)

23

Фрагменты произведения даны в переводе Г. Стратановского.

24

Фрагменты произведения даны в переводе Н. Ткаченко.

25

В Римской империи «малолетними» считались дети в возрасте до семи лет; совершеннолетие наступало в 12 лет у девочек и в 14 лет у мальчиков.

26

Цитаты из произведения даны в переводе М. Сергеенко.

27

Современное название — Поццуоли.

28

Солид — запущенная в обращение в 309 году Константином I Великим в качестве новой основной денежной единицы Римской империи золотая монета весом около 4,5 г.

29

Терпентинное дерево — вид средиземноморской фисташки, издревле использовавшейся для получения природного скипидара (из смолы) и целебного эфирного масла (из плодов).

30

Легат — включенное в завещание распоряжение о дарении фиксированной денежной суммы или предмета вещного права указанному лицу.

31

Кодицилл — изначально любое письменное или устное распоряжение на случай смерти, а начиная с VI века — прямое извещение (устное, письменное или через посыльного) о завещании какого-либо имущества.

32

Ничто не ново (фр.).

33

Мочевые пузыри забитого скота шли на изготовление мячей для уличных игр.

34

Фрагмент произведения дан в переводе Б. Ярхо.

35

Фрагменты произведений Эзопа даны в переводе М. Гаспарова.

36

Фрагменты сатир III и VIII даны в переводе Д. Недовича.

37

Фрагменты из книги XIV даны в переводе А. Грушевского.

38

Фрагменты произведения даны в переводе под общей редакцией Я. Боровского.

39

Фрагменты сочинений Светония даны в переводе М. Гаспарова.

40

Фрагменты произведения даны в переводе А. Гаврилова.

41

Фрагменты произведения даны в переводе С. Соболевского.

42

Фрагменты произведения даны в переводе М. Гаспарова.

43

Название памятника также переводится как «Александрийские дела» или «Деяния александрийских мучеников».

44

Фрагменты произведения даны в переводе М. Гаспарова.

45

Динаты (с греч.) — могущественные, «сильные мира сего».

46

Фрагменты произведения даны в переводе М. Левченко.

47

«Государство — это я» (фр.).

48

В те годы считалось нормой отписывать императору в завещании половину имущества.

49

Фрагменты произведения даны в переводе В. Соколова

50

Цитаты приводятся автором со ссылками на издание: The Sibylline oracles, Books III–V, Translated by the Rev. H. N. Bate, M. A.: Society for Promoting Christian Knowledge, London / Macmillan, New York (1918).

51

При этом по имени Нерон ни разу не называется, а описывается исключительно иносказательно — как «временщик», «матереубийца» и т. п.

52

Фрагменты произведения даны в переводе Ю. Кулаковского и А. Сонни под ред. Л. Лукомского.

53

Фрагменты произведения даны в переводе Е. Штаерман.

54

Гетерии — тайные местные товарищества греческой элиты.

55

Фрагмент сатиры IX дан в переводе Ф. Петровского.

56

Квестор — в описываемый период и в данном контексте — императорский чиновник, прикомандированный к наместнику в провинции для выполнения функций казначея и финансового контролера.

57

Фрагменты произведения даны в переводе И. Стрельниковой.

58

Сулис — кельтская богиня-покровительница местного термального источника, включенная римлянами в свой пантеон как одна из ипостасей богини мудрости и войны Минервы.

59

Фрагменты произведения даны в переводе В. Кремковой и М. Сергеенко.

60

Деметра — богиня плодородия и земледелия, мать всего живого, считавшаяся одновременно и покровительницей чародеев.

61

Лидийская или милетская мина — существовавшая в VII–V веках до н. э. весовая денежная мера, равная изначально 60 статерам (монетам), или 873 г электрума (природного сплава золота с серебром в примерно равных массовых долях), но в два этапа урезанная греческими архонтами к началу VI века до н. э. до 100 аттических драхм, или 436,6 г электрума.

62

Фрагменты произведения даны в переводе А. Сидорова.

63

Фрагменты произведения даны в переводе Н. Баранова.

64

Фрагменты произведения даны в переводе П. Преображенского.

65

Фрагменты произведения даны в переводе М. и В. Витковских.

66

Фрагмент произведения дан в переводе Н. Щеглова.

67

Мегалезийские игры, или просто Мегалезии, начиная с 193 года до н. э. ежегодно устраивались в Большом цирке Рима с 4 по 10 апреля по случаю годовщины введения в 204 году до н. э. в пантеон римских богов фригийской Матери богов Кибелы, которая почиталась римлянами под именем Великой матери.

68

Асс — в описываемую Геллием эпоху (II век до н. э.) бронзовая монета достоинством в 1/10 денария с профилем двуликого Януса на аверсе и носовой частью римской галеры на реверсе.

69

Решающее сражение Второй Пунической войны произошло на реке Ауфид (совр. Офанто) рядом с древним селением Канны, не имеющим отношения к французскому городу Канны.

70

Фрагменты произведения даны в переводе А. Братухина.

71

Infamia (лат.) — позор, бесславие, бесчестие, а также юридический статус лица, пораженного в правах за постыдное поведение. В обоих значениях слово заимствовано в английском языке в написании infamy и в таком виде использовано автором в названии книги.

72

Фрагменты произведения даны в переводе М. Грабарь-Пассек.

73

Фрагменты произведения даны в переводе С. Шервинского.

74

Фрагменты произведения даны в переводе А. Чекаловой.

75

URL: https://www.icrc.org/ru/doc/resources/documents/misc/geneva-conventon-1.htm (дата обращения: 27.12.2020). В тексте Конвенции вместо термина «военные преступление» (англ. war crimes) используется эвфемизм «серьезные нарушения» (англ. grave breaches), а само понятие «военное преступление» определяется Римским статутом Международного уголовного суда (подписан, но не ратифицирован РФ) и включает перечисленные деяния в качестве составов преступления, квалифицируемых по ст. 8(a)(1–8), а в дополнение к ним еще 42 определения составов военных преступлений в разделе 8(b-e).

76

Фрагменты произведения даны в переводе В. Звиревича.

77

Фрагменты произведения даны в переводе А. Бобовича.

78

Фрагменты книги XXXVIII даны в переводе А. Солопова.

79

То есть от Гибралтара, где на африканском побережье в ту пору обитали мавры, а на европейском — воинственные иберийские племена, также покоренные Карфагеном.

80

Фрагменты книги XXXIII даны в переводе С. Иванова.

81

Фрагменты произведения даны в переводе Ф. Мищенко.

82

Троглодитами античные авторы называли эфиопские племена.

83

Фрагменты книги XXXVI даны в переводе С. Иванова.

84

Авторство этой крылатой фразы приписывается многим людям — от Эсхила до нескольких американских политиков XX века, — и всякий раз без явных подтверждений.

85

Фрагменты произведения даны в переводе В. Горенштейна.

86

Фрагменты произведения даны в переводе А. Никольского.

87

Так называли быстроходные пиратские суда.

88

Великая хартия вольностей была составлена в 1215 году на основе требований английской знати к королю Иоанну Безземельному.

89

Амвросий Медиоланский (ок. 340–397) — медиоланский (миланский) епископ, считающийся одним из четырех великих латинских учителей церкви.

90

Иоанн Лаврентий Лид или Лидиец (490–557[?]) — высокопоставленный византийский чиновник при Анастасии, Юстине и Юстиниане, в 552 году отправленный в отставку и всецело посвятивший себя литературе и исследованию древностей.

91

С лат. — «кружной путь».

92

Фрагменты произведения Павла Орозия «История против язычников» даны в переводе В. Тюленева.

93

Фрагменты произведения даны в переводе С. Лазарева.

94

Экзарх — изначально (в эллинистической традиции) глава, «настоятель»; в дохристианской римской — перевод на греческий титула понтифика; в ранневизантийский — титул верховного правителя крупной провинции (как в данном случае); впоследствии — титул главы поместной церкви у православных и католиков, сохранившийся до наших дней только в грекокатолической церкви.

95

Отпавшие от ортодоксальной кафолической церкви поместные епископы избрали своим архиепископом Доната Великого, по имени которого и были прозваны.

96

Циркумцеллионы (лат. circumcelliones — «околокелейные») — презрительное название, происходящее от характеристики, данной этим раннехристианским повстанцам блаженным Августином: «qui circum cellas vagantur» («те, которые около [своих] келий бродят»).

97

Фрагмент произведения дан в переводе Санкт-Петербургской духовной академии под ред. И. Кривушина.

98

Серапеон — построенный в III веке до н. э. Птолемеем III крупнейший эллинистический храм греческого Египта.

99

Фрагменты произведения даны в переводе, составившем издание 1851 года.

100

Роберт Пиль (1788–1850) — британский премьер-министр в 1834–1835 и 1841–1846 годах; в бытность министром внутренних дел (1822–1830) провел реформу уголовного законодательства и пенитенциарной системы, в рамках которой в 1829 году в Лондоне была учреждена столичная полиция; ее офицеры получили от народа прозвище «бобби».

101

С лат. — прегрешение, злодеяние, лиходейство, беззаконие, нечестивость, нарушение.

102

Фрагменты книги IV сочинения Геродиана даны в переводе А. Гаврилова.

103

Фрагменты произведения даны в переводе М. Гаспарова.

104

Фрагмент произведения дан в переводе И. Карабутенко.

105

Портал доступа к банкам данных египетских папирусов и их расшифровок: http://papyri.info; латинских надписей: https://cil.bbaw.de.

Content

Джерри Тонер
Бесславие: Преступный Древний Рим

Предисловие автора к первому изданию на русском языке

Обвинение

РИМ — К ОТВЕТУ!

Доказательства

ГЛАВА 1 НЕРОНОВЫ РАЗБОИ И ПРОЧАЯ НАСИЛЬСТВЕННАЯ ПРЕСТУПНОСТЬ

НАСИЛИЕ ПО-РИМСКИ

РИМ ПОГРЯЗ В НАСИЛИИ?

КЛАССИФИКАЦИЯ НАСИЛЬСТВЕННЫХ ПРЕСТУПЛЕНИЙ

…А ВРАГОВ ДЕРЖИ ЕЩЕ БЛИЖЕ!

ВЫМЫШЛЕННЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

ОТНОШЕНИЕ К НАСИЛИЮ

ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ПРЕДРАСПОЛОЖЕННОСТЬ К НАСИЛИЮ?

РАСПОЯСАВШИЙСЯ ИМПЕРАТОР

ГЛАВА 2 ОТ МЕЛКИХ КРАЖ ДО ХИЩЕНИЙ В ОСОБО КРУПНЫХ РАЗМЕРАХ

ПРЕДОТВРАЩЕНИЕ ПРЕСТУПЛЕНИЙ

ЧТО МОГЛА СДЕЛАТЬ ЖЕРТВА ОГРАБЛЕНИЯ?

ВОРОВСТВО В РИМСКОЙ ИМПЕРИИ: КРИМИНОЛОГИЧЕСКАЯ СТАТИСТИКА

ПРИЧИНЫ ПРЕСТУПНОСТИ

НАКАЗАНИЯ ЗА ВОРОВСТВО

САМОПОХИЩЕНИЕ

ГЛАВА 3 АФЕРЫ НА ЛЮБОЙ ВКУС И КОРРУПЦИЯ ИМПЕРСКОГО РАЗМАХА

ПРЕСТУПНЫЙ БИЗНЕС

ПРЕСТУПНЫЕ РОДСТВЕННИКИ

ПРОДАЖНОСТЬ И БЕСПРИНЦИПНОСТЬ ЧИНОВНИКОВ

НЕДОСЯГАЕМЫЙ ИДЕАЛ И ГНЕТУЩИЕ РЕАЛИИ

ПРАВОСУДИЕ ДЛЯ НАРОДА

ГЛАВА 4 ПОЛИТИКА ТЕРРОРА

ТИПОЛОГИЯ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ИЗМЕНЫ

ДАМОКЛОВ МЕЧ

БОРЦЫ ЗА СВОБОДУ?

БОЯЗНЬ ТОЛПЫ

КОНТРОЛЬ РАСПРОСТРАНЕНИЯ СЛУХОВ И СПЛЕТЕН И БОРЬБА С КРАМОЛОЙ

МНОГОЛИКОЕ МИЛОСЕРДИЕ

КАК НА САМОМ ДЕЛЕ НАРОД ОТНОСИЛСЯ К ИМПЕРАТОРУ?

ГЛАВА 5 ПРЕСТУПЛЕНИЯ ПЕРЕД БОГАМИ

ТИПОЛОГИЯ РЕЛИГИОЗНЫХ ПРЕСТУПЛЕНИЙ

РЕЛИГИЯ ПРОТИВ ПРЕСТУПНОСТИ

ЗАПРЕЩЕННЫЕ ВЕРОВАНИЯ, КУЛЬТЫ И ОБРЯДЫ

ГОНЕНИЯ НА ХРИСТИАН

ГЛАВА 6 РАЗВРАТ, ПЬЯНСТВО, ЧРЕВОУГОДИЕ И ПРОЧИЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ ПРОТИВ НРАВСТВЕННОСТИ

ПРЕСТУПЛЕНИЯ НА СЕКСУАЛЬНОЙ ПОЧВЕ

ПРЕСТУПЛЕНИЯ БЕЗ ПОТЕРПЕВШИХ

ЗЛАЧНЫЕ МЕСТА

ПРЕСТУПНОСТЬ СРЕДИ ЖЕНЩИН

ЗАКОНЫ О ПРЕЛЮБОДЕЯНИИ

РАСПУТНЫЕ ИМПЕРАТОРЫ

ГЛАВА 7 ВОЕННЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

ПОНЯТИЕ СПРАВЕДЛИВОЙ ВОЙНЫ

ТИПЫ ВОЕННЫХ ПРЕСТУПЛЕНИЙ

РИТОРИКА ВОЕННОГО ВРЕМЕНИ

ВОЕННЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ НА СОБСТВЕННОЙ ТЕРРИТОРИИ

ГЛАВА 8 ПРЕОБРАЖЕНИЕ? ПРЕСТУПНОСТЬ В ОБРАМЛЕНИИ ХРИСТИАНСКОЙ ИМПЕРИИ

НА ЗАКАТЕ РИМСКОЙ СЛАВЫ

ХРИСТИАНСТВО И ПРЕСТУПНОСТЬ

ПОЗДНЕРИМСКАЯ СВЕРХДЕРЖАВА И ПРЕСТУПНОСТЬ

КОРРУПЦИЯ

ПРЕСТУПНЫЕ ХРИСТИАНЕ

НЕЧЕСТИВЫЙ РИМ

Вердикт ВИНОВЕН ЛИ РИМ?

Источники и рекомендуемая литература

ОБЩИЕ СВЕДЕНИЯ

ПРЕСТУПНОСТЬ В АНТИЧНОСТИ

РИМСКОЕ ПРАВО

РИМСКИЙ ЕГИПЕТ

ПРАВО И ЗАКОН В НАРОДНОМ ВОСПРИЯТИИ

НАРОДНОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ

ВОЕННЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ И БАНДИТИЗМ

ЖЕНСКИЙ И РЕЛИГИОЗНЫЙ ВОПРОСЫ

ПРЕСТУПЛЕНИЯ ПРОТИВ НРАВСТВЕННОСТИ

РИМСКОЕ ПРАВЛЕНИЕ

ПОЗДНЯЯ РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ

Слова благодарности

Примечания