Денис Драгунский

Богач и его актер

© Драгунский Д. В., текст

© Волохонская М. Л., иллюстрации

© ООО «Издательство „АСТ“»

* * *

Глава 1. Полдень. Ханс и дядя-полковник

Ханс Якобсен в четырнадцать лет захотел стать офицером. Эта удивительная мысль пришла ему в голову, когда они с отцом были на параде. Когда в день рождения его величества по площади перед королевским дворцом красиво вышагивали солдаты в изящных декоративных мундирах — потому что страна не воевала уже более ста лет. Армия была маленькая, но, как писали в газетах, очень боеспособная. Эта маленькая армия, как хвастались в газетах, могла вклиниться в расположение противника чуть ли не на триста миль, чуть ли не за неделю дойти до любой столицы, захватить ее, а там остановиться, ожидая союзников. Хотя, замечу в скобках, союзников у страны тоже не было, поскольку она уже лет пятьдесят соблюдала официальный нейтралитет. Тем не менее газетные обозреватели прекрасно понимали, что пятидесятитысячная армия, даже прекрасно вооруженная и отлично тренированная, все равно не сможет справиться с серьезной континентальной державой. Поэтому они допускали некоторую логически объяснимую путаницу, упоминая несуществующих союзников.

Так или иначе, армия в этой миролюбивой стране была в большом почете. Перед офицерами широко раскрывались двери светских салонов, рафинированных клубов и просто обывательских квартир. Люди любили этак солидно упомянуть: «Наш Эрик стал капитаном», «У нашей невестки дядя подполковник» и все такое прочее. Кроме того, офицер, получив майорское звание, автоматически становился почти аристократом: в старые времена за это звание полагалось потомственное дворянство; правило ушло, но след в умах остался. А полковник ipso facto был членом самого высшего общества, тем более что генералов в стране было всего четверо.

Вот поэтому Ханс Якобсен захотел стать офицером.

Я сказал, что это желание было удивительно. Хотя на самом-то деле большинство мальчиков из простых семей именно в военной карьере видели свой путь к славе, почету и деньгам. Кадетский корпус! Училище Святого Георгия! Академия Генштаба! Три заветные ступени, о которых мечтал, наверное, каждый третий гимназист, не говоря уже об учениках ремесленных школ. Однако такое желание, возникшее в чудесной светло-русой головке Ханса Якобсена, очень удивило его семью, потому что Якобсены была знаменитая если не на всю страну, то на ее южную часть и уж точно на столицу торговая фамилия.

Кажется, еще в середине XVII века первый Якобсен купил в порту пустое здание и устроил там склад для всякого товара, который привозили купцы из разных стран. То есть он, говоря по-нынешнему, предоставлял услуги скорее логистические. В XVIII веке появилась специальность — торговля текстилем и одеждой. В XIX веке — металлом. Сначала руда и железо, потом отменная сталь, которую Якобсены продавали оружейникам и часовщикам, и наконец, Эрик Якобсен приобрел небольшую мастерскую, заняв свое место среди производителей слесарного инструмента. Позже с этой мастерской пришлось расстаться, хотя она не сегодня завтра должна была превратиться в настоящий завод. Но спорить с Эриксенами и Валленштейнами не приходилось. Вернулись к торговле текстилем. Владели еще небольшой кожевенной фабрикой, которой суждено было сыграть существенную роль в судьбе Ханса Якобсена.

А сейчас он вдруг захотел стать офицером, чем очень расстроил своего отца и матушку, потому что был единственным наследником — сестра не в счет. Отец уже начинал его готовить к торгово-промышленной карьере, обучать азам коммерции, посвящать в тайны прибылей и убытков. Но мальчик упорно отказывался, говоря, что мечтает пойти в армию. Умный отец понял, что уговоры тут бессмысленны, подростку нужно дать возможность перебеситься. Хотя, с другой стороны, всегда есть опасность, что беситься он будет слишком долго и упустит те золотые годы, когда в голову закладываются основы торгового и промышленного искусства.

Поэтому одним прекрасным летом, когда семья отдыхала в своем поместье на озере, отец за завтраком как бы между делом сказал, что завтра приедет погостить дядя Эдгар. «Полковник Якобсен, разве ты не помнишь?» Мальчик не помнил. «Ну как же! — воскликнул отец. — Полковник Якобсен, гордость всей нашей семьи!» — и засмеялся. Мальчик пожал плечами. Он первый раз слышал это имя. Отец, взяв из комода лист бумаги и карандаш, быстро нарисовал генеалогическое древо, из которого неопровержимо следовало, что полковник Эдгар Якобсен был племянником двоюродного брата мужа сестры прабабушкиного племянника. Мальчик еще раз пожал плечами, но решил не удивляться, потому что в столичной адресной книге фамилия Якобсен занимала восемь страниц, уступая только Хансенам и Йенсенам.

Дядя-полковник приехал назавтра, и ему отвели комнату во втором этаже. Он спустился к обеду. Это был коренастый подтянутый мужчина, почти уже старик — так показалось мальчику, хотя на самом деле полковнику было немногим за сорок. Жилистый, серебряно-седой, в красивом сером военном мундире. В мундире, так сказать, на каждый день. Офицеры в этой стране, как, впрочем, и в большинстве монархических стран, не имели права ходить в штатском, однако еще дедушка нынешнего короля сделал для них послабление — помимо парадного и полевого мундиров был введен мундир так называемый бытовой, который на самом деле ничем особенно не отличался от обыкновенного костюма, кроме того, что пиджак был слегка приталенный, а на лацканах и рукавах виднелись тоненькие серебряные или золотые, в зависимости от чина, плетеные полоски.

Мальчик понял, что визит дяди-полковника — неспроста. Он даже понадеялся, что родители приняли его желание и хотят познакомить с человеком из высшего офицерства, с тем чтобы облегчить дальнейшую карьеру сына. Чтобы дядя-полковник мальчика сориентировал, объяснил, как в армии обстоят дела. Как говорится, что и кому, куда и почем. Это было бы неплохо. Но одновременно томило его подозрение, что это какая-то инсценировка и что дядя-полковник — кстати, мальчик не знал, на самом ли деле это дядя и полковник, может быть, это вообще какой-то нанятый артист! — что этот самый «дядя» будет его отговаривать и постарается сделать так, чтобы мальчик сам отказался от своей мечты.

Так оно и оказалось.

С той лишь разницей, что дядя Эдгар был никакой не артист, а полковник самый настоящий и действительно дальний родственник его отца, дедушки, дядюшки и кого-то там еще, мальчик успел позабыть ту ветвистую генеалогическую схему. Первые два-три дня дядя как будто бы не замечал мальчика. Они познакомились во время первого обеда, пожали друг другу руки. Мальчик почувствовал, какое твердое у дяди рукопожатие, и ощутил, как от него сильно пахнет крепким одеколоном и простым мылом («Армейским, наверное!» — подумал он). Но затем дядя занялся разговором с родителями, а потом гулял по поместью в одиночестве или читал книгу, сидя на балконе своей комнаты. Мальчик понял, что дядя выжидает, когда он к нему обратится, — решил поиграть с ним в молчанку.

Однако еще дня через два мальчик пошел купаться и увидел, что дядя только что вылез из воды, обтерся полотенцем, а когда мальчик приблизился к берегу озера, уже снова был в своем сером пиджаке, разве что босиком, в подкатанных брюках. Мальчик понял, что возникнет неловкость, если он станет молча купаться, не обращая на дядю никакого внимания. Это было бы крайне невежливо по отношению к седому господину, офицеру, да к тому же родственнику. Поэтому мальчик сказал:

— Здравствуйте, господин полковник.

— Ты хотел сказать «здравствуй, дядя»? — засмеялся полковник.

— Ну да, — кивнул мальчик.

— Если да, тогда так и скажи! — Полковник засмеялся еще громче.

— Здравствуйте, дядя, — сказал мальчик.

— Не здравствуйте, а здравствуй. Здравствуй, дядя, здравствуй, Ханс. Ну-ка, еще разочек: здравствуй, дядя, здравствуй, Ханс! Можешь?

Мальчик покраснел, ему стало чуть-чуть обидно. Но он собрался с силами и повторил:

— Здравствуй, дядя!

— Здравствуй, мой дорогой! — Полковник протянул ему руку. — Купаться?

— Пожалуй, — сказал мальчик и подошел к воде. Там были деревянные мостки. Он сел на корточки, нагнулся и попробовал воду рукой. Обернулся к полковнику:

— Нет, все-таки холодно.

— Который час? — спросил полковник.

— Минутку. — Мальчик, выпрямившись, залез в карман, вытащил маленькие серебряные часы. — Половина десятого, господин полковник, то есть извините, то есть прости, половина десятого, дядя.

— Давно проснулся? — поинтересовался полковник.

— Буквально полчаса, — ответил мальчик. — Еще не завтракал.

Полковник присвистнул и почему-то опять захохотал.

— Что, дядя? — Мальчик поднял брови.

— Да нет, ерунда, а я вот собираюсь на второй завтрак. Давай быстренько купайся и пойдем.

— Пожалуй, нет, — отказался мальчик. — Купаться не буду, вода холодновата.

— Послушай, Ханс, — начал полковник. — Магда и Хенрик, твои мама и папа, сказали мне, что ты собрался в армию. Это правда? Или они пошутили?

— Правда.

— Как интересно! Значит, ты не хочешь купаться. Пошли к дому.

По дороге дядя спрашивал, чего это вдруг молодой Якобсен захотел идти в армию, но мальчик хмыкал, пожимал плечами и мыском ботинка пинал камешки на тропинке. Дядя смотрел на него искоса, улыбаясь в свои коротенькие серебряно-седые усики. В столовой никого не было.

— Пойду попрошу, чтобы мне дали завтрак, — сказал мальчик. — И тебе, дядя, тоже.

— Погоди, — остановил его дядя. — Пойдем-ка ко мне.

У себя в комнате он сел в кресло и поставил мальчика перед собой:

— Мой дорогой Ханс, армия была бы счастлива иметь в своих рядах еще одного представителя старинной и почтенной семьи Якобсенов, но погляди на себя, в котором часу ты сегодня проснулся? В котором часу, я тебя спрашиваю?

— В девять, — ответил мальчик, пожав плечами. — Каникулы же.

— И Магда тебе это разрешает? — изумился дядя. — Я с ней поговорю. Впрочем, нет. Я с ней не буду говорить. Ее родительское право — баловать свое чадо, растить из него неженку или воспитывать настоящего мужчину. Пока еще ты принадлежишь своим родителям, дорогой Ханс, и они, хорошо это или плохо, имеют право лепить из тебя ту куклу, какая им нравится. Понравится ли эта кукла обществу — второй вопрос. Однако мне почему-то кажется, — продолжал дядя-полковник, — кажется мне, что мальчик, который встает в девять часов утра, не приспособлен для армии. Я бы так сказал: не рожден для нее. А ну-ка! — Он встал. — Разденься, милый Ханс, и я разденусь тоже. Мы могли бы это сделать на озере, но ваше высочество не соблаговолило купаться, вода, видите ли, холодная; давай разденемся здесь.

— Прямо догола? — испугался мальчик. — Прямо оба?

— А что тебя смущает? — спросил полковник.

— Боюсь, в этом есть что-то дурное. — Мальчик отступил на два шага.

— Во-первых, не догола, а до пояса, — сказал полковник. — А во-вторых, в казарме, где живут курсанты или кадеты, мальчики действительно раздеваются совсем догола и ходят так, совершенно не стыдясь друг друга. Это армия. Если ты в этом видишь что-то дурное… — Он замолчал, снял с себя пиджак, потом рубашку и нижнюю фуфайку. — Раздевайся, Ханс, до пояса, слышишь? Давай посмотрим друг на друга. А теперь иди сюда. Здесь есть зеркало.

У Ханса заполыхали щеки, потому что дядя был худощав, поджар и очень мускулист. Курчавые седые волосы на груди скрывали мощные грудные мышцы. У него были круглые плечи, сухие, но рельефные бицепсы, крепкие локти, квадратики на животе. Дядя втянул живот, и его брюшной пресс отрисовался еще более эффектно.

— А ты? — сказал дядя. — Тебе четырнадцать лет и семь месяцев, а тело у тебя как у двенадцатилетней девчонки. Ну-ка, согни руку в локте, подними руку повыше, напрягись. Разве это мускулы? Откуда у тебя эти странные мысли?

— Я все равно хочу в армию, — уперся мальчик.

— Может быть, ты просто не хочешь торговать? Тебе опротивели разговоры о капиталах, о прибыли, акциях и векселях?

Мальчик молчал.

— Но, милый Ханс, есть тысячи прекрасных и благородных профессий.

— Мусорщиком? — вдруг ощерился мальчик.

— Это еще зачем?

— Мне папа все время так говорит: «Не хочешь учиться, не хочешь заниматься тем же, чем занимались твои предки? Есть масса прекрасных и нужных профессий, необходимых для общества. Например, мусорщики, например, трубочисты, например, милосердные братья в домах призрения. Очень уважаемые профессии». Вот что мне постоянно твердит папа. И вы туда же?

— Не вы, а ты, — с улыбкой поправил дядя.

— И ты туда же! — возмутился мальчик.

— Никоим образом! Почему ты должен быть мусорщиком? Во-первых, мусорщики тоже рано встают и должны обладать немалой физической силой. А во-вторых, есть много чудесных, даже нежных профессий. Ты можешь стать художником, можешь стать писателем, газетным репортером или критиком. Поэтом! У тебя есть музыкальный слух? Тогда тебе прямая дорога в композиторы. Да и вообще, скажу по секрету… — Дядя приблизил к нему лицо и зашептал в ухо, чуть ли не покалывая седыми стрижеными усами мальчикову щеку. — Только не говори Хенрику и Магде. Обещаешь? Твой отец заработал столько денег, приумножив капиталы своих предков, что ты имеешь полную возможность никогда не работать. Мой тебе совет: сделай вид, что прилежно учишься. Поступи сначала в коммерческое училище, потом в университет на математический факультет, поезжай повышать квалификацию в Париж, затем немного попрактиковаться в Нью-Йорк, слушать лекции знаменитых профессоров, посещать клубы, где собираются крупнейшие биржевики и промышленники. Учиться у них персонально! Я думаю, сам господин Карнеги не откажет дать аудиенцию сыну почтенного предпринимателя из Европы. И таким вот образом ты имеешь полную возможность проволынить лет до тридцати пяти. Твой отец немолод, ты ведь поздний ребенок. Довольно скоро ты окажешься богатым наследником, будешь вставать в девять, в десять, а то и в полдень, пробовать пальчиком воду в озере, возвращаться домой, где слуги тебе приготовят кофе со сливками, — и так до глубокой старости. Плохо ли?

Ханс покраснел так, что ему показалось, будто у него жар сорок два градуса. Он сам это почувствовал. У него была такая температура, когда он в прошлом году болел корью.

— Не знаю, — тихим и злым голосом ответил он. — Я все равно хочу в армию.

— Но зачем? — Дядя всплеснул руками и стал одеваться.

— Хочу быть полезен нации и королю, — сказал мальчик.

— Где ты это выучил? В какой газете прочитал? — засмеялся дядя. — Впрочем, ладно. Давай одевайся.

Ханс застегнул рубашку и направился к двери.

— Постой, — окликнул дядя. Мальчик обернулся. — Дело обстоит гораздо серьезнее, чем тебе кажется. Мне ничего не стоит составить тебе протекцию. Тебя легко примут в кадетский корпус, я даже смогу помочь тебе поступить в училище Святого Георгия. Ты выйдешь из него сержантом. Тебе будет двадцать два года, и жизнь твоя будет сломана. У тебя будет мундир с красивыми нашивками, у тебя будет квартирка в казарме, хорошее жалованье, собственный ординарец, у тебя в подчинении будет полсотни рядовых солдат и два капрала, которые будут тебя ненавидеть и презирать, а ты будешь ненавидеть и презирать свою жизнь. Из армии, особенно в нашей стране, нельзя уйти просто так. Ты же знаешь, что наша армия маленькая и гордая. Добровольно из нашей армии не уходил никто. Я также не знаю случаев, когда офицеров увольняли бы за проступки. Наши офицеры не совершают дурных проступков! И вот так ты промучаешься до отставки. Тебя станут обходить чинами. Ты будешь страдать, завидовать. Ужасная жизнь! Я могу тебе помочь, дорогой Ханс. — Дядя обнял его и погладил по плечу. — Но подумай, подумай, подумай хорошо.

— Я уже все решил, — упрямо сказал мальчик и посмотрел своими ярко-синими глазами в выцветшие голубые глаза дяди. — Я буду офицером, а если ты окажешь мне протекцию, буду тебе весьма признателен.

Повернулся и вышел. И начиная со следующего дня стал вставать в шесть утра, купаться в озере в любую погоду, делать гимнастику, бегать по горам, а также перестал есть сладкое.

Однако судьбе, очевидно, все-таки было угодно, чтобы славный торгово-промышленный род Якобсенов не прерывался. В ноябре Ханс бегал на лыжах и сильно подвернул ногу. Он сначала не понял, что случилось, — то ли вывих, то ли растяжение. Было очень больно. Он с трудом вышел из леса на дорогу, отстегнул лыжи и пытался идти пешком. Нога болела просто ужасно. Он пытался скакать на одной ноге, опираясь на лыжную палку, как на костыль, и еще вдобавок держал под мышкой лыжи, вообразив, что это — армейское имущество, которое нельзя бросать. Мимо по дороге одна за другой ехали крестьянские подводы, но мальчик сказал сам себе: «Я же будущий офицер, я должен уметь терпеть», — и пешком доплелся до маленького городка, и только там сдался врачам, поскольку боль стала совсем нестерпимой. Оказалось, что он сломал лодыжку. Перелом был очень сложный, оскольчатый, и совершенно необъяснимо, какого черта он не воспользовался помощью первого же возницы, потому что этих двух миль, которые он прошагал пешком непонятно как, ведь боль была поистине дьявольской, — этих двух миль хватило, чтобы осколки расползлись в разные стороны. Лучшие хирурги столицы три раза оперировали мальчикову ногу. В результате кости срослись прочно, но нога стала на целую четверть дюйма короче другой, и с этим поделать уже ничего было нельзя. Мальчик лежал в больнице, в прекрасной палате с видом на набережную, по которой как назло время от времени проходили курсанты военного училища, и думал, как ему лучше поступить — носить ботинок с утолщенной подошвой, чтобы хромоты не было заметно, или, наоборот, элегантно прихрамывать. Решил, что будет вести себя в зависимости от ситуации.

На всякий случай он написал письмо дяде, письмо довольно злое, в котором объявлял, что в свете изложенных обстоятельств решил не делать военную карьеру. В письме не было намека, что дядя его сглазил или пуще того заколдовал, но тон письма был именно таков. Дядя это почувствовал и в ответном письме, выразив восхищение мальчиковым мужеством, в конце все-таки приписал: «Надеюсь, ты не думаешь, что в этом виноват я». На том их общение прекратилось.

* * *

Прошло не так много времени, лет восемь. Большая война в Европе уже закончилась. Троюродный брат по маминой линии вернулся с какой-то маленькой непонятной войны в Африке. Кажется, он воевал в иностранном легионе, а попросту говоря, был наемником, но вслух ничего подобного не произносил.

Был приятный вечер в поместье. Ханс уже был студентом коммерческого училища. Брат рассказывал в основном о мелких бытовых неудобствах. Ханс даже подумал, что этот молодой офицер все время провел в тылу или в штабе. Только потом он узнал, что люди, побывавшие на войне, очень не любят делиться настоящими боевыми воспоминаниями. А пока этот самый deuxième cousin рассказывал, какая была незадача с армейскими ранцами. Жутко неудобные сумки, почти мешки, в которых ничего не найдешь, и что было несколько случаев, когда они проигрывали маленькие бои из-за того, что коробки с патронами, которые по инструкции должны находиться в ранце, было трудно и неудобно вытаскивать. Даже смешно. «Вот из-за такой чепухи мы теряли товарищей». Вообще, армия, говорил этот парень, на восемьдесят процентов состоит из боеприпасов, обмундирования и провианта. Еще на десять процентов — из оружия как такового. На тактику, стратегию и воинскую доблесть он отводил не более одной десятой.

«Ранец!» — это слово как будто у Ханса в ушах зазвенело.

«Ранец! — зазвучало в голове на следующий день. — Вот ведь в чем дело!»

Он ни с кем не поделился своими мыслями, но в ближайшие каникулы перезнакомился с кучей молодых офицеров: и с теми, у которых был боевой опыт, и с теми, у которых все ограничивалось летними сборами, и внимательно рассматривал их ранцы, вещевые мешки и полевые сумки. А когда окончил наконец коммерческое училище, получил диплом и отцовское благословение заняться чем-то самостоятельным на малую долю родительского капитала, он попросил себе ту самую кожевенную фабрику. Приехав туда, он выяснил, чем на фабрике занимаются. Собственно говоря, не занимались ничем. Делали заготовки для других фабрик, где производили разнообразный товар начиная от изящных дамских сумочек до грубой конской сбруи для крестьянских лошадей. И Ханс принял окончательное решение, то решение, которое по прошествии двух десятков лет сделало из наследника почтенной, но, в общем-то, обычной предпринимательской семьи крупнейшего промышленника и миллиардера.

Ханс Якобсен стал делать солдатские ранцы. Он пригласил специалистов: и военных, и медиков, и даже, представьте себе, модельеров одежды. Они долго пробовали, вертели так и эдак, проводили всевозможные испытания и в конце концов изготовили идеальный, практически универсальный солдатский ранец, а также сумку для офицера и — подумайте только! — генеральский портфель. Но это была уже скорее забава. В солдатском ранце имелись все отделения: и для маленького швейного набора, и для ежедневной еды — фляжка с водой, пенал для хлеба, — и для письменных принадлежностей, и для смены теплого белья, и, разумеется, для запасных патронов и обойм, и для каких-то двух-трех отверточек (для срочной чистки личного оружия), и даже кармашек с неприкосновенным запасом еды: галеты, шоколадка, фляжечка с коньяком, масло в жестянке. Это отделение было словно под пломбой — чтобы его открыть, нужно было сильно дернуть за матерчатое кольцо. Постепенно Ханс Якоб-сен приобрел и кондитерскую фабрику, которая делала шоколад, и маленький ликерный заводик, но главное — оружейную фабрику; к своему ранцу он решил выпускать не только патроны и сменные обоймы, но и оружие как таковое.

Долго ли, коротко — Ханс Якобсен сделался крупнейшим фабрикантом всевозможного военного снаряжения: и обмундирования, и оружия, и патронов. Ему принадлежали уже и пороховые заводы, и заводы по изготовлению пушек, а где пушки — там и танки, а где пушки и танки, там и сталь, и двигатели, а где двигатели, там и автомобили. В один прекрасный день Ханс Якобсен понял, что его промышленная империя похожа на переполненную чашу водохранилища и, если он купит еще хотя бы газетный киоск или кондитерскую лавочку, все хлынет через край, разрушив плотину и окружающие селения. Он приказал своим управляющим тщательно следить за дальнейшим нерасширением производства и отправился путешествовать по Европе, пожалуй, впервые за двадцать восемь лет самостоятельной жизни, если не считать неприятного свадебного путешествия в Париж, но об этом далее.

Тем более что вторая большая война в Европе закончилась тоже.

Итак, он поехал развлекаться впервые с тех пор, как в его голове прозвучало слово «ранец». А это было, как мы помним, когда ему сравнялось двадцать два года. Сейчас ему исполнилось пятьдесят, и он решил отметить свой юбилей в тесном кругу друзей на южном берегу Франции. Он снял целый отель. Естественно, он назывался «Гранд-отель». Тогда так называлась почти каждая гостиница, которая была выше двух этажей и больше тридцати номеров. Но этот «Гранд-отель» был действительно гранд, ничего не скажешь. Великолепное четырехэтажное здание смотрело на морской залив. Гостиница была устроена так, что на море смотрели все номера, на тыльную часть выходили только коридоры — тоже с большими окнами. Номера были превосходные. Удобные, каждый с отдельной просторной ванной, что в те времена все еще считалось роскошью. С балконом, прихожей и гардеробной. И то были обычные номера. А в третьем и четвертом этажах располагались номера люкс — двух- и трехкомнатные. В самой же середине четвертого этажа находился семикомнатный суперапартамент — номер, который назывался «королевским» или «президентским» — в зависимости от того, кто туда приезжал. Ханс Якобсен, однако, помня советы дяди касательно скромности и внутренней дисциплины, занимал обыкновенный двухкомнатный люкс, тем более что он — после первого неудачного брака — больше так и не женился. В трехкомнатных люксах жили семьи его друзей, а президентский номер занимал знаменитый скрипач со своей любовницей, не менее знаменитой кинозвездой, и учениками-вундеркиндами, которых он всюду таскал за собой. Праздновали, развлекались, пировали и устраивали концерты целых три дня.

Когда почти все гости разъехались, Ханс Якобсен вышел на пляж, прошелся вдоль самой кромки моря, полюбовался на яхты, качавшиеся у длинных, выходящих в море причалов, обернулся, взглянул на «Гранд-отель», и ему вдруг стало очень обидно за свою родину. В его прекрасной северной стране все было очень скромно, тихо, приземисто и серо-коричнево, никакой игры и красок, никакого наслаждения, комфорта и роскоши. «Возможно, впрочем, — подумал Ханс Якобсен, — именно из-за этого в нашей стране такая великолепная промышленность, такой мощный банковский капитал, такой трудолюбивый и целеустремленный народ. Но все-таки, черт возьми, но тем не менее — давайте брызнем немножко яркого цвета на наше серое побережье!»

С этой мыслью он уселся в свой персональный самолет, изготовленный на его авиастроительном заводе, и полетел домой.

Дома он долго ходил по берегу озера, по тому самому, где состоялся его первый неприятный, но такой полезный разговор с дядей, а потом еще менее приятная беседа с матерью, но об этом позже.

Он думал: хорошо бы построить тут дворец, подобный тому, французскому. Но, во-первых, было жалко собственного поместья, тропинок, дорожек, парка, большого старинного дома и маленького уютного домика, где жил, как положено, старый садовник с женой, — его тоже было жалко. Но самое главное — во-вторых. Слишком далеко от столицы. Если построить «Гранд-отель» здесь, он так и останется пустой забавой богача. Непонятно, кто будет сюда ездить, и неизвестно зачем. Озеро совсем маленькое, по сути — озерцо или просто большой пруд. Строить надо в месте, которое может стать модным, популярным, и даже если до него придется тянуть ветку пригородного поезда (Ханс Якобсен готов был и на это), то чтобы ехать от столицы было все-таки не больше сорока минут, в крайнем случае — час-полтора.

Он не стал никому давать поручений, он все привык делать самостоятельно, докапываться до сути, разбираться в мелочах. Вот и сейчас каждое воскресенье он садился в автомобиль и приказывал шоферу возить себя по столичным предместьям ближе к морю, вернее, к этому то ли озеру, то ли морю, то ли глубокому морскому заливу, который окружил город со всех сторон. Всего на четвертый раз место было найдено: пустой берег, шхеры, и островки красиво разбросаны по серебристо-серой воде, и растут какие-то мелкие деревья. Но самое главное, как будто специально для него, — огромная поляна, спускавшаяся к воде. Ближайшая железнодорожная станция находилась всего в пяти милях в тихом городке с кирпичной церковью, начальной школой и ткацкой фабрикой. Так что тянуть шоссе и железную дорогу предстояло совсем недалеко. Ханс Якобсен разыскал во Франции архитектора, который строил тот самый «Гранд-отель», где он праздновал юбилей. Почему-то Якобсену казалось, что архитектор закапризничает, скажет, что не хочет копировать сам себя, или, пуще того, откажется дублировать свою прекрасную родину в этой скучной северной стране. Но тот оказался весьма сговорчивым типом и согласился сразу же, правда, заломил немаленький гонорар. Ханс Якобсен посмотрел на него с некоторым презрением, подумав про себя: «Я бы ни за что не согласился, если бы мне, к примеру, заказали построить точно такой же, как у нас, кафедральный собор где-нибудь в Ницце или Марселе!» — но тут же понял, что его недовольство капризно и несправедливо. Ведь ему нужен точно такой же «Гранд-отель», а кто его сделает лучше, чем первоначальный создатель?

«Гранд-отель» на берегу холодного озера был готов через четыре года. Еще полтора года ушло на подтягивание железной дороги, прокладку шоссе и устройство хороших каменных дорожек вокруг озера. Якобсен рассчитывал, что богатые и знатные люди из столицы рано или поздно начнут покупать земельные участки рядом и строить там свои виллы. Так и случилось, но слишком нескоро, когда Якобсен стал совсем стар, перестал интересоваться прибылями своей компании, когда ему стало скучно слушать, как помощники докладывают о росте производства и капитализации активов. Впрочем, империи Якобсена уже давно не было, не было этого огромного цельного организма, в одной части которого из железной руды выплавляли сначала чугун, потом сталь, а на другом конце выходили новенькие пистолеты и автоматы. Где на одном конце собирали какао, а на другом — с конвейера сходили завернутые в фольгу шоколадки, и девушки-укладчицы засовывали их в специальные кармашки солдатских ранцев. Да и ранцев, признаться, было совсем мало, потому что современная война ведется по большей части с воздуха. Империя превратилась, как нынче выражаются, в мегахолдинг, плохо понятный самому Якобсену конгломерат, состоящий из банков, управляющих компаний и производств, вынесенных в далекие теплые страны, где рабочая сила стоит дешево, а цеха отапливать не надо. «Холдинг, холдинг», — тоскливо думал Якобсен. Ему это казалось деволюцией — эволюцией наоборот, как будто бы человек, венец творения, стал превращаться обратно в обезьяну, потом в пресмыкающееся, а там и в какого-то осьминога или медузу.

Но это случится еще не скоро, а пока Ханс Якобсен занимался «Гранд-отелем». Строители железной дороги тянули рельсы, возводили красивую станцию, а между тем мастера-мебельщики обставляли номера, вешали гардины, вставляли зеркала в рамы, полировали черные фальшивые балки, которые украшали потолок в центральном зале «Гранд-отеля» — трехцветном, простиравшемся на три этажа вверх. В этом зале была огромная гостиная с библиотекой. Надо было еще подобрать книги, чтобы заполнить все восемь огромных шкафов по десять рядов каждый. Надо было купить картины, статуи и вазы, которые должны стоять на лестничных площадках. Наконец, надо оборудовать целых три ресторана. Светлый и легкий ресторан для завтрака, большой и тяжеловесный ресторан для обедов и ужинов и отдельно — банкетный зал. Не забыть, кстати, про бильярдную. Кроме того, Якобсен решил бросить через залив в его узкой части, там, где он смыкался с другим то ли озером, то ли заливом, мостик на противоположный остров и устроить купальню. Он поручил промерить глубину залива. Ого! Целых шесть метров, более чем достаточно для того, чтобы сюда могли заходить маленькие яхты. Поэтому была построена небольшая марина, то есть яхтенный причал.

И вот когда Хансу Якобсену исполнилось пятьдесят шесть лет, все было наконец готово. Открытие «Гранд-отеля» превратилось в крупное национальное событие. На празднование были приглашены не только знаменитейшие и богатейшие люди страны, не только банкиры, промышленники, кораблестроители, генералы и министры, но и королевский двор. Было послано всеподданнейшее приглашение их величествам, а также августейшим наследникам и наследницам принять участие в праздновании открытия великолепнейшего отеля-курорта, первого в стране по красоте и роскоши. Вы можете себе представить, их величества прибыли, и принцы и принцессы тоже! Король и королева отбыли вечером, а наследный принц и его младшая сестра в сопровождении гувернеров и фрейлин — ибо они были еще в гимназическом возрасте — остались развлекаться музыкой и играми на свежем воздухе еще на два дня. Они поселились как раз в семи-комнатном королевском апартаменте.

Действительно, «Гранд-отель» не сразу, постепенно, но все-таки стал популярным местом отдыха богатых горожан. Даже из-за границы сюда приезжали провести одну-две недели около прохладной воды, погулять по живописным островкам, которые теперь были соединены мостиками, покататься на маленьких яхтах — была такая отдельная услуга, ну и просто немного отдохнуть.

* * *

Все это Ханс Якобсен рассказал актеру Дирку фон Зандову еще через двадцать два года.

* * *

А еще через тридцать лет — то есть примерно лет десять тому назад — старый актер Дирк фон Зандов поставил чемодан в багажник такси, уселся рядом с шофером, скомандовал: «Гранд-отель!» — и назвал адрес поселка, который уже давно разросся вокруг детища Ханса Якобсена.

Пробок почти не было. Дирк разговорился с таксистом — тот был сербом, но очень давно жил здесь. Ему все нравилось. Особенно же ему нравилось то, что по законам «вашей, а теперь уже нашей, прекрасной, чудесной страны», как говорил он, стоимость кредита не меняется годами, несмотря на все колебания рынка, несмотря на инфляцию и рост цен. «Смотрите сами, — восторженно он говорил Дирку. — Двадцать лет назад я взял свой дом в кредит за двести тысяч крон. Уже через пять лет цены взлетели, и этот дом стал стоить триста пятьдесят тысяч, еще через пять лет — шестьсот! Через пятнадцать — чуть ли не полтора миллиона, а я спокойно выплачивал кредит по старым условиям, как будто этот дом до сих пор стоит те несчастные двести тысяч. Какое чудо, какая выгода! Я в прошлом месяце закончил выплачивать по кредиту, у меня зарплата совсем не такая, цифры изменились, стали чуть ли не в пять раз больше, а я выплатил последние десять тысяч крон, и теперь я фактически миллионер, теперь мой дом стоит самое маленькое два с половиной миллиона! Таксист-миллионер! Какое здесь прекрасное, мудрое и справедливое государство!» — радостно хохотал он.

Дирк фон Зандов даже пожалел, что не догадался в свое время взять кредит хотя бы на небольшую двухкомнатную квартиру. Но ему тогда было не надо, квартира у него уже была, а вот если бы он умел рассчитывать и понимал, куда ветер дует, то он бы тоже взял в кредит квартиру, а может, даже две, и сейчас был бы богатым человеком. Но — нет так нет. Задним умом мы все — крупнейшие коммерсанты. Не всем так везет, как этому сербу, и не все так умеют делать деньги, как Ханс Якобсен. Серб рассказывал о своей семье, о жене, о дочери, о внуках, говорил почти без акцента или даже без акцента совсем. Во всяком случае, Дирк ни за что бы не догадался, что перед ним сидит серб. Просто пожилой смуглый мужчина. Он задал несколько вопросов Дирку. Кто он, что и как. Тут Дирк удостоверился, что это действительно серб, потому что среди местных жителей не было принято задавать вопросы, да и рассказывать о себе тоже как-то не было в обычае. Причем если рассказывать о себе — дело добровольное, то уж задавать вопросы считалось совсем неприличным.

— Да так, — сказал Дирк. — Уже на пенсии, а еду отдохнуть.

— Надолго? — спросил водитель.

— Нет, всего на одни сутки. Устал, хочу чуть-чуть развеяться. Кину сейчас чемодан в номер, пройдусь, подышу чистым воздухом, посплю в тишине, с открытым балконом, и домой.

Потом он немножко задремал.

— Приехали, — сказал водитель.

Дирк встряхнулся, отворил дверцу, вышел из машины, огляделся. Перед ним был длинный двухэтажный корпус какого-то дешевого пансиона. Никакого морского залива, никакой роскоши. Сзади был лес.

— Куда вы меня привезли? — спросил он. — Куда мы приехали?

— «Гранд-отель», как заказывали. — Водитель показал рукой.

И в самом деле, над входом в этот барак торчала безвкусная желто-красная вывеска: «Гранд-отель».

— С ума сойти! — вознегодовал Дирк. — Что-то я ничего не понимаю. Какой же это «Гранд-отель»?

— Да уж какой есть, — ответил водитель. — Совсем неплохой! Как раз погулять, переночевать и домой.

— Нет уж, позвольте! Мне нужен «Гранд-отель», который стоит на берегу, там спуск к воде, там яхты стоят у причалов, большой дом с колоннами. Вы что, никогда никого туда не возили?

— Ага! — Водитель даже руками всплеснул. — Ага! Так вам нужен тот «Гранд-отель»? Так бы и сказали, что вам нужен тот «Гранд-отель», а не этот!

— Ну, мой дорогой, — сказал Дирк, сдерживая возмущение. — Что значит «тот» или «этот»? Откуда мы с вами знаем, какой здесь «этот», а какой «тот»?

Но потом решил обратить дело в шутку:

— Вот когда мы туда приедем, туда, куда мне нужно, тогда вы сразу и поймете, что тот «Гранд-отель» и есть самый что ни на есть этот! А этот приют для беженцев и есть «тот» «Гранд-отель»!

Он заставил себя засмеяться. Заставил, потому что был оскорблен до глубины души. Ведь серб-таксист, глядя на него, решил, наверное, что ему, небогато одетому старику, нечего делать в том, роскошном «Гранд-отеле». Что ему самое место в этом жалком хостеле. Ясно было также, что серб сделал это не нарочно. Какое дело сербу-эмигранту, который имеет дом за два с половиной миллиона крон, какое ему дело до Дирка фон Зандова? Он это имя и не слышал никогда. Наверняка не видел знаменитого фильма с его участием. Он для него просто неважно одетый старик. Но именно потому, что водитель был абсолютно искренен и доброжелателен, Дирку стало еще обиднее. Таксист тоже понял, что получилось неловко, и всю дорогу до того, настоящего «Гранд-отеля» бормотал: «Ах вот оно, оказывается, какое дело, ну простите меня, не разобрался. Нужно было, конечно, сразу понять, что такой солидный господин поедет в тот, настоящий „Гранд-отель“. Я много раз возил туда разных господ. Хорошие господа, щедрые», — проговорил он, как будто намекая на чаевые. Однако, чувствуя вину, не стал брать с Дирка лишние деньги за дополнительное путешествие — от «того» «Гранд-отеля» к «этому». И когда Дирк сказал, глядя на счетчик: «Тут, кажется, что-то настучало сверх заказа?» — ответил: «Что вы, что вы, моя вина, моя вина». Вышел из машины, открыл Дирку дверь, а потом достал из багажника чемодан на колесиках, со щелчком выдернул из него ручку и подвинул к Дирку фон Зандову.

В просторном сквозном холле никого не было. За стойкой рецепции тоже было пусто. Дирк огляделся. По углам, ближе к большому стеклянному выходу к воде, — а подъехали они, разумеется, с тыльной стороны, — стояли две высокие фарфоровые вазы. Дирк их помнил. На этих вазах были изображены его величество и ее величество в память королевского визита в день открытия отеля. Раздался звук каблучков, в рецепцию влетела девушка.

— Ах, извините, — быстро заговорила она. — Заставила вас ждать. Я к вашим услугам.

— У меня заказан номер.

— Да, пожалуйста. Ваше имя, если вас не затруднит.

— Дирк фон Зандов.

— Простите? — переспросила девушка.

— Дирк фон Зандов. Уж не знаю, на какую букву. Может быть, на Д. Нет, Д — это имя, значит, наверное, на З. Зандов, запятая, Дирк фон.

После разговора с сербом ему казалось, что все стараются его унизить. Как-то походя указать на его место.

Да, если б это было тридцать или хотя бы двадцать пять лет назад, девушка не стала бы спрашивать его фамилию, а сама бы закричала: «О, вы — Дирк фон Зандов?» Еще лет пятнадцать назад, услышав его фамилию, она бы, наверное, попросила у него автограф. Но теперь уже всё.

— Да, господин фон Зандов, — сказала девушка, — да, конечно, есть резервация. Номер двести один. Два ноль один. В новом крыле.

— Почему в новом? — возмутился Дирк. — Когда я заказывал номер по телефону, меня никто не предупреждал. Я приехал в «Гранд-отель», я хочу провести время в хорошем, удобном, красивом номере.

— Господин… фон Зандов. — Девушка покосилась на бумажку. — Господин фон Зандов, все прекрасно, все отлично. Новое крыло значительно комфортабельнее старого. Скажу вам откровенно и честно, что в историческом здании уже этой осенью начнется большой ремонт. Там все облупилось. Современным клиентам не по душе эта дряхлая золоченая роскошь. Главное — удобство и комфорт. В новом крыле самая лучшая мебель, самая лучшая ванная комната, самый лучший балкон. — И, чуть перегнувшись к нему, доверительно сообщила: — Если вы желаете, если вам удобно, я могу вас прямо сейчас провести в любой номер в историческом крыле, и вы лично убедитесь, что это просто сарай по сравнению с новым крылом.

— Как вы, однако, выражаетесь — «сарай»! — зло сказал Дирк. — Если ваш начальник услышит, он вас не похвалит за такую рекламу.

Девушка хмыкнула и показала белые зубы.

— Я всего лишь демонстрирую свое доверие лично к вам, господин фон Диркман, ах, простите, Зандов.

«Черт их разберет с их нынешним гостиничным этикетом», — подумал Дирк, а вслух сказал:

— Ну хорошо, новое крыло так новое крыло. Давайте ключ.

— Простите, пожалуйста, господин фон Зандов, — опечалилась девушка. — Сейчас тринадцать часов двадцать минут. У нас заезд с четырнадцати часов.

— Черт! — буркнул Дирк. — Смешно, однако. А выезд когда?

— Чек-аут ровно в полдень, в двенадцать ноль-ноль.

— Смешно! — уже с настоящей злостью повторил Дирк. — Получается, что вы мне сдали номер не на сутки, а на двадцать два часа? Хоть чуточку, хоть пару часиков, да зажулить? Молодцы!

— Господин фон Зандов, — успокоительно сказала девушка, — одну секундочку.

Позвонила по телефону и что-то спросила на непонятном языке. Нажала отбой. Снова улыбнулась Дирку:

— Господин фон Зандов, ваш номер уже готов. Вот ключ. Бой вас проводит.

— Вы по-каковски говорили? — грубовато спросил Дирк. — По-сербски, что ли?

— Нет, — ответила девушка, — по-русски.

Глава 2. После полудня. «Гранд-отель». Письма

Номер в самом деле оказался очень хороший. Новое крыло «Гранд-отеля» располагалось правее, если смотреть на воду, поэтому из окон номера видны причал и марина. На марине стояло полтора десятка яхт. Причал и сбегающие к нему посыпанные светлым крупным гравием дорожки левее. А если смотреть прямо, то виден остров с купальней, а немного правее — на нашем, так сказать, берегу — невысокие заборы и за ними линия небольших, но довольно красивых домиков с красными крышами. За этими домиками росли деревья и дальше кверху поднимался холм, так что ясно, что никакой второй линии домов здесь нет. На холме стояла небольшая церквушка — красивый шпиль и крест на фоне серого, но безоблачного неба. Дирк вспомнил, что раньше этой церквушки не было. Кажется, и домиков не было тоже. Ну, может быть, один или два — он точно не помнил.

Для того чтобы как следует рассмотреть марину и главный спуск к воде, требовалось сильно свернуть голову налево, и это немного злило. Но в целом, повторяю, номер был прекрасный. Большая комната не меньше сорока метров. Это пространство позволило разбросать по углам широкую двуспальную кровать, письменный стол, а также некое подобие гостиного гарнитура — диван, два кресла и круглый столик. Правда, обстановка казалась несколько эклектичной. Над диваном — лаконичные бра в стиле ар-деко, на письменном столе стояла старомодная зеленая лампа, но с потолка свисала совсем современная, даже авангардная люстра, асимметричная, с медленно вращающимися стеклянными подвесками геометрической формы. Рядом с кроватью, по обе ее стороны, стояли, как положено, две тумбочки. У тумбочки с телефоном и решил расположиться Дирк. Сел на кровать, примял ее своим весом, чуть-чуть подвигался — матрац был безупречен. Огляделся, рассмотрел номер внимательнее. Пол из длинных дубовых досок благородного темного цвета. Дирк отодвинул ногой прикроватный коврик, присмотрелся, присел на корточки и поковырял ногтем — так и есть, ламинат. Зато на стене висела не репродукция, не гравюра, а настоящая акварель в светлой деревянной раме. Все тот же традиционный национальный пейзаж: море, шхеры, кораблик, низкие облака. На среднем плане — крупные лиловатые цветы. Дирк подошел поближе. Акварель была, безусловно, подлинная, с размашистой подписью в левом нижнем углу. Он подумал: «Что лучше? Хороший пол из ламината, качественный суррогат, или оригинал, но весьма посредственного свойства? Неразрешимый вопрос!» Ближе к двери стояла раскладная подставка для чемоданов. Дирк втащил ее в комнату, разложил, взгромоздил на нее чемодан, но раскрывать не стал. На гостином столике стояли две бутылки с минеральной водой и лежало яблоко. Что-то было написано на сложенной треугольником бумажке. Он прочел — приветствие постояльцам — и убедился, что вода и яблоко бесплатные. Комплимент. Отвинтил крышку одной из бутылочек, налил в стакан, напился. А то что-то горло пересохло. Яблоко понюхал и положил на место. Огляделся. Рядом с комодом стоял еще один шкафчик, он открыл его. Это был холодильник, в холодильнике, как водится, мини-бар. Он приоткрыл его: все тот же набор. Разнообразная выпивка в маленьких бутылочках, шоколадки, чипсы, сникерсы и прочее. И прейскурант. Каждая эта штучка стоила примерно в пять раз дороже, чем в ресторане, и в десять раз дороже, чем в магазине. Он прикрыл дверцу и вышел, проследив, чтобы не забыть ключ. Дошел до рецепции. Русская девушка скучала, читая книгу. Наверное, русскую книгу? Он заглянул на страницы, нет, книга была на английском.

— Изучаете третий язык? — спросил он девушку.

— Почему третий? — Она подняла глаза.

— Ну, ваш родной русский, наш язык и вот теперь еще английский, — объяснил Дирк.

— Да, в этом смысле да. Чем могу быть полезной? Вы устроились? Как вам номер? Может быть, что-нибудь нужно?

— Нет, все очень мило — сказал Дирк. — Только шея болит.

— Вызвать врача? — спросила девушка.

— Что вы, я шучу. Я не в том смысле.

Она молчала и не спрашивала — в каком.

— Я в том смысле, — любезничал Дирк, пристально глядя на девушку и удивляясь тому, что она совершенно не реагирует на него ни как на бывшую знаменитость, это уж ладно, ни даже как на мужчину приятной наружности. Пусть пожилого, но все-таки. — Я вот в том смысле, — продолжал Дирк, посмеиваясь, — что для полноценного любования пейзажем, особенно мариной, причалом и вашими очаровательными коваными скамейками, которые стоят около лестницы, мне приходится сильно сворачивать голову налево!

Девушка смотрела на него, не понимая, что ему надо.

— Нет, разумеется, — говорил Дирк, — номер прекрасный, и я ничего не хочу и не требую. Однако маленькая просьба — не могли бы вы мне показать какой-нибудь старый номер, в старом, вот именно в этом здании? Быть может, есть хоть один свободный? По старой памяти, так сказать. Видите ли, так случилось, что я целый месяц, наверное, — да какое месяц! два месяца, а то и больше, — прожил в вашем отеле, в номере триста два.

— Это люкс, — сказала девушка.

— Вот именно, в люксе, в номере триста два. Ах, если бы вы только знали, кто жил в номере триста три!

Девушка молчала. Дирк нагнулся к ней и прошептал:

— Сам Ханс Якобсен!

Девушка не реагировала. Она смотрела на Дирка вежливо, внимательно и невыразительно, будто ожидая следующих распоряжений, но распоряжений не было, и поэтому она просто ждала.

— Ханс Якобсен — это же владелец и строитель вот всего вот этого! — И Дирк развел руками, показав на стеклянные двери, колонны, люстры, фарфоровые вазы с портретами августейшей четы и прочие роскошества «Гранд-отеля».

— Понятно, — кивнула девушка, — одну секундочку. Номер триста три занят, — сказала она, полистав какую-то тетрадку.

Дирк с удовольствием отметил, что сюда еще не добрались компьютеры. Или таков стиль «Гранд-отеля»?

— И триста два тоже, — вздохнула девушка, — а в триста четвертом сейчас уборка. Можем туда зайти, если вам угодно.

— Спасибо, — отозвался Дирк. — Пойдемте. А вы все записываете в тетрадку, как тридцать лет назад. Как же цифровая цивилизация, где же ваш компьютер?

— Мой ноутбук у меня в сумке, а здесь компьютеров нет. Это наш стиль, — пояснила она, словно бы повторив мысли Дирка.

— Отлично! — Он прищелкнул пальцами.

— Пойдемте, — сказала она и вышла из-за стойки.

— Не боитесь оставить рабочее место? Вам за это не влетит? — спросил Дирк, все еще надеясь расшевелить девушку, добиться от нее какой-нибудь простой и непосредственной реакции.

— Нет, разумеется, — улыбнулась девушка. — У нас очень гуманный менеджмент. Employee friendly. Кроме того, большой съезд гостей ожидается только к семнадцати часам. Лифта у нас нет, — предупредила она, когда они приблизились к лестнице.

— Я же только что говорил, что жил здесь тридцать лет назад, — заметил Дирк.

— Ах да, извините, — равнодушно сказала девушка.

Она пошла вперед, Дирк шел за ней по мраморной, широкой, покрытой ковром с латунными прутиками лестнице. Однако лестница была не такая уж пологая. Девушка шла на три ступени впереди, и ее ягодицы, обтянутые короткой синей юбкой, двигались почти что перед носом Дирка.

— Мадемуазель, — заговорил он, — по правилам этикета вверх по лестнице мужчина должен идти впереди женщины.

— Отчего так? — Она резко остановилась, повернулась. — Вы это точно знаете?

Не оставляя желания получить какой-то отклик со стороны девушки, Дирк объяснил:

— Ну как бы вам сказать, мадемуазель. Когда девушка поднимается впереди, на несколько ступеней выше тебя, возникает некоторый соблазн. Девушке должно самой стать слегка неловко.

— Не обращайте внимания. Я не феминистка и не кисейная барышня, я служащая отеля.

Дирку оставалось только ущипнуть ее за задницу, чтобы добиться человеческого ответа, но этого он все-таки решил не делать. Он вспомнил, что ему уже за семьдесят и для девушки он просто деталь интерьера.

Поднимаясь наверх, они оказались на галерее второго этажа, откуда сверху был виден просторный — пожалуй, чрезмерно просторный — зал с огромными книжными шкафами и тяжелыми кожаными креслами.

— Секундочку. — Дирк ненадолго остановился, любуясь этим почти готическим пространством с высокими потолочными балками и стеклянными проемами окон, сквозь которые было видно то самое знаменитое безоблачное, но при этом серое небо.

Внизу раздался топот ног. В зал вбежали мальчик и девочка. Наверное, они бегали по причалу или играли в какую-то детскую игру, потому что видно было, какие они раскрасневшиеся и усталые. Они плюхнулись в тяжелые кожаные кресла друг против друга. Девочка стала тарабанить кулаками по кожаным подушкам, а мальчик быстро выковырял с полки книжку, раскрыл ее и стал читать, вернее, делать вид, что читает, потому что девочка приставала к нему с какими-то вопросами, а он отмахивался от нее. Им было лет по двенадцать, возможно, несколько больше, они были очень похожи друг на друга, вероятно, брат и сестра. Непонятно, кто старше, кто младше, не исключено, что близнецы.

— Пойдемте, — сказал Дирк девушке.

Он на мгновение задержался перед номерами 302 и 303, неизвестно зачем пальцем провел по двери сначала одного номера, потом другого.

Девушка отомкнула номер 304.

Дирк огляделся. Было видно, что в номере жила какая-то очень неаккуратная парочка. Стулья стояли неловко и нелепо. Как будто бы за этим столом сидели четверо — то ли играли в карты, то ли выпивали, а потом вдруг поссорились, повскакивали с мест и исчезли. Такой был вид у этих стульев, отодвинутых, даже оттолкнутых от стола. Один стул и вовсе лежал на спинке. Дирк увидел, что к ножкам стула приделаны войлочные нашлепки, а на эти нашлепки налипли клочья пыли и волос. «Неважнецкая здесь уборка, — решил Дирк и подумал: — Сказать ей об этом? Может, хоть тут она обидится, покраснеет, рассердится? Нет, она просто ответит: „Извините, сударь“, — и делу конец. Не надо». Смежная комната была спальня. На кровати комом лежало одеяло, одна подушка отшвырнута в угол, другая стояла на попа, на обеих тумбочках — пустые пивные бутылки и вскрытые пачки с чипсами.

— Молодежь? — спросил он у девушки.

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Хотите выйти на балкон?

— Да нет, не надо. Вы были правы, смешно смотреть на это роскошество полувековой давности. Мой номер лучше. Вы просто умница, большое спасибо. А вы из России?

— Да.

— Давно ли?

— Уже шестой год.

— Вероятно, уже получили паспорт, в смысле — гражданство? Ах, извините, подданство, хотя никакой разницы. Да?

— Нет, — сказала она. — Жду. Пока только временный вид на жительство.

— Но хоть продлевают легко?

— Нормально.

— Простите, еще хотел спросить, — начал он, пока они спускались по лестнице. — А в королевском номере, он же президентский, кто живет?

— Это вы про семикомнатный апартамент? Его еще года четыре назад, я как раз это помню, разделили на два трехкомнатных. Один королевский, другой президентский. — И она вдруг засмеялась — громко, искренне, показывая зубы и морща нос.

— Что такое? — спросил Дирк. — Вам смешно, а я не понял!

— Так, ничего, извините. — И она перестала смеяться, как будто ее выключили.

Дирк с разгона подумал, вернее, произнес в уме что-то вроде «загадочная русская душа», но тут же сказал сам себе, что это банальные и пошлые слова.

Вернулся в свой номер, разложил чемодан. Собственно, раскладывать ничего не надо было. Запасная пара туфель на случай внезапного дождя, которые здесь случались регулярно, две чистые сорочки, одна на вечер, другая на завтра, смена белья, ночная фуфайка и теплые ночные носки. Вот и все. Можно было оставить вещи в открытом чемодане, но Дирк вытащил сорочки, развесил на плечики, а запасные туфли поставил на коврик возле входной двери. Спрятал носки и фуфайку под подушку. Белье, трусы и майку, положил на полку в комоде.

«Им, наверное, очень одиноко, — подумал Дирк. — Но, с другой-то стороны, они все-таки вдвоем. Трусы и майка. Они вдвоем, им весело. Две сорочки, они тоже вдвоем — им тоже весело. И носкам под подушкой в компании фуфайки весело, не говоря уже о туфлях, которых — пара. А вот я один. Как чемодан. Фу, как банально и как пошло».

Он еще раз прошелся по номеру. Заняться было решительно нечем. Не Библию же читать, которая, по всем правилам, должна лежать в выдвижном ящике тумбочки. На всякий случай он проверил: так и есть, лежит. Дар «Гедеоновых братьев». На письменном столе, рядом с папкой, в которой перечислялись всевозможные услуги отеля — телефоны, достопримечательности и ресторанные меню, — лежал еще какой-то красивый глянцевый буклет, даже не буклет, а целая книжечка.

Дирк присел за стол, взял ее в руки, взглянул на обложку и увидел на ней свое лицо. Увидел себя тридцать лет назад, но в стариковском гриме, — при этом непохожего на себя, сегодняшнего старика. И надпись: «В последний раз».

Ах вот оно что!

Оказывается, они гордятся этим. Оказывается, они рассказывают всем постояльцам, что именно здесь, в «Гранд-отеле», тридцать лет назад снимался один из самых знаменитых фильмов XX века. Великий фильм великого Анджело Россиньоли под названием «В последний раз». Фильм, который получил несчетное количество премий и призов на всех мировых фестивалях — венецианского «Золотого льва», каннскую «Золотую пальмовую ветвь», берлинского «Серебряного медведя», специальный приз Московского фестиваля и даже, представьте себе, два «Оскара» — за режиссуру и за лучшую мужскую роль.

* * *

Это был один из самых необычных фильмов в истории кино. Поразительное сочетание художественности и документальности, прочитал Дирк в буклете. Дело в том, что фильм был создан по заказу крупнейшего промышленника, миллиардера, главного акционера компании «Якобсен», самого Ханса Якобсена.

Старик Якобсен, рассказывалось в буклете, когда ему исполнилось семьдесят семь лет, пожелал снять фильм о самом себе. Точнее, не о самом себе, не о своей длинной жизни, на это не хватило бы никакого сериала, а о том, как он прощается с жизнью, с молодостью, с энергией и счастьем. Фильм о том, как некий миллиардер Якобсен, то есть он сам, решил напоследок устроить праздник, пир, концерт и фестиваль для всех своих друзей. Для знаменитых музыкантов, актеров, банкиров, художников, промышленников, ученых, кого только хотите, для всех тех, кого он знал и любил, с кем общался за годы своей жизни. Он пригласил этих людей и попросил каждого сыграть самого себя в этом фильме-прощании, сценарий для которого будет писать знаменитый Роберт Виндхаус, а снимать — величайший Анджело Россиньоли. Его отговаривали, его убеждали, что вряд ли Патриция Кинси захочет играть саму себя и вряд ли Дюпон Шестой приедет из Соединенных Штатов для того, чтобы сыграть в крохотном эпизоде, но старик был упорен. Он писал письма, уговаривал, кому-то сулил деньги, кому-то обещал выстроить музыкальную школу его имени, а кого-то просто по-стариковски умолял. В результате съехались все. Да, не почти все, а именно все, кроме тех, кто уже скончался, разумеется. Получились самые интересные в мире титры. Там было написано — в роли Маргарет Суини Маргарет Суини, в роли Джейсона Маунтвернера Джейсон Маунтвернер, в роли Менахема Либкина Менахем Либкин, в роли Альбертины Райт Альбертина Райт и так далее.

Злые языки утверждали — но этого уже не было в буклете, это Дирк знал сам, — что сумасшедший успех фильма «В последний раз» был связан именно с этим. Не с невероятной режиссурой, не с потрясающим сценарием и даже не с какой-то особой мыслью, месседжем, как принято нынче говорить. Месседж был самый обыкновенный: все кончается, на смену сильной зрелости приходит печальная старость, деревья шумят, а мы умираем, а потом умирают и деревья. Какая пошлость и банальность — повторим уже в третий раз. Завистники говорили, что успех фильма состоялся именно благодаря этой неординарной затее: собрать три десятка знаменитостей, богачей, политиков, персонажей светской хроники и заставить их изображать самих себя. Но завистники, конечно же, были не правы, хотя для рядовых зрителей такие имена на афише значили очень много. Однако даже если так — в затее этой как раз и проявился могучий предпринимательский гений Ханса Якобсена. Чтобы достичь успеха, он в начале своей карьеры стал делать солдатские ранцы и снабжать ими армии всех воюющих стран. Настолько хорошие ранцы, что у него их одновременно покупали противники. Так и здесь: он сумел дать такую коммерчески удачную и одновременно художественную идею, потому что ее художественность заключалась именно в неприкрытой, искренней, откровенной, отчасти даже простодушной подлинности. Зачем брать какого-то скрипача, работать с ним как с актером, а потом под его беспомощное пиликанье подкладывать фонограмму Менахема Либкина? Пускай сам Менахем Либкин и сыграет. Зачем заставлять актера из последних сил изображать Джейсона Маунтвернера, перед тем изучив нравы миллиардеров, прочитав биографию Маунтвернера, отсмотрев кусочки кинохроники, где он мимоходом запечатлен, — зачем? Пускай сам Джейсон покажет, как он умеет резать стейк, вытирать губы салфеткой и обращаться к своему соседу, известному режиссеру, фильм которого он когда-то финансировал.

Но вот в роли самого себя Якобсен хотел увидеть актера. Искали его не меньше года. Якобсен лично пересмотрел несколько фильмов, проконсультировался с продюсерами и, кажется, подобрал на роль человек пять стариков. Больше всего ему нравился Орсон Уэллс. Однако маэстро Россиньоли настоял на том, что актер должен был молод, ну не совсем, не двадцати пяти лет, но не меньше тридцати шести, а лучше всего сорока — сорока двух.

— Почему? — удивился Якобсен.

— По двум причинам, — объяснил Россиньоли.

Это был жирный итальянец с наглым лицом и жалобными масляными глазами. Якобсен с молодости любил его фильмы. Россиньоли был ненамного его моложе, кстати говоря. Якобсен помнил, как после премьеры одного из фильмов — это была знаменитая «Аллея» — он нарочно отпустил шофера и пешком возвращался из кинотеатра. Шел куда глаза глядят, заплутал, вышел в порт, долго пил пиво в каком-то странном месте и потом часа два окольными путями добирался до дома. Шел, глотая слезы. Он видел фотографии Россиньоли, но ему и в голову не приходило, что этот великий художник — такой шумный и отчасти сальный весельчак.

«Возможно, — подумал мудрый Ханс Якобсен, — все дело в географии». Когда-то он читал, что для скандинавских психиатров итальянцы, особенно уроженцы юга, — это просто клинические психопаты: крикливые, вспыльчивые, громогласные, машущие руками и брызжущие слюной. А для итальянских психиатров самые нормальные жители Скандинавских стран — это люди, страдающие клинической депрессией: молчаливые, робкие, задумчивые, с неподвижными лицами и глазами, устремленными вовнутрь себя. Вспомнив об этом, Якобсен сумел-таки перебороть свою внезапную антипатию к синьору Россиньоли и полностью заместить ее восторгом перед Россиньоли-художником.

— Старик, — говорил Анджело Россиньоли, — это человек с окостеневшим внутренним миром. Он прожил уже слишком долго, у него были свои радости и страдания, свои трагедии и водевили. — Россиньоли говорил красиво, с итальянскими заворотами и экивоками. — Он успел побыть и печальным Пьеро, и веселым Труффальдино, и умником Тартальей. В нем осуществились и Нерон, и Сенека, он уже проиграл эти роли в собственной жизни, и все эти страдания, восторги и слезы слепились в нем в плотную, ничем не разрушаемую мозаику его личности. Поэтому он будет играть самого себя. Но где мы найдем человека, жизнь которого полностью бы соответствовала вашей, господин Якобсен? — вопрошал режиссер. — А даже если и найдем, это будет лишь поверхностная схожесть. Вот первая причина, по которой я хочу взять сравнительно молодого актера. Но не слишком. — Он поднимал палец. — Двадцатипятилетний и даже тридцатилетний актер, хотя ему кажется, что он многое пережил и перечувствовал, на самом деле все-таки еще чистая дощечка. Мы могли бы нарисовать на этой чистой дощечке вашу жизнь, но это потребовало бы слишком много времени и сил и от меня, и от актера. И я побаиваюсь, что капли пота, пролитые этим актером во время освоения роли, будут просачиваться сквозь едва заметные щели в образе, и это непременно увидят зрители. А вот сорок лет — это человек, который уже состоялся и оформился, но еще не завершился. Его жизнь, его мысли, его страдания и чувства — это своего рода подмалевок, на котором мы будем писать образ Ханса Якобсена. Но вам, господин Якобсен, разумеется, потребуется провести с ним немало дней, ответить на его вопросы, да и просто искренне рассказать о себе. Вы готовы?

— Готов. — И Якобсен вроде бы шутя добавил: — Я уже вложил в подготовку фильма несколько миллионов, да и вам заплатил существенный аванс, не бросать же на полдороге.

Россиньоли понимающе улыбнулся и кивнул. Хотя видно было, что эти слова не доставили ему большого удовольствия, тем более что аванс был меньше, чем он предполагал. «Но с другой стороны, — точно так же подумал Россиньоли, — не бросать же на полдороге: аванс-то получен и затея интересная».

— Кто же будет меня играть? — спросил Якобсен.

— Некий Дирк фон Зандов.

— Первый раз слышу.

— Две недели назад, когда мне назвали имя этого актера, я сказал то же самое, — покивал режиссер. — Меня уговорили съездить во Фрайбург, где он играет в местном театре. Я не пожалел.

— Кого же он там играл?

— Ашенбаха, — сказал режиссер. — Они там сделали инсценировку «Смерти в Венеции» Томаса Манна. — И осторожно спросил: — Слышали?

— Прекрасно помню, — брезгливо поморщился Якобсен. — Читал. Омерзительный рассказ. Всегда уважал Томаса Манна как мыслителя и гуманиста. Не думал, что он способен написать такое. Пожилой педераст влюбляется в польского мальчика. Какая гадость!

— Тем не менее, — пожал плечами Россиньоли.

— Сам-то он не педераст? — забеспокоился Якоб-сен.

— Никоим образом. Нормальный мужчина средних лет.

— Женат, дети? — продолжал интересоваться Якобсен.

— Нет.

— Ну вот видите!

— Есть постоянная любовница. Точнее говоря, так: у него всегда есть любовница. Я о нем много расспрашивал. Иногда даже две или три женщины одновременно. Нормальный, активный мужчина.

— Точно педераст, — задумчиво проговорил Якоб-сен. — Я читал психологическую литературу. Так вышло, что мне пришлось это читать… Мужчина, который не может создать семью, установить прочные связи с женщиной, — это скрытый, бессознательный педераст, даже если он никогда не… — И тут он выразился очень грубо и по-народному. — Простите, маэстро!

— Ну а если даже так, то какая нам разница?

— Ну что ж, — вздохнул Якобсен. — На меня-то хоть похож?

— Отчасти, — сказал Россиньоли. — Но он ведь не должен быть вашей точной восковой копией. В фильме должна быть небольшая загадка, должен быть простор для воображения. Если бы этой задачи не было, если бы задача была просто сделать какое-то, как нынче говорят, реальное шоу, я бы на коленях просил вас сыграть самого себя.

— Я бы все равно не согласился.

— Вы меня не знаете! — расхохотался Россиньоли. — И не таких уговаривал! Ах, надеюсь, что вы на меня не обиделись.

— Ничуть, — сказал Якобсен. — Я люблю общаться с людьми искусства и знаю, что чем гениальнее человек, тем он слабее по части этикета. А вы на меня не обиделись?

Вместо ответа Россиньоли захохотал еще громче и сообщил, что актер приедет в любой удобный день.

Разговор шел в поместье Якобсена.

Дирк фон Зандов работать над ролью приехал именно сюда.

* * *

Желание стать военным оказалось не последним в цепи эксцентричных стремлений юного Ханса Якобсена. До того как он окончательно поставил крест на своих подростковых мечтаниях и стал делать солдатские ранцы, у него была еще одна фантазия.

— Пожалуй, вы правы, — сказал он как-то за обедом родителям уже после того, как вылечил ногу и остался слегка прихрамывающим юношей пятнадцати лет. — И дядя тоже прав. Тем более что такой случай. — Он пошевелил ногой. — Я бы хотел стать священником, вот что. Посвятить себя церкви.

Родители переглянулись, но промолчали.

Это немножко обидело Ханса. Он сразу понял, что родители опять против. По их выражению лиц понял, по вот этой необычной атмосфере молчания, которая вдруг возникла за столом. Отец как ни в чем не бывало попросил маму подложить ему картофельного салата, а мама спросила отца, не хочет ли он немножко сметаны. Больше к этому вопросу они не возвращались. Но однажды, во время прогулки, когда отец ушел к берегу озера и стал там возиться с удочками, которые он поставил с вечера, мама села на скамейку, пригласила Ханса сесть рядом и сказала ему:

— Да, служение Богу — это великое призвание, я была бы очень рада, если бы ты стал священником. Скажи мне, пожалуйста, сынок, вот что. Кем бы ни хотел стать человек, он всегда планирует свое будущее. Представляет себя через пять, десять, двадцать лет. Если человек хочет стать художником, он представляет себя на выставке своих работ или за мольбертом, когда ему позирует какая-нибудь красавица… А как ты видишь себя священником? Вот так, с картинкой. Чтоб и я могла представить.

— Очень просто. Вообрази: церковь, много народу, горят свечки, я выхожу и читаю проповедь. Потом ко мне приходят люди, рассказывают о своих делах, каются в грехах, я отпускаю им грехи, даю разные жизненные советы.

— И вот так всю жизнь? — спросила мама. — В какой-нибудь маленькой сельской церквушке?

— Ну отчего же всю жизнь в сельской, — ответил Ханс. — Сначала, после духовной семинарии, в сельской, наверное, или вообще на каком-нибудь рыбацком судне. Говорят, на больших рыболовных судах есть священники. Я точно не знаю, надо узнать. Ну, допустим, сначала с рыбаками, затем с крестьянами, но я буду хорошим священником. О моих проповедях люди будут рассказывать друг другу. А потом меня могут перевести настоятелем храма в какой-нибудь небольшой городок, потом в город и побольше. А годам к тридцати пяти, быть может, я стану настоятелем одной из столичных церквей.

— А дальше? — спросила мама.

— А дальше — чем черт не шутит!

— Ничего себе выражение! — перебила его мама. — Мечтаешь быть священником, а карьеру хочешь строить при помощи черта! Не годится!

— Ну что ты, мама, это просто так говорят, для смеха, просто такое выражение!

— Тебе придется поработать над собой, очистить свой язык от таких выражений. Священник не должен на каждом шагу поминать черта, как ты это любишь. Но ничего, надеюсь, ты с этим справишься. А дальше? Надо говорить не «чем черт не шутит», а «с божьей помощью». Так что там дальше с божьей помощью?

— А дальше с божьей помощью стану епископом.

— Епископом! — Мама всплеснула руками. — И как ты представляешь себя в роли епископа?

— Большой столичный храм, возможно, даже кафедральный собор, — с упоением заговорил Ханс. — Какой-нибудь большой праздник, Рождество или Пасха. Яблоку негде упасть. И вот выхожу я, в золотом облачении. Я взмахиваю рукой, начинает играть орган и петь хор. Все преклоняют колена, я читаю молитву, и все повторяют за мной. Я взмахиваю рукой еще раз. Хор умолкает. Я иду к кафедре, взбираюсь на нее по винтовой лестнице. Знаешь, мама, там сбоку, у колонны, такое приспособление, похожее на золотую бочку с балдахином, оттуда епископ читает свою проповедь?

— Знаю, знаю. Все знают. Ну и дальше?

— Дальше я громко читаю проповедь, и все эти люди, пятьсот человек, а то и тысяча, слушают меня, благоговейно внимают моему слову. Потом я схожу с кафедры, все благодарят меня, я раздаю причастие…

— Жизнь епископа — это не только богослужения, — обронила мама.

— Мне это прекрасно известно, — согласился Ханс. — Еще я принимаю священников, подписываю разные документы, кого-то назначаю, а кого-то и снимаю с должности. Меня все уважают, меня все любят. Священники целуют мне руку, не говоря уже о простых прихожанах. Если они встречают меня на улице, они склоняются к моей руке, а я благословляю их, осеняю их крестным знамением.

— Замечательно, — сказала мама. — Кажется, теперь я поняла, почему ты хотел пойти в армию.

— Ну и почему? — подозрительно спросил Ханс. Он никак не мог найти связи между двумя этими желаниями.

— А вот подумай сам. Ты же очень умный мальчик и сын таких умных родителей, ты должен догадаться сам. В армию идут, чтобы служить нации и королю, в священники идут, чтобы служить Богу и народу, но ты и туда и туда хочешь идти совсем не за этим. — Мама говорила с непривычной строгостью, будто выговаривала взрослому человеку, а не пятнадцатилетнему мальчику.

— Так зачем же? — спросил Ханс.

— Действительно, зачем? — спросила мама и, помолчав, продолжила: — Дорогой Ханс, я хочу задать тебе еще один вопрос. Возможно, тебе покажется странным, что этот вопрос мать задает своему сыну-подростку. Уже два года примерно раз в месяц я получаю письма без обратного адреса, написанные нарочитыми каракулями. Так обычно пишет человек, который хочет скрыть свой почерк. Или пишет левой рукой, хотя на самом деле настоящий правша. Ну или левша — правой, хотя какая тут разница. Чудны́е письма. Неизвестный поклонник, называя меня на «ты», пишет мне, как я прекрасна, как я изящна и мила и как он в меня влюблен. Я бы не назвала эти письма слишком дерзкими. В них нет никакой непристойности, нет рискованных комплиментов. И это тем более странно. Особенно же удивительно, что это письма без марки. Мой загадочный поклонник доставляет их в почтовый ящик напрямую, очевидно, он пешком бежит со станции. Может быть, это молочник или зеленщик, как ты думаешь?

— Не знаю, — мрачно произнес Ханс. И вдруг грубовато спросил: — К чему ты мне это рассказываешь? Разве прилично, чтобы мать рассказывала сыну такие подробности своей интимной жизни? Ты папе об этом рассказала?

Мать засмеялась:

— Конечно, рассказала, мой милый маленький моралист. Вот мы с папой и гадаем, что это за странности. Какая интимная жизнь, бог с тобою! Какой-то, судя по почерку, не очень грамотный и не слишком умный обитатель здешних мест. Может, действительно молочник, или мясник, или угольщик, да мало ли народу приходит сюда по разным надобностям. А может, кто-нибудь из слуг — садовник, конюх?

— Понятия не имею, — буркнул Ханс.

— Если тебе что-нибудь придет в голову, — попросила мать, — немедленно мне сообщи. Видишь ли, эти письма не так уж мне докучают. Это забавно и не более того, но все-таки в этом есть что-то неправильное, ненужное. Лучше бы их не было.

— При чем тут я?! — вскинулся Ханс.

— Ты, конечно, ни при чем. — Мать развела руками. — Я только поделилась с тобой своими мыслями и задала тебе вопрос. Вдруг ты, проходя мимо домика нашего садовника, случайно видел, как он выводит эти каракули? Нет значит нет. Но ты все-таки подумай.

— О чем?! — спросил Ханс так громко, что отец, который метров за триста проверял удочки, услышал его голос и обернулся.

Ханс увидел фигуру своего отца на фоне серой воды — красивого, стройного, сильного, в высоких сапогах. В руке у него билась серебряная рыбка.

— Что? — издалека крикнул отец.

— Кого поймал? — крикнул Ханс.

— Окунь! — Отец помахал рукой, приглашая Ханса подойти поближе.

Ханс неторопливо пошел к отцу.

— Но ты все-таки подумай, — сказала мама ему вслед.

Он обернулся и спросил на этот раз почти шепотом:

— О чем?

— Зачем ты хочешь стать священником. А про письма забудь.

На следующее утро, едва проснувшись, Ханс понял две вещи. Во-первых, он понял, что имела в виду мама, когда спрашивала об армии и о церкви. Потому что ему приснился сон. Ему снилось, будто он служит в церкви, но при этом на нем генеральская форма, а вместо прихожан солдаты. И вместо слов церковной службы он говорит что-то вроде «равняйсь, смирно, налево, кругом».

Страшный человек его мама. Нельзя быть такой умной и проницательной. Она поняла то, в чем Ханс не мог себе признаться и осознал только сейчас, после этого нелепого сна. Он просто хочет быть командиром. Хочет командовать людьми — безразлично, солдатами или сельскими прихожанами. Хочет отдавать приказы, чтобы от него зависели, чтобы заглядывали ему в глаза и говорили: «Так точно, господин полковник!» или «Да, ваше преподобие!» Чтоб кланялись, отдавали честь и даже целовали ему руки, руки в белых перчатках и золотых перстнях поверх перчаток, как на старинных картинах, где изображены князья церкви. Конечно, думал он, каждый мужчина, даже мужчина четырнадцати-пятнадцати лет, мечтает быть главным, быть командиром. Но все равно почему-то было стыдно. Он ведь убеждал себя, что жаждет служить королю или Богу, а на самом деле хотел, чтобы ему кланялись и щелкали каблуками. Нет, с такими мыслями нельзя идти ни в армию, ни в церковь. Это нечестно. Как жаль, что они не поговорили с мамой раньше! Тогда он не делал бы эти изматывающие гимнастические упражнения, не бегал бы на лыжах по холмам и оврагам и не сломал бы ногу.

А во-вторых, он понял, что мама догадалась, что эти письма пишет он. Она ужасная женщина. Вместо того чтобы прямо сказать ему: «Сыночек, ты что, совсем свихнулся, писать своей маме любовные записки? Почитай немного Фрейда и успокойся, ты же умный мальчик, гимназист», — она завела с ним этот издевательский разговор про слабоумного молочника или глупого садовника, который пишет каракулями, как будто бы правша пишет левой. Он действительно писал левой рукой. Она хотела его пристыдить, уничтожить, размазать по стенке, и ей это прекрасно удалось. И с епископом, и с армией, и с этими дурацкими письмами…

* * *

— Осталось только понять, — рассказывал старик Якоб-сен актеру Дирку фон Зандову, — осталось только понять, зачем я писал эти письма. Да, моя мама, госпожа Магда Якобсен, была очень красива, как, впрочем, все мои бабушки и прабабушки, судя по старым фотографиям и картинам, которые висели в нашем поместье. Иногда мне казалось, что в этом есть что-то бесчеловечное.

— В чем? — не понял Дирк фон Зандов. — Что может быть бесчеловечного в красоте? Красота прекрасна.

— В этом, извините за выражение, половом подборе, — объяснил старик. — Якобсены как будто подбирали себе жен высшего сорта. Лицо, глаза, цвет и пышность волос, рост, фигура — все должно было соответствовать самым высоким критериям. Возможно, они не умели любить. Не знаю, как вы, господин фон Зандов, а я, когда влюблялся, а это случалось много раз в моей жизни, и роковых влюбленностей было не менее трех, так вот, когда я по-настоящему влюблялся, я совершенно не обращал внимания на такие мелочи, как фигура или форма ногтей на ногах. Я любил эту женщину, ее глаза, ее разговор, ее мысли, ее чувства ко мне, а вовсе не ее породные стати.

— Но позвольте, — сказал Дирк, — позвольте мне побыть адвокатом ваших предков. Вероятно, они вращались в таких кругах, где подавляющее большинство женщин были красавицами. Они просто выбирали среди возможных вариантов. Но все эти варианты были одинаково прекрасны.

— Ах, перестаньте! — замахал руками Якобсен. — Так не бывает. Поверьте мне, старику. Нет такого аристократического салона, нет такого купеческого клуба, где собирались бы одни красавицы. Скорее наоборот, там такие крокодилы плавают — страшное дело. Однотипные красавицы встречаются в модельных агентствах, но не в модельном же агентстве искали себе невесту мой отец и мой дед. Просто они обращали внимание прежде всего на внешность, на породу. И это мне не нравится. Не нравилось тогда и не нравится теперь. Это, повторяю, бесчеловечно.

— Но ведь ваша матушка, — еще раз возразил Дирк фон Зандов, — женщина, как вы сами изволили выразиться, необыкновенного, проницательного ума.

— Случайность, — отмахнулся Якобсен. — Так отчего же я начал писать эти дурацкие письма? Дело в том, что у меня была сестра. Я не рассказывал вам о ней ранее, потому что в нашем обиходе сестры и вообще девушки считались обузой. Как-то вот так, по-крестьянски. В среде аристократов красивая девушка была своего рода валютой, обменным ресурсом, для того чтобы породниться с такой же или еще более аристократичной семьей. Но мы — купцы. Девушке надо подготовить достойное приданое и отдать ее, как говорили в старину, в другую деревню. Вы меня поняли?

— Ну, отчасти, — пожал плечами Дирк фон Зандов.

— Но девочке при этом обыкновенно давалось неплохое образование. Она ходила в женскую гимназию, она читала книги, ее красиво одевали, учили светским манерам, и все это лишь затем, чтобы в семнадцать, ну самое большее в двадцать лет выпихнуть наконец из дома и передать на попечение какому-нибудь богатенькому дураку.

— Почему же непременно дураку?

— Статистика, статистика, мой милый друг. Американец Томас Джефферсон когда-то сказал, рассуждая о женихах для своей дочки, что, по его подсчетам, из пятнадцати претендентов четырнадцать — полные идиоты. Не думаю, что в наше время и в нашей стране дело обстоит иначе. Так вот, — продолжал Якобсен, — мою сестру звали Сигрид. Мы с ней были погодки, но родились в один год: я второго января — удобно, правда? — а она двадцать третьего декабря, накануне Рождества. Иногда мне кажется, что моя матушка была умна и в этом. Она решила быстро отвязаться от своего детородного долга. Решила, если можно так выразиться, отрожаться побыстрее. Когда-то я ее даже спросил: «Мама, а почему ты родила нас с Сигрид почти что без перерыва?» — «Ах, Ханс! — Якобсен как бы передразнил свою маму. — Ах, милый Ханс, я так мечтала о близнецах, а твой папа хотел иметь двоих детей». Ясно же: она мечтала о близнецах, чтобы отстреляться сразу. Сразу не получилось, значит, с минимальным интервалом. Все, двое детей есть. Фу! Свободна наконец! — И старик Якобсен засмеялся.

— Вы хотели рассказать про письма, — напомнил Дирк.

— Ах да! В один прекрасный день я нашел в кармане своего плаща письмо, написанное вот теми самыми каракулями, которые получаются, когда правша пишет левой. «Милый Ханс, прости, что я тебе пишу. Мы незнакомы с тобой. Я видела тебя только издали, и я влюбилась в тебя. Ты такой красивый, такой стройный, у тебя такие прекрасные русые волосы и голубые глаза. А какие у тебя руки! Как бы мне хотелось, чтобы этими руками ты взял меня за плечи и заглянул мне в глаза своими прекрасными голубыми глазами». И тому подобная, в целом пристойная, девичья чушь. Вы знаете, сначала я подумал, что это дочка молочника. Он иногда приходил с какой-то кургузой девчонкой, которая помогала ему стаскивать бидоны с тележки. Она ковыряла в носу и смотрела на меня во все глаза. Как-то я подарил ей шоколадную конфету. И вот как будто в ответ — письмо! Вы будете смеяться, господин фон Зандов, но я был так тронут этим письмом, что приготовил целый кулек конфет и вручил их этой девочке, когда она вместе с отцом пришла в следующий раз. Специально побежал к тому входу в дом, где обычно выгружались молочник, мясник и прочая публика. Дал ей кулек с конфетами, и она сказала: «Спасибо». — «Кушай на здоровье, но эти глупости брось». Она захлопала глазами: «Какие глупости?» И тут я увидел, что ей в лучшем случае десять лет. «Ах, простите, барышня, простите бога ради!» — повернулся и убежал. Ну конечно, это была не она. Я сомневаюсь, что она и писать-то умела. Такая малышка! Но даже если бы ей было тринадцать или пятнадцать, как она могла проникнуть в наш дом и в прихожей сунуть письмо в карман моего плаща?.. Довольно скоро я понял, что эти письма (а их потом пришло еще несколько штук) пишет моя сестрица Сигрид.

— Как вы это поняли?

— Да уж, конечно, не с помощью анализа текста, — засмеялся Якобсен. — Однажды я тихо сидел на верхней ступени лестницы и читал книжку. Свет пробивался сквозь окошко верхней площадки. Потом солнце зашло, а я замечтался и продолжал сидеть. И вдруг услышал шаги и увидел, как внизу моя милая сестричка на цыпочках подходит к вешалке и засовывает белый почтовый конверт в карман моего плаща.

Мне стало страшно обидно. Я почему-то решил, что они дразнят меня — сестра и мама. Мама не раз говорила мне: «Ханс, тебе уже тринадцать, тебе уже четырнадцать лет, а ты все никак ни в кого не влюбишься. На всех вечерах, куда мы тебя вывозим, стоишь в углу, хмуришься, как лесной сыч, ни с кем не танцуешь, не любезничаешь, не здороваешься с девочками за руку, когда они ее протягивают и делают книксен, а ты что-то бурчишь и не догадываешься, что надо сделать в ответ. Ведешь себя как маленький дикарь. Хотя во всем остальном ты прекрасный, образованный, вежливый, воспитанный мальчик». Я был уверен, что эти кошмарные письма Сигрид пишет под мамину диктовку. Вот и решил отомстить. Показать, что я тоже могу написать дурацкое письмо поклонника, только на сей раз не сестре, а мамочке. Пусть ей вернется по спирали то, что она мне послала! И я понял, что сильнее всего на свете хочу убежать из этого дома. От слишком умной и слишком красивой мамы, от бесстыжей сестренки, от такого доброго и демократичного, но при этом совершенно недосягаемого отца.

Вот почему я хотел уйти сначала в армию, а потом в церковь.

Теперь я понял: на самом деле не для того, чтобы командовать людьми, распоряжаться их телами или душами, а просто чтобы понадежней скрыться. Смыться из этого дома к чертовой матери.

Глава 3. Час обеда. Дирк фон Зандов и карьера

— Но в результате вы никуда не убежали… — заключил Дирк.

— Ладно, ладно! — засмеялся Якобсен. Дирк вопросительно на него взглянул. — Мы потом вернемся к этому разговору, если будет нужно. Не думаю, что вам нужно знать все тонкости моей биографии.

— Маэстро Россиньоли говорил, что все, — вежливо улыбнулся Дирк.

— А мы его обманем, — сказал Якобсен.

И было непонятно, шутит он или говорит серьезно.

* * *

Дирк снова вернулся в свой номер и решил переодеться перед прогулкой. Но вдруг вспомнил, что переодеваться не во что. Он ничего с собой не взял. Посмотрел на себя в зеркало, вделанное в раздвижные дверцы одежного шкафа в прихожей. Костюм на нем был приличный, даже более чем приличный, можно сказать, роскошный, но уж больно старый. Что ж, очень дорогой костюм, вспомнил Дирк слышанную когда-то фразу, всегда остается очень дорогим костюмом. Модные линии тут не важны. Да и какие у классического костюма модные линии? Пуговицы, лацканы, две шлицы — вот и все дела. Конечно, по сравнению с 1950-ми мода немножко изменилась — Дирк помнил смешные широченные лацканы на пиджаках мужчин своего отрочества, — но сейчас уже почти полвека все примерно одно и то же. Он отступил от зеркала на полшага, сколько позволял коридор. Нет, ничего страшного, выглядел он хорошо. Главное, ботинки почти новые и совсем чистые. Куда же пойти? И вот тут он вспомнил, вернее, почувствовал, что очень хочет есть. Он посмотрел на часы. Так и есть — три часа дня. Как раз подошло время обеда. А завтракал он перед выездом, примерно в половине девятого. Он машинально похлопал себя по левой стороне груди, нащупал бумажник, вытащил его из внутреннего кармана — и сунул назад. Даже смотреть нечего, он точно знал, сколько у него с собой денег. Ровно на обратный проезд на электричке с учетом пенсионерской скидки.

Почему он не взял с собой денег и карточку? Потому что денег у него на самом деле не было: пенсия через три дня, на эту поездку он истратил почти треть своего месячного бюджета, а крохотные копейки, буквально на хлеб и молоко, все-таки оставил в ящике письменного стола.

А в городе всего четверть часа пешком от станции.

Он очень удобно жил. Квартира маленькая, но расположена прекрасно — рядом с метро, и там же электричка. Пенсионеры могли ездить по городу совершенно бесплатно, у него была продолговатая пластмассовая карточка, похожая на кредитку, с портретом и фамилией. Очень удобно, спасибо нашему социалистическому правительству. Квартира у него тоже была социальная. Однокомнатная, но довольно большая и с маленьким закутком без окон, который можно превратить хочешь в спаленку, хочешь в кладовку. Дирк держал там всякую всячину — в основном коробки с фотографиями и несколько старых костюмов на вешалках. Театральные костюмы, те, что не наденешь. Например, замечательный костюм, в котором он играл Густава фон Ашенбаха в той самой постановке «Смерть в Венеции», в которой его увидел Россиньоли, с чего и началась его шумная, но такая короткая актерская слава.

Дирк погасил свет в прихожей, еще раз прошелся по комнате, раздернул занавески и увидел балконную дверь, правда, очень узкую. Балкончик тоже был маленький, узкий и асимметричный, сначала широкий, а потом сужающийся практически до нуля. Но постоять можно, можно даже вдвоем постоять, подышать воздухом перед сном, особенно если ты приехал с женщиной. Мысль о женщине снова задела его. Не сама мысль, а то, что он вспомнил о женщине в первый раз, наверное, за последние три года, если не за пять лет. «Ну ладно, глупости это все», — решил Дирк, отступил с балкона назад, прикрыл узенькую дверь и стал ходить по комнате, произнося в уме банальную фразу: «Что это я хожу, как голодный тигр в клетке?» А ведь он на самом деле был голоден. Он присел к письменному столу и стал листать большую кожаную папку. Вот и меню. Вот это да! Оказывается, тут есть главный ресторан, который так и назывался «Ресторан „Гранд-отель“», с тремя залами, и еще один, рыбный, в отдельном домике, на берегу, совсем у воды. Не вставая со стула, Дирк покосился налево: да, действительно, вблизи мостика, перекинутого через протоку, стоит длинное низкое зданьице с черепичной крышей. Блюда в меню были какие-то скучные. То же, что всегда и везде: стейк из говядины, стейк из лосося, лосось сырокопченый, говядина сырая в виде карпаччо и что-то еще в таком же роде. Разумеется, какие-то изыски типа оленины, лангустов, устриц — дальше он читать не стал: только живот подводит все сильнее и сильнее с каждой строчкой. Но обратил внимание, что цены совсем какие-то нереальные. Даже в столице в дорогом ресторане по цене одного здешнего блюда можно было плотно пообедать чуть ли не вдвоем. Особенно злило то, что под каждым блюдом указывалось рекомендованное вино. И цена за 15 центилитров, то есть за 150 граммов, — ой-ой-ой. Он встал, в раздражении захлопнул кожаную папку, взял со столика ключ.

Быстрым шагом пробежал по коридору, махнул рукой девочке на рецепции, вышел наружу, но не к воде, а с тыльной стороны. Огляделся.

Двухэтажные домики, маленькие и длинные. Жилые, судя по всему. Тридцать лет назад их здесь не было. Наверное, их построили для тех служащих, которым трудновато каждый день по утрам ездить сюда из города и вечером возвращаться назад.

У тротуаров стояли дешевые машинки, в окнах виднелась — кое-где были раздвинуты занавески — скромная обстановка. Белые матовые фонарики под потолком, кухонные шкафчики, пестрые картинки на стенах. Мещанский уют рабочего класса. В нос ему шибанул резкий и вкусный азиатский запах. В следующем домике, в первом этаже, было что-то вроде китайского ресторана. На вывеске — большой красный иероглиф. «Даже интересно, что он значит?» — подумал Дирк. Может, ничего не значит, кроме того, что ресторан китайский. Он вспомнил, как читал в городской газете смешную историю о девочке, которая увлеклась восточными практиками и сделала на спине татуировку из китайских иероглифов. А потом на пляже ее увидели настоящие китайцы и долго смеялись, потому что там было написано: «Стирать отдельно: линяет». Эти жулики в татуировочной мастерской просто срисовали иероглифы с этикетки на китайской кофточке. Смешная история не отвлекла его от голода.

Он подошел ближе. В окне видно было, что за прилавком стоит совсем даже не китаец и точно такой же не китаец тряпкой протирает стол. Увидев Дирка, они замахали руками — заходи, мол! Дирк коротко поклонился, отрицательно помотал головой, повернулся и пошел прочь, на ходу думая: «А может быть, плюнуть на все? Наверное, в этом китайском ресторане еда стоит сущие копейки. Съесть тарелку какого-нибудь вока или лапши с курятиной. Денег должно хватить, а возвращаться назад — ну хорошо, сесть в поезд как ни в чем не бывало, а кондуктору предъявить свою пенсионерскую карточку, притвориться старым дураком, который думал, что электрички тоже бесплатные, как и городское метро, а денег с собой не взял». «Ну что, в полицию меня поведете, молодой человек?» Конечно, кондуктор бы махнул рукой, может, даже сказал что-нибудь ободряющее: «Ничего, сударь» или фамильярно: «Ладно, дедушка, езжайте», но вдруг от самой мысли об этом стало ужасно стыдно и вспомнилось, как еще не так давно, каких-то четверть века, нет, каких-то двадцать лет назад, он щедро давал на чай официантам, гардеробщикам в ресторане и даже швейцару, который открывал перед ним входную дверь, не говоря уж о шоферах такси.

Господи, куда все это делось?

Конечно, думал Дирк фон Зандов, я могу проследить это день за днем. Да, да, у меня есть дневники. Когда я стал знаменитым, я был уверен, что их опубликуют после моей смерти или даже при жизни. Дневники и воспоминания: фестивали, приемы, новые роли, встречи со знаменитостями. Писал подробно, и, наверное, если дома засесть за это дело как следует, можно проследить, как это все исчезало. Поймать момент, когда я должен был остановиться, оглянуться и сказать: «Дирк, голубчик, погоди, происходит что-то не то. Еще месяц назад ты записывал шестьдесят восемь телефонных звонков в неделю. Корреспонденты, продюсеры, режиссеры, фотографы из модных журналов, внезапно появившиеся друзья детства, секретари важных политических персон и так далее и тому подобное, а потом звонков вдруг стало пятьдесят четыре, потом — сорок два, тридцать один, восемнадцать, а на прошедшей неделе всего девять, хоть график черти. По звонку в день, и только в среду и четверг по два. Дирк, остановись, подумай, посоветуйся. Не пойти ли тебе к специалисту? Есть аналитики, терапевты, тренеры, мало ли кто, но в любом случае, разве ты не понимаешь, что происходит катастрофа — ты перестаешь быть интересен».

«Но я обманывал сам себя! — воскликнул Дирк в уме. — Я говорил: „Ничего, бывает, сезонное колебание спроса, странное совпадение. Кто-то уехал, кто-то захворал, ушел в отставку или резко сменил жизненный курс, кто-то разлюбил меня, наконец, но просто так совпало. Бывает, бывает, ничего“. По дневникам, — думал Дирк фон Зандов, — я мог бы проследить день за днем и выяснить, что, к примеру, 14 сентября 1994 года я прошел, как говорят военные летчики, точку невозврата. И даже понял бы, что где-нибудь в 1989 году катастрофа уже была близка, пули пробили крылья и фюзеляж, ветер враждебно свистел в ранах моего самолета, из бензобака текло, но еще была возможность вернуться на родной аэродром, спасти ситуацию! Доложить командиру эскадрильи, получить новый самолет и с новыми силами — вперед, на врага. Больше того, — растравлял себя Дирк фон Зандов, — если точка невозврата была пройдена в 1994 году, это же еще не означает гибель летчика. Еще есть какое-то время, чтобы выпрыгнуть с парашютом из простреленной машины, пока она не взорвалась вместе со мной, но потом лесами, горами и озерами, ночуя в заброшенных охотничьих избушках, все-таки добрести до своих. Да пусть хоть в плен попасть к врагу, но все равно выжить. И дождаться либо победы наших, либо милости победителя — и в конце концов все равно оказаться дома. А я все летел и летел на дымящемся самолете до тех пор, пока не врезался в никому не ведомую каменистую гряду. Остался жив, но сил дойти назад уже нет. Жрать, извините, нечего. Потому что неприкосновенный запас — та самая шоколадка, пачка галет и фляжечка с коньяком из незабвенного ранца производства Ханса Якоб-сена — уже съеден. Нет его больше».

— Нет, — вслух сказал Дирк фон Зандов.

Сказал довольно громко, не боясь, что его услышат, поскольку от китайского ресторанчика он отошел уже шагов на тридцать и направился к отелю.

«Не буду я этим заниматься, потому что в этом нет никакого смысла. Ну что из того, если я сумею открыть эти маленькие секреты своего несчастья? Я ведь не смогу повернуть дело назад. Это ясно. А если, к примеру, дневники опубликовать, то вряд ли это кому-нибудь поможет».

— Книга-предостережение, — засмеялся Дирк фон Зандов. — Завлекательный заголовок — «Как просрать все, что только можно, а также то, что просрать нельзя». Бестселлер! Перевод на сто языков!

«Боюсь, тут даже имя автора не поможет, — думал он дальше, — автора уже давно не помнят. А главное, жизнь каждого человека настолько уникальна, что рецептов краха, провала и самоуничтожения ровно столько, сколько и людей. Если не вдесятеро больше, потому что перед каждым человеком раскинут широкий спектр возможностей уничтожить свой успех, провалиться, проиграть, растратить, потерять, забыть — провалить все. И все эти способы, — Дирк фон Зандов погрозил пальцем неизвестно кому, — уникальны. Так что если населения на планете семь миллиардов, то перед нами семьдесят миллиардов способов… К тому же людям неинтересна история неудач. Им хочется историю успеха. И вот тут смешной парадокс — все истории неудач бессмысленны, потому что никого ничему не способны научить, а все истории успеха лживы. Да, заведомо лживы».

— Как же-с, читали! — засмеялся Дирк, проходя сквозь холл отеля и отворяя большие стеклянные двери к лестнице, ведущей к воде.

— Читали, как же-с! — повторил он еще громче и заметил краем глаза, что девушка на рецепции вскинула на него глаза.

«„Я пришел в этот город босиком. С тремя долларами в кармане, пришел и сразу понял, что здесь надо строить филиал автосборочного завода“, — сказал он уже про себя. — Ха-ха-ха, расскажите это у камина своим маленьким внукам, которые будут заглядывать вам в глаза и делать восхищенно-сочувственные мордочки исключительно в расчете на наследство. Я глубоко уважаю господина Якобсена. Это выдающийся предприниматель, изобретатель, умница и, несмотря на свои миллиарды, хороший человек. Но давайте будем честны. Господин Якобсен — это „старые“ деньги, это семья. Он хвастался, что они богачи, кажется, с семнадцатого века. Да даже если бы он был полной бездарностью или авантюристом, у него все равно все было бы в порядке. Он бы даже не сумел разориться как следует, — злобно думал Дирк, — разоряются дотла обычно „новые деньги“. Заработавшие их люди бывают жадные, наступательные, сначала у них все получается, они стремятся все выше и выше — и потом рушатся. История господина Крюгера — прекрасный пример».

Он сошел, почти сбежал по каменным ступенькам, двинулся по дорожке вдоль воды. Под ногами приятно хрустел крупный белый гравий. Не привозная морская галька, а специально наколотая каменная крошка среднего калибра, примерно в три четверти дюйма. Некоторые камешки были довольно острыми — это чувствовалось сквозь тонкую кожаную подошву. Дирк остановился, держась рукой за гранитный столбик ограды, приподнял и согнул ногу и посмотрел себе на подметку. Нет, все в порядке. А то, чего доброго, так побегаешь, а потом подметки в клочья. Он замедлил шаг и вернулся к каменной лестнице, стараясь шагать по краю дорожки, где был не гравий, а крепко прибитая земля.

Хорошо, рассуждал он, «старые деньги» — это «старые деньги». А со мной что не так? Неужели бывают «старые таланты»? Наверное, да. Есть люди из старых театральных семей. Там, где папа работал с Брехтом, дедушка со Стриндбергом, а прабабушка и вовсе была партнершей Элеоноры Дузе. Но нет, таких все-таки меньшинство. Взять того же Россиньоли, великого, божественного, недосягаемого. Сын счетовода и портнихи. Причем счетовода в какой-то крохотной рыболовной артели. А портниха и вовсе шила на дому, перешивала юбки для соседок. Работала на ручной швейной машинке, которую бабушке подарил немецкий офицер в уплату сами понимаете за что. Маэстро Россиньоли рассказывал об этом, надуваясь от гордости. Примерно так же, как некий худосочный юноша говорил Дирку на одном из бесчисленных приемов: «Мой предок погиб в битве при Леньяно на стороне Фридриха Барбароссы». Но Россиньоли хитрец, итальянец, сицилиец, южанин — Дирк чуть было не сказал «мафиозо». Нет, не только это. Есть у него какие-то навыки, умения, какое-то расположение души, которого я, очевидно, был напрочь лишен. Мой успех был случаен, мое ничтожество закономерно. Но неужели? — возразил он сам себе. — Получается, что в моей семье — ведь дети всё берут из семьи — уже была какая-то червоточина, была заранее заложена определенная невозможность?

— Не знаю, ничего не знаю, — громко сказал он и вдруг вздрогнул.

Шагах в десяти на дорожке лежало что-то небольшое, квадратно-коричневое, с пуговкой, блестящей в лучах притуманенного солнца.

Дирк в пять длинных шагов подошел, едва ли не подбежал к этому предмету.

Увы, это был кусок сосновой коры, на которой сидел жук зеленоватого отлива. Не боясь ободрать ботинки, Дирк изо всех сил пнул этот слоистый квадрат, жук отлетел в сторону и, кажется, улетел, заработав крылышками, а деревяшка, описав полукруг в воздухе и перелетев ограждение из чугунной цепи, шлепнулась в воду и поплыла дурацким кривобоким корабликом, унося детскую мечту Дирка о найденном кошельке.

Он сел на скамейку и чуть не заплакал от стыда. Он вспомнил голодный послевоенный Фрайбург. Город был разбомблен весь. Англичане и американцы постарались. Весь, действительно весь. Горы щебня и кирпичной крошки, торчащие обгорелые стены и печные трубы, и посреди этого огромным зубцом — полуразрушенный кафедральный собор. Но жизнь потихоньку налаживалась. Тут и там появившиеся строительные фирмы бодро возводили домики на окраинах, а старинные улицы в центре восстанавливались потихоньку, но очень бережно. Тут и там копошились уцелевшие, открывались магазинчики, люди старались устроить хоть какой-то уют. Но жить было страшно голодно. Денег не хватало ни на что. Продуктов по карточкам — тем более. Многие пытались заработать. Работали на стройках, разбирали завалы, подносили кирпич, вручную мешали бетон. Те, которым повезло больше, работали на оккупантов, они же освободители. Другие, и в их числе Дирк, слонялись по улицам в глупой надежде на чудо, на непонятное везение. Дирк много раз читал и слышал про мальчика, который нашел кошелек или мешочек с золотыми монетами. Он представлял, сколько этих монеток будет и как он ими распорядится. Что он купит себе, что матери. Что припрячет, а что отдаст в общий котел.

Кошелек, однако, не находился, да и не было ни у кого кошельков тогда во Фрайбурге. Скудные деньги люди держали во внутреннем кармане, застегнув на булавку. В июле сорок восьмого года прошла денежная реформа. Каждому позволялось обменять шестьдесят рейхсмарок на шестьдесят новеньких немецких марок. Плюс еще по шестьдесят из расчета один к одному позволяли обменять каждому работнику. Мать Дирка не работала по найму. А дальше меняй десять к одному, но у них таких денег не было. Дирк обо всем этом узнал гораздо позже, а тогда, в свои одиннадцать, он знал только, что денег нет.

Наверное, думал Дирк, толк вышел из тех, кто работал с раннего детства хоть на англосаксов, хоть на своих. А мечтатели были обречены. Мечтатели не о прекрасном и высоком, поправил сам себя Дирк, а именно что о мешочке с золотыми монетками, упавшем с неба. А вдруг точка невозврата была пройдена еще тогда? И правы те, кто утверждают: все, что с нами случается или еще случится, на самом деле уже случилось в нашем детстве. Детство, да. Но с другой-то стороны, ребенок неподсуден! Разве можно всерьез обвинять ребенка в том, что он в свои десять или двенадцать лет мечтал о золотой монетке, то есть просто-напросто хотел есть?

Между тем есть хотелось все сильней и сильней. Дирк взял с собой два бутерброда, два больших, довольно толстых двойных бутерброда — один с сыром, другой с куриной колбасой. Он хотел их приберечь на вечер. Однако чувствовал, что справиться с собой не может. Но прежде чем пойти в номер и закусить, он все-таки решил дойти до ресторана у воды.

Ему на минуту намечталось, что официантом или метрдотелем в этом ресторане работает какой-то его друг. Друг детства, друг молодости или же метрдотель или шеф-повар, с которым он познакомился лет двадцать назад, во время какого-нибудь большого артистического банкета. Бывало и такое — он безо всякого высокомерия общался с такими людьми, принимал их комплименты, раздавал автографы, несколько раз даже заходил на кухню и фотографировался со всей невидимой командой ресторана. Кто знает? А вдруг вместо кошелька с деньгами он сейчас найдет старинного приятеля из поварского цеха?

Он подошел к ресторану, дернул дверь, сразу зазвенел колокольчик, навстречу ему с двух сторон пошли официант с салфеткой в левой руке и книжечкой меню в правой и метрдотель в зеленом смокинге с золотыми пуговицами. На официанте тоже было что-то зеленое. Дирк понял, откуда ветер дует. Честертон! История о том, как патер Браун раскрыл кражу в «Клубе рыболовов». Он сам играл патера Брауна в спектакле по детективным новеллам Честертона. Совсем давно. Еще до «Смерти в Венеции».

— Добрый день, — поздоровался метрдотель.

— Садитесь вот здесь, у окна, — ласково сказал официант, протягивая меню.

— Нет-нет, простите, — отказался Дирк. — Мне через окно показалось, что я увидел знакомого. — И он вгляделся в метрдотеля, который и впрямь был похож почти на любого из продюсеров, дистрибьютеров или просто богатых людей из мира кино, с которыми он постоянно встречался предпоследние, скажем так, десять-пятнадцать лет.

Ему еще две секунды верилось, что метрдотель распахнет объятия и скажет: «Дирк, старина! Пароль Швабентор!» — намекнет, что они сто лет назад пили пиво во Фрайбурге у Швабских ворот и вообще чуть ли не школьные друзья. Либо учтиво поклонится и скажет: «О, господин фон Зандов, как рады мы вас видеть собственной персоной».

Но, увы-увы, официант и метрдотель улыбались корректно, приветливо, но совершенно равнодушно.

— Нет, простите, я обознался. — Дирк повернулся и вышел.

Колокольчик звякнул ему вслед.

Он вернулся в номер.

В чемодане была внутренняя сумочка, похожая на тот самый отдел в ранце имени Ханса Якобсена, о котором мы уже не раз вспоминали. Там в пластиковом пакетике лежали два прекрасных бутерброда. Дирк повертел головой, надеясь, что в номере, как это обычно бывает, есть электрический чайник, но чайника не было. Очевидно, отель был слишком роскошен для того, чтобы предположить, будто его постояльцы по вечерам станут пить чай, макая пакетики в кипяток и вытряхивая из длинных трубочек сахар. Ну, нет так нет. Он развернул бутерброды и начал медленно есть, запивая водой из тех в-подарок-от-отеля бутылочек с неизвестным французским названием — наверное, ужасно дорогой, хотя непонятно, чем она отличается от воды из-под крана. Бутылочки были маленькие — ноль тридцать три, одна без газа, вторая с газом. Он ел медленно, прожевывая каждый кусок тридцать два раза, как было велено в одной американской инструкции по здоровому питанию. Почему тридцать два? По количеству зубов? Он засмеялся, от смеха поперхнулся и довольно долго не мог откашляться. Кашлял так сильно, что даже испугался, что подавился по-настоящему. Пошел в ванную, выплюнул непрожеванный кусочек и долго кашлял, пытаясь стукнуть себя рукой по спине и с некоторым страхом глядя в зеркало на свое внезапно покрасневшее, покрытое испариной лицо с выпученными глазами. Ну вот, последний раз — кхе! — и, слава богу, отпустило. А потому что нечего смеяться. Велено жевать тридцать два раза, вот и жуй, и не хихикай. Когда я ем, я глух и нем. Немного покружив по комнате, он снова сел на диван перед недоеденным бутербродом и недопитым стаканом воды и медленно, тщательно, стараясь не отвлекаться, дожевал бутерброд с колбасой. Бутерброд с сыром он хотел оставить на вечер. Но как-то так нечаянно получилось, что он откусил от него кусочек, потом второй и, вновь пережевывая свои печальные мысли о том, почему в его жизни вышло все так, как вышло, потихоньку съел и второй бутерброд, и даже сгрыз яблоко.

После еды захотелось прилечь.

Прямо в костюме лег на кровать поверх покрывала, подтянув под голову вторую подушку. Почесал себе живот, тут же встал, снял пиджак и сорочку, снял и брюки, чтобы не помять, лег снова. Почему-то вспомнил девочку на рецепции. Вот хорошо бы, если бы она вдруг сейчас оказалась рядом с ним. Нет, никакого секса, какой секс в его возрасте. Просто чтобы она легла рядом, можно даже не раздеваясь, вот как была, в форменной юбке и курточке, — кстати, он так и не посмотрел, что за имя у нее там написано на бейдже, — вот так, в юбке, в колготках и куртке легла бы рядом. Сначала бы полежала на спине, глядя в потолок, потом перевернулась набок, поглядела бы на него, подперев голову кулаком, он бы ей улыбнулся, а она бы положила головку на его плечо. Они бы тихонько поговорили или просто подремали. А может, она бы даже разделась. Не совсем, разумеется. Просто сняла бы юбку, колготки и куртку с блузкой — чтобы не помять. Легла бы рядом. Он обнял бы ее за голенькое гладкое плечико, погладил по спине. Наверное, у нее ребрышки чувствуются. Она вообще вся такая стройная и худощавая.

Фу, неприличные стариковские мысли.

Лучше подумать о другом.

Например, задать себе простой вопрос: зачем он сюда приехал? Зачем он истратил, считай, половину своей пенсии, ну хорошо, не половину, а треть, не треть, а четверть, но уж не меньше. Четверть пенсии — это тоже деньги, в месяце четыре недели с хвостиком, значит, он истратил самое малое свое недельное про-житье. Зачем? Зачем, я вас спрашиваю? — спросил он сам себя. — Отвечайте, господин фон Зандов, лауреат премии «Оскар» за лучшую мужскую роль, игравший еще в пяти фильмах, правда, не таких знаменитых, а также заслуженный штатный актер Фрайбургского штадттеатра, а также гастролер в «Берлинер Ансамбль» и приглашенный актер как минимум в десяти лучших театрах Лондона и Нью-Йорка. Хотел было сказать: «Кого он только не играл», — Дирк думал о себе в третьем лице, но, если честно, так не особенно много кого. Брута в «Юлии Цезаре», Просперо в «Буре», один раз Стэнли Ковальски в «Трамвае „Желание“», но это как раз неудачно. Не было в нем злобной брутальности, которая нужна для этой роли, не похож он ни на Марлона Брандо, ни на Энтони Куинна. Он человек скорее субтильный и нервный, а не тупой и мощный. Даже странно, что ему дали играть Брута, но это была какая-то особая интерпретация, кстати, успеха там не было тоже. Настоящий успех был в кино. Та самая, единственная роль — роль Ханса Якобсена в фильме Анджело Россиньоли «В последний раз».

Наверное, в названии фильма было что-то колдовское и вредоносное. Недаром, вдруг вспомнил Дирк фон Зандов, после этого фильма все его герои стали помаленечку умирать. Первым умер сам Ханс Якоб-сен. За ним Джейсон Маунтвернер, потом великий скрипач Менахем Либкин, потом его старинный враг, знаменитый русский режиссер, а там и все остальные.

* * *

Впрочем, это было естественно. Когда снимался фильм, Хансу Якобсену было ближе к восьмидесяти. И его друзьям-коллегам ненамного меньше, хотя великие кинозвезды обоего пола сильно молодились. Да только, как говорила Дирку фон Зандову королева парфюмерии и косметики, тоже снимавшаяся в фильме:

— Скажу вам по секрету, молодой человек. — Она смотрела ему прямо в глаза, почти неприлично приблизившись, так что он видел каждый волосок в ее бровях и каждую отдельно накрашенную ресницу на ее прекрасных тускло-голубых глазах, каждое тончайшее ребрышко ее чуть-чуть припухлых губ, каждый блик на безупречных фарфоровых зубах. — Скажу вам честно и откровенно, верьте мне и не верьте больше никому, и уж конечно, не верьте ни рекламе, ни косметологам, мой милый молодой друг… Средства от морщин нет! Вот нет, и все тут. Как нет средства от захода солнца.

— Ах, не может быть! — Дирк в притворном ужасе поднял брови.

Она засмеялась и вдруг легко обняла его и спросила:

— Я вам нравлюсь? Несмотря на то что сказала всю правду?

— Вы просто обворожительны. — Он, на всякий случай отступив на полшага, подхватил ее руку и прижал пальцы с идеальным маникюром и прекрасными кольцами к своим губам. — Вы просто прекрасны, мадам!

— Так за чем же дело стало? — усмехнулась она, взяла его за руку и повела к себе.

Он понял, что вырываться будет просто неприлично: в зале находились другие люди, и устраивать эдакий комический скандал — пожилая красавица тащит за руку тоже не слишком молодого актера, а он выдергивает руку и отбивается — стыд и позор! — устраивать такую сцену было бы нелепо…

* * *

Но неужели можно всерьез верить в магию слов?

Неужели, если бы этот фильм назывался, скажем, «Перед рассветом», все было бы совсем по-другому? А ведь и правда, что стоило последним кадром снять бледный рассвет? Над этим то ли солоноватым озером, то ли пресным морем? Невероятная красота! Огромный «Гранд-отель» погружен во тьму, но вот начинает чуть-чуть светать. Мы видим сонные контуры его крыш, его колоннад, лестниц, променадов над водой, все окна погашены, некоторые распахнуты. Только что закончилась бурная ночная оргия. Столкновения умов, амбиций, капиталов, тел, красоты, старости, страсти, желаний, дряхлости, похоти, злобы, зависти, благодарности, ненависти, таланта, музыки — чего хотите. Все уснуло, чтобы проснуться вновь.

И вот, наконец, восходит солнце…

Так какого же хрена этот мерзкий жирный итальянец, пусть он подавится своими талантами, пусть на том свете черти раскаленными кочергами в задницу ему затолкают железные ящики с фильмами, которые он снял, вместе со всеми оскарами, золотыми львами и серебряными медведями, так какого же хрена он закончил этот фильм погружением «Гранд-отеля» во мрак? Гаснущими окнами, захлопывающимися ставнями и луной? Отвратительной мертвящей луной, которая сделала «Гранд-отель», где только что бушевала страсть, кипела жизнь и играла музыка, похожим на мавзолей, на какую-то затерянную в лесах гробницу давно умершего царя давно разрушенного царства. Зачем? Может быть, маэстро Россиньоли уравновешивал свое жизнелюбие, отрабатывал свои сицилийские комплексы? Ну допустим, но мы-то тут при чем?

При чем тут я, Дирк фон Зандов, которому было немного за сорок, когда он вляпался в это мероприятие и подписал себе приговор на остаток жизни? Ведь я же сомневался, — думал Дирк фон Зандов. — Ведь я жил себе во Фрайбурге и играл Ашенбаха. У меня были планы. Я хотел съездить в Мюнхен, мне намекали на такую возможность. Быть может, когда-нибудь я сыграл бы и в кино, в хорошем европейском фильме. Меня бы снял какой-нибудь большой режиссер. Новая волна, Ален Рене, Жан-Люк Годар или кто-нибудь из новых реалистов: Михаэль Ханеке, например, или братья Дарденн. Отчего нет, ведь я же отличный актер. Не гений, ну и что? Зато я пластичен, как самая лучшая глина, из меня можно вылепить хоть Ашенбаха, хоть даже Ковальски, если постараться. Это режиссер был слабоват. Если вместо нашего Шмица ставил бы такой талант, как Элиа Казан, то я вполне бы сыграл не хуже Энтони Куинна. Я, между прочим, не люблю актерский театр, — говорил сам себе Дирк фон Зандов, — не люблю, когда актер тянет все на себя. Актер должен умереть в режиссере. А режиссер, в свою очередь, в драматурге, поэтому, если мы ставим Шекспира, мы должны ставить Шекспира, если Чехова, то Чехова. Ибсена, Стриндберга, О’Нила, да кого хотите, хоть Беккета. Драматурга! А не беспомощные фантазии и комплексы постановщика.

Но я, кажется, отвлекся, — оборвал себя Дирк. — Здесь «Гранд-отель», а не семинар по философии режиссуры. Случалось мне и такие посещать. Здесь «Гранд-отель», и единственное, что я могу себе позволить в этой роскошной обстановке, это задать теперь уже второй вопрос. Поскольку вопрос первый — «зачем я сюда приехал?» — пока остается без ответа.

Но вот вам вопрос второй, который сам собой выскочил пару минут назад: неужели все дело в маэстро Россиньоли, а точнее говоря, в названии фильма и в его, как писала критика, гениальном, а в действительности, как я теперь понимаю, в его омерзительном финале? Полторы минуты, целых полторы минуты неподвижная камера общим планом снимала погруженный во тьму, едва освещенный луной «Гранд-отель». Целых полторы минуты, без музыки, без звука, без единого движения. Только травинки, колышущиеся на первом плане, показывали, что это съемка реального здания, а не его фотографии. После почти двух часов бушевания на экране эти полторы минуты молчания ударяли по нервам как обухом по голове. И вся критика, да и многие зрители из ценителей и знатоков были в полном восторге. В массовом прокате эти хрестоматийные полторы минуты, разумеется, сократились до пятнадцати секунд, а на остальных секундах начинались титры, потому что, как рассказывали прокатчики, где-то секунд через десять люди начинали кашлять и пробираться к выходу, уже не обращая внимания на то, по чьему сценарию снимали фильм, кто в нем играл, кто рисовал, гримировал, освещал, возил, кормил и финансировал.

— Преступление! — сказал Дирк вон Зандов вслух. — Обыкновенное преступление против личности. Против чьей? Против моей. Я не обязан помирать, деградировать, впадать в маразм или в беспомощность вместе с этим старичьем. Зачем он это сделал со мной? Разве он не мог пригласить того же Энтони Куинна, как раз подходящего по возрасту? Да мало ли прекрасных стариков в Европе и Америке! А также, наверное, в России. Которые отлично бы сыграли прощание Ханса Якобсена с жизнью и друзьями и для которых этот фильм стал бы поистине «последним разом» — блестящим, триумфальным, великолепным, справедливым последним разом, который увенчал бы их актерскую карьеру.

— Зачем он меня погубил, сука? — злобно подумал Дирк фон Зандов. — А может, большие художники всегда такие… — Его мысль откачнулась в другую сторону. — Большие художники думают только об искусстве, а не о судьбе своих натурщиков. К примеру, какой-то древний собиратель слухов и басен рассказывает про великого греческого художника Апеллеса, что тот, дескать, чтобы как можно более натурально изобразить умирающего человека, прибил своего раба гвоздями к доскам. Ждал, покуда тот совсем уже почти издохнет, а когда началась агония, сел рядом со своим мольбертом, или что у них там в Древней Греции было, на чем они тогда рисовали, — сел рядом и стал зарисовывать его лицо в предсмертной муке. Ну не мерзавец? Подонок, мразь. Попадись он в руки современным правозащитникам! — ехидно думал Дирк фон Зандов. — Но мир создан не для правозащитников и вообще не для тех, кто льет слезы по страданиям малых, жалких и бесправных. Мы все равно помним Апеллеса, а эту историю забыли. И потуги того древнегреческого жреца справедливости, который предал эту историю гласности, ни к чему не привели. Есть художник, во славе своей, и есть модель — пусть она сдохнет. Ну или черт с ней, пусть живет, если повезет, но только чтоб не путалась под ногами.

— Значит, виноват не Россиньоли, виноват не сценарист, виноват даже не Якобсен, хотя не исключено, что именно он хотел придать фильму такое траурное и безнадежное завершение, но это неважно! Виновато искусство как таковое, как в гибели Германии в сорок пятом году виноват не Гитлер со своими нацистами и не Черчилль со своим другом Сталиным, а виновата история, потому что в истории всегда есть победитель, всегда есть побежденный, как в армии есть генерал и есть солдат. И генерала, который попадает в плен, даже если за ним числится пальба из всех стволов по мирному городу, все равно в плену будут держать в отдельной комнате, кормить теплой пищей, водить в баню. Еще и денщика назначат.

— Кто же тут я? — воскликнул Дирк фон Зандов. — Я же не просто натурщик, я же играл. Можно сколько угодно фантазировать, что кто-то мог бы сыграть не хуже меня. Если бы да кабы, но сыграл-то все-таки я, и мне американские академики вручили золотую статуэтку. Выходит, я тоже что-то стою.

— А что, если все дело действительно в названии? — беспомощно подумал Дирк фон Зандов, вскочил с постели и, не в силах больше оставаться один, побежал в ванную, умылся холодной водой, быстро оделся и выбежал наружу. Быстрыми шагами вошел в холл, огляделся. Было всего без пятнадцати четыре.

Девушка все так же сидела за стойкой, читая английскую книгу.

Дирк подошел к ней и поинтересовался названием. В тот раз, часа два назад, он так и не спросил, что за книгу она читает.

— Вы будете смеяться. «Мидлмарч». Джордж Элиот.

— Ого, — сказал Дирк.

— А вы знаете? — обрадовалась она.

— Я довольно начитанный старик. Ну или не совсем старик, как вам кажется?

— Джентльмен. — Она, пожалуй, первый раз улыбнулась.

У него прямо сердце растаяло.

— А скажите, зачем вам такая старина, такой нафталин?

— Ну, во-первых, это прекрасный роман. Англичане его ценят. Для них это почти как для русских «Анна Каренина». Читали?

— Конечно, — сказал Дирк. — Не только читал, но даже и играл. Как вы думаете, кого?

— Каренина? — спросила она. — Алексея Каренина? Мужа Анны?

Дирк расхохотался:

— Представьте себе, Вронского! Но это было, если не соврать, полвека назад.

Она не подхватила эту тему. Наверное, обидчиво подумал Дирк, приняла его за актера-любителя, за какого-нибудь предпринимателя или менеджера, который рассказывает, как в молодости в гимназии или университете они поставили спектакль по знаменитому русскому роману.

— А во-вторых, — продолжила она, — здесь хороший язык, настоящий «бритиш», неразменное золото английского языка.

— Как вы красиво говорите, — всплеснул руками Дирк. — И что вы с этим золотом намереваетесь делать?

— Пока не знаю, — вздохнула девушка. — Допустим, я окажусь в Англии или в Соединенных Штатах. Люди оценят, даже американцы. Это все равно очень хороший язык. Лучше говорить немножечко старомодно, но безупречно правильно, чем ляпать ошибки на современном жаргоне.

— Какая вы умная! — воскликнул Дирк. — Просто сплошное удовольствие слушать. Да, простите, ради бога, а как вас зовут? Про меня-то вы все знаете, я — Дирк фон Зандов…

— И в-третьих, — сказала она, — я когда-то была студенткой филологического факультета, все это я когда-то проходила, слушала лекции, занималась в семинарах у серьезных профессоров.

— Вы окончили университет? — спросил Дирк. — Вот это да, дорогая… так как же вас зовут?

— Здесь написано, — неожиданно неприязненно сказала она и чуть-чуть пошевелила плечом, чтобы он увидел бейджик с именем «Лена».

— Лена! Какое прекрасное имя. Помните Лену Ню-ман? Знаменитый фильм «Я любопытна».

— Нет, — ответила она, — извините, не помню. А университет я не окончила. Мой папа был бизнесмен в русском городе Ярославле. Потом папу стали прессовать.

— Простите? — не понял он.

— Долгая история. — Лена нахмурилась. — А в конце концов убили. И маму тоже. Их двоих убили, взорвали в машине. Отняли квартиру и загородный дом. Я переехала к тете, а у нее совсем не было денег. Я не была балованной девочкой; когда я маленькая была, мы бедно жили, и я помню, как мама с папой карабкались. А потом лет пять мы жили хорошо. Большая квартира, две машины, денег сколько хочешь. Ну сколько можно захотеть в Ярославле? Не так уж много, но для меня это было «сколько хочешь». Старшие классы и университет. Я была просто маленькая королева. Одета лучше всех. Угощала друзей, водила в кафе. А потом раз, и все. Маму с папой по кусочкам собрали, в два гроба положили. Прихожу домой, двери заперты, чужой дядя говорит: «Иди, девочка, быстрее вон отсюда, ну бегом давай, и скажи спасибо, что не изнасилуем, мы сегодня устали…» Я к тете, у тети денег нет. Работать надо, но я уже привыкла, уже знала, как люди хорошо живут, поэтому удрала сюда.

— Но позвольте, — удивился Дирк, — удрать сюда не так-то просто. Многие люди со всего мира пытаются получить здесь беженство, вид на жительство, но у них как-то не особенно получается.

— А мне было несложно. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Я хитрая. У меня папа с мамой состояли в партии «Союз правых сил».

— Боже, — сказал Дирк, — я, конечно, вам очень сочувствую в связи с гибелью ваших родителей, но что, они были нацисты?

Лена грустно улыбнулась:

— Вы знаете, здесь все так считают, но они были не нацисты, а наоборот. Это была партия тех людей, которые делали русские реформы. Гайдар, Ельцин, Чубайс… Может, слышали?

— Нет. Но почему правые? Ведь правые — это «Зиг хайль» или какие-то очень неприятные люди, если и не нацисты.

— В России все наоборот, — объяснила Лена. — Наши «правые силы» — это все равно что ваши… даже не знаю кто. В общем, которые за демократию и рыночную экономику. Равенство перед законом и все такое.

— С ума сойти, — сказал Дирк. — Ну и что?

— А то, что мой папа был в правлении местной партийной организации. Вот этой самой партии «Союз правых сил», которые за реформу, за демократию и рынок. И мама тоже. Мама была вовсе зампредседателя местной организации.

— Ага, — кивнул Дирк, — кажется, я догадался.

— Вы правильно догадались, — сказала Лена. — Но я не постесняюсь сказать вслух. Да, я попросила политического убежища, я стою на очереди как политический беженец, ведь никто не знает, за что убили папу и маму. То ли за бизнес. А то ли за политику. Или за то и другое вместе. В России всё вот так. — Она сцепила обе руки в крепкий замок, так что пальцы побелели, помотала в воздухе и сделала вид, что не может их расцепить.

Глава 4. Начало пятого. Лена

— У нас, по-моему, то же самое, — сказал он. — Разве что не так ярко. И слава богу, без крови. Еще раз примите мои самые искренние соболезнования.

— Спасибо, — кивнула она.

— Все переплетено и запутано. Возьмем, к примеру, меня. Вот вы, например, знаете, кто я такой? — Он чуть-чуть придвинулся к ней и прищурил левый глаз. — Ну вот как вы думаете, кто такой этот немолодой мужчина? Точнее, пожилой мужчина? Ну хорошо, давайте скажем откровенно — кто такой этот старичок?

Она покосилась в свою тетрадку.

— Господин Дирк фон Зандов.

— Ну да, да, да, — засмеялся Дирк. — Получается, мадемуазель, или мисс, или фрекен Лена, как вам больше нравится, но для меня уже не только Лена, что я про вас знаю гораздо больше, чем вы про меня. Вы из России. Стараетесь получить политическое убежище. Пока у вас временный вид, паспорта еще нет. Учились, недоучились, жили сначала в бедности, потом в богатстве. После ужасной трагедии приехали сюда. Целый роман можно написать. Или даже сценарий для фильма, в этом я кое-что понимаю. А кто такой я? Неужели вам не интересно?

Конечно, ей не было интересно.

Было видно по ее лицу, что в голове у нее мечутся две мысли. Правильнее всего было бы спокойно и корректно сказать: «Извините, но я на работе. Я не имею права интересоваться личной жизнью наших постояльцев». Однако у них ведь «гуманный менеджмент», и специальностью данного отеля и всей сети отелей, к которой теперь принадлежала эта гостиница, было особенное, внимательное, человечное отношение к клиентам. Служащих так инструктировали — не бойтесь вступать в разговор, не бойтесь даже задать вопрос, когда видите, что клиент хочет, чтобы его о чем-либо порасспросили. Особенно если клиент — человек одинокий и старый. Таковы наши принципы! Такова наша миссия! (Дирк вычитал это в рекламном проспекте «Гранд-отеля», когда заказывал номер.) Вероятно, именно поэтому она и выложила ему разные подробности о своей жизни. Но в глубине-то души, конечно, он был ей ни капельки не интересен. Престарелый болтун, которому делать нечего. Успел наболтать что-то на грани пристойности про ее ягодицы, а сейчас ишь как на грудь пялится. Увы, милый дедушка, вы мне абсолютно не интересны. Но, чуть подумав, она сказала:

— Конечно, господин фон Зандов, мне очень интересно. Вероятно, вы прожили большую, сложную и богатую событиями жизнь.

— Вы говорите как по писаному, — прервал ее Дирк, чуть-чуть обидевшись.

Да, она говорила как по писаному — по инструкции, рекомендующей манеру разговора с пожилыми одинокими клиентами, которые нуждаются в дружеском участии.

— Ну что вы, господин фон Зандов! — Она даже руками всплеснула. — Зачем же вы так? Я очень хотела бы узнать о вас побольше! Я вижу, что вы интересный человек.

Она улыбнулась насколько могла естественно и искренне.

— Простите, если оскорбил вас недоверием, — хмыкнул Дирк. — Сейчас, одну минуточку.

Он огляделся, почему-то ему казалось, что буклет о фильме «В последний раз» должен лежать где-то поблизости, на большом журнальном столе. Да, кажется, вот он.

— Минуточку, — повторил Дирк.

Подошел к этому столу. Там было несколько буклетов. Один о визите королевской четы, другой — об истории отеля. Третий о французском архитекторе. Четвертый о ловле лосося в окрестных озерах. Буклета про фильм не было.

— Черт! Сейчас, уважаемая Лена, сейчас, буквально одну минуточку. Вы можете минутку подождать?

— Да, — ответила она. — Большая группа гостей начнет прибывать в пять часов. А сейчас, — и она улыбнулась еще искреннее и лучезарнее, — сейчас мне почти нечего делать. Я жду вас.

Дирк быстрым шагом поднялся на второй этаж, дошел по коридору до своего номера, нажал дверную ручку. Дверь не открывалась, он охлопал карманы, ключа не было. Вот черт! Наверное, он его забыл на столике или где-нибудь уронил и потерял. Да какая разница, собственно? Он пошел обратно.

— Мадемуазель, — заговорил он, — ради бога извините, старость — не радость. Склероз, маразм и все такое. Ключ. Я захлопнул дверь. Кажется, я забыл ключ внутри номера.

— Минутку, — сказала Лена.

Взяла из выдвижного ящика большой универсальный ключ на широком красном ремешке и пошла по направлению к номеру. Он поспешил за ней. Щелк — и дверь открылась. Ключ лежал на гостином столике.

— Вот! — обрадовался Дирк. — Я уж боялся, что обронил где-то. А просто забыл.

Лена повернулась уходить.

— Постойте, — чуть ли не закричал Дирк. — Зайдите ко мне на минуточку. Не бойтесь. Я, во-первых, хорошо воспитан, а во-вторых, довольно стар. А хотите, оставьте дверь открытой.

— Бог с вами, — проговорила Лена, войдя в комнату и захлопнув за собой дверь. — Я вообще ничего не боюсь. Не боюсь ничего, никого и никогда. Кроме того, у меня зеленый пояс по боевому карате. Еще в России получила, а здесь подтвердила. Регулярно хожу на тренировки. Что вы хотели мне рассказать?

— Сначала садитесь. Вот на диван, пожалуйста.

Раздался мягкий стук в окно. Дирк обернулся. Птица села на подоконник, небольшая, меньше голубя, с желтым клювом и светлыми пятнышками.

— Смотрите, дрозд! — сказал он.

— Где?

— Да вот, вот…

— Это скворец, — сказала Лена.

— Точно?

— Клянусь! — засмеялась она. — Сто процентов! Не сойти мне с этого места.

Скворец вспорхнул и улетел.

— К сожалению, мне нечем вас угостить… — извинился Дирк.

— Что вы! — перебила его Лена. — О чем вы говорите!

— И, к сожалению, у вас в номерах нет электрочайников.

— Чего нет, того нет, — согласилась Лена, усаживаясь на диван.

— Вот, глядите! — Дирк, внутренне торжествуя, протянул ей буклет со своим портретом на обложке. Правда, на портрете он был изображен в роли, то есть в гриме. Практически сорокалетний мужчина, загримированный под семидесятисемилетнего старика. Причем под другого старика. Одним словом, постаревший Дирк фон Зандов, тот, что сейчас стоял перед ней, покачиваясь с каблука на носок, и старик, которого он играл в фильме, — это были два совершенно разных старика.

— Да, — сказала Лена, — да. Я слышала краем уха, что здесь снимался какой-то старый знаменитый фильм.

— И вы даже не поинтересовались? — удивился Дирк. — Да, и еще… Неужели вас не обязывают читать все информационные буклеты?

— Нет, — сказала она. — Мы ведь не экскурсоводы. А кроме того, если совсем честно, я не люблю кино.

— Ай-ай-ай, — покачал головой Дирк. — А я почему-то думал, что молодежь без ума от кино.

— Я ни от чего не без ума, — сказала Лена. — Я больше люблю книги. Живопись, впрочем, тоже. Музыку. А вот кино как-то не особенно. Как-то не сложилось.

— В этом фильме главную роль играл я, — закричал он. — Это я на этой обложке, видите. Откройте, полистайте. Видите, моя фамилия? В главной роли, в роли миллиардера Якобсена, — Дирк фон Зандов. Этот фильм получил массу призов. Я шел по красной дорожке в Каннах. Я выходил на сцену получать золотую статуэтку «Оскара». Это я, я, понимаете. Я!

Лена несколько раз перевела глаза с живого Дирка на его портрет на обложке и обратно, как будто бы сравнивала, сличала. Брови, глаза, губы, крылья носа.

— Как интересно, — негромко сказала она. — Я вам верю. Это правда очень любопытно.

— Вы меня слышите? Сколько призов… Это был замечательный фильм. Это был великолепный фильм, гениальный фильм. В нем снимались не только звезды кино, но и звезды жизни. Они играли сами себя! Великие музыканты, миллионеры, художники. Кажется, даже один фельдмаршал. Или адмирал, но это почти одно и то же. Был потрясающий успех.

— Как интересно, — повторила она. — Но, наверное, у нас он не шел.

— Что вы! — воскликнул Дирк. — Я не знаю, как насчет широкого проката, но фильм получил специальный большой приз Московского международного фестиваля. Я был в Москве. Это было в 1983 году. Господин Брежнев уже умер.

— Меня тогда еще на свете не было, — сказала Лена. — Если бы я могла ходить в кино на взрослые фильмы в 1983 году, то мне, сами считайте, сколько было бы сейчас.

— Да, да, вы правы. А сколько вам лет? Ах, извините, молодым дамам нельзя задавать такие вопросы.

— Молодым как раз можно, — улыбнулась Лена. — Я вот именно что тысяча девятьсот восемьдесят третьего года.

— Как странно, — проговорил Дирк, садясь в кресло напротив нее. — Позволю себе быть совсем откровенным. Я думал, что это признание произведет на вас впечатление. Что вы не просто громко скажете «ах, ах», но это «ах» будет идти из глубины вашего сердца. Действительно, встретить старого, не очень хорошо одетого человека…

— Да вы прекрасно одеты, — подала голос Лена.

— Не перебивайте, пожалуйста, — сказал Дирк. — Увидеть потертого старика и узнать, что это он исполнял главную роль в одном из самых знаменитых фильмов последней четверти двадцатого века. Увидеть настоящую кинозвезду. Звезду Голливуда! — засмеялся он и поднял палец.

— При чем тут Голливуд? — спросила она. — Это же, кажется, здесь снимали?

— Господин Якобсен очень хитрый человек. Выдающийся бизнесмен. Он мечтал, чтобы его фильм получил «Оскара». Но на «Оскар» номинируются только американские фильмы, за маленьким исключением. «Лучший иностранный фильм года». Но, сами понимаете, там огромная толчея, и в этом призе нет ничего особенного. Его, как правило, дают по политическим соображениям. Снимет какой-нибудь, извините за выражение, азиат какую-нибудь прогрессивную чепуховину. И пожалуйста, кушайте на здоровье, лучший иностранный фильм года о несчастных работницах ткацкой фабрики в Бангладеш. Поэтому господин Якобсен устроил так, что этот фильм снимался на «Парамаунте». Вернее сказать, снимался под вывеской «Парама-унта». Потому что все с первого до последнего кадра было снято здесь. Здесь! — Он постучал ногой по полу. — Господин Якобсен рассказал мне, что так сильно хотел снять этот фильм и пропихнуть его на «Оскар», что был готов купить или даже построить киностудию в Голливуде. Видя его такое упрямство, один из боссов «Парамаунта» согласился наклеить на этот фильм, грубо говоря, свой лейбл. Ну и правильно провести все по документам. Сделать как надо, чтобы фильм был не придерешься американским. В результате это чуть было не стоило нам больших проблем на Берлинском фестивале и на Венецианском тоже. «Голливуд, — кричали они, — зачем нам Голливуд! Американцы затирают, даешь старушку Европу!» Но господин Якобсен через своих агентов и журналистов сумел объяснить народу, что это на самом-то деле глубоко европейский фильм, снятый на европейские деньги, и режиссер тоже европейский. Да еще какой! Сам Анджело Россиньоли! Вы хоть видели «Фонтаны Треви»? «Страну детей»? — Лена помотала головой. — А «Репортаж»? И даже «Аллею»? О господи, твоя воля… Россиньоли сейчас в гробу вертится, наверное. Ну ладно. Не сердитесь. О чем мы с вами?

— О том, что фильм то ли американский, то ли нет, — сказала Лена.

«Внимательная!» — подумал Дирк.

— Именно! — сказал он. — В общем, Якобсен объяснил, что фильм со всех сторон европейский, а американский он так, из финансово-технических соображений. Якобсен страшный человек. В самом лучшем смысле страшный! — Дирк засмеялся. — Есть такая старинная пословица — цыган обманет румына, еврей обманет цыгана, а где грек прошел, еврею делать нечего. Так вот, доложу я вам, дорогая Лена, когда идет господин Якобсен — греки разбегаются. Просто выжженная земля. Обштопает всех.

— Все это очень интересно, — сказала Лена тоном не то чтобы заученным, но скорее вежливым, чем по-настоящему заинтересованным.

— И вот вам моя жизнь, — продолжал Дирк. — Сначала неплохой театральный актер, потом такой блестящий, потрясающий кинодебют, следом несколько более или менее хороших ролей в кино и театре, а затем пенсия и маленькая социальная квартирка в приличном, но очень скромном районе. Я ведь немец, и мне стыдно возвращаться домой. Особенно в родной город, во Фрайбург. Правда, позже я немного играл в Берлине, ну, неважно. В Германии люди долго живут. Не знаю, почему так получилось, но немцы страшно живучие твари. Смотришь, бывало, кинохронику, ну или телевизор, обязательно ресторанчик, пивная и обязательно сидит этакая живая мумия лет девяноста восьми в компании эдаких молоденьких зомби, лет по восемьдесят девять, и все пьют пиво и дымят сигаретками. Вы знаете, ужасный народ эти немцы!

— Знаем, знаем, — сказала Лена. — У меня один прадедушка под Москвой погиб, а другой в Маутхаузене.

— Хотите, чтобы я перед вами персонально покаялся? — осведомился Дирк. — Извольте. На колени встать или как?

— Что вы такое говорите! — Лена развела руками. — Все давно прошло, все давно забыто, все давно искуплено. Тем более вам-то сколько в войну было?

— Шесть, — сказал Дирк. — В середине. А в конце, соответственно, девять. А начала я не помню.

— А я вообще про войну только по рассказам, — сказала Лена. — И по книжкам.

— Хорошо, — вздохнул Дирк. — Ценю ваше великодушие. Великодушие победителей, ха-ха. Так вот, дорогая Лена, эти проклятые, живучие немцы, я имею в виду конкретных актеров и режиссеров нашего штадттеатра, да и не только его, многие, Лена, многие мои коллеги прекрасно меня помнят. Когда во Фрайбург приехал Россиньоли смотреть меня на сцене, а потом увозить меня с собой, это был шум-тарарам и всеобщее потрясение. Скандал! Все всплескивали руками и мне ужасно завидовали. Говорили прямо и откровенно: «Как я тебе завидую, Дирк! За что тебе такое счастье привалило?» А я нет бы сказать: «Фортуна, везение, сам не знаю за что, постараюсь быть достойным своей удачи», а я вместо этого отвечал, задравши нос: «А потому что играл хорошо, роли учил, репетировать не ленился». Обижал то есть своих коллег. Вы, мол, бездарные лентяи. Вот вас и не взял Анджело Россиньоли на главную роль. Глупости говорил. И они все живы, Лена.

— Ну и что? — сказала она. — Да они все забыли всё давным-давно! Сколько же лет прошло.

— Да мне самому перед собой стыдно, — признался Дирк. — Они, допустим, забыли, да я помню. Представьте себе. Вот вернулся бы я, и меня все стали бы спрашивать: «Ну как, как успехи, какие роли?» А сказать-то и нечего. Поэтому с помощью господина Якоб-сена я остался жить здесь. Прямо как вы. Сначала по рабочей визе, затем по виду на жительство, а потом, так сказать, за особые заслуги перед нацией получил паспорт. Ну а раз паспорт, то и все остальное — пенсию, социальную квартирку…

Его голос становился все тише и тише.

Казалось, он сейчас задремлет.

Вдруг он встряхнул головой, выпрямился в кресле и неожиданно для самого себя стал говорить уже какие-то полные глупости.

— Лена, — горячо бормотал он, — я странные вещи говорю, но вы ведь русская, да? А русские, у них такая душа, особенно широкая, глубокая, добрая, не знаю какая, ни у кого нет такой души, спасительная душа, милосердная. Лена, спасите меня, помогите мне. Вы меня слышите? Вы слышите меня или нет, я вас спрашиваю? Спасите меня от моих неуютных мыслей, от воспоминаний о неудачной жизни, от моей глупости, от страха смерти, от одиночества, от того, что я сам не понимаю, что происходит с людьми и, главное, со мной. Вы очень умная, вы очень сильная, и, кроме того, вы русская, у вас должна быть какая-то особенная душа. Спасите меня, вам зачтется на небесах. Вы верите в Бога?

— Верю, — ответила она. — Но только немножко. Я вам очень сочувствую, господин фон Зандов. Я понимаю, вернее, я стараюсь понять ваши проблемы. И могу сказать только одно — не отчаивайтесь. Не отчаивайтесь! — повторила она и улыбнулась.

Встала с дивана и пошла к двери.

— И это все? — спросил он, не поднимаясь с кресла.

Лена замолчала и, очевидно, собрала в кучу все инструкции и тренинги, которые проходила перед тем, как поступить сюда на работу, собрала в своей памяти все, чему ее учили в смысле гуманного и сочувственного отношения к клиентам, и сказала улыбчиво, но твердо:

— Но вы же сами прекрасно понимаете, господин фон Зандов, что я никак не могу лично вам помочь. Особенно в том смысле, о котором вы говорите…

— А в каком смысле я говорю? — Он пытался быть ироничным.

Лена помолчала и очень выразительно добавила:

— Даже если бы между нами не было столь большой разницы в возрасте. Даже если бы мне было, ну, например, тридцать пять, а вам сорок три. Никак! Всего вам доброго.

— А если бы мы были совсем ровесники? И нам было бы всего по двадцать лет? Даже меньше, чем вам сейчас?

Она молча повернулась и вышла, аккуратно прищелкнув дверь.

— Конечно, никак, — громко сказал Дирк, сидя в кресле. — Эх, — продолжал он уже шепотом. — Надо бы догнать девушку и извиниться. Но зачем? Она на работе, а работа — это труд. От слова «трудно». Да я ее ничем и не обидел. Никаких скользких намеков, рискованных предложений, я не подходил к ней ближе чем на два метра, это тоже надо учесть! — Он засмеялся. — Конечно, никак, — повторил он. — Я бедный старик, она бедная девушка, зачем мы друг другу? Вот если бы было ей лет семьдесят и такое же одиночество, как у меня, тогда, наверное, другое дело. Мы смогли бы нежно подпереть друг друга. Или был бы я не бедный старик, а кто-то вроде Якобсена. Даже в одну десятую, да что там в десятую, в одну сотую Якобсена! Сильно опасаюсь, что она по-другому бы заговорила. А и в самом деле: к юной гостиничной администраторше, к иммигрантке, которая стоит в очереди на политическое убежище, вдруг эдак подкатывается престарелый миллионер и говорит: «Ах, деточка, я так одинок, спасите меня от страха смерти». Ха-ха, она бы тут же побежала его спасать, забежав на полминуты в душ, разумеется. Фу, какой же я все-таки пошляк! — засмеялся Дирк фон Зандов. — Настоящий, можно сказать, мерзавец и циник. Нет, нет, — продолжил он. — Не мерзавец я и не циник, ни капельки. Вот если бы я на самом деле был мерзавцем и циником, я бы притворился перед этой девочкой, выставился бы перед ней либо безумно популярной знаменитостью, либо путешествующим немецким богачом. Вид у меня, правда, не очень богаческий, но я же умею играть. Я бы что-нибудь придумал и изобразил и посмотрел бы, как она радостно запрыгает после такого предложения. Не все потеряно, — сам с собою шутил Дирк, — у нее окончится смена, скажем, в шесть вечера, на ее место заступит другая такая же, и вот перед ней-то я и распущу павлиний хвост, обману бедную девочку. Да нет, — осек он сам себя, — во-первых, ничего не выйдет, а во-вторых, — польстил он сам себе, — ты слишком хорош, бедняга Дирк фон Зандов, ты слишком благороден, искренен и добр, и ты не станешь обманом соблазнять бедную гостиничную служанку. Вот именно поэтому, — самовлюбленно подумал Дирк, — вот именно по этой причине со мной все и случилось. Слишком я был добр и благороден. Не сумел как следует использовать все жизненные шансы. Да, в смешное лото играю я сам с собою. Смешное лего складываю. А вот если бы мне на самом деле было сорок два, сорок три, сорок пять, то тут уж точно ничего не вышло бы, потому что в этом возрасте у меня как раз все было успешно и весело, и я бы, конечно, и не посмотрел в сторону девочки на рецепции. Ну разве что она была бы каких-то совершенно невероятных форм и статей, какой-то особо упоительной красоты. Так что нет во мне никакого благородства и никакой доброты, — завершил он эту речь, обращенную к самому себе.

Встал с кресла, посмотрел на часы. Было всего половина пятого. Как странно. Казалось, он так долго с ней разговаривал, а прошло всего около пятнадцати минут. Что ж поделаешь, время бежит переменчивым аллюром, но, к сожалению, чаще всего оно течет быстрее, чем нам хотелось бы. Надо пойти пройтись. На этот раз он не забыл положить ключ в карман пиджака и вышел. Проходя мимо рецепции, он наткнулся на взгляд Лены. Остановился, поклонился ей и все-таки спросил:

— Надеюсь, вы на меня не сердитесь?

— Что вы, что вы. — И она снова опустила глаза в книгу.

Он прошелся по коридору, ведущему в большой зал с книгами. В тот зал, на который часа полтора назад глядел с балюстрады второго этажа. Из смежной с залом бильярдной доносилось цоканье шаров: там играли давешние мальчик и девочка. Собственно, они не играли настоящую партию в бильярд, просто катали шары по зеленому суконному полю. Причем даже не киями — наверно, еще не умели, — катали вручную. Девочка ставила шарик около лузы, а мальчик, сгребя к себе пять или шесть шаров, пытался попасть в него и пропихнуть в узкий вход, засаленный годами игр. Но попасть по шарику ему было трудно. Шары беспорядочно катались по столу, они сталкивались с чудесным костяным цоканьем, девочка смеялась, тоже брала шары и запускала их во всех направлениях. Дети были абсолютно счастливы. «Интересно, — подумал Дирк, — они с родителями приехали? Или это дети какого-то менеджера или повара?» Он попытался угадать это по их одежде, но понял, что у него ничего не получится. Вот в его время по одежде было видно, к какому классу принадлежит ребенок. А сейчас у всех одинаково — кроссовки, шортики и футболка. Наверное, это правильно.

Дирк прошел в библиотеку, уселся на тяжелый диван — там по всему периметру были расставлены низкие столы из темного дерева, ближе к полкам, и к ним придвинуты по два тяжеленных кожаных кресла. Этот запах — запах дорогой мебельной кожи, книжных переплетов и старого дерева — Дирк помнил еще по съемкам фильма. Он повернул голову, пригнулся и уткнулся носом в кожаный подголовный валик. Да, запах был почти такой же, как тогда. Наверное, старая кожа никогда не выветривается. Он посмотрел на книжные полки. Выдернул одну из книг. Это было занудное описание путешествия по Африке с гравюрами, изображающими чернокожих губастых людей и какую-то растительность с латинскими наименованиями. Хотел было поставить на место, но небрежно пролистал и вдруг увидел фотографию.

Фотография была довольно старая, довоенная.

Берег моря, пляжный павильон вдали, а на первом плане мальчик и девочка. До полного невероятия похожие на тех ребятишек, которые сейчас продолжали играть в бильярд за стеклянными дверьми.

Правда, судя по форме павильона, шляпке на голове девочки и матроске, в которую был одет мальчик, снято было году в 1920-м, а то и раньше. «Но раньше вряд ли, — подумал Дирк. — Раньше была Первая мировая война». Но тут же вспомнил, что эта страна в ней не принимала участия. Пока Европа воевала, здесь вовсю наслаждались нейтралитетом и могли себе позволить беззаботно возить детей к морю и наряжать их в матроски и шляпки с ленточками.

Раздался веселый топот детских ног. Брат и сестра влетели в библиотеку. Дирк слегка вжался в кресло, но они его не заметили, плюхнулись вдвоем в одно кресло по диагонали от него. Девочка обняла мальчика и громко поцеловала в щеку.

— Сигрид, — запротестовал мальчик, — ты чего чмокаешься?

Девочка обняла его сильнее и поцеловала еще раза три. Он отбивался, а она громко заявила:

— Ханс, я люблю тебя!

— Ты что? — сказал мальчик.

— А то! — сказала девочка.

— Сестра не имеет права любить брата, сестра не должна любить брата, — наставительно произнес мальчик.

— А мама говорит, что должна!

— Мама говорит в другом смысле. А вот любить в смысле целоваться и говорить «я тебя люблю» — нельзя. Это запрещено.

— Подумаешь, — хмыкнула девочка. — Чепуха какая!

— Запрещено, сказано тебе! — повторил мальчик и высвободился из ее объятий.

Девочка спрыгнула с кресла, обежала его вокруг, стала сзади, схватила мальчика за уши и громко, на весь зал зашептала:

— А мы по секрету, а мы по секрету, а мы никому не скажем!

Дирк еще раз посмотрел на фотографию. Он готов был поклясться, что это те же самые мальчик и девочка. Хотя, конечно, так не бывает. Он перевернул фотографию, надеясь, что на обратной стороне будет что-то написано, станет что-то понятнее, но там не было ничего, кроме цифр 1914. Год? Номер фотографии в альбоме? Дирк снова перевернул фотографию и увидел, что девочка в шляпке с лентами в смешных сандаликах — вылитая администраторша Лена, с которой он только что разговаривал. Он помотал головой. Наверное, у него это от старости, или от голода, или от злости на самого себя за то, что так глупо разговорился с девчонкой. Но на всякий случай он не стал возвращать фотографию обратно в книгу, а положил в наружный карман пиджака — неизвестно зачем. Мальчик и девочка куда-то исчезли, должно быть, побежали к воде. Так и есть. Он слышал, как их кроссовки мягко хрустят по гравию.

* * *

— Потом я узнал, что Сигрид на самом деле была в меня влюблена, — рассказывал Ханс Якобсен Дирку фон Зандову. — Да, такой вот удивительный случай. Но знаете, чем больше я о ней думаю, тем больше мне кажется, что там произошел какой-то странный перелом. В этой любви не было — почти совсем не было — ничего особо порочного. Изначально, я имею в виду. В детстве и самой ранней юности. Такое иногда случается в богатых семьях, где детей берегут от всего: от вредных влияний, взрослых книжек, от разговоров с невоспитанными сверстниками и походов в театр и кинематограф.

Мою сестрицу воспитывали именно так.

Много позже она мне рассказала совершенно замечательную историю.

Оказывается, когда ей было едва ли семь лет, она спросила гувернантку, как люди женятся. Возможно, свою роль сыграл тот смешной факт, что девичья фамилия моей матушки Магды Якобсен была тоже Якобсен. Якобсенов у нас, господин фон Зандов, примерно столько же — в процентном отношении, я имею в виду, — как у вас Шнайдеров. Мюллеров, конечно, больше. Но и у нас Йенсены побеждают. Поэтому моя матушка имела полное право гордо писать на визитной карточке: Магда Якобсен-Якобсен. Смешно, правда?

Дирк вежливо посмеивался.

— Прибавьте к этому, что мои папа и мама не только были оба Якобсены, но были еще и похожи друг на друга. Говорят ведь, что супруги со временем становятся похожи на брата и сестру. Обличьем, манерами, жестами, любимыми словечками. Муж становится похож на некрасивую сестру этой женщины, своей жены, но это бывает совсем к старости, когда им за семьдесят, после золотой свадьбы. Так вот, мои родители к тому времени были еще не совсем старыми, но и не очень молодыми. Они поженились, когда обоим было уже за тридцать. Мой дядя-полковник объяснял мне, что я — поздний ребенок. Наверное, так. Мама с папой были похожи друг на друга, оба высокие, светловолосые, синеглазые, скуластые, с чуть-чуть опущенными уголками рта и с тем особым разрезом глаз, который делает нашу расу столь отличной от остальных европейцев. Так вот, когда моя сестренка Сигрид спросила гувернантку, как люди женятся и откуда вообще берутся мужья и жены, эта идиотка, а может, и мерзавка, но сейчас это невозможно выяснить, а в бизнесе…

Дирк фон Зандов с трудом сдержал зевоту, но Якоб-сен, кажется, не заметил.

— …а в бизнесе, мой дорогой Дирк, — неожиданно увлекся Якобсен, — есть замечательный принцип. Если вдруг случается что-то невероятное, даже катастрофическое для производства, для торговли или для финансовых операций, то первым делом тут нужно предполагать не злую волю, а глупость, разгильдяйство, усталость, наплевательство. Что-то в таком роде. А уж потом, когда глупость и разгильдяйство будут исключены, вот тогда надо искать негодяя, тайного агента враждебной корпорации, например. Потому эту гувернантку удобнее считать идиоткой, чем мерзавкой.

Так вот, эта идиотка сказала: «То есть как откуда? В детстве это братья и сестры, а потом они становятся мужем и женой. Вот как твои мама и папа. У твоей мамы с детства такая же фамилия, как у папы. Спроси, как раньше была мамина фамилия, и ты поймешь, что я права». Тем же вечером, за чаепитием, маленькая Сигрид спросила:

— Папа, ты Якобсен?

— Да.

— А ты, мама?

— И я тоже, конечно!

— А вот в детстве, а до того, как ты вышла замуж за папу, ты тоже была Якобсен?

— Да, — сказала мама.

— Значит, вы как будто братик и сестричка? — спросила Сигрид.

— Ну не совсем, — сказал папа.

— Ну что ты! — возразила мама. — Мы твои родители.

— Понятно, понятно, понятно! — закивала Сигрид. — Я все поняла!

Но поняла, разумеется, по-своему.

Уверилась, что рядом с ней растет ее будущий муж. При этом, конечно же, она знала, что шестилетней девочке рано выходить замуж.

Теперь Дирк слушал внимательно, история его заинтересовала.

— А вот когда ей исполнилось двенадцать лет, — пересказывал Ханс Якобсен рассказ Сигрид, — она вдруг вспомнила эту замечательную идею и стала засматриваться на меня, своего брата, уже всерьез. Тем более что никаких других мальчиков она не видела — училась дома. К ней приезжали учительницы и воспитательницы. В одной из комнат было оборудовано что-то вроде класса с маленькой партой на одну персону и с небольшим, но вполне удобным учительским столом. Я-то к тому времени уже ходил в нормальную гимназию.

— С ума сойти, — подивился Дирк фон Зандов. — Забавная картинка — классная комната на одну персону. Никогда такого не видел. А почему ее не отдали в женскую гимназию?

— Мамочка на полном серьезе хотела оградить дочь от дурных влияний. В нашей семье ответственность за детей была распределена пополам. Я был папин сын, а Сигрид — маминой дочкой. В результате я получил вполне нормальное мужское воспитание. У меня была компания сверстников. У меня были учителя, поумнее и поглупее, подобрее и позлее. Мало-помалу я понимал, как устроен мир. Я учился хитрить, я умел трудиться, я тренировался подчиняться, а иногда мне даже случалось покомандовать. Все как у всех мальчишек.

А мама, моя бедная мама, попала под волну увлечения теориями Фрейда. Скорее, под волну моды на Фрейда, которая бушевала в Европе начиная с десятых годов. Но моя мама не была фрейдисткой. Напротив, прочитав все эти книги, она была до глубины души шокирована, поражена и решила бороться с профессором Фрейдом на маленьком полигоне своей семьи. Она искренне хотела избавить дочь от всего, что связано с сексуальностью, с эротикой, с фантазиями, не говоря уже об извращениях. Причем сделать это мама решила самым простым способом. Ей мнилось, что все эти эротические фантазии и сексуальные извращения гнездятся в головах испорченных детей. В сочинениях Фрейда часто повторяется слово «инфантильный». Инфантильные желания, инфантильная эротика, инфантильный невроз и так далее. Но моя бедная мама поняла это не совсем правильно. Она решила, что инфантильное — это то, что бывает в основном у детей. У испорченных детей, разумеется!

Поэтому она стала тщательно ограждать Сигрид от детского, да и от любого другого бесконтрольного общения. Поэтому-то к нам в дом ходили высохшие бесполые селедки, старые девы, преподававшие ей географию и французский язык, а также седобородые, пергаментные и от этого столь же бесполые учителя физики и математики. Даже в классную комнату Сигрид и ее учителя входили разными дверями. Учителя из коридора, а Сигрид из своей спальни. Расстояние между партой и учительским столом было ровно два метра. Ни учитель мужского пола не имел права выйти из-за стола и подойти к парте, ни сама Сигрид не могла под страхом наказания выйти из-за парты и подбежать к учителю. Для селедок-женщин делалось исключение.

Таким образом мама хотела вырастить из Сигрид высоконравственную девицу, чуждую новомодных штучек в стиле нашей прекрасной эпохи. А уж потом — так, должно быть, думала наша мама, — а уж потом, годам примерно к семнадцати, когда настанет время выдавать дочь замуж, вот тут мама уединится с ней в своем будуаре и в двух словах расскажет, чем отличается мальчик от девочки, откуда берутся дети и зачем, собственно говоря, люди живут в браке. Хотя, честно сказать, лучше было бы прожить так, безо всех этих штучек. Ха-ха-ха! — Ханс Якобсен громко и несколько искусственно рассмеялся. — Но на деле все получилось совсем наоборот.

* * *

— Я ни о чем другом думать не могла, — рассказывала взрослая Сигрид своему брату, а брат, как мы с вами понимаем, пересказывал Дирку фон Зандову. — Я ни о чем другом думать не могла — во мне, странным образом соединяясь с идеей мужчины, бушевало что-то непонятное. У меня билось сердце, я краснела и бледнела, когда видела, как папа целует маме руку. Я отворачивалась от картины, где гусар подносит даме букет цветов. И уж вовсе теряла соображение, когда ты, мой любимый братец, помогал мне слезть с дерева, например, и касался моей талии, а особенно моей попки, не говоря уже о грудках. Мне было двенадцать лет, у меня скоро должны были начаться месячные, и, пока они не начались, я прямо с ума сходила, не понимая, что со мной происходит. А когда они все-таки начались и мама мне объяснила, что так бывает у всех, но при этом не прибавила «у всех девочек» и не объяснила, зачем это бывает и почему, я первым делом спросила тебя:

— Ханс! Скажи, а у тебя бывает это?

Ты не понял. Ты спросил:

— Что «это»?

Но мне было стыдно произнести: «А у тебя бывает так, что кровь идет из одного места?», и поэтому, покраснев, я спросила:

— Ну это, ну вот это, что у всех бывает, у тебя тоже бывает?

А ты, дурачок, вместо того чтобы расспросить меня поподробнее, что за такое «это» я имею в виду, вместо этого ты, глупый мальчишка, уверенно ответил:

— Ах, это? Которое у всех? Ну конечно! Что я, хуже всех?

Вскоре, правда, я поняла, как сильно ошиблась. Поняла, что дяденьки от тетенек отличаются не только наличием усов и бороды, а также костюмом. Все-таки мама однажды за мной не уследила, и я оказалась в купальне вместе с деревенскими ребятами, которые купались голые. Это открытие меня не испугало, а только обрадовало, потому что в глубине души я догадывалась, что если у меня с моим братом — он же мой будущий муж — все устроено абсолютно одинаково, особенно в том самом месте, которое перед сном так приятно потрогать пальчиком и этот пальчик, засыпая, нюхать, то это будет как-то неинтересно. У меня была мстительная мысль, дорогой Ханс, спросить тебя, что же ты имел в виду, говоря про «это», но я не стала этого делать — не люблю припирать людей к стенке. Когда человек приперт к стенке, он может совершить какую-нибудь глупость или сказать что-нибудь совсем уж несусветное. Я сама ненавижу, когда меня припирают к стенке. Тут я способна на все, могу даже укусить за нос. И вот тогда, поглядев на этих голых ребят в купальне — занятно, что их было ровно шестеро: трое мальчишек и три девчонки, — я в уме их тут же поженила, будучи свято уверена, что это братья и сестры. А может, они и были братьями и сестрами, сейчас уже не помню. И вот тогда я влюбилась в тебя с новой силой. И через несколько дней решила, что должна с тобой объясниться. Незадолго перед тем ты рассказывал, как на гимназическом празднике к вам в гости пришли воспитанницы женской гимназии и ты танцевал с какой-то девочкой. Рассказывал с большим чувством, у тебя прям глаза горели. «Боже мой, — подумала я, — какое извращение, какая противоестественная страсть».

Ты спросишь, откуда я знала эти слова? Я тайком таскала книги у мамы из комода. Такие ужасные книги, как сочинения господина Фрейда, она, разумеется, не держала на полках, а прятала в тот ящик, где лежали ее пояса и подвязки. Но то ли она была рассеяна, то ли решила, что мне в голову не придет без спросу зайти в мамину спальню и тем более без спросу шарить в ее шкафах, только она не запирала этот ящик, да он, кажется, и не запирался. И конечно, два или три раза я видела, как мама переодевается, и конечно, больше всего на свете мне хотелось примерить ее белье.

В те дни, когда мама с папой уходили в театр, я, притворившись, что уже заснула, и дождавшись, когда гувернантка запрется в своей комнате, тихо и незаметно, мышкой, змейкой, ящеркой скользила по коридору, ныряла в мамину комнату, зажигала ночничок и хотя бы на пять минут напяливала ее пояс с подвязками и чулки. И в таком виде вертелась перед зеркалом.

Я была очень хитрая, я знала, что у меня не так много времени. Театральный спектакль начинался в восемь часов вечера, гувернантка меня укладывала в девять, мама с папой обычно возвращались в полночь, нужно было дождаться, когда гувернантка ляжет и надежно захрапит, и — о счастье! — я свободна, я как будто взрослая. И вот представь себе, я открываю этот ящик, запускаю туда руки и чувствую там что-то твердое. Книжка. Открываю и вижу непонятное название: «Очерки по теории сексуальности». Клянусь, Ханс, я не знала, что это за слово. Но мне было интересно, почему мама прячет эту книжку, ведь у нас книги стояли в библиотеке и в папином кабинете, а в мамином будуаре был книжный шкафчик с ее любимыми романами и иллюстрированными альбомами о путешествиях. Один альбом был про путешествие в Африку. Большая книга с гравюрами, изображавшими черных толстогубых людей и разные невиданные цветы с латинскими наименованиями. Но раз эту книжку мама прячет, причем в своем белье, значит, есть в ней что-то особенное. Я попыталась ее читать и ничего не поняла. Это было очень длинно, очень сложно и непонятно про что. Но зато там были страшно интересные слова, например, «желание», «противоестественная страсть» и «извращение». А также «патология» и «оральная эротика». Я понимала, что эти слова, равно как и загадочное слово «сексуальность», каким-то манером связаны с мамиными чулками, поясами и подвязками. То есть связаны с тем, поверх чего, собственно, и надевается этот самый шелковый пояс с кружевной каемкой.

— Итак, — рассказывала взрослая Сигрид, куря длинную дамскую сигарету и небрежно стряхивая пепел в тарелку с объедком пирожного, из которого уже торчал предыдущий окурок, — итак, услышав, что ты танцевал с какой-то девицей из женской гимназии, я взревновала. Вроде бы небрежно и походя спросила: «А она тебе понравилась?» Ты чуть покраснел и ответил: «О, она просто прелестна». Вот тут я возмутилась, и в моей голове зазвучали эти слова про извращенные желания. У моего брата, который уже довольно скоро должен стать моим мужем, появилось извращенное влечение к какой-то гимназистке! Мне захотелось стукнуть ее чем-нибудь тяжелым по голове. Каминной кочергой! По-настоящему! Без шуток! Проломить ее дурацкую башку с белыми кудряшками! Я эту девчонку ни разу не видела, но именно так ее себе представляла. А тебе влепить хорошую пощечину и сказать: «Стыдись! Выброси из головы этот бред». Но я понимала, что это невозможно, и вообще, дорогой Ханс, я не очень люблю размахивать руками и делать людям больно.

Поэтому я решила, что тебе надо все потихонечку объяснить. Но не сразу и на пальцах, а обиняками, косвенно, как учила меня мама азам светского общения. Мама объясняла: если хочешь чего-то добиться, не говори этого прямо. Прямо можно говорить только маме, в редких случаях папе. Лучше действовать намеками. К примеру, если ты поехала на пикник и тебе от жары вдруг захотелось пить, не надо говорить «дайте мне воды», а надо сказать «ох, как жарко, прямо горло пересохло». Вот так и здесь. Я решила сначала вернуть твою привязанность и для этого начала писать тебе письма. «Милый Ханс, я так тебя люблю, ты такой чудесный, такой красивый, такой умный, я так хочу обнять тебя и заглянуть в твои глаза».

* * *

— Я спросил ее, зачем же она писала эти письма каракулями, — продолжал свой рассказ Ханс Якобсен. — Она ответила что-то вроде того, что хотела пробудить мой интерес. Как приятно получить письмо от загадочной незнакомки! А потом в десять раз приятнее узнать, что эта загадочная незнакомка живет в соседней комнате. Вот что на самом деле скрывалось за этими письмами… В дальнейшем жизнь Сигрид сложилась, мягко говоря, необычно. Но это очень мягко говоря, — сказал Якобсен.

Дирк вопросительно взглянул на него.

— Она измучила всю нашу семью, а также тех мужчин, которые встречались на ее пути. На этой темной дороге в никуда, по которой она упорно шла до самой своей могилы. Бедная Сигрид скончалась почти четверть века тому назад. В злом одиночестве. Хотя под самый-самый конец жизни приехала ко мне и умерла в моем доме. Она не была старой девой. Скорее наоборот. Но зачем вам нужны эти подробности, господин фон Зандов. Или вы считаете, что все эти ужасы и кошмары, связанные с Сигрид, глубоко во мне отпечатались и вы должны о них знать?

Дирк видел, что старику очень хочется выложить эти подробности и кошмары, и потому он завел глаза к потолку, рассказал что-то о принципах Станислав-ского, о перевоплощении, а затем подтвердил:

— Да, разумеется, мне это надо знать. Это называется «работа актера над собой в творческом процессе переживания». Все это непременно выявится в роли.

— Красиво говорите, — сказал Якобсен.

— Это не я, это Станиславский, — сказал Дирк фон Зандов.

Глава 5. Половина пятого. Рашель и Кирстен

— Станиславский, Станиславский, — повторил Якоб-сен. — Было бы у меня время, я бы вас о нем порасспросил. Обожаю новые и интересные сведения, которые мне ни за каким чертом не нужны. Но сейчас недосуг, извините.

Он встал, подошел к окну, повернулся спиной к Дирку и долго стоял, глядя наружу. «Оригинальный тип, — подумал Дирк. — Говорит, что ему недосуг, а вот уже целых пять минут молча смотрит в окно».

Он огляделся и еще раз удостоверился, что миллиардер Якобсен живет в обыкновенном двухкомнатном люксе. Этика его корпорации — соблюдать скромность во всем. Дирку стало интересно, как устроен дом, в котором Якобсен живет. Сколько там этажей, сколько комнат. Есть ли у него большая столовая для банкетов и маленькая столовая для обедов в кругу семьи. Кстати, Дирк ничего толком не знал о семье Якобсена. Про родителей ему было рассказано достаточно и про сестричку тоже. Да и дальше, наверное, предстояло выслушать немало занятного: история полоумной Сигрид (как Дирк именовал ее про себя) ему была обещана. Но есть ли у Якобсена жена и дети? В газетах об этом не писали.

Перед тем как взяться за роль, Дирк решил разузнать про Якобсена как можно больше, но ничего, кроме корпоративных отчетов, в прессе не обнаружил. В конце семидесятых о богатых людях писали все-таки меньше, чем сейчас. Публиковалось не так много скандальных репортажей, тайных фотографий, шокирующих подробностей, интригующих заголовков вроде «Младший сын миллиардера Макмиллана наконец узнал все тайны своей семьи». Но кое-что бывало. О беспокойных отпрысках богатых фамилий, об эпатажных женитьбах серьезных людей. Онассис тому пример. Сначала Мария Каллас, потом Джеки Кеннеди. Якобсен, надо заметить, был богаче Онассиса раза в три, но о нем — ни звука. Даже интересно, как он живет. Наверное, у него квартира в целый этаж в роскошном доме на Королевской набережной. Noblesse oblige, никуда не денешься. Точнее говоря, société oblige. Но вот если у него действительно скромный домик в четыре комнаты в суровом скандинавском стиле, а дети по утрам, встав в половине шестого, приходят в кабинет к папаше, чтобы читать молитву, а потом все вместе идут на кухню и едят жиденькую овсянку, которую им шлепает в тарелки строгая мамаша с поджатыми губами и всегда прищуренным левым глазом, тогда это поистине страшный человек.

У Дирка было давнее недоверие к скромникам, аскетам и постникам. Сталин всю жизнь проходил в солдатской тужурке, Че Гевара спал на полу, не говоря уже о Робеспьере, который изредка позволял себе побаловаться апельсинчиком, но вообще был неподкупен и нищ, как францисканский монах. С такими людьми лучше не связываться. Дирк скоро выяснил, что у Ханса не было такого домика и детей тоже не было, и слава богу. Дирк любил местных фрайбургских богатеев. Тех, что поднялись на послевоенном росте, на плане Маршалла, — строителей прежде всего, а также разного рода торгашей. Веселые, крепкие, начинающие толстеть мужики, жадно скупающие дорогие вещи, обставляющие свои заново построенные в старом стиле виллы драгоценной антикварной мебелью, которую они задешево тащили из Франции. С ними было проще. Люди, у которых нравственные устои так себе, — такие люди легко понимают и прощают окружающих.

Он еще раз оглядел номер, стремясь найти в нем хоть что-то, что выдавало бы индивидуальность его нынешнего хозяина: какую-то дорогую вещицу, небрежно брошенный на диван свитер, ну хоть что-нибудь. Но нет, все было гладко, как на рекламной фотографии. Номер на глазах Дирка превращался в картинку, в рекламный квадратик, и внизу сама собой появлялась надпись: «Шесть тысяч крон в сутки». В тогдашних ценах, разумеется.

Дирк потряс головой, стряхивая наваждение. Может быть, хоть в спальне у него беспорядок? Может, свитер валяется на кровати, а парадные туфли на стуле. Он встал, прошелся по комнате. Дверь в спальню была приоткрыта, виднелась аккуратно застеленная кровать, чувствовалась рука горничной. Дирк, живя в гостинице, не каждый день пускал горничную в номер, так что кровать у него чаще всего оставалась незастеленной.

Якобсен обернулся, посмотрел на Дирка, бродящего по комнате, но ничего не сказал и снова поглядел в окно. Дирк несколько развязно встал рядом. Казалось, еще секунда, и он обнимет Якобсена за плечо. Будто почувствовав это, Якобсен на несколько дюймов отодвинулся и кивком головы как бы пригласил Дирка посмотреть в окно. Там, на гравийной дорожке около воды, прогуливалась небольшая компания.

— Какие женщины! — вздохнул Якобсен. — А? Господин фон Зандов? Какие женщины… Вам нравятся? — Он помолчал и добавил: — Мои женщины.

— Ваши? — переспросил Дирк.

— Не принимайте мои слова слишком всерьез, но в некотором обобщенном смысле, да. Мои друзья, мои мужчины, ну и мои подруги, мои женщины. Я это хотел сказать. А вы что подумали?

— Сами понимаете, — усмехнулся Дирк.

— Ну, возможно, отчасти вы не ошиблись. Рискованное предприятие, не правда ли?

— О чем вы, господин Якобсен?

— Ох, да ладно вам! — отозвался Якобсен чуть ли не с досадой. Он прошелся по комнате и вернулся к окну, встал рядом с Дирком. — А то вы не понимаете. Я собрал сюда всех! Всех, кто жив на сегодняшний день, я имею в виду. Всех, кто любит меня и кого люблю или любил я. Впрочем, — продолжал он, — «любил» и «люблю» для меня одно и то же. Наверное, это необычно, но я хочу, чтобы вы мне поверили. Я никого не разлюбил в своей жизни. Если я кого-то полюбил, он поселяется в моей душе навеки. Вы, небось, думаете: «Красиво сказано, слишком красиво». Но так оно и есть. Не будем бояться красивых слов, особенно в нашем возрасте. В моем возрасте, — уточнил он. — Однако, поскольку вы загримированы под меня, под мои годы и играете меня, какой я есть сейчас, то выходит, что я сказал правильно — в нашем возрасте. В нашем возрасте уже пора отбросить некоторые условности. Можно позволить себе непристойно выругаться, можно позволить себе рассказать приятелю правду о том, как ты относишься к нему, или о том, что у тебя было с его женой. Не боясь, что он даст тебе по морде или, наоборот, свалится с инфарктом. Бояться не надо. Большинство наших неудач происходит оттого, что мы боимся, от страха, проще говоря. Но, господин фон Зандов, — он повернулся к Дирку вполоборота и наставительно поднял указательный палец, — но самое смешное, друг мой, не возражаете, что я вас так называю? Но самое смешное, что речь идет не о страхе с большой буквы. Не о том страхе, который вы, очевидно, переживали. Пережили вместе со своим народом самое малое два раза. Первый раз, когда Гитлер пришел к власти, а второй — когда союзники начали убивать его вместе с окружающим населением. Господин Конквест писал, что и в России тридцатых годов тоже было что-то похожее, какой-то большой страх. Его знаменитая книжка как-то так и называется — «Большой страх» или «Большой ужас», точно не помню. Ах да, и господин Солженицын пишет об этом. Читали?

— Слыхал, — сказал Дирк. — Нобелевская премия, да?

— Да, да. Но я о другом. И уж конечно, не о мистическом страхе перед жизнью и смертью, о котором так красиво писал наш многомудрый сосед. Ну-ка, господин фон Зандов, как его фамилия? Вспоминайте, вспоминайте! — Он пощелкал пальцами едва ли не перед носом Дирка, изображая строгого и насмешливого учителя. — Ну, раз, два, три, а то двойка и в угол поставлю.

— Кьеркегор! — совсем по-школьному выпалил Дирк. — Кьеркегор. Книга называется, если я правильно помню, «Страх и трепет». — И ехидно прибавил: — Правильно, господин учитель? Хотя ее я тоже не читал. Но слышал!

— Правильно, — рассмеялся Якобсен, протянув звук «а». — Пра-а-авильно. Садитесь, пять. Вернее, погодите садиться, постойте.

«Вот ведь черт! — подумал Дирк. — Как все это понимать. Это что? Он забавляется, насмешничает? Пытается меня унизить? Разве я, согласившись играть его роль в этом странном фильме, тем самым согласился быть шутом или так или иначе терпеть унижения? Гонорар, конечно, сумасшедший, я за всю свою актерскую жизнь во Фрайбурге столько не заработал и не заработаю в будущем. Актер — это всегда шут. Но одно дело, когда издевается над тобой, шпыняет тебя и школит твой режиссер, а другое — твой прототип. А может, это никакое не унижение, а просто доверительный разговор со стариком? Старики бывают с причудами. И кроме того, это же не просто старик, это ой-ой-ой какой старик. Один из крупнейших предпринимателей мира, вы понимаете — мира! Недаром вон какая публика к нему съехалась».

Он покосился в окно и как нарочно, как будто специально увидел, что по дорожке идет, приближаясь к компании дам, Джейсон Маунтвернер. А рядом с ним некий джентльмен непонятно-восточной наружности. Говорят, это знаменитый торговец оружием из Ливана. Так что, возможно, это не унижение, а, напротив, редкое везение. Все происходящее надо разглядывать, выслушивать и запоминать во всех подробностях, а вернувшись в номер — быстренько записывать. Как записывали свои впечатления люди, которым случалось встречаться и беседовать с Черчиллем или со Львом Толстым. А потом издать это, заработать еще денег. Впрочем, хрен с ними, с деньгами, просто интересно.

Все эти рассуждения пронеслись у него в голове буквально за три секунды.

Меж тем Якобсен стоял рядом, водил пальцем в воздухе и собирался с мыслями для следующей фразы.

— Речь идет, господин отличник, — произнес наконец Якобсен, — о совсем другом страхе. Государственный страх или страх, как говорят умники, экзистен… ну-ка, подскажите!

— Экзистенциальный! — тем же школярским голосом продекламировал Дирк.

— Еще одна пятерка! — захохотал Якобсен. — Правильно. Так вот, страх государственный или страх экзистенциальный — сущая чепуха по сравнению с мелкой бытовой трусостью. Она-то и мешает. Можно бояться Гитлера и бояться смерти, но при этом быть порядочным человеком, искренним, честным и живущим в ладу с самим собой. Но вот если ты каждую минуту боишься сказать самому себе правду о том, что продавщица в бакалее нравится тебе больше любимой жены, если боишься сказать своему партнеру, что он болван и недоучка, боишься признаться себе, что твой сын, несмотря на все твои усилия, вырос подонок и бездельник, а особенно если трусишь сказать это ему вслух, выгнать его из дома и лишить наследства, то твоя жизнь становится хуже, чем в концлагере. Однажды, дорогой господин фон Зандов, я говорил с одним аргентинцем. Бывший немец, по крови полунемец-полуеврей. Мясной магнат, небедный человек. Он в сорок третьем попал в концлагерь. Его едва не отравили газом и не сожгли в печке. Красная армия выручила практически в последний момент. Представляете себе, какого страху он натерпелся? Какой его сковывал ужас? Какое отчаяние охватывало каждую клеточку, каждый кровяной шарик его плоти? Но он сказал: «Концлагерь — это были лучшие годы моей жизни. Ужасающий страх смерти выбил из меня, вычистил все мелкие человеческие испуги. Я мог убить кого хотел. Мог куском стекла перерезать подлецу горло, мог сказать правду, какую хочу и кому хочу. И кроме того, мы надеялись на возмездие и на свободу. И была свобода, и было возмездие». А потом, говорил этот мясник, мясник в хорошем смысле этого слова, господин фон Зандов, в смысле скотопромышленник…

Дирк кивал, хотя у него уже слегка кружилась голова от потока Хансовых мыслей и воспоминаний.

— …потом наступила глупая повседневность, вся сотканная из страха. Бедный уцелевший узник лагеря смерти… Не надо бояться — мой совет. Но это трудно. Если не сможете, я не обижусь, да и какое мне дело. Ваша жизнь, вам отвечать. Но, кажется, мы с вами говорили о любви. Я любил этих людей и люблю сейчас. Надеюсь, и они меня любят, раз сюда приехали. Я же никого не неволил и, упаси господь, никому ничего не обещал. Было бы смешно, если бы Якобсен посулил Маунтвернеру гонорар за съемки.

— А Либкину? — вдруг спросил Дирк. — Скрипачу Либкину и тому русскому режиссеру вы заплатили?

— Вы будете смеяться, но нет, — отвечал Якобсен. — Даже этот шикарный номер Либкин снял за свои деньги. У него очень много денег, не знаю точно, откуда. А у русского режиссера еще больше. Боюсь, там не все чисто, у меня есть весьма серьезные подозрения по поводу режиссера. Говорю вам совершенно откровенно, не боясь, что вы проболтаетесь. Вы же мое второе я, считайте, что я говорю это самому себе. Все, что вы сейчас слышите, господин фон Зандов, — это всего лишь мой внутренний диалог. Беседа с самим собою.

— Но позвольте! — проговорил Дирк, отступив на полшага и недовольно и даже несколько надменно поглядев на Якобсена, точнее говоря, изобразив надменный немецкий взгляд.

Ведь он же был «фон Зандов», в конце-то концов. Пускай невеликий, пускай из мелких померанских юнкеров, но все-таки дворянин.

— Обиделся! — засмеялся Якобсен.

— Да нет, при чем тут обида, но, однако, это уже как-то слишком, это уже какая-то получается ликвидация моей личности. Получается, что меня для вас как будто вообще нет.

— Прошу прощения, если мои слова вас задели, — развел руками Якобсен. — Хотя в каком-то смысле вас действительно нет.

— Но позвольте! — снова возмутился Дирк.

— Позволяю, — сказал Якобсен. — Позволяю вам считать, что меня тоже нет. Глядите. Вы — это мое второе я. Моя более или менее удачная копия. Посмотрим, что там получится на экране. Но я, — и он для убедительности постучал себя пальцем по груди, — но я, Ханс Якобсен, всего лишь ваш прототип. Больше скажу, всего лишь материал для вашей прекрасной роли. Меня для вас тоже как будто бы нет. Довольны?

Дирк вздохнул:

— Как вы все прекрасно умеете объяснить. Не прицепишься.

— Но продолжаем о любви, мы все время сбиваемся с этой темы, — сказал Якобсен. — Нам что-то мешает. Но что именно? Если бы с нами была моя покойная матушка, царствие ей небесное, она бы наверняка нам объяснила. Вы помните, она была большая специалистка по сочинениям доктора Фрейда, хотя положила всю свою домашнюю жизнь на борьбу с ним. Из чего и вышла печальная судьба моей сестрицы. Но об этом потом. Матушка, однако, давно скончалась, и нам придется самим разбираться.

— С чем? — не понял Дирк и даже помотал головой.

— С любовью, разумеется. Вот, глядите. — И он опять движением подбородка указал за окно. — Вам нравится эта женщина?

На аллее стояла, беседуя с кем-то из гостей, та самая королева парфюмерии и косметики, пожилая красавица, которая позавчера затащила Дирка в свой номер, объяснив ему предварительно, что никакого лекарства от морщин в природе не бывает, что бы там ни твердила реклама.

— Правда красивая? — спросил Якобсен. — Смотрите, какое лицо, какая посадка головы, какие прекрасные волосы. Крашеные, ну и что? А какая фигура! Ну конечно, на ней корсаж, то есть теперь это называется «утягивающий пояс», бюстгальтер с подпором, но все равно, по-моему, она прекрасна. А вам как кажется? — И он всмотрелся в Дирка. — Я любил ее, недолго, но достаточно сильно. Впрочем, я любил всех женщин, с которым жил. У меня их, к слову, было не так уж и много. А у вас?

— Ну, это уж слишком такой вопрос, — сказал Дирк.

— Однако хотелось бы знать. Ну сколько? Ну хотя бы примерно. Меньше пяти? Или больше ста?

— Нет-нет. — Дирк обрадовался возможности поместить свой донжуанский список в столь широкие границы. — Вы знаете, господин Якобсен, все же больше пяти. Но меньше ста.

— Прекрасно, — кивнул Якобсен. — У меня тоже. Вот именно так. Больше пяти, но все-таки меньше ста. Я никогда не пользовался услугами проституток. Все мои отношения с женщинами были серьезны. Длинные романы, короткие романы. Но всякий раз это были серьезные романы. Как говорилось в наше время, «связи». Теперь возьмите блокнотик и попытайтесь посчитать. Вот и получится, что в жизнь может влезть самое большее полсотни полноценных связей.

— А студенчество? — возразил Дирк. — Молодость, путешествия, какой-нибудь ресторанчик, танцзал, номера?

— Два или три раза, самое большее пять, — ответил старик. — Потому что дальше неинтересно. — Он снова посмотрел на королеву косметики, которая как нарочно стояла возле скамейки, освещенная солнцем, как будто бы знала, что ее рассматривают с третьего этажа. — Это была чудесная женщина. Как она вам показалась?

— То есть? — Дирк сделал вид, что удивился. У него слегка покраснели уши.

— Ну, мил человек! — засмеялся Якобсен. — Я же прекрасно знаю, что вы ее трахнули позавчера. Или это она вас трахнула? Да какая разница. Она мне все рассказала. Она мне рассказала, что вы немножечко похожи на меня. На меня в молодости, то есть в мои сорок девять. Ведь мы с ней именно тогда сошлись. Она была просто очаровательна. Таких задниц я видел, наверное, всего три в моей долгой жизни. Да и то остальные два раза на картинках. Она еще не была королевой. Она только начинала. У нее была маленькая лаборатория косметики, с магазинчиком. Не могу сказать, что я ей помог. Это было бы слишком самонадеянно. Я не давал ей денег на развитие бизнеса. Хотя она в первую же встречу попросила у меня некоторую сумму. Так, по-дружески помочь закрыть одну неприятную дырку в кассовом плане. Но я почему-то обиделся. Да, я, почти пятидесятилетний богач, обиделся на двадцатисемилетнюю красотку, хозяйку косметической лавочки. Или уже не лавочки, а фирмочки, но, если сравнивать со мной, это как слон и муравей.

Она очаровала меня, обаяла меня, она была прекрасна. Она была благоуханна! В прямом и переносном смысле. Это было благоухание не только косметики и духов, это было благоухание молодости и свежести, благоухание чистоты и радости, благоухание любви. О, как она произнесла это слово, прошептала мне его! «Я тебя люблю», — сказала она, когда мы оказались с ней вдвоем.

Это было на улице, за столиком дорогого кафе. Мы сидели под каким-то деревом, и, когда она подняла на меня глаза, с дерева вдруг упал какой-то то ли орех, то ли каштан, я уже забыл. Упал зеленоватый твердый круглый плод, со звоном ударился о стеклянную поверхность столика — как раз между нашими бокалами вина — и легко отскочил, покатился по каменным плитам тротуара — я же говорю, это было на улице… Она подняла пальчик: «Это знак!» — «Какой знак?» — «Это значит, что я тебя люблю». Хотя до этого мы с ней говорили исключительно о рынке косметики. Мне ее порекомендовали как молодую, энергичную и перспективную предпринимательницу, которая могла бы мне помочь в смысле некоторых покупок. Я тогда собирался начать парфюмерное производство у себя в стране. Мне надоели французские бренды, я решил, что хорошо бы сделать нечто принципиально иное. Оригинальное. Наше, северное. Надо было с чего-то начинать, и вот в Париже мне посоветовали встретиться именно с ней. Неплохой человек посоветовал, адвокат, достойный доверия. Хотя у меня было и до сих пор остается маленькое подозрение, что это была операция. Операция против меня. Они же знали, что за человек Якобсен, знали, что у меня неисчислимые возможности, ну, в сравнении с их масштабами. Огромный денежный ресурс. Что я в крайнем случае могу их всех скупить и переименовать. Моим именем пугали бизнес в Европе. Говорили: «Как Якобсен захочет, так и будет». При этом на самом деле я не очень хотел создавать парфюмерные и косметические бренды у себя на родине. Знаете почему?

— Догадываюсь.

— Неужели? Ну-ну-ну? — Якобсен был в нетерпении.

— Потому что, — сказал Дирк, — если бы вы этого по-настоящему захотели, вы бы это сделали. Так?

— Вы умный льстец, господин фон Зандов, — мрачно сказал Якобсен, но тут же вновь заулыбался. — Но это правда. Мне это было просто забавно. Знаете, иногда хочется отдохнуть от подшипников и стали. Хочется чего-то мягкого, ароматного, человеческого. Ясное дело, в Париже это никому не понравилось. Да, может быть, это была операция. Не исключено, господин фон Зандов, уж простите за такую вульгарную фразу, тамошние парфюмеры просто хотели подложить ее под меня, чтобы сбить с толку и с моих планов. Любопытно то, что у них это отчасти получилось.

Да, так о чем это я? О том, что я обиделся на нее. Я, мультимиллионер, европейский воротила, обиделся на девчонку. Когда она, внезапно перейдя на «ты», сказала, что любит меня, и тут же согласилась пойти со мной в гостиницу, я не то чтобы верил в ее любовь… или не в любовь, а в ее слова… А почему бы, господин фон Зандов, мне было и не верить? — Тут глаза Якобсена растерянно расширились, в них показалось едва ли не детское изумление. — Если голодный говорит: «Я хочу есть», если прохожий говорит: «Я заблудился, не знаю, как выйти к дороге», почему я не должен этим людям верить, почему должен подозревать каждого в чем-то подлом и низком, в какой-то игре, в злонамеренной, заранее спланированной лжи, имеющей целью обернуться против меня? Нет! Ни за что! Да здравствует искренность! Юная женщина говорит мне: «Я тебя люблю». Je t’aime, вы понимаете? Замечательно, прекрасно, у нее такие глаза, такие губы. Moi aussi. Я тоже люблю тебя.

Мы пошли ко мне. Она была очень хороша, а потом сказала: «Милый, я тебя ни о чем не прошу, ты подарил мне прекрасные минуты. Но вот ты говорил, что хочешь построить у себя фабрику и сеть магазинов, а у меня как раз образовался очень неприятный кассовый разрыв. Всего каких-то семьдесят тысяч франков, а взять их неоткуда. А надо платить аренду и налоги». Честное слово, я чуть не заплакал! Как просто было бы сразу сказать: «Ханс Якобсен, посмотри на меня, мне двадцать семь лет, я прекрасна, как натурщица Энгра, я искусна, как одалиска турецкого султана с картины того же Энгра. Красивее меня ты не найдешь, даже если обыщешь весь Париж и Лондон в придачу. Каких-то жалких семьдесят тысяч, и я твоя на ближайшие два месяца». Потому что, — нахмурился он, — таких разовых цен не существует, господин фон Зандов! Даже для самых дорогих куртизанок. Верьте мне. Я знаю цену на пшеницу, на нефть, на хлопок и на оружие для афганских партизан, ну и конечно, я знаю цены на проституток.

Дирк был не просто растерян, он был смят этими откровениями, неожиданной обнаженностью этого странного старика. Особенно неприятно было знать, что парфюмерная королева, оказывается, доложила Якобсену все подробности их встречи.

У него вдруг горло перехватило. Он замахал руками и попросил разрешения выпить воды. В номере на столе стоял графин и хрустальные стаканы.

— Я на самом деле чуть не заплакал, — продолжал далее Якобсен. — Она увидела мое изумленное, побледневшее, искаженное болью лицо и посмотрела на меня, наверное, с еще большим удивлением, чем я на нее. Она даже вскочила с постели. «Что с тобой?» — Кажется, она на самом деле испугалась. Вдруг у этого господина удар, а она тут голая! В его номере! Беда! «Что с тобой, тебе дурно?» «Подожди, Рашель, — сказал я, — подожди, дай мне прийти в себя. Так ты просто шлюшонка? Ты обыкновенная девка с панели? Давай я выпишу тебе чек прямо сейчас. Вон мой портфель на подоконнике, дай мне его сюда. Выпишу чек на семьдесят тысяч, сверну в трубочку, засуну его между твоих божественных ягодиц и плюну сверху. И возблагодарю Бога, что ты сказала мне это сразу, что ты попросила у меня деньги сразу после пистона. Что я сразу понял, какая ты дрянь. Что я не успел к тебе привыкнуть. Привязаться! Прикипеть, извини за выражение, душой. Полюбить тебя! Если тебе, конечно, знакомо это слово!» Я вскочил с постели и забегал по комнате — это был роскошный гостиничный апартамент в стиле Луи какого-то, — забегал по огромной спальне, обставленной белой лаковой с золотом мебелью, в поисках трусов, которые я, натурально, отбросил в сторону, когда лобызал ее, раздевал и раздевался сам. Мы с нею оба были голые и злые. Неплохая ведь сценка? Ну и как вы думаете, что было дальше? Давайте, импровизируйте.

— Здесь есть подсказка, — откликнулся Дирк. — Ведь вы ее сюда пригласили? Значит, все кончилось хорошо.

— Ну, в общем-то, да. Она заплакала в ответ и сказала, что я не так ее понял, что ее просьба — это просто выражение максимального доверия ко мне. Она ни за что бы не попросила денег у человека, к которому не чувствует такого душевного расположения, которого не любит так сильно, как меня. Попросила немедленно забыть об этих деньгах, она сама их достанет. Даже если мне вздумается без ее ведома перевести деньги на ее счет, она заберет их из банка, разыщет меня и кинет их мне в лицо! И зарыдала еще громче.

Я уже ничего не понимал. То ли она действительно была такая пылкая, слегка истеричная особа, то ли она была гораздо умнее меня. Сейчас мне сдается, что последнее, потому что операция по недопущению меня на парфюмерный рынок прошла успешно. Хотя нет, это была не операция, просто все так сложилось. Карта так стасовалась и так легла. Так тоже бывает. В любом случае они добились своего.

Но я растерялся, когда она, совсем голенькая, махала перед моим носом кулаками и, брызгая слезами, грозила, что швырнет мне в лицо эти деньги, те самые деньги, которые пять минут назад так небрежно, так по-женски просила у меня. Я просто руками развел, сходил в ванную, умылся холодной водой, вернулся к ней и сказал: «Ложись и накройся одеялом». А потом забрался под одеяло к ней. И мы пробыли в этом номере, по-моему, еще сутки, никуда не вылезая. Как вы понимаете, мы с нею встречались и потом.

— Значит, она вам все рассказала? — спросил Дирк. — Обо мне?

— Ну да, разумеется. Мы ведь старые друзья, у нас нет секретов.

Дирк покраснел, но все-таки справился с собой и решил среагировать эдак легкомысленно, по-донжуански:

— Ну и как ее впечатления?

— Не обижайтесь. Так себе, — ответил Якобсен. — Ровно так же, как и от меня, впрочем. Говорю же, она передала: мы с вами очень похожи. А мы с вами действительно похожи! Рашель сказала, что у нас с вами похожи даже эти самые дела. — И вдруг захохотал: — А ну-ка, покажите, а я вам свой! Сравним.

Дирк испуганно отпрянул.

— Ну-ну, смелее! — Якобсен распахнул пиджак и сделал вид, что расстегивает пояс на брюках. — Что это вы зарделись, как невинная девушка? Рашель сказала, что у вас хоть и не икс-икс-эль, но в общем и целом все в порядке. Чего же стыдиться?

Он все время подшагивал к Дирку, возясь с пряжкой своего ремня, а Дирк отступал от него, пятясь. И, наконец, споткнулся о кресло и чуть не упал. Якобсен протянул ему руку, поддержал. Дирк сел в кресло, нашарив его ногой, не спуская глаз с Якобсена.

Тот застегнул пиджак и перестал пугать Дирка манипуляциями с пряжкой.

— Какой вы, право слово, забавный, — сказал Якоб-сен. — Неужели я похож на педераста? Да и вы, честно говоря, не похожи на мальчика, который может увлечь старого гомосексуала. Ведь вы, кажется, играли Ашенбаха у себя во Фрайбурге? А еще я про вас знаю, Россиньоли рассказывал, что вы сначала играли как раз Тадзио. Того польского мальчика-красавчика, в которого влюбился пожилой развратник. Россиньоли сказал, что с этого и началась ваша театральная карьера. Ну?

— Что? — спросил Дирк.

— Может быть, вам хочется в чем-то признаться? Что вы неслучайно играли Тадзио. Что режиссер, или исполнитель главной роли, не случайно вас пригласил? Молодого красивого парня без работы и образования? Но зато такого красивого… Почти как я в молодости… Ах, какой я был красавчик, почище вашего героя, вот!

Якобсен достал из кармана бумажник, вытащил фотографию.

— Вот это я с сестричкой, на берегу. Нам едва по четырнадцать. Ну ведь загляденье что за мальчик! Я тогда еще не успел сломать ногу, еще не хромал, прыгал, как козленок. Мальчик-неженка, который бредит офицерской карьерой!

Он спрятал фотографию, приблизился к Дирку вплотную и прошептал:

— А? Признайтесь!

— Нет! — сказал Дирк и строго прибавил: — Да, я играл Тадзио. Потом, когда повзрослел — Ашенбаха. Я и маркиза де Сада играл. В пьесе Петера Вайса. Ну и что? Это не имеет никакого отношения к моей личной жизни. Это просто роли.

— Роли, роли, конечно, роли! — засмеялся Якоб-сен. — Но какие люди все же трусливые. Я ни капельки не педераст. Но я в молодости ходил в плавательный бассейн и, честное слово, не находил ничего дурного в том, что молодые, здоровые мужчины видят друг друга голыми, вертятся друг перед другом и — да! — хвастаются своими членами. Недаром существует поговорка: «Ну что нам с тобой херами мериться?» Значит, меряются! Не трусьте… А Рашель сказала, что вы во всех смыслах точно такой же, как я.

Дирк попытался припомнить, как это было позавчера, у Рашели в постели, но воспоминания были какие-то малоприятные. Она была искусной и горячей женщиной в свои… сколько?.. он не хотел даже считать, сколько лет. Хотя подсчитать нетрудно. Сейчас Якоб-сену почти восемьдесят, тогда ему было сорок девять, а ей — двадцать семь. М-да.

Он помнил только, что она высоко закидывала ноги, ноги были бритые и кололись совсем чуть-чуть. Еще у нее были чудесные пальчики, маленькие стопы и пятки, идеально отшлифованные, но очень твердые. И главное: она не то чтобы разочарованно, не то чтобы насмешливо, даже наоборот, очень ласково протянула: «Ну-у, а я-то думала, что второй раз будет дольше, а ты, оказывается, вон какой» — и поцеловала его. «Ага, — сообразил теперь Дирк фон Зандов. — Значит, и великий Ханс Якобсен тоже относится к породе „скорострелов“. Ну ладно. Так, значит, так».

И поэтому он поднял глаза на старика и спросил — прямо по его рецепту, не боясь показаться непристойным:

— Господин Якобсен, я все понял, а вот скажите, как вы сами считаете, кто лучше с точки зрения женщины — «скорострел» или, наоборот, «длинный одноразовик»?

— Понятия не имею, я же не женщина. Я такой, какой я есть, чего и вам советую.

* * *

— Я изменял своей жене, — сказал Якобсен. — Не знаю почему. Вроде бы мы женились по любви. Она была девушка из очень хорошей семьи. Тоже купеческой. Третье сословие. Но нас не знакомили, не сватали, как-то получилось само. Кажется, она была подругой сестры одного моего приятеля. В нашем сословии это самый распространенный способ знакомиться и жениться. Ну потом, потихонечку, выясняем, кто родители, какие дома и капиталы, какие семейные традиции. Главнее всего, разумеется, сама девушка, ее красота, ее интересы. Она была с неплохим образованием. Не смотрите на меня так. Я говорю «была», потому что действительно была. Она скончалась. При ужасных обстоятельствах, господин фон Зандов. Вроде бы я ее любил, но чего-то мне не хватало. Мне казалось, что она меня любит недостаточно. Не знаю почему. А что такое любить достаточно, я и сам до сих пор не понял. Но задним числом мне все же кажется, что я прав. Был прав. Она слишком сильно любила дом. Я тоже люблю дом, уют, покой, комфорт, удобную дорогую мебель, семейный обед, а также завтрак и ужин. Умелую и незаметную прислугу, чистую одежду, свежее белье, крахмальную сорочку — ах, господин фон Зандов, ну что я вам перечисляю! Вы все прекрасно понимаете. Наверное, что-то подобное было и у вас, в вашем опыте, может быть, не так и богато, вы уж простите, но мы, мещане, все одинаковые. Только у одних за стол садятся четыре человека, у других — двадцать четыре. Вот и вся разница.

Она очень хотела забеременеть. Очень хотела родить ребенка, ну чтобы буквально вот-вот, сразу после свадьбы. Я, конечно, не задавал ей вопроса «зачем?». Детей, господин фон Зандов, рожают не «зачем», а «почему». Нужно быть уж очень умным, слишком умным, прямо до ужаса умным человеком, чтобы заводить детей с какой-то целью.

— А помощь в старости? — перебил Дирк.

— Это все задним числом, — отмахнулся Якобсен. — Это типичное объяснение задним числом. Вот какой-то старик говорит: «Дети мне помогают, моя опора в старости». А другой старик говорит: «Мой сын стал полковником или чемпионом по прыжкам в высоту. — Якобсен подмигнул. — Я горжусь своим сыном». Или по-другому: «Наша дочь красавица, она вышла замуж за богатого и знатного человека, и мы фактически вошли в их семью и теперь горя не знаем». Ну и так далее. Все это объяснения постфактум. Скажите, вы можете вообразить молодого человека в здравом уме, который, взбираясь, прошу прощения, на девушку, думает не «сейчас я ей воткну», а «сейчас я ей заделаю ребеночка, которым буду гордиться!». Какой бред! Или девушку, которая отдается своему любимому, красивому молодому мужу, пусть все будет благопристойно — мужу, мужу, а не первому встречному, — но думает не о том, как ей сладко и вкусно заниматься с ним любовью, а размышляет о стакане воды, который ей принесут в старости. Чепуха. Повторяю: детей нормальные люди рожают не зачем, а почему. Потому что люди любят заниматься сексом, а женщины в результате этих занятий довольно часто беременеют. А беременные женщины чаще всего рожают. Вот и все. Точка. Вы поняли, господин фон Зандов?

Но это я говорю о нормальных людях. С ненормальными труднее. Моя жена, ее звали, разумеется, Кир-стен… — Якобсен почему-то неприятно захохотал. — В наше время в нашем племени почти все женщины — либо Сигрид, либо Кирстен. Ну если вынести за скобки Анну и Марию. Так вот, у моей бедной Кирстен это была цель жизни. «Я так хочу ребенка». «У нас будет ребенок». «Давай подумаем, в какой комнате мы устроим детскую», — сказала она мне буквально назавтра после свадьбы. Буквально! Мы еще не успели отбыть в свадебное путешествие. У нас были билеты в Париж. Отель с окнами на Эйфелеву башню! Монпарнас, Нотр-Дам и прочее парижское сюсю-пусю. Я, между прочим, мечтал об этой поездке, я никогда прежде не был в Париже. Я мало путешествовал в юности и в начале жизни: я работал. Какое счастье, думал я, с любимой молодой женой в Париже наслаждаться любовью на огромной кровати под балдахином, видя силуэт Эйфелевой башни в окне, занавешенном кисеей. Такое было фото в рекламном проспекте, поэтому я заказал именно этот отель. Мы должны были уезжать на следующий день после свадьбы.

А наутро, еще до отъезда, еще дома, вот прямо после первой брачной ночи, едва потеряв невинность, Кирстен сказала мне: «Милый, давай подумаем, где у нас будет детская».

Женясь на ней, я, разумеется, предполагал, что у нас будет ребенок, а может быть, и не один, как минимум два, как у моих родителей. Но отчего-то эта фраза показалась мне ужасной. Я-то, проснувшись, стал ее целовать и говорить, как я счастлив, как я ее люблю, как это прекрасно, что мы вместе, какие мы с ней умники, какие мы с ней лапочки и зайчики, что догадались встретиться, подружиться и пожениться. Я целовал ее щечки, тискал ее плечики, я залезал рукой к ней под одеяло, а она смотрела на меня своими фарфоровыми глазками и даже не сказала, что меня любит. Пролепетала что-то похожее, что она «тоже», или «ты очень хороший», или «мне так приятно это слышать», какую-то уклончивую мелочь, хотя сутки назад говорила в церкви, что любит меня, и берет меня в мужья совершенно добровольно, и хочет быть со мной в горести и в радости. В общем, в ответ на все мои ласковые утренние признания она сказала: «Давай подумаем, в какой комнате мы устроим детскую». Меня как будто бы облили из ведра холодной и не слишком чистой водой. Помоями. Я спросил ее, постаравшись не менять шутливого тона: «Кирстен, а ты уже забеременела? С первого раза?» Потому что это был ее первый раз, это была настоящая первая брачная ночь! «Пока не знаю, — сказала она своим чудесным голоском, — но я мечтаю, мечтаю забеременеть, я мечтаю родить ребенка». Ага, — злобно подумал я, — она даже не сказала: «Я мечтаю, чтобы у нас был ребенок». Она сказала: «Я мечтаю родить ребенка». А я тут как будто и ни при чем. Ребенка для себя.

Мама рассказывала мне о таких несчастных семьях. Которые распадаются как бы на две части — мама и ребенок и папа, который побоку. Это бывает чаще, чем нам кажется, говорила мне мать. Но бывает, для объективности прибавляла она, и по-другому, особенно когда в семье подрастает сын. Правда, такое чаще случается среди аристократов: отец и сын, а мать побоку. Как будто она ни при чем.

Мама завела со мной этот разговор после того, как я познакомил Кирстен со своими родителями. А может быть, после того, как мы познакомились и с ее родителями тоже. Кажется, это было после помолвки.

У Кирстен была вполне приличная, вполне обеспеченная, даже, можно сказать, богатая, но какая-то отменно невыразительная семья. Такая, как бы сказать, ярко заурядная. Уж простите мне такие парадоксы. Все в их доме — и обстановка, и одежда матери — про одежду отца говорить не приходится, отцы всегда в сюртуках и белых сорочках, а вот мамаши стараются как-то пофасонить, — и картины на стенах, и порода собаки, и блюда на праздничном столе, и колечки для салфеток, и даже физиономия горничной, подававшей на стол, — все это было до изумления заурядно, ну просто как из учебника про верхнюю треть среднего класса. Сфотографировать бы их всех и издать отдельной книжкой. Успех среди студентов по специальности «социальная антропология» гарантирован, — злобно говорил Якобсен. — Вероятно, мама заподозрила что-то вот эдакое. Что-то безмерно занудное, хотя никаких трагедий вроде бы не предвиделось.

Глядя на чудесное личико Кирстен, любуясь ее ладненькой фигуркой и изящными ручками, заглядывая в ее до ужаса честные и искренние глазки, можно было дать двести процентов, что она никогда не изменит, не поскандалит, не растратит мужнины деньги, не станет пренебрегать обедом или ребенком. Сплошные жирные плюсы. Ужас.

Остается только понять, почему я в нее влюбился. Вы знаете, Дирк, — простите, я иногда называю вас просто по имени, — вы знаете, дорогой господин фон Зандов, мне кажется, я вот прямо сейчас понял почему: из-за своей сестрички. Сигрид была постоянной занозой в моем сердце. Из-за ее фокусов с влюбленностью в брата, в меня то есть, ее ужасного характера, ужасных поступков всю нашу семью трясло, как японский домик во время землетрясения. Я еще расскажу вам о ней, погодите. Так вот, я видел в своей жизни двух женщин: ужасную Сигрид и очень непростую маму, которая положила жизнь на то, чтобы избавить дочку от дурных влияний, а вырастила полоумную эротоманку, извините, что я так говорю о своей сестре, но это же моя сестра, как хочу, так и говорю. — Якобсен осклабился, и его желтые зубы неприятно сверкнули.

Женитьба на Кирстен — это было бегство в нормальность. Я устал от Сигрид, хотя она ко мне последние годы вроде и не приставала. Но не давала о себе забыть. Она постоянно металась по разным городам и присылала телеграммы с требованиями прислать денег. Или письма, в которых нарочито бесстыдно описывала свои приключения где-нибудь на Сицилии. А однажды к нам домой заявился вот просто так, безо всякого предупреждения, нажав кнопку дверного звонка, какой-то дурно пахнущий мужчина лет сорока или старше, дурно пахнущий в прямом смысле слова: он был немыт. От него воняло дешевым табаком и винным перегаром. В вороте пропотевшей рубахи была видна грязная шея. Мама вышла к нему в прихожую и спросила: «Что вам нужно, вы, очевидно, ошиблись дверью, а также улицей!» Это немаловажно, потому что по нашей улице такие господа не ходят… И тут он вдруг заявил: «Мамаша, я ваш зять, я муж вашей дочери, вы что?» — и достал брачное свидетельство. У него было дурацкое имя — Джонни Джонсон, я запомнил. Разумеется, мы его выгнали, но для этого потребовались соединенные усилия двух горничных, дворника и полицейского.

А в те редкие месяцы, когда Сигрид возвращалась домой, плакала у мамы на груди и говорила, что теперь она будет хорошей девочкой, хорошей, хорошей, хорошей девочкой, и оставалась жить с нами, я все равно чувствовал, прямо не знаю, как вам передать, что стена моей комнаты прогибается, выпучивается, грозя меня раздавить, потому что в соседней комнате живет моя сестричка. Какое фатальное невезение!

Я именно так и думал всегда: «За что мне такое невезение?» Шел по улице, смотрел на людей и завидовал им. Вот идет мой ровесник, наверное, у него нормальная домашняя жизнь. Вот идет девушка, она вполне могла быть моей сестрой. Нормальная девушка в шляпке, с саквояжиком, без сигареты с дурманной травой, без водки и ночевок в мастерских у каких-то никому не известных художников, разумеется, гениальных! Ах, господин фон Зандов, я бежал в нормальность, если угодно, в банальность, в обыкновенность. Вот почему Кирстен. Но банальность, она тоже бывает разная. Иногда мне кажется, что тут все наоборот. Сейчас я начал понимать, что именно кошмар, безумие, скандал и оригинальничание, они-то как раз одинаковые — два-три варианта. Я читал разные богемные мемуары и выяснил, что таких девиц, в точности как моя бедная сестричка Сигрид, было полно, каждая вторая, если не каждая первая, художница, музыкантша или просто взбалмошная оригиналка. А банальные девочки губки-бантиком — ого, вот тут-то и прячется тайный зверинец.

Наверное, я не милосерден к бедняге Кирстен. Она не нарочно, она просто такая. Была. Да и Сигрид тоже не нарочно. Тоже была. Вот я и думаю: странное дело, все они «не нарочно», а я за них отдувайся. Ну ладно.

Так вот, Кирстен мне все уши прожужжала: «Я обязательно рожу ребенка», не прибавляя, как это часто бывает, слова «тебе».

Случалось, что во время свадебного путешествия я гулял по Парижу в одиночестве. Кирстен утром оставалась в номере, уж я не спрашивал почему. Наверное, чтобы не растрясти животик. Чтобы хорошенько забеременеть после полученных порций любви — сначала вечерней, а потом утренней. Вот так, гуляя по Парижу, я однажды набрел на маленький парфюмерный магазинчик и захотел купить в подарок Кирстен какой-нибудь парижский аромат. Маленькая миленькая лавчонка: крохотное каменное крылечко, узкая стеклянная дверь, внутри прилавок, за ним девушка-негритянка, а в дверном проеме, ведущем в заднюю комнату, стоит, очевидно, хозяйка заведения. Молодая женщина, моя ровесница примерно. Когда я женился на Кирстен, мне было лет двадцать восемь или чуть побольше, но меньше тридцати. А Кирстен, как положено, была на восемь лет моложе меня.

В ней, в этой хозяйке магазина, не было ничего особенного. Не могу сказать, что она была красивая, или что у нее была особенно соблазнительная фигура, или влекущий загадочный взгляд. Нет. Но я вдруг почувствовал, что очень хочу ее, несмотря на то, что, как я уже упомянул, я занимался любовью с Кирстен вчера вечером и сегодня утром. На меня как будто черт напал! Когда мужчина очень хочет женщину, она это чувствует и готова на многое в ответ на его страсть. Я заговорил с ней по-французски. Она, конечно, распознала во мне иностранца. Я и не скрывал. Рассказал ей, откуда я. Она сказала, что бывала в нашей стране, поскольку ее бабушка еще в прошлом веке, более полусотни лет назад, ребенком была привезена оттуда. «А вдруг мы с вами дальние родственники?» — спросил я. Она засмеялась. Тогда я сказал: «Посоветуйте мне самые модные духи. Самые модные, самые дорогие и вдобавок те, которые нравятся вам сильнее всего». Начиная эту фразу, я, разумеется, хотел купить духи для Кирстен, но через пять секунд, когда ее заканчивал, мои планы переменились. Хозяйка подала мне флакончик, я отдал деньги продавщице-негритянке, потребовал красиво упаковать покупку — и вручил перевязанную лентой коробочку молодой женщине. Она просто ахнула, а я поцеловал ей руку, повернулся к продавщице-негритянке, дал ей крупную купюру и сказал: «Прошу вас, мадемуазель, сбегайте на цветочный рынок и купите роскошный букет на ваш вкус. Но только умоляю: не бегите слишком быстро! Возвращайтесь не раньше чем через час, а лучше — через два. А сдачу заберите себе». Продавщица вопросительно посмотрела на хозяйку. Я нарочно не повернулся в хозяйкину сторону, но, очевидно, кивок все-таки был. Юная негритянка вышла из-за прилавка и, сделав подобие книксена, выбежала вон. А я перевернул табличку на стеклянной входной двери, чтобы все проходящие мимо видели слово «Закрыто». И на всякий случай прищелкнул задвижку. Обернулся. В проеме двери никого не было. Я шагнул туда, в заднюю комнату, — она уже раздевалась, стоя ко мне спиной, красиво закинув руки назад и расстегивая на спине пуговки шелковой блузки. За неделю нашего свадебного путешествия я побывал у нее раза три. И потом еще два раза приезжал к ней в Париж.

Хотя на самом деле она была ничем не лучше Кир-стен. Но если Кирстен мечтала о ребеночке, то эта мечтала выкупить соседнее кафе и расширить свой магазин. Точно такая же дура, извините. Я обязательно пригласил бы ее сюда, но я же говорил, она была моей ровесницей. Ее больше нет на свете. Я искал. И нашел ее дочь.

— Это была ваша дочь? — спросил Дирк фон Зандов.

— Да понятия не имею. — Якобсен зевнул. — А Кир-стен… а Кирстен умерла. Смерть ее была поистине ужасной. Она скоро забеременела, как и мечтала. Однажды я случайно услышал ее разговор с подругой по телефону. Тогда это стало модным дамским поветрием — устанавливать в квартирах телефоны и болтать часами. Она вдруг произнесла: «Я мечтаю утонуть в материнстве!» Честное слово, у меня глаза на лоб вылезли. Значит, она меня не любила, а вышла замуж из каких-то видов и расчетов? Значит, я ей был неприятен как человек, как муж, как мужчина в ее постели? Она хотела от меня отгородиться ребенком? Я не ослышался, она повторила еще раз что-то похожее: «Хочу нырнуть в материнство, с головой, навсегда!» Утопиться в ребенке, чтобы не видеть меня, так, что ли?

— Мало ли что женщина может иметь в виду… — осторожно сказал Дирк. — Тем более такая молодая. Беременная вдобавок. Беременные, они ведь такие, чуточку того…

— Ну не знаю. Она так сказала, и я так ее понял. Хотя и не стал выяснять отношения. Она ходила, вся погрузившись в свой живот. Вперившись в свою утробу. У нее даже глаза начали косить вовнутрь. Но беременность была тяжелая, плод слабый, тело у нее тоже было слабое, и роды оказались неудачными. Ребенок родился мертвым. Она перед родами договорилась о крещении неродившегося младенца. Церковь позволяет это. Кропят живот святой водой. Родился ребенок, мальчик, не только с фамилией, но и с именем. Она похоронила его на католическом кладбище и каждый день ходила туда рыдать.

Я страшно злился из-за этих рыданий, на словах стараясь утешить. Наш дом превратился в какую-то поминальную контору. Кругом горели свечи и лились слезы. И даже горничная ходила в черном платье и черной вуальке.

Как-то Кирстен в очередной раз отправилась на кладбище — прошло уже месяца два. Был будний день, и я не мог ее сопровождать. Вечером она не вернулась. Было уже шесть часов. Я поехал туда — на могиле она лежала мертвая. Сначала мне показалось, что она уснула, обняв мраморный памятник. Доктора сказали, что Кирстен отравилась. Большая доза морфия. Я долго думал, виноват я в чем-то или нет. И решил, что нет.

Глава 6. Около пяти. Кирстен, Кристин и Сигрид

— И никакого, даже самого крохотного, чувства вины? — спросил Дирк, выдержав приличную паузу и почувствовав, что Якобсен сейчас заговорит о другом. — Простите, что я вмешиваюсь в такую болезненную личную тему…

— Да ради бога! Ничего страшного, — пожал плечами Якобсен.

— Никакого ощущения, что вы что-то сделали… или, наоборот, чего-то важного не сделали, и оттого она умерла?

— Если ковыряться в собственных внутренностях, то всегда можно что-нибудь отыскать, но зачем? Я предпочитаю подходить рационально ко всем вопросам, даже к таким.

— Даже к любви?

— Ну, начнем с того, что любви-то тут и не было. Было что-то другое, что случается с молодыми людьми из приличных буржуазных семей в возрасте от двадцати до тридцати лет. С моей стороны — глупость, с ее стороны — странная покорность судьбе, то есть тоже глупость. Она меня не любила, я это точно знаю. Как и я ее, наверное. «Моя маленькая женушка» — фу! И потом… Господин фон Зандов, вы, вероятно, не знакомы с институциональной экономической теорией? — Дирк помотал головой. — Так вот, в данной теории это называется path dependency — «зависимость от колеи», а по-нашему, по-деревенски, — усмехнулся Якобсен, — это значит нечто вроде «все так делают, всегда так делали, значит, и мне деваться некуда». Я не понимаю, зачем эти милые ученые люди называют красивыми именами то, что и без них давно известно. Шаблон, разгон, стереотип, привычка, наконец, — вот все эти простые вещи нужно обязательно как-то красивенько обозвать. С другой стороны, их тоже понять можно. Им же нужно защищать диссертацию, становиться доцентами и профессорами. Зарабатывать деньги.

Дирк вежливо покивал. Он был согласен с этой мыслью, особенно насчет профессоров и доцентов.

— Знаете, господин фон Зандов, — вдруг засмеялся Якобсен, засмеялся искренне, от души, так что у него, как написал бы какой-нибудь не слишком прилежный автор, добрые морщинки сбежались к веселым глазам. — Если бы у меня было время, точнее говоря, если у меня останется немножечко времени, я непременно напишу научную работу на тему «Экономика экономической науки». Про то, что экономист делает свои великие открытия исключительно из тех же резонов, что и гончар лепит свой горшок, а молочник доит корову и приносит бидончик господам каждое утро. Он просто зарабатывает деньги. Зарабатывает деньги, и все. И фунт орехов, и пригоршня дыма. — Якобсен засмеялся еще громче и продолжил: — И эта моя работа будет такая гениальная, что я за нее непременно получу Нобелевскую премию по экономике — десять миллионов крон. Миллион долларов, если угодно. И скажу себе: «Якобсен, старый хрен, вот ты и подтвердил свои выводы на собственном примере. Ты критикуешь экономистов как отчужденных работников, а сам — точно такой же». Вам, господин фон Зандов, известно, что такое отчужденный работник? Нет? Никогда не увлекались марксизмом? Даже в ранней юности?

— Нет. В молодости я был членом Христианско-социального союза.

— Ну и очень жаль, — сказал Якобсен. — Христианским социалистом нужно становиться в старости, вот как я. А в молодости надо быть марксистом, троцкистом, да хоть маоистом — всё веселее. Впрочем, это банальность, простите. Что-то подобное, кажется, впервые сказал Клемансо. Я совсем вас заговорил. Да, — встряхнулся он, — так вот и получилось бы, позволю себе повторить. Старый Якобсен, критикуя экономистов, как отчужденных работников, сам радостно схватил в зубы свою Нобелевскую премию и убежал в норку, плотоядно урча! — Он хохотал от души, просто не мог удержаться. — То есть повел бы себя точно так же, как тот же самый отчужденный работник. Круг замкнулся! — Хохоча, Якобсен уселся в кресло.

Переводил дух, хлопал себя по животу, поднимал глаза на люстру.

Дирк смотрел на него с интересом и некоторым страхом. Кажется, он что-то про Якобсена понял. С какой легкостью тот переключился на шутливый тон с тяжелого задушевного разговора о самоубийстве его молодой жены, в котором он был хоть чуточку, но виноват! Это же нормальная мысль нормального человека: «Рядом со мной живет молодая женщина, и вдруг она кончает с собой. Ну да, пускай после такого удара, как смерть младенца. И мне это, конечно, не может быть безразлично, я должен найти причины».

Но не на того нарвались.

Дирк видел, что Якобсену это действительно безразлично, это лишь мелкий, неприятный эпизод, через который он перешагнул и пошагал дальше, не оборачиваясь. Его это просто не интересует. Переживания женщины, которую он обнимал в постели, которой он сделал ребенка, его совершенно не волнуют. Зато он увлеченно обсуждает всякие логические парадоксы. И смеется, и радуется, и вот это ему понастоящему интересно. Похоже, в этом и есть секрет его сумасшедшего успеха. В том, что его привлекают не люди, а вещи, не отношения между людьми, а соотношения прибылей и убытков. Загадка. Но если он такой человек-машина, за что же его тогда все так любят? Почему лучшие представители промышленной, финансовой, а также художественной элиты съехались сюда по первому его приглашению, и не просто в гости, а чтобы принимать участие в этом странном карнавале? Значит, есть в нем что-то дьявольски привлекательное. Ведь эти же люди тоже не простачки. Это ведь не какая-то мелкота, которую помани неделькой в отеле в гостях у миллиардера, и они помчатся, подняв хвостики трубой. Нет, разумеется. Среди гостей есть люди и побогаче Якобсена, ну или как минимум в том же разряде. И уж конечно, люди не глупее его и не менее знаменитые. Однако же съехались.

«В этом надо разобраться, — подумал Дирк фон Зандов, — чтобы правильно играть этого человека. Вряд ли он привлекателен тем, что он такая железная машина. Или же он выдающийся лицедей, притворщик, способный обаять всех и каждого? Черт его знает».

— Да, но вернемся к вине. — На лицо Якобсена вернулось прежнее выражение — задумчивое, сосредоточенное и не то чтобы чем-то недовольное, но озабоченное, пристальное, как если человек замечает в комнате мышь и следит за ней краем глаза, при этом стараясь не привлекать внимание окружающих к своему взгляду.

Дирк помнил, так иногда смотрела его мать. У них были мыши в доме. И вот, бывало, когда приходила соседка и они с матерью садились в их жалкой, хоть по-бедному, но украшенной гостиной (хотя на самом деле это была кухня) поговорить и попить некрепкого чаю, вдруг Дирк замечал, что у матери становилось чуть-чуть озабоченное лицо и она время от времени поглядывала вбок, он глядел вслед за ней и видел, что вдоль пустого кухонного шкафа, где-то между плинтусом и раковиной, медленно шествует мышь.

— Что касается чувства вины, — Дирк внутренне вздрогнул, потому что Якобсен как-то слишком пристально на него посмотрел, — то оно, дорогой господин фон Зандов, похоже на мышь, которая вдруг появляется посреди кухни как раз в тот самый момент, когда хозяйка меньше всего готова к этому визиту, например, когда к ней в кухню зашла соседка и хвалит ее за то, какое у нее все чистенькое и аккуратное.

«Господи, неужели он на самом деле читает мои мысли? — всполошился Дирк фон Зандов. — Но нет, очевидно, это какой-то стандартный образ. Может, даже литературный, а я просто не знаю, хотя по всем правилам должен быть более начитан, чем этот воротила. Я же актер, в конце концов. Читаю пьесы и прозу для инсценировок».

— Так вот, так вот, так вот, — тянул Якобсен. — Я вижу, этот вопрос вас волнует, и даже понимаю почему. Не обижайтесь, бога ради. Потому что вы немец. Вина стала частью вашей национальной души. И в этом не ваша вина, — усмехнулся он. — Простите за этакую игру словами. В вас это вколотили оккупанты, виноват, освободители. Но какая разница человеку — отрезало ему пьяному ногу трамваем или осколком в героическом бою? Есть глубины, до которых я не собираюсь докапываться. Да, господин фон Зандов, я отчасти понимаю, почему вы переехали к нам. Мы живем без вины, потому что мы последний раз серьезно обижали людей, пожалуй, в семнадцатом веке. Потом нас ответно обидели русские. У нас уже почти три века мирного безвинного существования. Наверное, тяжело жить в стране, в обществе, которое только и делает, что кается. А? Я вас спрашиваю, отвечайте!

Дирк пожал плечами и ответил, что его лично это никак не коснулось. Во время войны он был совсем еще мальчиком, таким маленьким, что не подлежал последней мобилизации. Когда Гитлер собирал свой малолетний югенд на последний судорожный штурм, ему было всего девять или десять лет. Это перед ним все виноваты, объяснил Дирк. Сначала нацисты, а потом, вы совершенно правы, и освободители тоже.

— Ну-ну, — хмыкнул Якобсен, — поверю вам на слово, хотя трудновато. Речь же идет не о личной вине, а о национальной, а она тяжелее. С личной виной ты сам разобрался, и привет, а национальная — она тебя давит со всех сторон. Так что я полностью понимаю и поддерживаю ваш шаг.

— Какой шаг? — удивился Дирк фон Зандов. — О чем вы говорите?

— Эмигрировать в нашу страну, — пояснил Якобсен.

Дирк несколько напряженно улыбнулся:

— Позвольте, я как-то не могу понять, о чем вы!

— О постоянном месте жительства вот здесь. — Якобсен махнул рукой, но не в сторону окна, а в сторону двери, как бы показывая, где находится столица. — В нашем городе, в нашей стране, с нашим паспортом.

— Я гражданин Германии, — медленно проговорил Дирк. — Я приехал сюда сниматься в фильме по очень лестному для меня предложению маэстро Россиньоли. Я счастлив общаться с вами и еще более счастлив играть столь ответственную роль. — Он говорил, как на допросе у прокурора. — Но когда окончатся съемки, я вернусь назад, во Фрайбург, в Германию, на родину. Какая эмиграция, что вы?

— Ну, возможно, я заглянул слишком далеко вперед, — сказал Якобсен. — Простите, если вам это было неприятно. Но в случае чего вспомните старика.

Дирк на всякий случай вежливо кивнул.

— Но мы с вами, — продолжал Якобсен, — все время крутимся вокруг, крутимся, крутимся, никак не остановимся. Мне кажется, я уже забыл вокруг чего. Напомните, господин фон Зандов.

— Вокруг вины, — подсказал Дирк.

— Ах да, да, конечно, благодарю. Видите ли, господин фон Зандов, здесь тоже можно применить все ту же институциональную теорию и попытаться рассудить. Мои издержки в связи с поисками вот этой самой конкретной вины, а также с покаянием за нее, а также с попытками ее загладить, не будут ли они слишком высоки? Не будут ли они, как говорится, запретительно высоки? Тем более что загладить данную, конкретную вину уже невозможно. Кирстен умерла. Ее похоронили. Рядом с нашим младенцем. Ее не воскресить — ни реально, ни тем более в мыслях, потому что воскрешение ее в мыслях означало бы приступ острой шизофрении у меня. А оно мне надо? Представим себе, господин фон Зандов, что я решил построить фабрику, которая бы не выбрасывала в атмосферу ни грамма, ни миллиграмма вредных веществ. Это можно сделать? Разумеется, можно! Но знаете ли вы, сколько это будет стоить? И понимаете ли, что какой-нибудь ерундовый, ну я не знаю, пластмассовый пупсик или табуретка для ванной, сделанная на такой фабрике, будет стоить десять тысяч крон? Вот это и называется запретительно высокие издержки.

— Спасибо за науку, — недовольно сказал Дирк фон Зандов. — Проще говоря, вы считаете, что долгие переживания по поводу смерти вашей жены, вина, раскаяние и тому подобная романтика — в переносном смысле — удорожат ваш продукт? То есть вы не сможете так ловко и эффективно делать деньги, как это у вас получалось раньше?

— Грубовато, — отозвался Якобсен, и непонятно было, сердится он или одобряет.

— Прошу прощения.

— Грубовато, но верно, — продолжил Якобсен. — Хотя тут нужно уточнить, чтобы вы не считали меня таким уж арифмометром. Проблема на самом деле в другом. Кирстен была для меня просто хорошенькая женушка, а я для нее — Богом данный муж. Она же была католичка. Вот вы говорите, — вдруг приподнялся в кресле Якобсен, — что я холодная и бездушная машина.

— Я не говорил такого!

— Но вы это думаете.

— Откуда вы знаете, что я думаю?

— Живу давно, — осклабился Якобсен. — И научился читать в ваших глазах и на ваших личиках. Вот вы считаете, что я холодная и бездушная машина. Умерла, мол, эта плакса, эта дурочка, и, мол, черт с ней. Что она для меня была хорошенькой куколкой, и я не видел, что в ней бьется пусть простенькое, пусть наивное и немудрящее, но живое человеческое сердечко. Ну ведь так? Так или не так?

— Ну хорошо, так, — согласился Дирк.

— Вот! — сказал Якобсен. — А почему вы не подумали, что она ко мне относится точно так же? Почему жила со мной как неизвестно с кем, как с пустым местом, с производителем детей, добытчиком денег и распорядителем социального статуса, я уж не знаю, как сказать, чтобы вам понятней было. Что я для нее тоже кукла мужского пола. И почему она не вспомнила обо мне, когда сидела на могилке своего неродившегося младенца. Вернее, мертворожденного, я имею в виду, не сделавшего первого вздоха, не закричавшего, не попавшего в число живых, а значит, и не умиравшего! Ну, это ее проблемы. Но ведь я-то был живой, взрослый человек. Ее муж. Она говорила мне какие-то слова, обнимала, целовала. Почему она не подумала обо мне, когда, сидя на могиле, глотала целый пузырек морфия? Почему не подумала о том, как мне будет больно, как мне будет страшно? О том, что наказывает меня неизвестно за что?

— Может быть, за вашу парижскую измену? — спросил Дирк.

— Она ничего об этом не знала, — твердо сказал Якобсен. — Откуда ей было об этом знать?

— Мало ли откуда! Молодые жены, они очень чуткие. Может, тем же вечером увидела какой-то волос на вашем пиджаке. И все поняла.

— Да перестаньте вы! — махнул рукой Якобсен, но было видно, что эта тема его заинтересовала. — Ну волос, ну на пиджаке, ну и что? В ресторане, в театре, — быстро заговорил он. — Вы еще скажите, что эта продавщица-негритянка ей донесла.

— Про продавщицу-негритянку не скажу. Это был бы уже какой-то пошлый детектив. Но Кирстен могла почувствовать.

— Прекратите, — оборвал Якобсен. — Что она там могла почувствовать? Что она там вообще чувствовала, кроме тупого желания поскорее забеременеть, устроить детскую и забыть обо мне насовсем? И не разубеждайте меня. Не вздумайте говорить, что я, дескать, в ней не увидел человека. Мне это уже успела сказать моя мама.

— Вы говорили, что ваша мама была женщиной великого ума, глубины и проницательности, — уколол его Дирк.

— Ага, — кивнул Якобсен, — великой проницательности и огромного ума. Сама своими руками погубила собственную дочь, ну просто крупнейший философ и педагог по совместительству. Моя бедная Кирстен просто меня не любила. Она, наверное, никого не любила. Даже не знала, что это такое — любить. Она была вся фарфоровая. Вся ее жизнь — это был такой домик из фарфоровых статуэток: мама, папа, ребенок, муж, коляска, столик, диванчик — ну сами понимаете. Наверное, у вас в Германии тоже есть целые витрины, заполненные вот такой фарфоровой жизнью. Кирстен была оттуда, из этой витрины. И вообще, вина — это очень опасная вещь. Как только начнешь говорить, что виноват, сразу как-то начинаешь своей виной упиваться, призывать к себе жалость окружающих. Я такой виноватый, пожалейте меня и простите меня заранее. Упиваться виной так же ужасно, как упиваться правотой. Вы, немцы, упиваетесь виной. Русские, наоборот, предпочитают упиваться правотой. У меня было двое или трое русских приятелей. Они свергли царя, победили Гитлера, запустили человека в космос, им очень трудно, их все ненавидят, на них все нападают, они всех побеждают и идут к новым достижениям, несмотря ни на что. Вот такое русское самосознание. Они всегда правы. Упиваются, повторяю, своей правотой. А немцы виноваты если не всегда, то на этом историческом отрезке. Всерьез и надолго. Думаю, поэтому у русских и у немцев такие хорошие отношения. Они легко дополняют друг друга. Тем более, — хитро подмигнул Якобсен, — и у русских, и у немцев есть свои диссиденты. Процентов пять русских считают, что всё наоборот. Что, дескать, мы, русские, виноваты, не надо было устраивать революцию и выселять немцев из Восточной Пруссии. Но и среди немцев есть процентов пять нисколько нераскаявшихся гитлеровцев, которые до сих пор, несмотря на все усилия союзников, несмотря на постоянное присутствие рейнской армии, считают, что все беды от евреев, а Гитлеру всего-навсего не надо было нападать на Советский Союз. Это его единственная ошибка. Не повезло парню, а так-то он молодец.

Вот, пожалуй, и все о моей бедной Кирстен, — неожиданно закончил Якобсен. — После этого я хотел жениться, но дело не шло дальше неопределенных размышлений при виде хорошей девушки из хорошей семьи. Как-то так вышло, но романы у меня были, были. Вы об этом еще узнаете в процессе съемки фильма. А вы-то сами были женаты?

— Нет, не был.

— Да-да, я знаю, — покивал головой Якобсен. — Мне Россиньоли рассказал. Я же спрашивал, что вы за птица. Кому я доверяю исполнение столь важной роли. Может, расскажете, отчего вы не женились?

— Трудно сказать, господин Якобсен, — начал Дирк. — Если у вас была такая, можно сказать, большая жизненная трагедия, то у меня шло как-то вразброс, неопределенно и дергано. Я окончил среднюю школу. Работать на фабрике не хотел. Странный я был человек. Не похожий на настоящего немца. Бездельник и романтик. Я был похож, скорее, на тех немцев, которые составляли суть и сердцевину немецкой души где-нибудь веке в восемнадцатом — бродячий студент, музыкант, мистик. Вам кажется, что я любуюсь собою, хвастаюсь? Нет, ни капельки. Мне это было горько осознавать тогда и неприятно вспоминать сейчас. Я был обыкновенный шалопай. Погибший на фронте отец, несчастная мать, умершие в раннем детстве сестры. Какая-то чрезмерная, нервная, я бы даже сказал, больная любовь матери ко мне. Она меня от всего защищала, оберегала. Неизвестно где добывала деньги, чтобы меня накормить, чтобы было что-нибудь сладенькое, вкусненькое, чтобы раздобыть мне красивую курточку, новые ботинки. Иногда ребята из нашего квартала мне завидовали. Одна девочка, у которой были совершенно невероятной дырявости туфельки, обозвала мою маму проституткой.

Мне было двенадцать лет, наверное. А может быть, даже одиннадцать. А девочке примерно столько же. Она мне очень нравилась, хотя была страшно замурзанная всегда. У нее были просто физически, вы не поверите, господин Якобсен, физически грязные щеки, физически грязные руки.

— Отчего же не поверю? — Якобсен вдруг погрустнел. — Я бывал в Германии как раз примерно в те самые годы. Между прочим, в том самом вашем Фрайбурге и вокруг. Мы поставляли оборудование для электростанции. Я помню Фрайбург. Действительно, щебень и кирпичная крошка. И я видел грязных, оборванных, голодных немецких детей. Может быть, — сказал он совершенно серьезно, — я даже видел вас. Мальчиком. Вы можете назвать точный адрес?

— А вы что, все так хорошо помните? — недобро спросил Дирк.

— Да, разумеется, — спокойно ответил Якобсен. — Работа такая. Или это от природы. Все помню. Цифры, даты, проценты и адреса. Так где вы жили-то во Фрайбурге?

— Не было там рядом никакой электростанции, — огрызнулся Дирк. — Давайте не будем накручивать исторический роман.

— Да я ничего не накручиваю, я просто вспоминаю. Ужасно там было.

— Да, — кивнул Дирк, — там было ужасно. Я был бездельник и маменькин сынок. Странно это говорить про мальчика, жившего в полуразрушенном доме, без водопровода, с наспех построенным деревянным сортиром во дворе. Но факт остается фактом: мама меня обожала. А девчонка, в которую я был влюблен, вот эта — с грязными руками, с черными ногтями, с серыми, не знавшими мыла щечками, — была полная сирота. Я даже не знаю, кто ее кормил. У нее была какая-то то ли тетка, то ли еще кто, или же она ходила на пункт раздачи бесплатного супа. Но у нее были чудесные синие глазки, яркие белые зубы, да, все тот же фарфор, о котором вы говорите, господин Якобсен, и обветренные пухлые губки. И белые, бело-желтые, как свежая стружка, волосы. Тоже грязные, спутанные и, по-моему, немножечко со вшами. Я мечтал о ней так, как двенадцатилетний мальчик может мечтать о своей ровеснице. Тем более двенадцатилетний мальчик, который уже, давайте без подробностей, навидался всякого в городе, куда пришли оккупанты.

— Освободители, — насмешливо поправил Якобсен.

— Ну да, ну да, конечно. Когда я повзрослел, я начал читать в газетах о зверствах, которые творили большевики на востоке. Что они делали с немецкими женщинами. Может быть, пропаганда. А может, на самом деле что-то делали. Красную армию я не видел, но благородные англосаксы тоже времени не теряли. Кажется, кого-то из них даже расстреляли для острастки. Но всех же не перестреляешь. В общем, двенадцатилетний мальчик насмотрелся всякого. Я был влюблен в нее, и вы знаете, как ее звали?

— Понятия не имею.

— Неужели не догадались? Кристин ее звали, — мстительно сказал Дирк фон Зандов.

— Ничего удивительного. — Якобсен пожал плечами. — Я, знаете, не мистик. Если бы я был мистиком, я бы сразу продал все имущество нашей семьи и уехал бы в Индию, возжигать эти вонючие палочки. Мистики не умеют зарабатывать. Кирстен, Кристин, какая разница, их могли точно так же звать Мариями или Евами. Статистика, господин фон Зандов. Голодают тоже в силу статистики.

— Статистика, — подтвердил Дирк. — Но это не утешает. По статистике каждый год в стране непременно тысяча человек погибнет под колесами. Но эта статистика не утешает их родственников! — Дирк не на шутку разозлился. — Я вам очень советую подойти к женщине, мужа которой сбила машина, и сказать ей: «Не плачьте, дорогая! Это же статистика».

Якобсен не стал с ним спорить, а опустил глаза и молча шевелил ногами, сводя и разводя носки своих мягких туфель, красивых, в мелких дырочках.

— Да, — продолжал Дирк, — я мечтал о ней, я подсматривал за ней, ну не подсматривал, а просто смотрел, как она бегает по улице с такими же девчонками, как чешет свои цыпатые грязные руки. Однажды я даже подсмотрел, как она писает. Я мечтал, что когда-нибудь наберусь храбрости, подойду к ней сзади, обниму за плечи, она повернет ко мне голову и я поцелую ее в грязную щеку. Но я был, наверное, каким-то полным идиотом. Моя мама, как я уже сказал, из последних сил кормила меня, добывала мне еду, одежду, тетрадки и цветные карандаши, а я, несмотря на свою просто, можно сказать, огромную, просто, можно сказать, захватывающую любовь к этой девочке, несмотря на то что я ночью просыпался, мечтая о ней… Это были разные мечты — от самых ангельских до самых непристойных, хотя мне только недавно исполнилось двенадцать лет. Но я ни разу не дал ей ни кусочка хлеба, не предложил ей кусочек сахара, не позвал ее к нам попить чаю с пайковыми галетами. И при этом я любил ее, я чувствовал любовь к ней, я даже в уме говорил словами «я люблю ее». Как это могло быть, скажите мне, господин Якобсен? Обращаюсь к вашей мудрости. Вы только что говорили, что давно живете, видите людей по лицу, по глазам, и я вам верю. Вы мудрый человек. Расскажите, что это было?

— Я могу дать самый глупый ответ. Это называется одним словом — «детство». Подростковое легкомыслие, если угодно. Детский эгоизм. Поверьте, — проговорил Якобсен, — я несколько растерян. Кажется, у меня было нечто похожее. Мы обожаем своих родителей порой так сильно, что не видим в них людей. Что уж говорить о соседской двенадцатилетней девочке.

* * *

А потом она позавидовала моим ботинкам. У нее пальчики торчали, грязные пальчики с грязными каемками на ногтях торчали из ее рваных туфель.

— Ой, американские, небось, — восхитилась она, легонько пиная своей вот этой вот грязной, полубосой ногой мои ботинки.

— А может, и английские, — небрежно заметил я.

— Ой ты, где взял? — спросила она. — Уй ты, дай примерить!

В самом начале разговора у меня было первое желание — снять эти ботинки и отдать ей. Я даже представил себе, как она скажет: «Спасибо, а я что тебе за это?» А я ей скажу: «А ты мне за это дашь поцеловать себя в щечку». И она зажмурит глаза и подставит мне свое личико. Но через полсекунды она сказала: «Уй ты, дай примерить». И я вдруг испугался, что она их наденет и убежит. Две секунды назад я совсем не боялся остаться босиком, я даже знал, что скажу своей маме. Совру, что на меня напали какие-то парни, повалили наземь, сорвали ботинки, сунули вот эти обноски — имелись в виду ее рваные ботинки — и убежали. Но когда она попросила их померить, у меня вдруг появился какой-то совсем чуждый мне страх, что она их украдет и убежит, а я буду как дурак. Я буркнул:

— Еще чего, у тебя ноги грязные.

— Ого, — протянула она и снова ткнула ногой по ботинкам. — А где взял-то?

— Мама достала.

— Достала?! — закричала Кристин. — Где же такие ботинки достают? — И вдруг приблизила ко мне свое лицо и проговорила: — Она у тебя проститутка. Она солдатам дает за деньги и за ботинки.

Кровь бросилась мне в голову.

— Сучка! — закричал я и схватил ее за горло. — Извинись!

Я ее крепко держал за горло, у нее даже глаза выпучились. Я немножко отпустил, а она плюнула мне в лицо и повторила:

— Все равно проститутка. Мать твоя проститутка, и ты проститут английский, предатель, я видела, как тебя солдат за жопу лапал! Schwanzlutscher! Schwanzlutscher!

* * *

— Простите, уж не стану переводить вам это слово, — вздохнул Дирк.

— Да понятно, понятно, — сказал Ханс Якобсен.

* * *

Она вырвалась и бросилась бежать. Я ее догнал и ударил по голове какой-то железкой. Ударил сзади, даже не развернув к себе и не поглядев ей в лицо, как это обычно бывает. Ведь когда хочешь ударить обидчика, обязательно бьешь его в морду. Но тут я бежал за ней между разрушенных стен, портя свои ботинки о горы битого кирпича, настиг, схватил какую-то валявшуюся штуку, то ли кочергу, то ли кусок арматуры, и с размаху треснул ей по затылку. Она упала лицом на битый кирпич, и я увидел, как из головы льется кровь, пачкая ее белые спутанные волосы. Льется вниз по грязной щеке, потому что она из последних сил повернулась не на спину, а как-то набок. Но на меня уже не посмотрела, ее глаза потускнели и закатились. Она упала в проем между двумя стенами. Я забросал ее кирпичом и щебнем и пошел назад. Потом, выйдя из этого квартала, засыпанного обгорелым камнем, я подумал сразу о двух вещах. Первое — что нужно пойти к воде и вымыть ботинки, а то мама будет ругаться. А второе — что надо бы воткнуть какой-то знак в то место, где я ее закопал. Связать проволокой из двух деревяшек крест и помолиться. Это, конечно, было глупо. Воткнуть туда крест — значит привлечь к этому месту внимание. Но мне было двенадцать. Ну или тринадцать, и я не догадался. И двинулся было назад, но вдруг сообразил, что совсем исцарапаю новые ботинки. И вот именно поэтому вернулся! Поэтому я снова вернулся на улицу, дошел до ближайшего ручейка, Фрайбург ведь весь в ручейках. Вы знаете?

* * *

— Знаю, — кивнул Якобсен.

— Теперь они очень красивые, их отделали каменной плиткой, и они весело бегут посреди мощеных старинных улиц. А тогда они просто так текли. Как бог на душу положит, по памяти о старых руслах. Я нашел ручеек, намочил в нем ладони, мокрыми ладонями протер свои новые ботинки. Как удачно, я даже их не оцарапал, хотя, наверное, метров двести бежал среди всяких обломков.

— Признайтесь, что вы все это выдумали, — попросил Якобсен.

— Господь с вами! — Дирк прижал руку к груди и чуть не заплакал. — Выдумал? Зачем мне это было выдумывать? Я вам первому в жизни рассказал такое, а вы мне «выдумали». Зачем вы так?

— Чтобы избавить вас от уголовного преследования, — пояснил Якобсен. — Вдруг нас кто-нибудь слышит. Какой-нибудь любопытный журналист установил в моем номере подслушивающую аппаратуру. Своего рода «Уотергейт». — Он засмеялся. — Всякому интересно, о чем рассказывает Ханс Якобсен. Особенно интересно, когда речь не о промышленном шпионаже, а о личных делах. Лакомая добыча для желтой прессы. А тут вот эдакое признание знаменитого актера Дирка фон Зандова.

— Я не знаменитый актер, — тут же поправил его Дирк.

— Вы будете знамениты, — сказал Якобсен. — Имейте терпение. Самое большее год. Съемки, монтаж, озвучка, премьера, дистрибуция — и слава! — воскликнул он, протянув руки к Дирку, изображая восторг и аплодисменты. — Придумали, правда?

— Придумал, придумал, — громко произнес Дирк, задрав голову и говоря как бы в люстру, — все придумал, просто хотел сделать что-нибудь похожее на вашу историю. Мистическое совпадение: Кирстен, Кристин, ужасы оккупации, голодное детство и смерть любимой женщины, пардон, девочки в моем случае, но какая разница. Я таким образом хотел обвинить вас, господин Якобсен, — декламировал Дирк, — подчеркнуть вашу вину в смерти вашей несчастной супруги.

Он опустил голову, приблизился к Якобсену, нагнулся к нему и прошептал:

— Правда, все правда. От первого до последнего слова, включая то, как я мыл ботинки в ручейке. И про солдата тоже. Он меня лапал, он мне уже залез в штаны, но я успел убежать. Знаете почему? Он сунул мне палец между ягодиц, а у меня жопа была плохо вытерта. Мне стало жутко стыдно. Я стукнул его локтем в живот и убежал. Хотя до того взял у него шоколадку… — Дирк разогнулся, прошелся по комнате и сказал: — Девочку никто не искал, разумеется. Я же говорил, она была сиротка, ничья. А тетка, которая ее кормила, наверное, только рада была ее исчезновению. Не пришла ночевать, ну и бог с ней. Меня очень подмывало поговорить с матерью. Как-то выяснить, не впрямую, конечно, без оскорбительных слов, но все-таки понять, откуда что берется. Откуда взялись эти чудесные, на самом деле английские ботиночки.

— Действительно, откуда? — прищурился Якобсен. — Вам было двенадцать лет, какой же у вас был тогда размер ноги?

— Ну, соответственный, — ответил Дирк. — Пятый, наверное. Или тридцать четыре по метрической системе. Я был довольно мелким мальчишкой.

— А они были точно английскими?

— Клянусь!

— Ну, допустим, союзники поставляли в Германию детскую обувь, — сказал Якобсен. — А какой это был год, если точно?

— Сорок восьмой.

— Ну слава богу, камень с сердца, — вздохнул Якоб-сен. — Такие поставки действительно были. Я это точно знаю.

— А почему камень? — не понял Дирк.

— Да потому что если бы это был сорок пятый или сорок шестой год, то пришлось бы предположить, что какой-то мерзкий англосакс специально вез в оккупированную Германию детские ботиночки. Уж сами думайте, из каких соображений.

— Ну нет, — замотал головой Дирк.

— Вот и я говорю. Сорок восьмой год, все. Но разве, — продолжал Якобсен, — в сорок восьмом году Фрайбург все еще был в развалинах?

— Ого, — сказал Дирк, — страшное дело. В ноябре сорок четвертого его просто снесли. Под ноль.

— Но я все-таки проверю, — вдруг ощерился Якоб-сен. — Потому что я люблю, чтобы кругом была полная правда.

И он закинул ногу на ногу и повертел носком ботинка.

Дирк уже не в первый раз заметил, что подошвы ботинок разной толщины.

— Кстати, господин Якобсен, — вкрадчиво начал Дирк, — позвольте мне бестактный, но для актера очень важный вопрос. Вы мне рассказывали в одну из наших первых встреч, еще когда я гостил в вашем поместье, на стадии сценарных разработок, что в пятнадцать лет сломали ногу и в результате одна нога стала короче другой, правая, как я вижу, почти на четверть дюйма, и вот вы все решали, как лучше, то ли с утолщенной подошвой, то ли, наоборот, элегантно прихрамывать.

— Да-да, прекрасно помню. Этот вопрос, мой друг, я решаю чуть ли не каждое утро. У меня все туфли в двух комплектах. Обыкновенные и с толстой подошвой на правой ноге. Сначала я решил экономить и заказывал одну левую туфлю и две правые, но потом оказалось, что левая снашивается быстрее правой. Смешно, правда? Но ладно. В общем, когда-то я хожу вот так, как надо. А когда-то вот эдак, с некоторой демонической хромотой!

— Я это заметил еще тогда, но вот сейчас скажите, пожалуйста, как мне вас играть? Вы ходите то нормально, а то прихрамывая; прихрамывая, правда, реже, чем нормально, но неважно. А я-то хожу нормально — в роли, я имею в виду. Как вам кажется, быть может, в каком-то эпизоде мне начать хромать?

— Поговорите с Россиньоли, — ответил Ханс Якоб-сен. — Хотя по-моему — нет, не надо. Не потому, что я скрываю свою хромоту, а потому, что это потребует нового эпизода в сценарии. Ханс Якобсен будет хромать, кто-то спросит его: «В чем дело?» — и он должен будет рассказать о причинах. Это утяжелит сюжет.

— Да здесь на самом деле нет никакого сюжета, — сказал Дирк. — Это ведь скорее монтаж драматических сцен, а не сюжет в классическом смысле.

— Это не ко мне, — еще раз повторил Якобсен. — Это к маэстро Россиньоли.

* * *

Сигрид возвращалась под сень родного дома раз пять. Эти истории были похожи одна на другую. Сначала она уезжала учиться в Париж, а вскоре присылала письмо, что не вернется, потому что уже купила билет из Франции в Соединенные Штаты. Но примерно через полгода большое, заляпанное грязью такси бибикало у ворот усадьбы. Выскакивала Сигрид, следом шофер нес чемодан. Она с размаху обнимала родителей — отец к тому времени уже состарился, начал помаленьку отдаляться от дел и часто жил в поместье. За поспешно накрытым обедом она рассказывала безумную историю о том, что в Париже встретила человека из Соединенных Штатов, про которого сразу поняла, что это мужчина ее судьбы. Он был красив, благороден, богат и образован, он сделал ей предложение и пригласил поехать в Нью-Йорк, где и должна была состояться свадьба.

— Свадьба? — перебивала мама. — А как же родители?

— Ну вот я и поехала познакомиться с его родителями!

— А как же мы? — возмущалась мама.

— Хотела сначала познакомиться с его родителями, вдруг бы я им не понравилась, — на ходу врала Сигрид, — а потом уже приехать сюда с его родителями, чтобы всем нам познакомиться, а после сыграть свадьбу на нейтральной территории, например, в Париже или в Лондоне.

— А отчего не в Нью-Йорке, в «Уолдорф-Астории»? — иронично спрашивал папа.

— Да, он хотел так, — со всей серьезностью отвечала Сигрид, — но я, как дочь своих родителей, как европейская женщина, все-таки предпочла Париж.

— А дальше? — спрашивала мама.

— О, путешествие было прекрасным, — говорила Сигрид. — Мы плыли в первом классе. Огромный корабль. Лайнер «Аквитания»! Наши каюты выходили на террасу первой палубы. Первый класс. Даже, наверное, лучше, чем первый класс. Обеды, балы. Мы плыли туда шесть дней. Разумеется, мы жили в разных каютах. Ведь я же была невестой!

— А потом? — устало спрашивал папа.

— А потом мы приехали в Нью-Йорк. Поразительный город. Мне казалось, что я рождена для того, чтобы прожить жизнь в Америке. Да, конечно, я дочь своих родителей, я — европейская женщина, — тут же вспоминала она, — но Америка — это нечто! Небоскребы, уличное движение, во всем кипение жизни, Брод-вей, выход к заливу, ах, этот закат над заливом, когда солнце на несколько минут показывается в узкой расщелине Бродвея, как в диком горном ущелье! Ах, папа, мама, ради этого стоит жить! Жить в Америке, я имею в виду.

— Ну и чем дело закончилось? Что там дальше?

— Это было ужасно, — начинала плакать Сигрид. — Это было просто ужасно. Я могла предположить все что угодно, но только не это!

Папа и мама переглядывались и внимательно слушали дочь. А Сигрид расхаживала по комнате, куря длинную сигарету, на что она благовоспитанно испрашивала разрешения, и продолжала повествовать:

— Знакомство с родителями было назначено на следующее утро. Я, как уже говорила, жила в гостинице в отдельном номере. Между нами ничего, ничего, ничего не было. Да, я должна вам признаться, мне неловко, но откровенность лучше скрытности, я сознаюсь перед вами — я не девушка! Да, я не девушка, но все равно я добропорядочная невеста. Я не могла и помыслить о том, чтобы лечь с ним в постель до свадьбы. И вот он зашел ко мне вечером, перед утренним визитом к родителям, когда была назначена торжественная помолвка и уже были приглашены гости, полтора десятка самых аристократичных семей Нью-Йорка.

Мама с папой продолжали переглядываться, но слушали ее все так же серьезно.

— Пришел, чтобы показать то кольцо, которое завтра наденет мне на палец в торжественной обстановке. Обручальное кольцо с большим бриллиантом, в отличие от венчального, которое мы с ним тоже уже приобрели. Это было прекрасное кольцо, полтора карата, от Тиффани. Я его примерила. Ах, как оно мне шло! Он поцеловал мне руку, потом локоть, потом плечо, он страстно обнял меня, впился поцелуем в мои губы и понес к постели. Я поняла, что он хочет овладеть мною, и к ужасу своему почувствовала, что не могу сопротивляться, что честь невесты превратилась в ничто по сравнению с тем вихрем желания, который закрутил меня. Я закрыла глаза и сказала: «Бери меня, я твоя!» — Сигрид прошлась по комнате, два раза затянулась сигаретой, бросила ее в камин и драматически закончила: — Он оказался полный импотент. Нечего и говорить, что я повела себя очень тактично и ласково. Как могла, я утешила его и приободрила. Даже помогла ему изобразить нечто похожее на секс и притворилась, что мне очень приятно, но ночью собрала чемоданы и утром уже была в порту, а кольцо с мальчиком-посыльным отправила по его адресу. И вот я снова с вами! — заключала Сигрид, обнимая поочередно то маму, то папу.

— Надолго ли? — спрашивала мама, кусая губы, чтобы не расхохотаться, и держа себя за локти, чтобы не надавать ей пощечин.

— Навсегда! — патетически восклицала Сигрид. — Навсегда, навсегда! Лучше я останусь старой девой. То есть никогда не выйду замуж. Мужчины — это так ужасно, это ложь, это пустые обещания, это страсть, которая оборачивается пшиком. Я буду жить с вами, я буду утешать и лелеять вас. Где моя комнатка, я надеюсь, что в ней никто не живет? Надеюсь, вы не превратили ее в склад ненужных вещей? Пойдемте туда скорее!

— Может быть, сначала пообедаем? — говорила мама. — А я пока велю разобрать твой чемодан.

— Не надо! — испуганно вскрикивала Сигрид. — Я сама разберу, я уже не девочка, я — самостоятельный человек. Я сама разберу и разложу свои вещи. И вообще, горничные и камеристки — это так немодно.

Сигрид явно не хотела, чтобы кто-то заглянул в ее чемодан. Наверное, дело было в том, что она совсем изодрала, а возможно, даже распродала свою дорогую одежду, и у нее там было только скромное заношенное бельишко. Она запирала дверь в свою комнату и никого туда не пускала.

* * *

Однажды в поместье приехал Ханс, это было примерно через полгода после самоубийства его жены Кир-стен, и между ним и Сигрид состоялся неприятный, для Ханса во всяком случае, разговор.

Ханс уже готовился лечь спать. Он сидел на кровати в пижаме и надевал махровые ночные носки — была у него такая старая, еще детская привычка. Он натягивал носки и думал, что дядя-полковник был прав насчет армейской дисциплины. Попробовал бы он в казарме надевать тепленькие носочки перед сном! И вот тут в дверь постучали. Ханс запрыгнул под одеяло и сказал:

— Кто там? Войдите.

Вошла Сигрид. Она была в коротком халате, из-под которого выглядывала тоже не слишком длинная ночная рубашка. Ноги были голые, она была босиком.

— Можно к тебе? — спросила она.

— Пожалуйста. Садись. — Ханс показал на кресло, которое стояло в углу комнаты. — Что тебе? Я тебя слушаю.

— Ну почему прямо обязательно туда? — И Сигрид своенравно уселась на его кровать, ему в ноги, больно придавив правую лодыжку, ту самую, где был старый перелом.

Ханс зашипел, прикусив губу:

— Привстань, привстань, там больно, ты что, не помнишь?

— Помню, миленький. — Сигрид погладила его ногу поверх одеяла. — Бедненький, тебе больно?

— Ничего, ничего, — сказал Ханс. — Уже прошло.

— Хочешь, я тебе подую или поцелую? — И, по-детски сложив губки в трубочку, она сделала вид, что хочет стащить одеяло с его ног.

— Прекрати, с ума сошла! — недовольно сказал Ханс.

Сигрид забралась на его постель довольно глубоко, потому что кровать была широкая. Это была двуспальная кровать, которую он поставил здесь, в семейном загородном доме, после женитьбы на Кирстен. Они с Кирстен спали в этой постели только несколько раз, потому что бывали в поместье довольно редко; всю свою короткую семейную жизнь — всего лишь в десять месяцев длиной! — они прожили в основном в городе. Не считая поездки в Париж в свадебное путешествие.

Сигрид уселась у него в ногах, опершись спиной о стену, обняла колени руками и замолчала. Хансу было неприятно, что сестра сидит на постели, в которой он спал с Кирстен, — и уж неважно, как он к ней относился. Сидит почти, можно сказать, голая — халатик внакидку и батистовая рубашка. Сидит и шевелит пальцами босых ног. Ханс испытывал смутное чувство протеста и недовольства. Так они молчали долго. Наверное, минуты полторы. То есть ужасно долго. Наконец Сигрид спросила:

— Ты ни о чем не хочешь со мной поговорить?

— Представь себе, хочу, — отозвался Ханс довольно строго. — Очень хочу, давно хочу. И очень рад, что ты сама начала этот разговор.

— О чем же? — спросила Сигрид, подняв брови, изобразив очаровательную наивность.

— Вот о чем. Скажи, сестричка, вот мы все, чего мы тебе плохого сделали? Чем виноваты папа и мама да уж и я заодно? За что ты нас так мучаешь?

Глава 7. Пять часов ровно. Сигрид, Ханс и мама с папой

— Ну, завел шарманку! — капризно проговорила Сигрид. — Опять двадцать пять, не надоело?

— Ты сама хотела поговорить. То есть чтобы я с тобой поговорил. Ты ведь за этим пришла? Вот и давай, отвечай.

— Если о том, о чем ты спрашиваешь, то ты сам можешь за меня ответить. Ты все прекрасно понимаешь. Сколько тебе лет?

— Ничего я не понимаю, — сказал Ханс. — При чем тут сколько лет?

— Нет, ну сколько лет? Двадцать девять исполнилось. Правильно? Я не ошибаюсь? Самостоятельный мужчина, успешный предприниматель, наследник Якобсенов. Уже даже успел овдоветь, — зло сказала она. — Мои глубокие соболезнования. Мне так жалко бедняжку Кирстен.

— Благодарю, — сухо отозвался Ханс.

— Ха! — вскрикнула Сигрид. — Он благодарит! Иногда мне кажется, что я ее жалею гораздо сильнее, чем ты. Я страшно переживала, места себе не находила.

— То-то же ты на похоронах не была!

— Во-первых, я была очень далеко, мне никто не телеграфировал. — Она надула губы и красиво произнесла: — Известие об этом несчастье настигло меня через две недели после похорон.

— Откуда нам было знать твой адрес? Ты ведь, когда шляешься по свету, нам не сообщаешь о всех своих гостиницах или где ты там… временно гнездишься.

— Ты мелкий скандалист и спорщик, — заявила Сигрид. — Придираешься к мелочам. Но, честно тебе скажу, даже если бы я знала о похоронах, не уверена, что пришла бы. У меня могло бы сердце не выдержать! — Слезы сразу показались у нее на глазах. — Юная женщина, хрупкая, нежная, почти что невинная девушка, совсем не приспособленная к ужасам нашей жизни — и вдруг такое. Нет, это непостижимо. Когда я узнала об этом, у меня заболело сердце, я ночью вызывала врача.

— Ты все врешь! Ты притворяешься, ты опять издеваешься, только я никак не пойму зачем.

— Я? — вскрикнула Сигрид. — Я притворяюсь? У меня в сумочке до сих пор лежит медальончик, который подарила твоя несчастная Кирстен. Я целую его перед сном.

— Заткнись! — закричал Ханс. — Заткнись, ты врешь!

— Клянусь! — Сигрид сидела, все так же опираясь о стену и продолжая зачем-то шевелить пальцами босых ног.

— Покажи мне этот медальончик. — Ханс приподнялся на локтях. — Ну давай, сбегай в свою комнату. Где твоя сумочка? Принеси и покажи. Вместе поцелуем и поплачем, — злобно прибавил он.

— Я оставила эту сумочку в Париже, — сказала Сигрид. — Я ведь, кажется, рассказывала вечером. То есть нет, не в Париже, а в Нью-Йорке, когда убегала от этого ужасного человека. Но я напишу в гостиницу. Уверена, что забытые вещи таких важных клиентов, — она пощекотала себе шею под подбородком, — непременно складывают в специальной комнате и хранят не менее пяти лет. Я об этом где-то читала. Так что у нас еще есть время. — И она довольно-таки развязно погладила Ханса по животу поверх одеяла.

— Смотрю на тебя и пытаюсь понять, кто ты на самом деле?

Ханс замолчал, серьезно вглядываясь в ее лицо. Она была довольно красива. Мягкие скулы, чуть вдавленные виски, высокий лоб, большие глаза, аккуратный курносый носик. Не юная, конечно, вон уже морщинки видны вокруг губ. Двадцать восемь, никуда не денешься.

— Кто ты? — спросил он еще раз.

Она резко повернулась, уперла руки по обе стороны подушки, как будто бы нависая аркой над братом, и пропищала детским голоском:

— Меня зовут Сигрид Якобсен, я твоя сестричка, дорогой Ханс!

— Тьфу ты, сядь нормально! — Ханс вздохнул и повторил: — Кто ты? Циничная фокусница? Или просто дурочка? Вариант со злодейкой я сразу выношу за скобки, надеюсь, что ты кто угодно, но не мерзавка. Так кто же ты? Фокусница, фантазерка, фиглярка? Или просто идиотка? Полоумная сестра нормального брата, неудачная дочь превосходного отца? Ну?

— Я женщина двадцати восьми лет, — отозвалась Сигрид.

— Маловато как-то для личности.

— Самый раз. Я уже давно самостоятельный человек. Имею полное право строить свою жизнь так, как мне хочется, а не так, как требует мама, папа и умный братик.

— Да господи же ты боже мой! — воскликнул Ханс. — Да никто от тебя ничего не требует. Никто не хочет, чтоб ты непременно вышла замуж за графа или наследника миллионного состояния. Никто не хочет, чтобы ты окончила университет и сделала какую-нибудь современную женскую карьеру. Да бог с тобой, сестричка моя любимая. От тебя не требуют, а просят, умоляют только об одном: не мучай свою семью.

— Опять двадцать пять, — вздохнула Сигрид. — Чем же я вас мучаю?

— Нет, это я должен сказать «опять двадцать пять»! А то ты сама не понимаешь. Есть огромное поле, огромный, я бы сказал, лес нормальной жизни. Можно быть березой или ольхой, можно дубом или ясенем. Можно быть ромашкой, мятликом, клевером. Все люди разные, дорогая Сигрид, но при этом все они как-то умудряются быть нормальными. Понимаешь, Сигрид, существует одна ужасная человеческая ошибка. Боюсь, что и ты ее сделала. Есть такие несчастные люди, то ли у них что-то не задалось в жизни, то ли их в детстве кто-то обидел, чего-то недодал, оскорбил, унизил, не знаю, это тебе мама лучше расскажет. Она у нас крупнейший психолог.

— Современности? — насмешливо пискнула Сигрид.

— Нашей семьи, — спокойно ответил Ханс, дав себе слово все же довести разговор до конца и не злиться на шпильки и занозы. — Крупнейший психолог нашей маленькой команды в составе четырех человек. Так вот, сестричка, эти несчастные люди почему-то считают, что жить нормально — это скучно и неинтересно. А вот нюхать кокаин, шляться по студиям разных непризнанных гениев, путешествовать в Америку в третьем классе, для того чтобы там быстренько переспать с каким-то идиотом и снова третьим классом бежать в Европу… Они думают, что вот это, мол, самое оно. На самом деле все совершенно не так. Дай мне руку.

Она протянула руку, положила ему на живот. Он стал поглаживать ее пальцы.

— Деточка, милая, сестричка моя дорогая, я очень тебя люблю. Сними с носа эти кривые очки, посмотри на мир во все глаза.

Сигрид подвинулась чуть ближе. Он чувствовал ее горячее тело ногами сквозь тонкое одеяло.

— Поверь мне, мир нормальных людей бесконечно разнообразен и интересен. Это захватывающий, это поразительный мир. Я мог бы полночи рассказывать о людях, с которыми встречаюсь каждый день по делам своего предприятия, по отцовским делам. О людях, которых я вижу в клубах и ресторанах, это друзья моих друзей или просто незнакомцы. Какое разнообразие умов, характеров, судеб, наконец! Есть авантюристы и есть домоседы, есть люди удачливые и не очень. Есть осторожные философы, а есть простаки, которые рубят с плеча. Миллионы разных людей! — говорил Ханс, крепко сжимая и поглаживая руку Сигрид. — Разных, понимаешь, непохожих друг на друга, сколько раз повторять! А эти твои морфинисты, поэты, музыканты и пропойцы, они все одинаковые, как оловянные солдатики. Когда я гляжу на такую плохо побритую, пахнущую вчерашним перегаром рожу, я могу позвать стенографистку и продиктовать его биографию. Строгий отец, клуша-мещанка мать, злой старший брат, сволочь учитель, мерзавец начальник на службе и в результате убеждение, что все кругом дураки, а один я умный. Поэзия, живопись, борьба за права негров в Африке, много водки и три-четыре глупые девчонки вокруг. И странное дело, — продолжил Ханс, — почему-то я не хочу, чтобы ты была среди этих девчонок.

— Ура, ура! — захохотала Сигрид. — Вот ты сам все сказал!

— Что я сказал?

— Ну как что? — Сигрид смеялась негромко, боясь разбудить родителей, которые хоть и спали в другом конце дома, но все-таки могли услышать и проснуться. — Строгий отец, мещанка и клуша мамаша, злой старший брат, сволочь учитель — разве это не про мою судьбу?

— С ума сошла! — Ханс разгневался и покраснел. — Это что, про нас?! Про нашу семью? Ты в своем уме?

— Значит, — сказала Сигрид, — ты не хочешь, чтобы я была среди этих дур-девчонок, которые ошиваются с морфинистами и борцами за права негров в Африке? Ты правда этого не хочешь? Ты правда хочешь спасти меня от такой дурной компании?

— Конечно, правда. Конечно, правда, моя милая, сестричка моя любимая. — Ханс взял ее руку, притянул к губам и поцеловал. — Конечно. Я все для тебя сделаю. Скажи только.

— Тогда пусти меня к себе, — совершенно спокойно сказала Сигрид и дернула одеяло, показывая, что хочет лечь с ним рядом.

Ханс резко сел в кровати, чтобы отодвинуться от нее подальше, поджал колени, обнял их руками и оказался в той же позе, в которой несколько минут назад сидела Сигрид.

— Ты неизлечима, — бросил он. — Ты точно сумасшедшая. Но, сестричка, если ты не жалеешь себя и меня, то пожалей хотя бы маму с папой, наших родителей. Отец работал всю жизнь отнюдь не потому, что был опьянен деньгами и коммерческим успехом. Он работал для нас с тобой. Он много раз мне это говорил, и я слышал, как они об этом говорили с мамой. Мама уговаривала его: «Хенрик, пожалей себя, не надо так надрываться. Мне ничего не нужно. У меня есть скромное наследство. Ты уже достаточно заработал. Отдохни, брось, продай свое дело. Я вижу, как у тебя краснеют глаза по вечерам, вижу, что у тебя начали дрожать руки, а ты еще не стар. Отдохни, — говорила мама, — прекрати, нам ведь с тобой нужно немного. Мы бы прекрасно дожили жизнь в маленькой квартирке где-нибудь в провинциальном городке». А папа отвечал ей: «Но у меня есть дети. Мы должны обеспечить им такую же жизнь, которую нам обеспечили наши родители». «Они справятся сами», — возражала мама. «Нет, это нечестно», — отвечал папа… Вот видишь!

— Во-первых, она лжет, — отрезала Сигрид. — Ах, маленькая квартирка в провинциальном городке! Она привыкла к роскоши. Я это прекрасно знаю. Нет ничего хуже, чем ханжество богачей. Когда у человека денег куры не клюют, когда кругом сто кухарок, горничных, экономок и посудомоек, очень легко заявлять: «Ах, ах, мне ничего не нужно». Буржуазная ложь.

— Ага, ты революционерка, коммунистка? — засмеялся Ханс.

— Не знаю, коммунистка ли я, но не в том дело.

— А в чем же?

— А дело в том, что, допустим даже, ты прав. Допустим, мама и папа обеспечили мне счастливое детство и беззаботную юность. Но это всего лишь треть жизни. Я не думаю, что проживу больше чем шестьдесят шесть лет.

— Откуда ты это взяла? — с неприязненным испугом спросил Ханс.

* * *

Смешно сказать, но Ханс Якобсен уже целый год думал о смерти. Даже не о смерти как таковой, а о сроке своей жизни.

Это началось раньше, чем Кирстен покончила с собой. Это началось, пожалуй, с их свадьбы. Он планировал свои деловые предприятия на год, на три, на пять, он как будто бы боялся заглядывать сильно вперед и уж совсем не мог себе представить, как он будет жить в шестьдесят, семьдесят, а тем более в восемьдесят лет. Хотелось дожить до восьмидесяти, до девяноста, до глубокой-преглубокой старости, пускай даже старческий маразм, пускай коляска, но все равно ежеутренняя радость посмотреть на небо и выпить чашку теплого чая. Жизнь! А иногда ему казалось, что все наоборот, что это самая страшная казнь и лучше при самых первых признаках физической, а особенно умственной немощи спокойно и сознательно расстаться с жизнью, приведя в порядок все дела, написав завещания, сделав крупные благотворительные взносы и подарки близким друзьям. Чтоб на поминальном обеде все было весело и благодарно. Особенно же эти мысли усилились в нем после самоубийства Кир-стен. Когда ее хоронили, он, разумеется, не снимал с лица маски невероятной, нечеловеческой скорби и потрясения. К сожалению или к счастью, он умел это делать очень хорошо. Но промежуток между маской и лицом, эти буквально полмиллиметра прохладного воздуха, сохранялись всегда. И, глядя на фарфоровую Кирстен в изящном розовом гробу, он думал только одно: ей, вот этой вот мертвой куколке, всего двадцать лет и восемь месяцев. Странная привычка у него была: рассуждая о возрасте, он всегда считал месяцы. Наверное, из-за Сигрид, из-за того, что они одного года рождения, но он январский, а она декабрьская, Ханс Якобсен уточнял: «Мне четырнадцать лет и пять месяцев, а моей сестре — тринадцать лет и полгода».

Поэтому он со страхом посмотрел на Сигрид именно тогда, когда она сказала про шестьдесят шесть лет. Он вдруг представил себе ее мертвой, в таком же красивом розовом гробу, как Кирстен. Только не такую куколку, а уже вполне пожившую и пожухшую даму. С ужасом и с каким-то странным отвращением он представил себе, как ее чудесно отрисованные, чуть припухшие губы уплощатся и расплывутся на мертвом лице. Как ему придется, склонившись, отдавать ей последнее целование. Его чуть не стошнило, буквально. Он кашлянул и едва сдержал самый настоящий позыв рвоты. Ему вдруг стало жалко Сигрид — и себя тоже. Даже захотелось затащить ее к себе под одеяло, нет, без всяких непристойностей, разумеется. Никакой любовной близости, просто обнять ее горячее, теплое, усталое от всех этих приключений тело и сказать: «Не плачь, сестричка, все будет хорошо. Я с тобой».

Однако он тут же прогнал это желание — как злобно гудящего, опасного шершня, внезапно заглянувшего, но не успевшего влететь в окно. Махнул салфеткой и захлопнул форточку.

* * *

— Одна треть жизни! — меж тем продолжала она. — Одну треть жизни родители посвятили тебе и мне. Хотя, дорогой Ханс, не только мне и тебе. Мой папа не был моим батраком, а мама не была моей кормилицей. Они делали еще тысячу веселых и интересных дел. Ходили в гости, в театры, путешествовали, читали книги, да мало ли. Но предположим. Не будем считаться днями и часами, предположим, что эту первую треть я прожила за их счет. Ну, так оно и есть. Ладно. Но, — сказала она, снова резко повернувшись к Хансу и приблизив к нему лицо, — но значит ли это, что я должна посвятить им остальные две трети своей жизни? Значит ли это, что в благодарность за их заботу, а в нашем конкретном якобсеновском случае — в благодарность за папины деньги… Да, именно за деньги! Ведь мы же не бедная крестьянская семья, где отец и мать реально, что называется, вручную растят ребенка… Значит, в благодарность за папины деньги я должна остальные две трети, проще говоря, всю свою взрослую жизнь, ходить по нитке, жить по их указке?

— Да никто не говорит об указке, — возразил Ханс.

— Хорошо, — согласилась Сигрид, — не по указке. Жить так, как им приятно, жить так, как они считают нужным. Разве это справедливо? Разве справедливо заплатить сто крон и требовать, чтобы тебе отдали двести? Разве это справедливо — работать на человека неделю, а требовать, чтобы он за нее отрабатывал две? Это совсем несправедливо. Никакой самый хищный капиталист не эксплуатирует своих трудящихся так, как родители эксплуатируют своих детей. Тут какая-то несусветная получается прибавочная стоимость! — Она засмеялась.

— Ты что, действительно ходишь в эти левацкие кружки? — спросил Ханс, нарочито презрительно поморщившись.

— Перестань. — И она, словно бы шутя, хлопнула его по губам. — Не перебивай. Ответь мне на вопрос: разве это справедливо — вот такая вот эксплуатация?

— Миленькая! — воскликнул Ханс. — Какая, к черту, эксплуатация? Девяносто пять процентов людей живут в общем и целом нормальной жизнью, как и их родители. Стараясь не издеваться над родителями, во всяком случае. Ведь то, что ты делаешь, — это форменное издевательство. Ведь мы же не просто так. Если бы у какой-нибудь четы Йенсен из маленького городка на юге страны их дочурочка вот так, как ты, ударилась бы во все тяжкие, об этом не узнал бы никто, кроме соседей этих Йенсенов, господ Хансенов и, может быть, старушки Петерсен из дома напротив. И все. А мы же старинная фамилия, нас знает вся страна, нас знают в Европе. Хенрик Якобсен — это не просто Хенрик Якобсен из телефонного справочника.

— Я, кстати говоря, — заметила Сигрид, — страшно благодарна судьбе, что я именно Якобсен, а не Понтоппидан или, боже упаси, Гуннарсхавенсберг. Якобсенов, как ты знаешь, восемь страниц в телефонном справочнике. Я, когда представляюсь, не уточняю. Да никому и не интересно. Тот Якобсен, этот Якобсен, сотый Якобсен — какая разница?

— Но люди-то нашего круга все равно все знают. Родителей уже не спрашивают, как ваша дочь. Спрашивают только про меня.

— А не наплевать ли на этот замечательный круг?

— Да не о круге же речь, — застонал Ханс. — На круг-то наплевать, да на маму не наплевать и на папу тоже. Это они страдают, когда не могут ответить на вопрос, как поживает ваша дочь, где она живет, вышла ли она замуж, чем занимается. Все еще учится? Где-то служит? Или у нее дети? Это им тяжело, понимаешь, а особенно когда уже и вопросы не задают. Представляешь себе, мама встречается с кем-нибудь и говорит: здравствуйте, госпожа — да хоть Йенсен… Как поживаете, как ваш досточтимый супруг, а как детки, как Петер, уже окончил университет? А как Маргарита? О, она уже родила ребенка, вы счастливая бабушка, как приятно. А ей в ответ — о тебе — никаких не задают вопросов, просто из чувства такта. Госпожа Йенсен прекрасно понимает, что маме нечего ответить, что мама будет краснеть, сбиваться или будет вынуждена лгать: вы знаете, она сейчас со своим женихом в Австралии. Ну какой бред! Вот эта тактичность ранит сердце гораздо сильнее. Как ранит сердце жалость к обедневшему человеку. Когда человеку, у которого плохо идут дела, его товарищи не дают раскрыть кошелек на общих застольях. «Ничего, ничего, дружище, не беспокойся, уже заплачено». Это страшно обидно. Слава богу, с кошельком я такого не переживал. Но даже если такое случится, даже если я когда-нибудь обнищаю и меня будут из жалости кормить обедом университетские товарищи, и то мне не будет так стыдно, как стыдно сейчас! — Ханс с искренней яростью потряс кулаком. — Как стыдно сейчас, когда мои друзья, те, которые помнят тебя по детским играм, при встрече уже даже не спрашивают, как там наша Сигрид, потому что знают, что я буду мекать, бекать, краснеть, изворачиваться или лепить какую-то несусветицу. «С женихом в Австралии!» — сам себя передразнил Ханс и шмыгнул носом.

— Тебя это правда очень расстраивает? — тихо и даже ласково спросила Сигрид.

— Правда, — кивнул Ханс.

— Бедненький, дай я тебя поцелую.

— Не надо, потом.

— Но что я могу сделать? — вздохнула Сигрид. — Если б ты хотел, чтобы я была черная, как вороново крыло, или рыжая, как девушки с картин Ренуара, я могла бы специально для тебя покрасить волосы. Хочешь, я подкрашусь или подстригусь? Или сделаю прическу, какая тебе нравится? Но это же не прическа, это же душа. Понимаешь, Ханс? Те замечательные, прекрасные, добрые, умные девяносто пять процентов людей, в которых ты меня все время тычешь носом, как котенка в лужицу, ведь этих замечательных людей никто не заставлял, они ведь сами себе выбрали эту прекрасную дорогу — быть нормальными. Им так нравится. И я рада за них. Я рада за них не потому, что они нормальные, а потому, что они живут так, как им нравится. А почему я не имею права? Это же моя жизнь. Собственная. Почему я должна приносить себя в жертву даже таким прекрасным людям, как мои мама и папа? Надо любить ближнего, я знаю, что ты мне это сейчас скажешь. Надо любить ближнего. Надо, надо, конечно, но как там сказано в Писании? Возлюби ближнего своего, как самого себя. Что это значит, Ханс? Это значит всего лишь, что точка отсчета, пробный камень, эталонный метр или уж я не знаю, что тебе еще назвать, — это я сама. Сначала полюби себя, а уже потом постарайся полюбить ближнего, как самого себя. Если получится. А если не получится, то люби хотя бы самого себя. И пожалуйста, дорогой Ханс, не надо про подвиги самоотречения. Сдается мне, что это немножко не тот случай. Ты же не просишь меня никого спасать. Ведь не о войне же речь, в конце концов. Может быть, случись война, я смогла бы быть как Жанна д’Арк. Больше я, к сожалению, не помню героических девушек. Ох, еще Шарлотта Корде, которая заколола Марата. Но в наше прекрасное мирное время, в нашей прекрасной мирной стране, в двадцать восьмом году, когда все кругом идет гладко и довольно красиво, зачем ты требуешь от меня подвигов?

— Ничего себе подвиг! — удивился Ханс, у которого уже голова закружилась. — Не шляться, не пропадать на дне, не водиться бог знает с кем, вернуться домой, купить себе новый гардероб от и до. Найти себе мужа. По собственному выбору и разумению. С маленьким только ограничением — чтобы у него был университетский диплом и бритые щеки, а остальное неважно. Или не выходить замуж, делать что хочешь. Хочешь — веди светскую жизнь богатой незамужней сплетницы, хочешь — организуй благотворительный фонд для детей тех же самых негров в Африке. Скажите, пожалуйста, какой подвиг! Скажите, какой героизм, какое напряжение всех сил, какая самоотдача души всего лишь для того, чтобы жить нормально, достойной дочерью достойной семьи!

— А вот я, — вдруг серьезно заговорила Сигрид, — сама я на тебя смотрю и не пойму, кто ты такой. Умный, добрый человек, мой любимый брат или холодный резонер, у которого есть только одна цель — прижать меня к ногтю, заставить жить так, как нравится тебе, а также мамочке и папочке, то есть уничтожить меня.

— Как-то ты слишком высоко забралась. — Ханс уже не знал, как закончить этот разговор. — Я ведь хотел простую вещь сказать. Не мучай свою семью. Не можешь не мучить, тогда вообще скройся с глаз. Мама и папа — люди огромной силы воли и выдержки. Они все равно будут тебе улыбаться и говорить: «Здравствуй, Сигрид, у нас все в порядке». Но я-то знаю, что они на самом деле будут чувствовать. Очередная твоя выходка может кончиться либо разрывом сердца у папы, либо маминым самоубийством. Поэтому я прошу тебя: либо прекращай — возвращайся на нормальную орбиту, пусть постепенно, шаг за шагом, но возвращайся. Либо исчезни.

— Как ты это себе представляешь? — деловито спросила Сигрид.

— Проще простого! Я дам тебе денег, купишь себе жилье где-нибудь по неизвестному мне адресу, заведешь банковский счет, по которому я буду посылать тебе ежемесячную стипендию. О размере договоримся.

— Красиво, — сказала Сигрид. — Но, во-первых, я примерно раз в полгода вдруг начинаю безумно скучать. Хочу обнять маму и папу, хочу поговорить с тобой, поцеловать тебя, мой любимый брат. Зачем же меня лишать такого простого удовольствия? Я имею на это право. Это же получается какое-то бескровное убийство. Тебе не стыдно? Ты хочешь меня убить, похоронить заживо. Да так, чтобы и могилы моей не было. Ты в своем уме? И второе, — произнесла она, близко глядя в глаза ошарашенному Хансу. — Допустим, я соглашусь уехать и исчезнуть. Но уж в этом-то случае у папы точно случится разрыв сердца, а мама покончит с собой.

— Ладно. Уговорила. Тогда я убью тебя на самом деле. Не вот эдак, символически, в чем ты меня упрекаешь, а попросту, обыкновенно. Сегодня или завтра. У меня есть пистолет. А лучше давай-ка прямо сейчас!

Ханс вскочил с кровати, подбежал к письменному столу, выдвинул ящик, взял из него ключ, этим ключом отпер второй, нижний ящик и достал красивый черный парабеллум. Повернулся к ней.

— Я обтяпаю все как надо. Застрелив тебя, я сначала тщательнейшим образом оботру пистолет от следов своих рук, а потом вложу его в твою правую руку, чтобы остались твои отпечатки. И уж конечно, стрелять буду в упор, не отсюда, а именно в упор.

Он подошел к ней совсем близко, направив пистолет ей в грудь.

Сигрид сидела молча, тяжело дыша. Халат ее распахнулся. Он придвинул пистолет еще ближе. Пистолет был на предохранителе, поэтому он не боялся.

— Вот так, в упор! — Ханс увидел, как у нее затопорщились соски под рубашкой. — В упор для того, — продолжал объяснять он, стараясь не глядеть на ее грудь, — чтобы частицы пороха остались вокруг ранки. Верное доказательство, что стреляли в упор. Ведь самоубийца не может стрелять в себя с расстояния в пять метров или даже в метр. Приедет полиция, я все расскажу, как было. Что ты зашла ко мне в комнату, был тяжелый разговор, потом я вышел в уборную, а когда возвращался, услышал выстрел. Ты сидела на кровати с дыркой в середине груди, сжимая в руках парабеллум.

Сигрид помолчала немного и сказала:

— Не забудь только протереть платком ключ от секретного ящика и его тоже прижать пару раз к моей ладони… Спрячь пистолет, а то я вдруг да выстрелю в тебя. Так, в ходе тяжелого разговора.

Ханс спрятал пистолет, запер ящик, положил ключ на место и повернулся к сестре.

— Запахни халат, — приказал он.

Она вдруг приподнялась, встала в кровати на колени и резко задрала на себе ночную рубашку:

— Я тебе нравлюсь?

Ханс отвернулся и закричал:

— Немедленно оденься и беги отсюда, чтобы я тебя больше не видел! Ну? Считаю до трех! Раз! Два!

— Да хоть до двадцати трех, — спокойно ответила Сигрид. Она опустила рубашку, запахнула халат, но не двинулась с места. — Не стесняйся, ты уже все сделал.

— Что я сделал?!

— Трахнул меня, вот что. Убийство — это тот же секс.

— Но я же тебя не убил, — растерялся Ханс.

— Но ведь попытался! Попытался трахнуть, я имею в виду. Вытащил, уже совсем было наладился, но забоялся в последний момент. Такое бывает с маленькими мальчиками.

Ханс громко плюнул на ковер.

— Фу, какой невоспитанный юноша! — закричала Сигрид. — И этот человек еще учит меня приличиям.

— Ты долго будешь здесь еще торчать? — осведомился он после короткой паузы.

— А я знаю, о чем ты сейчас подумал! — поддразнила его Сигрид. — Ты подумал, что лучше всего было бы не предупреждать эту мерзавку, а убить ее на самом деле где-нибудь в лесу, не из пистолета, а камнем разбить ей голову на берегу лесного ручья, связать, набить прибрежных камней в трусы и утопить ее в омуте. Ну сознайся, ведь об этом, да?

— Ну, примерно, — не стал спорить Ханс. — Не исключено, что я еще это сделаю.

— Все может быть, — сказала Сигрид. — Ложись давай. Ложись, ложись, не бойся.

Она встала, освободила кровать. Он лег, натянул одеяло до подбородка. Сильно билось сердце. Он удивлялся тому, что он, такой сильный, ловкий, умный, уже сейчас почти хозяин компании Якобсена, умеющий убедить, договориться, рассчитать, получить прибыль, в общем, блестящий предприниматель, не может справиться с обыкновенной — если называть вещи своими именами — шалавой, которая мало того что его родная сестра, еще и полностью зависит от него в материальном смысле.

— Как хорошо, что это случилось, Ханс, — сказала Сигрид. — Мне очень понравилось, когда ты целился в меня из пистолета. Это возбуждает. Накатывает, накрывает и уносит, как говорят мои друзья-кокаинисты. Но я должна сказать тебе правду. У нас уже все было, довольно давно. Я уже была у тебя в постели. Тебе было девятнадцать. Ты был пьян и ничего не помнишь. Ты был пьян, как папаша Лот. А я была аки дщерь Лотова. Я все сделала. Ну, почти все. — Она пригнулась к нему и горячими губами прошептала неприличное французское слово. — Мне хватило. Если хочешь, могу подробности. В смысле, доказательства. Хочешь?

— Не хочу! — закричал Ханс.

— Тогда спокойной ночи, — пожала плечами она. — И я обещаю тебе, мой милый брат, что буду хорошей девочкой. Считай, что ты меня убедил. Я буду нормальной, я буду доброй, я буду делать все, что делают нормальные люди, и очень надеюсь, что ты и мама с папой больше не будете на меня сердиться. Спокойной ночи.

Но она почему-то не уходила.

— Спокойной ночи! — сказал он так, как говорят «проваливай».

— А может быть, все-таки подвинешься? — шепнула она.

— Господи, — взмолился Ханс, — Господи Боже, почему ты не забрал меня к себе вместе с моей бедной Кир-стен?

— Наверное, у Господа были какие-то резоны, — сказала она. — Наверное, у него на тебя свои планы. Воля Божья непреклонна, но тем и прекрасна, что непостижима.

Она присела на корточки перед изголовьем постели Ханса, нежно и почти целомудренно поцеловала его в щеку, потрепала по голове и убежала.

* * *

Это были очень милые полгода.

Казалось, что все вернулось. Казалось, что снова вернулось то время, когда им было по пятнадцать лет, когда папа и мама были еще совсем не старые, когда вчетвером все садились за стол и разговаривали о разных милых и интересных вещах: о театральных постановках, о войне в Европе, о новых папиных знакомых и, конечно, об уроках, ходили гулять, ловили рыбу, катались на маленькой лодочке по озеру, бегали в лес и мочили ноги в том самом каменистом ручье, где под деревом был очень глубокий омут, смотрели на пасущихся овец, болтали с молочником, дарили конфеты молочниковой девочке, в общем, жили прекрасной, богатой и беспечальной деревенской жизнью. Ханс специально приезжал в поместье почаще. К тому времени уже построили новое шоссе, и он брал такси от железнодорожной станции. Это занимало у него часа два, но ему было не жалко тратить время на дорогу, он видел, как радуются мама с папой.

* * *

Много лет спустя, а точнее, ровно через полвека после тех счастливых месяцев, Ханс Якобсен рассказал об этой деревенской идиллии Дирку фон Зандову. Рассказал о счастье восстановления семьи, о счастье верить, что сестра снова стала хорошей девочкой и что всё теперь так, как мечтал Ханс, мечтал его папа и, наверное, мечтал его дедушка. О том, что наконец-то стало нормально.

* * *

Слушая этот рассказ и ловя мечтательную улыбку старика, Дирк то и дело задавал себе вопрос, немножко похожий на тот, что в двадцать восьмом году задавали друг другу Ханс и Сигрид: «Так кто же ты такой?» Что за человек Якобсен? Именно человек, а не предприниматель, финансист, промышленник и общественный, если угодно, деятель. Как вот это его счастье из-за временного, как потом оказалось, примирения с сестрой, как его нежность, ранимость и даже некоторый душевный надлом, как все это монтируется с образом жесткого и непреклонного миллиардера, промышленного воротилы, про которого известно было: как Якобсен захочет, так и будет; там, где Якобсен пройдет, там выжженная земля.

А и вообще, что такое человек?

Дирк вспоминал один смешной и обидный разговор. Это было совсем давно, ему было лет двадцать, наверное. Какая-то девушка чуть ли не сама объяснилась ему в любви, сказала: «Я люблю тебя, Дирк, ты понимаешь, я тебя по-настоящему люблю». Но когда в ответ на эти слова он полез к ней обниматься и целоваться и попытался расстегнуть на ней кофточку, она вырвалась и чуть ли не отлупила. «В чем дело? — сказал он, потирая ушибленную руку. Она довольно сильно стукнула его кулаком по тыльной стороне ладони. — Ты же сказала, что меня любишь?» «Да, я люблю тебя как очень хорошего человека, — отвечала она, а потом засмеялась и добавила: — Но не как мужчину». С тех пор само выражение «хороший человек» Дирк воспринимал с некоторой горькой усмешкой.

Хороший человек, то есть милый плюшевый мальчик, годный лишь на то, чтобы проводить до дому после театра или поговорить о чем-то прекрасном и высоком. А поодаль маячит настоящий мужчина, ein echter Mann, с которым — все остальное, все самое интересное и сладкое.

Хотя, конечно, обида, нанесенная какой-то двадцатилетней дурочкой, — это одно, а вопрос о человеке — это все-таки другое. Так что за человек был наш Якоб-сен? Или секрет как раз и заключается в этом? В раздельном питании, как говорят модные диетологи. Нужно уметь быть нежным, заботливым, добрым, романтичным, пускать слезу при виде красивого пейзажа за окном или выдающейся картины в знаменитом музее, однако не смешивать это с делом, с работой, с борьбой за существование, с конкуренцией, наконец. Может быть, те, кому это удается, они-то и есть люди настоящего успеха — в бизнесе ли, в политике или даже в искусстве? Загадка.

* * *

Но все хорошее кончается.

Плохое, впрочем, кончается тоже, но до конца плохого мы обычно не успеваем дожить, а вот то, как кончается хорошее, мы, как правило, созерцаем воочию.

Пришло письмо, за ним еще одно. Потом Сигрид вызвала такси — у них в поместье был телефон, представьте себе. На такси она поехала на железнодорожную станцию, где был телеграф и пункт для телефонных переговоров с заграницей. Вернулась смущенная, нахмуренная. За обедом опять несла какую-то околесицу о том, что человек, которого она любила всю жизнь… и так далее и тому подобное. Мама сказала, что у нее болит голова, и ушла к себе. Отец дослушал, но так ничего и не понял.

Мама потом упрекала его.

— Ты что, совсем уже память потерял? — говорила она, промокая глаза платочком. — Неужели не мог запомнить, что это за человек, к которому она едет? Хотя бы где он находится, в каком городе, в какой стране, наконец. Я же говорила тебе, что нужно пить таблетки для укрепления памяти.

Отец разводил руками.

— Не хватало еще, Магда, чтобы мы из-за этого поссорились.

— Да я не ссорюсь, — возражала мама. — Я просто в отчаянии. Сделай что-нибудь.

Отец, который в бесконечных обсуждениях дочкиных выходок всегда бывал на стороне жены и сына, на этот раз вдруг сказал:

— Но в конце-то концов, ей уже исполнилось двадцать девять лет. Ну что я могу сделать? Она взрослый человек.

— Ты что, на ее стороне?

— Да ни на чьей я не на стороне, — говорил отец слегка заплетающимся языком.

Он, видимо, сильно переволновался, и у него начались «мозговые явления», как называла это мама. Они с Хансом в последнее время часто обсуждали отца — то, как он стал быстро уставать, утомляться, забывать, иногда терял нить разговора, иногда подолгу смотрел в одну точку. Раздражаясь, искал в буфете любимую рюмку зеленого стекла, меж тем как она стояла у него ну прямо перед носом. «Мозговые явления, — шепотом говорила Магда Якобсен. — Ему надо пить что-то для укрепления памяти».

— Ничего поделать не могу, — повторял отец, — и ни на чьей я не на стороне, ни на твоей, ни на ее. Она са-мо-сто-я-тель-ный че-ло-век, — произносил он, будто скандируя.

Вероятно, у него на самом деле начинали портиться мозги, хотя ему еще не было семидесяти.

— Она погибнет, — переживала мама.

— Вот и пускай, — отвечал отец. — Зато сама.

Мама опять прижимала платочек к уголкам глаз, она вообще никогда не плакала по-настоящему — воспитание.

— Погибнет, и слава богу, — рассуждал отец. — Каждый человек сам себе выбирает жизнь, выбирает судьбу, ну и погибель, выходит, выбирает тоже. Нет, Магда, что ты, я совсем не желаю, чтобы наша Сигрид погибла, я желаю ей счастья. Хочешь, я открою счет на ее имя? Сколько туда положить? Миллион? Или сколько?

— Она все потратит! — У мамы мгновенно высыхали глаза. — Она раздаст эти деньги своим гениальным художникам и опять примчится к нам. Ты видел, как жадно она ела? Ты обратил внимание, как она намазывала паштет на хлеб? Толстым слоем! Она была голодна. Она голодала!

— Ну давай сделаем такую приманку, — наивно предлагал отец. — Открою ей счет на небольшую сумму, она ее быстренько растратит, проголодается и вернется к нам.

— Странные ты вещи говоришь, Хенрик!

— Я шучу, — пояснял отец.

— Ты еще можешь об этом шутить?!

— Ну вот, — вздыхал отец, — получается, что она нас поссорила. Представь себе, Магда, иногда я начинаю ее ненавидеть. И знаешь за что? Не за то, что она опозорила нашу семью… Да и не опозорила она ее, в сущности. Она же не совершила уголовного преступления. И вообще, о бесчестье речь не идет. Она просто, извини за выражение, своенравная дурочка. Но я ненавижу ее… иногда мне кажется, что ненавижу, — тут же оговаривался он, глядя в сверкающие глаза своей жены, — за то, что она испортила нашу с тобой жизнь. Она как будто бы влезла между нами. Мы не можем ни о чем поговорить, не можем отдохнуть, не можем приласкать друг друга. У тебя на языке и у меня в уме стучит все время одно — Сигрид то, Сигрид это, Сигрид убежала, Сигрид прибежала, Сигрид погибнет, Сигрид пропадет. Сигрид, Сигрид, Сигрид. Ну что это за жизнь! — Хенрик Якобсен опускался в кресло, вертя в руках и нюхая свою любимую зеленую рюмку.

Пустую рюмку. Раньше он туда частенько подливал коньяк, но сейчас жена ему запретила пить больше полутора унций в день.

Они сидели во втором этаже, и было слышно, что внизу уже фырчит машина. Вот Сигрид два раза спустилась по лестнице, стаскивая один чемодан, а потом другой.

Вдруг они услышали, как она поет. Вернее, напевает. Какую-то модную эстрадную песенку, дурацкий веселый мотивчик. Мама и отец вышли в коридор и остановились у лестницы, ведущей вниз.

Возле входной двери, около вешалки, стояла Сигрид. Наверное, она не слышала, как родители вышли, не заметила, что они стоят наверху и смотрят на нее. Она надевала шляпку перед зеркалом. Водитель такси забрал один чемодан, потом второй, а она все вертелась перед зеркалом, даже чуточку приплясывая перед ним, и напевала.

— Счастливого пути, — громко и холодно произнесла мама.

— Приедешь, дай телеграмму, — попросил отец.

Сигрид обернулась, помахала им рукой, секундочку подумала, но все же взбежала наверх, горячо поцеловала обоих (притворно горячо, как потом сто раз говорила мама) и проворно сбежала вниз.

— До свидания, до свидания, мои дорогие! — Она помахала рукой и вышла наружу. Они не стали спускаться вниз, но быстро прошли по балюстраде в малую верхнюю гостиную, из окна которой видно было, как отъезжает такси.

— Она пела, — сказала мама.

— Да, — кивнул отец, — а что?

— Она пела! — сказала мама и по-настоящему заплакала. — Ты понимаешь, она в очередной раз предала своих родителей, в очередной раз нарушила все обещания, все свои клятвы, все мыслимые и немыслимые приличия, и при этом она радостно пела!

Казалось, эта песенка поразила ее в самое сердце. Убила ее, выбила из-под нее все опоры.

«Она пела», — повторяла она. Этими самыми словами она встретила Ханса, когда он приехал в ближайшую субботу. Сигрид уехала в его отсутствие. Может, она боялась, что Ханс сумеет ее задержать, а скорее всего и обиднее всего, что это просто вот так сложилось. Так вышло.

* * *

Ровно в пять часов пополудни, как и предупреждала гостиничная администраторша Лена, ко входу в «Гранд-отель» подъехали гуськом три тяжеленных «мерседеса». Выскочили шоферы, распахнули дверцы. Из первого «мерседеса» вышел худощавый седой господин, из второго — тоже седой, но довольно полный, а из третьего — женщина лет сорока пяти в ярко-красном деловом костюме и маленькой шляпке. Шоферы, как по команде, ринулись к багажникам, достали оттуда маленькие, очень красивые чемоданчики на колесиках с выдвижными ручками и приблизились к своим пассажирам. Женщина взяла чемоданчик за ручку и первая пошла ко входу в отель, хотя ее «мерседес» приехал последним. Мужчины, обождав, покуда она войдет в стеклянные двери, двинулись следом, но не сами повезли свои чемоданчики, их сопровождали шоферы.

Дирк фон Зандов глядел на это из холла, сидя в кресле как раз рядом с одной из больших фарфоровых ваз, рядом с той, на которой была изображена ее величество.

Еще через несколько минут после того, как эти господа получили от Лены ключи от номеров, сквозь стеклянную дверь он увидел, как подъехал огромный суперкомфортабельный автобус, на котором было написано «Якобсен». Из автобуса начали чередою выходить дамы и господа — судя по всему, чуть попроще тех, первых трех. Не такие важные, но тоже очень красивые, ухоженные и не очень молодые.

Глава 8. Начало шестого. Ретрит и актриса

Их было человек тридцать или даже сорок, тем более что потом подъехали еще несколько машин — хороших (Дирк видел сквозь стекло дверей), но не таких роскошных, как первые три «мерседеса».

«Наверное, это крайние индивидуалисты», — подумал он улыбнувшись.

Все приехавшие выстроились в аккуратную очередь к стойке, и Лена быстро и ловко выдавала им ключи. Наверное, это какая-то выездная конференция высшего руководства одной из фирм, входящих в бескрайний и необъятный концерн Якобсена, предположил Дирк. Ему хотелось спросить у Лены, но было неловко, да и зачем спрашивать, когда и так все понятно. Однако, возвращаясь к себе в номер и увидев, что по коридору идут два джентльмена, он прибавил шагу, пристроившись к ним, в надежде что-нибудь услышать. Но они шли молча. Первый джентльмен откололся довольно скоро, ткнул ключом в свою дверь и скрылся за ней, а второй, оказывается, жил через номер от Дирка. Он завозился с ключом, Дирк чуть притормозил, тот обернулся, улыбнулся и кивнул. Дирк поздоровался с ним.

— Приехали на наш ретрит? — спросил джентльмен.

Дирк кивнул в ответ.

Тот отворил дверь своего номера, еще раз улыбнулся Дирку и скрылся.

Ретрит. Странное слово, Дирк его в первый раз слышал. Retreat по-английски отход, отступление. Что это значит? Надо будет спросить у Лены.

Он вошел в свой номер, посидел немного в кресле, пересел на диван и понял, что не выдержит, просто сдохнет от тоски. А ведь он последние десять, если не двенадцать лет жил совсем один, и ему никогда не было скучно, даже после того, как он окончательно вышел на пенсию, перестав давать частные уроки молодым дарованиям, которые собирались поступить в Художественную академию на театральный факультет. У него, кстати, были неплохие студенты, и они ценили его советы. Наверное, он в самом деле был хорошим педагогом. Хотя, что удивительно, впоследствии не следил за тем, как складывались судьбы его бывших учеников. Потому что на самом деле это были не его ученики. Их настоящими учителями были те актеры в профессорском звании, которые преподавали в академии. Гордиться тем, — сам для себя решил Дирк, — что ты был репетитором какого-нибудь знаменитого актера или актрисы (случалось и такое, с молодыми женщинами он тоже занимался — и это особый разговор, бывали краткие влюбленности и большие разочарования), — так вот, гордиться этим так же смешно, как, скажем, тем фактом, что ты учился в одном классе с человеком, который потом стал депутатом парламента или миллионером.

Беда Дирка заключалась в том, что он слишком много думал. Размышлял по поводу буквально каждой мелочи. Иногда он горделиво полагал, что это чисто немецкое, метафизическое качество души. Но чаще всего это мешало жить. Он это прекрасно понимал, хотел было отучиться обдумывать все на свете, собрался даже ходить к психоаналитику, но это оказалось слишком дорого во всех смыслах. Оба они, и Дирк, и психоаналитик, поняли это на первой же сессии, вернее, на первой ознакомительной встрече.

— У психоанализа, — заявил аналитик, — есть три основных принципа. Во-первых, это дорого. Во-вторых, это долго. В-третьих, это занятие с неопределенным результатом. Психоанализ помогает только тому, — говорил этот человек неопределенного возраста, с неопределенного цвета волосами и с белесой, будто бы тщательно выстиранной кожей, — он эффективен только для того, кто полностью поймет эти принципы. Дело не в копании в вашем бессознательном, в комплексах и желаниях и в разных там переносах и проекциях. Это мелочи. Как христианская догматика. Можно быть монофизитом, можно быть на стороне несторианства, не говоря уже о разнице традиций в вопросе исхождения Святого Духа. Это все мелкие различия. Знаете, есть такое модное пошловатое выражение — вишенка на торте, так вот, вся эта догматика — узор из вишенок. Главное — это отдаться церкви, погрузиться в ее лоно, как ребенок возвращается обратно в чрево матери, — словно бы пел психоаналитик, прикрыв глаза. — «Наг вышел я из чрева матери моей, наг и возвращусь», как сказал праведный Иов. Приход человека в церковь и есть вот это нагое возвращение. А уж чему тебя научит твоя мать — это ее дело. Ты должен это благодарно принять. Твоя мать может быть церковью восточной или западной, древнехристианской или дохалкидонской, а может быть, и протестантской, как наша, — тут аналитик прищелкнул пальцами. — Так и психоанализ, — вдруг встрепенулся он и со странным смешком посмотрел в глаза Дирку. — Согласен ли ты, сын мой, платить много денег, не меньше восьмисот крон за неполный час, за пятьдесят минут? Приходить ко мне три раза в неделю, и вот так полгода, год, три года, а то и десять лет? И наконец, согласен ли ты с тем, что это, вполне вероятно, тебе не поможет совсем, либо поможет самую чуточку, либо ты вдруг разведешься с женой, бросишь любимую работу, завербуешься наемником в Африку, поселишь в своей квартире бедняков, а сам будешь ночевать на скамейке или, наоборот, женишься на глупенькой необразованной девушке и начнешь отчаянно брюхатить свою жену, а может, вовсе пойдешь в хозяйственный магазин, купишь веревку и мыло и будешь в мрачной нерешительности рассматривать эти нужнейшие предметы остаток своей жизни? Если ты с этим согласен, сын мой…

«Господи, — думал Дирк, — что он за фигляр такой? Какой я ему сын, он моложе меня лет на двадцать, и почему он обращается ко мне на „ты“? Неужели так надо?»

— Итак, — продолжал аналитик, — если вы, господин фон Зандов, согласны с этими условиями, согласны принять их всей душой, если у вас достаточно времени, и денег, и равнодушия к результатам, тогда, возможно, я смогу вам немного помочь. А нет так нет. Я вам дам обыкновенный совет, не психоаналитический. Анекдот! — вдруг развеселился психоаналитик. — Приходит пациент к врачу и говорит: «Доктор, у меня болит вот здесь». — И психоаналитик ткнул себя в левое подреберье. — «Интересно, — спрашивает доктор, — а когда оно у вас вот здесь болит?» А пациент отвечает: «Когда я ложусь на пол и стараюсь достать левой ногой до правого уха и при этом громко кричу „о-о-о!“. Что мне делать, доктор?» «Ответ прост! — отвечает доктор. — Не ложитесь на пол, не тянитесь левой ногой к правому уху и, главное, не орите!» — Психоаналитик искренне захохотал, как будто и в самом деле рассказал смешной анекдот.

— Но ведь смешно, правда? — спросил он Дирка.

— Ну да, в общем, забавно.

— Мораль, — сказал психоаналитик. — Если вас мучает то, что вы слишком много думаете, размышляете, анализируете, сопоставляете и все такое, то вот вам простой и точный совет: не думайте, не анализируйте и не сопоставляйте. Кино смотрите.

— Я ненавижу кино, — буркнул Дирк.

— Тогда почаще гуляйте по улице и занимайтесь краудвотчингом. Вы знаете, что такое краудвотчинг?

— Нет, — качнул головой Дирк.

— Ну так пойдите и выясните, — сказал аналитик. — Тем или иным способом — в словаре или у знакомых. И займитесь. Очень помогает от мыслей. Мне в свое время помогло.

— Сколько я вам должен? — спросил Дирк, ожидая в ответ: что вы, что вы, ничего.

— Сущую безделицу, триста крон.

— За двадцать минут разговора? — изумился Дирк.

— Но я же вам сказал, что сессия стоит восемьсот. А это ознакомительная встреча, она гораздо дешевле. Если же у вас нет денег, если вы бедны или находитесь в затруднительном положении, то, так и быть, сто. А если вам не хватает на хлеб, — аналитик улыбнулся и показал тщательно вычищенные серые зубы, — тогда десять крон, или, если угодно, один доллар. Бесплатно нельзя.

«Гордость, гордость, — подумал Дирк. — Смертный грех, первый в списке. К священнику, что ли, пойти?»

Он достал из бумажника триста крон, положил на столик.

— Вы уверены, что можете себе это позволить? — спросил аналитик. — Мне бы не хотелось выступать в роли вымогателя. Вы абсолютно уверены?

— Абсолютно, — сухо сказал Дирк. — Благодарю вас.

Думанье мешало жить.

Вероятно, именно из-за пагубной привычки все на свете обдумывать он не смог стать профессором театрального факультете академии. Хотя такая возможность объективно была. В конце концов, он был едва ли не единственным в стране актером — обладателем «Оскара». Благодаря хитроумию господина Якобсена, но это уже никому не интересно. Вот он, «Оскар». Вот она — сотня призов и дипломов со всех фестивалей. Да ему ведь и подданство было даровано именно как человеку, который так или иначе прославил здешнее искусство, хоть и снимался формально в американском фильме итальянского режиссера. Он, разумеется, мог бы тем или иным способом пробиться на это лакомое место — в узкий кружок профессоров Художественной академии. Лакомое потому, что это что-то вроде жирной пенсии. Да, со студентами, безусловно, надо заниматься, и это та еще морока, но благополучие актера, получившего преподавательскую должность в академии, ни в какое сравнение не шло с судьбой рядового актера театра или кино. Беда Дирка была в том, что он вроде бы по всем признакам был совсем не рядовым актером, а выдающимся, но, как оказалось, выдающийся актер — это не просто премия, рецензии и фестивальные восторги. Это социальный статус. И вот этого-то статуса Дирк достичь не смог. Вернее, не понимал, как это сделать. Вот поэтому, вместо того чтобы простодушно пробовать, он погружался в бесплодные и утомительные размышления. О том, например, почему после такого грандиозного успеха его не так уж грандиозно приглашают сниматься, а если приглашают, то не на те роли, о которых он мечтал. «Возможно, — думал Дирк, — все дело опять в этом проклятом фильме». Потому что этот фильм, точнее говоря, это зрелище, это шоу, это ведь, если холодно посмотреть, довольно необычная кинолента. Нечто среднее между реальной светской хроникой и мокьюментари — фальшивым документальным фильмом. И именно он, Дирк, придавал фильму аромат фальшивости. Потому что все персонажи в нем были настоящие и только Ханс Якобсен — поддельный.

А может, все проще? Может быть, он просто был слишком горд и одновременно слишком ленив? Он не давал себе труда подумать о том, как познакомиться с ректором академии или деканом факультета, как в клубе подружиться с актерами, в том числе с актерами-профессорами. Да, они ему завидовали, однако считали его, во-первых, чужаком, но он и был чужак, немец, хотя жил здесь давно и говорил совсем без акцента. А во-вторых, и это самое главное, они считали его выскочкой, везунчиком, то есть, собственно говоря, ничтожеством. И в самом деле, они ведь не видели его ни в одной нормальной, обыкновенной роли. Хоть по Станиславскому, с перевоплощением, хоть по Брехту, с отчуждением и раздвоением. А ведь он умел и так и этак. Но они его не видели, потому что в театры его тем более не приглашали. Впрочем, значительно позже, буквально два или три года назад, у него произошел странный разговор с одним весьма известным режиссером. Дирк набрался решимости и спросил его прямо, выслушав предварительно несколько дежурных комплиментов по поводу своей игры в том самом фильме: «А вот скажите, сударь, уж вы на меня не обижайтесь, почему же вы ни разу не пригласили меня сыграть в вашей замечательной труппе?» У этого режиссера был не театр как таковой, а небольшая группа актеров, с которыми он ставил неплохие спектакли, гастролируя по всей Европе.

— А кого бы вы хотели сыграть? Тогда хотели, я имею в виду? — спросил режиссер.

— Да кого угодно! — вдруг закричал Дирк. — Хоть Владимира, хоть Эстрагона, хоть Карла Моора, хоть дядю Ваню. Я подыхал без работы!

— Вы?

— Я!

— Вас пригласить? — спросил режиссер. — Как странно. Скажу вам честно, я хотел. У меня была такая мысль. Но одолела какая-то, — он усмехнулся, — вам, может быть, трудно это понять, какая-то национальная робость. Да, говорят, нашей нации свойственна излишняя деликатность. Я моложе вас на пятнадцать лет. Вы такой знаменитый, даже, можно сказать, великий актер современного кино, а я всего лишь лидер маленькой труппы. Мне и в голову не вмещалась подобная наглость. Чтобы я, никому неизвестный Бенгт Тидеман, вдруг вот так вот пригласил в свою маленькую труппу самого Дирка фон Зандова.

Дирк долго это обдумывал. Не исключено, что этот уже пожилой дяденька издевается над ним. Или нет? Была какая-то народная сказка то ли про бобра и утку, то ли про лису и журавля, Дирк уже не помнил. Там герои-животные никак не решались объясниться… Что же это за чепуха получается? Жизнь, превращенная в анекдот с тяжелым концом. Гордость и предубеждение. В актерско-режиссерском варианте. Гордый фон Зандов боялся предложить себя, а робкий Тидеман боялся пригласить знаменитость. «Да, да, — вспомнил Дирк. — Я про это где-то читал. Психологи это называют профилактикой разочарования». У них с Тидеманом случилась взаимная профилактика разочарования.

Страшное дело: все опять упирается в думанье. Как же научиться не думать, а хотеть и действовать? А думать так, по ходу дела, слегка поправляя руль, а не тормозя всякий раз у обочины.

«Краудвотчинг» — это, оказывается, наблюдение за толпой. Любимое развлечение британских пенсионеров. Не за толпой, собственно, а просто за людьми, которые идут мимо тебя по улице или по парковой аллее. Сиди себе за столиком на террасе кафе, потягивай пиво и наблюдай. Вот девушка прошла в короткой юбочке, вот морячок в брюках клеш, вот семья выкатывается из магазина, а другая заходит. Вот как они смешно столкнулись в дверях.

Дирк пробовал, у него не получалось. Он не мог просто погрузиться в созерцание лиц, фигур и одежды. Ему было интересно представить себе, куда эти люди идут, а самое главное — зачем. И еще главнее, знают ли они, чем вся эта ерунда закончится. Девочка, ты постареешь, морячок, ты потонешь, а вы, члены благополучной семьи, возненавидите друг друга, когда папаша умрет и вы начнете делить наследство. Дирку было стыдно перед самим собою за собственные мысли, но поделать он ничего не мог. И все же, несмотря ни на что, если взглянуть объективно, он весь остаток жизни и занимался этим проклятым краудвотчингом. Вот и сейчас он с пристальным вниманием смотрел на людей, которые приехали в «Гранд-отель» на этот самый ретрит.

* * *

Сидеть в номере одному стало совсем невыносимо.

Ретрит, ретрит, ретрит — что же это такое?

Ничего страшного. Спросить у Лены. Удивительное дело, за эти четыре часа и несколько разговоров он привык к этой Лене ну просто как к родному человеку. В крайнем случае, как к доброй соседке. «Надо будет спросить у Лены», — еще раз подумал он, встал, подтянул брюки и снова вышел в коридор. Опять наткнулся на джентльмена из номера через дверь.

— Идете прогуляться? — спросил тот у Дирка.

— Да, вроде того… Немного размяться, да.

— А вы, наверное, из нашего франкфуртского отделения? — спросил джентльмен.

— Отчего вы так решили? — насильно улыбнулся Дирк.

— Акцент, — сказал тот. — Простите!

Слегка поклонился, повернулся и пошел вдаль по коридору и, наверное, вышел погулять к воде, потому что в холле, когда туда спустился Дирк, уже никого не было.

Лена сидела за стойкой, перекладывала какие-то бумаги.

— Один вопрос, если позволите.

— Да. — Она подняла глаза.

— Вы у нас большой знаток английского языка, — улыбнулся Дирк. — Что такое «ретрит»? Retreat! — повторил он с роскошным британским произношением.

— Отступление, уход, бегство, убежище, уединение, — тут же сказала она.

— Куда же все эти люди, — он обвел рукой пустой холл, но ясно было, что́ он имеет в виду, — куда же все эти люди отступают, уходят, убегают?

— А, — засмеялась Лена, — вон вы о чем. У слова есть какое-то десятое значение. В смысле выезд, отъезд, ну как бы объяснить, заседание на выезде, чаще всего за городом. Когда собирают менеджеров, обычно топов, но необязательно, короче говоря, каких-то сотрудников и вывозят их на природу или в какой-то далекий отель. И там проводят заседание или семинар, ну и плюс прогулка и ужин в тесном кругу. Вот это называется «ретрит». Я понятно объясняю?

— Понятно, — закивал Дирк. — Вы прекрасно объясняете!

— Спасибо, я рада, — сказала Лена. — А то, знаете, у современных менеджеров есть такие слова, которые вроде бы ничего не значат, а при этом значат очень много. Ну прямо как у буддистов — мандала, сансара и всякая такая штука. — У Лены явно было хорошее настроение. — Вот, например, слово «коуч». Ну что такое «коуч»? Капитан команды? Нет. Лидер? Нет. Тренер? Нет. Руководитель? Гувернер? Денщик? Сержант? Нет. Вернее, так: и да и нет. В общем, коуч — это коуч, а ре-трит — это ретрит.

— Гениально, — оценил Дирк. — Вы — великий человек. Вам прямая дорога в университет.

— Danke schön, — поблагодарила Лена.

— Да ладно вам! У меня правда слышен акцент?

— Я не слышу, — призналась Лена. — Я это сказала, потому что вы «фон».

— А, — сказал Дирк. — Ретрит, ретрит, ретрит. Ну и как они будут ретрититься?

— Сейчас — какой-то семинар короткий. В шесть часов. Потом неформальный ужин. Завтра после завтрака еще один семинар, потом важное заседание, какой-то самый главный приедет. Прогулка на свежем воздухе, обед, заключительный семинар, торжественный ужин, потом бай-бай. Наутро — завтрак и отъезд.

— Спасибо, — сказал Дирк. — Как у вас все хорошо получается объяснять.

— Пожалуйста.

Дирк отошел от стойки. Вышел в ту дверь, что вела к воде, постоял на каменной площадке.

Там, внизу, очень деловито и спортивно разгуливал по гравийной дорожке тот самый господин, который, обнаружив у Дирка немецкий акцент, принял его за коллегу из франкфуртского отделения. Он шагал очень бодро, высоко поднимая коленки, почти что маршировал. Очевидно, у него что-то было с сосудами ног или с сердцем, а он следил за своим здоровьем. После целого часа в кресле автобуса следовало размяться и встряхнуться. Время от времени он поглядывал на часы, чтобы не опоздать к шестичасовому семинару.

«Как странно, — подумал Дирк. — Я о них знаю если не все, то многое, а они обо мне — ничего. И вот так вся жизнь. В чем тут секрет? Почему я так и не стал настоящей знаменитостью? Что такое знаменитость? Это человек, подробности жизни которого смакуют тысячи, сотни тысяч поклонников. Им про него интересно все: когда он ложится и когда встает, что он ест на завтрак, кто его жена, кто его любовница. Кто эта загадочная дама, с которой он появился на приеме в Берлине, какие у него отношения с детьми, за кого вышла замуж его дочь — и так далее, и так далее. А он не знает о них ровно ничего. Они для него просто толпа поклонников. Не знает и не желает знать. Не говоря уже о прохожих на улице и соседях по отелю. И, наверное, тут есть какая-то пропорциональная зависимость, — жевал Дирк жвачку умных и бессмысленных мыслей. — Наверное, чем больше человек интересуется другими, особенно теми другими, которые не имеют к нему никакого реального отношения, — не женой и детьми, не отцом и матерью, а вот так — прохожими, соседями, зрителями в зале, — тем меньше они интересуются им.

Очевидно, интерес — это мягкая и пластичная штука, большой пузырь, наполненный неким веществом, которое подлежит закону Лавуазье: если в одном месте этого вещества много, то в другом, соответственно, мало. Тут уменьшилось, там прибавилось».

От злости на самого себя Дирк стукнул себя по лбу костяшками пальцев, довольно больно.

Меж тем джентльмен, в пятый раз поглядев на часы, решил, что хватит уже разминать конечности, встряхнулся и направился к отелю. Слышно было, как поскрипывает гравий у него под ногами. Дирку не хотелось с ним встречаться, он стал спускаться по боковой лестнице, как бы навстречу ему, но сбоку. Джентльмен тем не менее постарался поймать его взгляд и махнул рукой вполне доброжелательно.

«Как все смешно, — подумал Дирк. — У них сейчас будет неформальный ужин. Ну не сейчас, а часа через полтора, а мне безумно хочется жрать. Неужели я сделал это нарочно, нарочно истратил все деньги, нарочно не взял с собой карточку, да она и пустая у меня. И не кредитная, а дебетовая. Пенсионерам не выдают кредитные карты. А на ней у меня, спасибо, триста крон до ближайшей пенсии. Неужели я все это сделал нарочно? Конечно, нарочно, потому что никого не жалко. И себя в том числе. Жрать, однако, хочется. Неформальный ужин, ишь ты».

Занятная мысль пришла ему в голову. Этот джентльмен спросил насчет Франкфурта. Значит, он принял его за их сотрудника, причем высокого уровня, так сказать, равного себе, но из другого отделения. Ага. Может быть, именно поэтому я и не ехал в автобусе с ними вместе, а приехал несколько раньше. Потому что я из Франкфурта, потому что я прибыл на самолете утром и сразу сюда.

«Ха-ха! — сказал себе Дирк. — Выходит, я имею полную возможность принять участие в этом, так сказать, неформальном ужине. Ведь там кругом джентльмены. Это же не скаутский лагерь с вожатым, который тут же вычислит постороннего мальчишку, без церемоний подойдет к нему и спросит: „Парень, а ты, собственно говоря, кто? А ты откуда здесь, на нашем слете, взялся? Здесь у нас все свои“. На эдаких ретритах вряд ли есть такой вожатый. И даже эти три архангела на „мерседесах“ — двое мужиков и одна дамочка, которые приехали первыми, — вряд ли они прямо так уж всех помнят в лицо. Судя по тому, какими индюками они шествовали к стойке регистрации, они и друг с другом-то как следует не знакомы. Так что, — думал Дирк фон Зандов, — этот месье, который разминал на дорожке сосуды ног, даже может стать моим своего рода рекомендателем. Его спросят: „А вон тот старик, который сидит ближе к окну, один, кто он?“ А он ответит: „Это, кажется…“ или даже безо всякого „кажется“ ответит: „Это коллега из Франкфурта“».

— Прекрасно, — почти что вслух произнес Дирк. — Так и сделаем.

Но нет. Конечно, нет. Никогда не позволю себе хоть на секундочку уподобиться дармоедам, которые полуобманом пробираются на чужие фуршеты. Это стыдно так, что просто представить себе невозможно. Даже если не разоблачат. А если разоблачат? А вдруг этот самый джентльмен ответит: «Коллега из Франкфурта», — и кто-то за соседним столиком обрадуется: «Ах, кстати, кстати, кстати! Франкфурт. Это то, что мне нужно». Подсядет ко мне и протянет визитную карточку: «Как удачно, что вы здесь, мы ведем переговоры с франкфуртским банком, я как раз хотел спросить, что там думает Мюллер насчет процентной ставки?» Ну или что-нибудь в этом роде, что-нибудь про то, в чем я ничего не смыслю. Фиаско. Позор. И метрдотель, который подойдет к нему и скажет: «Месье, пожалуйста, покиньте зал». И он пойдет к дверям, на ходу дожевывая кусок, который торопливо запихнул в рот, увидев приближающегося метрдотеля.

Пойти и повеситься.

Или еще хуже. Гораздо хуже: собеседник тут же поймет, что он не из какого не из Франкфурта и никакого отношения к корпорации не имеет, и догадается, что перед ним, очевидно, престарелый родственник какого-нибудь гостиничного служащего, который просто забрел сюда на аппетитный запах. И скажет: «А, да, да, понятно, понятно. Aidez-vous, mon vieux! Угощайтесь, дедушка, будьте как дома!» Тут уже впору даже не вешаться, а утопиться.

Дирк посмотрел вслед удаляющемуся джентльмену. Зашел в холл, посидел недолго. Минут через пять услышал, как все эти люди, легко топоча и переговариваясь, спускаются вниз, собираются в конференц-зале. Еще раз мелькнул сосед по этажу, которому показалось, что Дирк из Франкфурта. Его совершенно не было жалко. И этих его друзей-товарищей тоже. Немножко жалко было Лену. Но уж что тут поделаешь.

* * *

Во время съемок фильма Дирк сдружился со многими людьми. Сейчас он с досадой думал, что мог бы использовать эту дружбу, подойти эдак к какой-нибудь знаменитости или к сверхбогачу и сказать: «А помните, мы с вами вместе играли в одной замечательной ленте?» Но то ли он их не встречал, то ли страх, этот вечный спутник гордыни, мешал ему так поступить. Впрочем, сдружился он не со всеми. Например, загадочный ливанский торговец оружием всякий раз отводил глаза, когда Дирк ловил его взгляд. Джейсон Маунтвернер был приветлив, но очень четко очерчивал границу.

А вот женщины — женщины охотно с ним общались. Общались, так сказать, в самом широком смысле слова. Не только косметическая королева по имени Рашель затащила его к себе в постель.

Там была одна знаменитая благотворительница, которая организовывала лагеря для раздачи продовольствия в голодающем Судане. Очень красивая женщина, кстати говоря. Дирк со своей неистребимой мужской пошловатостью думал: «Ну зачем ей все это? С таким профилем, с такой грудью и талией, с такими потрясающими ногами? С такой фамилией, с такими друзьями? Зачем она тратит месяцы, а то и годы своей жизни на утомительное выколачивание денег из скуповатых богачей Европы, а потом на поездки в пустынные и голодные районы?» Но затем он переставал об этом думать, осознавая, что есть вещи, которые ему понять трудно. А может, это была просто зависть. Зависть тоже часто ставит заслонки на наши глаза и умы. Но эта дама, несмотря на все свое христианское служение униженным, оскорбленным, больным и голодным, тем не менее живо отреагировала на первый же намек Дирка фон Зандова. Они стояли на марине. Вернее, стояла она, он подошел к ней, она на него покосилась. Они даже не обменялись ни одним словом, просто он, возможно случайно, подшагнул к ней, чуть коснулся плечом ее плеча, она резко к нему повернулась, и они задохнулись в бесстыдном поцелуе. В таком поцелуе, когда клацают зубы и по подбородку стекает слюна. Очнулись они на постели у нее в номере. Долго смотрели в потолок, потом она нежно и благодарно поцеловала его, но по ее вздоху он понял, что ему пора уходить.

Это повторилось еще раза три. Или даже больше, сегодня он не мог вспомнить.

Разговор получился только с одной актрисой. Это была сухощавая дама к шестидесяти. Кстати говоря, все они были отнюдь не молоды — кто чуточку, а кто значительно старше тогдашнего Дирка фон Зандова, от пятидесяти до шестидесяти лет. Оно и понятно, ведь он играл почти восьмидесятилетнего Якобсена, а значит, бывшим его молодым подругам было — ну соответственно, считайте сами. Актриса эта была очень худа. Дирк даже не то чтобы испугался, но как-то внутренне поежился при мысли, что вот сейчас она разденется — и что же перед ним предстанет? Все прежние немолодые дамы были не толстые, нет, разумеется, совсем не толстые, они следили за собой, но при этом были вполне, что называется, в теле. Не знаю, как бы это обозначить необидно. Упитанные, увесистые, грузноватые, пышечно-пампушечные? Да нет, конечно! Нормальные, стройные, крепкие, не такие «вешалки», как эта актриса.

Возможно, она почувствовала его испуг, его нежелание, хотя по всем остальным, уж извините, физиологическим признакам он ее хотел ой-ой-ой как. Поэтому она не стала раздеваться, а села на диван, стоявший в номере, протянула к нему руки, они поцеловались, после чего она просто задрала юбку. Он встал перед ней на колени, поцеловал грудь, а потом живот и уткнулся подбородком в жесткую кость в самом низу.

— Не надо, мой хороший, — сказала она. — Я вижу, что тебе трудно.

— Да бог с вами! — Дирк встал с колен и взял ее за руку: хотел, чтобы она ладонью ощутила, что ему совсем не трудно и он очень даже готов.

Но она выдернула руку.

— Сядь рядышком, — предложила она. — Поговорим.

Он подчинился. Она одернула юбку.

— Прости, что я так, — сказала она.

— Это вы меня простите, как-то нескладно получилось, мадам. Вы так прекрасны. Может быть, вы немножко переведете дыхание, отдохнете? Хотите, я принесу из бара бутылку вина, хотите — коньяку, а хотите — вообще что хотите!

— Зачем это?

— Чтобы вы успокоились, освоились. — Он снова взял ее за руку, целуя пальцы и даже пытаясь шептать какие-то нежные слова.

— Зачем это тебе? — спросила она.

— Я люблю вас.

— Перестань, мой миленький. От того, что ты добавишь меня в список перетраханных тобой баб, никому не будет ни холодно ни жарко. Скорее уж холодно. — И вдруг разозлилась. — Если ты так настаиваешь, если ты действительно так уж хочешь, как молодой козлик, — и она отчасти презрительно щелкнула его пальцем по штанам, — то я могу тебе, извини за выражение, дать. Вон моя сумочка. Там в кармашке под молнией — презерватив. Но ты потеряешь гораздо больше.

Дирк еще раз поцеловал ей руку.

— Я полностью доверяюсь и подчиняюсь вам, мадам. После этих ваших слов мне кажется, что я вас действительно люблю.

— Ну прекрати же ты говорить глупости! Лучше послушай меня. Скольких ты здесь перетрахал и скольких еще собираешься? Отвечай, отвечай, не стесняйся. Мы же с тобой коллеги. Ты актер и я актриса, мы с тобой, как брат с сестрой, можем говорить совсем откровенно. Ну, сколько их?

— Пять, — вздохнул Дирк фон Зандов. — Хотите, перечислю?

— Не обязательно, — с усмешкой отмахнулась она. — Я и так знаю. Хотя бы примерно. Благотворительницу, королеву косметики и еще вот эту красавицу, условное название «Модель Номер Восемь». Так? Так. И гостиничную хозяйку из Флориды. Так? Так. Отлично.

— Ну, еще ассистентку. Ассистентку художника по костюмам, — признался Дирк.

— Это не считается, — засмеялась актриса.

— Ну привет! — совершенно бесполо, даже как-то по-школьному возразил Дирк. — Еще как считается! Она красивее всех. Кроме вас, мадам, разумеется! — Он опять поцеловал ей руку и шаловливо добавил: — Ей двадцать шесть.

Актриса продолжала смеяться:

— Вот поэтому-то и не считается! Эта девочка переспала с тобой просто так. Она ассистент художника, а ты премьер, звезда. Возможно, ты ей понравился как мужчина или сыграло роль обаяние твоего статуса, тут ничего обидного, кстати… А может, она из выгоды тебе отдалась и еще попросит, чтоб ты за нее замолвил слово. Но все равно это нормально. Это как у людей. А вот с теми дамами — это был аттракцион.

— Какой аттракцион? — вздрогнул Дирк и вдруг все понял.

Конечно, это был самый настоящий аттракцион.

Он же для них был не просто Дирк фон Зандов, а Дирк фон Зандов, который так достоверно изображал Ханса Якобсена. Поэтому на самом-то деле они вовсе не предавались короткому бурному сексу с немецким актером. Они вспоминали свою молодость. Им как бы снилось, что они снова в постели с Хансом Якобсеном. А он, актер, был для них эдакое прекрасное воспоминание о том, что было четверть века назад, а у кого-то и побольше. Встреча с сильным, богатым, во всех смыслах блестящим человеком. Встреча, которая перевернула их судьбу. Встреча, после которой они стали теми, кем являются сейчас, — замечательными, знаменитыми, почти что великими женщинами современности.

Для них секс с Дирком в роли Ханса — это была просто игра. Великие женщины — это женщины смелые и сильные, и они могут позволить себе поиграть в такую игру. Потому-то они отдавались ему с такой легкостью, беззаботностью, потому-то чуть ли не сами затаскивали его в свои номера и делали все сильно, страстно, но молча — как бы во внутреннем диалоге сами с собой, со своими фантазиями, а потом быстренько его выпроваживали.

«Вас на самом деле нет», — вспомнил он слова Якоб-сена.

— Понятно, — чуть ли не просипел Дирк фон Зандов. От этого открытия он едва не потерял голос и всерьез испугался, что завтра ему трудно будет сниматься, хотя нет, ерунда, ведь потом будет перезапись.

— Ну а раз тебе все понятно, то послушай мой совет. Ты получишь за этот фильм большой-пребольшой гонорар. Так вот, положи этот гонорар в надежный банк под нормальный процент. Найми финансового консультанта или попроси, чтобы Ханс тебе такого консультанта дал. Хорошо бы деньги разложить на разные счета в разных банках. Но главное, чтобы они не пропали. Понимаешь, миленький, главное — чтобы они не пропали. — Она вздохнула, улыбнулась и поцеловала его в висок. — И трать их аккуратно, осторожно, помаленечку.

— Ты что? — Дирк, вскочив с дивана, в гневе перешел на «ты». — Ты что, хочешь сказать, что больше я ничего не заработаю?

— Я все сказала, — вздохнула она и то ли насмешливо, то ли участливо добавила: — Ну что там у тебя? Ты все еще хочешь? Нет? Тогда до свидания.

* * *

Фамилию русского режиссера Дирк так и не смог запомнить. Простая фамилия, хотя довольно длинная, похожая на польскую. Вишневецкий? Выспянский? Или все-таки Ковальский? Нет, что-то другое. Все время забывал, наверное, не просто забывал, а вытеснял, как сказал бы психоаналитик.

* * *

Интересно знать, почему тот психоаналитик был такой белесый? Казалось, что его только что вытащили из стиральной машины, как следует просушили, но еще не выгладили, поэтому он был весь в каких-то неаккуратных, разнонаправленных морщинах, хотя до изумления чистый. Дирк много о нем думал. Думал мстительно и злобно. Ему показалась возмутительной сама эта претензия на церковные отношения. Но, с другой стороны, в церковь же ходят миллионы людей и находят в ней утешение, помощь и даже какое-то решение повседневных проблем. А может быть, он такой полинявший из-за того, что окончательно проанализированный? Целиком и полностью познавший свое бессознательное? Психоаналитики ведь тоже ходят на психоанализ к своим старшим коллегам. Говорят, что их даже не допускают до работы без того, чтобы как следует не проанализировать. Вот, наверное, этого проанализировали до конца. Так сказать, добела. Отстирали и выполоскали из него всю ту грязцу и липкость, которая и составляет человеческое в человеке. Не машинное, не моральное, не звериное, а именно человеческое: страсть, злость, недовольство, сомнение и неизвестно откуда взявшаяся нелюбовь.

* * *

Дирку, вероятно, очень не нравился этот русский режиссер. Он вспомнил, как Якобсен рассказывал о его состоянии, о его деньгах. Якобсен не понимал, откуда у режиссера такое богатство. Либкина, впрочем, он подозревал тоже. Со своей стороны, Либкин, как ни странно (а может быть, тут нет ничего странного?), тоже терпеть не мог режиссера. Дирку казалось, что Либкин ревнует режиссера к Джейсону Маунтвернеру. С Маунтвернером режиссер был вообще не разлей вода, они часто гуляли вместе, и Дирк знал, что Маунтвернер дает тому деньги на какие-то грандиозные кинозатеи и театральные постановки. Откуда же у режиссера такие деньги? Ну не может же быть, что он грабит Маунтвернера. Маунтвернер не таковский. У этих миллиардеров звериное чутье на деньги и прежде всего на обман, жульничество, аферы. Сами-то они мастера проводить аферы, но их и на десять крон не проведешь. Это Дирк хорошо понял, общаясь с Якобсеном еще у него в поместье.

Мы тут говорили, что Дирк мечтал посмотреть, как Якобсен живет на самом деле, потому что номер в «Гранд-отеле» — обыкновенный люкс, в котором поселился Якобсен, — прямо сиял своей скромностью и заурядностью, и Дирку очень хотелось узнать, как выглядит квартира Якобсена, сколько там залов, спален, бильярдных и прочих роскошеств.

Поместье Якобсена — это был старинный, просторный, красивый, можно сказать, роскошный деревенский дом крепкого буржуа XIX века, тот самый дом, куда Хенрик Якобсен привел свою Магду, тоже по фамилии Якобсен, как мы помним, что и явилось причиной роковых заблуждений маленькой Сигрид.

Этот дом начинал строить еще отец Хенрика, то есть дед Ханса, а Хенрик только достроил. Дом солидный, комфортабельный, богатый, даже красивый негромкой и коренастой северной красотой, но ни капли не похожий на жилище современного миллиардера. И эту оговорку мы сделали специально, чтобы придирчивый читатель не подумал, что мы путаемся в показаниях и приписываем нашим героям мысли, которых они вовсе не думали, или какие-то существенные ошибки.

В поместье Якобсена было все очень удобно, но как-то скуповато. Дирк никак не мог забыть, что на стол как-то раз подали два пирожка с мясом и два яблока. Для хозяина и для гостя. Никаких ваз с фруктами и тарелок с обильной закуской. А когда однажды, беседуя с гостем в своем кабинете после обеда, Ханс Якобсен спросил Дирка: «Не желаете ли коньячку?» — и Дирк ответил: «Не откажусь», то богач Якобсен собственной персоной прошествовал в соседнюю комнату (кажется, это была гостиная) и вскоре вернулся, неся в руках, да, представьте себе, в руках, в собственных руках, которыми он подписывал миллиардные контракты, в которых он держал, как бестрепетный возничий, вожжи своей корпорации, — вот в этих самых руках он принес Дирку небольшую зеленую рюмку, до половины налитую светло-коричневой жидкостью.

— Изволите ли видеть, любимая рюмка покойного папеньки, — сказал Якобсен, подсмеиваясь неизвестно над чем, и передал ее Дирку из рук в руки, из пальцев в пальцы. — Венецианское стекло, настоящее муранское. Восемнадцатый, кажется, век.

Дирк едва сдержался, чтобы не засмеяться.

Он почему-то представил себе, что в ответ на согласие выпить коньяку хозяин щелкнет пальцами, или позвонит в колокольчик, или крикнет «Эй, Джон!», и войдет эдакий английский дворецкий, или, ну хорошо, миленькая голубоглазая девушка с косицей, не надо нам никакого Джона, мы патриоты. Хозяин прикажет: «Коньяк для моего гостя», — и через две минуты слуга или служанка вкатит в кабинет столик на колесиках, на котором будет стоять графин с каким-нибудь драгоценным, пятидесятилетней выдержки напитком, два коньячных бокала, а также тарелка с разнообразной закуской — тут тебе лимонные дольки, тут тебе анчоус на кусочках поджаренного хлеба, тут тебе еще что-нибудь, чему даже названия нет в памяти обычных, небогатых людей.

Но, как говорят дети, фигушки с маслицем. Примерно полторы унции коньяка в тусклой зеленой рюмочке. Дирк пригубил. Это оказалось весьма заурядное бренди. Уж конечно, никакими драгоценными французскими бочками и не пахло. Якобсен был просто-напросто скуп и поэтому, наверное, так внимателен не только к своим деньгам, но и к чужим.

— Понятия не имею, откуда этот русский режиссер такой богатый, — повторял Якобсен в десятый, в сотый раз. — Либкин ладно, у Либкина концерты, у Либкина диски, у Либкина дирижирование разными оркестрами. Хотя не могу понять эту жадность. Ты скрипач или дирижер? Скрипач — скрипи, дирижер — палочкой маши, всех денег не заработаешь.

Дирк почтительно возразил, рассказав, что один знаменитый русский виолончелист не только играет на виолончели как бог, но и руководит несколькими оркестрами. И тоже, как все говорят, гениально.

— Ну уж прямо как бог, — ворчал Якобсен. — Протестировать всех этих богов двойным слепым методом. Записать бы их всех на диски анонимно и дать прослушать экспертам вперемешку, чтобы никто не знал, кого он слушает, чтобы без этой, как она называется, магии имени… Если в бизнесе магия бренда — это восемьдесят процентов успеха, то почему в искусстве должно быть иначе? Это ведь, господин фон Зандов, тоже бизнес. Продажа своего товара. Посмотрел бы я на этих богов! — недобро ухмылялся Якобсен.

Дирк еще более почтительно возражал, что такие опыты неоднократно производились и, пусть это вам не покажется удивительным, тот самый виолончелист всегда выигрывал. Очевидно, в нем что-то на самом деле есть, не только имя и слава.

— Имя и слава возникают из успеха, — уверенно говорил Дирк фон Зандов, — а не наоборот.

— А иногда и наоборот, — упрямился Якобсен. — Я не имею в виду именно этого конкретного виолончелиста, по совместительству дирижера пяти оркестров. Может, он как раз и бог, бог ему в помощь, но в других случаях… Не знаю, не знаю!

Глава 9. Шесть вечера. Коллекционеры

Либкин завидовал русскому режиссеру. Завидовал из-за его денег. И даже не просто из-за денег. Если уж все посчитать, то режиссер был не такой богатый, как Либкин. Но Либкин при этом думал, даже уверен был, что он свои миллионы заработал честно, а режиссер украл, сжульничал. В общем, намухлевал. Либкин как-то вечером рассказал это Дирку. Дирк отметил про себя, что примерно то же самое и про Либкина, и про режиссера говорил ему Ханс Якобсен. Правда, Якобсен осуждал обоих.

Дирк помнил, как он тогда удивился. Такой богатый человек, как Якобсен, ну просто невероятно богатый, завидует обыкновенным, можно сказать, рядовым миллионерам. Кстати говоря, именно Якобсен объяснил ему наглядно, чем миллионер отличается от миллиардера.

— Миллион долларов, дорогой господин фон Зандов, это всего лишь десять тысяч стодолларовых банкнот. А что такое десять тысяч стодолларовых банкнот? Если их рядком выложить на тротуаре? Ну взять пачки денег и положить одну за одной, на ребро, естественно. Получится всего лишь метр, то есть один длинный шаг. Вот этот шаг. — И Якобсен в странном энтузиазме поднялся с кресла, провел кончиком туфли невидимую черту на ковре и размашисто шагнул. — Понятно? Один шаг, один метр. А миллиард — это тысяча миллионов, то есть километр, вы чувствуете разницу между метром и километром? Представьте себе, что вы на улице, — вдохновенно говорил Якобсен. — Вы стоите на углу, а где-то там, впереди, шпиль собора. Вы делаете пять шагов — и это ваши пять миллионов, а добраться до собора — это пять километров, потому что он на другом конце города, только шпиль торчит. Пять километров пешком, полтора часа шагать. И это мы говорим об одном миллиарде, о мелком миллиардере, владеющем всего лишь одним миллиардом. Сравните его с мелким миллионером, у которого один или два миллиона… Честно вам признаюсь, — продолжал Якоб-сен, — в нормальной жизни, не на съемках нашего фильма, а в повседневной реальности миллионеры и миллиардеры вообще не встречаются друг с другом. Вот миллионеры и просто богатые или даже обыкновенные обеспеченные люди — сколько угодно. Потому что разница между какими-то несчастными ста или двумястами тысячами долларов и миллионом — крохотная, руками пощупать можно и оценить взглядом. Как двадцать крон и сто крон. А миллиард — это ой-ой-ой. Миллиардеры живут отдельно. У них отдельный мир. Самолеты, яхты, поместья, о которых простые миллионеры и не знают, где они находятся.

Дирк подумал, что он, наверное, так никогда и не узнает, как по-настоящему Якобсен живет у себя дома. Поместье не в счет. Так, наследство, дань памяти и уважения к родителям.

* * *

Ну хорошо, ну если Якобсен такой безумно богатый, почему он так придирается к несчастным миллиончикам Либкина и режиссера? Потому, что богатый человек вообще очень придирчив к деньгам — своим, чужим, бесхозным? Загадка. «Ладно, — подумал Дирк. — Я же не собираюсь писать трактаты о психологии богатого человека».

* * *

Так вот, скрипач Либкин очень искренне беседовал с Дирком, и Дирк, вспоминая свой вчерашний разговор с актрисой, понял, почему он так откровенен. Для всех этих людей Дирк был в первую очередь актер, они же не дурачки, в конце концов. Как говорили в детстве, мыло не едят. Они же понимают, что к чему, тем более что сам Якобсен присутствует здесь. Но вместе с тем Дирк был его постоянным и, главное, легкодоступным двойником, поэтому-то с ним велись такие доверительные разговоры. А женщины, как уже говорилось, и вовсе воспринимали его как удобную копию Ханса Якобсена.

— Мне кажется, тут какое-то нечистое дело, — говорил Либкин. — Не может быть у рядового русского кинорежиссера — ну ладно, пускай не рядового, известного, популярного, лауреата каких-то премий, — не может быть у него такого роскошного особняка в Лондоне, под завязку набитого антикварными шедеврами. И такого количества денег, — обидчиво бухтел Либкин. — Откуда? Какими путями? Вы знаете, что рассказывают про его ленинградскую квартиру? Что это вообще музей национального уровня. Мне кажется, — Либкин приблизился к Дирку и громко зашептал ему на ухо, — тут мафия. Он отмывает деньги мафии, к тому же тайно владеет антикварными салонами и в Париже, и в Лондоне, и в других европейских городах.

— Деньги мафии? — удивился Дирк. — Кстати! Хорошо, что вы об этом заговорили. Я часто слышу эти разговоры про деньги мафии. Ну я, допустим, знаю, что такое обыкновенная мафиозная прачечная. Кстати говоря, это ведь поначалу и была самая настоящая прачечная, они просто мухлевали с квитанциями.

— Ну да, да, — согласился Либкин. — Да, разумеется. Способ известный.

— А вот скажите, как можно отмывать деньги на антиквариате?

— Почему вас это интересует? — подозрительно нахмурился Либкин.

— Да нипочему. Просто интересно, раз уж зашел разговор. У меня есть такая скверная привычка — обдумывать все, что ни услышу. От этого я, кстати, сильно торможу в жизни.

— Ничего скверного, — усмехнулся Либкин. — Каждый жизненный шаг нужно тщательно обдумать.

— Но я не совсем о том, — поморщился Дирк. — Я, знаете, о лишних мыслях, которые к моей жизни не имеют отношения. Вот та же самая отмывка денег через антиквариат с помощью мафии. Интересно, как это делается, какая тут, как бы это выразиться, схема, принцип, модель?

— Да понятия не имею! — обиженно воскликнул Либкин. — Я все свои деньги заработал честно. Хотя некоторые упрекают меня в алчности. Ну да, я жаден, до работы прежде всего, а работа бесплатной не бывает. Даром только птички поют. Да, — говорил Либкин, почему-то распаляясь все больше и больше, — я очень много работаю. Концерты, записи, дирижирование, руководство оркестрами, тяжелейший график поездок плюс еще ученики, имейте в виду, господин фон Зандов, у меня есть еще ученики. Пять лучших моих учеников живут у меня дома, пять гениальных мальчиков из небогатых семей. Живут на всем готовом. Я составляю им программы и каждую свободную минуту занимаюсь с ними лично. Лично, вы понимаете? Вы знаете, сколько стоит мое время? Наверное, я скоро умру, я очень переутомлен. Мне уже семьдесят восемь лет. Я признаюсь вам честно, я страшно устал. Я уже не такой, как раньше. Раньше, когда я просыпался, меня что-то подбрасывало, я вскакивал с постели и бежал. А сейчас я с трудом поднимаю себя, с трудом отнимаю голову от подушки, спину от матраца, но я это делаю, потому что, если остановлюсь, умру еще скорее. Но и не в смерти дело. Мы все сдохнем. Я скорее вас, а вы еще, наверное, пробегаете лет тридцать, а то и больше, дай вам бог. Я просто не могу без работы, без музыки, без скрипки. Без этого звука, который я достаю из старинной деревянной коробочки с натянутыми воловьими кишками. Я шваркаю по этим воловьим кишкам конским волосом, вставленным в деревяшку, и полторы тысячи человек в концертном зале и еще полтора миллиона тех, кто купит мой диск, смеются, рыдают, хватаются за сердце, вспоминают свое детство, свою любовь, хотят жить и любить дальше. Я без этого не могу жить. А если мне за это платят деньги, то, честное слово, мне платят меньше денег, чем я заработал, поскольку то, что я даю людям, неоценимо. Это не гордыня, это правда. Но неоценимо, — вдруг хихикнул он и ткнул Дирка пальцем в живот весьма фамильярно, — но неоценимо — это не значит бесплатно, потому что мне нужны дорогие инструменты, потому что мне нужен удобный дом, особенный автомобиль, личный самолет, а также деньги, чтобы содержать моих учеников, моих драгоценных мальчиков. И я очень надеюсь, что один или двое из них будут играть не хуже, чем я, а может, даже гораздо лучше. Вот счастье!

— А картины? — спросил Дирк.

— Какие картины, вы что?

— Мне говорили, у вас какая-то потрясающая коллекция картин и вы якобы… Якобы, якобы, якобы, — еще три раза повторил Дирк, — вы уж простите меня, маэстро Либкин, это не мое мнение. Я просто передатчик, телефон, телеграф. Якобы вы просто завидуете нашему антиквару. Простите еще раз.

— Бред какой! — возмутился Либкин. — Картины, да. У меня хорошая коллекция. Целый музей. Пожалуй, я действительно открою музей своего имени. А вы знаете, откуда они взялись, эти картины? Я был молод, я учился в консерватории и еще чуточку зарабатывал…

— Играя в ресторане? — спросил Дирк.

— Тьфу! — оскорбился Либкин. — Вы бы еще сказали, «играя на улице у церковных ворот». Нет, конечно. Немного зарабатывал, давая уроки музыки. Нельзя осквернять свою профессию, господин фон Зандов. Вот я почему-то абсолютно уверен, что настоящий актер, даже если он будет голодать, не станет выступать в каком-нибудь низкопробном фарсе или смешить публику на банкете богачей. Надеюсь, что с вами этого никогда не приключалось. Не приключалось настоящей нужды. Но если приключится, мой вам совет — берегите профессию. Лучше играть «кушать подано» в заштатном провинциальном театрике, чем рассказывать анекдоты и разыгрывать смешные сценки на корпоративных обедах.

— Благодарю вас, — холодно сказал Дирк. — Благодарю.

Ему показался обидным этот совет, потому что он все-таки несколько раз в своей жизни вот так оскоромился. Именно так, как говорил этот скрипач. Разыгрывал смешные сценки за неплохие, кстати, деньги. И потом его еще кормили ужином. Но это были голодные годы — кажется, пятьдесят второй, пятьдесят третий. Их город уже почти отстроился, лучше сказать — отстраивался на глазах, и там, разумеется, появилось много бодрых скоробогатых господ. Они были очень трудолюбивы, от них пахло потом не только в переносном смысле, но и в прямом, причем даже вечером: они еще не приобрели светского лоска, лоска богачей, поэтому на вечеринки часто заявлялись в пропотевших пиджаках. И Дирк вместе с двумя другими актерами развлекал их разными юмористическими сценками, которые писал, к слову сказать, один из их компании, актер и одновременно автор. Дирк в этом не видел ничего стыдного.

— Так вот, — продолжал Либкин, — я был беден, прилежно учился, но еще я интересовался художественной жизнью. Я дружил с художниками. Это теперь они великие мастера, чьи картины продаются на всяких «Сотби» и «Кристи» за жуткие деньги, и люди удивляются — ах, какой дурак, заплатил за какие-то сине-красные разводы целых двадцать миллионов. Очевидно, оно того стоит, раз заплатил, но я про другое. Когда я покупал эти картины, они стоили в лучшем случае десять долларов, ну пятнадцать. Но вы хотя бы примерно представляете, что происходило в Америке в тридцатые годы? Между великим крахом двадцать девятого и атакой на Перл-Харбор в сорок первом? Голодная была жизнь. Десять долларов для художника был чуть ли не месячный рацион. Поэтому он отдавал свою картину за эти деньги не задумываясь. Но и для меня, дорогой фон Зандов, это тоже был месячный рацион, и я должен был его как-то добыть. Впрочем, таких дорогих покупок в моей жизни было не больше трех или четырех. Все остальное — либо совсем за копейки, либо в обмен на картонку пива, либо просто по дружбе. По дружбе, вы понимаете? Я дружил с этими ребятами, и они дарили мне свои картины.

Либкин произнес это как-то слишком убедительно, поэтому Дирк что-то заподозрил. Но потом устыдился своей подозрительности и решил, что Либкин — просто такой экспансивный старик-гипертоник. У него была толстая шея, красные глаза и бритый складчатый затылок. Затылок, который в старинных книжках назывался «апоплексический». Наверное, он на самом деле скоро умрет.

— А потом, — объяснял Либкин, — эти художники стали знаменитыми и их картины начали стоить каких-то несусветных денег. Кстати говоря, — засмеялся Либкин, — не все, далеко не все из тех ребят, с которыми я дружил и чьи картины выменивал на пиво, покупал или брал в подарок, вовсе не все стали знаменитыми, звездами «Сотби». Что вы, от силы треть. Во всяком случае, меньше половины. Вы, наверное, думаете, что картины моих неудачливых друзей я выбросил или закинул, образно говоря, на чердак? Ничего подобного. В моем домашнем музее они висят на самых почетных местах. Потому что это любовь моей юности. И более того, — вдруг хитренько сощурился Либкин, — я почему-то думаю, что картина какого-нибудь никому неизвестного Дикки Диксона или Джонни Джонсона — уже оттого, что она висит в моей галерее между картинами Ротко и Поллока, — со временем станет знаменитой, получит признание и даже, вообразите, поднимется в цене. Вы думаете, это удачный коммерческий ход? Нет! Это просто справедливость, господин фон Зандов. Любовь должна быть вознаграждена. Сначала мною, а потом, глядишь, и художественной прессой, а там и рынком. Черт знает. А даже если нет, — Либкин стукнул кулаком себя по коленке, — все равно Дикки Диксон и Джонни Джонсон будут висеть на самых почетных местах, потому что это мои друзья, потому что я их люблю. Картина Джонни Джонсона «Портрет Сигрид» — это нечто! Жемчужина запоздалого фовизма. А если честно, — вдруг засмеялся он, — не знаю, что выйдет, если показать эти картины каким-нибудь ну уж совсем независимым экспертам и не сказать, кто автор! А не забьют ли они Ротко и Полло-ка в глазах непредвзятого зрителя?

Дирк вспомнил, что примерно то же самое Ханс Якобсен говорил ему о музыке: мол, не худо бы взять да и протестировать звезд двойным слепым методом. Но он не стал упоминать об этом: получился бы слишком длинный и совершенно никчемный разговор. Наверное, Либкин в конечном итоге прав. Справедливость, во всяком случае в искусстве, существует. И более того, мы можем хотя бы чуточку помочь эту справедливость восстановить.

— Вот так! Я вам все рассказал. Моя коллекция безупречна, потому что это картины моих друзей, которые были молоды, когда и я был молод. На обороте у многих написано: «Любимому Мише от автора», число и подпись. Меня зовут Менахем, но друзья звали меня Миша. А вот этот наш с вами антиквар, он скупает все на свете. Луи такой, Луи сякой, Буль, Жакоб и прочие игрушки мебельных мастеров французских королей. Честное слово, даже интересно.

— А почему это вам так интересно? — осторожно спросил Дирк. — Вы ведь только что рассказали мне, как тяжело и каждодневно, буквально из последних сил, вы служите великому искусству. Почему же вас интересует такая, грубо говоря, херня?

— А вот так, — отрезал Либкин. — Интересует, и все тут. Не надо искать ответа на последнее «почему».

* * *

Когда умер отец Ханса, досточтимый Хенрик Якобсен, и вскрыли завещание, то оказалось, что Сигрид не досталось ничего.

Слава богу, ее не было на этой нелепой церемонии, когда нотариус срывает печать с большого конверта и начинает вслух декламировать: «Я, Хенрик Якобсен, находясь в здравом уме и твердой памяти, в присутствии королевского нотариуса, свидетельствующего мою дееспособность, сим заявляю свою последнюю волю».

Однако в документе оговаривалось, что выделяется немаленькая сумма, которая должна обеспечить безбедное существование Сигрид до самой ее смерти, пусть она проживет хоть сто лет. Распорядителем этой суммы отец сделал Ханса.

Любопытно, что Сигрид вообще не заводила разговора о наследстве. Она успела на похороны отца, приехав даже за день. И прежде всего устроила Хансу небольшой скандал, попеняв, что тот не дал ей телеграмму, так что о смерти горячо любимого папочки ей пришлось узнать из газет.

— А почем я знал, где ты? Ты что, мне оставила адрес? — говорил он. Он был очень суров. — Куда мне было посылать телеграмму?

Вместо ответа Сигрид пожала плечами:

— Ну ладно, хватит выяснять отношения, — и пошла к дверям.

— Наши отношения давно выяснены, — вслед ей бросил Ханс. — Мы с тобой брат и сестра. Но только я ответственный и заботливый брат, я управляю делами всей нашей семьи, всем нашим семейным капиталом и семейным предприятием, а ты — несчастная раздолбайка!

Сигрид дернулась и обернулась.

Она стояла в дверном проеме, свет из окна падал прямо на нее, и Ханс с ужасом видел, что фигура у нее заметно оплыла, а лицо совсем не такое красивое и свежее, как раньше. Оно и понятно. Ему было тридцать восемь, а ей пока еще тридцать семь. Но все равно, тридцать семь — страшное дело. Моцарт, Байрон, Рафаэль и Ван Гог, а также русский поэт Пушкин умерли в тридцать семь лет. Прожив мощные, полнокровные и осмысленные жизни, а эта говнюха — вот прямо такими словами думал Ханс — к своим тридцати семи годам не смогла ровно ничего. Ни замуж выйти и ребенка родить, ни основать благотворительное общество имени какой-нибудь святой Клары, ни написать акварель, ни сочинить стишок, ни просто стать заботливой дочерью, наследницей своих прекрасных, добрых и щедрых родителей. Успела только пожухнуть и разжиреть.

Ханс почувствовал брезгливость.

Особенно ужасным было воспоминание о том разговоре десятилетней давности. Когда она лезла к нему под одеяло и показывала голые сиськи. И еще имела наглость утверждать, что у нее с ним что-то было, когда он был совсем пьян. «Аки дщерь Лотова». Вранье это все. Тем более что дщери Лотовы не занимались французской любовью. Да, она предъявляла какие-то доказательства в виде знакомства с расположением у него родинок, но это на самом деле смешно: маленькими они купались голенькие в озере, и Сигрид вполне могла запомнить, что у него там в районе пиписьки. Лгунья и аферистка. Хотя нет, благородное слово «аферистка» ей, конечно же, не подходит. Его самого называли аферистом за то, как решительно и хитро он действовал на рынке солдатского обмундирования, а также оружия и боеприпасов. Вообще, аферист — это состояние души. А эта — просто не пойми кто. И как она могла появиться в нашей семье?! Он думал о сестре с растущей неприязнью.

— Значит, вот как. — Сигрид стояла в дверном проеме, опершись одной рукой о притолоку, а другую засунув за поясок, повязанный поверх блузки, словно бы нарочно показывая брату свою старость и некрасивость. — Значит, раздолбайка?

— Мерзкая раздолбайка, — холодно уточнил Ханс. — Бывают, сестричка моя, раздолбайки хорошие, веселые, которые держатся в рамках. Ну устроила дебош на полянке, бегала голышом вокруг барбекю. Ну завела роман с женатым сыном министра или что-то еще вот так, мило, элегантно и внутри нашего круга. А ты как будто нарочно, как будто нарочно, — в отчаянии повторил Ханс, — решила наплевать на нашу семью, на наши традиции, на все, что для тебя сделали отец и мать. О себе я и не говорю. Я просто старался тебя любить, а мать с отцом тратили на тебя время, деньги, немереные какие-то деньги и, главное, душевные силы.

— То есть они хотели меня купить! — воскликнула Сигрид.

— Ой, как ты мне надоела, ой, сколько раз я это слышал, — с тоской в голосе ответил Ханс. — Вот скажи мне на прощание…

— Почему же на прощание? — тут же придралась Сигрид.

— Да потому что я знаю, что ты через два дня после похорон опять куда-то умчишься.

— А вот и нет, а вот и нет, а вот и не умчусь! — сказала Сигрид этаким девчачьим голоском. — Я навсегда вернулась под кров отчего дома. Ты не рад, братик?

— Врешь! — заорал Ханс. — Врешь, мерзавка!

И неизвестно почему — он сам потом в этом каялся — быстро шагнул к ней и дал ей пощечину.

Он больно ее стукнул. У нее чуть-чуть вспухла губа, она сглотнула слюну с привкусом крови. Из глаз у нее выкатились слезы, по одной из каждого. Ханс стоял рядом, не зная, что делать. Треснуть ее еще раз как следует, как пьяный рыбак бьет свою изменницу-жену? Или обнять, приласкать, попросить прощения?

Конечно, надо было обнять.

Ханс пошевелил губами, словно желая прошептать то ли «прости», то ли «ну ладно», и уже было протянул к ней руки, уже едва прикоснулся к ее плечу, как вдруг увидел, что она вся вспыхнула, и часто задышала, и шагнула к нему навстречу, чтобы обняться с ним, чтобы прижаться к нему своей толстой грудью, и он тут же сделал шаг назад и сказал:

— Я дал тебе пощечину и ни капельки в этом не раскаиваюсь.

— Тогда знай, — выкрикнула Сигрид, — что это ты меня выгнал! Я хотела остаться, а ты обозвал меня мерзавкой и ударил по лицу. Как я могу оставаться здесь?

«Лгунья, лгунья, лгунья, мерзавка, — подумал Ханс. — Ну а если и не мерзавка? Может, просто сумасшедшая или просто несчастная. Только при чем тут, в конце концов, я?»

— Но ты мне позволишь остаться на похороны? — глумливо, как показалось Хансу, спросила Сигрид, хотя голос ее дрожал и из глаз снова покатились слезы.

— Отвяжись ты от меня! — с сердцем сказал Ханс. — Иди в свою комнату, никто тебя не выгоняет. Живи здесь сколько хочешь, это твой отчий дом, такой же, как и мой. Делай что хочешь, только оставь меня в покое, Христа ради.

Сигрид пожала плечами, повернулась и вышла.

Ханс собрался было выйти за ней следом, чтобы посмотреть, как она идет по коридору, посмотреть на ее спину: какая это спина? Равнодушная, гордая, бесстыжая, обиженная, униженная, оскорбленная, удрученная? «Ах, сколько выражений бывает у человеческой спины», — подумал Ханс. Немало он перевидал этих спин, когда отказывал просителям или выгонял своих служащих с работы. Он всегда потом выходил из кабинета и смотрел, как человек удаляется по коридору. И в зависимости от выражения спины примерно через пять раз на шестой он кричал: «Вернитесь!» — и отменял приказ об увольнении или выписывал просителю солидный чек. Но сегодня ему не захотелось смотреть в спину Сигрид, он и без того знал, чем дело кончится. Опыт двадцати лет — да какое двадцати, двадцати пяти, опыт четверти века — не может обмануть.

И действительно, дня через три после похорон она уехала, как всегда, рассказав очередную идиотскую историю про то, что есть один человек, которому она очень нужна, но самое главное, что этот человек тоже ей очень нужен, и она очень надеется, что через некоторое время, ну вы понимаете… Но ни мама, ни Ханс, ни даже горничная, которая обычно при таких рассказах сочувственно вздыхала, — никто уже не принимал это хоть сколько-нибудь всерьез. А на оглашение завещания Сигрид не приехала, хотя, конечно, могла бы догадаться, что оглашение состоится через четыре месяца после смерти и наверняка будет происходить в городском доме, не потащишь же нотариуса в поместье. Не соблаговолила, ну и не надо. Ханс спросил у нотариуса, как найти Сигрид, чтобы, согласно завещанию, высылать ей некоторую сумму на безбедное и достойное прожитье. Нотариус не счел дело сложным: у него есть на примете детективное агентство, за умеренную сумму они разыщут блудную сестру. Могут выяснить адрес или, если необходимо, установить с ней связь, чтобы она непременно отвечала на письма.

— Как это сделать? — спросил Ханс.

— Ну, скажем, припугнут полицией… у них свои инструменты, — объяснил нотариус. — А могут даже обеспечить ее добровольную, — он подмигнул обоими глазами, сначала левым, потом правым, — абсолютно добровольную и ни капельки не насильственную явку по указанному вами адресу. Например, вот сюда. — И нотариус притопнул ногой под столом. — Они это умеют.

— Спасибо, — сказал Ханс. — Я подумаю. Наверное, я так и сделаю. Я обращусь к вам за адресом и рекомендациями.

Но тут же решил не делать ничего. Решил дождаться. Пускай сама явится, пускай сама поинтересуется. Пожалуй, все проблемы именно из-за того, что все семейство бегало вокруг Сигрид с серебряной ложечкой сладкой кашки и умоляло открыть ротик. «Навязанное добро не ценят, — горестно подумал Ханс. И тут же поправил сам себя: — Но родительское добро считают навязанным только очень нехорошие люди. Или сумасшедшие. Ну или вот такие люди, как моя бедная Сигрид».

Это у него в голове само сказалось: «Моя бедная Сигрид».

Вдруг ему стало ее очень жалко. Он представил себе, как она сейчас сидит в какой-нибудь бедной парижской мансарде. Или в такой же бедной берлинской квартирке, или где-нибудь в Риме — сидит, смотрит в окно и ждет, когда домой вернется очередной ее любовник. А иногда подходит к окну, смотрит на прохожих. Видит, что какой-то мужчина, закуривая, поднимает голову и замечает ее в окне. И она думает: «Ну вдруг чудо? Чудо, случись!» — а оно все время не случается. «Да и какое может быть чудо, — думал Ханс, — какое может быть чудо почти в тридцать восемь лет, да и в двадцать восемь лет тоже. Чудо судьбы — это как птенчик, которого высиживаешь из яйца, как заботливая птица-мама. Долго, тщательно, боясь сойти с гнезда, боясь остудить, опасаясь, что птенец вылупится слабеньким. А когда он вылупляется, его нужно кормить какими-то особыми мошками или зернышками. Вот тогда получается чудо. А с неба чудеса не падают». Вот он, к примеру, совершил чудесное превращение старинного и почтенного, но совершенно заурядного торгового дома в крупнейшую международную корпорацию, потому что он, во-первых, этого хотел, а во-вторых, работал. Работать надо, Сигрид! Или замуж выходить. Чудес не бывает.

Впрочем, он до конца жизни так и не понял, как он на самом деле относится к Сигрид и чего бы он хотел, как говорится, если бы да кабы.

* * *

— Слухи о моем богатстве сильно преувеличены, — рассказывал Дирку русский режиссер.

Они прогуливались по дорожке вдоль марины, поскольку Россиньоли объявил перерыв до тех пор, пока снова покажется солнце.

Сегодня снимали на натуре, начали при солнце, но вот нагнало облаков, и Россиньоли сказал «стоп». Кстати говоря, если Либкин завидовал русскому режиссеру и считал его отмывщиком мафиозных денег, а режиссер над этим слегка посмеивался, то у режиссера была своя рана в сердце. Этой раной был маэстро Анджело Россиньоли.

Дело в том, что Россиньоли на русского режиссера совершенно не обращал внимания, вернее — не воспринимал его как своего коллегу, хотя у того было несколько заметных фильмов, в том числе и совместного русско-итальянского, точнее, советско-итальянского производства. Да, в кино он был не последний человек. Кроме того, у него в активе были театральные постановки на Западе, в Америке в том числе, и странная приязнь, если не сказать — любовь Джейсона Маунтвернера. Именно Джейсон познакомил режиссера с Якоб-сеном. Любовь любовью, а денежки врозь, и Джейсон устроил так, что Якобсен участвовал в финансировании одного из режиссеровых проектов. Так они и познакомились. Режиссер, в общем-то, понравился Якоб-сену, и Якобсен ему сильно помог — именно в тот самый момент, когда финансирование со стороны Джейсона вдруг прекратилось. Джейсон объяснял это какими-то сложными техническими обстоятельствами. Режиссер был достаточно наивен, чтобы спросить у Якобсена (фильм снимался в Европе):

— Какие могут быть затруднения, ведь речь идет о каком-то жалком полумиллионе долларов? Мы ведь все знаем, какими суммами ворочает господин Маунтвернер. Что там случилось?

— Видите ли, — вежливо и отчасти сочувственно отвечал Якобсен, — во-первых, пятьсот тысяч долларов я бы не стал называть жалкими деньгами. Это во всех отношениях серьезная сумма, друг мой. А во-вторых, как бы ни был богат человек, он не имеет возможности вытащить деньги из кармана и сказать: «Вот вам». Тем более такие деньги. Поймите, — продолжал он, — люди, которые живут на скромную заработную плату, даже если они опутаны долгами по кредитам, все равно гораздо более свободны в смысле денег, чем богатые люди. У вас все деньги в кармане. Или на сберегательном счете, в банке. Вы можете выписать чек. У богатого человека все деньги в бизнесе.

— Что же мне делать? — спросил режиссер.

— Понятия не имею, — сказал Якобсен. — Я свои обязательства по финансированию выполнил. А вы, друг мой, летите к Джейсону в Штаты, пишите ему, шлите телеграммы, сидите у него под дверью, адресуйтесь к совести, к Богу, к будущим прибылям, не знаю, к чему еще! Я тоже не могу прыгнуть выше головы, — объяснил Якобсен. — Я четыре миллиона вложил в ваш проект. Как говорят у вас в России, четыре миллиона как одну копеечку. Выпьете вина?

— Нет, спасибо, — отказался режиссер.

Он сделал несколько кругов по всем инстанциям, связанным с Маунтвернером, но результат был один — от неопределенного now it is being processed до решительного regretfully, no budget so far.

На третьем круге он снова приземлился в офисе Якобсена. Потому что деньги кончались уже по-настоящему и, если честно, фильм нужно было закрывать, а этого не хотелось. Даже не по соображениям искусства или хороших отношений с актерами: он подобрал неплохой каст на этот раз. Просто было стыдно. Что о нем подумают? Он больше всего стыдился клейма неудачника. Якобсен посоветовал режиссеру просить у Джейсона разрешения, чтобы Якобсен дофинансировал фильм единолично. «Конечно, он будет согласен! — обрадовался режиссер. — У меня нет никаких сомнений». «Ну а вы заодно спросите его, согласен ли он уступить мне права на прокат, раз уж такая штука», — сказал Якобсен. Дальше начался всего трехдневный, но, как казалось режиссеру, бесконечный спор о проценте. Маунтвернер упирал на то, что все-таки вложил в производство фильма как минимум сорок процентов и потому имеет право хотя бы на тридцать, хотя бы на четверть от проката. А Якобсен в ответ вместо возражений слал телеграфом какие-то притчи о человеке, который купил половину сковородки и теперь хочет, чтобы ему отдавали за это четверть блинов. Сговорились на десяти процентах. «Якобсен, — думал режиссер, — повел себя по отношению к Маунтвернеру как настоящая акула, но зато по отношению ко мне — как настоящий благодетель».

Фильм вышел. Кассовые сборы были не такие уж грандиозные, но все же финансирование было покрыто с очень хорошим превышением. Десять процентов, которые по новому договору полагались Маунтвернеру, в итоге превратились в сумму, которая в абсолютных цифрах чуть ли не вдвое превышала вложенные им сорок. «Все справедливо и даже более того, разве нет?» — телеграфировал Якобсен Маунтвернеру. «Я рассчитывал на большее», — с наигранным равнодушием отвечал тот. «Я тоже, когда посмотрел фильм „Римские каникулы“, рассчитывал, что Одри Хепберн в меня влюбится», — написал Якобсен. «А вы веселый человек», — отреагировал Маунтвернер. «Это у меня национальное, — отвечал Якобсен. — Мы, мрачные северные народы, любим иногда посмеяться». Впрочем, они остались друзьями. Все трое — Маунтвернер, который потом еще не раз финансировал русского режиссера; режиссер, который был благодарен и Маунтвернеру, и Якобсену; и Якобсен, разумеется, который очень прилично заработал на режиссере, а с Маунтвернером у него были давние и весьма серьезные деловые отношения, что, собственно, и позволяло ему так развязно с ним шутить.

— Преувеличены слухи о моем богатстве, что бы там ни говорил этот завидущий Либкин, — рассказывал режиссер, расхаживая по хрустящей гравийной тропинке у воды. — Речь идет, я полагаю, о коллекциях антиквариата, а вовсе не о моих гонорарах и тем более не о моих фильмах.

— Да, разумеется. Либкин ведь тоже коллекционер.

— Он коллекционирует авангард, — поднял палец режиссер. — Что он понимает в старых стилях? И в кино тоже, кстати, ни черта не понимает.

— На мой взгляд, — сказал Дирк, — тут имеет место естественная конкуренция, что ли, не знаю, как сказать, чтобы не было обидно.

— Зависть, зависть, — припечатал режиссер. — Причем зависть в самом чистом, я бы сказал, психологически рафинированном виде. Люди обычно завидуют чему-то другому. Не тому, что похоже. Проще говоря, богатые завидуют знаменитым, знаменитые завидуют красивым, красивые завидуют талантливым, ну и так далее. Когда богач завидует богачу, а певец певцу — вот это не зависть, а конкуренция. Настоящая зависть — это когда какой-нибудь Херст или Хант завидует Полу Маккартни. Кажется, все могу купить за свое золото, а вот таланта не куплю. Чтобы целый стадион стонал, рыдал и аплодировал, когда я выхожу на сцену с гитарой, — этого не куплю. Поэтому и завидно. Аж кишки дерет. И по мелочи тоже, в небольшом масштабе. Коллекционер авангарда завидует коллекционеру антиквариата. Ну и наоборот.

— Значит, и вы завидуете Либкину?

— Да нет, не очень на самом-то деле, — пожал плечами режиссер. — Разве чуточку. Потому что, скажу вам откровенно, дорогой Ханс: у Либкина это любовь. Он любит своих Ротко, Раушенбергов и безвестных Джонни Джонсонов. А у меня, — вздохнул он, отвернувшись, — это вроде бизнеса… — и повторил еще раз: — Дорогой Ханс.

— Я не Ханс, я Дирк.

— Черт!.. А вы действительно хороший актер. Я бы вас, пожалуй, снял, если придется, если будет достойная вас роль. Хотя где ее нынче возьмешь, сценариев нет, сценарии дерьмо, все какая-то мелкота или пережевывание классики. Когда мы с вами играли эту прелестную сцену, где мы втроем вспоминаем, как Якоб-сен и Маунтвернер бодались из-за финансирования моего фильма, не знаю, как Джейсон, но я на двести процентов верил и чувствовал, что я разговариваю с Хансом, с теперешним Хансом, да, который вспоминает, как тогда он слал смешные телеграммы Джейсону и заставлял меня ползать перед Джейсоном на коленях, чтобы тот уступил процент в доле от проката. Клянусь вам, — режиссер остановился и крепко взял Дирка за руки выше локтей, — клянусь вам, вы — это он. И даже сейчас, несмотря на то, что я знаю, — он мотнул головой в сторону здания «Гранд-отеля», — что настоящий старик Якобсен, вполне вероятно, в эту секунду смотрит на нас с балкона своего номера, это не мешает мне верить в то, что вы — это он. Не знаю, кто тут гений — вы, который так играет, или Ханс, который так придумал. Но вы — это он. И я перед вами проговорился. Перед вами, перед Хансом. А не перед вами, перед Дирком. И поэтому я могу вам все рассказать. Ведь Дирка нет, есть только Ханс.

«О, боже, — подумал Дирк. — Неужели меня правда нет? Ну хоть послушаем».

— Это просто бизнес, — грустно сказал режиссер, — и не сам я его придумал. Любой предмет искусства, авангард это или антиквариат, сначала стоит дешево, а потом дорого. Это закон.

— Даже Рембрандт? — спросил Дирк.

— Представьте себе. Говорят, Рембрандт брал большие деньги за свои картины. Он был одним из самых дорогих художников своего века. Но все равно эти деньги совершенно несопоставимы с теми суммами, которые за него платят сейчас, и вам это прекрасно известно. Даже если рассчитывать по покупательной способности денег тогда и сейчас. Вы понимаете, о чем я?

— Примерно да.

— Вот и отлично. Какая-нибудь драгоценная этажерочка изготовления мебельного мастера при дворе Людовика XIV, за которую на крупном аукционе дадут сумасшедшую сумму, сто тысяч фунтов, сначала была всего лишь шкафчиком в кладовке у какой-то старушки. Особенно если речь идет о нашей стране, о Советском Союзе. Так вот, все время хожу кругами, не зная, с чего начать, дорогой Ханс, вы уж простите, что я к вам так обращаюсь.

— Пожалуйста, пожалуйста, — сказал Дирк.

— Все это придумал мой директор картины, — продолжал режиссер. — Директор картины — это такая должность, вроде как здесь исполнительный продюсер. Мы снимали фильм в Ленинграде. Что-то из пушкинской эпохи. Знаете такой город — Ленинград?

— Ханс может не знать, а уж я, немец Дирк фон Зандов, прекрасно знаю. Только давайте не будем углубляться в эту тяжелую для нас обоих тему.

— Отлично, не будем. Директор дал объявление в газете «Вечерний Ленинград», что для съемок картины на такую-то тему про Петербург пушкинской поры, про декабристов и все такое… Вы, наверное, не знаете, кто такие декабристы, ну и ладно. Это в начале девятнадцатого века была такая попытка путча, попытка военного переворота. В СССР их традиционно считают благородными революционерами. В общем, в объявлении говорилось, что для этого фильма нужны предметы быта той поры. Боже мой, что началось! Какие-то старички и старушки понесли нам такое, что мы даже не предполагали, что в Ленинграде это могло сохраниться, причем в частных руках, да еще в середине шестидесятых годов — после войны, после блокады. Вы знаете, что такое блокада, господин фон Зандов?

— Знаю! — едва не крикнул Дирк.

— Ну вот и отлично, — успокоил его режиссер. — Нам несли и несли. Шкатулки и графины, стулья и кресла, давали нам адреса, где можно посмотреть на целые гостиные гарнитуры, зеркала, туалетные столики, бесконечные комодики, шкафчики, шифоньеры и дрессуары, бюро с откидными крышками и так далее, и так далее, и так далее. Ну что я вам буду перечислять! Попадались вещи музейного качества. Мы скоро заполнили всю квартиру, которую директор картины снял специально для этой цели. Затем пришлось арендовать небольшой склад в помещении киностудии, а нам все несли и несли. Сначала мы платили деньги. Небольшие, сколько могли. У нас был выделен на это небольшой бюджет. Вскоре бюджет кончился. Директор и я платили из кармана, платили, хочу я вам сказать, сущие копейки — десять рублей, двадцать, тридцать рублей. За шкафчик восемнадцатого века с великолепными фарфоровыми накладками и золоченой бронзой платили тридцатку. Это просто смешно. Предмет музейного качества — за тридцать рублей. Хотя для какой-нибудь старушки это была серьезная сумма. Но потом деньги кончились и у нас, а люди все продолжали нести. Мы говорили: «Хватит, уносите! Простите, у нас больше нет денег!» А эти старички и особенно старушки отвечали: «Берите так. Мы будем просто счастливы, если это поможет вам снять хороший фильм. Мы будем счастливы, если наш шкафчик или наше трюмо мелькнет на экране и в нем отразится Пушкин». Вы знаете, кто такой Пушкин?

— Знаю! — рассердился Дирк. — А потом директор умер?

— Ханс бы никогда не задал такой вопрос. Вы действительно не Ханс Якобсен, — оскорбленно сказал режиссер.

— Я и не претендую. Это все ваши фантазии. Я Дирк фон Зандов, немецкий актер. Я очень виноват перед вами, что мы напали на Советский Союз и устроили бесчеловечную осаду Ленинграда. Но я, ей-богу, ни капельки не виноват в том, что ваш директор, — и тут он довольно откровенно подмигнул, — вдруг этак неожиданно скончался.

У режиссера желваки заиграли на лице, он сглотнул, и Дирку показалось, что, окажись они сейчас в темном переулке, режиссер разбил бы ему голову булыжником или воткнул в горло складной нож, который наверняка лежит у него в кармане. Но дело происходило в три часа пополудни под серым северным небом, струившим необычный, как будто бы бестеневой свет, и на глазах как минимум у пятнадцати человек, суетившихся вокруг аппаратуры чуть-чуть повыше крыльца отеля, на котором они стояли. Не считая тех, кто, возможно, наблюдал за ними из окон. Поэтому режиссер произнес очень ласково:

— Конечно, вы в этом ни капельки не виноваты. В смерти моего директора, я имею в виду. Насчет войны разбирайтесь сами с собой. Но и я не виноват. И даже врач скорой помощи, который не смог ничего сделать, тоже не виноват. Приехала целая бригада. Они не виноваты тоже. Михаилу Матвеевичу было всего шестьдесят девять лет. По всем советским законам он давно должен был уйти на пенсию, но это был очень энергичный человек, выдающийся директор, то есть исполнительный продюсер. Работал не щадя себя. Инфаркт. Третий. Когда его хоронили, вся студия плакала. Мужчины и женщины, режиссеры и осветители — его знали и обожали все. Так что не надо этих низменных мыслей, дорогой господин фон Зандов, который абсолютно не Ханс Якобсен.

— Ханс подумал бы точно так же, уверяю вас, — спокойно сказал Дирк. — Ханс говорил мне много раз, что удачная, ах, простите, внезапная смерть партнера — это важное слагаемое делового успеха. Подчас более важное, чем смерть конкурента.

Глава 10. Семь вечера. Россиньоли и снова Сигрид

— Смерть конкурента! — вдруг заурчал русский режиссер. — Bolivar cannot carry double! О циничный Запад! Джунгли капитализма. Звериный оскал волчьих законов!

Они говорили по-английски, на том посредственном, но вполне достаточном английском, на котором тогда говорили образованные люди и на котором теперь говорит вся Европа.

Режиссер, нарочито зверски вращая глазами, произнес эту нелепую фразу в дословном переводе: bestial grin ofwolfish laws.

— Простите? — переспросил Дирк, потому что по-английски это звучало нелепо и непонятно.

— Какая, к черту, конкуренция при социализме! — засмеялся режиссер. — У нас совершенно другой мир, другая жизнь, другая экономика. Госплан, слышали что-нибудь такое? Никакого свободного рынка. И ничего, Как-то обходимся, — тут же испуганно одернул себя режиссер, но потом снова расхрабрился. Вспомнил, наверное, что живет гораздо свободнее, чем все его сограждане. — Вот кто у вас за начальника? Шмидт? Или, как его, Брандт?

— Нет-нет, — сказал Дирк, — точно не Брандт, скорее всего, Шмидт, но точно не скажу, не помню.

— Вот видите! — захохотал режиссер. — А наш шепелявый отец народов уже шестнадцать лет на троне безо всяких выборов и перевыборов. И еще столько же просидит. И все так и будут кричать: «Слава дорогому Леониду Ильичу!»

— А сколько ему лет, кстати? — спросил Дирк.

— Семьдесят два.

— Ну, еще шестнадцать не просидит, — усомнился Дирк.

— Во-первых, просидит, — сказал режиссер. — Или пролежит на больничной койке. А во-вторых, какая разница? Такой же всеми обожаемый полоумный старик придет на его место. Но я, в сущности, не о том. Вы говорите — смерть конкурента. Все, что положено было, я отдал семье Михаила Матвеевича, но мне все продолжали нести и нести. Тем более что следующий фильм мы делали уже не про эпоху Пушкина, а по Достоевскому. То же самое, объявление в газете — и ту-ту! Просто как товарный поезд… Я даже не подозревал, что всего в одном городе, да еще в городе, разрушенном во время двух войн и одной революции, может сохраниться столько всего. Там еще сто раз столько, на самом деле! — восхищенно выдохнул режиссер. — Да, я это брал, но если люди дарят, то почему я должен им отказывать? Отказываться принять подарок — это такое же хамство, как… даже не знаю что… как отказать голодному человеку в куске хлеба. Для них это тоже был кусок хлеба, Ханс. — Режиссер опять сбился на имя прототипа. — Духовного хлеба! Они были счастливы поделиться, отдать, они испытывали какое-то особое неописуемое наслаждение, отдавая, даря. Это были настоящие ленинградские интеллигенты. Вы знаете, что такое ленинградские интеллигенты?

— Откуда мне знать? — пожал плечами Дирк.

— Ах, голубчик мой, — воодушевился режиссер, — совершенно особая порода! Сочетание несочетаемого. Наследники знаменитых профессорских и литературных фамилий. Иногда даже дворяне, среди них встречались и графы, и самые настоящие князья, которые когда-то роднились с царским домом. Когда-то давно. Скажем, четыре поколения назад. Оттуда и выплывала внезапно какая-нибудь табакерка с портретом государя или фотография императрицы, дагерротип, с личной подписью, в золотой рамке, украшенной жемчужинами. Я, кажется, опять увлекся… Так вот, представители славных фамилий, люди с высочайшим образованием, причем в трех поколениях. Знаете, что ответил один русский министр, когда его спросили, как стать интеллигентом? «Ну, это не сложно, — ответил он. — Для этого надо окончить три университета». — «Целых три? Это ведь невозможно». — «Ах, что вы, голубчик. Проще простого. Один университет должен окончить ваш дедушка, второй — ваш папа, а третий — вы сами. Шутка». Замечу кстати, этот министр был довольно скверным человеком, но дело не в том.

— Почему же не в том? — перебил Дирк. — Именно в том. Типичная классовая надменность. Значит, что же получается? Если твой дедушка не закончил университет, то ты так и обречен никогда не стать интеллигентом? Кошмар. Что-то русское, что-то монархическое. Это очень не по-европейски, очень недемократично.

— Смешно сказать, — захохотал режиссер, — но этот самый министр был большевик и ни капельки не дворянин, и что у него там с родословной, никто точно не знает. Обыкновенный еврей на службе революции. То есть он был не русский министр, а советский министр. Вы понимаете разницу?

— Да, разумеется, — кивнул Дирк, хотя понимал не очень.

— Но не в том дело, повторяю. Наверное, он имел в виду как раз вот тех самых старых, русских, многопоколенных, настоящих интеллигентов, у которых даже выражение глаз особенное. В этих глазах какая-то удивительная покорность судьбе, какая-то изумительная готовность переносить все невзгоды и беды со светлой улыбкой. Удивительная публика, доложу я вам, но прекрасная в общении. Так вот, эти люди, эти интеллигенты, дворяне и дальние родственники императорской семьи, они жили в тесноте, получали крошечные деньги и были абсолютно довольны собой, жизнью и даже советской властью, которая выкинула их из многокомнатных профессорских квартир и поселила в нищие маленькие комнатки в коммунальных квартирах. Вы знаете, что такое коммунальные квартиры?

— Догадываюсь, — сказал Дирк. — Я читал Достоевского с комментариями. Как раз «Преступление и наказание». Вот там и было, в комментариях, я имею в виду, что подобные квартиры сохранились в Петербурге, ныне в Ленинграде, по настоящее время.

— Верно пишут, гады, — засмеялся режиссер. — Эти люди принесли свою жизнь, свою судьбу, свое счастье, благополучие, свои желудки, да просто самих себя целиком и полностью, принесли на алтарь, честно говоря, неизвестно чего. Надо бы сказать «на алтарь отечества», но отечеству вовсе не нужны были эти жертвы. Отечеству нужен рабочий у мартеновской печи и академик за чертежной доской, который выдумывает новую пушку или бомбу. А зачем отечеству старушка-библиотекарша, урожденная княгиня такая-то? Если бы эта старушка уехала в двадцать пятом году к своей сестре в Париж или Белград, отечество бы даже не заметило. Но эти старушки оставались, и старички тоже, и их дети. Они оставались жить в нашей ужасной, скажу откровенно, стране и до тридцатого года, когда можно было выехать почти свободно. О временах Сталина я и не говорю, никуда не денешься. Но они остаются в СССР и сейчас, когда для эмиграции нужно просто немножечко почесаться, пошевелиться. Выдать дочку замуж за еврея или найти родственников за границей, и готово тебе — воссоединение семьи, великий гуманитарный принцип. Но они не хотят. Им кажется, что они что-то дают отечеству, культуре, уж не знаю чему. Они бесплатно ведут кружки со школьниками, бесплатно или почти бесплатно готовят людей к поступлению в университет, радостно жертвуют свои драгоценности в музеи. Музеи их уже не берут, музеи переполнены. Зачем музею двести восемьдесят пятая царская табакерка? Или сто тридцатый шкафчик стиля «Буль» из княжеской спальни? Но они хотят отдавать, хотят жертвовать. Вот они нашли меня. Наверное, я не ленинградский и не интеллигент. Да и вообще не очень советский человек. Я нашел этим вещам экономически обоснованное применение. Не спрашивайте, как мне удалось переправить лучшую часть моей коллекции в Лондон. Это целый детектив. Но поскольку в нем действуют люди, которые живы до сих пор, давайте на этом остановимся. Надеюсь, дорогой Ханс, вы меня не осуждаете за это. Потому что и вы сами, как любой бизнесмен, наверное, тоже готовы дать отчет во всех своих средствах, за исключением, — режиссер грустно улыбнулся, — за исключением первого миллиона.

— Должен вас огорчить. Мой первый, а также сорок первый миллион я получил в наследство от своего отца, а отец от своего — и так далее до 1649 года, до года окончания Тридцатилетней войны, когда наш предок приобрел первый пакгауз в порту. Так что я в чем-то похож на этих людей. Только маленькая разница: я не ленинградский интеллигент, а скандинавский коммерсант. Как стать скандинавским коммерсантом-миллионером, а затем и миллиардером? Очень просто. Для этого надо иметь в своей семье как минимум троих миллионеров — прадедушку, дедушку и папу. Но самое главное, — усмехнулся Дирк, — что лично я — никакой не скандинавский коммерсант, а просто немецкий актер. Я просто играю его роль.

— Гениально играете, — оценил режиссер. Помолчал и добавил: — Россиньоли вас правильно выбрал.

Он произнес имя Россиньоли как бы через силу. Дирк это почувствовал.

Надо будет задать и Россиньоли несколько вопросов. Просто из любопытства. А действительно, почему Россиньоли ни разу не поговорил с этим режиссером, не обласкал его как-то, не приободрил?

О Россиньоли, правда, говорили, что он своих коллег предпочитает не замечать. Тоже надменность? Или нежелание вкручиваться в этот тесный и душный мир интриг и амбиций, свойственных артистическому сообществу любого масштаба, будь то маленькая площадь с двумя театрами где-нибудь в заштатном городке или воображаемая площадка, на которой красуются и грызутся олимпийцы от искусства.

* * *

Дирк, конечно, так и не спросил у Россиньоли напрямую: «Что вы думаете, маэстро, об этом режиссере?» Это было бы вовсе смешно, как будто бы он пытается составить русскому режиссеру протекцию. В результате и Россиньоли его высмеет, и русский режиссер обидится: он же об этом не просил. Хотя, повторяю, режиссер был сильно обескуражен тем, что Россиньоли не пожелал с ним общаться.

Но все-таки поговорить с Россиньоли про искусство удалось.

И это оказался полноценный разговор, а не те моменты на съемках, когда Россиньоли объяснял Дирку, как надо играть. Эти объяснения разговором об искусстве не назовешь, как, впрочем, не назовешь и особой режиссерской педагогикой.

Россиньоли работал на площадке двумя способами.

Первый был предельно простой и даже грубый. Расстановка фигур, разводка мизансцены. Так работают с массовкой. Россиньоли командовал:

— Встаньте сюда, вот-вот сюда!

Носком ботинка поддевал камешек и устанавливал его посередине дорожки: тут должен был встать Дирк. И поворачивался к актрисе, вернее, не к актрисе в собственном смысле слова, а к одной из женщин Ханса Якобсена:

— А вы вон туда садитесь, на скамейку. Да не на ту, а на эту. Ближе к краю, еще ближе к краю. Колени вперед, пятки спрятать. Локоть на колено. Правый локоть, я сказал. Левую руку опустить. Чтоб вниз висела! Пальчики распустить.

Россиньоли командовал, словно перед ним были натурщики, а он устанавливал композицию, которую предстояло рисовать студентам.

— Пальчики распусти, большой палец не прячь в ладонь, не сжимай кулак, не зажимайся ты! — кричал он раздраженно. — Палец, porca Madonna, можешь выпустить наружу или нет?! Ну вот, умница, слава богу…

Это он так грубо говорил с той самой женщиной, с которой у Дирка состоялся не очень приятный разговор несколько дней назад. Она, кстати, как раз была актрисой, знаменитой актрисой. Смешно, как она робела перед Россиньоли. А он продолжал:

— Села, молодец, смотри на него снизу. Так! — и, обращаясь к Дирку: — Левую руку за пояс заткни. Ладонь не к заднице, а кнаружи. Что плечи развернул, как солдат на плацу? Нормально стой, свободно. Покачайся с носка на пятку. Ну, все. Текст помните? Поехали.

Щелчок полосатой хлопушки с номером кадра, и через две минуты:

— Снято! Отдохните.

Дирк удивлялся, как можно так работать. А еще сильнее он удивлялся, когда из этого выходили действительно гениальные кадры.

Второй способ был гораздо труднее.

Уже избалованный подробным и конкретным руководством — «встань сюда, палец подожми, ногу пододвинь, носом хмыкни», — Дирк просил у Россиньоли указаний и в других эпизодах. И не только Дирк. Многие, у кого случалась какая-то странная затычка. А Россиньоли вдруг словно бы обижался на них:

— Да делайте как хотите! Текст помните? Не помните, так импровизируйте. На озвучке поправим. Ну играйте, играйте, действуйте. Мотор. — После командовал: — Нет. Еще раз, еще раз. Нет.

А потом вдруг с размаху ложился на скамейку.

Дирк помнил этот случай. Съемка шла опять-таки на площадке у воды. В фильме во время съемок марины, яхт, мачт, воды, причалов, камышей и всей вот этой мокроты и сырости — как Дирк называл это про себя — было слишком много. При монтаже это все как-то исчезло и сократилось. Но не в том дело.

Россиньоли вдруг плюхнулся на скамейку, прямо на жесткие деревянные рейки, положил два кулака под голову. Ассистентка тут же прибежала с неизвестно откуда взявшейся подушечкой. Но он махнул на нее рукой, поманил пальцем Дирка и его партнера по сцене. В тот раз это был отставной адмирал, который как-то хитро сумел не доплатить Хансу Якобсену за поставленную партию военно-морской амуниции. И вот они сейчас не то чтобы довыясняли отношения, а наоборот, как бы прощали один другому те неприятности, которые доставили друг другу тридцать с лишним лет назад.

Они подошли к Россиньоли. А тот ни с того ни с сего задал дурацкий вопрос, играли ли они в детстве в «жучка», или, иначе говоря, в «мясо».

Адмирал не понял, Дирк тоже.

Тогда Россиньоли объяснил, что это была жестокая детская игра, где один мальчик становился, закрыв глаза и уши, спиной к своим товарищам, обступавшим его полукругом, и кто-то из них изо всех сил лупил его ладонью по заднице, а потом нужно было обернуться и угадать ударившего. Некоторым везло, а некоторых недотеп дошлепывали до синяков и позже в школе насмехались над тем, что они не могут сидеть за партой.

Россиньоли спросил еще, были ли в доме у адмирала и Дирка кошки или собаки, и неожиданно начал рассказывать, как у него в детстве была птица, ученый скворец, он очень его любил, кормил зернышками. Однажды, вернувшись домой после долгого отсутствия, он заметил, как скворец прыгает по клетке, свиристит и, наверное, просит есть или хотя бы попить. Краем глаза он видел, что у скворца пустая скляночка для воды, и совсем уж было собрался пойти в кладовую, где стоял заранее припасенный мешочек с кормом для скворца, он сам его купил, на свои деньги, на деньги, которые ему кидали из окон, когда он вместе с двумя цирковыми ребятами изображал под окнами что-то акробатическое. Время было голодноватое и ободранное. И никто не гнушался самым дурацким заработком, даже таким.

Дирк тут же вспомнил разговор с Либкиным: не оскверняйте, дескать, свой талант, не играйте на паперти. Разумеется, Либкин гений, ему виднее, однако Россиньоли тоже гений, пожалуй, еще и гениальнее (если это в принципе возможно — соизмерять гениев). И Россиньоли, подумал Дирк, останется, простите за пафос, в памяти человечества обширнее и дольше, чем виртуоз Либкин. Каждому свое.

* * *

И вот он уже запустил горсть в этот самый мешочек с птичьими зернышками. Он как сейчас помнит маленький холщовый мешочек, что-то в нем мама раньше держала, но отдала ему. Запустил туда руку, взял примерно столько, сколько нужно, как вдруг услышал крик: «Анджело, джелло, джелло!» И он, высыпав зернышки обратно, на секунду выскочил из кухни, подбежал к окну. Это его звали ребята, что-то у них там было срочное. Они отчаянно махали руками. «Сейчас! — крикнул он. — Пять минут!» — потому что точно знал, что нужно накормить птицу и налить ей воды. Но они завопили: «Какие пять минут? Быстро, быстро, бежим, бежим!» Он сбежал по каменной лестнице — они жили во втором этаже, — бежал так быстро, что чуть не вывихнул себе ногу, там была одна ступенька, вернее, там не было одной ступеньки, и надо было не забывать перешагивать через это опасное место. Но тут он забыл, и больно пяткой въехал в ребро следующей ступени, и, кажется, до крови ободрав себе ногу, выскочил наружу. «Что такое?» Ребята схватили его за руки и потащили за собой.

Оказывается, в трех кварталах от дома снимался фильм. Поставили декорации, прожектора. Расхаживал режиссер с трубой, в которую он кричал. Они увидели одну очень знаменитую артистку. Она выходила из специального вагончика, который пригнали на площадь. Кругом стояли люди. Двое полицейских помогали киношникам огородить площадку. Мальчишки и девчонки тянулись на цыпочках, пытались пролезть вперед, их одергивали. Начинались маленькие драки. Смешные драки двенадцатилетних ребят и девчонок, мечтавших пробиться поближе к празднику, к загадочной роскошной волшебной жизни кино.

— Я проваландался там часа четыре, — сказал Россиньоли. — А когда вернулся домой, скворец сидел неподвижный и нахохленный, у него были закрыты глаза. Я понял, что совершил что-то ужасное. Предательство, убийство. Я проклинал себя. Стоял посреди комнаты и не знал, что делать. Хотя все было понятно: накормить, скорее. Насыпал ему зернышек. Он даже не шевельнулся. Налил воды и поставил скляночку в клетку. Скворец, казалось, проснулся на мгновение. Открыл потускневшие глаза, сунул клювик в склянку и запрокинул голову, будто бы с натугой глотая единственную каплю, и снова закрыл глаза. Я тогда на цыпочках, поскольку было уже поздно, пробрался на кухню, съел оставленный мне кусок хлеба и половинку луковицы и пошел в спальню. В темную нелепую комнату, в которой стояли три кровати — одна большая и две маленьких. В большой кровати уже спали отец с матерью. Они приходили с работы рано и тут же заваливались спать, потому что уставали просто как лошади. А в другой кровати спал мой брат, который работал на стройке вместе с отцом и матерью и тоже уставал как скотина. В спальне пахло потом. Я потер глаза, делая вид, что умываюсь, снял брюки, потрепал на себе трусы, решив, что все там пока еще достаточно чистое, и тихонько улегся. Ночью мне ничего не снилось. Я думал, мне приснится кино, съемки, которые я наблюдал до вечера. Нет, мне не приснилось ровным счетом ничего, а утром, когда я вышел, клетка была пуста. Брат, собиравшийся на работу, сказал:

— Твой скворец умер. Ты забыл его накормить?

— Да. — И я заплакал.

Я подошел к брату, думая, что он сейчас навешает мне хороших пенделей, но он вместо этого перекрестил меня и сказал:

— Я закопал его во дворе под деревом, — повернулся и ушел.

* * *

Россиньоли рассказал эту странную историю, шмыгнул носом, потер уголки глаз, не заключил ее никакой моралью, полежал так еще недолго, а может, долго, черт его знает, Дирк не смотрел на часы. Наконец он с натугой встал, потянулся, потер поясницу и сказал, не глядя на Дирка и адмирала:

— Ну чего, играем, что ли?

И они сыграли. Вот ведь удивительное дело. Как будто бы этот рассказ что-то завел и переключил у них внутри. И вскоре Россиньоли, как прежде, деловито кричал: «Шаг назад, голову поднять, куда смотришь!» и тому подобные сержантские штучки.

* * *

— Кино — это про любовь, — говорил Россиньоли Дирку. Они сидели в той самой гостиной-библиотеке «Гранд-отеля». Россиньоли держал в руках бокал с красным вином, а Дирк то нюхал, то снова ставил на стол рюмочку с апельсиновым ликером.

Проходящие мимо люди не подсаживались к ним, вероятно, считая, что режиссер занимается с исполнителем главной роли. Кто знает, может, так оно и было, но Дирку казалось, что Россиньоли просто болтает.

— Кино — это про любовь, — повторил тот, — но не про любовь мужчины к женщине, сына к отцу, а солдата к родине, ни боже мой! Кино — это про мою любовь к красоте. Зачем я снимаю фильмы? Я хочу, чтобы было красиво. Да, да, звучит пошло и глупо, но это именно так. Хочу, чтобы каждый кадр был прекрасен, как настоящее произведение искусства, чтобы каждый кадр можно было остановить, вырезать, повесить в рамочку и чтобы на него не надоедало смотреть. Мне очень важно стилистическое единство, мой дорогой. Я снимаю разные фильмы. Пышные, живописные, лаконичные, костюмные, про нищих, про богачей. В каждом своя изобразительная стилистика, и она не должна пестрить. Но должно быть красиво. Зрителя должно утягивать внутрь моего фильма, но только не сюжетом, бог мой родимый, только не сюжетом. У меня вообще нет сюжета.

— Ну как же, — возразил Дирк. — А ваша знаменитая «Аллея»?

— Ах, да какой там сюжет! — усмехался Россиньоли. — Ну, постарайтесь вспомнить фильм. Нищая старуха, сумасшедшая нищая старуха, бывшая актриса, с чемоданчиком, в который сложено три альбома ее воспоминаний: открытки, фотографии, портреты — ее собственные, даренные разными звездами, а также несколько театральных платьев, и рядом с нею мальчик одиннадцати лет. Мы ведь так и не знаем точно, кто он ей. То ли ее внучатый племянник, то ли сын молодой подруги, то ли она подобрала сироту на какой-то военной дороге. Ведь действие происходит в сорок четвертом году. Как раз после капитуляции.

— Капитуляция была в сорок пятом, — дернулся Дирк.

— После нашей капитуляции, — уточнил Россиньоли. — И вот они идут по какому-то бесконечному парку, по бесконечной аллее. Кажется, что у этого парка нет границ, кажется, что это сон и фантазия. Хотя на самом деле это совершенно реальный парк, мой друг. Недостроенный, недоделанный парк одного полоумного барона. И вот они идут по этому парку, не встречая на пути ни души, видя только следы недавно прошедшей войны. То сгоревший автомобиль, то подбитый танк, то палатка, наверное, разбомбленного лазарета, из которой торчат уже полусгнившие ноги погибших там людей. Им страшно, и они обходят это место за полторы сотни метров, и вот так они блуждают. Вернее сказать, они блуждают по существу дела, а физически идут все время вперед по этой бесконечной, довольно-таки красивой парковой аллее.

Останавливаются, рассматривают содержимое чемодана, разыгрывают какие-то сценки. Актриса учит мальчика декламировать, он учит ее играть в ножички. Ты умеешь играть в ножички, немец? Ну вот и хорошо… Они едят яблоки и апельсины, которые собирают с деревьев, знакомятся с бродячими кошками и вот так идут и идут, пока актриса не умирает, и мальчик роет для нее могилу карманным ножиком. Большую могилу для нее и рядом маленькую — для себя. Где здесь сюжет? Никакого сюжета. Из-за этого мне трудно было договариваться с продюсерами, — признался Россиньоли. — Для продюсера святое дело — бокс-офис, кассовый сбор. Ну что ж поделаешь, мы же не будем осуждать крестьянина, для которого главное — урожай. Или философа, для которого главное — истина! — почему-то захохотал Россиньоли, да так громко, что люди, сидевшие на диванах неподалеку, подняли головы и посмотрели на него, но Дирк подал рукой знак — мол, не беспокойтесь.

— Для них важны сборы, а для меня важно, чтобы было красиво. И скажу вам по секрету, дорогой Дирк фон Зандов, вы очень неплохо сыграли Ашенбаха и, по-моему, вполне прилично играете сейчас. Я вам об этом говорил?

— Нет, — сказал Дирк.

— Ну, значит, говорю сейчас. А то как-то неловко получается, — улыбнулся Россиньоли. — Все же режиссер должен делать комплименты актерам. Хотя бы своей главной звезде, то есть вам.

— Спасибо, — поблагодарил Дирк. — Но, маэстро, сам факт того, что вы пригласили меня сниматься, стоит всех комплиментов всего мира. Если бы вы, посмотрев меня во Фрайбурге, сказали бы мне: «Дирк, ты гениальный актер, ты просто великий трагик Кин, просто Джон Гилгуд и Лоренс Оливье в одном лице, не говоря уже об Энтони Куинне, Жане Габене и Марчелло Мастроянни. Ты велик, ты прекрасен, ну а сниматься будем как-нибудь в другой раз», я бы, честное слово, пошел бы и повесился. Ненавижу комплименты, за которыми ничего не следует.

— Я тоже, — сказал Россиньоли. — Так вот, все мои фильмы, я знаю себе цену и говорю это без всякой ложной скромности, все мои фильмы однозначно признаны шедеврами мирового кинематографа. Но все они, если сказать еще честнее, провалились в прокате. Ну не так чтобы уж совсем провалились, но едва-едва вылезли за красную линию. Однако мир прекрасен еще и тем, что есть фестивали, есть престижные, хотя почти безденежные премии, есть кинопресса, есть критики, знатоки и гурманы, да и среди рядовых кинозрителей тоже есть вот эта святая прослойка, уж я не знаю, сколько их на самом деле, может быть, один процент, может, и того меньше, которые ценят искусство и красоту. А не «кто убийца», «трахнет он ее или нет», ну и непременное «дрых-тых-тых-тых». В общем, не те, кому интересно, «чем дело кончится». Поэтому, кстати говоря, я с такой радостью принялся за этот фильм. То, что Якобсен позвал именно меня, стало, пожалуй, одним из самых важных фактов признания моих заслуг и одним из самых больших удивлений в жизни. Я раньше думал, что богатые люди сделаны из другого теста. Кажется, так говорил Скотт Фицджеральд. «Богатые люди — это особенные люди». А Хемингуэй ему возражал: «Они особенные только тем, что у них много денег, а в остальном они такие же». Но я все же был за Фицджеральда. Я был уверен, что они на самом деле особенные. Что они решительно не способны на обыкновенные движения души. И что тела у них тоже особенные. Зачем-то им нужны какие-то особенные ванны и бассейны, особенные автомобили громадных размеров и невероятного комфорта внутри, и бабы им тоже нужны совершенно особенные, чтобы талия и задница были вымерены с точностью до сантиметра согласно последним стандартам журнала «Вог». В общем, своего рода нелюди. Роботы, набитые деньгами. У которых в голове вместо мыслей, чувств и желаний — тупое машинное стремление сожрать еще одну, другую, третью пачку долларов. Но Хемингуэй оказался прав. Это точно такие же люди, как мы. И мне очень повезло, что первым выдающимся богачом, с которым я близко познакомился, оказался именно Ханс Якобсен. Мне и прежде доводилось встречаться со многими богачами. На приемах, на фестивалях. «О, господин Россиньоли!» — «О, господин Гетти!» и так далее. Формальная вежливость — пожать ручки и разойтись, обменяться визитками. Скажу по секрету, что на визитках, которые тебе вручает миллиардер, нет ничего, кроме его фамилии, редко-редко название его корпорации, и непонятно, что с ней потом делать. Ни позвонить, ни письма написать, ни тем более в гости заявиться, — засмеялся Россиньоли. — Якобсен — это совсем другое, это настоящий человек. Он весь чувство, он весь страдание и страсть, кровоточащий комок не пережитых до конца трагедий. И кроме того, какой ум, какая внутренняя организованность, какая дисциплина, какая эрудиция, наконец! Ну, эрудиция — бог с ней. Каждый провинциальный идиот может прийти в городскую библиотеку и прочесть ее от корки до корки. Это у него займет не более полутора лет. Душа, страсть — вот главное.

Дирк слушал его с некоторым удивлением.

Но пришел к выводу, что маэстро Россиньоли, конечно же, прав, если судить по коротким отрывкам семейной истории Якобсена, особенно про отношения с сестрой, да и о самоубийстве молодой жены тоже.

Дирк не мог понять, как с этим можно жить. Впрочем, жить-то, наверное, можно, и не с такими горестями живут. Но не просто жить, а создавать свою бизнес-империю, управлять миллиардными активами, дружить, общаться с сотнями людей. В общем, производить впечатление человека не просто удачливого, не просто достигшего успеха, но полного силы и неиссякаемой бодрости, даже радости жизни. Не исключено, что все это маска, некая роль, которую он играет, но, во-первых, мы все играем какую-то роль, а во-вторых, попробуй-ка надень эдакую маску вот на это лицо.

* * *

После похорон отца Сигрид опять исчезла.

Проще говоря, удрала, смылась. Ханс ни минуты не думал, что это случилось из-за того, что он обругал сестру и влепил ей пощечину. Он ее прекрасно знал и понимал, что она бы уехала все равно. Так что, быть может, он ей даже помог уехать красиво, уехать эдак обиженно, оскорбленно хлопнуть дверью, что она, надо отметить, не преминула сделать.

Однако, когда через четыре месяца было вскрыто завещание, выяснилось, что Ханс становится фактически опекуном Сигрид, то есть обязан по гроб жизни снабжать ее деньгами, пускай папиными, а не своими, но дело не в том, чьи это деньги, дело в том, что они неразрывно связали его с Сигрид.

А ведь он с огромным удовольствием подарил бы ей хоть пять, хоть десять миллионов долларов, только бы она наконец оставила его в покое. Сняла бы с него ужасную обязанность все время помнить, что где-то там, на краю света, причем на неизвестном ему краю, то ли совсем рядом, в Германии, а то ли и вовсе в Чили, живет, мается и нуждается любимая сестренка. Тьфу. Ханс даже несколько раз умственно согрешил против памяти своего отца, которого любил и уважал безмерно. Зачем тот сделал его распорядителем доли Сигрид? А с другой-то стороны, ну не было бы этого завещания, все равно дело бы обернулось ровно так, как получилось сейчас.

«Кровные узы — это какое-то проклятие», — думал Ханс.

Странное дело, его мама думала точно так же. Ханс после смерти отца стал проводить с ней больше времени. Во-первых, ее было жаль, а во-вторых, она удивительным образом умела дарить тепло. Она ничего особенного не делала, а иногда говорила просто смешные и наивные вещи, которые никак не пристало произносить жене покойного миллионера. Когда Ханс, а было ему тогда, как мы помним, чуть больше тридцати, собирался вечером провести время в какой-нибудь веселой компании, она внезапно выходила из своей комнаты — дело происходило в их старой городской квартире — и сокрушалась:

— Ну куда ты, сынок, пойдешь? Темно!

Действительно было темно, часов восемь вечера. Но, боже мой, как это было наивно, как трогательно, в этом было что-то нежно-простонародное. Так могла бы пенять привезенная из деревни старая няня своему юному воспитаннику, которому разрешили наконец гулять по улицам самостоятельно. «Куда ты, Ханс? Ведь на улице темно». Или уж совсем по-деревенски: «Ночь на дворе». Мама, кстати, говорила какие-то похожие слова, чуть ли не эти же самые:

— Ночь на дворе!

— Ночь на дворе, и волки воют, — смеялся Ханс. — Съедят бедного мальчика.

— Да не уходи, — просила мама. — Вон как ты сегодня за весь день намаялся, набегался. Посидим, отдохнем, радио послушаем. Я тебе коньячку налью. Хочешь?

У Ханса просто слезы на глаза наворачивались. Он целовал маму в седую макушку, обещал скоро вернуться, но все же уходил. Однако довольно часто возвращался рано, а иногда и вправду оставался и заявлял, смеясь: «Но только если две рюмочки. Тогда не пойду». И мама, сияя, усаживала его в кресло и тащила из соседней комнаты коньяк.

После этих двух случаев — с Кирстен и с Сигрид — Ханс Якобсен будто бы разлюбил женщин. Они, особенно его ровесницы и те, что немного помладше, виделись ему в двух обликах — мертвая куколка-жена или полоумная похотливая сестра. Он уже давно поставил сестре диагноз и даже во внутренней речи называл ее не Сигрид, а «наша полоумненькая». Он боялся, что это проскользнет в разговорах с мамой. Но мама о Сигрид предпочитала молчать. Хотя иногда вдруг затевала чудной разговор.

— Вот представь себе, сыночек, — говорила она тоном умной Эльзы из сказки братьев Гримм. — Вот представь, что я скоро умру.

— Мама, перестань! — Ханс вставал с кресла, пересекал комнату и подходил к дивану, на котором сидела мама. — Ну что ты, мамочка, дорогая, в тебе еще очень много жизни.

— Никто не властен, кроме Бога, расчислять наши дни, — поджимала мама губки, на секунду превращаясь в постную лютеранку. Но потом снова улыбалась: — Но все-таки предположим, что я умру и ты умрешь тоже.

— А это еще зачем? — спрашивал Ханс.

— Ну не знаю, ну мало ли. Например, от какого-нибудь несчастного случая или на войне. Говорят, скоро в Европе опять война.

— Мы нейтральная страна, — успокаивал ее Ханс.

— А вдруг они все равно на нас нападут? Сделают вид, что не знают, что мы нейтральны. Или ты сам захочешь пойти на войну, в иностранный легион. Да мало ли отчего люди умирают. Я же про другое, сыночек, не придирайся к мелким неточностям. Я же старая женщина, мало ли что мне в голову придет. Я не знаю всех подробностей жизни. Но я знаю, что люди иногда внезапно умирают. И вот представь себе, умираю я, умираешь ты…

— Грустно, — вздохнул Ханс, не понимая, к чему мама клонит.

— Очень грустно, — кивнула мама. И вдруг ее глаза яростно сверкнули. — И эта мерзавка станет наследницей всего!

— Ты о Сигрид? — спросил Ханс.

— Да! — крикнула мама, встала, прошлась по комнате, громко отодвинула стул, села у стола поближе к Хансу и вдруг изо всех сил стукнула кулаком по столу: — Я ее ненавижу! И я не желаю, чтобы после моей смерти или после твоей смерти, живи сто лет, сыночек, но у тебя нет жены и детей… Женись, наконец! Нарожай кучу детей! Потому что я не желаю, чтобы после нашей смерти эта мерзавка стала владелицей всего нашего! Чтобы она сожрала наши деньги, наши дома, все наше имущество!

— Мамочка, бог с вами, — неожиданно для самого себя он перешел на «вы». — Что вы такое говорите?

— Чтобы она сожрала все деньги, дома и вещи точно так же, как она сожрала мою душу, точно так же, как она сожрала отца.

— Отца?

— А ты думаешь, он просто так умер? Если бы не Сигрид, он бы еще жил и жил. Его отец дожил до девяноста трех лет, а дедушка до ста одного года! Умер, когда упал с лошади и расшибся. Якобсены славятся долголетием. Она сожрала его сердце, мерзавка. Зачем я ее родила!

— Мамочка! — Ханс, опустившись на колени перед матерью, поймал ее руки и прижал к губам. — Мамочка, я понимаю ваш гнев, я разделяю ваши чувства, Сигрид не самая лучшая дочь и сестра, но, мамочка, это грех. Грех так думать, грех такого желать, грех проклинать свою родную дочь.

— Встань, — сказала мама. — Как говорится, спасибо за сочувствие. И не тебе учить меня морали, сынок. — Помолчала и добавила: — Я ничего особенного не имела в виду. Но когда сын учит мать морали — это неприлично. Сядь.

Ханс повиновался. Она замолчала, подвинула к нему бутылку:

— Выпей еще коньяку.

— Не хочу, — отказался Ханс.

— Правильно, — одобрила мама. — Серьезные разговоры надо вести на трезвую голову. Ты говоришь, грех проклинать? Да ее хоть всю запроклинай, ей это тьфу. Она ни в Бога не верит, ни в людей, ни в совесть, ни в благодарность. Сколько я для нее сделала, сколько мы для нее сделали… Она на все наплевала.

* * *

— Ужасная история, — взволнованно произнес Дирк. — Но, господин Якобсен, тут какая-то непонятная штука получается. Вроде как небольшое противоречие, позволю себе заметить.

— Какое еще противоречие? — недовольно осведомился Якобсен.

Ему не понравилось, что Дирк его перебил в таком волнующем, в таком патетическом месте. Он даже слегка раскраснелся рассказывая. Он ходил по комнате, меряя ее своими длинными ногами, встряхивал головой, глядя то на Дирка, то в окно, то на картины на стенах, и рассказывал, рассказывал, рассказывал, погружаясь в эти тяжелые для него воспоминания, — и вдруг бабах! Противоречие! Тоже мне, сценарист выискался.

— Какое еще противоречие?

— Ну, помните, вы говорили мне, что были самым главным ребенком в семье и что в купеческих семьях, в старинных купеческих семьях, — со всей вежливостью подчеркнул Дирк, — все внимание сыну, а вот девушка — это я вашими словами говорю — как бы отрезанный ломоть. Что девушку важно подготовить к замужеству, дать ей приданое и, попросту говоря, забыть о ней. Пускай навещает на Рождество и Пасху, поздравляет родителей с днем рождения, ну и мы ее поздравим, и довольно. Это же вы мне объясняли, что девушка-аристократка — это да, это ресурс семейного продвижения, козырная дама в семейной колоде, которую нужно подложить под козырного короля, чтобы породниться с достойной семьей. А здесь-то что?

— Здесь любовь и надежда, — ответил Якобсен. — Ясное дело, никто не рассчитывал на то, что Сигрид принесет в дом миллионы или охомутает какого-нибудь барона, чтобы внуки моего отца были не просто Хан-сены и Йенсены, а бароны вот какие-нибудь эдакие. Простите, я немного волнуюсь и не могу подобрать красивую фамилию, да и неважно. — Якобсен махнул рукой. — Конечно, мы жили в двадцатом веке, после великой войны, которая все перевернула, и, конечно, девушка имеет право на самостоятельный выбор, но ведь надо знать какие-то границы. Самостоятельный, пускай даже экстравагантный выбор — это значит выйти замуж за богатого японца, или поехать учиться испанскому языку в Буэнос-Айрес, или организовать, как я уже не раз говорил, какую-нибудь благотворительную контору по помощи… да кому хотите, хоть местным сироткам, хоть голодающим детям Китая. Или наоборот — стать художницей, поэтессой, музыкантшей. Но — по-настоящему, всерьез! Или самый нормальный, без всяких выходок, но тоже свободный выбор — рожать детей и ухаживать за мужем, стать хозяйкой большого дома. Необязательно богатого, господин фон Зандов. Поймите меня правильно. Вы, очевидно, думаете, что Якобсен — это какой-то спесивый индюк, что он лопается от сознания того, что обладает миллиардами долларов, а также заводами и пароходами. Уверяю вас, нет. Клянусь вам всем святым, нет. Да, я очень богат, да, я очень могуч, — и он криво улыбнулся, — но, как оказалось, я был недостаточно могуч для того, чтобы спасти свою сестру. Пусть бы она вышла замуж за кого хочет. Пусть за бедного клерка, за честного труженика, не надо улыбаться, я произношу эти слова на полном серьезе, я тоже честный труженик, хоть и миллиардер, поэтому уважаю любого честного труженика, который работает счетоводом или обыкновенным рабочим на одном из моих заводов. Но вот пьянство, кокаин, безделье, свальный грех, разврат в грязных логовах каких-то якобы художников и вроде бы поэтов — вот это все, дорогой господин фон Зандов, почему-то не входит в мое понятие свободного выбора. Как-то не вмещается, вы уж извините меня, старого мещанина и филистера.

— А, собственно, почему? — возразил Дирк. — Ведь свобода, она неделима. Если человек свободен делать что-то одно, значит, он свободен сделать что-то другое. Иначе это получится, знаете ли… Мы этого хлебнули в своем государстве, когда я был совсем еще маленький. Мать рассказывала. Мы были абсолютно свободны хвалить фюрера и поливать грязью русских, англичан и евреев. Вот эту нашу свободу никто не ограничивал. Мы могли свободно ненавидеть негров и китайцев, креолов и мулатов, Ротшильдов и Маунтвернеров, нам никто не мешал презирать румын и поляков — такая широкая свобода, не правда ли?

— Глупо! — отрезал Ханс Якобсен. — Нелепая манера переводить обыкновенный человеческий разговор на политику и особенно на Гитлера. Там все другое. При чем тут я, мой отец, моя мать и Гитлер? Давайте проще. Каждый человек в нашей свободной стране имеет право вести себя на улице как ему вздумается, но вот плевать в рожу встречному прохожему, публично заголяться и мочиться — это почему-то не входит в рамки свободы, и я думаю, что это правильно. Ваш пример с нацизмом — совсем неудачный!

Видно было, что он оскорблен до глубины души. И даже не тем, что его сравнили с Гитлером, а тем, что Дирк фон Зандов пытается встать на сторону Сигрид. Пытается объяснить, что она, быть может, всего-то навсего хотела освободиться от оков буржуазной семьи с многопоколенными традициями и просто пожить как ей нравится.

Осознав это, Дирк перевел дыхание и сказал:

— Конечно, я был неправ. Сравнение глупое, правда. И, уверяю вас, господин Якобсен, я целиком и полностью на вашей стороне. Тем более что у меня тоже было что-то такое, похожее. Отчасти похожее, я хочу сказать. Должен вам признаться, у меня есть — теперь вернее сказать была — незаконная дочь. Ее мать не захотела заключать со мной брак. Тоже эти странные новации: «Я хочу родить ребенка для себя!» Хотя время было довольно голодное. Мне было всего двадцать два года. Я только-только нашел работу. Верите ли, я больше половины своих денег отдавал туда, этой женщине и ее дочери. Они меня не желали знать, хотя деньги брали. Дочь училась в школе за мой счет. Нет, школа-то была государственная, само обучение ничего не стоило, но учебники, школьная форма, карандаши и краски, завтраки, например, — за это надо было платить. Я платил. Но знать меня они все равно не желали. Ни мама, ни, что особенно печально, дочка. Ей почему-то очень не нравилось, что я актер. Вероятно, она мечтала, чтобы у нее папа был богатым лавочником. Ох! Бестактно выразился. Вы не обижаетесь?

— Нет, что вы, — сказал Якобсен, — хотя я, конечно, скорее лавочник, чем актер. Но в каждой семье свои драмы. А почему вы сказали, что «была»? — сочувственно спросил он.

— Они уехали, кажется, в Америку… или в Южную Америку. Не знаю. Так что дочь у меня, может быть, и есть, а на самом деле, конечно, нет. Даже если она жива и прекрасно себя чувствует. Если она сейчас в Штатах — ей как раз на этих днях исполняется двадцать один год, то, значит, ей в магазинах будут свободно продавать пиво. У них там такое правило, вы слышали?

— Слышал, — кивнул Якобсен. — Спасибо за ваш рассказ. Я ценю ваше сочувствие. А как ее имя?

— Лена, — сказал Дирк.

— В честь Лены Нюман?

— Нет. Она родилась в пятьдесят восьмом. А фильмы с Леной Нюман вышли лет через десять, кажется. Но вообще-то вы правы. Все эти штучки в духе шестьдесят восьмого года. Секс и свобода. Я, кстати, очень люблю и ценю Лену Нюман. Мы с ней знакомы.

— Да, — сказал Ханс Якобсен. — Актриса невеликая, но сделала вклад, — усмехнулся и добавил: — В свободу!

Видно было, что эта перебивка как-то сдвинула его с прежнего настроения, но зато и несколько успокоила. Он прошелся по комнате и, улыбаясь, продолжил:

— И вы знаете, что у меня спросила моя простая и наивная мама? Я никогда не ожидал от нее такой юридической прыти. Она спросила: «Бывает, что мужья и жены разводятся, а можно ли развестись с дочерью? Ведь если мужья и жены разводятся, то разведенная половинка уже не имеет никакого права на наследство, верно?» — «Кажется, так». — «А нельзя ли сделать так, — поинтересовалась мама, — чтобы развестись со своей дочерью раз и навсегда? Чтоб не быть ей ничем обязанной даже после смерти? Тем более что я совершенно не рассчитываю на то, что она будет лелеять мою старость».

Якобсен тяжело вздохнул.

— По-моему, господин фон Зандов, это невозможно. Уж не знаю, к счастью или к сожалению. Кровные узы — это нечто ужасное в смысле нерушимости. Вы понимаете, моя мама просто растила хорошую девочку. Звучит очень смешно и наивно, но ведь это на самом деле так и есть. Миллионы, миллиарды родителей, когда растят своих детей, растят хороших мальчиков и девочек. Они рассчитывают, что эти мальчики и девочки будут хотя бы чуточку похожи на них. Будут продолжать их жизнь. И это справедливо. Поэтому моя мама и была так страшно оскорблена. Боюсь, она отчасти права насчет отца. Отец тоже очень тяжело это переживал, хотя не подавал вида. Оттого, наверное, и умер. Вот если бы он делился своим горем, мог бы прожить и подольше, горе не съело бы его изнутри. Но, — задумался Якобсен, — приличия, проклятые приличия заставляли его молчать. Те самые приличия, соблюдения которых мы так упорно и безрезультатно требовали от Сигрид.

* * *

Прошло четыре месяца, потом полгода, потом еще какое-то время. Сигрид не объявлялась. Ханс Якобсен даже подумал, что она действительно сделала свободный выбор, то есть ушла из семьи, но при этом взялась за ум и живет себе простой, обычной, скромной жизнью. Ну, пускай и не скромной. Вышла, к примеру, замуж за какого-нибудь чемпиона по автогонкам или хозяина казино.

Главное, живет самостоятельно.

Глава 11. Половина восьмого. Чужой ужин. Лиза

К половине восьмого эти люди — ну вот те, которые приехали в «Гранд-отель» на корпоративный ретрит, — начали собираться в ресторане. Дирк прохаживался по холлу, иногда ненадолго выходил в коридор — там сразу же были стеклянные двери ресторана. Он видел, как люди потихоньку спускаются с правой и левой лестниц.

Кое-кто из них кивал Дирку, из чего Дирк еще раз заключил, что они, наверное, из разных подразделений этой огромной корпорации, из разных городов и не очень хорошо друг друга знают. Вот и тот самый, его сосед через комнату, который почему-то решил, что Дирк приехал из Франкфурта, кивнул ему довольно-таки ласково и даже чуть-чуть притормозил около двери, как будто бы ожидая, что Дирк пройдет вместе с ним, но Дирк сделал шаг в сторону. Тут какой-то совсем незнакомый человек подал ему руку и буркнул что-то вроде gutenTag. Да-да, по-немецки!

Дирк молча кивнул в ответ, и пошел по коридору дальше, и чуть было не столкнулся нос к носу с той важной дамой, что приехала на отдельном «мерседесе». Тогда она была в красном костюме, Дирк это запомнил. А сейчас была одета по-другому: серая юбка ниже колена и темно-серый, графитового цвета пиджак с очень красивой брошкой на лацкане. Брошка изображала обезьяну, которая, подняв лапу, приветствовала окружающих. «Интересно, Сваровски? — подумал Дирк. — Или настоящие камни?» У него хватило времени, чтобы подумать о брошке, потому что дама остановилась перед ним, улыбнулась и доброжелательно, демократично и вместе с тем величественно протянула руку. Дирк хотел было склониться к ручке, но вспомнил про феминизм, ныне господствующий повсюду, а особенно в больших корпорациях, и всего лишь аккуратно пожал ее сухие, отманикюренные пальчики. Он бы, конечно, поцеловал даме руку, если бы почувствовал в этой руке хотя бы малейшее движение вверх. Дирк был очень чуток на подобные флюиды и вздрагивания. Именно в наше феминистское время он не раз так действовал в зависимости от едва ощутимого толчка женских пальцев. В старое время, бывало, женщины протягивали руку для поцелуя совсем откровенно, протягивали сразу к твоему лицу, а если ты собирался руку просто пожать, то чуть ли не выворачивали ее тыльной стороной ладони кверху — и делать нечего, приходилось склоняться и целовать ручку даже в тех случаях, когда этого не очень хотелось. Когда ее подавали совсем уж уродливые, неприятные тетки или, наоборот, девушки-простушки из технического персонала, какие-нибудь третьи помощницы пятых гримеров. Они часто приходили на фестивали и премьеры — о, этот неистребимый демократизм кинематографа! — и вели себя ну просто как кинозвезды. Тем более что среди них встречались и очень хорошенькие, и очень даже миленько одетенькие. Дирк порой думал, что колесо фортуны не всегда справедливо молотит своими спицами и лопастями. Взять бы такую девулечку, поставить ее под приборы, и чтобы какой-нибудь Россиньоли скомандовал ей: «Ну-ка, подбородок вверх, глаза налево, руку на пояс, пальчики распустила, текст помнишь, пошла! Снято!» Кстати, колесо не колесо, но Россиньоли если уж кого замечал, то снимал непременно. В его фильмах, коль скоро мы заговорили о Россиньоли, снималось огромное количество непрофессионалов, которых он порой набирал прямо на съемочной площадке — выдергивал из толпы, которая стояла вокруг и глазела, как снимается кино. Разные мальчишки и девчонки со смешными лицами, с дурацкими ужимками, иные и вовсе уродцы. Но вот беда, мелькнув раз-другой у Россиньоли и даже получив какой-нибудь хвалебный отзыв в газете, они потом исчезали бесследно. «Так что зря это я, наверное, — думал Дирк, — обижаюсь на колесо фортуны. Оно знает, кого подбросить кверху, а кого откинуть прочь».

Так вот, эта дама, величественно и одновременно с какой-то милой симпатией протянув руку Дирку, кажется, хотела ему что-то сказать и как будто ждала от него какого-то слова. Черт знает почему: то ли она была чуть постарше, то ли чуть образованнее, покругозористее остальных, а может быть, помнила этот фильм или видела Дирка в театре? Например, в роли еврея Адольфа в спектакле «Четверо в сорок четвертом» — единственная, пожалуй, его серьезная роль после этого чертова фильма. Непонятно. Так или иначе, Дирк корректно улыбнулся и проговорил что-то вроде «добрый вечер». Но не сказал «рад видеть вас, мадам». И правильно! Вот сказал бы «рад видеть вас, мадам», и она сразу завела бы разговор про какое-нибудь франкфуртское либо барселонское отделение, и Дирку пришлось бы что-то объяснять и поскорее ретироваться. Ну его!

Хотя было двухсекундное сожаление: он ни с кем не захотел обменяться приветственными репликами и тем самым окончательно закрыл себе всякую возможность присоседиться к ужину, пусть даже не совсем честным манером.

Однако есть хотелось все сильнее. Это было Дирку непривычно.

Детство у него было голодное. Война. Потом разруха, безработица, мелкие непостоянные и скудные заработки. Да и когда он начал работать в театре, тоже денег не было — какие-то гроши. В общем, первую треть своей жизни Дирк, можно сказать, голодал. Да, господа, не просто недоедал, не просто не всегда ел досыта, а натуральнейшим образом голодал, и лечь спать без ужина для него было самым обыкновенным делом. Как умыться перед сном. И нельзя сказать, чтобы он так уж начал, как говорили фрайбургские грубияны, «отжираться после голодухи». Те, что отжирались, очень скоро наедали себе «чемоданы», «бочонки», «кокосовые орехи», «седьмые месяцы» и прочее — как они, похохатывая, называли свои увесистые пуза, которыми обзаводились к тридцати годам. Но Дирк всегда был подтянутым — наверное, от природы. Кроме того, он знал, что есть после шести — это не здорово, ведет к ожирению, ожирение ведет к болезни суставов и сердца, потере бодрости, не говоря уж о потере актерской формы.

Когда Дирку было лет сорок, у него была любовница, чудесная журналистка из местной газеты, как раз писавшая про театр. Она недавно переехала из другого города, а именно из Мюнхена, где испортила отношения с одной замечательной газетой, кажется, «Байеришес Тагеблатт». Она не рассказывала, что там случилось, но приехала к ним во Фрайбург, ее взяли стажеркой, несмотря на ее тридцать два года и почти десятитилетний опыт работы в Мюнхене, — в журналистике ведь неважно, какое у тебя резюме, важно, что ты, подлец, умеешь делать сегодня, сейчас. Она писала о спектакле «Смерть в Венеции», брала у Дирка интервью в его гримерке, и они сошлись тем же вечером. Хорошая женщина была. Жалко, что нельзя про нее сказать — хорошая девочка. Тридцать два года все-таки. Так вот, у нее дома, на кухне, на дверце холодильника висела большая цветная фотография пингвина, вернее пингвиненка, очаровательного, черно-белого и очень пухлого, а поверх — прямо на его белом пузе — было написано синим фломастером: «Это ласточка, которая ела после шести!» Дирк засмеялся, увидев это в первый раз. Вообще, она ему нравилась, и он даже составил ей протекцию, потому что был хорошо знаком с редактором газеты. У них в городе был такой небольшой, но вроде бы отчасти влиятельный артистический кружок. Главный режиссер штадттеатра, ректор художественного училища, три главных редактора, один местный коллекционер современного искусства, еще один коллекционер, тот больше был специалист по африканским маскам, ну еще несколько актеров и художников. Собирались раз в две недели в замечательном подвальчике Шмица, который, в свою очередь, был двоюродным братом главного режиссера штадттеатра. А оба эти Шмицы якобы были какими-то дальними родственниками знаменитого итальянского писателя из Триеста Этторе Шмица, который прославился под псевдонимом Итало Звево.

Дирку ничего не стоило сказать редактору во время очередных посиделок: «Есть у вас одна способная женщина, по-моему, она хорошо написала обо мне и еще напишет о многих». Редактор понимающе поглядел на Дирка: «Это вы потому, что она такая талантливая журналистка? Или потому, что…» — и сделал паузу. «И потому, и поэтому», — ответил Дирк и подмигнул. «Постараемся!» — И редактор фамильярно, даже слишком фамильярно щелкнул Дирка пальцем по носу. Дирк стерпел, потому что редактор был очень важный человек в городе, кроме того, он был старше его лет на десять. А Дирк еще с раннего детства, с эпохи беготни по разбомбленным кварталам Фрайбурга, приобрел уважение к тем, кто старше. Старшие мальчишки били его, а он, случалось, бивал младших, хотя именно в этом — в том, что он колотил малышню, — не любил себе признаваться.

Жаль, что он потом расстался с этой женщиной. Он ведь пробыл с ней года три или даже больше, практически до того момента, когда Россиньоли уволок его из Фрайбурга на съемки вот этого самого чертова фильма.

Она не плакала, ничего не говорила, не просила, но было видно, что ей очень грустно и что она, конечно же, больше всего на свете хочет поехать на съемки вместе с ним. Дирк спросил ее прямо: «А ты, наверное, хочешь со мной поехать и поэтому так грустишь?» Она ответила: «Но ведь я тебе не жена…» Ответила полувопросительно, словно бы давая ему возможность сказать: «Нет! Ты мне именно что жена!» Они могли пожениться буквально завтра или даже сегодня — этот разговор случился утром. Пойти в ратушу и заключить брак. Минутное дело. Особенно для взрослых людей, которым не нужна свадьба с родителями, цветами и подружками невесты. Но он промолчал, заговорил о чем-то другом. Сказал что-то вроде это ненадолго, я буду приезжать, не скучай.

Но особенно ужасно стало ему на сердце, когда он понял, что она совсем не обязательно должна была быть его официальной женой для того, чтобы поехать вместе с ним на съемки и даже получать, как это ни смешно, командировочные и суточные в качестве жены или, если угодно, спутницы премьера, исполнителя главной роли. Нужно было только его желание.

Вы, наверное, помните, что Ханс Якобсен с некоторым подозрением отнесся к выбору Россиньоли, еще не видя Дирка фон Зандова. Разговор шел о спектакле «Смерть в Венеции», где Дирк играл пожилого педераста. Якобсен поинтересовался, а не педераст ли сам этот актер.

— Нет, нет, — сказал Россиньоли.

— Женат ли он? — спросил Якобсен.

— Нет, не женат.

— Ну вот видите!

— Но у него есть любовница, — сказал Россиньоли. — Про него говорят, что он часто меняет любовниц.

— Тем более, — откликнулся Якобсен. — Эти господа не могут создать семью, они мучают самих себя и женщин тоже мучают. Мужчина, который не может создать семью и меняет любовниц, — это скрытый педик.

Позже, уже в «Гранд-отеле», Россиньоли спросил Дирка:

— А что же вы приехали один, без жены?

— Я не женат, — ответил Дирк фон Зандов.

— Вы, наверное, думаете, что раз я итальянец, то, значит, католик, а если католик, то полный дурак? — ухмыльнулся Россиньоли. — К слову сказать, я всегда критиковал нашу церковь, а церковь, в лице святейшего лично, критиковала меня именно за мою позицию по разводам и бракам. Я сказал «жена» в некотором общем смысле, господин фон Зандов. Женщина. В Библии сказано: «И познал Каин жену свою». Как вы думаете, они ходили для этого в церковь или в мэрию? — И он засмеялся, вращая своими масляными глазами.

Дирку тут же захотелось спросить: «А можно? Можно ей приехать сюда?» Разумеется, Россиньоли сказал бы, что можно. Какой разговор? Многомиллионный бюджет, огромный «Гранд-отель». Богач Якобсен. Конечно, можно.

Дирк подумал: «Боже мой, как бы это было для нее хорошо! Она бы сделала кучу интервью со всеми, кто снимается в фильме, может быть, даже написала бы книгу! Прославилась, разбогатела бы. Какая была бы замечательная семья — знаменитый актер и знаменитая театральная и киношная журналистка!»

Но что-то ему помешало сказать Россиньоли, что у него есть женщина и что он хочет, чтобы она была на съемках с ним рядом.

Этот разговор шел еще до начала съемок. Они только-только поселились в «Гранд-отеле». И еще не все приглашенные приехали. Самое время было устроиться здесь со своей любимой женщиной.

Что же ему помешало? — думал он потом.

Во-первых, его вечная робость. Какой-то страх, боязнь сказать что-то лишнее, из-за чего потом все пойдет кувырком. У него, к сожалению, бывало много таких случаев. Ляпнул что-то не то, попросил то, что не положено, — и тебе дали пинка под зад. И даже того, что тебе по всем законам полагается, не дали, а то и вовсе отняли.

Но главное, как понял Дирк позднее, самое главное и самое подлое было в другом.

Он, конечно, не был ни преуспевающим, ни даже известным актером. Он был вполне, скажем так, нормально устроенным актером нормального театра. Он с тоской представлял себе некролог, который, вполне возможно, написала бы после его смерти именно эта женщина — Лиза, «честная Лиза». Он так ее звал иногда, потому что она предпочитала писать правду об актерах и спектаклях. Наверное, поэтому ее ценили, но не очень-то продвигали. В рекламных штучках она была не мастерица.

Честная Лиза написала бы так:

«Дирк фон Зандов, драматический актер, скончался такого-то числа, такого-то года. Он не имел специального актерского образования, однако был взят в труппу Фрайбургского штадттеатра в пятнадцатилетнем возрасте и, шагая от роли к роли, приобрел мастерство, которое поддерживалось его несомненным природным талантом. Сыграл несколько заметных ролей, среди которых шекспировские Брут и Просперо, Стэнли Ковальски в „Трамвае `Желание`“, Ашенбах в „Смерти в Венеции“ по Томасу Манну (примечательно, что самой первой его ролью был мальчик Тадзио в той же инсценировке). Дирк фон Зандов был крепким кирпичом в здании современного южнонемецкого театра».

Ужас, кошмар и тоска.

Но вот тут что-то забрезжило наконец. Вырваться, выломиться из этой кирпичной стены! С южнонемец-кого уровня шагнуть на уровень европейский, а то и на мировой. Ведь фильм снимался под маркой «Парама-унта», и участвовали в нем люди чуть ли не со всех континентов. Вырваться, оторваться, начать новую жизнь, отряхнуть прах старой жизни со своих ног, чтобы все с чистого листа! Поэтому-то он решил, вернее, не решил, а как-то оно само так получилось, не брать ее с собой в эту новую жизнь. Ему казалось, что Лиза будет тянуть его назад.

Но была и третья, уже чисто мужская, даже, извините за выражение, жеребячья причина. Съемки у Россиньоли, блестящая компания блестящих женщин, широко распахнутая книга приключений — и новые странички донжуанского списка.

Нелишне будет упомянуть следующий печальный факт: когда Дирку исполнилось шестьдесят семь, он все-таки решился написать Лизе во Фрайбург. Представьте себе, она продолжала работать в городской газете.

Он написал ей серьезное, умное и, безусловно, покаянное письмо, в котором описал свою глупую и, в общем-то, несостоявшуюся попытку войти в высшие сферы мирового кинематографа, свою кратковременную и бесплодную славу и быстро растраченные большие деньги (совет, который ему давала актриса в «Гранд-отеле», не пригодился, хотя об этом он в письме не написал). В финале этого длинного покаяния Дирк просил всего лишь о возможности увидеться. О надежде на восстановление отношений он не упомянул. Думал, что она и так все поймет.

Честно говоря, он не ожидал ответа. Он лишь хотел знать, что она прочитала это письмо, и размышлял, существуют ли способы в этом удостовериться. Но ответ пришел довольно скоро. На удивление скоро, словно бы она села его писать в тот самый день, когда получила письмо. Письмо было тоже долгое, тоже очень умное и тоже отчасти покаянное.

Лиза писала, что и она со своей стороны раскаивается, что не настояла на браке или хотя бы на том, чтобы он взял ее с собой на съемки как спутницу, как любовницу, как личную журналистку, как кого хотите.

* * *

«Потому что я знала, — писала Лиза, — что при всех твоих талантах, при всем остроумии, начитанности и мужественно-значительном виде (Дирку в этих словах почудилась убийственная ирония, и ему захотелось смять письмо, порвать в клочья и выкинуть с глаз долой, но он все-таки стал читать дальше) ты человек слабый, которому нужна поддержка и даже, прости меня, каждодневное руководство твоими поступками и решениями. Теперь мне кажется, что я тогда смогла бы это сделать. Возможно, твоя жизнь — да что уж там! — возможно, наша с тобой жизнь могла бы быть совсем другой. Счастливой, славной и, наверное, богатой.

Но тогда я была другая. Тогда я жила под обаянием вздорной идеи, будто в союзе мужчины и женщины лидером должен быть непременно мужчина, что только мужчина должен принимать решения, звать за собой в будущее или, наоборот — оставлять позади. Что любое его решение — это и есть проявление той самой мужской силы и мужской власти, которой я почему-то с детства привыкла поклоняться, которую я так обожала в своем отце, в своих братьях, в своих учителях. Хотя, если говорить откровенно, мой отец тоже был слабый человек. И сын слабого человека. Мой отец родился от мужчины и женщины, раздавленных Трианоном, от нищих, униженных и обескураженных немцев. Поэтому мой отец все время форсил, он старался показать, что что-то из себя представляет. Он был стопроцентным нацистом, а после поражения стал таким же грозным и принципиальным свидетелем на всех антинацистских процессах. Ему очень повезло. Он не служил ни в СС, ни даже в вермахте (что-то с легкими, не слишком опасное, но хроническое), был обыкновенным школьным учителем, причем преподавал — в этом ему еще раз повезло — математику, которая вне всякой политики. Поэтому он не был ни в чем замаран, разве что в том, что громко сочувствовал всему, что делали нацисты. И называл себя, так мне рассказывала мама, убежденным гитлеровцем. А после поражения стал таким же убежденным демократом. И все это с решительно сдвинутыми челюстями, со сверкающими глазами, с какой-то полувоенной резкостью в каждом движении и шаге. О, это особое немецкое искусство сверкать глазами, описанное Генрихом Манном в романе „Бедные“, — чуть набычить голову, загнать зрачки в левый верхний угол, потом резко голову поднять и одновременно быстро взглянуть направо и вниз!

Я была маленькая девочка и думала, что мужчина должен быть именно таким — сверкнул глазами, и все за столом прижали ушки. Но что это я все о себе и о себе, — писала Лиза. — Еще раз говорю тебе, дорогой Дирк, я очень тебя любила. Помнишь, как я отдалась тебе в первый же вечер? Мы начали целоваться прямо в твоей гримерке, а после побежали к тебе, в ту маленькую квартирку, которую ты тогда снимал и в которой прожил до своего отъезда. Не потому, что я была газетная курва, которая делает себе карьеру этим местом, — такие девочки бывают, особенно в отделах искусства, — а потому, что я влюбилась в тебя. Ты был лицом похож на кого-то из моего детства, на какого-то прекрасного учителя, такого же сухого, мужественного, с умными, в душу глядящими глазами. Знаешь, я даже рассердилась на тебя, когда ты оказал мне протекцию и меня буквально через неделю после публикации интервью приняли в штат, но потом поняла, что ты сделал это по доброте душевной, ведь я уже была твоей женщиной и ни о чем тебя не просила. Вот если бы ты сначала поговорил с редактором, потом бы намекнул мне на такое, как нынче выражаются, окно возможностей и стал бы меня подталкивать к дивану, тогда другое дело, но у нас все было чисто, человечно и любовно.

Я благодарна тебе за эти несколько лет.

Признаться, я уже забыла в точности, сколько их было, а рыться в дневниках почему-то не хочется. Ну а теперь — к твоему предложению. Да, Дирк, прости, что я называю это так, прямо. Ты предлагаешь встретиться, ты живешь в другой стране, ты одинок и, прости меня, совсем не богат. Я, впрочем, тоже. Хотя я была замужем. Я похоронила мужа и отправила сына в Америку. Он женился на ирландке, и они уехали уже много лет назад. Мы переписываемся и перезваниваемся регулярно. Они даже помогают мне деньгами. Твое желание встретиться — это, конечно же, предложение снова сойтись и что-нибудь сделать друг для друга на закате жизни. Мне жаль, что ты не написал это впрямую.

Я долго думала над твоим письмом, наверное, минут сорок, если не целый час. И вынуждена ответить тебе отказом. Просто так встречаться? Пить кофе и предаваться воспоминаниям, после которых хочется накапать успокоительной микстуры? Незачем, да это и дорого при нынешних ценах на самолет, а тем более на железнодорожные билеты. Они дороже, и это смешно. В годы нашей молодости было наоборот. Но если речь идет о том, чтобы сойтись снова, я еще раз отвечаю тебе: нет. Никогда. И не потому, что я на тебя обижена, не потому, что ты умчался в роскошном голубом экспрессе в новую жизнь, а меня оставил на перроне с самым оскорбительным обещанием приезжать и встречаться в будущем. Нет, это было, но это все уже пережито, забыто и даже отчасти мило. Мне кажется, в жизни каждой женщины должен быть такой случай. Что ж это за женщина, которую ни разу не бросил любимый?

Я виновата перед тобой, что не настояла на нашей совместной жизни тогда, в 1980 году, а сейчас, в 2004-м, не хочу быть виноватой перед тобой снова, я не хочу превратить твою жизнь в полный ад. Ты спросишь — почему? Потому что каждым взглядом, каждым жестом, каждым словом я буду упрекать тебя за нашу разлуку в восьмидесятом — или в семьдесят девятом? За нашу несостоявшуюся счастливую и красивую жизнь. И даже если я не произнесу ни одного обидного слова, не сделаю ни одного неловкого жеста и ни разу не посмотрю на тебя с недовольством или злостью, все равно во всем ты будешь видеть упрек, упрек и еще раз упрек. К сожалению, дорогой Дирк, люди устроены именно так и никак иначе. Это непреложно. Это что-то вроде закона Архимеда. Все, что мы сделали, обязательно возвращается к нам в том же самом объеме, с точностью до миллиграмма. Как та самая жидкость, которую вытесняет погруженное в нее тело. Ты ведь помнишь этот физический опыт, Дирк. Ты ведь ходил в школу.

Прощай, дай тебе Бог покоя и удачи».

* * *

Но вернемся к голоду.

Живя с Лизой, Дирк прекрасно — и навсегда — усвоил привычку не есть после шести. Поэтому он был такой подтянутый, с плоским, почти мускулистым животом. Хотя по части мускулов он был вообще-то не очень. Не больше, чем требуется драматическому актеру, который не собирается играть разных рейнджеров и суперменов. Для такого актера главное — худоба и стройность. В последние годы, живя на скудную пенсию, Дирк тоже ел мало и старался не есть на ночь.

Я уже пятый раз, наверное, это повторяю, потому что в тот вечер с Дирком случилось что-то странное. Он хотел есть просто мучительно, неудержимо. Ему казалось, он ни о чем другом и думать не может. «Почему так?» — спрашивал он себя. И я тоже вас спрашиваю. Оттого, что он оказался именно в «Гранд-отеле», в этом месте пиров и развлечений? Или оттого, что его организм вспомнил, как они здесь завтракали, обедали, ужинали и закусывали тридцать лет назад во время съемок? Отель предоставлял роскошный завтрак с горячим блюдом, порой не с одним, а с тремя-пятью. Там были сосиски, бекон, жареная рыба и что только хотите — горячие оладьи в русском стиле, горячие бур-геры по-американски и неимоверная россыпь холодных закусок. Прекрасные обеды в ресторане, где официанты разносили салаты, супы, стейки и сладкое. Обильные ужины. Ну и в дополнение ко всему в банкетном зале было всегда накрыто некое подобие шведского стола. Каждый участник съемок, начиная от Джейсона Маунтвернера и загадочного ливанского торговца оружием и кончая той самой ассистенткой художника, с которой умудрился переспать Дирк, — все подходили туда и брали себе что-нибудь вкусненькое. Ханс Якобсен, нужно заметить, установил весьма демократические порядки: все присутствующие ели вместе. Однако в реальности к столикам для самых что ни на есть випов люди из технического персонала не приближались, хотя никаких загородок, никаких бархатных канатов, висящих между бронзовыми стойками, конечно, не было. И, кажется, не было и охраны, хотя на самом деле охрана, разумеется, была — трудно ведь поверить, что господин Дюпон и господин Маунтвернер приехали, аки агнцы божьи, с одним чемоданом костюмов; но эта охрана была как-то здорово замаскирована. Во всяком случае, плечистых молодых людей, глазами обшаривающих толпу, Дирк ни разу не видел.

Да, очевидно, все дело в «Гранд-отеле», потому что в «Гранд-отеле» он постоянно что-то жевал. Видимо, именно тут, именно тогда ему и представилась та вожделенная возможность отожраться, как говорили во Фрайбурге в пятидесятые. Слава богу, съемки длились всего месяц и десять дней. Что, впрочем, немало — Россиньоли снимал не торопясь. За это время Дирк фон Зандов не успел как следует разжиреть, набрал всего килограмма три, которые потом довольно быстро сбросил во время своих триумфальных поездок по фестивалям. Там, кстати говоря, тоже были фуршеты и банкеты, но тут уж он серьезно решил взяться за ум, есть поменьше и вообще не ужинать.

«Но в конце концов! — сказал себе Дирк. — Да, мне очень хочется есть, да, у меня прямо живот подводит, и голова кружится, но во мне все-таки, — и тут он ущипнул себя за живот и подергал этот кусок кожи, а затем-проделал то же самое с бицепсом на левой руке, — семьдесят восемь килограммов веса! Я же не дистрофик, у меня же есть какой-то внутренний питательный ресурс, я же не умру от голода за этот вечер. А плохо, тяжело и тоскливо в этой жизни мне было очень много раз, не привыкать, как говорится, поэтому, — чуть ли не вслух сказал Дирк, прогуливаясь по коридору, — я смогу перетерпеть».

Он пошел обратно, снова оказался у стеклянных дверей ресторана и увидел, что столики передвинуты так, что получилось три больших стола, за каждым из которых, он посчитал, сидело примерно по двенадцать человек. Получается, что он верно прикинул, когда смотрел на людей, выходящих из автобуса. Человек тридцать-сорок, подумал он тогда, ну вот их и оказалось, да, именно так, тридцать пять человек. Во главе каждого из столов сидел один из этих «мерседесников», как их про себя назвал Дирк, тех важных лиц, что прибыли первыми. За ближним к дверям столом сидела как раз та самая дама с бриллиантовой обезьянкой на лацкане графитового пиджака. А там подальше, ближе к окнам, двое ее коллег, людей ее уровня.

Их отличала прежде всего одежда, потому что все остальные были хоть и в костюмах, хоть и в галстуках, а женщины хоть и в так называемых английских пиджачках, но все-таки их одежда была не на сто процентов formal, все-таки чуточку casual. Пиджаки были скорее мягкие, пастельных тонов, и галстуки были пестрые, и сорочки на мужчинах, и блузки на женщинах — светло-светло-голубые, тонко-кремовые или пепельно-серые, но не белоснежные, как у этих главных, одетых в безупречные черные пиджаки, ослепительно-белые сорочки и строгие темно-красные галстуки.

И вот что удивительно: когда Дирк смотрел на официантов, разносящих блюда или раскладывающих салаты знаменитым официантским жестом, зажав в пальцах вилку и ложку, как китаец палочки, когда он смотрел на людей, которые ужинали, кто медленно и аккуратно жуя, кто жадно пожирая, а кто равнодушно трогая вилкой крохотную горку салата у себя на тарелке, на огромной тарелке, как это и принято в дорогих ресторанах, — когда Дирк на них смотрел, ему совершенно не хотелось есть. Но стоило ему отвернуться, приступы голода начинались снова. Надо понимать, то была чистая психология, ведь если бы он хотел есть по-настоящему, то от созерцания людей, в трех метрах от него за прозрачными стеклянными дверьми пожирающих всякие деликатесы, у него должен был случится голодный обморок или рези в желудке.

Ну нет так нет. Он вошел в холл. Лена все так же сидела на своем месте, равнодушно опустив глаза куда-то под стойку. Видимо, по-прежнему читает свою английскую книжку. «Мидлмарч», британскую «Анну Каренину». Там и сюжет был отчасти похожим — ну, от самой маленькой части. Доротея Брук в совсем юном возрасте вышла замуж за почти пятидесятилетнего ученого-священника. Потом он умер. Скоропостижно скончался. Его нашли в саду, он сидел за столом, низко опустив голову на скрещенные руки, и как будто дремал.

Почти как самоубийца-жена Ханса Якобсена по имени Кирстен на могиле своего мертворожденного ребенка.

Правда, этот старик ничем не травился, и вроде бы никто его не убивал. Хотя нет, конечно же, он отравился любовью молоденькой девочки, и эта же любовь его в конечном итоге и убила. Откуда Дирк так хорошо помнил детали? Ах да, его приглашали в Берлин, где один режиссер хотел ставить именно эту вещь, именно «Мидлмарч», и, естественно, Дирка пригласили на роль этого старика. Надо вспомнить, как же его зовут. Кейсобон, вот как. Смешная фамилия для англичанина. Какая-то иностранная. Наверное, автор что-то тут имел в виду. Дирку было противно играть Кейсобона. Хотя сейчас ему показалось, что он просто не нашел подхода к роли. Он играл его как старого педанта, умника, начетчика, доморощенного философа, который возомнил, что вот-вот найдет какой-то общий ключ ко всей мировой мифологии, — и поэтому целыми днями глотал фолиант за фолиантом, делал выписки и сопоставления. А бедная Доротея, живя рядом с таким холодным сухарем, влюбилась в какого-то соседского парня, вот его-то фамилию Дирк уж точно не мог вспомнить. И от этого в семье пошло все наперекосяк. Влюбилась, но изменить старику-мужу не смогла из-за своих моральных принципов, а старик-муж ходил надутый как индюк и в конце концов умер. Как тогда казалось Дирку, умер скорее по воле автора, чтобы наконец дать бедненькой Доротее возможность пожить нормальной, прошу прощения, половой жизнью. Правда, про половую жизнь с этим стариком в романе ничего не было сказано — викторианская эпоха, чего же вы хотите? — но из общей атмосферы было ясно, что там дело швах.

Однако теперь Дирк понял, что именно юная трепетная Доротея и была главной гадюкой всего этого предприятия. Ведь старик Кейсобон вовсе за ней не ухаживал, ведь ему, старому холостяку, замшелому эрудиту, и в голову не могла прийти такая глупость — жениться в свои пожилые годы на совершенной девчонке. Он просто ходил в гости в дом Бруков, к ее дядюшке. Доротея сама в него влюбилась, глупая книжная фантазерка. Она представила себе, что он какой-то несусветный гений. Бедная провинциальная девочка, ей тоже можно посочувствовать. Несчастная, она не видела в своей жизни никого умнее и значительнее священника со знанием латыни. Господи, смех, да и только. Но она решила, что он — светоч разума, величайший философ современности! И вот она стала бегать вокруг него, стричь ресницами, ворковать, краснеть, шептать, выражать почтение и восхищение, и старый дурак растаял. А тут и родственники подоспели, которые, без сомнения, спали и видели, как бы выпихнуть замуж эту юную мечтательницу, тем более за человека с хорошим доходом и с большим наследственным имением — с куском земли, прудом, садом и домом. Готов поспорить, эти подлецы думали, что она его ухайдакает лет за пять и станет молодой богатой вдовушкой — свободной женщиной с приданым. Так оно и получилось в конце концов. Бедный Кейсобон! Теперь бы он его сыграл как надо.

Или эти мысли пришли ему в голову потому, что он сейчас по возрасту, да и по всей жизненной ситуации оказался на стороне Кейсобона? А когда ему было сорок шесть, он был богат, знаменит и еще хоть куда как мужчина, он чисто автоматически, чисто физиологически был на стороне молодой красавицы Доротеи, и поэтому играть Кейсобона всерьез было ему просто противно — ну разве что саркастически.

«Господи, — подумал Дирк фон Зандов, — неужели люди так примитивно устроены?»

В любом случае подобная интерпретация Кейсобона ему показалась оригинальной, и он захотел обсудить ее с Леной, раз уж она такая ценительница этого замечательного романа. Он подошел к стойке, Лена сидела, уставив глаза вниз, как будто бы в книгу, но ее глаза не бегали взад-вперед, как у читающего человека, а смотрели в одну точку, причем смотрели как-то мутно, рассредоточенно. Мать часто говорила Дирку: «Не смотри в одну точку!», то есть не мечтай неизвестно о чем. Дирк чуть-чуть подвинулся вперед: перед Леной действительно лежала закрытая книга, а она уставилась то ли в обложку, то ли вглубь себя.

— О, — сказал Дирк, — а я думал, что вы читаете Джордж Элиот.

— А? — встрепенулась Лена, словно ее разбудили. — Что, простите?

— Вы так пристально, так внимательно смотрели куда-то вниз, что я издалека решил, что вы читаете книгу, — объяснил Дирк.

— А, нет-нет, извините. — Она покачала головой. — Вам что-нибудь нужно?

Дирку вдруг захотелось сказать ей: «Еще как нужно, дорогая русская девочка. Отведите меня, пожалуйста, на кухню, попросите, чтобы меня накормили какими-нибудь…» — просилось слово «объедками», но он заменил его на «остатками». Смешно, что эту редактуру он проводил в уме. Вслух ничего подобного он, конечно, не произнес, и, может быть, зря; но чего уж теперь.

Сказал он другое:

— Нет, нет, все неплохо, вот прошелся слегка.

— У нас сегодня закрыт ресторан, к сожалению, — объяснила Лена. — Вот только китайский, тут сзади, на улице, недалеко, буквально триста метров. Вы увидите, у нас тут всего одна улица. Ах нет, извините, они до восьми часов. Здесь вообще все рано закрывается. Рыбный ресторан закроется в девять. — Она показала на большой стеклянный выход к воде. — Вон там! Может быть, успеете. Хотя, кажется, у них кухня закрывается за час. Но вдруг там есть какая-нибудь закуска… Вы, наверное, проголодались?

— Там все ужасно дорого, — признался Дирк фон Зандов и мгновенно устыдился своей откровенности. — Понимаете, я не жадный, но существуют же какие-то границы реальности, так сказать. Господин Ханс Якобсен, с которым я имел честь общаться и даже отчасти дружить, я ведь играл его, а для этого изучал его в домашней обстановке, очень доверял мне и рассказывал о себе совершенно невозможные вещи.

Лена вскинула на него глаза.

Дирк тут же поправился:

— Невозможные — я имел в виду вещи, которые невозможно рассказать постороннему человеку. Из детства, знаете ли. Отношения с матерью, с сестрой, историю своего несчастного брака. Так вот, господин Якобсен был очень бережливым человеком. Ворочая миллиардами, он не стыдился доедать вчерашний бутерброд. Возможно, потому-то он и стал миллиардером, как вам кажется?

— Мне никак не кажется, — неожиданно недружелюбно ответила Лена. — Мне ничего не кажется про людей, которые настолько богаче и знаменитее меня.

Она снова опустила глаза, уставившись в черную обложку книги.

— Вот как, — промямлил Дирк. — По-моему, я вас понимаю. А может быть, не понимаю.

— Может быть. — Лена не поднимала головы.

— О чем вы так пристально думаете? — спросил ее Дирк после небольшой паузы.

— О том же, о чем и вы, — ответила она и вдруг посмотрела ему прямо в глаза.

У нее очень странный был взгляд, не то чтобы тяжелый или злой, а похожий на взгляд человека, который знает в миллион раз больше тебя про тебя самого.

Дирк даже покраснел, ему показалось оскорбительным ее надменно-всезнающее выражение лица.

Что она, эмигрантка из России, двадцати шести лет от роду, может знать про него? Она ему во внучки годится! А он, он пережил войну, нищету, трудный поиск своего места в жизни, внезапный взлет славы, огромные деньги, вращение в самых высших кругах Европы и Америки, не только художественных, но и высших во всех смыслах! А потом долго, как мальчик на салазках с покатой горы, летел вниз, пока не приземлился в социальной квартирке. У него были десятки прекраснейших женщин, среди которых как минимум пять были женщинами великими, мирового масштаба. Memoir quality! Мемуарного качества! Так коллекционеры говорят о вещицах, которыми они особенно гордятся: «Museum quality! Музейное качество!» К тому же на его душе лежит тяжким грузом предательство любимой женщины — это раз. Расставание с дочерью — это два. И даже, представьте себе, мадемуазель, убийство! Убийство маленькой девочки, которое он совершил в детстве, сам будучи маленьким мальчиком. Их жизненный опыт несравним, просто несопоставим, как миллиардное богатство Ханса Якобсена и крохотный капитальчик той косметической и парфюмерной Рашели, о которой мы уже вспоминали не раз.

Как она смеет на него так смотреть? Он выпрямился и спросил:

— А почем вы знаете, о чем я думаю? — Спросил гневно, у него даже зубы зачесались от ярости, захотелось ее укусить. Чувство злой собаки проснулось в нем. Перевел дыхание и продолжил: — И о чем именно думаете вы? Давайте сравним! — Заставил себя улыбнуться.

— Вы всё прекрасно знаете, — сказала Лена. — Знаете и понимаете. Зачем слова? Простите, если вам это неприятно слышать.

И она продолжила буравить взглядом черный прямоугольник перед ней. Дирк недолго помялся, переступил с ноги на ногу и сказал:

— В любом случае я благодарю вас за вашу искренность.

— Пожалуйста, — сказала Лена с какой-то странной, непроизнесенной насмешкой. — В случае чего обращайтесь.

Он опять вспыхнул. Кажется, она ему просто хамит.

— То есть вы хотите сказать… — начал было он.

— Я хочу сказать вот что, — перебила его Лена, теперь уже без насмешки, а даже с некоторой заботой. — Попробуйте зайти в бар, вдруг там есть какие-нибудь снеки.

Дирк кивнул, но вышел наружу, к воде.

Уже стемнело. Он хотел немного пройтись, но было холодно. Неожиданно вспомнил, как Ханс Якобсен рассказывал про свою старую маму, которая говорила: «Ну куда же ты пойдешь, сынок? Темно, ночь на дворе!»

— Ну куда же я пойду? — громко сказал Дирк фон Зандов. — Темно, ночь на дворе!

Он поднял руки к небу, уронил их, вернулся в холл, прошагал мимо Лены и спустился на пол-этажа, туда, где был бар.

Бармен сказал ему:

— К сожалению, мы закрыты. Все работают там. — И он показал рукой вверх, имея в виду, очевидно, ужин корпоративных господ. Посмотрел на Дирка и неизвестно почему спросил: — Водки? Виски? Коньяку?

— Дайте карту вин, — сказал Дирк.

— Вина нет, все вино там, только водка, виски и коньяк, — и показал на три больших бутылки, стоявших сзади него.

— Я в смысле цены, — признался Дирк.

— Комплимент от заведения, — сказал бармен.

— Тогда виски, — решил Дирк.

— Тогда дабл? — спросил бармен.

— Да, — кивнул Дирк. — Трипл будет уже слишком.

— Отчего же? — сказал бармен. — Можно трипл, можно два раза трипл, хоть три раза, кто считает?

— Нет, нет! — Дирк испугался, что может от жадности и в самом деле взять два трипла, выпить триста граммов виски и просто отдать богу душу. — Нет, нет, дабл.

— Окей. — Бармен взял тяжелый бокал и вылил туда две мерные стопки по пятьдесят граммов каждая. Потом пошарил вокруг глазами и сообщил: — Снеков нет, есть только фальшивые орешки под пиво, возьмете? Пива, кстати, тоже нет.

— Фальшивые орешки — это как? — спросил Дирк.

Парень залез в какую-то коробку и протянул Дирку длинную ложку, в которой лежали три шарика — два серых и один коричневый. Дирк попробовал. Это была какая-то смесь из муки, соли и перца, ужасно острая и довольно противная.

— Ага, — сказал Дирк. — Давайте, годится. — И, расхрабрившись, спросил: — Тоже комплимент?

— Тоже, тоже, — успокоил его парень и насыпал этих так называемых орехов целый стакан, такой же, как и тот, где уже плескалось сто граммов виски.

— Спасибо.

— Садитесь. — Бармен указал на диван и столик в углу. — Но курить здесь нельзя. К сожалению.

— Я не курю, — сказал Дирк.

— Вот и отлично. Садитесь, расслабляйтесь. Музыку включить?

Но Дирку вдруг стало тоскливо под этими низкими сводами и особенно под взглядом бармена. Ему казалось, что бармен тоже что-то про него знает. Что именно, Дирк не понимал, но чувствовал — что-то стыдное или опасное.

— А можно, — осведомился Дирк, — а можно пойти куда-нибудь вот с этим со всем? Например, в библиотеку, то есть вот в ту большую, главную гостиную? — Он показал рукой вверх и направо.

— Да ради бога, — сказал бармен. — Подносик дать?

— Ну, дайте.

Бармен достал откуда-то маленький поднос, поставил стакан с виски и стакан с орехами и с поклоном протянул Дирку. На прощание спросил:

— Может быть, льда?

— Нет, нет, — отказался Дирк. — Я так. Предпочитаю straight.

При слове «стрейт» бармен засмеялся. Дирк понял, на что намекает парень, ему стало совсем гадко, он взял поднос и пошел наверх.

Пришел в библиотеку, там было полутемно, устроился в кресле.

«Стрейт, — подумал он. — Ишь ты, негодяй какой».

Слово «стрейт» обозначало «гетеросексуальный». Парень сам-то не иначе как гомик и в чем-то подобном заподозрил Дирка.

«Вот черт, стоило один раз сыграть сначала Тадзио, а потом, повзрослев, Ашенбаха, и вот теперь этот кошмарный хвост будет тащиться за мной до самой смерти».

— Ну и хрен с ним, — сказал он громко.

С этими словами он отпил чуть-чуть виски и закинул за щеку соленый и перченый фальшивый орех.

* * *

Раздался топот детских ног, в библиотеку вбежали давешние мальчик и девочка и громко плюхнулись в кресла прямо напротив Дирка.

Глава 12. Начало девятого. Мальчик и девочка

Мальчик и девочка уместились в одном кресле, по-детски обнялись и весело уставились на Дирка.

Дирк смотрел на них. Странным образом они ему ни капельки не мешали, не нарушали его приятного уединения в совсем пустой библиотеке, то есть в огромной, на три этажа высоты парадной гостиной. Именно библиотека — вспомнил Дирк. Это была затея Ханса Якобсена — придать «Гранд-отелю» интеллектуальный, даже философский лоск. Затея, надо сказать, удалась. Эти огромные десятирядные шкафы внушали почтение к умственным достижения человечества. Разумеется, на верхних полках стояли книги, которые и в настоящей-то библиотеке никто никогда не возьмет. Например, многотомный свод законов Испании. На испанском, само собой, языке. И собрания сочинений когда-то модных, а теперь напрочь забытых авторов. Также здесь было богословие, классики мировой философии, ну а остальные полки были забиты чем попало; правда, все книги были в аккуратных обложках и в отличном состоянии. Еще в свой первый приезд в «Гранд-отель» в 1980 году Дирк их рассматривал и сейчас увидел, что многие из них так и стоят на прежних местах.

Он тогда спросил у Якобсена, как, собственно говоря, эти книги сюда попали, откуда они взялись, на что Якобсен совершенно искренне и простодушно отвечал: «Закупали в книжных магазинах на их усмотрение. Двести хороших книг тут, триста солидных книг там, вот и все. Кто-то посылал неликвид, а кто-то, напротив, надеялся с помощью нашего отеля сделать своим книжкам некоторую рекламу. Затея глупая. Народу у нас здесь бывает раз-два и обчелся, да и в большинстве своем это такой народ, — громко хохотнул Якобсен, — который не читает никаких книжек, кроме чековых». Дирк смеялся в ответ, в который раз удивляясь самоиронии Якобсена. Его, можно сказать, сословной самокритике. Сам-то Якобсен был человеком весьма начитанным и даже более того; он, оказывается, Томаса Манна читал почти что в полном объеме, увлекаясь, разумеется, такими книгами, как «Избранник» или «Волшебная гора» и презирая ту самую гомоэротическую новеллу, благодаря которой, в сущности, Дирк здесь и оказался. Да, Якобсен был не только умен, но и образован. Как правило, эти качества ходят в одной упряжке. Разговоры о каком-то природном уме или, наоборот, об эрудированных идиотах казались Дирку дурацкой софистикой. Во всяком случае, он никогда не встречал неотесанных умников и профессоров-кретинов. Впрочем, возможно, это недостатки моей биографии, думал Дирк, поглядывая на мальчика и девочку, которые сидели напротив него.

Поразительно, но Дирк, внимательно вглядевшись в книжный шкаф, рядом с которым сидел, сообразил, что и на этот раз сел в то же самое кресло, на котором сидел днем, да что там днем, в то же самое кресло, в котором он сидел около тридцати лет назад за разговором с Россиньоли, слушая, как тот, смахивая слезу, пересказывает собственный фильм. Впрочем, ничего удивительного: даже в маленькой дешевой столовой, где Дирк иногда обедал по пенсионерским талонам, он тоже садился на «свое» место. И все старики, которые там собирались, также привычно рассаживались на «свои» места. Наверное, это свойство человека, везде устраивать себе некоторое подобие гнездышка.

Вот и сейчас, сидя спиной к окну, он покосился направо и увидел на книжной полке ту самую толстую книжку о путешествиях по Африке, откуда сегодня днем стащил фотографию мальчика и девочки. Отпив еще один маленький глоточек и положив в рот еще один хрустящий, в принципе вкусный, но чертовски острый фальшивый орех, он погладил себя по нагрудному карману пиджака и убедился, что фотография на месте.

Мальчик и девочка молчали и смотрели на него, будто бы вовсе не видя, но и он на самом-то деле смотрел на них, точно на какую-то деталь обстановки. Он вытащил из кармана старинную фотографию и посмотрел на запечатленных там мальчика и девочку. Юных, тонконогих, веселых на фоне моря. И вспомнил, что девочка ему показалась похожей не только на Лену из рецепции, но и на эту девочку, сидевшую напротив него. Чтобы в этом удостовериться, он решил зажечь настольную лампу. На каждом столе здесь стояла высокая металлическая лампа в стиле модерн с морским орнаментом на ножке и двумя абажурами-колокольчиками, один из которых был ближе к шкафу, другой — подальше, чуть ли не на середине столика — ах, эта знаменитая модерновая асимметрия!

Дирк нашарил выключатель, щелкнул, загорелись сразу обе лампочки, и вдруг мальчик и девочка вздрогнули и хором сказали: «Ой!», как если бы раньше вовсе не видели Дирка. Впрочем, быть может, действительно не видели. Было уже начало девятого, темнело, спинки кресел были очень высокими, а сидел он, повторяю, спиной к окну, поэтому дети, плюхнувшись в кресло и в нем обнявшись, то ли думали о чем-то своем, то ли мельком взглянули и не разглядели человеческую фигуру на фоне высокого, тяжелого кресла. Как бы то ни было, они громко сказали «ой!» и в четыре глаза вылупились на Дирка.

— Привет, — сказал Дирк.

— Добрый вечер, — хором поздоровались дети.

Казалось, они хотят с ним поговорить, но не знают о чем. Дирк тоже с удовольствием с ними бы поболтал, но вот уж чего он совершенно не умел, не имея никакого навыка и привычки, так это разговаривать с детьми.

* * *

Честно говоря, он не очень любил детей.

Особенно после того, как его женщина — он даже не знал, как называть ее в уме, любовница не любовница, сожительница не сожительница, мать его ребенка — слишком пышно, пусть будет просто «эта женщина» — уехала в Америку, забрав его дочь, родившуюся в 1958-м, кажется, году, он уже точно не помнил. Девочку звали Лена.

Самостоятельная и независимая мамаша, видимо, никаким иным способом не могла подчеркнуть свою независимость и самостоятельность — только накручивая дочь против отца. Все попытки Дирка установить с девочкой хоть какой-то человеческий контакт упирались в ее упрямое детское «не хочу» — скорее всего, внушенное матерью.

Они втроем стояли на углу во время обязательных свиданий, а специальная злобная монашка, курировавшая сироток и брошенных детей, — господи, какая ложь, он никого не бросал, это его бросили! — монашка стояла в трех метрах и зыркала на них белыми глазами из-под белых бровей.

Эта женщина спрашивала Лену:

— Ты хочешь пойти с папой в зоопарк?

А девочка, набычившись, отвечала:

— Не хочу.

— Тогда давай пойдем погуляем в парк? — говорил Дирк. — А в парке зайдем в кафе, съедим вкусное пирожное.

Девочка молчала, соображая. Казалось, она вот-вот скажет «да».

Но женщина тут же переспрашивала:

— Лена, ты хочешь пойти с папой в кафе, съесть пирожное?

И девочка, проглотив слюни, громко говорила:

— Не хочу!

Специально очень громко, чтоб услышала монашка. Дирк был уверен, что мать ее так специально подучила.

— Раз ребенок не хочет, — вмешивалась монашка, — тогда свидание окончено.

— Но, может быть, пойдем все втроем? Втроем, все вместе. В кино, в парк, на колесе покататься, в кафе, да куда хотите.

— Не хочу!!! — еще громче кричала девочка.

Рука матери лежала у девочки на плече, и Дирку казалось, что он прямо видит, как она указательным пальцем давит ей на плечо, будто нажимает какую-то кнопку. Раз, и потом еще раз: «Не хочу! Ни-ха-чу!»

— Всё, всё, всё, — говорила монашка. — Не будем мучить ребенка. Свидание окончено. Мы благодарим вас, господин фон Зандов, за то, что вы без задержек оказываете ребенку материальную помощь. Впрочем, это ваша обязанность. Однако свидание окончено.

С этого времени Дирк не то чтобы невзлюбил детей, но он совсем не понимал, как и, главное, зачем с ними общаться. Ну а так-то, со стороны, он детей любил. Приятно было посмотреть, как детишки резвятся в парке, как они рядком идут из детского сада на прогулку, собираются к школьным воротам. Но не более того. «Я люблю детей, — бывало, говорил Дирк своим приятелям-пенсионерам в той самой социальной столовой, когда речь заходила о внуках. — О, я просто обожаю детей! Чужих. — И цинически заканчивал: — Я и кошечек с собачками люблю, когда они у моих друзей. Придешь, бывало, в гости, погладишь, дашь сахарку — и до свидания».

* * *

Но в этот раз Дирку захотелось с ними поговорить — с этим мальчиком и с этой девочкой. Может быть, потому, что хотелось чего-то простого и легкого, не нагруженного бесконечными воспоминаниями, горестями и обидами. Взять хоть эту администраторшу Лену. В свои двадцать шесть лет — это просто какая-то кипящая кастрюля, какая-то готовая взорваться бомба.

«Бомба!» — вспомнил Дирк и тут же снова забыл.

Вся израненная, изломанная.

И пусть она не пытается скрыть это за своей вышколенной вежливостью. Вон как она полчаса назад на него посмотрела. У него прямо душа в пятки ушла от этой ярости — ярости одновременно женской, социальной, национальной и уж непонятно какой еще — но страшной.

Хотелось чего-то простого, чистого и свежего, как глоток холодной воды. Кстати, он бы с удовольствием попил воды, но не знал, где ее взять. Попросить детей? Ну эдак попросту: «Детки, принесите дедушке стаканчик воды, сходите куда-нибудь и принесите». Но все-таки захотелось сначала узнать, кто они. Нельзя сказать, чтобы Дирк был полон чинопочитания или обожал социальную иерархию. Однако получилось бы, вероятно, неудобно, если бы вдруг оказалось, что это дети какого-нибудь богача или министра. Неудобно не это само по себе, а неприятно, что они могут нахамить в ответ.

— Дядя, — вдруг спросил мальчик, — можно попробовать орешек?

— Можно, — сказал Дирк, — пожалуйста.

Чуть-чуть подвинул по подносу стакан. Мальчик аккуратно взял одну штучку.

— Я тоже! — сказала девочка.

— И ты тоже, — согласился Дирк.

Они схватили орешки, запихнули в рот и тут же хором закричали:

— Ой, ой, ой, какой перец, какая соль. Воды, воды, воды!

И тут же убежали. «Вот черт, — подумал Дирк, — все это как-то нереально, как-то даже мистически. Вдруг вода! Но только не мне». Он отхлебнул еще немножко виски, прикрыл глаза и достал книжку про Африку. Раскрыл ее, положил фотографию мальчика и девочки между страницами и шумно вдвинул тяжелый том на полку.

Снова раздались шаги. Дети вернулись. Они вдвоем несли маленький поднос. Похоже, они побывали в баре. На подносе стояли три стакана воды.

— Мы вам тоже принесли, — сказал мальчик.

— Наверное, вам ужасно солоно! — посочувствовала девочка.

— Спасибо. — Дирк с наслаждением сделал несколько глотков. — Спасибо большое, дорогие детки.

— You are very welcome! — сказал мальчик, а девочка сказала: — Please!

— Вы из Англии? — спросил Дирк. — Или из Америки? — Спросил обрадованно, вот вроде и повод для разговора. — Приехали сюда с мамой-папой? Туристическая своего рода поездка? Здесь вообще очень интересно!

— Ой, что вы, — засмеялись дети. — Мы здешние.

— Ага, — сказал Дирк. — Понятно. Английский небось изучаете в школе?

— Верно, — кивнул мальчик.

— А чего же вы ко мне по-английски, разве же я иностранец?

— А разве нет? — спросила девочка.

— Ну, некоторым образом, но не англичанин точно.

— Все иностранцы говорят по-английски, — сказала девочка.

— А почему это я иностранец? — спросил Дирк. — Ведь сначала-то, когда про эти орехи речь зашла, мы же с вами реально говорили. И вдруг облом! С чего это вы взяли, что я весь прямо эдакий улетный иностранец?

Дирк нарочно вспоминал разные словечки, подлаживаясь к подростковой манере.

— У вас ногти не такие, — сказала девочка.

— Ногти? — изумился Дирк. — Вот это да!

— А вот. — Она взяла руку своего брата и положила на стол рядом со своей, прямо в круг света от настольной лампы. — Видите, какие у нас ноготки? Широконькие и кругленькие, а у вас длинные и коробочкой.

— Это потому, что вы еще маленькие. У маленьких детей ноготки всегда тоненькие, розовенькие, кругленькие, а вот вырастете большие, может, у кого-то будут как у меня. — Дирк положил свою руку рядом. У него была красивая рука и ногти длинные, аккуратно обточенные, миндалевидные. — А что касается «коробочками», — так выразилась девочка, Дирк в уме похвалил ее наблюдательность, — то это от старости. По краям они к старости слегка темнеют и загибаются.

— Нет-нет, что вы, — не согласилась девочка. — У мамы так, у папы так, у тети так, у всех так, как у нас. Такие широковатенькие и кругленькие, а у вас длинненькие и островатенькие. Прямо как ко-о-огти. — И она сильно растянула звук «о».

— Вы думаете, я злой волшебник с когтями? — поинтересовался Дирк.

— Нет, что вы! — хором сказали они. — Мы не верим в сказки.

— Жаль, — вздохнул Дирк. — Сказки бывают очень интересные. В них необязательно верить. Их нужно просто слушать или читать.

— Ну нет, — сказал мальчик. — В книжках должна быть правда, иначе не надо этих книжек.

— Сказки — это не книжки, — поправила девочка. — Сказки рассказывают.

— Какая разница?

— Большая. Ты старше меня на год и думаешь, что умнее.

— А что я, дурак?

— Такой же, как я! — ответила девочка.

— Не деритесь и не ссорьтесь, — вмешался Дирк. — Лучше скажите: если вы здешние, то вы чьи?

— Ничьи, — сказала девочка и дерзко посмотрела на Дирка.

— Мы сами по себе, — подтвердил мальчик.

— То есть как?

— Да вот так, — гордо произнесла девочка. — Наши мама с папой давно умерли, и теперь мы сами по себе живем.

— О, простите, — сказал Дирк. — Извините, не хотел вас огорчить. Приношу вам свои соболезнования.

— Ничего страшного, — сказал мальчик. — Это уже давно было.

— Сто лет назад, — кивнула девочка.

— Погодите, вы в школу-то ходите? — спросил Дирк. — Арифметике вас учат?

— Это в ваше время была арифметика, — заявил мальчик. — А сейчас — основы математического мышления.

— Ну хорошо, хорошо, — сказал Дирк. — Математическое мышление, прекрасно, пусть так. Но считать-то вас учат? Сколько вам лет?

— Четырнадцать, — сказал мальчик.

— Мне тринадцать, — сказала девочка.

— Интересно! А я почему-то думал, что вам по двенадцать. Вы не обиделись?

— Ничуть, — сказал мальчик. — У нас просто такая мелкая порода. И папа, и мама, и бабушка, и дедушка — все были такие, как бы это выразиться…

— Худенькие и коротенькие? — подсказал Дирк.

— Ну зачем так сразу? — Девочка шмыгнула носом. — Это презрительно звучит. Просто: стройные, худощавые, не выше среднего роста. Так гораздо лучше.

— Да, да, — не стал спорить Дирк, — так гораздо лучше, но я про арифметику. Если вам четырнадцать лет, то как же ваши папа с мамой, да упокоятся их души в раю, могли скончаться сто лет назад?

— Это такое образное выражение, — сказал мальчик. — Неужели непонятно? Сто лет назад — это значит очень давно.

«Интересный какой разговор начинается», — подумал Дирк.

— Так вы что, не помните своих маму и папу? — осторожно спросил он.

— Отчего же, — сказала девочка. — Прекрасно помним.

— Просто как живые в нашей памяти, — подхватил мальчик.

— Значит, они скончались недавно? — еще раз уточнил сбитый с толку Дирк.

— Нет, что вы! Очень давно.

Да, подумал Дирк, недаром про современную молодежь, про детей цифровой эпохи говорят и пишут, что это совсем другое племя и мы просто не понимаем ни их мыслей, ни их языка, не понимаем, как они воспринимают окружающий мир и нас в том числе. Что, если у них и в восприятии времени тоже какие-то ужасные произошли сдвиги? Дирк где-то читал, что древние люди воспринимали время совсем не так, как мы. Что они, например, не умели представить будущего, оно им казалось темной волной, которая накатывает из-за спины, поэтому в древних языках понятие «будущее» обозначается словом «сзади»: нечто непонятное, что напрыгивает на человека, словно тигр из зарослей. А все, что осталось в прошлом, у тех же древних народов обозначалось словом «вчера». И неважно, было ли это на самом деле вчера, то есть ночь назад или десять, двадцать, а то и сто лет назад. Может быть, для современных детей то, что было раньше, — это просто свершившееся, а значит, прошедшее, мертвое, неинтересное, и неважно, когда сдох бобик или умер папа, — сегодня вечером или десять лет назад, все, его нет больше, забыли. А вместо слова «давно» будем использовать старинное выражение «сто лет назад».

Дети меж тем внимательно смотрели на Дирка, будто читая его мысли, потому что девочка вдруг сказала:

— Ну зачем эти рассуждения? Они не имеют никого смысла, и вы все равно ни о чем не догадаетесь.

— Как ни старайтесь, — засмеялся мальчик.

— Да я и не стараюсь вовсе, — слегка смутился Дирк. — Я просто так, поговорить с двумя симпатичными молодыми людьми. Меня, кстати, зовут Дирк. Такое вот не самое популярное, но и не очень редкое имя.

— Очень приятно, — сказала девочка и протянула ему руку: — Сигрид.

— Ханс, — сказал мальчик. Дирк пожал руку и ему.

Да-да, конечно, он должен был помнить. Когда сегодня днем эти же дети, наигравшись в бильярд, бегали по библиотеке и девочка, кажется, чуточку флиртовала с мальчиком, они называли друг друга именно этими именами. Сигрид и Ханс. Наверное, это стандартная парочка, вроде как у нас Гензель и Гретель, а у французов — Жан и Мари. А у русских, вспомнил он, — Ваня и Маша. Интересно, почему Лену, раз уж она русская, зовут Лена, а не Маша? Надо будет у нее спросить.

— Как много народу приехало сюда в пять! — сказала девочка. — И вы знаете что? Они заняли все номера. Нам с Хансом совершенно некуда деваться.

— В каком смысле? — спросил Дирк.

— Ну в самом, самом, самом простом! — воскликнула девочка. — Некуда деваться, чтобы целоваться!

— Замолчи, дура! — Мальчик довольно-таки сильно хлопнул ее ладонью по затылку и, повернувшись к Дирку, добавил: — Не обращайте на нее внимания, она ужасная нахалка. Невоспитанная и бесстыдная девчонка. Даже удивительно, как такая могла вырасти у таких прекрасных родителей и такого хорошего брата. — Он быстро выпалил это, преданно глядя Дирку в глаза, но Дирк никак не мог уловить, действительно ли он правду говорит или какое-то скрытое издевательство, какая-то афера брезжит за всем за этим?

Дирк еще раз отхлебнул виски, запив его принесенной водой.

— Еще раз благодарю вас за воду. Вы очень вежливы и предупредительны. Вы в самом деле прекрасно воспитанные дети. Но, думаю, зря вы, молодой человек… Ханс вас зовут, да?.. Зря вы так ругаете свою сестренку. Особенно перед посторонним человеком.

— Я ему не сестренка, а невеста, — выпалила девочка. — То есть, конечно, и сестренка тоже, но главное — невеста.

— Фу! — закричал мальчик. — Заткнись, идиотка! — И обратился к Дирку: — Простите за такую грубость в вашем присутствии, но вы ведь сами видите, что делается. Сейчас она начнет вас что-то просить, но вы не соглашайтесь, не соглашайтесь, умоляю вас.

— Благодарю вас за столь любезное предупреждение, молодой человек, — чопорно сказал Дирк. — Но все же столь грубые слова в адрес девушки не украшают молодого джентльмена, а что касается соглашаться или не соглашаться на просьбу вашей сестры, то уж позвольте мне принимать решение самостоятельно.

— Вот, — девочка щелкнула Ханса по носу, — вот это, я понимаю, настоящий взрослый мужчина, не то что ты, сопляк. Хотя я все равно люблю тебя больше всех на свете, я люблю тебя больше жизни, я не отдам тебя никому. — И она, обвив руками шею мальчика, громко чмокнула его в щеку.

— Ну вот что с ней прикажете делать? — спросил мальчик, обращаясь к Дирку.

— Да делайте что хотите, у вас все будет хорошо. Ваша сестра просто шутит, я полагаю.

— Ни одной свободной комнаты, — вновь заговорила о своем девочка. — А какой у вас номер?

— Двести один, — ответил Дирк.

— Уй ты! — обрадовалась девочка. — Двести один! Два-ноль-один! А ключ старинный, вот такой, крык-крык, — она показала, как вертит ключом в замке, — или карточка?

— Крык-крык, — засмеялся Дирк, вытащил из кармана ключ и положил его на стол. Это и вправду был большой старомодный металлический ключ с привязанным к нему бронзовым квадратиком с цифрами 201.

Раздался громкий стук каблуков.

Дирк поднял голову.

В библиотеку входила, как будто кого-то ища, обшаривая взглядом все углы, та самая женщина, «мерседесница», с красивой брошкой в виде обезьяны. Наверное, бриллианты в брошке были самые настоящие, потому что в случайном луче настольной лампы — свет отразился от стеклянной дверцы противоположного шкафа, и блик упал ей на грудь — брошка на секунду вспыхнула драгоценным черно-фиолетовым огнем. «Да, уж точно не Сваровски. Крутая тетенька», — подумал Дирк по-молодежному, но как-то отчужденно, ведь она ему никто, она ему никак и никогда.

Она шла, медленно цокая каблуками. В руке у нее был бокал шампанского, в другой руке — какая-то закуска. Дирк не рассмотрел. Она подошла поближе. Это был сыр и клубника, наколотые на сервировочную шпажку.

— Ага, — громко сказала она. Отхлебнула шампанское, открыла рот, осторожно вложила туда ягоду, сомкнула губы, прожевала, проглотила и, взглянув на детей, скомандовала им: — Кыш!

Дети бросились прочь, но девочка, перед тем как соскочить с кресла, вдруг схватила со стола ключ от номера Дирка и убежала вслед за братом.

— Ключ отдай! — закричал Дирк. — С ума сошла!

— Я говорил вам, — издалека крикнул мальчик. — Я предупреждал!

— Ключ отдайте! — Дирк хотел было подняться с кресла и броситься за ними вслед, но дама сказала:

— После, после.

Сказала и села в кресло, прямо на то место, где только что сидели дети. Доела кусочек сыра, звонко бросила пластмассовую шпажку на поднос и взяла один из трех стаканов воды, предварительно посмотрев на свет, не слишком ли он захватан чьими-то губами, сделала несколько глотков и потянулась бокалом шампанского к Дирку.

— Чин-чин, — сказала она. — За встречу.

Дирк поднял стакан с виски, они чокнулись.

— Это по-русски, — сказала женщина. — Вы русский?

— Наоборот, — сказал Дирк.

— А, — кивнула она, — наоборот от русского значит немец. Я правильно угадала?

— Ваше здоровье. — Дирк выпил еще один маленький глоточек.

Женщина сделала странный жест: сунула палец в стакан с орехами, помотала им там и потом облизала.

— Какую дрянь вы едите. Где вы это взяли?

— Вы пришли сюда делать мне замечания? — спросил Дирк, хотя на самом деле радовался, просто-таки в восторге был, что кто-то с ним заговорил и что в этом разговоре было что-то тайное, интересное, обещающее.

— Делать мне больше нечего, — грубо сказала женщина. — Ну, чего молчите?

— Я готов поддержать любой разговор. Я очень рад, мадам, нашей встрече, нашему знакомству. Я надеюсь на приятную беседу… — У него заплетался язык, но скорее не от виски, а от смущения.

Он видел, что перед ним сидит весьма высокопоставленная, как нынче говорят, продвинутая и успешная дама. Незамужняя, судя по отсутствию обручального кольца. Дирк отметил это, поглядев на ее руки. На ее красивые, сухие, холеные руки с дорогим бриллиантовым перстнем на безымянном пальце левой руки, как раз там, где должно было бы быть обручальное кольцо. Внимание такой дамы очень лестно! И тут же разные мысли завертелись в голове у Дирка. Он где-то то ли читал, то ли слышал, что на этих вот корпоративных выездных конференциях, на этих так называемых ретритах по ночам вообще черт-те что делается. И пожилые руководящие дамочки отрываются не по-детски, как говорит нынешняя молодежь. Но какой странный выбор! Конечно, ей бы поймать какого-нибудь молодого менеджера лет тридцати, а если она так боится огласки, то перемигнуться с кем-нибудь из официантов. Зачем богатой даме пятидесяти лет бедный старик за семьдесят. Да, да, именно бедный. Потому что такие дамы, в этом Дирк не сомневался, вполглаза оценивали реальное социальное положение человека, несмотря на его вроде бы дорогой костюм и якобы приличные ботинки.

Но поговорить с ней все равно хотелось. Сначала поговорить, а там — чем черт не шутит. В конце концов, у него есть прекрасный просторный номер с двуспальной кроватью. Правда, эта маленькая разбойница утащила ключ, но это дело двух минут — подойти на рецепцию, и Лена даст ему дубликат или как-нибудь решит вопрос. К тому же дама сама видела, что у него сперли ключ, а уж она-то, ясное дело, ночует в люксе.

Дирк пытался собрать в кучу все свои навыки галантной беседы, или просто умного, интересного разговора, или хотя бы обыкновенного светского small-talk, но он как будто онемел, ничего не лезло в голову, кроме глупого и пошлого вопроса: «А почему у вас брошка в виде обезьяны? Это что-нибудь значит? Или вы любите тропики? Бывали в Африке?» Ох, какая глупость! Меж тем дама вытащила из стакана фальшивый орешек, раскусила его и тут же сплюнула прямо на пол — вот что интересно. Вот тебе и высший свет. Впрочем, наверное, она была вовсе не из высшего света, а просто топ-менеджер, пробившая себе дорогу трудом, умом, локтями, ну и, может быть, чем-нибудь еще.

— Фу, — произнесла она в ответ на его мысли, — при чем тут это? Вы за кого меня принимаете?

— Простите, мадам.

— Прощаю, — сказала она. — Вы что такую дрянь едите? Тем более в вашем возрасте. У вас небось давно гастрит, панкреатит или что-нибудь в этом роде. От возраста, я имею в виду. В любом случае надо беречься и не есть дрянь. Хотите, я вас накормлю?

— То есть? — спросил Дирк.

— Да очень просто. Зайду сейчас в ресторан, там уже все заканчивается, наберу в тарелку чего-нибудь вкусненького и принесу. Вы чего хотите?

У Дирка даже щеки покраснели. Одна надежда, что в полумраке библиотеки это было не так заметно.

Ах, как сейчас было бы здорово потереть руки над тарелкой, наполненной всякой вкуснотой, смело хлопнуть оставшееся виски и закусить, как положено мужчине, а не мусолить под языком чайную ложечку алкоголя, заедая его этими действительно омерзительными фальшивыми орешками.

— Ну? — сказала она, приподымаясь с кресла.

— Спасибо, мадам, не надо. Благодарю вас от всей души. Не надо. Я сыт.

— Прямо до ушей, до отвала? Ты все такой же. — Она вдруг перешла на «ты». — Ну, рассказывай.

«Господи, — заметались мысли в голове у Дирка. — Кто же она такая? Неужели вот это — мать моей дочери? Нет, по возрасту не подходит. У нас с той разница была всего лет в десять. А этой лет пятьдесят. Ну, пятьдесят пять. А может, она просто так хорошо сохранилась?»

Он всмотрелся в даму, пытаясь ее узнать. Но черты той женщины, матери его дочери, уже почти стерлись из его памяти. Он не помнил ее лица, он помнил только фигуру, вернее, контур фигуры, а вернее, помнил только, как она нажимала пальцем на плечо дочки, отчего девочка кричала: «Не хочу гулять с папой!» Ну и еще что-то туманно ночное, разумеется, но это уж совсем к делу не относится, и уж конечно, он не мог бы ее узнать через столько лет, но продолжал вглядываться.

— Рассказывай, рассказывай, — повторила она. — А хочешь, сядь рядышком.

Он отрицательно покачал головой, не понимая, какую улыбку надо изобразить — вежливую, растерянную, презрительную, смущенную, добрую, веселую или слегка двусмысленную. Поэтому предпочел покачать головой.

— Я же тебе говорила, — продолжала дама, — говорила простым и ясным языком, и ты вроде бы меня понял, не дурак ведь! Говорила, что деньги надо положить в надежный банк, тратить их медленно и экономно, не шиковать, не изображать из себя голливудскую звезду. Ну получил «Оскара». С кем не бывает такого несчастья? — усмехнулась она. — Ну снялся у Россиньоли. Тоже случается. Работай над собой, старайся сделать что-нибудь еще. Но пуще всего береги и храни свой гонорар, потому что больше такого не будет. Я говорила тебе это? Говорила. Ты кивал? Кивал. Ну и что же вышло? Что же ты за дурак такой?

— Погоди, — остановил даму Дирк.

Он понял, что это та самая актриса, которая говорила ему ровно эти слова в восьмидесятом году, целых тридцать лет назад, когда ему было сорок три, а ей — вот как сейчас, пятьдесят с небольшим. Какая она была худая! Как она видела его смущение! Как она поняла его нежелание в простом мужском смысле слова, но при этом — желание в смысле эротических достижений, в смысле донжуанского списка. Как она задрала юбку, как он робко поцеловал ее худой живот и как потом она отказалась от секса и по-доброму, ну просто как старшая сестра, стала давать ему разные полезные советы.

— Погоди, — сказал Дирк. — Так, значит, ты — это ты?

— Философская, однако, проблема, — отозвалась женщина. — Я — это я? Или я — это не я? Мне кажется, что да. Я… — она пальцем потыкала себя в грудь, — это, безусловно, я.

Дирк уже ничего не понимал.

— Извини меня, — сказал он, — так сколько же тебе лет?

— Ужасно пошлый вопрос, — фыркнула женщина. — На него есть еще более пошлый ответ: женщине столько лет, на сколько она выглядит. Свою метрику я давно потеряла. А виделись мы с тобой последний раз лет эдак сто назад. — Она усмехнулась. — Ну как, на этот раз ты хочешь? Тогда пойдем.

— Пойдем, — согласился Дирк, решительно допив виски и вставая с кресла. — К тебе?

— Ну нет, — сказала она, тоже встав и маня его рукой. — Ко мне нельзя.

— Ты приехала с мужем? Что-то я не заметил, когда ты причаливала сюда на «мерседесе».

— Какой, к черту, муж? — засмеялась она, крепко беря Дирка под руку. — Разве у таких, как я, бывают мужья? А также дети, племянники или даже лесбийские любовницы? Ко мне нельзя, потому что я люблю спать одна. У меня такой принцип, понимаешь? С тех пор, — говорила она, прижимаясь к нему боком и ластясь, залезая правой рукой ему под пиджак и гладя его худой ребрастый бок, — с тех пор, как я вот в этом самом «Гранд-отеле», в восьмидесятом году, на съемках у Россиньоли, затащила тебя в номер, легла на диван и задрала юбку, а ты отказался меня драть, хотя у тебя стоял, как у жеребца… С тех пор у меня есть принцип — я занимаюсь любовью, трахаюсь, прости меня, только в чужой постели. А моя личная постелька — это алтарь чистоты в прямом и переносном смысле. Понял, нет?

— Понял, да. Ключа вот только нет.

— Разберемся, — сказала женщина.

Они подошли к рецепции. Лена подняла на них глаза от своей книжки. На сей раз роман «Мидлмарч» был открыт, она действительно читала.

— Чем могу помочь?

— Ключ от номера двести один, — потребовала женщина и объяснила: — От того номера, где живет вот этот вот господин. — И несколько раз встряхнула Дирка, держа его за талию. — Вот этот вот джентльмен.

Лена слегка ошалела.

Очевидно, она знала, кто эта дама. У нее был список гостей, и там было написано: «Госпожа такая-то, вице-президент корпорации „Якобсен“», или «Управляющий партнер корпорации „Якобсен“», или «Представитель миноритарных акционеров в совете директоров корпорации „Якобсен“». В общем, голову задирать — шею вывихнешь. И вдруг эта госпожа, как обыкновенная менеджерка на выездной конференции, захомутала мужика себе на ночь. И не какого-нибудь нормального мужика, а этого нафталинового старикашку с причудами, который часов шесть назад глупо и истерично говорил: «Лена, вы русская, у русских такая душа, спасите меня от тоски, смерти и бессмыслицы моей жизни». Что происходит?

— Я вам, кажется, выдавала ключ, — проговорила Лена. — Вы его опять куда-то дели?

— Дети, — объяснила женщина. — Детишки тут бегают. Девчонка-хулиганка сперла ключи и убежала.

— Они в вашем номере, — сказала Лена. — Постучитесь. Они вам откроют и отдадут ключ.

— Вы в этом уверены? — спросил Дирк. — А что бы вам не проводить нас и не отомкнуть дверь своим собственным ключом?

— Постучитесь, и они отопрут, — повторила Лена. — Только постучитесь вот так — раз-два, раз-два-три.

Дирк хмыкнул, но женщина потащила его по коридору. Вот и дверь.

— Ну? — спросила она Дирка. — Запомнил?

— Сейчас. — Дирк постучал условленным стуком.

За дверью было тихо, потом послышалась какая-то возня, босые шаги, Дирк это точно слышал. Раздался щелчок глазка, который на секунду засиял, а потом потемнел, очевидно, с той стороны в него смотрели, — и вот наконец дверь раскрылась.

— Прошу вас, мадам, — сказал Дирк, пропуская женщину вперед.

— Нет уж, вы первый.

Дирк вошел. Кровать была разобрана, взбита, смята, а на краю кровати сидели мальчик и девочка, но выглядели они совершенно иначе, чем полчаса назад.

Они были такие же юные, такие же маленькие и хрупкие, но при этом на мальчике был морской костюмчик — в таких костюмах ходят кадеты военно-морского училища: синяя курточка и под ней полосатая рубашка, золотые нашивки на рукаве, брючки с галуном. Однако ноги были босые. Девочка была тоже босиком, но в чудесном кружевном платье с золотым пояском, на котором светились черно-фиолетовым светом самые настоящие бриллианты, как на брошке женщины.

— Что вы здесь делали? — спросил Дирк. — И как ты могла, — обратился он к девочке, — вот так спереть ключи у незнакомого дяденьки, а если честно говорить, то у старого дедушки? Совесть у тебя есть? Правильно твой брат говорил — ты невоспитанная нахалка.

— Во-первых, — начал мальчик, — я бы попросил вас не разговаривать в таком тоне с моей сестрой, а во-вторых, мы ведь…

Но девочка его перебила:

— Мы ведь просто целовались, мы просто целовались и немножечко обнимались. У вас в голове, наверное, какие-то развратные мысли про порочную связь брата и сестры. Фи, господин актер Дирк фон Зандов! Вас, кажется, так зовут?

— А вы кто такие? — возмущенно осведомился Дирк.

— Мы наследники престола, — заявил мальчик. — Я кронпринц, а она, изволите ли видеть, кронпринцесса. Мы очень просты и демократичны в общении с подданными нашей короны, хотя по всем правилам вам надлежит поклониться нам, попросить извинения за грубые слова, ну и во искупление вашего непонимания предоставить этот номер в наше распоряжение.

— Вон отсюда! — закричал Дирк фон Зандов. — Ишь, принц и принцесса!

Мальчик и девочка взялись за руки и быстро побежали к двери номера. Дирк обернулся и увидел, что женщины с брошкой тоже нет.

«Черт! — подумал он. — Неужели виски? Неужели всего одно двойное виски, какие-то жалкие сто граммов? Или в этих фальшивых орехах какая-то гадость? Мухоморы! — засмеялся он. — Знаменитые скандинавские мухоморы. Хм, не может быть. Да, но кто так взбутетенил постель? Кто здесь резвился минут двадцать, не меньше?»

Он сдернул одеяло, ища на простыне следы секса. Ничего похожего не было, но зато был длинный блондинистый волос девочки.

— Черт! — громко сказал он. — Но кто-то же смял постель! А может, это я сам? Кажется, я прилег на четверть часа, но абсолютно не помню, залезал я под одеяло или нет. Ну допустим, что залезал. Так легче. Хорошо, залезал. Но откуда волос? Ну, это-то как раз ясно. Горничная застилала постель сегодня утром и обронила волосок. Нормальный ход событий. — И подумал: «Пора уже и самому спать ложиться. Сколько времени? Десять часов три минуты. Рано, конечно, ну а что делать-то?»

Окончательно убедившись в том, что это был сон наяву, видение, странное воздействие крепкого виски на голодный желудок, Дирк совсем уже собрался идти в ванную, как вдруг посреди комнаты на ковре увидел две пары обуви маленького размера. Ее явно забыли мальчик и девочка, причем в своем нынешнем обличье. Когда они разговаривали с ним в библиотеке, на них было что-то вроде кроссовок. А на ковре лежали узенькие шелковые туфельки девочки, какие-то особенные, королевские, с серебряными пряжками в виде государственного герба, и аккуратные кадетские ботиночки мальчика, черные, флотского стиля, на шнурках. Дирк подхватил их в одну жменю, у него были большие руки и длинные пальцы, и он смог разом ухватить все четыре туфли, открыл дверь и изо всех сил запустил их вдаль по коридору.

Из-за угла вышла женщина с брошкой. Она спросила:

— Ну что, опять передумал?

— Иди к черту! — крикнул Дирк.

Хотел даже прибавить: «Сгинь, нечистая сила!» — и осенить ее крестным знамением, но решил, что это уж слишком, и вообще, он же неверующий. Говорят, что неверующих Господь наказывает особенно жестоко за то, что они пытаются прибегнуть к его помощи. Так сказать, без предварительной договоренности.

* * *

Да, Ханс Якобсен надеялся, что Сигрид все-таки начала жить самостоятельной жизнью, неважно, семейной или одинокой, богатой или бедной, главное, научилась сама за себя отвечать. Прошло около года. Сигрид не писала ему и даже не отвечала на те письма до востребования, которые он примерно раз в два месяца отправлял ей по условленному адресу, вложив туда чек на небольшую сумму. Письма возвращались вместе с чеками. Отчего-то он совершенно не беспокоился о ее жизни и здоровье. «Она еще на моих похоронах напьется и скандал устроит», — грубо думал он. Но шли месяцы, прошел, как я уже сказал, целый год, и Ханс почти что успокоился.

Но, увы, через год и один месяц, а точнее, через год, три недели и два дня после их последнего разговора, Сигрид объявилась собственной персоной. Она приехала к нему на службу, вот что странно. На службу — в смысле в штаб-квартиру корпорации Якобсена. Ее не хотели пускать, она позвонила снизу. Секретари не хотели ее соединять. Наконец все-таки ей удалось уговорить референтку, чтобы та нажала клавишу на пульте, стоявшем в огромной приемной, где четыре секретаря, два референта и один помощник что-то писали и листали за своими столами. Уговорила ее нажать на заветную клавишу, но ни в коем случае не предупреждать, что это его сестра.

— Ханс Якобсен, — раздалось в трубке.

— Это ты? — спросила Сигрид.

— А это, — спросил Ханс, внутри которого внутри все рухнуло и провалилось, когда он услышал голос своей кошмарной сестрички, — а это ты?

— Я, — подтвердила она. — Прости, но я забыла наш адрес.

Ханс громко и затейливо выругался.

— Миленький, — обрадованно завизжала Сигрид. — Это точно ты! — И точно так же выругалась в ответ.

— Стой, где стоишь, — велел Ханс, потому что знал, что она звонит с главного входа, ему референтка доложила, что звонит «некая весьма важная дама».

Проклятие! Чертова женская солидарность! Уволить ее сегодня же? Нет, ну а что бы изменилось? Ничего бы не изменилось.

— Стой, где стоишь, поняла? — повторил Ханс. — Сейчас тебя отвезут домой. Вечером поговорим.

Он снова соединился с референткой и приказал, чтобы его шофер на его личном автомобиле отвез эту даму, как он выразился, к нему домой. И поручил предупредить горничную, чтоб та встретила даму со всем почтением.

Сидевшие в кабинете Ханса начальники департаментов сделали вид, что они не слышали, как их шеф гнусно ругается по телефону.

* * *

У Сигрид сильно вылезли волосы, но главное — она жутко разъелась.

— Что же ты, сестричка? — спросил Ханс, презрительно потрепав ее по жирному плечу. — Я тебе немаленькие деньги посылал, а ты что? Плюшками пробавлялась?

— Я их не получала, — проныла Сигрид. — Какие деньги? Не было никаких денег. Я, родная, любимая, единственная сестра Ханса Якобсена, жила в нищете! Я жрала пиццу и макароны и пила колу целыми бутылками, чтобы сахарком заглушить тоску. Ты меня бросил!

— Я же посылал тебе деньги, идиотка! Мы же договорились, ты мне сама оставила адрес «До востребования». Эти чеки приходили назад, у меня все письма целы. Сейчас принесу, покажу тебе.

— Не надо, — пропищала она. — Я тебе верю, миленький. Я просто забыла адрес.

— Ты пропила свои мозги, — зарычал Ханс. — Мерзавка!

Глава 13. Одиннадцать вечера. Сигрид. Бомба

— Зачем ты обзываешься, я не мерзавка, я ничего дурного не сделала ни тебе, ни другим, ничего ни у кого не отняла, я не мешаю тебе жить, я имею право жить так, как я живу, но мне сейчас плохо, мне одиноко, я больна! Я больна, понимаешь! Я хочу жить нормально, а ты мне не даешь.

— Я?!

— Ты, ты. Ты, своими вечными поучениями, недовольствами. Замечаниями! Человеку нужна поддержка от близких людей. Я хочу выздороветь. Вылечиться!

Ханс даже обрадовался. Неужели она на самом деле хочет выздороветь, то есть изменить свою жизнь? Похудеть и вылечить, что у нее там болит? (Он не знал, чем болеет Сигрид, но не сомневался, что она успела как следует подпортить организм.) Главное, это ее желание. Человек должен хотеть измениться, больной должен хотеть выздороветь. Банально, но верно.

— Хорошо, — сказал он. — Конечно, выздороветь! Конечно, вылечиться! Я тебе помогу. Я просто обязан тебе помочь, какие вопросы! Что с тобой? Любая клиника в твоем распоряжении, любой санаторий. Может, тебе для начала нужен психоаналитик?

— Еще чего! — вскричала Сигрид. — Спасибо! Этого удовольствия в моей жизни было достаточно. Я в Америке полтора года валялась на кушетке у психоаналитика. У трех психоаналитиков. На трех кушетках. И вдруг непристойно засмеялась и добавила:

— Лежала на кушетке в прямом и переносном смысле!

— Погоди, — поморщился Ханс, — что ты несешь? Разве так бывает?

— Бывает, — уверила Сигрид. — У меня было.

— Но разве это возможно?..

— Ты мне надоел! — неожиданно выпалила Сигрид. — Как ты ужасно живешь! Ты весь в каких-то тисках, кандалах. У тебя не душа, а тюрьма или казарма. Или, хуже того, церковь. Помнишь, как ты в детстве хотел стать офицером или епископом? Теперь понятно, у тебя с детства нутро такое. Состоит из бесконечных «нельзя», «не положено», «запрещается». Как ты живешь? Как вообще можно так жить?

Кровь бросилась Хансу в голову. Как тогда, той ночью, когда Сигрид делала вид, что соблазняет его, а он делал вид, что хочет застрелить ее из парабеллума.

— Как можно так жить? — прошипел он и шагнул к сестре.

Ему захотелось схватить ее за руку, сдернуть эту стокилограммовую тушу с кресла, протащить по всей своей квартире, которая занимала целый этаж в роскошном доме на Королевской набережной — двадцать комнат, кажется. По всем этим гостиным, столовым, библиотекам, холлам, бильярдным, спальням и что там еще, он уже сам толком не помнил, потому что фактически жил только в трех комнатах, столовая-спальня-кабинет, а остальные семнадцать, или сколько уж там, были неизвестно за каким хреном, но что делать, положено. Протащить ее по всем этим комнатам, взять за жирный затылок и потыкать сальным курносым носом в драгоценную мебель XVIII века, в бронзовые канделябры, в старинные картины, в подлинного Рембрандта, который висел в специально отделанной маленькой гостиной с диванами для благоговейного созерцания, и сказать: «А вот так можно довольно-таки неплохо жить. Да, сестричка, в запретах и наказаниях, в нормах и правилах можно жить, зарабатывая миллиарды. А жить, как ты, — в свободе, в своей вонючей свободе, и в конце концов разожрать-ся гамбургерами и не иметь денег на шарик для подмышек, — от тебя воняет немытым телом, любимая! Тебе не стыдно?»

Но тут же устыдился своей ярости и сбавил тон.

— Как можно так жить? Да вот так и можно. Это тоже свобода. Ты ведь хочешь жить свободно, так, как тебе нравится? Предоставь такую возможность и мне.

Перевел дух, прошелся по комнате, взял стул, сел напротив Сигрид (она, так же как и раньше, тяжело сидела, раскинув свои разжиревшие ляжки по дивану) и спросил:

— Ну, что у тебя болит? — По-детски сделал вид, будто прикладывает к уху стетоскоп, и произнес скрипучим докторским голосом: — Больная, на что жалуетесь?

— Сама не знаю, — ответила Сигрид и вдруг заплакала.

— Ну господи боже ты мой, — оторопел Ханс. — Ну разве так можно? Ну что ты ревешь как маленькая?

— Погладь меня по головке, — сказала Сигрид.

Ханс подвинулся еще ближе, склонился к ней, погладил по голове, поцеловал в висок. От нее в самом деле пахло немытыми волосами и да, да, да, извините меня, кисло пахло от давно не стиранной трикотажной кофты, натянутой на ее жирные плечи.

Хансу казалось, что он спит и видит кошмарный сон.

Такого не должно было быть. Такого не могло быть. Значит, мама была права: это проклятье семьи, наказание божье. И ведь самое ужасное, что ее не убьешь, не закопаешь в дальнем углу поместья, и не потому, что это опасно, и даже не потому, что Бог не велит, а потому, что он все-таки ее любит. В этом и состоит ужас его жизни. Он любит того, кто убивает его, кто выедает его душу изнутри, как правильно говорила мама.

— Деточка моя, — сказал Ханс, — сестричка моя любимая, я тебя очень люблю, я все для тебя сделаю. Я хочу, чтобы ты снова была веселая, здоровая, счастливая, как была раньше.

Он говорил эти плоские слова, но они почему-то очень растрогали его, и он сам чуть было не заплакал. Даже не «чуть было». Он по-настоящему заплакал, и его слеза, большая и прозрачная, покатилась по носу и упала Сигрид на лоб.

— О, — сказала Сигрид то ли жалобно, то ли зло. — Сбылась моя мечта! Мой брат уронил слезинку на мою бедную головку.

Она громко шмыгнула носом, потом попросила Ханса дать ей сумочку, которую оставила в передней. Ханс, пройдя через целую анфиладу комнат и, пряча глаза от камердинера и горничной, собственноручно взял с широкого мраморного столика под зеркалом эту обтрепанную и, кажется, тоже дурно пахнущую сумочку и принес сестре. Сигрид достала смятый клетчатый носовой платочек, стала громко сморкаться.

Душа у Ханса летала, как на качелях. Вперед — назад.

То ему казалось, что Сигрид по какому-то ужасному капризу злой судьбы действительно стала больной, несчастной, ожиревшей теткой, но при этом — его родной сестричкой, с которой он так славно купался в озере и которая все детство жила в каких-то непристойных, но при этом романтических и очень волновавших его любовных фантазиях. Хотелось обнять ее, хотелось отдать все свои миллиарды на то, чтобы ей наконец стало хорошо, и Ханс плакал от жалости и умиления.

Но потом качели летели в обратную сторону, и ему начинало казаться, что она все это делает нарочно. И эта вонючая вязаная кофта, и толстый сальный нос, и жирные плечи, и позорная сумочка, с которой не всякая нищенка выйдет на улицу, и вот этот демонстративный клетчатый засморканный платочек — это какие-то хирургические инструменты, а точнее говоря, пыточный инвентарь, с помощью которого она холодно, с палаческой беспощадной расчетливостью ковыряется в его сердце все больнее и больнее.

Ханс на самом деле не знал, что делать.

Он переставил свой стул в другой конец комнаты и предложил Сигрид чего-нибудь поесть. Она охотно согласилась. Ханс кликнул камердинера. Ужинов дома они не держали. Ханс, как и все порядочные, следящие за здоровьем люди, не ел после шести, разве что на королевском банкете. Речь шла о том, чтобы заказать ужин в ресторане.

— Заказывайте, мадемуазель, — обратился Ханс к Сигрид.

Дворецкий вытащил блокнот и застыл, занеся над страничкой авторучку.

— Омары в трюфелях, — сказала Сигрид. И тут же захохотала. — Шучу! Два гамбургера, картошка фри и побольше кетчупа. Картошки тоже побольше. И вообще, всего побольше! — неожиданно разозлилась она, глядя на моложавого, подтянутого, как балетный танцовщик, дворецкого. — Видите, какая я! — и без стеснения хлопнула себя по пузу и грудям — все заколыхалось. — Представляете себе, сколько сюда залазит? — Так прямо и сказала — грубым, плебейским словом. — Ну и еще чего-нибудь сладенького, конечно. И кока-колы два бутыли. Кофе не надо. Боюсь, не усну.

«Нет, она все это делает нарочно!» — решил Ханс. Но виду не подал и даже не посмотрел на дворецкого. Просто махнул левой рукой — мол, выполняйте. Не хватало еще ему переглядываться с дворецким. Нет ничего пошлее, чем комплот хозяина и слуги против одного из членов семьи.

* * *

Все-таки хотелось выспросить ее, как она там жила эти годы. Но, уплетая котлеты, Сигрид рассказывала нечто несусветное. «Лучший способ скрыть, — подумал Ханс, — это говорить без умолку».

Вот она и рассказывала о своих переездах из города в город, о замечательных, потрясающих, талантливейших людях, с которыми ей приходилось встречаться, дружить, делить жилье, а с некоторыми и постель. О каких-то поразительных мужчинах, белых, неграх и мексиканцах, об их женах и любовницах и о том, как ее постоянно уговаривали попробовать наркотики, но она, слава богу, не поддалась. Разве что пару раз нюхнула кокаину, но ей ни капельки не понравилось. Болит голова и, извините, понос. «У них кайф, приход и балдеж, а меня тут же прошибает!»

Это был какой-то запутанный, пестрый, но при этом совершенно не интересный приключенческий роман, потому что в нем не было именно приключений. В нем ничего не происходило, кроме событий однотипных, как движение паровозного шатуна взад-назад, — встретились, он талантлив, она полюбила, он ей изменил, они расстались; встретились, он красив, объяснился в любви, она отдалась, он ее избил, они расстались; встретились, он писал ее портрет обнаженной, поимел ее прямо в мастерской, она жила у него целый месяц, он написал восемь ее портретов, продал их задорого, с ней не поделился деньгами, они расстались, но ее подхватил его товарищ, он тоже писал ее обнаженной, а потом, когда она сильно напилась, поделился ею со своим товарищем, а может, даже с двумя, она по пьяному делу не очень помнит, но, когда проснулась и увидела трех храпящих рядом мужиков, ушла от него и поехала на другой конец страны; там снова встретила одного человека — так что у Ханса чуть скулы не свело от скуки.

Непонятно было, правда, когда она успела так разжиреть, если только и делала, что перепрыгивала из постели в постель. Но она и об этом рассказала: как в маленьком американском городке сняла крохотную квартирку — комнату и умывалку над закусочной — и жила там, наверное, целый год, пытаясь привести в порядок свои мысли, заедая тоску сдобными булочками и запивая ее сладкой газированной водичкой.

— Ты действительно забыла адрес? — спросил Ханс. — Тот адрес, который мне дала, чтобы я посылал тебе деньги?

— Что я, врать тебе буду? — отвечала Сигрид, беря жареную картошку целой пригоршней и пихая ее в фаянсовый лоток с кетчупом, жуя и пачкая красным соусом губы и подбородок. — Действительно забыла. Хо, если бы у меня были деньги! Но и ты тоже хорош, — укорила она, вдруг поглядев на него исподлобья. — Тебе целых два года письма приходят назад, чеки приходят назад. Твоя сестра без денег, твоя сестра голодает. О чем же ты думал? Радовался, что я мучаюсь? Или решил, что я подохла совсем. Еще сильнее обрадовался? Или подумал, — она захохотала, — что я замуж вышла за богача, такого же, как ты? Позавидовал?

— Что ты несешь? Чему тут завидовать? — Ханс придрался к последнему слову.

— А черт вас, мужиков, разберет, — скривилась она, вытирая губы салфеткой, на которой красный кетчуп смешался с фиолетовой помадой.

— Тебе не надоело? Вот так со мной сидеть и разговаривать? — сказал Ханс. — Давай тебя проводят спать, у тебя будет комната с отдельной ванной, а я тоже пойду, я уже устал.

— Подожди, — воскликнула Сигрид, — подожди, не уходи, не смей, стой! Ты меня так и не выслушал.

— Да я уже полчаса тебя слушаю. — Ханс покосился на часы. — Сорок минут я тебя слушаю. Ну что ты мне хочешь еще сказать?

— Я хочу сказать, что ты ничего не понимаешь! — простонала Сигрид.

— Ну это-то я как раз понимаю. Давно понял! — усмехнулся Ханс, хлопнул себя по коленям, встал. — Ладно, до завтра.

Завтра договорились, что Сигрид примет здесь, в этой квартире, то есть у себя дома, — Ханс великодушно сформулировал именно так, чтобы Сигрид чувствовала себя по-настоящему дома, а не приживалкой у богатого брата, — что Сигрид у себя дома примет врачей. Не врачи ее примут, а она их примет, вот как!

Ханс дал нужные указания своему дворецкому, и в течение недели самые лучшие и самые дорогие столичные профессора чередой посещали Сигрид, слушали ее, заглядывали ей в глаза, в рот, щупали живот, возили на рентгеновское исследование, брали кровь из пальца и из вены. На целую неделю квартира Ханса Якобсена — та ее часть, где поселилась Сигрид, — превратилась в некий лазарет.

Профессора сказали, что случай одновременно и сложный, и легкий. Легкий потому, что жизни пациентки вроде бы ничего не угрожает. Сильное ожирение, чрезмерная нагрузка на суставы, небольшое жировое перерождение печени, легкий миокардит, гастрит, разумеется, ну и небольшая угроза диабета. Пока уровень сахара держится в пределах нормы, но бьется о самую верхнюю границу. Нет-нет да и перехлестнет. Поэтому только режим, только диета, лечебная гимнастика и препараты, поддерживающие печень. Это, так сказать, хорошие новости.

А плохие новости — сразу два профессора сказали Хансу об этом, — а плохие новости состоят в том, что наша пациентка вряд ли сможет выдержать это на первый взгляд простое лечение. Вряд ли ей хватит силы воли, чтобы отказаться от привычной вредной пищи, чтобы начать двигаться, делать физические упражнения и, главное, как-то оживить свою психическую жизнь (психиатр тоже консультировал бедняжку Сигрид).

— Вы же не согласитесь поместить ее в больницу скорее тюремного типа? — спросил очередной профессор. — Там, где перед ней будут ставить миску со ста граммами овсяной каши и чашку жиденького киселя без сахара, а потом злой надзиратель будет палками заставлять ее бегать по кругу. Вы же, господин Якобсен, не согласитесь на такой режим для своей сестры?

— Соглашусь, — сказал Якобсен. — Что вы, меня не знаете? Если я смог разорить три транснациональные корпорации и отдать под суд восемнадцать топ-менеджеров, не говоря уже о тысячах людей, которых я обрек на безработицу, — он злобно оскалился, — то неужели вы думаете, что у меня дрогнет сердце перед необходимостью превратить эту мерзкую жирную тушу в стройную подтянутую женщину? Да пусть ее там плетками хлещут, электротоком пытают, отдаю ее вам, профессор!

— Вы меня с кем-то путаете. — Профессор слегка обиделся.

— Зачем же вы меня тогда обнадежили, черт возьми?! — закричал Ханс Якобсен. — Или вы, по вашей ученой манере, рассуждали, как говорится, общо! — И он сделал в воздухе издевательскую загогулину. — Так сказать, en masse?

— Ну, в некотором смысле, — сказал профессор. — Я предложил план лечения, возможно, единственно эффективный в данном случае. Хотя я бы, конечно, предварил его психоанализом.

— Пустое, — махнул рукой Ханс Якобсен, — эта мерзавка тут же начинает спать со своими аналитиками. Да, я вас понимаю, — продолжал он, заметив усмешку профессора и усмехаясь ему в ответ. — Это было давно, когда она была еще на что-то похожа. Но она и сейчас что-нибудь учудит, уверяю вас. Эффективный план, вы говорите? Так порекомендуйте же мне кого-нибудь.

Сигрид доставили в клинику почти такую, как описывал профессор. Директор обещал, что все будет замечательно: строгий, даже жестокий уход и вместе с тем полнейший медицинский контроль. Стоило это каких-то несусветных денег. Кроме того, клиника находилась далеко, на севере Франции. Сигрид умоляла, чтобы Ханс проводил ее и устроил там. Ханс долго объяснял ей, что это невозможно, в подробностях рассказав, чем и как он занимается целыми днями. Сигрид похлюпала носом и согласилась.

Три месяца Ханс Якобсен раз в неделю получал депеши о снижении веса, улучшении настроения и также о положительной динамике сахарных проб. На четвертый месяц Сигрид умудрилась найти окно с настоящим стеклом. Все окна в этом заведении были оборудованы стеклом особым, бронированным, пуленепробиваемым: в такое окно можно с размаху запустить тяжелым табуретом — и хоть бы что. Но на какой-то прогулочной веранде — то ли мастер схалтурил, то ли еще черт знает почему — буквально один маленький квадратик десять на десять дюймов оказался сделан из нормального стекла, и Сигрид его разбила, выломала осколок и располосовала себе вены на руках, живот и шею. Ее спасли. Ханс Якобсен хотел было предъявить клинике грандиозный иск, разорить к чертовой матери, похоронить в долговой яме. Где же это хваленое персональное наблюдение двадцать четыре часа в сутки? Но потом плюнул. Просто отказался платить по последнему счету, да директор особенно и не настаивал.

Сигрид за эти месяцы в самом деле здорово похудела и, как ни странно, почти совсем не обвисла, не одрябла, как это бывает обычно с ожиревшими людьми после перехода на строгую диету. Она стала будто бы резиновая, как мячик, из которого выпустили часть воздуха. Ханс даже удивился, рассматривая ее. Но, в общем, выглядела она, конечно, плохо. Те же поредевшие волосы, только не сальные, как в первую встречу, а промытые и словно бы взбитые, хотя сквозь них все равно просвечивала кожа. Пористый нос, широкие, увядшие губы.

«Господи боже ты мой! — думал Ханс. — Какой же ты жестокий, Творец и Создатель всего сущего! За что ты так обошелся с моей девочкой?»

И сам вздрогнул от этих слов. Почему? Почему он назвал ее так? Неужели тот жуткий замысел, который овладел Сигрид в двенадцать лет, проник в его душу, угнездился и незаметно заполнил его всего?

«Тьфу! — испугался Ханс. — Нет уж, позвольте! Это просто так. Бывает. Оговорка по Фрейду. Ага, а раз по Фрейду, значит, на самом деле. Да идите вы к черту!» — размышлял он, качаясь все на тех же качелях между умилительной жалостью к Сигрид и злобой, враждебностью, презрением к ней.

— А вывод очень простой, — сказала Сигрид, жуя морковку.

Представьте, эти мастера вроде бы отучили ее от булочек и конфет, но жевать ей все равно что-то нужно было, и она, как крольчиха, все время грызла какой-нибудь твердый овощ или фрукт — то морковку, то репу, то зеленое яблоко.

— А вывод-то простой, братец мой любимый. — И она, подняв палец, покачала им перед носом у Ханса. — Насилием ничего нельзя добиться! Особенно от меня!

Выходит, она опять его победила?

Вероятно, не надо было забирать ее из этого французского заведения? Ну покромсала себе вены и горло, ну спасли, зашили, ну и давайте дальше, ребята. Но он не смог. Что-то хрустнуло, сломалось, разлетелось на мелкие кусочки. Разорить три компании, посадить в тюрьму восемнадцать топ-менеджеров и выгнать на улицу пятнадцать тысяч человек Хансу Якобсену было все-таки легче, чем справиться с одной толстоватой, нахальной и злой теткой. А точнее, справиться с собственными чувствами к своей сестре.

Потом Сигрид сама попросилась в санаторий.

Ей прискучило жить под присмотром горничной и дворецкого, ей надоели ежевечерние чаи с Хансом. Ей было тяжело с ним, она чувствовала, что между ними лежит что-то невысказанное — что-то в принципе невысказываемое. Есть вещи, о которых нельзя говорить. И как сказал философ, «о чем невозможно говорить, о том следует молчать». Но нет ничего глупее, чем молчать в компании единственного близкого человека, сидя нос к носу за чайным столиком и обмениваясь незначащими замечаниями о погоде и мелких недугах вроде насморка или боли в суставах. Сигрид были глубоко неинтересны и непонятны дела Ханса, да и вряд ли он стал бы всерьез рассказывать ей об управлении своей промышленной империей, а Хан-су — она видела — было противно выслушивать про ее приключения. Ему было попросту скучно.

«А ведь он прав, — думала Сигрид, — эти приключения и на самом деле скучны».

Она вспомнила песенку Марлен Дитрих: «Ах, это все одно и то же». Была такая полуприличная шансонетка о том, что секс не так интересен, как кажется юной девушке в первый ну или во второй раз. А уже на десятый, сменив десять любовников, ты понимаешь, что это все одно и то же. Тем более что Сигрид общалась с художниками, поэтами, музыкантами и прочей богемной шушерой, как называл их Ханс — называл в уме, но она как будто читала его мысли и вслед за ним тоже стала называть богемной шушерой тех, кого раньше считала талантами, гениями, неординарными людьми, нарушителями традиций, прыгунами поверх барьеров и прочее, и прочее, и прочее. Однако худо ли, хорошо ли, эта богемная шушера все-таки что-то создавала — картинки Джонни Джонсона и Дикки Диксона иногда появлялись в галереях и на аукционах. А написанный Джонни Джонсоном ее портрет — он так и называется «Портрет Сигрид» — висит в домашней коллекции знаменитого американского скрипача и очень богатого человека — маэстро Менахема Либкина. Стихи, книжечки на дешевой бумаге, концерты в подвалах или пустых цехах бывших фабрик — они тоже были. Эти книжки можно найти в библиотеках, и не исключено, что через сто лет какой-нибудь идиот напишет про них диссертацию или переиздаст в Oxford University Press с комментариями. Даже концерты оставались в магнитофонных записях и в критических статейках. Пусть в каких-то паршивых газетенках, но и эти паршивые газетенки лежали в библиотеках. Круг вечности замыкался, но Сигрид в него не попадала, поскольку просто была рядом с этими людьми, пила с ними пиво, джин и ром, курила табак, пробовала марихуану, пару раз нюхнула кокаин и спала со всеми напропалую. Поначалу она думала, что опишет это в потрясающих мемуарах, но довольно скоро все слилось в одну сплошную мутную картинку, так что писать, в сущности, было и не о чем, особенно если учесть, что эти творцы, они же богемная шушера, как-то не очень любили делиться с ней своими творческими мыслями и планами — так только: подай, прими, налей, раздевайся и не забудь убрать постель и вымыть посуду.

Когда Сигрид это поняла, ей странным образом стало легче жить, но Хансу стало еще тяжелее. Потому что все ее силы теперь сосредоточились на брате. Ей перестали быть интересны люди из ее прежней жизни, но зато все сильнее хотелось что-то сделать для Ханса. Что-то такое, чтобы он запомнил на всю жизнь. Проще говоря, отомстить. Она не до конца понимала, за что именно мстит, и порой сомневалась в том, что носит в сердце такие смутные чувства, но факт остается фактом: все, что она ни делала, адресовалось именно ему, и она знала, что он от этого страдает. Ей это не то чтобы нравилось, но почему-то казалось правильным.

Итак, через некоторое время она поехала в санаторий.

Привести себя в порядок, слегка развеяться и укрепить здоровье, как она сказала. Ханс тратил на нее не так уж много денег. Той доли, которую выделил для Сигрид их отец, было более чем достаточно для удовлетворения самых разных капризов. Например, на эти деньги можно было купить дом, нанять прислугу, можно было, наконец, выдать Сигрид замуж за небогатого, но приличного и благородного душой человека. Беда, однако, была в том, что Сигрид все это было не нужно. Она хотела жить с братом в постоянном, я бы так сказал, действенном диалоге, поскольку диалога словесного у них не получалось. Действенный диалог состоял в том, что Сигрид все время было что-то от Ханса нужно.

Например, деньги. Они уговорились, что ежемесячно Ханс будет высылать ей определенную сумму, но каждый месяц оказывалось, что этих денег не хватает. Казалось бы, чего проще: передать Сигрид чековую книжку, и пускай она сама выписывает себе сколько хочет — разумеется, в границах той весьма немаленькой суммы, которую завещал отец. Но Ханс почему-то уверен был, что ежели он отдаст Сигрид чековую книжку и позволит бесконтрольно распоряжаться деньгами, то всех этих денег хватит на месяц или полтора. Что Сигрид обязательно снарядит экспедицию к Южному полюсу, или отдаст все деньги на благотворительность, или учредит пенсию для всех этих Джонни Джонсонов и Дикки Диксонов.

Впрочем, надо сказать, что Сигрид и сама ни разу не требовала чековую книжку в свое распоряжение. Почему? Наверное, потому, что боялась потерять контакт с Хансом. Гораздо интереснее написать ему письмо или дать телеграмму: «У меня совсем нет денег» или «Мне срочно нужна такая-то сумма». И воображать, как любимый брат чертыхается, и проклинает все на свете, и ругает ее, и желает всяческих персональных несчастий — вот эта воображаемая ругань, вот эта воображаемая злоба Ханса была важнейшей частью общения с ним. Она представляла, как брат будет доставать из бюро чековую книжку, выписывать сумму, звать секретаря, если телеграмму принесут ему в офис, или камердинера, если дело будет происходить в его квартире, как станет заклеивать конверт и надписывать его собственноручно, потому что Сигрид не раз уже устраивала ему скандал по поводу того, что он посылает ей чеки в конвертах, где адрес напечатан машинным способом или, упаси господь, написан чужой рукой, рукой референтки. «Еще раз увижу, что ты не сам писал адрес, — сообщила она Хансу, — не открою конверт!» Смешная угроза. Другой бы, конечно, махнул рукой, но промышленный воротила Ханс Якобсен усмехался, чертыхался, плевался, но покорно надписывал конверт собственноручно.

Деньги исчезали самым неожиданным образом.

Скажем, в санатории мог случиться день рождения какой-нибудь из медицинских сестер, и Сигрид устраивала по этому поводу небольшой прием с музыкантами и воздушными шариками. Хансу было жалко этих денег, да, уверяю вас, ему, миллиардеру, было жалко, когда деньги улетают буквально ни во что, в воздух, в те же самые воздушные шарики. «Зачем это тебе надо?» — вопрошал он в письмах, а позже, бывало, и по телефону. Поначалу Ханс хотел ограничить их общение перепиской или в крайнем случае телеграфом. Он боялся, что Сигрид будет ему трезвонить что ни день. Но она оказалась тактична, старалась ему не звонить, ну разве что в самых неотложных случаях, когда деньги нужны были вот прямо завтра утром. Но обычно она писала ему письма по старинке, зато бывала рада, когда он звонил ей сам. Ему, что удивительно, это тоже нравилось, и чем капризнее, чем требовательнее становилась Сигрид, чем больше у нее открывалось новых болячек и чем сильнее она жирела — увы, увы, двенадцать килограммов, аварийно сброшенные в страшной французской лечебнице, очень скоро вернулись с некоторым даже прибытком, — так вот, чем настырнее и уродливее становилась Сигрид, тем сильнее Ханс к ней привязывался и уже начинал тревожиться, когда письмо с требованием срочно выслать деньги вдруг не приходило; а по вечерам он с удовольствием звонил ей в тот самый санаторий, и они говорили самое маленькое по пятнадцать минут, но совершенно ни о чем.

Однажды он все-таки спросил ее:

— Дорогая, а зачем ты так глупо тратишь деньги? Зачем эти тортики со свечками и воздушные шарики для каких-то медсестер? Если ты им на самом деле благодарна, если они действительно помогают тебе, скрашивают твою жизнь — вознагради их как следует. Быть может, кому-то нужны серьезные деньги? Заплатить старый долг, оплатить лечение, оплатить обучение. Или кому-то не хватает на первый взнос по кредиту за домик в пригороде. Выбери двух-трех человек, напиши мне. У тебя есть деньги, ты можешь ими распоряжаться. Во всяком случае, это будет умнее.

— Ну что ты! — засмеялась Сигрид по телефону. — Во-первых, медсестер и сиделок много, и я люблю их всех одинаково. Выбрать из них двух или трех — значило бы оскорбить остальных. Начнутся интриги. Они встанут в очередь. Они будут поочередно рассказывать мне о своих несчастьях и нуждах, каждая будет рыдать и говорить, что именно ей деньги нужнее всего, что именно у нее самый талантливый сын или самая больная мама. Это ведь ужасно!

«Какая умная и расчетливая сволочь, — думал Ханс. — А казалась такой воздушной девочкой».

Но в следующей же фразе Сигрид проявляла свою воздушность во всей красе.

— Пойми, мой дорогой, — ворковала она, — людям нужно не это. Деньги, кредиты, домики — какая чепуха! Людям нужен праздник, людям нужно веселье, волшебство на один вечер. Воздушные шарики, свечи, ленточки и много шампанского — вот что нужно людям, мой дорогой. А вовсе не кругленькая сумма на счете и даже не маленький домик в пригороде.

Она говорила это, прекрасно чувствуя, как бесят брата ее слова. Она словно бы видела через сотни километров, как у Ханса лицо наливается кровью и начинают подрагивать от ярости губы. И эта уверенность приводила ее в совершеннейший, почти что эротический восторг.

— Праздник, Ханс, праздник! — продолжала ворковать она, слыша его злое, прерывистое дыхание на том конце телефонного провода.

— Ну и сколько тебе нужно на праздник?

— Ну почем я знаю?! — хохотала Сигрид. — В разные дни по-разному. И я безумно, просто безумно признательна тебе, мой брат, что ты так поддерживаешь меня.

— Это не я, — в сотый раз повторял Ханс, — это завещание нашего отца. Его благодари в своих молитвах.

— Ну допустим, — говорила Сигрид. — Но ведь ты мог бы выгнать меня из дому или даже не поднять трубку! Я бы на твоем месте так и сделала.

Нет, она была неисправима и все время продолжала жрать гамбургеры с кетчупом.

«Разве я мог предположить, — думал Ханс Якоб-сен, — что эта чудная, голенастенькая, курносенькая девочка, эта юная шебутная распутница, что вот этот человек — моя родная сестра — превратится в такую страшную, проржавевшую, угрожающую в любой миг взорваться бомбу».

У него именно такой образ созревал в уме.

Он много раз читал, как в Европе находили неразорвавшиеся бомбы. Они лежали в каких-то подвалах, подпольях или под землей, и на них натыкались рабочие, когда перекладывали трубопроводы. Эти бомбы иногда взрывались, калечили людей. Как, наверное, страшно жить в доме в центре города, который бомбили много месяцев — об этом ему рассказывал актер Дирк фон Зандов, — жить в доме, в подвале которого, вполне вероятно, лежит бомба.

* * *

— Бомба! — шепотом сказал Дирк фон Зандов.

Он сидел на кровати в своем номере, откуда только что убежали мальчик и девочка, притворившиеся или приснившиеся ему принцем и принцессой, и он только что швырнул им вслед вдоль по коридору их обувь, а из-за угла коридора только что махнула ему рукой то ли реальная топ-менеджерша, приехавшая сюда на конференцию, то ли привидевшаяся ему актриса, с которой у него был разговор на съемках тридцать лет назад. Он перевел дыхание и снова неизвестно почему произнес это слово. И спросил себя:

— Бомба? Какая бомба? О чем это я, господа?

Во рту саднило от фальшивых орешков.

Он пошел в ванную, вскрыл ногтем картонный набор для чистки зубов — у него, конечно, было все свое, в несессере, но раз уж здесь дают бесплатно, то грех не попользоваться, — выдавил из маленького тюбика на хиленькую щетку двухцветный червячок пасты и долго чистил зубы, и полоскал рот, и даже пил воду из-под крана, потому что минеральная вода, полагавшаяся в качестве комплимента, закончилась еще днем, когда он доедал бутерброд. Он прополоскал рот, вытер губы от следов зубной пасты, промокнул физиономию полотенцем и долго смотрел в зеркало себе в глаза, словно пытаясь ухватить какую-то мысль, что-то вспомнить. И вдруг вспомнил.

— Бомба, — прошептал он и сам себе подмигнул.

Вышел из ванной, прошел через весь номер, плюхнулся навзничь на разоренную кровать. Увидел на одеяле еще один блондинистый волос, девочкин, надо полагать, или горничной, да какая разница. Какая хорошая, какая светловолосая страна, Господи Иисусе! Взял этот волос двумя пальцами, поводил перед глазами, глядя, как он золотится и играет в свете настольной лампы, потом разжал пальцы и подумал: «Как же сильно я увлекся приездом в „Гранд-отель“!»

Действительно, он так увлекся приездом в «Гранд-отель», заселением в номер, прогулкой вокруг, разговором с этой непонятной русской Леной, которую черт знает почему зовут так же, как его дочь и как Лену Нюман. Это так закрутило и увлекло, что он, раскладывая свои вещи в номере, даже вслух спросил себя: «А зачем, собственно говоря, я сюда приехал? Какого черта истратил столько денег? Очистил всю свою дебетовую карточку… Что я здесь делаю?»

И вот только сейчас он наконец вспомнил, отбросив мысли о старческом маразме и болезни Альцгеймера, — просто старые воспоминания налетели и потеснили сегодняшнее дело.

«А так-то я все прекрасно помню», — прошептал он, щелкнул пальцами, встал, перетащил чемодан из прихожей на кровать, хотел было закрыть окно плотными бежевыми гардинами, но выглянул наружу и увидел, что по берегу не гуляет никто, ни одного человека нет у воды. Но все-таки тюлевые занавески на всякий случай он задернул. После чего огляделся, ища под потолком или на самом потолке какую-нибудь подозрительную дырочку. Не нашел. Тогда он расстегнул круговую молнию на своем чемодане, раскрыл — чемодан был пуст. Там не было ничего, даже несессер с зубной пастой он уже успел вытащить и поставить в ванную. Но внизу была еще одна молния, закрывавшая вход в самое нутро чемодана, в то место, где ездят по специальным рельсам выдвижные ручки. Дирк отстегнул и ее. Там лежало шесть прямоугольных пластиковых пакетов. Небольших, размером чуть больше, но чуть площе сигаретной пачки. И еще лежал небольшой кожаный футляр. На каждом пакете была сбоку небольшая кнопочка. Дирк проверил их все. Перевел кнопочку в положение on. Замигала и тут же погасла красная лампочка, выключил кнопочку, сдвинув ее обратно на off, — вспыхнул зеленый огонек и тоже погас. Работает. Достал из кожаного футляра пульт, похожий то ли на переключатель программ в телевизоре, то ли на мобильник. Правда, кнопок было поменьше. Здесь же, в футляре, находилась инструкция. Самое забавное, что она была напечатана типографским способом на нескольких языках. Согласно инструкции, эти шесть небольших бомб, каждая примерно триста граммов в тротиловом эквиваленте, плюс к тому некий состав зажигательного свойства, уже были снабжены батареей и приемным устройством. Что же касается пульта, то в него не рекомендовалось вкладывать батарейки — обыкновенные пальчиковые батарейки формата АА, две штуки — до того, как придет время применить устройство. Во избежание, так сказать, всяких неожиданностей и нечаянностей.

Работать с пультом можно было двумя способами. Либо выставить на табло требуемое время, предварительно синхронизировав часы на пульте с реальным местным временем, но перед этим, разумеется, заправив в пульт батарейки. Дальше — нажать кнопку reset, затем кнопку start, и сигнал будет передан на взрывное устройство ровно в заказанный вами день, час и минуту. Но можно было поступить и по-другому: отключить часовой механизм, для начала опять-таки вставив батарейки, нажать кнопку clock off, перевести соответствующей кнопкой в режим on demand и, нажав на этот раз клавишу reset, дождаться зеленого сигнала на дисплее, после чего спокойно положить пульт в карман и вручную подать сигнал на взрыв с помощью большой клавиши go, которая стояла на тугом предохранителе. Да, с усилием сдвинуть предохранитель, и наконец — go.

Сначала Дирк фон Зандов хотел использовать часовой механизм, зная, что чек-аут завтра в полдень. Поставить, чтобы не ошибиться, на 12:40, к примеру. Он тогда уже ехал бы в электричке, а дальность передачи сигнала гарантировалась чуть ли не в сто километров. Но он страшился напутать с синхронизацией часов. Опасался двух вещей сразу. Что это все хозяйство взорвется у него в руках, но это еще полбеды. Красивая смерть, черт побери! И хоронить не надо, поскольку нечего хоронить, ха-ха, просто прелесть. Еще сильнее он боялся, что из-за сложностей с синхронизацией ничего не получится и он будет ехать в электричке, включать телевизор, покупать утреннюю газету, а потом опять включать телевизор. А там — ничего. И все из-за того, что он как-то не так нажал кнопку reset или напутал с синхронизацией. И получится, что он зря тратил сумасшедшие деньги на покупку вот этого, с позволения сказать, фейерверка, зря провел унизительные и тоскливые сутки в «Гранд-отеле» и что вообще вся жизнь его прошла совершенно зря, не окончившись пусть даже такой бессмысленной, злобной, но все-таки звонкой и яркой местью.

* * *

Он полностью отдавал себе отчет в том, что это бессмысленно и злобно, но нисколечко не бессмысленнее и не злобнее, чем вся его предыдущая жизнь.

Вернее, чем то, как жизнь к нему отнеслась.

Ведь его даже не позвали на похороны Ханса Якоб-сена. Не говоря уже обо всем остальном, на что он надеялся.

Смешно, но в последнюю их встречу Якобсен сказал ему:

— Я благодарю вас. Вы будете вознаграждены.

— Успехом? Славой? — тут же переспросил Дирк.

— Не только.

— Внутренним творческим удовлетворением? — Дирк не отставал.

— Не только, — повторил Якобсен и улыбнулся.

Дирку показалось, что он сказал это с каким-то особым значением. Показалось, что старик намекает на завещание. На посмертную щедрость к своему двойнику и поверенному в душевных страданиях.

Но, как выяснилось позже, это ему только показалось.

* * *

В общем, он выбрал режим on demand. Он сам нажмет эту кнопку, находясь на железнодорожной станции, садясь в электричку. А пульт управления выкинет, когда приедет в город. Сбросит с моста в озерную протоку. Никто и никогда не найдет, никто и никогда не заподозрит. Важно лишь сейчас ничего не напутать. Батарейки, пожалуй, лучше вставить все-таки завтра.

Он снова подошел к окну. Никого. Потом появилась какая-то крупная женщина, лица ее было не разглядеть. Кажется, темнокожая. Не может быть. Сегодня он здесь не встречал негритянок. Ну, в конце концов, неважно.

Все шесть пластиковых взрывпакетов — эти шесть бомб — нужно было, выражаясь по-военному, взвести, что Дирк и проделал. Он знал, что запаса встроенной батарейки хватает чуть ли не на год. Теперь пришла пора сделать главное — разложить по нужным местам.

Первым таким местом была, разумеется, библиотека. Сесть в то самое кресло, в котором он сидел, беседуя сначала с Россиньоли, через тридцать лет с мальчиком и девочкой, а еще через пятнадцать минут с этой дамой с бриллиантовой брошкой, с «мерседесницей», она же старая актриса. Дирк прошел мимо Лены, которой, очевидно, уже надоело кивать ему — он проходил мимо нее десятый или пятнадцатый раз. «Бедная, как у нее голова не оторвется всем вот так кивать, как у нее губы не отсохнут вот так улыбаться?» — сочувственно, но почему-то раздраженно подумал Дирк и направился в библиотеку.

Лена, так ему показалось, что-то проговорила вслед. Он обернулся:

— Да?

— Нет-нет, ничего, — сказала она. — Прогуляться перед сном?

— Да, вроде того.

— Ага, — кивнула она, — понятно, — и посмотрела протяжно и пристально, будто желая спросить что-то еще.

— Чем-то могу быть полезен? — поинтересовался Дирк.

— Ничего-ничего, в другой раз.

Он чувствовал, ей хочется с ним поговорить. Новое дело. Когда сегодня днем он, повинуясь неожиданной слабости, обратился к ней именно за этим, за задушевным разговором, она довольно жестоко и равнодушно отказала ему, а теперь, значит, — он это читал в ее глазах, — теперь ей надо с ним поговорить.

«Конечно, ночь настала, страшно стало! — засмеялся он в своих мыслях. — Или вы хотите извиниться за нелепую фразу, сказанную час назад? Что вы, дескать, насквозь меня видите? Сожалею, дорогая барышня, но у меня нет времени. Мне сейчас не до вас».

В библиотеке он постоял, прислушался, убедился, что никто за ним не идет, дошел до нужного кресла, не зажигая лампу, — через огромное окно светила луна, и было достаточно светло. Вытащил тот самый том с путешествиями по Африке, просунул руку в образовавшуюся щель и увидел, что там, между полкой и стенкой, есть замечательный уступчик. Ловко поместил туда взрывное устройство, поставил книгу на место. Книга даже не выпирала. Дирк откинулся в кресле и с огромным удовольствием представил себе, как раздастся взрыв, как полетят обугленные, горящие страницы, и зажигательный состав плеснет наружу на столы, на кресла и на другие книги и как весело, как ярко, как чудесно загорится вся эта библиотека! Тем более что сейчас он заложит точно такую же бомбу с противоположной стороны.

Глава 14. Ближе к ночи. Libera me, Domine!

Второй пакет он спрятал между книгами на четвертой полке противоположного шкафа. Пришлось встать на цыпочки, потому что полки начинались с уровня столиков, а по низу шел цоколь — глухие шкафы с дверцами. Даже интересно, что за этими дверцами, — наверное, какие-то совсем уже обтрепанные книжки. «Но, впрочем, нет, — усмехнулся Дирк, — уже неинтересно. Все равно все сгорит к чертовой матери».

Оставалось четыре бомбы, или взрывпакета, или как они там называются. Он, стараясь не стучать каблуками, прошел по боковой лестнице на галерею второго этажа, которая выходила как раз на библиотеку. Увидел смотрящее во двор окно с широким подоконником. Лена говорила, что старое, оно же «историческое», здание постепенно приходит в ветхость. И правда, штукатурка в оконном откосе довольно сильно отошла, туда можно было просунуть палец. Дирк нащупал щель между кирпичами, отогнув и едва не обломив кусок штукатурки. «Хоп, так и есть, отломилась, ну ничего». Между кирпичами он засунул взрывпакет, замаскировал его известковой крошкой, а сверху плотно прислонил кусок отломившейся штукатурки и подумал: если даже упадет, все равно никто ни черта не заметит. Очевидно, в «Гранд-отеле» перед ремонтом решили особо не обращать внимания на разные мелкие неприятности вроде отвалившейся штукатурки или треснувшего подоконника.

Потом он пошел вниз, в бар. Бар был открыт, бармена уже не было. Три большие бутылки так и стояли на месте, и, если бы Дирк хотел, он мог бы бесплатно налить себе коньяку или виски. Он еще раз огляделся. Горел тусклый свет, слабенькая лампочка под самым потолком. Такую лампочку в его нищей молодости называли «дежурной». На всякий случай он негромко позвал: «Эй, молодой человек, эй, друзья, эй, кто-нибудь». Но ему отвечала тишина и еще какой-то негромкий, с детства знакомый звук. «Господи, — засмеялся он про себя, — господи, мыши! У них мыши. Какая прелесть». Подошел к окну, присел за столик, нащупал под приступочкой чугунный радиатор отопления, сунул туда руку. Ага, прекрасно, и ничего не выкатится. Положил третий взрывпакет. Вытащил руку, она была вся в пыли, даже к манжете прицепился целый клубок пыли. «Гадость какая», — подумал Дирк.

Встал, отряхнулся и не торопясь пошел дальше. Тихонечко прошел мимо Лены — она, казалось, спала. Сидела, положив голову на два кулака, и довольно громко сопела. Прядка волос, которая спускалась на ее лицо, чуть вздымалась от дыхания. Она низко нагнула голову, под приподнявшимся воротником форменной куртки была видна нежная шея, просвечивал тонкий хребет. Кожа была совсем прозрачная. Дирк отметил, что ему совершенно не хочется погладить ее по пушистому затылку или, упаси господь, запустить руку за воротник, погладить по спинке, а может, даже в более интересных местах. Ни капельки. Спит себе девочка, и слава богу. Главное, чтобы она завтра закончила дежурство и успела уехать из «Гранд-отеля» до полудня, а точнее, до 12 часов 40 минут. Еще одну бомбу Дирк осторожно положил в фарфоровую вазу с изображением ее величества. Потом подумал, что сделал это зря, будет просто много мелких осколков. Но уже поздно: ваза была большая, снимать ее с постамента и вытряхивать бомбу было бы совсем глупо, Лена от шума могла проснуться, а он все это проделывал почти что на ее глазах, то есть на ее закрытых глазах.

Он снова поднялся по лестнице наверх, уже не на второй этаж, а на третий. Хотелось зайти в тот номер, в котором он жил тридцать лет назад и который ему показывала Лена. Но в номере сейчас наверняка живет кто-то из этих, приехавших на ретрит. На цыпочках прошел мимо двери, остановился на мгновение, из-за двери не слышно было никакого шума и движения, но все же создавалось ощущение, что там кто-то есть, поэтому он не стал даже пытаться нажать дверную ручку и отворить дверь. Вдруг он услышал шум и голоса в конце коридора. К нему приближалась компания, судя по голосам, четыре человека, мужчины и женщины. Они о чем-то переговаривались на непонятном языке. Дирк попытался прислушаться, но сообразил, что сейчас это не имеет никакого значения, и, чтобы не встречаться с ними, решил забраться этажом выше — на четвертый. Туда, где расположен этот самый суперапартамент, который, по словам Лены, разделили на два. Черт, кажется, они поднимаются за ним. Наверное, те самые «мерседесники». На четвертом этаже было всего две двери, ведущие в номера, в два самых дорогих номера. Как будет глупо, если его застукают.

Тут Дирк заметил в левом углу коридора еще одну дверь, шагнул туда.

Прекрасно! Это оказалась винтовая лестница, которая вела на бельведер, небольшую застекленную башенку, венчавшую «Гранд-отель». Какая удача! Даже если они заберутся сюда и столкнутся с ним, то ничего страшного: любой постоялец отеля имеет право сидеть на бельведере и любоваться окружающим пейзажем — лесом и озером, оно же, кажется, залив. Но, слава богу, компания, погалдев и потолкавшись внизу, все же разошлась по номерам.

Дирк хотел было пофантазировать: кто эти люди? Они так и остались одной компанией или разделились на две пары? Важные дамы захомутали себе крепких мальчиков или, наоборот, важные старики нашли себе приятных спутниц? Но он чувствовал, что ему лень об этом думать, все это так или иначе было связано с сексом, а секс внезапно стал ему тошен и скучен. Недаром пять минут назад, наблюдая нежную шею и кусочек спины спящей Лены, он не испытал ни малейшего мужского чувства. Да и какое, к чертовой матери, мужское чувство в семьдесят пять лет? На бельведере Дирк засунул последний взрывпакет за деревянную панель, которой были облицованы каменные стенки ниже подоконника. Снова подивился, как здесь все расшаталось, как все скрипит, ерзает и отваливается.

Перед тем как спуститься вниз, он еще раз — теперь он точно знал, что в последний, — оглядел весь пейзаж. Посмотрел назад, увидел площадку, на которой стояло полтора десятка автомобилей. Эту крохотную улочку из десятка домов, где жили служащие и где был тот самый китайский ресторан, на который ему днем не хватило денег… Вот любопытно! А ведь он абсолютно не хочет есть, он переборол чувство голода, и ему было приятно это осознавать. Как будто он одержал маленькую, но очень важную победу. Дальше — лесистый холм с церквушкой на вершине, еще левее и ниже — виллы вдоль воды, лишь в одной из них горело окно, остальные или спали, или были на время покинуты хозяевами. А направо видна железнодорожная станция — конечная станция, так и называвшаяся — «Гранд-отель». Именно отсюда он планировал завтра уехать и где-то на середине пути нажать кнопку у себя в кармане. Он повернулся по часовой стрелке, увидел рыбный ресторан, куда бессмысленно и отчасти позорно заходил днем, мостики и засыпанные гравием дорожки со скамейками.

Та тетка, которую он полчаса назад видел из окна своего номера, все еще продолжала гулять у воды. Вернее сказать, не гулять, а стоять, сложив руки на груди. Дирку показалось, что она и в самом деле негритянка или мулатка. Светила луна, и ясно было, что и голова, и лицо у нее темнее, чем должно было быть даже ночью.

* * *

Единственной женщиной, которая так и не поговорила, так и не познакомилась с Дирком фон Зандовом во время съемок, была знаменитая певица Альбертина Райт. Да, конечно, она была оперная дива высшего разбора. Но все-таки Дирку казалось слегка унизительным специально подойти к ней или просить кого-то, чтобы его познакомили. С другой стороны, он вовсе не хотел, чтобы она специально подходила к нему сама, протягивала руку, делала книксен и говорила: «Господин фон Зандов, честь имею представиться». Он со всеми тут знакомился естественно, спонтанно, просто встречаясь глазами, или передавая тарелку у шведского стола, или присаживаясь за столик, — это получалось легко, естественно, по-человечески, без церемоний. Со всеми, начиная от Маунтвернера и кончая этим загадочным и опасным торговцем оружием из Ливана, который хотя в дальнейшем и не выказывал особого желания общаться, тем не менее при первой встрече улыбнулся, протянул руку, назвал себя и, услышав имя Дирка, по-восточному приложил руку к сердцу и поклонился. И Дирк сделал то же самое. Не говоря уже о дамах и господах рангом пониже. Впрочем, здесь по затее Ханса Якобсена все были равны, все были его друзья. И только Альбертина Райт, громадного роста, полноватая, большегрудая, держалась как памятник себе. Медленно и величественно проходила к столу, за которым уже сидела такая же здоровенная ее камеристка, и смотрела всегда прямо перед собой, поверх голов окружающих. Ей это удавалось, потому что росту в ней было, наверное, метр восемьдесят пять. Возможно, думал Дирк, все дело в том, что она чернокожая, и есть в ней поколениями воспитанная особая негритянская обидчивость, сверхчувствительность к любому жесту, взгляду или интонации. Да, поколения рабства. Ведь все они, даже самые продвинутые негры — джазмены, актеры, спортсмены, певцы и миллионеры, — все они имели дедушку-раба и бабушку-рабыню. Потому и держатся так надменно. А божественную Альбертину упрекать и вовсе было невозможно. Ее надменность была скрыта в ней самой, она не выходила наружу, певица никого не третировала, не глядела презрительно, она действительно существовала как статуя.

Россиньоли хотел, чтобы она пела, но не просто так, а сольную партию сопрано в «Реквиеме» Джузеппе Верди. Для этого он заставил еще двух друзей Ханса Якобсена спеть соответственно басом и тенором, а какую-то актрису, подругу скрипача Либкина, сделал меццо. Строго говоря, в присутствии Альбертины меццо было не нужно, потому что у нее был потрясающий диапазон, но никуда не денешься, в «Реквиеме» Верди, как, впрочем, и в «Реквиеме» Моцарта, помимо хора поют четыре солиста. Подруга Либкина оказалась неплохой певицей. Правда, она не хотела петь вместе с Альбертиной Райт, и Россиньоли тщательно и нежно ее уговаривал. «Для биографии, мадам, для мемуаров», — говорил он. Она долго фыркала, но в конце концов согласилась.

Россиньоли задумал перед самым финалом, перед тем как «Гранд-отель» погрузится в ту самую тьму, драматическую сцену. Шумная оргия, балаган и фейерверк закончились, все разошлись по своим номерам, постепенно гаснут окна, на площадке у воды остаются только два человека — Ханс Якобсен (которого, разумеется, играет Дирк фон Зандов) и великая певица.

У них, как явствует из диалога, были какие-то очень непростые отношения. Она была едва ли не последней его женщиной, а он был если не первым ее мужчиной, то, во всяком случае, первым настоящим мужчиной в ее жизни, первым человеком, который защитил ее, помог ей, обеспечил возможность учиться у самых лучших мастеров вокала, да и всю жизнь помогал не только деньгами, но и своей душой, что на самом деле гораздо важнее, поскольку деньги она очень скоро научилась зарабатывать сама, и ой-ой-ой какие. И все же в их отношениях было много тяжелого, даже, можно сказать, гадкого.

* * *

Обожая ее, Ханс Якобсен всегда помнил, что она черная. Времена были такие. Хотя все законы о преодолении расовой сегрегации были давно уже приняты, и президент Кеннеди давно уже послал национальную гвардию, чтобы черные студенты могли ходить в университет где-то в Техасе, и вся прогрессивная пресса называла черных своими братьями и на разные голоса каялась и за рабство, и за расовую сегрегацию, наступала эпоха политкорректности и расовых квот, когда черный был заранее прав перед белым и заранее предпочитаем и в отделе кадров, и на экзамене, и даже на театре, когда уже появлялись первые Джульетты и Гедды Габлер с черным цветом кожи, но все это была лишь тонкая пленка на бездонном озере исконного европейского и американского расизма.

Поэтому, несмотря на все вышеизложенное, Ханс Якобсен не мог ввести Альбертину в свой круг, да просто пригласить на ужин в тот клуб, в который он, бывало, легко водил разных весьма экстравагантных дамочек, но белых! В свою очередь, и Альбертина, любя Ханса, восхищаясь его самоотверженной и щедрой помощью, веря его любви, где-то в самой глубине души исконно и утробно ненавидела его, как юная черная женщина может ненавидеть немолодого белого мужчину. Белого, очень белого, платиново-белого, белокожего и сероглазого, богатого и властного.

А кроме того, у нее были бесконечные гастроли, у него тоже была куча дел. Встречались они нечасто и, разумеется, не соблюдали верность друг другу. Да, увы, разумеется! Особенно горько было то, что обоими это воспринималось как нечто естественное. Измена не была трагедией, не была скандалом, а была просто еще одной ложечкой дерьма в бочке варенья, как сказали бы в народе. «А бочка варенья, в которую ты запустил ложечку дерьма, становится бочкой дерьма!» — рыдая, говорила Альбертина Хансу, а он то утешал ее, то попрекал изменами, говоря, что еще неизвестно, чьих ложечек и чьего дерьма тут больше. Отрыдавшись и откричавшись, они падали в объятия друг другу, но — ненадолго.

Хансу Якобсену иногда казалось, что Альбертина — это несостоявшаяся Сигрид. Тем более что Сигрид к тому времени уже умерла. Среди ночи, глядя на широкие и полные плечи Альбертины, на ее большую, разъехавшуюся в стороны грудь, Ханс думал, что Сигрид тоже могла бы стать женщиной в высшей степени замечательной. Не исключено, что у нее был голос или был талант к живописи, недаром она постоянно терлась с этими Дикки Диксонами и Джонни Джонсонами. Быть может, ее нужно было взять за руку и повести в какой-то творческий мир? «Но нет, — злобно думал Ханс, — эту девочку из простой негритянской семьи никто никуда не вел». Ханс не верил ни в Бога, ни в высшие силы, ни в судьбу, и он не мог бы сказать, что ее вело дарование. «Нет! — думал он. — Альбертина Райт просто взяла себя за шиворот и сама себя повела по дороге таланта, труда и успеха. А моя девочка, моя мерзавка и идиотка, моя бедная сестричка оказалась полным ничтожеством. Но неужели же только из-за того, что она родилась в богатой семье и ей все подносили на серебряном подносе? Глупости, — говорил сам себе Ханс. — Я тоже родился в богатой семье, к тому же был первенец, и все внимание родителей, вся забота были отданы мне. И вот он я, перед вами». — Он горделиво щелкал себя по носу в темноте, слегка косясь на спящую Альбертину. Но дальше его мысли принимали другое направление. «А может быть, Сигрид мне просто завидовала? Ведь и вправду в семье все было — мне, а она считалась всего-навсего девочкой на выданье. Наверное, от этого ей было обидно, горько. И все ее кошмарные приключения, вся идиотская тяга к свободе и прочим безобразиям — это желание утвердить себя как человека, как личность?.. Глупости, — спорил сам с собой Ханс, — никто ее никогда не унижал и ни в чем не ограничивал. Я сейчас нарисовал лживую картинку мещанской семейки, где есть любимый первенец и нелюбимая сестра. Это не так, потому что денег у нас было хоть на десять детей, и у Сигрид было все. Вон сколько учителей к ней ездило. Ага! — кричал он шепотом. — Мама! Вдруг во всем виновато идиотское воспитание, которое давала ей мама? Эти дурацкие запреты. Мама и гувернантка. Гувернантка рассказала Сигрид какую-то чепуху насчет того, что брат и сестра становятся мужем и женой, а мама ограждала ее от общения со сверстниками, боясь, что она наберется всякого разврата. И вот вам результат… Нет, не подходит, — решал Ханс. — Я прочитал сотни книг о семейном воспитании. (Это была правда. Он действительно прочитал сотни книг по психологии и педагогике, силясь понять, что происходит с его сестрой.) Чего только не бывает в семьях. Альбертина рассказывала мне такие ужасы про свою семью, и ничего, вот она, лежит рядом со мной, сто пять килограммов вокального гения эпохи. Как сказать „гений“ в женском роде? Смешно. Наверное, Сигрид просто была сумасшедшая. Просто — безумна. Просто — больна. Но почему именно она? Ну за что ей и мне такая ужасная судьба? Да ни за что. Это просто катастрофа. Когда кирпич на голову падает — это ни за что. Когда люди поплыли на „Титанике“ и утонули — это тоже ни за что и нипочему. Тем ужаснее это все».

Так думал Ханс Якобсен, теряя нить размышлений и устало пристраиваясь под горячим боком Альбертины, вдыхая ее поразительный запах. От нее пахло свежим и сильным телом, омытым нежными шампунями и умащенным драгоценными кремами. Да только Хан-су казалось, что от нее пахнет так же, как от Сигрид. От немытой и пропотевшей Сигрид. Почему ему так кажется? И он засыпал с этим вопросом.

* * *

Тяжелый последний разговор Альбертины и Ханса.

Ночь, берег залива. Прощание. Что они скажут друг другу? Он очень стар, она уезжает. В следующий раз будет в Европе в лучшем случае через год. Доживет ли он до ее возвращения? Он в последнее время стал неважно себя чувствовать.

— Что с тобой? — спрашивает она. — Почему ты не позовешь врача?

— Ничего, — отзывается Ханс. — Мне не на что жаловаться.

— Тогда в чем же дело?

— В самом плохом, — отвечает Ханс. — Есть что-то хуже инфаркта, инсульта, диабета и даже рака. Примерно месяц назад я почувствовал, что постарел.

— Тебе всего семьдесят девять! — восклицает Альбертина.

— Ага, — иронизирует Ханс, — ну просто мальчик.

Она замолкает, замолкает и он, им хочется что-то сказать, но сказать нечего, как вдруг в этот самый момент в «Гранд-отеле» начинают открываться окна, и все гости, которые совсем недавно пили, пели и веселились, грустно смотрят на Ханса и Альбертину — и начинают петь.

Да, представьте себе, гости вдруг запели (конечно, музыка записывалась отдельно и потом должна была быть подложена под изображение, но пока, в процессе съемок, им пришлось петь своими натуральными голосами, уж как получится). Запели «Реквием» Верди. Это было очень красиво. Это было очень необычно, это было поразительно эффектно снято. Дирк, стоя на гравийной дорожке у воды рядом с Альбертиной и слушая, как она поет, открывая свой громадный красный рот, похожий на волшебный ящик, из которого несется нечеловеческой красоты и силы звук, уже заранее представлял себе, как потрясающе это будет смотреться на экране.

Но Россиньоли неожиданно скомандовал:

— Стоп! Хватит!

И закричал в мегафон всем, кто пел, высунувшись из окна:

— Спасибо, господа, хватит! Спокойной ночи. До завтра, господа.

Окна закрывались с некоторым недоумением. Казалось, это недоумение громко звучало в хлопанье оконных переплетов.

Россиньоли, Дирк и Альбертина остались одни. Но в трех шагах стоял оператор со своей тележкой и огромной двугорбой камерой, а где-то неподалеку торчали осветители.

— Что случилось? — спросил Дирк.

— Балаган, — сказал Россиньоли. — Балаган и пошлятина. Сам удивляюсь, как это могло прийти мне в голову. Не годится.

Альбертина повернулась и, как статуя на колесиках, двинулась в сторону.

— Постойте, мадам, я позволю себе задержать вас еще ненадолго, — окликнул Россиньоли.

— Петь не будем? — спросила Альбертина.

— Будем. Вы будете петь одна. В ответ на все сказанное и вами, и им, — режиссер ткнул пальцем в Дирка, — вы споете только одну часть «Реквиема», а именно, — он задумался, почесал свой толстый нос, повращал масляными глазами, — а именно, мадам, вы будете петь Libera me.

Libera me — что в переводе с латыни значит «освободи меня».

Понятно, какой смысл решил вложить Россиньоли в этот музыкальный номер, в эти слова. «Освободи меня» — в «Реквиеме» это обращение души к Богу. Libera me, Domine, de morte aeterna — освободи меня, Господи, от вечной смерти.

Но здесь, в этом эпизоде, это звучало как обращение человека к человеку, женщины к мужчине, да и мужчины к женщине одновременно.

Освободи меня от страшного груза любовных обязательств, освободи меня от того прекрасного, что было в нашей жизни и что не позволяет мне проклясть тебя за все ужасное.

И от всего ужасного тоже освободи меня, чтоб можно было вспоминать свою жизнь как что-то чистое, светлое, доброе, а не как цепь измен, предательств и подкупов.

Освободи меня от необходимости вечно благодарить тебя. Как я благодарю тебя за свежесть, любовь, за безоглядную страсть. А я тебя — за помощь, поддержку, утешение, за деньги, наконец.

Освободи меня от воспоминаний, освободи меня от себя, потому что уже совсем скоро мы расстанемся навсегда. Мы не встретимся там, за облаками. Это все сказки для глупых людей и малых детей. Мы расстанемся навсегда. Мы превратимся в землю, и травка вырастет, и все.

Мы освободимся друг от друга все равно, но это не будет настоящее освобождение. Вечная смерть — mors aeterna — просто оторвет нас друг от друга. Наверное, с болью и кровью.

Поэтому перед тем, как это случится, прошу тебя и умоляю — освободи меня доброй волей, движением души, сердечным состраданием. Освободи меня.

Libera me…

Вот так пела Альбертина своим поразительным голосом. И что мы тут будем говорить про его силу и диапазон, про ее красные губы и широкий розовый язык, про ее темные щеки, смоляные кудри и выкаченные белки, про ее огромную, как консерваторский зал, грудь, которая исторгала этот звук, летящий над лесом, над водой и, казалось, даже над небом.

— Снято! — выдохнул Россиньоли. — Спасибо.

Альбертина равнодушно изобразила некое подобие кивка и медленно пошла по лестнице вверх к отелю. Неизвестно откуда появившаяся, словно бы из кустов выскочившая камеристка заспешила вслед, догнала ее, взяла под руку, и стало видно, что Альбертина просто устала. Сзади она казалась не оперной звездой, а обыкновенной немолодой, а если честно, то пожилой мулаткой. Хотя в тот момент ей было не больше пятидесяти пяти лет.

* * *

— «Реквием» Верди, — заявил Россиньоли, — все-таки лучше, чем «Реквием» Моцарта. И знаете почему?

— Потому что вы итальянец и патриот, — сказал Дирк.

— Не только! — засмеялся Россиньоли. — Дело в другом. Моцарт был немец.

— Австриец, — поправил Дирк.

— Да какая разница! Это в вас немецкая придирчивость бушует! Хватит уже! Моцарт говорил по-немецки, это был его родной язык. Как всякий грамотный человек того времени, он более или менее понимал латынь — в рамках католического богослужения. То есть он не латынь понимал, а просто знал, что значат те или иные кусочки и фразы. Вот, собственно, и все. Так что на самом-то деле он сочинял музыку на слова, написанные на неизвестном ему языке. — Россиньоли даже поднял палец. — А маэстро Верди, пусть даже как композитор он в тысячу раз менее значителен для истории музыки, чем маэстро Моцарт, он был итальянцем, а значит, латынь для него почти что родной язык.

— Ну уж прямо! — возразил Дирк. — Что же, вы теперь скажете, что любой итальянец — вот так, с ходу — понимает латынь? Например, Цицерона какого-нибудь?

— Отчего бы и нет! — обиделся Россиньоли. — Ну не так, как студент-филолог, но какие-то слова, а иногда даже целые фразы — они для итальянца звучат родным языком. Я недавно узнал, что русские в своих церквах служат на каком-то особом языке, церковно-славянский он называется, кажется. Там много непонятного для современных русских, но в целом, в общем слышно что-то родное, пускай хотя бы отдельные слова. Так и здесь. Верди писал «Реквием», писал музыку на почти родные слова, и потому у него получалось гораздо… Гораздо… даже не знаю, как вам сказать.

— Вы, наверное, хотели сказать — сердечнее?

— Именно так. — Россиньоли довольно сильно хлопнул Дирка по плечу. — Ишь ты его! Немец, а понимает.

— Послушайте, итальянец, — тут же парировал Дирк. — У меня к вам маленький вопрос по образу героя. Господин Якобсен вам рассказывал про свою сестру?

— Да, конечно, — сказал Россиньоли. — В печальных подробностях.

Дирку стало обидно. Он-то думал, что Ханс только с ним так откровенен, а оказывается, тут еще и Россиньоли примешался.

— Что он вам рассказывал?

— Это была печальная история, — повторил Россиньоли.

Дирк взглянул на него, ожидая продолжения.

— Очень печальная история. Слабоумная девочка. Она родилась такой. К тому же что-то с ногами. Не могла ходить. Ни ходить, ни соображать. Конечно, ее лечили изо всех сил. Уход, забота, няньки-сиделки. Дожила, представьте себе, до пятидесяти пяти лет. В бедной семье она бы умерла в детстве. В ее память он основал фонд «Сигрид». Для больных детей.

— Действительно, печально.

— Да, да, — горестно кивнул Россиньоли.

— А он вам не рассказывал, как она убегала в Америку? Как она в тринадцать лет писала ему любовные письма? Как соблазняла его, лезла к нему под одеяло? Как сделала ему минет, когда он напился и заснул? — Дирк нарочно говорил громко и грубо, желая огорошить Россиньоли.

Но тот смотрел на него с невозмутимым английским выражением лица, которое так не шло к его сицилийской физиономии.

Дирк осекся и замолчал.

— А вам Якобсен вот так рассказывал? — спросил Россиньоли после паузы.

— Погодите, — сказал Дирк. — Кто же здесь врет? Он мне, он вам или вы мне?

— Угадайте.

— Вы — мне.

— Браво! — улыбнулся Россиньоли. — Правда не главное. Главное — красота. По-моему, я вам это уже объяснял. Для меня как для режиссера реальная история Сигрид несколько избыточна. Она ничего не добавляет в сюжет, в монтаж эпизодов, в картинку. А для горестной складки на лбу героя мне достаточно придумать, что у него когда-то была слабоумная сестра. Точка, все. Но если вам эта история во всех ее подробностях помогает играть — ради бога.

— Понятно, — сказал Дирк. — Спасибо. Но все же вам не кажется, что Якобсен немножко запутался во времени? Какие-то анахронизмы. Ведь Сигрид умерла, он сам говорил, когда ей было пятьдесят пять лет. А родились они оба вроде бы в девятисотом, значит, она умерла примерно в пятьдесят пятом или пятьдесят шестом. Так?

— Так, — подтвердил Россиньоли.

— Но по художникам она скакала — когда? Между двумя войнами, правильно?

— Ну, наверное.

— Возвращалась домой и ложилась во французскую клинику и резала себе вены — это было до 1939 года?

— Скорее всего, — сказал Россиньоли.

— Тогда откуда же бургеры, откуда кока-кола? Картофель фри и кетчуп, весь этот дешевый американский фаст-фуд? Ведь этих проклятых гамбургеров к тому времени еще просто не было. Не изобрели. Я точно знаю, что первый «Макдоналдс» появился чуть ли не в 1943 году в Америке, а в Европе в лучшем случае в начале 1950-х, да и то не уверен.

— Черт его знает, — сказал Россиньоли. — Похоже, у него все спуталось в мозгах, так тоже бывает. Главное, он не врет. Он искренен, как только может, но ему уже почти восемьдесят лет. Понятно, что там одно на другое накладывается. Вот вам сорок три, вы все помните? Вы помните своего отца, например?

— Отец погиб, когда мне было шесть лет, а ушел на войну, когда мне было четыре. Конечно, я его не помню.

— Хорошо, а что вам про него мама рассказывала?

— Не важно, — сказала Дирк.

— Ну вот видите, — сказал Россиньоли. — Вы либо на самом деле не помните, либо придумали себе, что не помните. Но это уже ваше дело.

* * *

Возможно, Ханс Якобсен действительно что-то напутал, но толстеть Сигрид начала еще до войны, а в последние годы жизни она ужасно разжирела, она уже почти не могла ходить. Она передвигалась в коляске, которую возила здоровенная медсестра. Негритянка, кстати. Чем-то похожая на камеристку Альбертины Райт.

Характер у Сигрид испортился окончательно — так Ханс Якобсен мягко именовал для себя ее безумие. Нет, она не слышала голосов, не боялась, что ее хотят отравить, и не впадала в депрессию, не было и никаких суицидальных попыток. Как говорили приглашенные психиатры, настоящей «большой патологии» у нее не было. Но ее маленькая патология была покруче любой шизофрении или маниакально-депрессивного психоза.

Она вдруг взяла себе в голову, что не хочет быть обузой для богатого брата, и требовала, чтобы ее поселили непременно в скромный дешевый пансион. Никакие уговоры, никакие цифры нерастраченной доли наследства ее не убеждали. Она рыдала и обещала, что откажется от еды, если ее будут держать вот в этом госпитале, а не в том. «Хорошо бы», — думал про себя Ханс, зная, что это всего лишь угрозы и истерики, которые закончатся звонками врачей. Конечно, он, как и прежде, был страшно занят в своем бизнесе. Разбираться с Сигрид — он мог уделить этому не больше часа в неделю, но этого часа хватало, чтобы в голове на ближайшие два дня все пошло кувырком. Он никогда не думал, что сестра станет неодолимым препятствием в его жизни. Она была ему родным человеком, потому он не мог махнуть рукой, бросить трубку, хлопнуть дверью или порвать письмо, хотя много раз пробовал. Но ничего не выходило, и в этом-то и было главное проклятье.

Хансу пришлось специально построить пансион для бедных. Причем этот пансион обошелся ему раз в десять, да что там в десять, раз в пятьдесят дороже, чем содержание сестры в любом самом элитарном доме престарелых или пансионе для ожиревших. «Моя девочка хочет жить скромно, хочет есть дешевые котлеты и жевать вчерашнюю слипшуюся вермишель, хочет жить в маленьком дощатом домике в дальнем углу заброшенного залива, где ржавеет остов корабля и торчит труба давно не работающей фабрики? Хорошо, моя родненькая, сделаем, построим тебе такую декорацию, наймем весь необходимый персонал, а чтобы тебе не было скучно, учредим благотворительный фонд и будем там держать еще две дюжины заболевших в тюрьме преступников или завязавших алкашей. Всё для тебя, моя маленькая».

Слегка утешало, что эти две дюжины несчастных были самыми настоящими несчастными, так что Сигрид, что вовсе не входило в ее планы, сделалась благотворительницей, а благотворительность она ненавидела. Проклинала нищих, называла их бездельниками, пиявками, которые впиваются в богатых людей и сосут из них деньги пополам с кровью. Воистину сумасшедшая. Не понимала, что она сама такая пиявка и есть. Но ничего. После смерти сестры Ханс все оставшиеся от ее доли деньги вложил в фонд и пансион имени Сигрид Якобсен. Портрет молоденькой Сигрид украшал холл этого скромного, но достойного заведения.

А Сигрид в дешевом пансионе все так же требовала конфет и шариков. И любила делать подарки не только сестрам и сиделкам, но и всем этим леченым алкашам и одноруким карманникам, которые доживали свои дни на деньги Хенрика Якобсена, отца Сигрид и Ханса.

* * *

— Перед смертью она все-таки приехала ко мне, — рассказывал Ханс Якобсен Дирку фон Зандову. — И ни с того ни с сего заявила, что человек имеет право умереть дома. Ей было пятьдесят пять лет.

* * *

— Ты с ума сошла? — спросил Ханс. — С чего это ты взяла — умереть?

— Я так чувствую, — сказала Сигрид. — Еще в прошлое воскресенье я была такая молодая, я даже сошла с коляски и пешком, правда на костылях, но все ж таки доковыляла до пляжа и, ты не поверишь, намочила ноги в морской воде. Там так красиво. А потом я тоже пешком самостоятельно дошла до нашего домика, мы сыграли в карты с ребятами, и я посмотрела, как они играют в дартс, и даже сама пару раз кинула стрелы и, по-моему, попала. У меня было такое чудесное настроение, Ханс, я была такая молодая и веселая, а утром проснулась совсем старая и поэтому приехала к тебе.

* * *

— Я, само собой, стал утешать ее, — рассказывал Ханс Якобсен. — Сказал, что это всего лишь небольшая депрессия и что в наше время это решается либо таблеткой, либо беседой с хорошим доктором, а если подождать, оно и само пройдет. Я утешал ее, но сам не верил тому, что говорил, потому что видел, что она говорит правду. Жизнь совсем покинула ее.

Неведомым образом она как будто бы протрезвела умом. Уже не говорила ни про свободу, ни про ужасы нашего общества, которое заставляет человека жить в оковах, не ругала меня за то, что я всю жизнь ругал ее. Она просто вспоминала. Вспоминала наше детство в поместье, вспоминала гувернантку и эту странную глупость. Это ее слова — «странная глупость» — про то, что братик и сестричка станут потом женихом и невестой.

Сигрид вспоминала письма, которые писала мне. Спросила, сохранил ли я их. Вам, господин фон Зандов, наверное, будет смешно, но я их сохранил. Я показал ей эти письма — им было уже больше сорока лет. Да, ей было четырнадцать, когда она их писала, или тринадцать, я уже точно не помню, да, кажется тринадцать. Она читала эти письма вслух. Громко, весело и радостно смеялась. Был поздний вечер, суббота, она полулежала в своей огромной кровати, умытая сиделкой, с подстриженными и накрашенными ногтями, несчастная, весящая сто двадцать килограммов, а может, даже и больше, а потом вдруг велела мне погасить свет и попросила у меня любви.

— И что? — спросил через минутную паузу Дирк фон Зандов.

— Я дал ей любовь, — ответил Ханс Якобсен.

Он замолчал, глядя на Дирка.

— По-моему, это кошмар, — сказал Дирк.

— По-моему, это милосердие, — возразил Ханс. — Она сказала мне «спасибо». Вот так, искренне и чисто, как сестра брату. Заплакала и сказала, что мечтала родить мальчика и девочку и чтоб их звали как нас. Но чтобы они были счастливые. Она умерла через неделю от внезапной сердечно-легочной недостаточности. Ее детские письма я положил ей за ворот платья. На грудь. Так и похоронили.

Ханс не мигая смотрел на Дирка, но тот вдруг растерянно и даже несколько оскорбленно, едва ли не гневно воскликнул:

— Но зачем вы… Нет, конечно, вы имеете полное право жить так, как хотите, вы сильный и богатый человек, никто вам не указ, вот и живите как хотите, но зачем вы это рассказали мне? Мне-то зачем это знать?

Ханс Якобсен холодно усмехнулся, пальцем ткнул Дирка в плечо и сказал:

— Чтобы вы как следует меня сыграли.

Повернулся и ушел.

* * *

— Так зачем вся эта откровенность? — повторил свой вопрос Дирк фон Зандов, на этот раз адресуя его Россиньоли.

— Ну он же вам все объяснил, — сказал Россиньоли. — Для того, чтобы вы как следует играли. Вот и играйте. Как следует.

Он точно так же ткнул Дирка в плечо, повернулся и пошел к отелю. Пошел шагом неторопливым, но не допускающим, чтобы его догоняли.

* * *

Когда фильм получал премию на очередном фестивале, а это было уже в 1984 году, Дирк прочитал в газете, что Ханс Якобсен умер. Почему-то он был уверен, что его разыщут и позовут на похороны. Он вспомнил загадочную фразу Якобсена: «Вы будете вознаграждены». Фестиваль шел несколько дней, и Дирк все ждал телеграммы, но ждал напрасно. Тогда он спросил Россиньоли. Россиньоли ответил, что его тоже не приглашали.

— Да и поздно. Его уже похоронили.

— Как это — похоронили? — удивился Дирк. — Ведь сообщение о смерти было совсем недавно, буквально позавчера.

— Значит, вы что-то не совсем правильно поняли, — сказал Россиньоли. — Эти сообщения обычно надо понимать так: такой-то умер и уже похоронен. Да и почему, собственно, вас должны были приглашать на эти похороны?

— Как это почему? — развел руками Дирк фон Зандов. — Я же в каком-то смысле он! Я показал его на экране, воплотил образ, ну ясно же!

— Да, да, — сказал Россиньоли. — А я в каком-то смысле создатель знаменитого фильма о нем. Меня тоже не пригласили. Мы там совершенно лишние, в той компании. Сами посудите, дорогой Дирк, ну что нам там делать? Среди миллиардеров, банкиров, промышленников, министров и наследных принцев? Какое мы с вами к этому всему имеем отношение? Или вам не хватает светской жизни? — засмеялся Россиньоли. — Я вас утешу. Вам предстоит еще как минимум пять фестивалей, куча пресс-конференций, интервью и всего такого прочего. Кстати, а каковы ваши, как говорят журналисты, творческие планы?

— Пока не знаю, — пожал плечами Дирк.

— Ну конечно, сейчас вам нужно отработать фестивали, но я бы на вашем месте уже начал озираться. — И, отвечая на невысказанный вопрос Дирка, добавил: — К сожалению, у меня сейчас никаких планов нет. Честное слово. Если бы я решился снимать автобиографический фильм, непременно бы пригласил вас на роль себя самого. У вас это получается.

Дирк слегка обиделся.

— Вы хотите сказать, маэстро… — начал было он.

— Я хочу сказать, — перебил его Россиньоли, — что на свои похороны я вас приглашаю заранее. Впрочем, вас пригласят и без меня. Все-таки главная роль в одном из лучших моих фильмов, а может, даже в лучшем, черт его знает. Главная роль, столько призов плюс «Оскар». Вас обязательно пригласят. Но на всякий случай я распоряжусь заранее.

Дирк не понял, обижаться ему на маэстро Россиньоли или воспринимать это как особое доверие.

Буквально через месяц он получил приглашение на похороны, подписанное самим маэстро. Очевидно, это была какая-то сицилийская шутка. На всякий случай Дирк позвонил ему по телефону. Тот сказал, что прекрасно себя чувствует, но еще через неделю газеты вышли с анонсом, что маэстро Россиньоли госпитализирован с инфарктом в такую-то знаменитую итальянскую клинику.

Похороны Россиньоли состоялись в маленьком городке, где он родился и провел детство и раннюю юность. Народу было несусветно много. Наверное, мало кого из королей или президентов так хоронили. И вообразите, Россиньоли не пошутил: Дирк фон Зандов был приглашен стоять едва ли не на самых почетных местах, рядом со всеми мировыми кинозвездами, они расположились левее, и государственными деятелями разных стран, те были правее. Проститься с Россиньоли пришли не только премьер-министр и президент его родной Италии, но еще министры из Испании, Англии, Франции, да, пожалуй, всех европейских государств. Министры культуры, разумеется. Дирк фон Зандов второй раз в жизни оказался в столь элитарной компании. Все пожимали друг другу руки, все выражали друг другу соболезнования и на Дирка смотрели с почтением — как-никак главная роль в таком выдающемся фильме. Вернувшись в номер, Дирк выгреб из кармана целую кучу визитных карточек и просидел полночи, перекладывая их на столе как мозаику и совершенно не представляя себе, что с ними делать, потому что в кино и на театре он умел очень многое, но не умел одного — предлагать себя. Хотя тот же Россиньоли говорил ему, что предлагать себя не надо, надо вызывать интерес к своей персоне, артистической персоне в данном случае. Но как это сделать — Дирк не знал тоже.

Похороны растянулись на два дня. Первый день — прощание, а на второй день — погребение на небольшом деревенском кладбище согласно завещанию маэстро. На кладбище, которое чуть не смела толпа поклонников плюс телохранители кинозвезд и государственных мужей.

С кладбища обратно до города шли пешком, это было всего около километра.

— Господин фон Зандов, вы не дадите небольшое интервью? — раздалось где-то слева.

Дирк повернулся. Рядом с ним шагала его бывшая возлюбленная, та самая «честная Лиза», которую он так ужасно бросил, уезжая на съемки, и которая двадцать лет спустя напишет ему горькое, отчасти покаянное, но очень жестокое письмо. Я вам об этом уже рассказывал. А сейчас она была еще сравнительно молодая и всем своим видом показывала, что у нее в жизни все в порядке. Она эдак независимо и даже лихо обратилась к нему:

— Господин фон Зандов, несколько вопросов для прессы. Freiburger Abendpost.

— Да, пожалуйста, — ответил он, принимая игру. — Прямо на ходу? Включайте магнитофон. Или присядем?

— Присядем, — сказала она.

— А где? — спросил он.

— Найдем где-нибудь.

Остаток пути, примерно минут пятнадцать, они шагали молча. Позже, когда он вспоминал эту встречу, ему казалось, что они шли рядом, как будто бы боясь прикоснуться друг к другу локтями. Не говоря уже о том, чтобы Лиза взяла его под руку или чтобы он ее по-дружески приобнял за плечо. Хотя он видел, что в толпе многие шли именно так. Он даже заметил одну весьма заметную кинодиву, которая шла, робко держась за мизинец какого-то немолодого джентльмена. Дирк всмотрелся в его профиль, это был знаменитый кинокомпозитор. «Хорошая парочка, — неслышно хмыкнул Дирк. — Просто так кого-нибудь эта стерва за пальчик бы не взяла».

Сели в маленьком уличном кафе. Было лето.

Дирк поведал Лизе печальную историю про скворца, которую ему на съемках рассказывал Россиньоли. Лиза внимательно записывала.

— Ты знаешь, — сказал он, — я жалею, что маэстро не снял вот именно этого фильма. Это был бы просто шедевр. Думаю, в этом фильме он бы сумел соединить две великих линии кино — ту, из которой он вышел, и ту, которую он потом создал. Классический итальянский неореализм и вот эти мистические фантазии на тему театральности всей нашей жизни. Фильм получился бы еще сильнее, чем его «Аллея», потому что в «Аллее» виден только Россиньоли-два, как, впрочем, и в нашем фильме, а Россиньоли-один ведь тоже был гениальным. Ты помнишь фильмы «Жулье» и «Фонтаны Треви»? Он пережил, отставил и забыл свой неореализм, и это очень жалко, потому что воздух требует почвы. Мне кажется, фильм про скворца был бы именно таким соединением двух главных стихий Россиньоли. Почвы и воздуха.

Лиза быстро записывала за ним, а потом задала вопрос:

— Ты бы, надо понимать, хотел сыграть в этом фильме?

— Но кого? — спросил Дирк. — Разве что пожилого отца главного героя. Но это эпизодическая роль. Тут нужен мальчишка на роль героя. Еще нужен парень лет двадцати пяти, который сыграет его брата. Для этих ребят я староват. — Засмеялся и сказал: — Я бы сыграл скворца. Скворца, которого забыли покормить.

— Ты прав, — вздохнула Лиза. — Очень похоже. Наверное, ты и есть тот самый скворец. Бедный скворец.

Она кончиками пальцев потерла уголки своих глаз.

Точно так же, как делал Россиньоли, когда рассказывал ему эту историю, лежа на скамейке у воды. Трогал пальцами глаза, чтобы не заплакать.

Дирк разозлился:

— Вычеркни все, что я тебе рассказывал. Вычерни все это к чертовой матери. Зачеркни, чтоб я видел! Напиши вот так. Напиши: Дирк фон Зандов сказал, что благодарен судьбе, — холодно диктовал он, — которая свела его на съемочной площадке с таким гением современного кинематографа, каким был только что ушедший от нас незабвенный Анджело Россиньоли. Точка. Все, — сказал он даже с некоторой злобой. — Записала? Давай сюда, я подпишу. Заверю текст.

— Ну почему? — спросила Лиза.

— Потому, что я не хочу казаться тоньше, глубже и умнее, чем я есть на самом деле. Лучше, чем на самом деле. Не хочу! Поняла?

Глава 15. Ночь и утро. Лена

Позднее он жалел, что запретил Лизе написать про историю со скворцом. В глубине души он надеялся, что она не послушается. Специально нашел ту фрайбургскую газету, где Лиза написала про похороны Россиньоли, и стал читать, ожидая увидеть там весь свой рассказ. Но нет, честная Лиза сделала все, как было велено. Записала шаблонную протокольную фразу, которую он ей продиктовал со злости, вот и все. А на что он злился? На Лизу, на Россиньоли, на свою судьбу? Непонятно. С ним такое часто случалось — предмет злости уже исчезал из памяти, а сама злость оставалась.

Жалко. Очень хорошая история. А вдруг бы действительно какой-нибудь продюсер или сценарист прочел ее, увлекся и что-то на этом основании затеял? Так сказать, памяти великого маэстро Россиньоли. А тут еще Дирк фон Зандов, его любимый актер. В роли скворца? Нет, в роли самого Россиньоли, конечно же! Хотя на самом деле никакой он не любимый актер, просто посчастливилось работать в этом фильме.

Ну ладно, пожалели и дальше пошли.

* * *

Дирк вернулся в номер.

Было уже около полуночи, 23:48 — прыгали циферки на часах, вделанных в панель телевизора. Он медленно разделся, предварительно задернув шторы, вытащил из шкафа прекрасный махровый халат в целлофановом пакете, вскрыл целлофан, вдернул поясок в петельки. Почему-то в гостиницах всегда халат и поясок подаются отдельно. Наверное, так удобнее тем, кто их стирает и упаковывает. Накинул халат, полюбовался на себя в большом зеркале в прихожей. Приятно, что он в свои годы еще довольно-таки стройный — во всяком случае, живота нет. Правда, ноги некрасивые, слишком худые, с седыми волосами на икрах, но уж куда денешься. Зато ногти аккуратно подстрижены и подпилены. Легко делать себе педикюр, когда такой худой. Знакомый старик жаловался: пузо мешает. Дирк погладил себя по животу и снова почувствовал, что есть не хочется совсем, и снова похвалил сам себя. Он, как и хотел, пересилил чувство голода. Вот и замечательно!

Пошел в ванную и долго мылся, перепробовав все шампуни и гели, которые стояли там рядком в цилиндрических пузырьках с круглыми золотыми головками. Высушил голову феном, еще раз прошелся по комнате, откинул одеяло, улегся, вытянулся и немедленно заснул.

А перед мгновением перехода в забытье ему показалось, что сейчас он еще раз увидит во сне все подробности тех замечательных полутора месяцев, когда снимался фильм, и, может быть, во сне припомнит что-то, что уже улетело из его сознательной памяти. Но нет. Сначала, как это всегда у него бывало, перед глазами плясал битый кирпич, щебень, покрошенная штукатурка и какие-то железяки, торчащие из каменных куч. Разбомбленный Фрайбург не отпускал его. Или не отпускала девочка Кристин, двенадцатилетняя ровесница, которую он убил, ударив железякой по голове за то, что она обозвала его мать проституткой? То ли на самом деле убил, то ли это все ему привиделось, приснилось, слепилось из каких-то непонятных кусочков, и он зачем-то рассказал это Хансу Якобсену в восьмидесятом году.

* * *

Потом ему стал сниться спектакль «Четверо в сорок четвертом» по переводной пьесе дотоле никому не известного итальянца Даниэля Кавальери.

Пьеса была неплохая, трогательная, «актерская», как они тогда говорили, — актерам было что играть, четыре прекрасные роли, четыре характера, двое мужчин и две женщины, но отчасти надуманная в смысле сюжета и коллизии. Дирк фон Зандов как немец это чувствовал. Бывает, что каждая деталь вроде бы реальна, на каждый сюжетный поворот есть доказательство: да, вот так могло быть потому-то и потому-то, вот даты, вот документы. Но все равно ощущение какой-то неправды. Нет, не лжи, не вранья, а именно неправды. Хотя режиссер был в полном восторге и не видел в пьесе никаких натяжек, а тем более фальши. Может быть, потому, что он не был немцем.

Вот сюжет. 1944 год. Небольшой немецкий город, очень неудобно расположенный — как раз посередине страны, далеко и от бывшей Польши, и от оккупированной Франции. С востока наступают большевики, они перешли польскую границу и медленно движутся к Берлину, а на западе Эйзенхауэр и Монтгомери уже два месяца хладнокровно перемолачивают лучшие дивизии вермахта. Дело происходило осенью, потому что большевики вошли в Польшу в июле, а англосаксы высадились во Франции месяцем раньше.

В этом городе в маленьком доме живет немка, белокурая красотка, стопроцентная арийка, маникюрша и педикюрша Агата. Сами понимаете, какой в Германии осенью сорок четвертого года маникюр и педикюр. Но то ли волей драматурга-итальянца, то ли и на самом деле так все было — какие-то местные дамочки все еще пребывают в кошмарном самообмане. Они верят в чудо-оружие фюрера, они надеются, что ни с запада, ни с востока до них не дойдут, не дотянутся, и вообще, все будет если не хорошо, то хотя бы нормально. Если позавчера было нормально, вчера — нормально, сегодня тоже нормально, то почему завтра должна случиться какая-то катастрофа? Ведь завтра наступало, завтра превращалось в сегодня, в котором опять все было нормально и можно было сходить сделать маникюр. Платили, ясное дело, уже не деньгами, деньги не стоили ничего, а съестными припасами, иногда сахаром, иногда еще довоенной закаменевшей копченой колбасой, а чаще сигаретами и маленькими пузырьками армейского шнапса, а уже сигареты и шнапс на хлеб и крупяной концентрат менял на рынке муж Агаты Адольф. Его-то и играл Дирк фон Зандов.

Адольф был старше Агаты, Адольф был болен какой-то костной болезнью, а главное — Адольф был еврей. Но поскольку он был законным мужем арийской женщины, он не подлежал ликвидации. Вот такой гуманный был фюрер, вот такие добрые люди были господа Гиммлер, Геринг и все остальные. Ибо судьба конкретной немецкой женщины была для них важнее общих планов по очистке планеты от евреев. «Законные евреи» — так называл сам себя Адольф, — законные евреи со временем вымрут, и настанет полная арийская благодать. Так, наверное, думали господа Гитлер и Гиммлер. Но сейчас насчет благодати возникли некоторые сомнения. Вот Адольф, вернувшись в очередной раз с рынка в пальто с большой желтой звездой, рассказал, что ходит в народе слух: в связи с напряженным положением на фронтах, возможно, с законными евреями поступят примерно так же, как с незаконными.

У них, у Агаты и Адольфа, снимал комнату молодой и нервозный гестаповец по имени Генрих. Он называл себя Анри (в приватных разговорах, разумеется), потому что происходил якобы от французских гугенотов. Говорил, что его родичи спасались в протестантской Германии после Варфоломеевской резни. Этот Анри всячески разубеждал и успокаивал Адольфа. Он утверждал, что в рейхе превыше всего закон, а если что случится с законом, то все равно в этой сумятице вряд ли о нем, Адольфе, кто-нибудь вспомнит. Кажется, у Анри (он же Генрих) что-то было с Агатой. Нет, не адюльтер, а какая-то тайная симпатия.

Как бы то ни было, Адольф решил бежать, но не мог точно решить куда — к большевикам или к англосаксам. К англосаксам было надежнее, но к большевикам ближе, хотя и тут и там проходила линия фронта. Но какой-то хитрый человек объяснил ему — это он пересказывал Агате и Генриху, — какой-то хитрый человек объяснил, что есть люди, которые держат на границе «окно», поскольку линия фронта, она только на карте сплошная и черно-красная. А на самом деле здесь стреляют, а тут лес, там болота, здесь пехота окопалась, а тут и вовсе какая-то лощина, куда не суются ни те ни другие. То есть линия фронта похожа на какой-то дырявый забор, а вовсе не на китайскую стену.

Адольф, собранный Агатой и напутствуемый Генрихом, однажды ночью все-таки ушел из дома. Договорились так, что через два месяца Агата подаст рапорт о безвестном отсутствии ее мужа и сможет получить развод. Она-то этого вовсе не желает, сказала Агата и напомнила Адольфу, что имела полное право потребовать развода с евреем и ее бы развели через полторы минуты. А потом бы пришли за ним, потерявшим охранную грамоту в виде арийской жены. «Но я же… — она хотела сказать „люблю тебя“, но в присутствии Анри предпочла другие слова, — но я же благородная немецкая женщина и не собираюсь нарушать своей брачной клятвы». Адольф поцеловал ее в щеку и сказал, что хочет освободить ее от себя. Она тоже его поцеловала, тоже в щеку, и заплакала. Он ушел в темноту.

Но в пьесе это была лишь предыстория, которую зритель сам должен был сложить из отдельных реплик и флешбэков, то есть коротких сценок-воспоминаний.

А спектакль начинался с того момента, когда Агата и Анри, он же Генрих, заканчивали свой скудный ужин и уже собирались было ложиться в постель, как вдруг в комнату вошел Адольф. Причем вошел не один, рядом с ним стояла закутанная в длинное пальто и платок фигура.

Адольф сообщил, что окно на границе закрылось. Это на востоке. А идти на запад, предупредили его, опасно. Он честно хотел дождаться конца войны, прячась где-нибудь в развалинах, но то ли не нашел подходящих развалин, то ли просто ему стало голодно и страшно — и вот он вернулся.

Для Агаты и Анри это был весьма неприятный сюрприз, тем более что спать вместе они начали всего дня три назад, то есть у них был, можно сказать, медовый месяц. Агата терпеливо ждала уговоренного срока, а Анри благородно старался к ней не приставать. Два месяца почти прошли. Агата и Анри буквально полутора недель не дотерпели. Вот, казалось бы, Адольф ушел. Спрятался, спасся или совсем пропал, какая разница? Нет его больше в нашей жизни, нет этого ярма благородства, которое висело на Агате, нет этой тяжкой гири законопослушности, которую тащил Анри, он же Генрих. Анри был настоящий нацист, убежденный антисемит, но указания фюрера для него были еще важнее. И если фюрер велел: вот этого еврея не тронь, то он его ни за что бы не тронул. До самой отмены приказа.

Но Адольф вернулся не один. Блуждая по прифронтовой полосе, прячась в разбомбленных деревнях, сначала сопровождаемый своим проводником, а потом брошенный им…

* * *

…когда Дирк фон Зандов читал эту пьесу, ему казалось, что вся ситуация с окном в линии фронта и с этим побегом — это драматургическая выдумка, что так не бывает, но режиссер очень увлекся пьесой и к тому же дал Дирку главную роль, так что спорить, а тем более скандалить было бы совсем глупо…

* * *

…так вот, дорогие друзья, в своих драматических скитаниях Адольф случайно встретил еврейскую девушку Луизу, тоже пытавшуюся скрыться. Но если у Адольфа была охранная грамота в виде брачного свидетельства, то у Луизы не было ничего. И он привел ее к себе домой, вернее, в дом Агаты.

Когда-то, не так уж давно, всего одиннадцать лет назад, до 1933 года, это был его дом. И он во время какой-нибудь маленькой ссоры с Агатой имел полное право постучать пальцем по столу и сказать: «В моем доме…» Но потом оказалось, что это вовсе не его дом, а живет он здесь — и вообще, живет на свете — исключительно по милости и благородству своей жены.

Дальше начиналось уж совсем неизвестно что.

Агата, хотя она уже целых три раза переспала с Анри, то есть фундаментально изменила своему законному мужу (это она в пьесе так говорила: «фундаментальная измена»!), все равно начала ревновать Адольфа к этой самой девчонке, которую он приволок с собой. Девчонка была тихая, молчаливая, безответная, черноглазая и очень красивая. Так было в пьесе. Похожая даже не на еврейку, а на знойную итальянку с картины какого-нибудь Караваджо. Агата ревновала Адольфа на полном серьезе, она даже хотела «выкинуть эту тварь из своего дома».

Но вот что любопытно. За нее вступился не только Адольф, который клялся и божился своей жене, что взял с собой Луизу только из жалости. Ну и немножко из племенного чувства — еврей должен спасти еврейку. Но у них, разумеется, ничего не было и быть не могло, он любит только свою жену, прекрасную, голубоглазую, белокурую Агату, а этих черненьких-курчавеньких он с детства не любил. Должно быть, потому, что все детство его прошло именно среди таких девчонок и мальчишек. Среди евреев, проще говоря. А ему как раз хотелось вырваться на светловолосый голубоглазый простор настоящей красоты. «И вот ты полюбила меня, — шептал он, — и неужели ты можешь подумать, что я предам тебя, тем более зная, что ты спасала мою жизнь все эти годы». Но Агата почему-то не до конца верила ему.

Особенно ей было неприятно, что за эту девочку вступился также и Анри, он же Генрих — настоящий немец, член НСДАП, гестаповец, гитлеровец и антисемит. Он объяснял удивленному Адольфу, что на самом деле он никакой не антисемит и даже никакой не гитлеровец. Объяснял, когда над головой гудели самолеты союзников, летевшие бомбить немецкие города. Очевидно, именно этот звук располагал Генриха к особой искренности. «Я обыкновенный конформист, выражаясь интеллигентно, — говорил он, — а если же по-нашему — приспособленец. Я — мещанин, я — плебей, я — человек из народа. Я хочу долго жить, вкусно есть, сладко спать и за это готов делать, что мне велят. А сейчас, дружочек, сам видишь, — и он тыкал пальцем в потолок, подразумевая в небо, где гул стоял от вражеских бомбардировщиков, — сейчас колесо истории повернулось несколько в другую сторону. И я надеюсь, — он заглядывал Адольфу в глаза, — я надеюсь, что ты в случае чего объяснишь, что я хоть и гестаповец, но никого лично не расстреливал и не мучил, я просто полицейский, но не садист и не зверюга. И более того, я спас еврейскую девушку!» Но ни Адольф, ни Агата ему не верили, потому что на эту еврейскую девушку он смотрел совершенно однозначно: глазами, полными страсти. Она ему действительно нравилась. Возможно, по той же самой причине, по которой Адольфу нравились светловолосые, голубоглазые, рослые женщины. А этого, наоборот, влекло к маленьким, курчавеньким, черненьким.

Этот четырехугольник усугубился еще тем, что Адольф узнал, что Агата спала с Анри, а юная Луиза, за которой элегантнейшим образом ухаживал Анри и с которой по чисто гуманно-племенным резонам слегка любезничал Адольф, эта девушка делала некие поползновения в сторону Агаты.

* * *

— Ну уж нет! — закричал Дирк фон Зандов, когда дочитал до этого места. — Нет, это уж черт знает что, какое-то ужасное поветрие, чтобы в пьесе обязательно была лесбиянка! Неужели без лесбиянок нельзя обойтись? Тем более еврейка-лесбиянка, это же невозможно.

Это у них запрещено, особенно если она из такой густо религиозной еврейской семьи. Она ведь, кстати, что-то об этом рассказывает. Про семерых братьев и четверых сестер, про Седер, Песах и прочие штучки. У них же за это камнями побивают. Еще бы не хватало, чтобы Анри под конец стал приставать к Адольфу!

Дирк фон Зандов даже отшвырнул пьесу, и она пропеллером пролетела по пустому полированному столу и сбила маленький пластиковый стакан с минеральной водой, который стоял перед режиссером. Но режиссера было не сбить.

— Это не мода, это правда, — сказал он.

— Что — правда?

— Гомосексуальность чрезвычайно распространена в обществе, просто до недавних пор мы вынуждены были скрывать это, ханжески отворачиваться от проблемы, но вот сейчас будем говорить смело и во весь голос.

* * *

Дирк перевел дыхание и повернулся на другой бок.

Он не стал досматривать этот сон, потому что не помнил, какой была развязка в том спектакле. Кажется, погибали два человека — как раз гестаповец и эта самая еврейская девушка, а он, Адольф, и Агата оставались жить, волоча на себе страшное бремя пережитого ужаса, грязи, подлости и смерти. Пьеса, между прочим, имела успех. Шла по всей Европе, хотя не очень долго. И рецензии были неплохие, но все равно это было как-то вяло и неинтересно.

* * *

Дирк проснулся. Было еще очень рано.

Сон смутил его, потому что за ним стояли воспоминания о его собственном детстве, которого он абсолютно не помнил. Ничего, кроме этой полуфантастической истории про убитую девочку. Было это на самом деле или не было? Господи, в семьдесят пять лет невозможно вспомнить, что там случилось шестьдесят три года назад. Представляете себе, что это такое — шестьдесят три года? Две жизни! Или даже три. В двадцать один год родить сына, в сорок два — чтоб появилась внучка, а вот сейчас — чтобы внучка уже ходила беременная.

Дирк снова вспомнил слова Ханса Якобсена, их последний разговор.

— Я благодарю вас, — сказал богач своему актеру. — Вы будете вознаграждены.

— Успехом? Славой?

— Не только.

— Внутренним творческим удовлетворением?

— Не только!

Дирк был сильно разочарован и даже оскорблен после смерти Якобсена, когда эти загадочные обещания не были выполнены. Хотя все это смешно, конечно. Но все-таки: чем может быть вознагражден человек, если не славой и деньгами? Какой-то великой разгадкой жизни? Но в чем она? Вносить в жизнь как можно больше красоты и добра? Смирить свою гордость? Раздать имущество нищим? Спасибо, читали.

Он опять задремал и проснулся в половине восьмого.

Снова побежал в душ, словно бы нарочно пытаясь извести побольше гостиничных шампуней и лосьонов. Побрился. Завтрак начинался в восемь часов. Он попил немножко воды из-под крана, но решил, что было бы глупо идти на завтрак прямо к открытию ресторана. Завтрак там до половины одиннадцатого, кажется. Вот он и пойдет немного погодя. Он голышом прошелся по комнате, взял с полки чистое белье, надел просторные мягкие трусы в мелкий цветочек и свежую белую майку-футболку под сорочку. Побрызгался одеколоном, натянул носки, и тут в дверь постучали. «Неужели уборщица?» — подумал он и крикнул:

— Нельзя! Рано!

Но на всякий случай накинул халат. Прошелся по комнате, косясь на дверь. Постучали еще раз. Он подошел к глазку. Там виднелась женская фигура. Глазок был панорамный, рассмотреть, кто это, не было никакой возможности. Но ясно было, что не вчерашние полуприснившиеся ему мальчик и девочка и уж подавно не дама с бриллиантовой брошью. Какая-то фигура вполне скромного гостиничного вида.

— Минутку! — громко произнес он. — Секундочку!

Запахнул халат, завязал на животе пояс бантиком и открыл дверь.

— Здравствуйте, дорогой господин фон Зандов! — На пороге стояла Лена.

Она была уже не в гостиничной униформе, а в легких брючках и в светло-бежевой кофточке, на которую сверху был накинут свитер. Накинут на плечи, а рукава свободно повязаны на груди. В руках у нее была небольшая сумка.

— Здравствуйте, господин фон Зандов, — повторила она. — Что же вы меня не приглашаете войти?

— Простите, я в таком виде, — пробормотал Дирк.

— Ничего страшного, — сказала Лена. — Не голый, и слава богу. А хоть бы и голый. Мы взрослые люди.

Дирк вспыхнул:

— Что вы имеете в виду?

— Да ничего особенного, — сказала она, входя в прихожую.

Оглядевшись, сняла с крючка около выключателя длинную пластмассовую штучку с надписью «Не беспокоить». Открыв дверь, накинула ее на дверную ручку снаружи и прищелкнула замок.

— Вот так оно лучше будет.

Дирк почти испугался, но как-то справился с собой, показал рукой на диван, на тот самый диван, на котором Лена сидела прошлым днем, сам уселся в кресло в трех шагах от нее и спросил:

— Ну-с, чем порадуете?

— Скоро завтрак, — сообщила Лена. — Он включен в стоимость проживания.

— Спасибо, знаю, — кивнул Дирк. — Вы за этим пришли? Вы думаете, старичок совсем в маразме и забудет поесть? И поедет домой бедный и голодный?

— Мне уже, собственно, все равно, я с семи утра не отвечаю за комфорт и самочувствие клиентов, я отработала смену, — сказала Лена. — Следующий раз послезавтра. Мы так работаем — сутки через двое. По-моему, очень удобно, и деньги неплохие. Я не так уж плохо зарабатываю, господин фон Зандов… Вы знаете, ночью я прочитала вот этот буклет про ваш фильм, у нас там их полно в ящике, просто на столике не оказалось, ну не важно. Прочитала весь этот буклет, потом залезла в интернет и посмотрела про вас все, что смогла найти.

— Ну и что же вы мне скажете?

— Две вещи. Как полагается, одну хорошую и одну плохую. С чего начнем?

— Если как полагается, тогда начинайте с плохой, — предложил Дирк.

— Я прочитала про вас все, что могла прочитать, и обдумала все, что можно было обдумать. Это ужасно, господин фон Зандов. У вас ужасная жизнь. И сейчас, и всегда была. Вам скоро семьдесят пять лет, а вспомнить нечего, кроме случайного подарка судьбы, этого невероятного фильма. Вам тоскливо, вам пусто, вам бессмысленно жить. Вы бы хотели вообразить себя кем-то: актером, любовником, разочарованным мудрецом. Не получается. Да хоть несчастным одиноким стариком! Но даже это у вас не получается. Вы ничего не помните, кроме клочков и отрывков. Например, вы не помните своего отца.

— Отец погиб, когда мне было шесть лет, — сказал Дирк покраснев. — А ушел на войну, когда мне было четыре. Как я могу его помнить?

— А мать? Что мать об отце рассказывала?

— Ничего. Послушайте, Лена, почему это я отвечаю на ваши странные вопросы?

— Не хотите, не отвечайте, — пожала плечами Лена. — Но это будет еще одна гирька на ту же чашу. Тогда расскажите хотя бы о вашей матери.

— Что о ней рассказывать? Заботливая, добрая, несчастная немецкая женщина. Военная вдова с ребенком. Трудилась изо всех сил, чтобы поднять сына. Умерла, когда мне было шестнадцать.

— Как она умерла? — спросила Лена.

— Обыкновенно, — сказал Дирк. — Как все любящие матери. Благословила меня и умерла.

— Дома или в больнице?

— Какая разница? — сказал Дирк.

— Вы не помните?

— Я все прекрасно помню, я не обязан отчитываться! — закричал он. — Я вообще не понимаю, что происходит. Вы пришли, чтобы наговорить мне кучу гадостей. Зачем? За что? Что я вам плохого сделал? Да, предположим, у меня была не слишком счастливая жизнь, но я этого и не скрываю. Я сам жаловался вам, когда вы сидели вот здесь, на этом самом месте. Я даже говорил какие-то глупости: «Русская девочка, у русских такая душа, помоги мне, спаси меня от тоски и пустоты». Конечно, это был приступ сам не знаю чего. Прошу прощения. Не знаю, почему это меня так вдруг накрыло и понесло. Можете списать это на старческие мозговые явления. Глупости, глупости, все, забыли! Но в любом случае — я же не скрывал, что у меня плохая, тяжелая жизнь. Зачем же вы мне это говорите еще раз? Как это грубо, как это немилосердно. Человек искренне пожаловался вам на свои тяготы, на свою тоску — и потом его в эту же тоску, в эти же тяготы тыкать носом! Зачем? Я никак не могу понять.

Он перевел дыхание, пошел в ванную, налил в стакан воды из-под крана, выпил, откашлялся, вернулся.

Лена все так же неподвижно и прямо сидела на диване.

— Ну что ж, — сказал Дирк, — простите, что я и сейчас был не сдержан, но я действительно не понял вас и несколько был возмущен. Но все, пустяки, оставим. Вы сказали, что у вас есть для меня две новости — хорошая и плохая. Мы начали с плохой. Она, как я понял, заключается в том, что я — человек пустой, ничтожный и несчастный. Спасибо, вы очень любезны. Ну а теперь давайте хорошую.

— Давайте, — согласилась Лена. — Хорошая новость такая. Вы, когда я сидела вот здесь, — она постучала кулаком по дивану, — примерно восемнадцать часов назад, вы говорили мне: «Русская девочка, помоги мне, спаси меня». Говорили?

— Ну говорил, — сказал Дирк.

Лена посмотрела ему в глаза.

— Я принимаю ваше предложение.

— Что? — вздрогнул Дирк.

— Я принимаю ваше предложение, — сказала она. — Я согласна помочь вам. Спасти вас! Быть с вами. Не отпускать вас от себя ни на шаг, чтобы вы не наделали каких-нибудь новых глупостей. Сидеть с вами рядом, вспоминать о вашей жизни. Точнее говоря, заставлять вас, а еще точнее, слегка подталкивать вас к воспоминаниям. Чтобы вы вспомнили своего отца, пусть совсем туманно, по-детски, но все-таки. Чтобы вы заново пережили расставание с матерью, чтобы увидели хоть какой-то свет и смысл во всех ситуациях, которые вы считаете для себя оскорбительными, несчастными или пустыми. И еще я готова создать вам уют и покой. Разве плохо?

— Вы сошли с ума, — проговорил Дирк.

— Возможно, — сказала она. — Возможно, кому-то мое решение покажется безумным, но это мое решение. Вы предложили, и я согласна. Дайте руку, господин фон Зандов, и дайте мне свой адрес. Мы встретимся не сегодня. Это было бы слишком пошло, если бы я сейчас поехала вместе с вами к вам домой. Чего доброго, вы будете пытаться обнимать меня или даже попробуете залезть ко мне под блузку. Но я вас уверяю: все будет. У нас с вами все будет, но не сразу, не сейчас. Дайте мне освоиться с собственным решением. Это ведь не банку пива купить, откупорить и выпить. Это очень серьезно — взять на себя ответственность за мужчину семидесяти пяти лет. Поэтому дайте мне свой адрес и телефон. Мы сделаем так. Я поеду домой, вы позавтракаете и поедете к себе, послезавтра я приеду сюда, отработаю свои сутки, а после явлюсь к вам. А в эти два дня займусь разборкой своих вещичек. У меня там много лишнего накопилось за эти годы, почему-то было жалко выкидывать, а теперь — не жалко. Договорились?

Он протянул ей руку, почувствовал ее теплую ладонь и сильные пальцы.

— А когда вы собираетесь ехать домой? — вдруг спросил Дирк фон Зандов, отнимая руку.

— Не знаю точно, но думаю, не позже девяти часов утра. Сейчас восемь. У меня тут еще есть кое-какие дела. В половине десятого, вероятно, буду уже подъезжать к городу.

— Отлично, — сказал Дирк. — Главное, не задерживайтесь здесь слишком долго.

— Да зачем мне задерживаться?

— Ну мало ли! Захотите подольше поболтать с какой-нибудь подругой-коллегой, или кто-нибудь из приехавших господ вдруг заговорит с вами и пригласит на чашечку кофе.

— И что? — со смешком спросила Лена.

— Не соглашайтесь.

— Ого, — усмехнулась Лена. — Мужчины всегда одинаковы, что в двадцать пять лет, что в семьдесят пять. Я сказала, что принимаю ваше предложение, и вы сразу начали распоряжаться мною. Давать указания.

— Бог с вами, — огорчился Дирк. — Я совершенно не о том.

— Да? — Лена подняла брови. — О чем же?

— Пустяки, не важно, — сказал Дирк. — Я вот что еще хотел узнать. Вы сказали, что неплохо здесь зарабатываете.

— Да, это так. И очень ценю эту работу. Думаю, что дослужусь до старшего менеджера. Или даже до управляющей! Я буду стараться. Так что бросать работу я не намерена, предупреждаю.

— А вы не боитесь эту работу внезапно потерять? — загадочно спросил Дирк.

— То есть как?

— Да очень просто, — усмехнулся Дирк. — Вот представьте себе, послезавтра вы приезжаете на работу, а работы нет.

— Меня внезапно увольняют? — Лена подняла брови еще выше.

— Ну, предположим, так. Или еще проще: вы приезжаете, а никакой работы больше нет. Вообще нет. Тютю! — И он развел руками.

Лена пододвинула к себе сумочку, поставила ее на колени.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — сказала она. — Прости, учитывая наши будущие отношения, я буду на «ты». Можешь на «ты» называть и меня.

— Брудершафт? — Дирк привстал и протянул руки для объятия.

— Здесь нет шампанского. — Лена жестом руки вернула его в кресло. — Я прекрасно поняла, что ты имеешь в виду. Но не беспокойся. Все будет хорошо.

Она открыла сумочку и вытащила пять взрывпакетов.

— Что это такое? Что это за штучки? — попытался притвориться Дирк.

— Их засекла наша служба безопасности, — объяснила Лена. — В каждом из них, ты это сам знаешь, есть долгоживущая батарейка. Она раз в пятнадцать минут, даже в спящем состоянии, подает сигнал типа «я сплю, но готова проснуться», — засмеялась она. — Мы мониторим все мобильники и наблюдаем за помещениями. Служба безопасности, — спокойно продолжала Лена, — засекла писк из шести точек. Но потом шестая точка замолчала.

— При чем тут я? — спросил Дирк.

— Ни при чем. Но я видела, как ты что-то клал в фарфоровую вазу. Я спала, но все равно видела. И я — прости меня, пожалуйста, — подумала: ну безумный старик, мало ли зачем он туда засунул руку. Может, он туда дохлую мышь спрятал или послание потомкам… не знаю уж что! Ну а когда служба безопасности засекла этот поганый писк, пришлось с монитором пройти по всему зданию и вытащить их все. То есть почти все. Я знаю, что их было шесть, у меня пять. Не бойся, я уже вынула из них взрыватели и батарейки. Вот. — Она показала целлофановый пакет, где болтались какие-то малюсенькие медные цилиндрики. — Но шестая молчит, — добавила она. — Это мне не нравится.

— А где у вас тут служба безопасности? — спросил Дирк.

— Служба безопасности везде.

— Но кто они? Почему я их не видел?

— В данном конкретном случае это я. Я слежу за всеми мониторами. По правилам я должна вызвать полицию. Но я не буду ее вызывать. Скажи, где шестая бомба. Две в библиотеке, одна в баре, одна у окна на балюстраде над библиотекой. Ну и…

— А если я не скажу? Все-таки вызовешь полицию? Или будешь меня бить? У тебя же какой-то там пояс по карате.

— Скажи. — Она заглянула ему в глаза. — Пожалуйста. Я тебя прошу. Так будет лучше для тебя, для меня, для всех людей, которые сейчас здесь. Но главное — для меня. Если «Гранд-отель» сгорит, я потеряю работу. Ради меня. Пожалуйста. А потом, может быть, даже через год, ты мне сам расскажешь, отчего ты захотел это сделать. Что ты чувствовал, кому хотел отомстить. Ну скажи…

Она встала и подошла к нему близко-близко. Он почувствовал ее дыхание на своих губах.

— На бельведере, — признался он, покорившись судьбе. — Слева, под подоконником, за деревянной панелью.

— Одевайся, иди завтракать, — кивнула она. — А я сбегаю на бельведер и все вытащу. Но на всякий случай дай мне пульт. Я потом его выброшу.

— Куда? — спросил Дирк.

— Какая разница? Пока не знаю. Но в любом случае — под мою ответственность. Я очень ответственный человек. Ты еще много раз сможешь в этом убедиться.

Она почти нежно посмотрела на него и протянула ему руку.

Дирк взял руку и прижал ее пальцы к своим губам.

— Да нет, — засмеялась она, — пульт отдавай.

Дирк залез в чемодан, отдал ей пульт и еще пару батареек в пластиковом пакете.

— Батарейки оставь, пригодятся, — сказала она.

Кинула пульт в свою сумочку, чуть привстала на цыпочки, чмокнула Дирка в щеку, повернулась и ушла.

— Стой! — вдруг закричал он. Она вернулась, встала в дверном проеме. — Ты не взяла мой адрес. Ты мне лгала! Ты просто хотела узнать, где шестая бомба.

— Что ты, милый, — сказала она. — Я уже взяла у тебя адрес. Вот он. — И она показала Дирку его визитную карточку.

Честное слово, он не помнил, когда он ей эту карточку передавал.

— Видишь? Не сердись! — Она еще раз чмокнула его в щеку и убежала вдаль по коридору.

* * *

Ресторан был уже открыт, светлый летний ресторан для завтраков. Там толпились менеджеры компании «Якобсен», приехавшие на свой ретрит. Поразительно, но Дирк, который с таким смущением и злобой прохаживался под дверью ресторана прошлым вечером, отводил глаза и боялся, что с ним кто-то заговорит, приняв его за того, кем он не является, сейчас чувствовал себя просто прекрасно. Чувствовал себя свободным и равным всем этим господам. Он непринужденно прохаживался по залу, пока не нашел приятный столик около окна. Кажется, за ним кто-то успел позавтракать, несмотря на столь ранний час, потому что официант смахивал специальной щеткой крошки, и убирал тарелку, и стелил салфетку, и выкладывал прибор.

Это был единственный свободный столик, а за всеми остальными располагались люди. В углу сидели давешние мальчик и девочка. Дирк попытался встретиться с ними глазами, но они отвернулись. Ему на секунду стало неприятно, но он тут же о них забыл.

Первым делом он наполнил стакан апельсиновым соком и поставил его на свой столик, как бы отмечая, что место занято. Подошел к стойке с закусками. Взял большую, слегка подогретую тарелку. Наложил полную тарелку ростбифа и разных ветчин и колбас. На другую тарелку нагрузил несколько салатов. Отнес на свой столик и вспомнил, что забыл хлеб.

Хлеб лежал на специальной решетчатой доске, теплый, только что выпеченный, даже удивительно, откуда его смогли доставить в такое раннее утро, вряд ли его пекут прямо здесь. Он взял салфетку, накрыл ею половинку батона и отрезал два ломтя. Не забыть бы масло.

Вернулся к столу, потер руки, шепотом произнес молитву и начал наконец есть. Старался есть медленно, смешивая наслаждение от прекрасной еды с насыщением, но все равно смел с тарелок холодные закуски и салаты за каких-нибудь десять минут. Сок тоже кончился. Дирк налил себе еще соку и пошел за горячим. Омлет, баварские сосиски, жареный бекон, куриные кнели для страдающих гастритом и паровая лососина. Лососина, боже мой. Рыба! Здесь должна быть где-то рыба. Как он мог забыть про рыбу? Вот и рыба. На отдельном столе. Белая, красная и пять сортов сельдей. Он взял всего понемногу, попробовать. Даже селедки взял пять кусочков. Принес себе соку, уже третий стакан. Выпил.

На десерт — сыры. От пармезана до бри. Под сыр нужно взять еще хлеба, но теперь другого. Нарезал хлеб, взял упаковку масла, маленький квадратик в золотистой фольге, и стал с наслаждением жевать бутербродики, которые делал с разными сырами.

Потом пошел за кофе. Долго размышлял, какой лучше. Конечно, не эспрессо. Дирк пожалел, что не взял чашечку эспрессо перед завтраком, но теперь уж поздно. Нажал нужную кнопку, и кофемашина выдала ему роскошную чашку капучино с пенистой шапочкой, на которую в финале высыпалась тоненькая струйка коричного порошка.

Он чувствовал, что не может пошевелиться. Ему казалось, что живот врезается в брюки. Набитый желудок подпирал диафрагму и давил на сердце. Дирк уговаривал себя отказаться от сладкого. Он и так наелся, как верблюд, и все-таки из последних сил дошел до сладкого стола. Глаза разбегались. Выбрал маковый торт и клубнику в молочном желе. У него уже глаза подернулись туманом, он почти забыл про Лену, которая сказала, господи, даже страшно подумать, что принимает его предложение. Но ведь он же не делал ей никакого предложения в нормальном, брачном, если можно так выразиться, смысле. Он просто в состоянии какой-то расслабленности и помятости попросил ее: «Спаси меня, девочка». И она совершенно справедливо ответила ему: «Дедушка, вы сошли с ума, о чем вы? Мне вас спасать? Да бог с вами». Отрезвила его этой фразой. И вдруг наутро пришла к нему и заявила, что хочет с ним жить. Неужели ей нужен просто брак с подданным этой страны? Да еще с человеком пусть несчастным и не бог знает каким удачливым, но все же с актером, имя которого не только в «Википедии», но и во всех международных киноэнциклопедиях упоминается, и статьи непременно с портретом. Она хочет стать Леной фон Зандов, вдовой лауреата премии «Оскар»? Или же просто хотела отнять у него пульт? Да ведь она такая умная, такая тонкая, читает серьезные книги, с такой удивительной и трагической судьбой, не может же быть, что она просто полицейская сучка, выполняющая задание своего начальника из какого-нибудь там антитеррористического отдела.

На самом-то деле она его спасала. Уже спасла. Спасибо ей. Не важно, обман это был или нет, дурила она ему голову или действительно придет к нему с чемоданчиком через три дня.

А зачем он все это затеял?

Россиньоли говорил, что правда — это не главное. Главное — красота. А что может быть красивее, чем горящий дворец, по которому в ужасе бегают люди, стараясь спастись? Кто-то выпрыгивает из окна. В дверях конференц-зала — давка. Отважные служащие, рискуя жизнью, выводят людей наружу. Вот парочка мечется на балконе третьего этажа, отрезанная от коридора пеленой огня. Какой-то дурак бежит в номер спасать драгоценные документы и гибнет. Вдали слышен вой пожарных сирен.

Какая красота! Какое чудо!

Внезапно он услышал удар и далекий звон разбитого стекла.

Вскочил со стула.

Он понял, что произошло. Лена! Последняя бомба взорвалась у нее в руках, там, наверху, в бельведере. Стеклянная башенка разлетелась. Лена убита. На крыше уже начался пожар. Сейчас человек в униформе вбежит в ресторан и крикнет: «Господа, сохраняйте спокойствие! Следуйте за мной».

— Не беспокойтесь! — громко произнес официант, увидев, как Дирк озирается и машет руками. — Моя вина! — показал разбитый бокал.

Фу, слава богу.

Или все-таки жаль?

Кивнул официанту, сел, перевел дух, отпил глоточек кофе.

И снова стал смотреть на этих незнакомых благополучных людей, которые, негромко переговариваясь, пили кофе и уплетали ростбиф и лососину. Причем уплетали довольно активно, за обе щеки, тоже пользуясь роскошным бесплатным завтраком и в уме подсчитывая, сколько бы это им стоило, захоти они так закусить в ресторане.

Дирк поглядел на них весело и даже с симпатией. Люди как люди, каждый со своей судьбой, со своими радостями и горестями. Со своей карьерой. Они работают, создают, что называется, добавленную стоимость, новые рабочие места и зарплаты, они не напрасно топчут землю. За что же он их так? Неужели он на самом деле такой, как говорила Лена, — пустой, мелкий и злой человек? Нет, конечно. Конечно, нет. Это было отчаяние, горькое отчаяние старика, который обернулся на прожитую жизнь и не увидел там ровным счетом ничего, только битый кирпич в руинах разбомбленного Фрайбурга и мертвую двенадцатилетнюю девочку, которую он забрасывал кирпичной крошкой. Он ненавидел самого себя, поэтому хотел убить их всех. Но теперь он их помиловал и поэтому снова полюбил. Ведь того, кого спасешь, потом всегда любишь, правда?

Он начал есть маковый пирог. Пирог был очень сладкий, жирный и безумно вкусный. Мак застревал между зубов. Дирк взял из стаканчика на столе зубочистку, выковырял два самых беспокойных зернышка, царапавших десну. В завершение, через силу, проглотил клубнику в желе.

Встал и пошел к выходу, пошатываясь. На чайном столике стояла ваза с орехами: миндаль, кешью, фундук и бразильский пекан. Он на ходу взял горсточку, забросил в рот и стал жевать. Поперхнулся. Сильно закашлялся. Его затошнило. Столкнувшийся с ним официант увидел его бледное, перекошенное лицо.

— Что с вами? — спросил официант. — Вам дурно?

Дирк показал, что его тошнит. Официант схватил его под руку и быстро затащил в маленькую комнатку, где был унитаз и раковина. Дирка вырвало.

Официант помог ему не упасть. Подал полотенце. Проводил до номера.

— Врача? — спросил официант.

— Нет.

— Побыть с вами?

— Нет, — помотал головой Дирк.

Официант ушел.

Дирка снова затошнило. Он пошел в ванную, его вырвало еще раз. Выполоскал рот, с трудом вышел из ванной и рухнул на кровать, поверх одеяла, прямо в костюме.

Заснул. Проспал непонятно сколько, но явно больше двух часов. Проснулся. Во рту было гадко и горько, в горле саднило. Сердце билось едва-едва. Слабо и с перерывами. Он снова выполоскал рот, умылся, одернул на себе пиджак. Мокрой рукой счистил с пиджака и брюк эти поганые капельки, от которых уже начало кисло вонять. Почувствовал, что в животе у него пусто-пусто и в голове тоже. «Хоть бы сладкого чаю выпить», — подумал он. Добрел до ресторана. Завтрак уже закончился. Стеклянные двери были закрыты. В голове и в животе чувствовалась невиданная легкость. Он прошел через холл. За конторкой, там, где раньше сидела Лена, расположился молодой человек азиатской наружности. Он поклонился Дирку. Дирк отвернулся от него, вышел из стеклянных дверей и, держась за тумбы с цепями, потихонечку спустился к воде. Сел на скамью. Кругом не было никого. Наверное, у менеджеров компании «Якобсен» началась конференция, а мальчик и девочка где-то играли.

* * *

Он закрыл глаза, а потом открыл их снова.

Перед ним стояла какая-то непонятная женская фигура. Лена? Или жирная Сигрид? Или чернокожая певица Альбертина Райт, а может быть, вчерашняя дама с бриллиантовой брошкой…

Она смотрела на него, улыбаясь и меняя очертания.

— Что это было? — спросил он.

— Кино, — сказала женщина. — Очень красивый фильм.

«В роли Дирка фон Зандова — Дирк фон Зандов», — успел подумать он.

27 августа 2019 года

Content

Денис Драгунский
Богач и его актер

Глава 1. Полдень. Ханс и дядя-полковник

Глава 2. После полудня. «Гранд-отель». Письма

Глава 3. Час обеда. Дирк фон Зандов и карьера

Глава 4. Начало пятого. Лена

Глава 5. Половина пятого. Рашель и Кирстен

Глава 6. Около пяти. Кирстен, Кристин и Сигрид

Глава 7. Пять часов ровно. Сигрид, Ханс и мама с папой

Глава 8. Начало шестого. Ретрит и актриса

Глава 9. Шесть вечера. Коллекционеры

Глава 10. Семь вечера. Россиньоли и снова Сигрид

Глава 11. Половина восьмого. Чужой ужин. Лиза

Глава 12. Начало девятого. Мальчик и девочка

Глава 13. Одиннадцать вечера. Сигрид. Бомба

Глава 14. Ближе к ночи. Libera me, Domine!

Глава 15. Ночь и утро. Лена