Бен Хеллман

Северные гости Льва Толстого Встречи в жизни и творчестве

ВВЕДЕНИЕ

«Мне хочется летом взять отпуск и поездить по окрестностям Петербурга, в Гельзингфорс и в Ревель тоже хочу съездить»[1].

1849 год. Двадцатилетний Лев Толстой пишет своему брату Сергею сразу по прибытии в Санкт-Петербург, где намеревается продолжить изучение юриспруденции. За плечами три года в Казанском университете, но экзамены не сданы. И два лета в имении Ясная Поляна в качестве помещика-реформатора, которые принесли лишь разочарование. Крепостные с недоверием относились к доброй воле и либеральным идеям барина, и список целей, составленный им для собственного нравственного и интеллектуального развития, так и остался красивой мечтой. Московские зимы ознаменовали ряд пустых развлечений. Теперь следовало собраться с силами и определиться с будущим. Возможно, он поступит на государственную службу или, почему бы нет, пойдет в кавалерию, ведь именно сейчас русская армия вышла в поход, чтобы участвовать в подавлении венгерского восстания.

Почему Гельсингфорс? Этот город стал привлекательным маршрутом для русских путешественников при Николае I, когда ограничились возможности перемещения за границу. Здесь были популярные курорты, достопримечательности и развлечения. Однако в Финляндии Толстой так и не побывал. Учеба в Санкт-Петербургском университете началась успешно, ему зачли два испытания, после чего интерес и средства, видимо, иссякли. Благие намерения разбились вдребезги в очередной раз. И летом вместо визита в столицу Великого княжества Финляндского Толстой вернулся в Ясную Поляну. Будущее оставалось туманным.

Один из первых портретов Толстого – карандашный рисунок Льва Вакселя (1811–1885). К этому моменту литературный дебют Толстого – «Детство» – уже состоялся, позади три года офицерской службы на неспокойном Кавказе. Без бороды, но с пышными бакенбардами, слегка выдвинутыми вперед губами и выступающим носом – таким увековечил его Ваксель, выпускник офицерского училища, впоследствии автор книг для охотников. На самом деле уже здесь есть некоторая отсылка к Скандинавии. Дедом Льва Вакселя был Свен Ларссон Ваксель (1701–1762), шведский моряк из Стокгольма, в 1724 году поступивший на российское судно штурманом. В 1741 году Ваксель участвовал в роковой экспедиции датчанина Витуса Беринга, после смерти которого принял командование на себя. В честь легендарного предка Льва Вакселя даже назван горный массив[2].

Далее были Крымская война, трилогия о защите Севастополя («Севастопольские рассказы»), повести о жизни солдат на Кавказе, два заграничных путешествия (в Италию, Францию, Германию и Англию), брак с Софьей Андреевной и педагогическая деятельность. Апогеем шестидесятых стал масштабный исторический роман «Война и мир» (1865–1869) – произведение мирового значения, хотя критикам и читателям понадобились десятилетия, чтобы это осознать. То же касается и «Анны Карениной» (1873–1877), романа о современности, где в фокусе любовная драма.

В конце повествования герой «Анны Карениной» Константин Левин, пребывая в тяжелом жизненном кризисе, делает вывод, что жить нужно по Божьей, а не по собственной воле. Кризис Левина отражал кризис самого Толстого. Поиски ответа на вопрос о смысле жизни Толстой описал в «Исповеди» (1882). В «Исследовании догматического богословия» (1879–1882) он дал свое толкование православной Библии, а в трактате «В чем моя вера?» (1884) рассказал о сделанных выводах. Бог есть любовь, духовная сила. Все люди – сыны Божии и равны перед ним, долг человека – исполнить волю Бога. Наиболее ясно это выразил Иисус, человек среди прочих, но достигший идеального понимания сути Бога и Его отношения к людям. В Нагорной проповеди Христа Толстой находит пять главных заповедей: 1) не впадай в гнев, живи в мире с другими и прощай врагов; 2) не поддавайся чувственности, не прелюбодействуй; 3) не связывай себя присягами; 4) не противься злу, будь равно хорош с праведниками и неправедниками; 5) относись ко всем людям, независимо от национальности, как к братьям. Если люди будут выполнять эти заповеди, на земле наступит царствие Божие. Так считал Толстой.

Все планы в отношении художественной литературы Толстой отодвинул в сторону ради вопросов религии и общественной критики. Любимый автор романов и рассказов стал религиозным философом и общественным трибуном радикального толка. Вера в учение Христа обусловила отрицательное отношение Толстого к государственной власти и церкви. Идеалом стали деревенское хозяйствование для самостоятельного обеспечения собственных нужд и самозабвенное служение людям. Граф превратился в крестьянина и сапожника и отказался от всех привилегий. Убежденный в том, что произошло искажение слов Христа, Толстой начал изучать источники на иврите и анализировать разные переводы Библии. Свои толкования Библии он изложил в книге «Соединение и перевод четырех Евангелий» (1884). Подобную литературу нельзя было издать в России. Радикализм Толстого сделал его, прибегнем к советскому новоязу, автором тамиздата, чьи труды можно публиковать только за пределами России, минуя все препоны цензуры.

Толстой стал общественной фигурой. Бурный поток посетителей устремился и в его дом на окраине Москвы, и в Ясную Поляну, родовое имение в двухстах километрах к югу от столицы. Это была пестрая вереница «крестьян, и знаменитых европейских ученых, и усомнившихся священников, и кандидатов в президенты Соединенных Штатов (Брайан), и рабочих, и индусов, и репортеров, и духоборов, и татар, и революционеров…»[3] Одни приезжали к Толстому из любопытства, другие в поисках ответов на главные жизненные вопросы, третьи хотели просто пообщаться с величайшим из живых российских писателей, четвертые просили о разного рода милостях. В марте 1892 года Толстой провел эксперимент: он записывал всех, кто на протяжении дня обращался к нему с какой-либо просьбой, лично или посредством письма. В общей сложности его отвлекли сто двадцать пять раз[4]. Один юрист, посещавший Ясную Поляну в конце 1880‐х, язвительно разделил всех посетителей на три категории: полубезумцы, которые видят в Толстом только то, что сами хотят; паразиты, извлекающие выгоду из его общемировой любви к человечеству, и журналисты, пишущие о нем в том политическом ключе, который предпочтителен в редакциях их газет[5]. Встречи с единомышленниками, включая русских сектантов, Толстого вдохновляли. Вскоре начали появляться и иностранцы, контакты с которыми не ограничивались перепиской, посетители приезжали издалека.

Поначалу Толстой сопротивлялся визитерам и даже вел себя враждебно, однако потом гостеприимство победило. Толстой не мог никому указать на дверь и в последние годы принимал до тридцати человек ежедневно. Поток посетителей ставил под угрозу мир в семье. Немец Карл Бедекер в своем путеводителе советует, как лучше всего добираться до Ясной Поляны. Рекомендовалось брать коляску из Тулы, что в пятнадцати километрах от цели. При возвращении в тот же день такая поездка обходилась в четыре рубля. Железнодорожная станция Козловка находилась значительно ближе к имению (в трех с половиной километрах от Ясной Поляны), но там было труднее найти свободных лошадей[6]. Станция Ясенка в одиннадцати километрах от толстовского имения представлялась худшей альтернативой.

Через двадцать лет после русского дебюта вышли первые переводы сочинений Толстого. На языках стран Северной Европы произведения Толстого впервые появились в конце семидесятых. Список переводов открывали не два великих романа, а рассказы и непримечательная повесть «Семейное счастие» (1859), в которой затрагивались гендерные и семейные вопросы. На шведском и датском эта повесть вышла в 1879 году. За пределами России быстро стали популярны и так называемые народные рассказы. На финский и норвежский Толстого перевели значительно позже, что частично объясняется тем, что в Норвегии Толстого читали на датском, а в Финляндии – на шведском.

Датчане первыми перевели «Войну и мир» – в 1884‐м. Первый шведский перевод появился через два года, финский – в 1895–1897, норвежский – в 1928–1929 годах. «Анну Каренину» перевели на датский и шведский в 1886‐м, на финский и норвежский – в 1911‐м. Что касается полемических текстов Толстого, то наибольший интерес в Швеции вызвали «Так что же нам делать?», «В чем моя вера?», «Исповедь» (все вышли в 1887‐м) и «Царство божие внутри вас» (1891), в Дании – «Так что же нам делать?» (1888), «О жизни» (1889) и «В чем моя вера?» (1889). Финские переводы, инициированные преимущественно писателем-толстовцем Арвидом Ярнефельтом, увидели свет значительно позже («Исповедь» – 1906, «В чем моя вера?» – 1907, «Так что же нам делать?» – 1908), что отчасти можно объяснить тем, что финское книгоиздание подвергалось российской цензуре. Ни один из основных публицистических текстов не был переведен на норвежский.

Коренным образом отличалась ситуация в Исландии. Необходимости в исландских переводах долгое время не было благодаря переводам на датский. На рубеже веков вышел ряд небольших текстов о религии, однако крупные романы впервые попали в руки читателя лишь спустя еще четыре десятилетия – «Anna Karenina» (1941–1944) и «Stríð och friður» (1953–1954, «Война и мир»). Никаких личных контактов в Исландии у Толстого, видимо, не было.

С середины 1880‐х и до собственной кончины в 1910 году Толстой был величайшим из современных русских писателей. Северная пресса внимательно следила за обстоятельствами его жизни и творчеством. Легко предположить, что среди тех, кто искал встреч с писателем, были репортеры и интервьюеры, и их было действительно много. Кроме того, Толстой получал сотни писем из скандинавских стран и Финляндии. Их разнородное содержание позволяет представить, как воспринимали русского писателя, и определяет место, которое он занимал в современной интеллектуальной жизни. То, что Толстому следует присудить Нобелевскую премию по литературе и Нобелевскую премию мира, было очевидно для многих, но не для принимающих решения в Стокгольме и Кристиании (Осло). По этому вопросу подчас возникали горячие дебаты. Актуальной темой было и запланированное участие Толстого в Международном конгрессе мира в Стокгольме в 1909 году.

Книга «Северные встречи в жизни и творчестве» включает в себя рассказы не только о визитах и письмах к Толстому, но и о его отношении к скандинавской литературе. Это был период величия Ганса Христиана Андерсена, Бьёрнстьерне Бьёрнсона, Генрика Ибсена и Августа Стриндберга. Толстой высказывался почти обо всем, что читал, иногда с острой критикой. В произведениях писателя есть персонажи с прототипами из Финляндии и Швеции, что служит еще одним связующим звеном между Толстым и странами Северной Европы. Именно эти связи и составляют главную тему настоящего исследования.

Даты приводятся преимущественно по русскому, то есть Юлианскому, календарю, который на двенадцать (в XIX веке) и тринадцать (1900–1917) дней отставал от нового Григорианского летоисчисления. Некоторые даты приводятся по обоим календарям. Например, дата рождения Толстого 28 августа 1828‐го (9 сентября 1828), а дата смерти – 7/20 октября 1910-го.

Работа над этой книгой осуществлена при поддержке Ассоциации авторов научно-популярной литературы Финляндии.

ВИЗИТЫ

Виктор аф Клеен – 1861–1863

Задолго до первых контактов Льва Толстого с представителями стран Северной Европы его сестра Мария (1830–1912) пережила любовный роман со шведским дворянином. Марию выдали замуж в семнадцать лет за Валериана Толстого, который был вдвое ее старше. Фамилия свидетельствует о родстве: Мария и Валериан были кузенами. Брак оказался неудачным, и через десять лет совместной жизни Мария решила не мириться более с деспотическим характером супруга и его внебрачными связями. Она оставила Валериана и, забрав троих детей, отправилась в путешествие по Европе. Первое время ее сопровождал брат Лев, который хотел изучить устройство школьного образования в западноевропейских странах.

В 1861 году в одном из пансионатов французского курорта Экс-ле-Бен Мария познакомилась с элегантным молодым шведом, которого звали Эрланд Каспер Нильс Виктор аф Клеен (1837–1875)[7]. В 1858 году дворянство получил отец Виктора Юхан, офицер, инженер и член Королевской Академии наук. Виктор обучался в кадетской школе в Карлберге, которую окончил в 1857‐м. Летом 1861 года ему присвоили звание лейтенанта. Однако военная карьера прервалась из‐за проблем со здоровьем. Во время морского похода Виктор простудился, что осложнилось тяжелой формой ревматизма. В Экс-ле-Бене, куда он прибыл для поправки здоровья, Виктор перемещался с помощью костылей.

Дружба Марии и Виктора быстро превратилась в любовь, и в октябре Виктор увез Марию и детей в Алжир, чтобы провести там зиму. На окраине африканской столицы они сняли дом с видом на море. В январе 1862 года в письме ко Льву Мария впервые упоминает о своем друге, описывая его как молодого болезненного шведа с парализованными ногами. Их общий язык – французский. «Виктор и его слуга» – так называет она своих компаньонов по путешествию. Швед отвечает за хозяйство и преподает латынь ее десятилетнему Николаю[8]. В действительности их уже связывали отношения. Развод Мария еще не получила, и «гражданский брак» стал эвфемизмом для внебрачной связи.

После лета, проведенного порознь – Мария ездила в Россию, – они снова встретились осенью 1862-го. На вторую алжирскую зиму они сняли двухэтажный дом в деревне неподалеку от столицы. На верхнем этаже поселились Мария, Виктор и Николай (род. 1851), комнаты Варвары (род. 1850) и Елизаветы (род. 1852) располагались на первом этаже. Спустя шестьдесят пять лет Елизавета опубликует свои воспоминания о том времени. Виктор запомнился ей «очень симпатичным, мягким и болезненным». Он был образованным человеком, любил музыку и играл на фортепиано и скрипке. В Алжире была шведская диаспора, которая часто собиралась у Марии и Виктора на музыкальных вечерах. Мария, которая тоже была хорошей пианисткой, в то время увлекалась спиритизмом и Сведенборгом. К детям Виктор относился с добротой и некоторым стеснением. Больше всего он общался с Николаем, они часто отправлялись на прогулки (Виктор на костылях), где вели оживленные дискуссии. В апреле 1863 года, когда жара стала слишком сильной, они покинули Алжир и расстались в Марселе. Мария с детьми отправилась в Вену, а Виктор (по-видимому) в Швецию[9].

Через полгода, в сентябре 1863 года, в Женеве родилась их дочь Елена. Марию охватило отчаяние. В ее глазах внебрачный ребенок был позором. Финансовое положение – необходимость содержать четверых детей – вынуждало ее делать большие долги. На помощь со стороны Виктора рассчитывать не приходилось, в последние годы она жила на средства братьев Сергея и Льва. В одном из писем она объясняет свою ситуацию Льву. Он читает письмо со слезами на глазах, но находит силы для добрых советов: 1) выйти за шведа замуж, 2) ребенка не брать себе, а отдать ему, Толстому, и 3) скрыть все от детей и от света[10]. Братья попытались воздействовать на Валериана, чтобы официально оформить развод. Однако Лев с этим вопросом не спешил, поскольку хотел сначала обсудить ситуацию, встретившись с сестрой. Мария, в свою очередь, засомневалась, так как вопреки всему не хотела портить репутацию бывшему супругу. Смерть Валериана в 1865‐м стала решением всех проблем, пусть и запоздалым.

Виктор аф Клеен был большой любовью Марии, но когда речь зашла об общем будущем, именно швед повел себя вероломно. Очевидно, его семья была против связи с бедной многодетной русской. В письме, отправленном брату Сергею из Вены в феврале 1864-го, Мария делится своими сомнениями в отношении Виктора: «Он меня любит искренно и сильно, но характер у него очень мягкий – и влияние на него родных большое, так что если борьба ему будет не по силам, то я пожертвую собой и, чего бы мне ни стоило, оставлю его»[11]. Весной того же года Мария решает забыть Виктора и вернуться в Россию. Но с собой она взяла только дочерей Елизавету и Варвару. Николая отдали в интернат, а Елену удочерила швейцарская семья. Впоследствии ее определили в пансионы Вены и Лозанны, скрыв русско-шведское происхождение.

В 1865 году в Париже Виктор аф Клеен женился на Сусанне Марианн Крокфорд (1841–1923). В этом браке родились двое детей – Эрланд (род. 1866) и Флоренс (род. 1869). В Швеции Виктор вернулся на военную службу. В 1865–1874 годах он был штабс-адъютантом лейб-гвардии, где получил чин капитана. Он также занимался историческими исследованиями. Книга «Slaget vid Königgrätz d. 3 juli 1866» («Сражение при Кённиггреце 3 июля 1866», 1867) повествует о битве между Пруссией и Австрией, а «Kommunen: Insurrektionen i Paris 1871» («Коммуна: восстание в Париже 1871», 1867) – о возникновении и падении Парижской коммуны. «Kommunen» вышла посмертно. В предисловии, датированном декабрем 1875-го, брат Густав сообщает, что Виктор начал писать книгу несколькими годами ранее, но слабое здоровье и тающие физические силы заставили его прервать работу[12]. Поэтому значительная часть «Kommunen» на самом деле написана братом Густавом. Виктор также готовил к изданию небольшую книгу об Алжире, однако «Algeriet, dess natur och folk» («Алжир, его природа и народ»), которая анонсировалась в 1875‐м, так никогда и не вышла[13].

Виктор умер от сердечного приступа в мае 1875 года в Стокгольме. За два года до кончины Мария случайно встретила его в Экс-ан-Провансе, неподалеку от Марселя, где он, уже неизлечимо больной, посещал врачей-кардиологов. Виктор сказал, что много раз писал Марии, но ни одного письма она не получила. О смерти своего шведского друга и отца Елены Мария узнала из дружеского письма его жены, в котором говорилось, что Виктор никогда о ней не забывал[14].

Для Марии завершение двухгодичного любовного романа обернулось мучительным переживанием. Виктор был любовью всей ее жизни. Дочь Елизавета вспоминала мрачное настроение, в котором мать пребывала в последующие годы, она была несчастной и нервной, капризной и раздражительной. Ее мучили мысли о дочери, которую она оставила из страха перед скандалом. В какой-то период Мария помышляла о самоубийстве (здесь прослеживается параллель с «Анной Карениной», написанной ее братом и вышедшей именно в эти годы). После того как в 1879 году сын Николай умер от тифа, Мария стала более религиозной, что впоследствии и подвигло ее уйти в монастырь.

В год смерти Николая его сводная шестнадцатилетняя сестра Елена приехала в Россию. Поначалу Мария сделала так, чтобы Елена думала, что ее пригласили как гувернантку. Вместо настоящего отчества Елена получила отчество от Сергея Толстого, дяди по материнской линии. Способная и обаятельная, Елена быстро освоилась в России. В браке с юристом Иваном Денисенко у нее родились двое детей – Онисим (1894–1918) и Татьяна (род. 1897). Она была очень близка с дядей Львом, помогала ему с французским и до своей смерти в 1942 году работала в музее Ясной Поляны. Татьяна, внучка Виктора аф Клеена, первый раз вышла замуж в 1918‐м за Николая Антипаса (род. 1899), а второй – в 1923 году за Евгения Николаевича Добровольского. Сведений о ее дальнейшей судьбе нет. То же касается ее сына Константина.

Тур (Тор) Ланге – 1882

Все началось с жесткого «нет». Тур Ланге, датский преподаватель в Москве с глубокими литературными интересами, попросил о встрече с Толстым и получил категорический отказ. Момент оказался неподходящим.

Забавно, что в Россию Ланге попал, можно сказать, благодаря другому Толстому. В качестве одной из мер по борьбе с радикализацией молодежи министр образования при Александре II Дмитрий Толстой в начале 1870‐х провел реформу образования. Реформа предполагала повышение роли классических языков – латыни и греческого – и превращение их в «защитную стену» против опасных мыслей и идеологий. Компетентных отечественных учителей не хватало, пришлось прибегнуть к внешней помощи. Четверо молодых датских филологов, прельстившись предложением, отправились в Россию преподавать языки и античную культуру. Одним из них и был Тур Ланге.

Тур Ланге (1851–1915) прибыл в Москву в 1875 году, чтобы поступить на должность преподавателя в так называемый Катковский лицей – учебное заведение для дворянских детей, а также в Лазаревский институт восточных языков. Это было золотое время русского реализма, и Ланге быстро погрузился в новую литературу. Помимо преподавания, он занимался собственным сочинительством и переводами – в частности, русской и украинской народной и авторской поэзии. В 1880 году он присутствовал на открытии памятника Пушкину и вблизи видел Достоевского («среднего роста, худощавый мужчина с резкими, очень неправильными чертами лица и тощей рыжеватой бородкой, которая уже начала седеть»[15]) и Тургенева («с грубыми конечностями и широкоплечий, высокий, красивый, уже немного согнувшийся»[16]).

Толстой отказался от участия в празднествах, поскольку считал подобный тип чествования писателя «неестественным», поэтому в книге Ланге «Fra Rusland: Skildringer og Stemninger» («Из России: описания и настроения», 1882) о нем упоминается лишь вскользь. Однако пройдет совсем немного времени, и Ланге окажется глубоко вовлеченным в различные толстовские проекты. Для датского перевода «Севастопольских рассказов», выполненного полковником В. Герстенбергом (1884), он написал предисловие, в котором Толстой представлен как наиболее, пожалуй, выдающийся ныне живущий русский автор, который, впрочем, к сожалению, заблудился на чужом поле[17]. В собственный переводной сборник «Wesnà: Skildringer og Stemninger fra den russiske Litteratur» («Весна: описания и настроения из русской литературы», 1886) Ланге включил Толстого наряду с Дмитрием Григоровичем, Николаем Успенским, Тургеневым и Достоевским. Выбор Ланге пал на рассказы «Три смерти», «Набег» и две главы из повести «Казаки».

Помимо собственно художественного текста, Ланге дает биографические сведения о писателях. Толстого как автора в «Войны и мира» и «Анны Карениной» он возносит до небес. В плане психологической глубины «Анна Каренина» ничуть не хуже романов Достоевского и при этом написана более доступно и менее изощренно: «Толстой выводит на первый план живых, обычных людей, а не исключения и отступления от нормы […]»[18]. Ланге также отмечает некоторое сходство «Анны Карениной» и «Кукольного дома» Ибсена; резко отрицательно относившийся к норвежскому драматургу Толстой едва ли счел бы такое сравнение лестным.

Когда впоследствии Ланге взялся за разбор трудов Толстого, написанных в восьмидесятые годы: «Соединение и перевод четырех Евангелий» (1881), «Исповедь» (1882) и «В чем моя вера?» (1883), он был весьма резок в суждениях. Речь пойдет о «религиозной мании», граничащей с безумием. К тому же авторское чувство формы и стиля настолько ослабло, что следует задуматься, не умер ли Толстой как художник. Все три упомянутых текста в России были запрещены, и их читали в рукописных копиях. «Исповедь» Ланге одолжил у чиновника цензурного отделения, однако читать ее целиком было решительно невозможно: «примитивный рационализм и дичайшие парадоксы»[19]. Вопросы возникали не только в связи с последними трудами Толстого, но и с ним самим. Он превратился в стеснительного чудака, которого странным образом совсем не беспокоит собственная внешность. Злые языки уверяли, что единственный шанс увидеть Толстого – заказать у него башмаки, поскольку сапожное ремесло стало его основным делом. На балу, судя по всему, у губернатора Владимира Долгорукова[20] Ланге увидел дочерей Толстого Татьяну и Марию, которые являли собой печальное зрелище: «две бледные, словно испуганные, прекрасные юные дочери, почти невидимые за чрезмерно большим турнюром высокой, как гвардеец, гувернантки, сопровождавшей их в свет. У них нет матери (sic!), и их отец больной или, во всяком случае, очень рассеянный»[21].

Несмотря на то что последние труды Толстого крайне разочаровали Ланге, он очень хотел встретиться с писателем. Шанс для этого был, поскольку с 1881 года семья Толстых проводила зимы в Москве, сначала в так называемом доме Волконского в Денежном переулке, а с октября 1882‐го – в собственном доме в Долгом Хамовническом переулке. Через свою русскую жену Наталью Протопопову осенью 1883 года Ланге хлопотал о встрече с Толстым. Полученный ответ вошел в историю: «Передайте ему, что я не Сара Бернар, чтобы на меня смотреть …»[22] В представлении Толстого известная французская актриса, двумя годами ранее впервые выступавшая в России, была символом поверхностных развлечений, на которые высший класс бездумно тратил деньги и время, пока народ бедствовал[23].

Это был еще не тот Толстой, который через несколько лет распахнет для посетителей двери и в Москве, и в Ясной Поляне. Он пошел навстречу жене, отдав старших детей в школу в Москве и позволив дочерям выходить в свет, но в шумной и суетливой городской среде ему было трудно работать. В 1881 году он так описывает в дневнике московскую жизнь: «Вонь, камни, роскошь, нищета. Разврат. Собрались злодеи, ограбившие народ, набрали солдат, судей, чтобы оберегать их оргию, и пируют. Народу больше нечего делать, как, пользуясь страстями этих людей, выманивать у них назад награбленное»[24]. Социальные беды, вскрывшиеся через год в ходе переписи населения, вызывали у него угрызения совести. Жизнь в городе представляла собой не что иное, как «жизнь в помойной вонючей яме»[25].

Карл Гьеллеруп (1857–1919), датский писатель и будущий лауреат Нобелевской премии (1917), навещая Ланге в Москве осенью 1883 года, увековечил историю о том, как Толстой сбил спесь с его соотечественника. В путевых заметках «Vandreaaret» («Год путешествий», 1885) Гьеллеруп рисует портрет Толстого в том же ключе, что и Ланге, основываясь, возможно, на красочных рассказах последнего. Рассчитывать на случайную встречу с великим писателем на улице не приходилось, поскольку тот намеренно сторонился людей. «Говорят, он живет в своем подвале, носит старую русскую пеструю рубаху и не хочет никого видеть. По слухам, он бросил писать, опасаются даже за его рассудок. Он все сильнее и сильнее погружается в туманный мистицизм». Последнюю книгу Толстого запретили как еретическую, что «видимо, окончательно его разбило и превратило в отшельника»[26].

Предпринимал ли Ланге новые попытки встретиться с Толстым на протяжении трех последующих десятилетий жизни в Москве или отказался от этой идеи? Его биограф Аксель Сёренсен утверждает, что Ланге несколько раз встречался с Толстым[27], однако никаких сведений об этих встречах нет.

В 1887 году Ланге назначили датским консулом в Москве, эту должность он занимал до 1906-го. В 1894 году в Копенгагенском университете он защитил докторскую диссертацию, посвященную поэзии Алексея Константиновича Толстого. Последние годы жизни Ланге провел в имении жены на Украине, где и скончался.

Хульдине Бимиш – 1889

В 1888 году Алиса Стокгэм (1833–1912), доктор медицины и женский врач из Чикаго, случайно прочитала статью «Count Tolstoi on Education» («Взгляды Толстого на образование»). Стокгэм интересовалась вопросами воспитания детей. В том же году вместе с дочерью Корой она основала журнал The Kindergarten for Teachers and Parents («Детский сад для учителей и родителей»), посвященный санитарии и педагогике. Может быть, Толстой захочет написать что-либо для американской публики? Стокгэм решила изложить эту просьбу в письме, вместе с которым отправила пробный номер The Kindergarten и новое издание своей книги «Tokology: А Book for Every Woman» («Токология: книга для всех женщин», 1888).

«Токология» представляла собой подробное руководство по беременности, родам, детским болезням, женским болезням и вопросам диеты. Вероятно, отправляя книгу в Россию, Стокгэм предназначала ее жене и дочерям Толстого, но первым начал листать книгу именно он. Название главы «Chastity in the marriage relation» («Целомудрие в браке») заставило его остановиться. Вопросы сексуальности (он уже работал над «Крейцеровой сонатой») были актуальны для него как в общем, так и в личном плане. Думая о физическом и психическом здоровье женщины и ребенка, Стокгэм ратовала за сексуальную умеренность и воздержание во время беременности. Целомудрие и половые контакты она в идеале рассматривала только в репродуктивных целях. Молодые мужчины, равно как и молодые женщины, обязаны учиться сдерживаться и владеть собой в сексуальном плане. Американка рекомендовала избегать употребления кофе, яиц, устриц, мяса и не есть тяжелую пищу вечером.

Толстой немедленно написал своему другу и соратнику Владимиру Черткову:

Книгу вообще превосходную в отношении гигиеническом, но главное трактующую в одной главе о том самом предмете, о котором мы с вами переписывались, и решающую вопрос, разумеется, в том же смысле, как и мы. Радостно видеть, что вопрос давно поднят, и научные авторитеты решают его в том же смысле[28].

«Токологию» нужно обязательно издать на русском языке.

В ответном письме к Стокгэм Толстой игнорирует вопрос о статье для The Kindergarten, но дает высочайшую оценку ее книге. «Токология» – это не только женское чтение; это книга для всех и каждого. Особенно важна одиннадцатая глава, в которой говорится об этике сексуальных отношений. О собственном видении этого вопроса Толстой сообщает без обиняков:

Половые отношения без желания и возможности иметь детей хуже проституции и онанизма и фактически являются и тем и другим. Говорю – хуже, потому что человек, совершающий эти преступления, не будучи женатым, всегда сознает, что поступает дурно, но муж и жена, отдающиеся тому же греху, воображают, что они вполне нравственны[29].

В конце письма Толстой выражает готовность всячески содействовать Стокгэм, чтобы распространить «Токологию» и в России.

Стокгэм отозвалась через полгода, когда собралась в Европу, чтобы рекламировать собственную книгу. Если русский перевод действительно возможен, то она бы хотела приехать в Москву и обсудить детали. В любом случае, «Токологию» следует переработать с целью адаптации к российским условиям[30].

Путь в Россию лежал через Финляндию. В Гельсингфорсе (Хельсинки) ей устроили пышный прием. За примерно десять дней пребывания Стокгэм в финской столице Союз женщин Финляндии организовал в ее честь «коалицию» в районе Альпхюддан. Стокгэм познакомилась с преподаванием труда в школе совместного обучения, посетила магазин любителей рукоделия, а на собрании Женского гимнастического общества представила так называемый объединенный костюм (unionsuit), разработанный в Америке в рамках реформы одежды[31]. Тот факт, что Стокгэм одна направляется в Россию, поражал публику. К восточному соседу ее новые финские друзья относились с предрассудками и опасениями:

Финны, долгое время проживавшие там с родственниками и знакомые с обычаями, постоянно делали устрашающие прогнозы в связи с предстоящим визитом; придется преодолевать всевозможные трудности, ужасные дороги, неудобства в пути, невежественный народ, мелкие и крупные неприятности! [32]

Двадцать шестого сентября на вокзал прибыли делегации Союза женщин и Женского гимнастического общества Финляндии, чтобы попрощаться со Стокгэм и вручить ей сувениры[33]. Когда поезд тронулся, одна из дам, возможно глава Союза женщин Александра Грипенберг, прошептала ей на ухо последнее предупреждение: «Помните, что в России есть грабители!»[34]

В Петербурге ей помогал опытный переводчик и гид, «культурный джентльмен», который представил ее местному женскому обществу. Вскоре для нее уже была готова недельная программа. Деятельность, увлеченность и европейское образование русских женщин произвели на Стокгэм глубокое впечатление. А имя Толстого открывало любые двери: «Мне постоянно давали понять, что мое восхищение Толстым, и как социальным реформатором, и как писателем, вызывает особое уважение у его соотечественников»[35].

Но в России Стокгэм оказалась не одна – в Москве ее ждала прибывшая из Стокгольма шведская подруга Хульдине Бимиш.

Бимиш (1859–1931) родилась в Ирландии. Ее отцом был ирландский офицер, а матерью – шведка Хульда Мосандер. Хульдине жила в Швеции и с 1880 года была замужем за бароном Карлом Александром фон Фоком. И если Стокгэм специализировалась на заболеваниях младенцев и женщин, то страстью Бимиш был спиритизм. В год своего визита в Россию она опубликовала под псевдонимом Edelweiss (Эдельвейс) небольшую книгу «Spiritismen i dess rätta belysning» («Спиритизм в его истинном свете»)[36]. В книге описывался тернистый и долгий путь, который заставил автора истово поверить в спиритуализм. Сеансы столоверчения, психография и медиумы убедили ее в существовании невидимого духовного мира, с которым можно коммуницировать. У Бимиш был личный опыт автоматического письма – собственный ключ к сокрытой духовной сфере. Она говорила не о спиритизме, а о спиритуализме – ее деятельность служила Богу, а контакты с духами давали людям силу и утешение.

Толстой сообщил Стокгэм адрес своего московского друга Александра Дунаева, который в свою очередь представил обеим дамам Сергея Долгова, русского переводчика «Токологии». Толстой просил извинить его за отсутствие в Москве, поскольку семья решила провести эту осень в Ясной Поляне. Дам радушно приглашали в имение погостить, а также предлагали заехать в московский дом Толстого, где к их услугам был двадцатилетний сын Толстого студент Лев Львович[37]. В ответном письме из Москвы Стокгэм рассказывала о встречах с Дунаевым и Долговым, извещала, что перевод Долгова идет по плану и она надеется приехать в Ясную Поляну в следующем месяце. Она будет не одна:

Со мной путешествует моя приятельница г-жа Бимиш, шведская дама, муж которой – англичанин. (Здесь Стокгэм ошибалась: Фок был шведским джентльменом. – Б. Х.) Это очень одаренная и интересная женщина. Подобно мне, она живо интересуется религией и новыми направлениями религиозной мысли, которые, кажется, приобрели ныне универсальный характер. Мы обе очень хотели бы услышать от Вас рассказ обо всем том замечательном, что Вам пришлось пережить, и о Ваших теперешних убеждениях[38].

Поездка из Москвы в Тулу «на неторопливом поезде» (по словам Бимиш) заняла шесть с половиной часов. В Туле они остановились в хорошем отеле, где, к радости дам, персонал говорил по-немецки. Следующим утром (2 октября 1889) они обнаружили, что Толстой заботливо прислал за ними экипаж. Все полтора часа езды по ухабистой дороге длиной около пятнадцати километров Хульдине Бимиш размышляла о личности Толстого. Что за человека она вскоре увидит? В «Исповеди» Толстой изображал себя «очень беспокойным, деспотичным, эгоистичным грубияном, который относится безразлично к моральным и правовым вопросам», когда как в «В чем моя вера?» поддерживал «учение лишения и подчинения почти до абсурда»[39]. Резко свернув, экипаж внезапно остановился между двух каменных колонн, обозначавших место, где когда-то были ворота. По пышной аллее коляска подъехала ко входу в дом. Первой навстречу гостям вышла восемнадцатилетняя дочь писателя Мария с младшими детьми и племянниками[40]. Потом сразу показался сам Лев Толстой, статный и могущественный[41]. Супруги не было: она ушла на прогулку в лес с Ваней, младшим сыном.

Путешественниц горячо поприветствовали и проводили по лестнице в гостиную. Бимиш извинилась за собственную медлительность – боль в боку затрудняла движения. Однако русский доктор сказал ей, что недомогание можно устранить «силой разума». Толстой нашел это абсолютно возможным: «Почему бы и нет? Вся жизнь от духа; разум и тело неразделимы; ничего, кроме силы духа, не существует. Без неотразимой жизни духа мы не могли бы дышать, ходить, говорить, шевелить пальцем, видеть глазом»[42].

В гостиной быстро развернулась оживленная беседа. Все Толстые прекрасно владели английским. Это объяснялось тем, что в Ясной Поляне, помимо няни-немки и домашнего учителя-француза, служила также гувернантка-англичанка. Английское произношение Толстого было, впрочем, не столь безупречным, как у молодого поколения, и он часто обращался к Марии и ее кузине с просьбой подсказать верные слова для собственных метафизических мыслей. Толстой был прекрасным собеседником. Собственные взгляды – какими бы утопическими они ни казались – он излагал с заразительным энтузиазмом. Вращая между пальцами ручку, он легко говорил на том же богатом языке, на котором писал, его реплики являли собой блестящие образцы «умственной гимнастики», в которой смешивалось серьезное и юмористическое. Стокгэм считала, что его глубокий голос, спокойные манеры и горящий взгляд служили подтверждением тому, что этот человек обрел Христа и «пожимал руку Богу»[43].

Толстой был не только безусловным духовным авторитетом – Стокгэм нашла в нем нечто и от военного. Несмотря на крестьянскую одежду, внешность и осанка убеждали, что перед вами дворянин, рожденный отдавать приказы. Бимиш, со своей стороны, отметила высокий рост и мужественную внешность. В шестьдесят лет походка Толстого была «плавной и быстрой». Никаких проблем с установлением контакта не было: «Он вел себя так просто, непринужденно, с дружеской симпатией, а прочие члены семейства так преданно следовали его примеру, что мы быстро почувствовали себя как дома и недоумевали, что еще несколько часов назад были незнакомы с этими дорогими людьми»[44].

Толстой более широко прокомментировал вопрос о недуге Бимиш:

Я согласен с некоторыми из ваших западных писателей в том, что всё есть дух. Согласен, что человек исцеляет тело мыслями. Я могу понять, как мысли успокаивают боль. Я знаю это по опыту; всякий раз, когда у меня бывает приступ боли, я привожу себя в состояние непротивления и приветствую боль как друга. Я немедленно начинаю думать, что это хорошо, очень хорошо, это знак установления гармонии; и чем сильнее боль, тем лучше. Это соглашение с противником; и по закону соглашений, боль быстро стихает. О, да, любая боль благословенна![45]

Затем все разместились за столом, где «приветливо пыхтел» самовар и ждал простой обед. Мария была за хозяйку и разливала чай: для мужчин с долькой лимона в стаканы, а для женщин со сливками в чашки. Самовар с кипятком у Толстых был готов всегда. Толстой мог выпить двенадцать-тринадцать стаканов чая подряд[46].

Появилась Софья Андреевна с полуторагодовалым Ваней на руках. Между ней и Бимиш немедленно установилась душевная гармония, «немое сообщество восхищения», цитируя Стокгэм. «Две эти прекрасные женщины, заглянули друг другу в глаза, одна душа узнала другую, и они тотчас же стали близкими друзьями»[47]. Софья Андреевна позднее напишет в воспоминаниях о новой подруге: «Очень изящная, благообразная и, по-видимому, из высшего круга шведского общества»[48]. Обе гостьи стали желанным исключением – обычно к Толстым приезжали те, кого Софья Андреевна называла «темными», мрачные личности, обеспокоенные серьезными религиозными вопросами, а Стокгэм и Бимиш были образованными дамами с теми же культурными ориентирами, что и у Софьи Андреевны.

Разговор принял еще более оживленный оборот, говорили обо всем: «радостно, непринужденно, приятно»[49]. Бимиш была поражена скромностью Толстого, он не подчеркивал собственный авторитет и как хозяин вел себя просто и непринужденно. Когда выяснилось, что одна гостья не читала «Войну и мир», он без какого бы то ни было неодобрения охотно объяснил соответствующий эпизод романа. Толстой действовал так легко и искренне, что всем посетителям невольно хотелось разделять его взгляды.

После трех пополудни Толстой удалился писать, но вскоре вернулся. Работа не шла, мысленно Толстой находился с гостями. Бимиш осталась с Софьей Андреевной в гостиной, а Стокгэм с Толстым и Марией отправились в деревню навестить смертельно больного крестьянина. Американский доктор медицины сразу поняла, что конец близок и сделать ничего нельзя. Прогулка также дала Стокгэм возможность создать представление о жизни русских крестьян; с помощью Марии как переводчика она расспросила крестьянок об их работе.

В шесть часов настало время ужина. На боковом столике были выставлены закуски: маринованные грибы, сыр, икра, сладости, а за обеденным столом сервировали простые, но вкусные основные блюда: суп и рис с овощами, а также конфеты, фрукты и кофе на десерт. Толстой был вегетарианцем и трезвенником, но следил, чтобы на столе стояли и мясо, и вино. «Он достаточно велик, чтобы не обижать и не сердить тех, кто не разделяет его взгляды», – пишет Бимиш[50].

Во время еды сообщили, что крестьянки, которые удобряли яблони в саду, пришли за оплатой. По предложению Марии их пригласили в столовую спеть иностранным гостям русские песни. На Стокгэм выступление произвело яркое впечатление: сильные голоса, ритмичные движения и красочные костюмы.

Позже вечером все собрались в столовой у самовара, чтобы пообщаться. Толстой то и дело возвращался к своей главной мысли – принципу ненасилия, который следовало применять и в личном, и в государственном плане: «Если вы один раз признаете право человека вершить насилие по отношению к тому, что он считает неправильным, вы разрешите и всем другим защищать собственное мнение тем же способом и тем самым получите универсальное царство насилия»[51].

Только последовательное соблюдение принципа ненасилия может сделать реальностью великую утопию – царство Божие на земле. В том, что грядут великие перемены, Толстой не сомневался: «Я считаю, что мир в огне и мы должны сами гореть. А если мы будет поддерживать связь с другими горящими точками, искомая цель будет не такой уж далекой»[52].

На следующее утро, в девять, подали завтрак, состоявший из хлеба и чая или кофе. Потом Стокгэм отправилась на прогулку в сопровождении Марии и ее младших братьев Андрея (двенадцати лет) и Михаила (десяти лет). На почте их ждала посылка с копиями «В чем моя вера?», сделанными на гектографе. Стокгэм не смогла сдержать удивления: российская цензура работала так, что печатные экземпляры книги были под запретом, но рукописные и гектографические свободно пересылались по почте!

На обратном пути в Ясную Поляну они встретили печального Толстого. Крестьянин, которого они навещали накануне, скончался. Толстой прокомментировал это так: «Минувшей ночью больной человек пережил опыт, который все мы переживем в свое время. Сегодня он мудрее нас, ибо уже точно знает, что будет после смерти»[53]. Впрочем, в загробную жизнь Толстой верил едва ли. «Жизнь или дух для него вечны, но сознание индивида – нет», – подытожила Стокгэм[54]. Здесь в Бимиш пробудился спиритуалист. Доказательством загробной жизни может служить фактическая возможность общения с ушедшими! Толстой мягко отверг ее аргумент: если души продолжают существовать, зачем им оглядываться назад и искать контакты с миром, который они покинули?

Софья Андреевна убеждениям поддавалась легче. Во время совместных прогулок Бимиш проявляла большой интерес к детям Толстых. Софья Андреевна не упоминала о четверых, умерших в младенчестве, однако шведка о них знала. Как только она вошла в гостиную, она заметила их в виде ангелов, круживших вокруг Софьи Андреевны. Они защищают свою мать в этой жизни и встретят ее на пороге иной. Бимиш нашла, что Софья Андреевна «от Бога наделена какой-то святостью добродетельной и духовным даром»[55]. У Стокгэм подобные речи вызывали улыбку, но Толстой вполуха шведку слушал. Возможно, в некоторой мере и спиритуализм может служить подтверждением универсальности религиозных преобразований?

В своей небольшой книге, рассказывающей о встрече с Толстым, Хульдине Бимиш умалчивает о темах разговоров, которые велись в Ясной Поляне на протяжении двух дней. Но отмечает, что все гости и члены семьи имели право на собственное мнение: «Он возражает, но как благородный человек, который никогда не покажет свое превосходство»[56]. Толстой выслушивал и давал оценку мыслям других, прежде чем излагать собственные, казавшиеся подчас «немножко преувеличенными взгляды».

После обеда у Толстого была назначена встреча километрах в двадцати от Ясной Поляны. Стокгэм села в коляску вместе с Марией и ее кузиной. Толстой ехал рядом верхом. Разговор в пути продолжился. Толстого интересовали американские социальные отношения. Существуют ли какие-либо религиозные секты с радикальным взглядом на вопросы мира? О квакерах он знал, но то, что их роль теперь столь незначительна, вызвало у него удивление. А как обстоит дело с унитаристами, христианской наукой, последователями Сведенборга и прочими сектами? Услышав, что для большинства религиозных движений Америки «ненасилие» остается периферийным вопросом, Толстой испытал разочарование.

На встрече Толстого ожидали около пятидесяти крестьян из ближайших деревень. Радушие, с каким его встретили, подтверждало крестьянскую любовь и уважение. Несколькими годами ранее Толстой получил три тысячи рублей, которые по своему усмотрению должен был использовать с максимальной пользой для крестьян. Бóльшая часть денег была выдана крестьянам в виде ссуды, и теперь речь шла о ее возможном возвращении, чтобы средства можно было использовать на школы, библиотеки и прочие общественные нужды. Толстой описал ситуацию «в весьма простой манере» и «подчеркнуто доступно, прямо и детально», что доказывало его близость к крестьянам[57]. В ходе дискуссии приняли решение, что крестьяне оставляют у себя полученные средства, а общественные мероприятия будут проведены за счет той части, которая осталась у Толстого.

Толстой, воспользовавшись ситуацией, произнес речь с наставлениями против водки. Деньги следует тратить на благо семьи, сказал он, и вообще нельзя дурманить свои чувства с помощью табака и водки. Стокгэм казалось, что она видит в глазах крестьян полное понимание и решительное желание бросить пить. А сам Толстой написал в дневнике: «На сходке говорил о табаке и вине; но получил отпор. Страшно развращен народ»[58].

Бимиш осталась под сильным впечатлением от знакомства с семьей Толстых. В воспоминаниях о визите в Ясную Поляну она уделяет несколько строк портрету «благородной, возвышенной супруги», которой удается заниматься практическими делами семьи, заботиться о детях (пятеро из которых взрослые, а четверо несовершеннолетние), помогать супругу в работе и находить баланс между его радикальными требованиями и практическими бытовыми проблемами. Их союз представлялся Бимиш доказательством того, что любые трудности преодолимы, если «брак основан на настоящем фундаменте, взаимной любви и уважении»[59]. Дети – Мария, Андрей, Михаил, Александра и маленький Ваня – все были «необыкновенно милы и любезны». Илья Львович, который за год до того женился и жил во флигеле рядом с большим домом, казалось, целиком и полностью разделял мировоззрение отца. Сама Софья Андреевна скромно отзывалась об их семейной жизни: «Мы лишь простые люди, обычные, простые люди»[60]. Завершение книги Бимиш преисполнено восторга:

Знакомство с жизнью этой семьи глубоко порадовало мою душу, ибо никогда ранее я не встречала такого гармоничного соединения различных звеньев в столь прочно скрепленную любовью цепь. Этот дом поистине достоин восхищения, и, испытав на себе его идеальнейшее гостеприимство, немногие могут покинуть его без единственной мысли в своих сердцах: «Господи, благослови Толстого, защити его дом и очаг!» [61]

На память она подарила графине свой портрет и книгу о спиритуализме.

А как Толстой отзывался о встрече со Стокгэм и Бимиш? После их приезда он пишет старшей дочери Татьяне: «Тут же сидят и болтают американки [sic!]. Они, т. е. М. Stockham, очень мне была полезна, не в медицинском, а в религиозном, в сведениях о религиозном движении в Америке, которым она сама занята»[62]. А после отъезда так: «Нынче была и уехала Штокгем американка. Умная и серьезная женщина, бывшая квакерша и желающая писать книгу о религиях Америки. Она во многом дополнила мои сведения об американском религиозном движении, и очень хочется написать мне то, что я о нем знаю и думаю»[63].

В дневнике читаем: «Пошел рубить, прекрасно поработал, сел писать письма, приехали Шт[окгам] и Шведка. Стокг[олмец][64] очень мила – спиритуалистка, того духа, совершенно которого World Advance Thought[65]. Очень это интересно. Вера в связь с миром духов приводит их к истине»[66]. Далее следует список религиозных движений в Америке: «Универсалисты, 2) Унитарьянцы, 3) Квакеры нового толка с 1836 года – 4) большинство спиритуалистов, 5) Сведенборгиане, 6) Шекеры, 7) Зоариты, 8) Спиритуалисты, держащиеся своих церквей, и наконец 9) Broadchurch, которой представитель от Heber Newton, все это одно и то же. Все это идет к practical Christianity[67], к всемирному братству и признак этого non-resistance»[68]. У Толстого были серьезные намерения (так и не осуществленные) написать статью «О 1000 верах», и, прощаясь, он просил Стокгэм прислать материалы о религиозной жизни в Америке.

Что же до Бимиш, то ее попытки убедить Толстого в истинности спиритуализма оказались тщетны. Следующей зимой Толстой написал комедию «Плоды просвещения», где безжалостно издевался над спиритизмом, что можно рассматривать отчасти и как реакцию на увлечение шведки.

Через год увидело свет русское издание «Токологии», к которому Толстой написал предисловие, датированное 2 февраля 1890 года. В нем Толстой подчеркивал значение книги, которая рассказывает не о том, что всем известно и никому не нужно, а о том, о чем никто не говорит, но что нужно всем. Книга убеждала читателя в необходимости изменить жизнь, придерживаться хороших привычек и всеми способами облегчать собственное существование. Для этого необходимо отказаться от табака и алкоголя, предпочитать вегетарианскую пищу и стремиться к сексуальному воздержанию, в том числе и в браке.

В письме, которое Стокгэм написала Толстому в декабре 1892 года, она передавала привет от Бимиш, в обществе которой недавно провела один день в Венеции – та «была весела и довольна и гораздо лучше себя чувствовала, чем тогда, когда мы были у вас»[69].

С мыслью о дочерях Толстого Стокгэм позднее послала ему одну из своих книг «Koradine letters: A Girl’ s Own Book» («Письма Корадины: личная книга девушки», 1893). В форме романа в письмах Стокгэм рассказывает о превращении девушки в гармоничную взрослую личность. Программу метафизического исцеления она с успехом применила и к собственной дочери[70]. Стокгэм просила Толстого хотя бы бегло ознакомиться и с прилагаемым текстом «Creative Life: A Special Letter to Young Girls» («Творческая жизнь: Особенное письмо молодой девушке», 1893), в котором Стокгэм с профессиональных позиций рассказывала девушкам о женских половых органах, менструациях, оплодотворении, материнстве, сексуальном поведении и онанизме (как обуздать и сублимировать желание, которое, по сути, зов Бога). «Творческая жизнь» сохранилась в библиотеке Ясной Поляны со множеством пометок на страницах, вряд ли, впрочем, сделанных рукой Толстого.

В 1900 году Толстой получил новую брошюру Стокгэм «Food of the Orient» («Еда востока»), «план для вегетарианцев»[71]. А также воспоминания Стокгэм о визите к Толстому в компании Хульдине Бимиш «Tolstoi: A Man of Peace» («Толстой: человек мира», 1900), которые хранятся в библиотеке Ясной Поляны. Однако еще одну свою книгу, «Karezza: Ethics of Marriage» («Карецца – этика супружества», 1896), Стокгэм по понятным причинам Толстому не отправила. В книге излагался новый свободный подход к вопросам сексуальности, важным компонентом которого был coitus reservatus, отказ от оргазма. Сексуальная любовь рассматривалась как высшее проявление любви, и утверждалось, что карецца, соитие, не ведущее к беременности, способно приносить радость, духовный рост и развитие. Без Толстого не обошлось и здесь: Стокгэм с удовольствием процитировала один абзац из послесловия к «Крейцеровой сонате», зная, что ее великий русский знакомый ей не возразит.

Петер (Петр) Эмануэль Ганзен – 1890

К концу восьмидесятых усугубились разногласия между Толстым и Софьей Андреевной. Супруга с беспокойством наблюдала усиление радикализма в религиозных представлениях мужа, вследствие чего семейные дела все более и более отодвигались в тень. На повестке дня у Толстого было спасение человечества, в то время как все ее мысли в первую очередь занимало растущее семейство. Для решения вопросов образования и воспитания детей требовались финансовый склад ума и некоторый эгоизм. В глазах Толстого подобный подход казался ограничением и был несопоставим с истинной христианской верой. Софья Андреевна уже лишилась богатой светской жизни, а теперь под угрозой оказалась и физическая близость с мужем, вознамерившимся претворить в жизнь слова Иисуса о целомудрии из Нагорной проповеди.

Вопросы брака как института и совместного существования мужчины и женщины требовали обсуждения, в том числе и в форме художественных произведений. В 1888 году Толстой начал работу над полемической повестью «Крейцерова соната». Импульсом стала одноименная скрипичная соната Бетховена, исполненная на рояле сыном Сергеем. Чрезвычайно тонко чувствующий музыку, Толстой сделал мощное обобщение. В припадке ревности Позднышев убивает жену-пианистку. Музыка пробуждает плотские чувства и освобождает человека от оков морали, то есть скрипач и жена обманывали его под видом упорных репетиций в его же собственном доме! В долгой оправдательной речи, которую Позднышев произносит в поезде, он ищет корни зла в прошлом. И приходит к выводу о невозможности брака как такового. Мужчина и женщина не способны соединиться навеки без трагических последствий. Само воспитание настолько далеко отодвигает женщину от мужчины, что ни о каком взаимопонимании между полами не может быть и речи.

В 1889 году «Крейцерова соната» была завершена. Цензура запретила публикацию, что не мешало повести распространиться в бесчисленных копиях. И только после аудиенции Софьи Андреевны у императора Александра III повесть напечатали, сначала как часть полного собрания сочинений Толстого. Повесть быстро стала главной темой разговоров. Обсуждалось описанное в ней отношение к женщине и радикальные моральные установки самого писателя, конфликт переносился на его брак. За границей, где Толстой уже был хорошо известен, книгу тоже заметили, потребовались переводы.

«Крейцерова соната» должна выйти на датском языке – для Петера Эмануэля Ганзена это было очевидно. Он уже состоялся как переводчик русской литературы и, находясь в Петербурге, внимательно следил за всеми новинками. Толстого он считал великим, а «Крейцерову сонату» – самым ярким из всех последних произведений. В Копенгагене повесть в переводе Ганзена была опубликована в 1890 году.

Петер Эмануэль Ганзен (1846–1930) был разносторонне одаренным человеком и немного авантюристом. Иначе как объяснить, что в 1871 году, будучи двадцати пяти лет от роду, после пятидневного раздумья он согласился поменять Данию на неведомую Россию. Крупная телеграфная компания Det Store Nordiske Telegraf-selskab открывала дело в России, для чего требовались профессионалы. В связи со строительством Транссибирской железной дороги прокладывались телеграфные линии в азиатской части России, и нужны были специалисты для развития телекоммуникаций с Китаем и Японией. Телеграфист Ганзен стал одним из тех, кто принял предложение. Из Петербурга его путь пролег в Сибирь, сначала в Омск, откуда через несколько лет он переехал в Иркутск. Ассимиляция прошла быстро. Петер Ганзен женился, начал подписываться «Петр Ганзен», и в окружении, где говорили только на одном языке, его русский все более совершенствовался.

Ганзен всегда питал серьезный интерес к литературе. В Копенгагене он несколько лет служил актером в Det Kongelige Teater (Королевском театре). Теперь же у него возникло желание представить датскому читателю русскую литературу. В Скандинавии семидесятых о новой русской литературе практически ничего не знали, и переводчику-энтузиасту было из чего выбирать. Ганзен решил начать с «Обыкновенной истории» (1847) Ивана Гончарова. Этот роман рекомендовали все, а история крушения идеалов юного романтика в жестко коммерциализированном Петербурге напомнила Ганзену его собственную молодость[72]. Перевод он начал скорее как упражнение в русском языке, но, закончив, отправил в датское издательство Andr. Schou, и вышедшая в 1877 году книга «Saadan gaar det!» снискала определенный успех.

Из Омска Ганзен послал экземпляры своего перевода урожденной датчанке, будущей императрице Дагмар (Марии Федоровне), которая поблагодарила его бриллиантовой булавкой, а также самому писателю. Это стало началом бурной переписки между Ганзеном и Гончаровым, которому интересно было узнать о восприятии датчанином его романа. Писательскую карьеру Гончаров завершил, но Европа пока оставалась для него закрытой. Когда же Ганзен захотел взять для следующего перевода «Обломова», Гончаров нашел в себе мужество отказаться: «Откиньте „Обломова“ в сторону и займитесь гр. Толстым»[73]. Для Гончарова роман «Война и мир» был «положительно русская „Илиада“, обнимающая громадную эпоху, громадное событие – и представляющая историческую галерею великих лиц, описанных с натуры – живою кистью – великим мастером»[74].

Совет был хорош, но имелась загвоздка. Датский перевод романа «Война и мир» уже готовила Мэтте Гоген (датская жена художника Поля Гогена) с французского издания[75]. «Анна Каренина», в свою очередь, была зарезервирована полковником Вильгельмом Герстенбергом. Эти два перевода вышли в 1884–1885 и 1886 годах соответственно.

В 1881 году Ганзен с семьей уехал из Иркутска в Петербург, где ему предложили работу в Электротехническом институте в качестве преподавателя телеграфного дела и английского. Помимо основной работы, он пытался переводить на русский скандинавских драматургов, от чего его быстро отговорил Гончаров. Ганзену попросту не хватало достаточного знания русского. Однако, помимо больших романов, у Толстого оставалось много других книг, заслуживавших перевода на датский. Ганзена привлекла трилогия о детстве и взрослении[76].

Когда в 1885 году издательство Andr. Schou выпустило том с двумя первыми частями, «Детство» и «Отрочество» («Barndom og Drengeaar»), Ганзен немедленно отправил экземпляр Толстому с посвящением на русском: «Автору в знак преданности от датского переводчика. С. Петербург 16 октября 1885»[77]. В сопроводительном письме он рассказывал о прекрасном приеме, который книга получила в Дании. Психология детства, классически выверенная композиция и стиль повествования вызвали восхищение, теперь и читатели, и издатель ждали выхода «Юности», завершающей части трилогии[78]. Этот перевод появится уже через год. В предисловии, характеризуя Толстого, Ганзен привел цитату из Сёрена Кьеркегора: «Гении подобны грозам: они прорываются сквозь ветры, пугая людей, очищая воздух»[79]. «Война и мир» Толстого представляла собой апогей искусства романа, однако уважения заслуживал и религиозный путь писателя. Напрямую обращаясь к Тору Ланге, Ганзен утверждал, что Толстой не безумец, как кажется некоторым, напротив – нет человека здоровее его душевно и физически.

Через два года в переводах Ганзена в Копенгагене вышли два объемных тома трудов Толстого, созданных в радикальные 1880‐е годы. В книгу «I Kamp for Lykken: Livsbilleder» («В борьбе за счастье: сцены из жизни», 1888) вошли пьеса «Власть тьмы», рассказ «Смерть Ивана Ильича», озаглавленный более драматично «For Dødens Domstol» («Перед судом смерти»), и фрагмент из «В чем моя вера?», названный «Hvori bestaar Lykke» («В чем заключается счастье»), а также три народных рассказа[80]. Второй том «Livsspørgsmaal: Blandede Skrifter» («Жизненные вопросы: Разные произведения», 1888) включал в себя «Так что же делать?», масштабное социальное исследование и размышления в связи с переписью населения Москвы 1882 года, статью об этой переписи и четыре народных рассказа[81]. В предисловии, датированном январем 1888 года, Ганзен говорит о толстовских проблемах с публикацией, нападках цензуры и спорах, которые статья «Так что же делать?» вызвала в России. Скрытый в предисловии большой фрагмент из «Исповеди» рассказывал об истоках кризиса, который пришлось пережить Толстому, прежде чем он нашел собственное понимание слов Христа.

Ответное письмо от Толстого в 1885 году Ганзен не получил. Но он не огорчился, а отправил в Ясную Поляну новые переводы, написав на титульном листе «Ungdom» и «I Kamp for Lykken» по-русски: «Автору, глубокоуважаемому Льву Николаевичу от искренне преданного ему датского переводчика Петра Ганзена. С. Петербург 24 февраля 1888»[82]. Через два месяца он прислал экземпляр «Livsspørgsmaal» с посвящением «Графу Льву Николаевичу Толстому в знак глубокой преданности от переводчика. С. Петербург 28 апреля 1888»[83]. На всяких случай перевод отправлялся не почтой, а через доброго друга Толстого Павла Бирюкова. В прилагаемом письме Ганзен рассказывал, как в Дании приняли «Livsspørgsmaal». Содержание книги вызвало даже больший интерес, чем большие романы Толстого! Фрагмент «Исповеди» представлялся образцом автобиографического текста. И если некоторым читателям было трудно принять радикальные идеи из «Так что же нам делать?», то реакция на небольшие народные рассказы была единодушной. Подобных текстов в мировой литературе раньше не было, и ни одна проповедь не смогла бы подействовать на читателя, независимо от его опыта и положения, с большей силой[84].

Толстой не отреагировал и на этот раз. Лишь полтора года спустя он впервые упоминает в дневнике, что получил несколько переводов от какого-то Ганзена[85]. Видимо, речь шла о свежих публикациях – «Smaafortællinger» («Рассказы», 1899), куда входили три народных рассказа из антологий прошлого года «Gud er i Kjærlighed» («Где любовь, там и Бог», 1889) и «Om Livets Betydning: Betragtninger» («О смысле жизни: размышления», 1889). Последнюю книгу Ганзен подписал: «Глубокопочитаемому творцу Льву Николаевичу Толстому от переводчика. С. Петербург 18 ноября 1889»[86]. В России книга «О жизни» увидела свет в 1888 году, но сразу после выхода была запрещена, а тираж уничтожен. Первое полное издание на русском вышло лишь в 1891 году в Женеве. Русский текст Ганзен, видимо, получил от кого-то из друзей Толстого, возможно от Владимира Черткова. Датский перевод был сделан быстро. Английский перевод «Life» (Нью-Йорк, 1888; Лондон, 1889) вышел раньше, а французский, «De la Vie», – в тот же год, что и перевод Ганзена. Вышедший в Париже французский перевод, к слову, сделала супруга Толстого в сотрудничестве с двумя московскими французами-книготорговцами, братьями Альбертом и Феликсом Тастевен.

В январе 1890‐го Ганзен услышал о новой повести Толстого «Крейцерова соната» и порожденных ею бурных дискуссиях[87]. Разумеется, книгу нужно было представить на датском языке. Поскольку имело хождение множество копий сомнительной достоверности, Ганзен хотел перестраховаться и сделать перевод с авторской копии. Не напрямую, но ему удалось получить от Толстого обещание предоставить копию рукописи. Ганзен поблагодарил Толстого в письме, где также упомянул о том, что Чертков рекомендовал ему и другие свежие тексты – рассказ «Ходите в свете, пока есть свет» и «Краткое изложение Евангелия». Такие труды необходимы, полагал Ганзен. Каждый думает, что знает евангелия, но для них нужен толкователь, посредник масштаба Толстого, чтобы исправить все недоразумения и неверные трактовки. И поэтому: «слава богу, что Вы взяли за это святое дело!»[88] Вместе с переводом Ганзен отправил свой перевод датской рецензии на «I kamp for Lykken», которая подтверждала положительное отношение к Толстому со стороны датской прессы[89].

В Ясной Поляне Мария внесла последние правки отца в экземпляр «Крейцеровой сонаты» и отправила рукопись Черткову, который в свою очередь передал ее «милому Ганзену» (так датчанина теперь называл Толстой)[90]. Ганзен без промедления принялся за перевод. Найти издателя в Дании не составляло труда, однако когда книга уже была подготовлена к печати, Ганзен приостановил процесс сам. Окольными путями он узнал, что Толстой работает над послесловием, в котором намеревается открыто сообщить, чтó он хотел сказать этой повестью. Послесловие следовало непременно включить в датское издание. Но был определенный риск. Какое-нибудь датское издательство могло удовлетвориться быстро сделанным переводом «Крейцеровой сонаты» с немецкого и тем самым сделать работу Ганзена ненужной. Лучше всего было бы получить послесловие непосредственно у автора, до того, как оно уйдет в печать. Ганзен поинтересовался мнением Черткова и получил совет: «Поезжайте в Ясную Поляну и обсудите это с писателем!»

Сказано – сделано. Ганзен отправился в Тулу ночным поездом[91]. Ранним утром в пасхальное воскресенье первого апреля 1890 года он прибыл в город. Далее на повозке преодолел расстояние до Ясной Поляны. Весна уже была в разгаре, погода стояла прекрасная, и почти до самой усадьбы шла хорошая дорога. Часы показывали около девяти, когда повозка наконец свернула на аллею, ведущую к хозяйскому дому. Ганзен не смог сдержать удивления, увидев у въезда две толстые облупившиеся башни в плачевном состоянии. Через несколько дней ему объяснили: Толстой намеренно не реставрировал столбы, чтобы не слишком подчеркивать границу между его владениями и крестьянскими.

На лугу перед домом веселились и ходили на ходулях дети. В толпе бегали два мальчика в школьных тужурках. Заметив их сходство с Толстым, Ганзен решил, что это сыновья писателя Михаил и Андрей. Мальчики вежливо поприветствовали незнакомца: «Вы господин Ганзен? Папа уже наверняка встал».

Слуга принял визитную карточку и сообщил, что Толстой еще не одет. В комнате, куда проводили Ганзена, ожидал еще один посетитель – Александр Дунаев. Три года назад он прочел «Так что же делать?» Описанные Толстым социальные беды больших городов не давали ему покоя, и Дунаев по собственной инициативе приехал к писателю. Банкир, коммерсант и хозяин табачной фабрики, Дунаев спросил у Толстого, надо ли ему радикально изменить свою прежнюю жизнь. Толстой ответил, как отвечал обычно: главное – взгляды, а не социальное положение и профессия. Когда изменится мировоззрение, изменится и внешнее.

– Знаете, – рассказывал Ганзену Дунаев, – я тогда уехал от Льва Николаевича приободренным и словно заново наполненным духовно. И после этого начал чувствовать сильную необходимость быть рядом с ним. Я приезжал к нему практически ежедневно и со временем стал почти членом семьи.

Через четверть часа Толстой в старом халате и мятой шляпе вышел к гостям. Он поздоровался с Ганзеном и спросил, не хочет ли тот вместе с Дунаевым составить ему компанию на утренней прогулке. Оживленно беседуя, они отправились в путь. Толстой принес извинения за то, что не отвечал на письма Ганзена. Он просто завален корреспонденцией, а секретаря, который мог бы помочь, у него нет, есть только дочь Мария. Ганзен, со своей стороны, попросил прощения за слишком ранний визит. Наверное, он помешал?

– Этой ночью я мало спал и поэтому встал поздно, – признался Толстой. – Я начал писать новую книгу. Но рад, что вы здесь и я с вами познакомился. Это поможет мне продвинуться вперед в работе над послесловием к «Крейцеровой сонате». Я уверен, что закончу его в ближайшие дни.

После прогулки наступило время завтрака. Толстой представил Ганзену свою семью. Присутствовали все дети, кроме Ильи, который жил с женой в другом месте. Ганзена поразило внешнее сходство детей с отцом. Только Лев Львович больше походил на мать. Ганзена посадили рядом с Софьей Андреевной, которая сама наливала всем чай. Вокруг щедрого пасхального стола царила страшная суматоха. Старшие дети бурно общались, младшие бегали и играли в пятнашки. Ганзен с трудом расслышал, о чем его спросила улыбающаяся супруга Толстого:

– Вы, наверное, находите, что у нас дома немного диковато?

Ганзен запротестовал. На самом деле его впечатлило спонтанное веселье. Именно так и должно быть во всех семьях! Графиня заметила, что Ганзен оценивает взглядом обстановку в столовой, и объяснила, что по сравнению с их московским домом меблировка здесь достаточно проста. На самом деле они впервые за много лет провели зиму в деревне, а не в городе. В Москве к ним непрерывно шли посетители, что отнимало силы у Толстого, который не смел никому отказать:

– Подчас было невозможно зайти в его кабинет. Там стоял страшный шум, и было так накурено, что хоть топор вешай. И в таких условиях он должен был работать!

После завтрака Толстой ушел к себе в кабинет, чтобы познакомиться с текстами Кьеркегора, которые привез ему Ганзен. В письмах Толстому Ганзен настойчиво пропагандировал датского философа, его усилиями русские журналы даже опубликовали несколько статей Кьеркегора. Пока Толстой читал, Ганзен с Михаилом и Андреем отправились в деревню посмотреть, как проводит время деревенская молодежь. Там царило веселье, все качались на примитивных качелях и лузгали подсолнечные семечки, «полезный и дешевый суррогат конфет». Пьяных видно не было. К компании вскоре присоединились дочери Толстого Татьяна и Мария, а также пятилетняя Александра с няней-англичанкой. Крестьянские дети очень хотели, чтобы «тетя Таня и тетя Маша» их покачали; все были друзьями, и все были равны. Дочери Толстого наравне с другими владели «искусством» ловко выплевывать подсолнечную шелуху, одновременно оставляя во рту семечко. Татьяна, преподававшая в школе для детей, представила Ганзену нескольких самых способных учеников.

Вернувшись в имение, Ганзен обнаружил Софью Андреевну на террасе с младшим Ваней на коленях. Какое-то время он посидел с ней, после чего они вдвоем отправились на прогулку, передав мальчика няне. Софья Андреевна хотела показать датчанину дубы и ели, выращенные по ее распоряжению. Она рассказывала о семейной жизни, о том, как они девятнадцать лет неотлучно жили в деревне, а потом начали переезжать в Москву на зиму, потому что этого потребовало воспитание и образование детей. Говорила о том, что жить в Москве дорого, особенно учитывая, что Толстой позволяет безвозмездно публиковать его новые труды. Нынче готовится полное собрание сочинений, за которое Толстой снова не получит никакого вознаграждения. У Софьи Андреевны, единолично отвечавшей за материальное положение всего семейства, это вызывало протест. В итоге многие были готовы критиковать и осуждать ее, забыв о том, что только она в ответе за многочисленных детей, чье благополучие для нее превыше всего. Ганзену не оставалось ничего иного, как признать: графиня – образцовая супруга, мать и хозяйка. Это был без преувеличения подвиг – воспитывать детей, вести достойнейший образ жизни со всеми соответствующими обязанностями и вдобавок переписывать набело сочинения мужа.

Как только они вернулись, в доме прозвонили к обеду. Ганзен знал, что Толстой вегетарианец, на столе была простая пища графа: макароны, овощи, хлеб и вода. Даже в пасхальный день, когда в России традиционно балуют себя вкусными блюдами, Толстой не отступал от скудной диеты. Для Ганзена осталось загадкой, откуда писатель черпает силы для сочинительства и физической работы. Порой Толстой мог по десять часов подряд работать в поле вместе с крестьянами.

После обеда снова пришло время прогулки в обществе Толстого и Дунаева. Они прошли большое расстояние вдоль деревенской дороги, почти десять километров. Утомленный путешествием и утренними променадами, датчанин с трудом следил за оживленным разговором русских. Речь зашла о поэзии, и Ганзен поинтересовался, писал ли Толстой когда-либо стихи. Нет, этого «греха» он никогда на себя не брал: «Пожалуй, это все же не грех, однако даже в прозе подчас не удается выразить мысль просто и ясно, так зачем усложнять это еще больше требованием рифмы!»

Остановок не делали, и на обратном пути Ганзен плелся, едва поспевая за двумя другими. Ганзен не мог не восхищаться физической выносливостью шестидесятидвухлетнего Толстого! Наполненная водой канава шириной полтора метра не была для него преградой, даже учитывая неудобные галоши.

После двухчасовой прогулки наступило время чаепития. Крайне уставший Ганзен изо всех сил старался следить за разговорами, которые велись за столом. Его поддерживала пребывавшая в прекрасном настроении Софья Андреевна. Откуда она брала силы для подобных дней?

– Все мои дни такие. Собственно, только по вечерам, когда младшие идут спать, я и оживаю. Днем все занимаются своими делами, и только когда мы собираемся вечером за чаем, мы можем по-настоящему поговорить друг с другом.

Около полуночи графиня хлопнула в ладоши. Датчанин наполовину спал, его следовало отправить в постель. Ганзена проводили в комнату рядом с кабинетом Толстого – его комнату на время пребывания в Ясной Поляне.

На следующий день Ганзен проснулся рано: часы показывали не больше шести. Ему сообщили, что кофе, чай и молоко подаются в гостиной с семи, и Ганзен поторопился совершить утренний туалет и одеться для небольшой прогулки в одиночестве. Однако возникла проблема. После поездки и вчерашнего переутомления ноги настолько распухли, что Ганзен не смог надеть сапоги. Его спас Дунаев, заглянувший к Ганзену справиться, как спалось, – он одолжил ему свои старые тапочки. Перспектива ходить в тапочках, пока ноги не придут в норму, Ганзена смущала, однако графиня успокоила гостя: «Это все пустяки».

До завтрака Толстой намеревался поработать над послесловием к «Крейцеровой сонате» и поэтому предложил Ганзену несколько английских брошюр о спиритизме, которые ему прислали. Однако Ганзен предпочел более интересное чтение, а именно свежую комедию Толстого «Плоды просвещения», которая пока существовала только в рукописи. Мария принесла пьесу, а Ганзен и Дунаев расположились на террасе для чтения вслух. Издевательства сообразительных слуг над слепо верящими в спиритизм хозяевами то и дело вызывали у них хохот.

В сад мимо террасы прошла дочь Татьяна в высоких сапогах и с лопатой на плече. Дунаев прервал чтение и пошел вместе с Татьяной копать ямки для дубовых саженцев. Долго и спокойно стоять и смотреть, как банкир и благородная девушка копают землю, Ганзен не смог и попросил у Татьяны лопату. Татьяна продолжила копать, теперь просто руками. Внезапный дождь спас датчанина от постыдного признания в том, что эта физическая работа ему не по силам.

После обеда Толстой и Дунаев решили съездить верхом к живущему поблизости знакомому и отвезти ему письмо. Софья Андреевна забеспокоилась: дороги плохие, они не успеют вернуться засветло. В ответ на заверения супруга, что беспокоиться не о чем, Софья Андреевна воскликнула: «Одни дураки смелые, а умные люди боятся!» Но муж и бровью не повел.

Толстой на лошади производил большое впечатление. Сын Лев не сдержал восхищения: «Какой молодец папá! Мы все ездим верхом, но куда нам до него». Ганзен, который по-прежнему не мог надеть сапоги, вынужденно остался в имении. Время он использовал для того, чтобы ближе познакомиться с семьей. В своем «отчете о поездке» он дает краткие портреты детей:

Старший из сыновей Сергей Львович (27 лет), в прошлом гвардейский офицер, очень музыкален, сердечный и симпатичный; Татьяна Львовна (25 лет), старшая из дочерей, эффектная энергичная брюнетка, носит пенсне на носу, которое со всей очевидностью не по вкусу отцу. Я несколько раз слышал, как он за обедом добродушно говорит: «Татьяна, сними это». Братья говорят, что она будущая художница, и картины, которые я видел, тоже свидетельствуют о подлинном даровании. «Студент» Лев Львович (22 года) назван в честь отца, но именно он больше всего похож на мать. Мария Львовна (18 лет), приветливая блондинка, вместе с сестрой помогает отцу вести обширную корреспонденцию. Еще есть два «гимназиста» Андрюша и Михаил (12 и 10 лет), милая пятилетняя девочка Александра и наконец двухлетний Иван. Все дети, за исключением студента и самого младшего, на вид бодры и здоровы, а мать, Софья Андреевна, несмотря на свои сорок пять лет и произведенных на свет детей, удивительно прекрасно сохранилась.

Ганзен записал свои впечатления и о Толстом. Внешне среднего роста, широк в плечах, коренаст. Почти полностью еще темные волосы гладко зачесаны. Умный и проницательный взгляд из-под густых бровей, необычайно живые серые глаза. Ведет себя с достоинством, но свободно и естественно. Как и его сочинения, это чрезвычайно простой и естественный человек, находиться в его обществе приятно. Толстой обладал сильным личным обаянием: каждому, кто находился рядом, он помогал познать самого себя, и каждому хотелось стать чище и лучше. Семья относилась к нему непринужденно и доброжелательно. Ганзен был растроган. Нигде прежде он не чувствовал себя так хорошо, как в Ясной Поляне.

Из поездки верхом Толстой вернулся лишь к десяти. Возможности для вечерней беседы не было, но Ганзен использовал шанс познакомиться с немецким переводом «Крейцеровой сонаты», сделанным по раннему рукописному варианту. Чтение подтвердило его опасения: перевод был плох.

Во вторник утром до завтрака Ганзен переписывал набело послесловие Толстого. В этот день Толстой не стал приглашать кого-либо на традиционную утреннюю прогулку, были вопросы, которые он хотел обдумать в одиночестве. Но, вернувшись, раскаялся: все же жаль, что с ним не было Ганзена. Лесной воздух прекрасен. Ганзен согласился и сообщил, что тоже был на прогулке и доволен, что смог собраться с мыслями.

– Именно, – прокомментировал Толстой. – Остаться одному – это как перевести дыхание.

Проведя час в кабинете, Толстой вернулся с новой версией послесловия. Он сел рядом с Ганзеном и, склонившись над рукописью, читал, не поднимая взгляда, с естественным выражением, благодаря которому можно было легко сосредоточиться на самом тексте. Закончив, встал, протянул Ганзену листы и вернулся к себе. Вскоре из его кабинета донеслись удары молотка. Сапожник Толстой увлекся работой.

Рукопись пестрела зачеркиваниями и исправлениями. Ганзен договорился с Дунаевым, что тот будет диктовать, а Ганзен записывать. Вскоре Дунаеву пришлось уйти, и за дело взялась Софья Андреевна. Разбирать закорючки супруга не составляло для нее никакого труда. Случалось, она даже самому писателю помогала разобрать собственный почерк. В шестидесятых годах она переписывала «Войну и мир» двадцать раз. Взрослые дети также помогали переписывать тексты набело. Были и злоключения, к примеру, когда один из младших детей из шалости выбросил папины бумаги в окно, после чего Толстой решил хранить свои рукописи в Румянцевском музее в Москве.

Когда Ганзен закончил, Толстой пришел посмотреть на результат. Унес страницы и вернул их следующим утром – в неузнаваемом виде. Одни были перечеркнуты, другие густо покрыты добавлениями и исправлениями. Ганзен снова переписал текст набело, Толстой забрал чистовик, после чего опять родилась новая, основательно переработанная версия. За четыре дня, которые Ганзен провел в Ясной Поляне, ему пришлось переписывать послесловие пять раз.

Ганзен отважился и на комментарии. Собственно тема – радикальное требование целомудрия – с Толстым, видимо, не обсуждалась, но Ганзен спросил, почему в каком-то фрагменте убрана одна удачная мысль?

– Что такое одна мысль? Дом из одного кирпича не построить, их нужно много, так и здесь. Одна мысль немного стоит, нужны сотни. Когда хорошие мысли будут вытеснять плохие, тогда и результат будет достаточно хорошим.

Шанс понять писательские привычки Толстого появился у Ганзена как-то за ужином, когда разговор зашел о литературном произведении, которое сочиняла дочь Татьяна.

– Ты пишешь роман, Таня? – спросил Толстой с улыбкой.

– Да, только я не знаю, каким сделать конец. У меня не получается придумать хороший план.

– Зачем тебе план? Нужна лишь четко сформулированная идея, и роман напишет себя сам в ходе работы.

– Ты не знаешь заранее, чем закончатся твои рассказы? – спросила Татьяна.

– Не знаю. Решение приходит естественно из самого мыслительного процесса.

Подтверждение этим словам Ганзен нашел и в конце послесловия, где Толстой выразил свое убеждение так: «Я никак не ожидал, что ход моих мыслей приведет меня к тому, к чему он привел меня».

Что же до работы Татьяны над романом, то результатом стала, видимо, непритязательная маленькая новелла «Учитель музыки», которая в следующем году была опубликована в детском журнале «Игрушечка» (11/1891). Дочь Толстого скрылась за псевдонимом Ольга Балхина. Двое детей устраивают мелкие пакости учителю музыки, но раскаиваются и добреют, узнав, как тяжело тому живется.

После обеда Ганзен сопровождал Толстого и Дунаева на прогулке. Датчанину запомнились слова Толстого о курении. В отличие от Дунаева, который не мог воздержаться от курения даже в кабинете Толстого, Ганзен курил только на улице. Толстой рассказал, что когда-то тоже курил, затем бросил, затем снова начал, чтобы в конце концов навсегда отказаться от табака. Объяснение Ганзена, что, когда куришь, легче работается, Толстой не принял. Это всего лишь иллюзия: «Во время работы внутри тебя как будто сидят два человека: один работает, а другой следит за работой. Считается, что, если оглушить наблюдателя, работа пойдет легче – ведь теперь некому следить, некому остановить».

Слова Толстого произвели на Ганзена большое впечатление, и спустя два дня он сообщил, что не выкурил ни одной сигареты после их разговора о вреде курения. «И отлично, – ответил Толстой. – Только смотрите на это не как на подвиг, а как на самую естественную вещь».

Заговорили о ранних произведениях Толстого. Дунаев похвалил «Анну Каренину», сказал, что этот роман принес большую пользу обществу. Толстой придерживался иного мнения: «Каким образом он принес пользу обществу, я не понимаю. Моя „Азбука“ была полезна, однако прошло два года, прежде чем кто-то что-то пискнул о ней, тогда как я уверен, что она действительно полезна».

А что же «Крейцерова соната»? Ганзен заметил, что причина ажиотажа кроется в том, что текст стал, образно говоря, ударом в лицо читателю. Ведь главный герой Позднышев называет читателей свиньями! Но и тема сама по себе, разумеется, требует резких слов. Ганзен процитировал датскую пословицу «Для паршивой головы надо много щелочи», которая могла бы стать девизом повести. «Пожалуй, все же нет, – с улыбкой произнес Толстой. – Но в послесловии я пытаюсь ответить на все возражения и нападки в мой адрес. Это единственное, что я могу сделать».

Ганзен присутствовал на читке «Крейцеровой сонаты» в Русском литературном обществе, где в ходе последовавшего обсуждения профессор и писатель Николай Вагнер высказал свои в высшей степени оригинальные мысли о произведении. История позабавила Толстого, который в свою очередь рассказал о письме, неделей ранее пришедшем от Вагнера и касавшемся комедии «Плоды просвещения». Ярый приверженец спиритизма Вагнер воспринял пьесу как пасквиль в адрес лидеров российского спиритизма и движения в целом[92]. Толстой не хотел никого обидеть своей комедией, но решил не отвечать, поскольку Вагнер вряд ли примет его объяснения. Однако перед самым отъездом датчанина Толстой все же написал Вагнеру письмо с просьбой извинить, если он невольно обидел. Одновременно Толстой был твердо убежден, что спиритизм – это не более чем суеверие[93].

Другим проблемным корреспондентом был мужчина-еврей, который попросил Толстого высказаться по поводу практики обрезания. Толстой ответил, что, возможно, обрезание приносит некоторую пользу с точки зрения физиологии, однако с религиозной точки зрения оно так же абсурдно и вредно, как и любая другая церемония. В ответ пришло резкое письмо, реагировать на которое уже не имело смысла.

Позже во время чаепития пришел почтальон с трехдневной почтой, задержавшейся из‐за пасхальных праздников. Для сортировки множества писем Софья Андреевна приготовила большой стол. Личные письма раздавались адресатам, а те, которые были интересны для всех, зачитывались вслух. Получил письмо и Ганзен. Жена прислала ему перевод одной статьи Кьеркегора, который он забыл взять с собой. Толстой тотчас же принялся читать статью вслух, потом какое-то время посидел молча и в конце концов скрылся в своей спальне.

Послеобеденное время в среду было посвящено переписыванию на чистовик. Софья Андреевна и Мария по очереди диктовали Ганзену текст Толстого. В разгаре дня работа прервалась внезапным появлением гостей, но Толстой спас Ганзена, предложив ему нового помощника – домашнего учителя сыновей. Однако молодой человек оказался равнодушным и к «Крейцеровой сонате», и к послесловию, а почерк Толстого разбирал еще хуже, чем Ганзен, и сотрудничество быстро прервалось. Но подоспела другая помощь: вернулась Мария.

Закончив работу, Ганзен постучался в кабинет Толстого. «Come in», – прозвучало за дверью. Хотя разговоры всегда велись на русском, для приглашения войти Толстой использовал английский. Для Ганзена фраза прозвучала, как родное датское «Kom ind». Возможно, он помешал? Толстой протестующе улыбнулся и процитировал своего друга, художника Николая Ге: «Человек дороже полотна!»

Ганзен быстро изложил вопрос, касавшийся одного сложного места в послесловии, после чего удалился. А когда спустя какое-то время услышал удары молотка, означавшие, что Толстой прервал сочинительство, снова пришел в кабинет. Вдвоем они довольно долго снимали с колодки сапог, который тачал Толстой. Многие осуждающе недоумевали, зачем великий писатель занимается простым сапожным ремеслом. Однако Ганзен прекрасно понимал Толстого. Ни один писатель не может писать непрерывно. Никто не осуждает ни Уильяма Гладстона, который колол дрова, ни тех, кто работал у станка. Толстой согласился: «Кроме того, мне хорошо думается, когда руки заняты чем-то другим».

Ганзен вспомнил переведенный им на датский рассказ Толстого «Где любовь, там и Бог». Там все было именно так. Толстой и герой рассказа – сапожник – были одним и тем же человеком, и эта небольшая мастерская со сводчатым потолком и узкими, выходящими в сад окнами словно переместилась сюда из рассказа.

После обеда, когда гости уехали и Дунаев вернулся в Москву, Толстой и Ганзен отправились на прогулку. Обсуждали современную зарубежную литературу, в которой Толстой разбирался поразительно глубоко. Наибольшую симпатию у него вызывали новые англо-американские романы, которые часто затрагивали социальные темы. Толстой называл имена, которые датчанин не слышал, однако его неосведомленность проблемой не стала: «Может быть, лучше не читать всего этого». Немецкую литературу Толстой ценил невысоко, французская казалась ему интереснее. Но не Золя! Золя, по сути, глуп. «Именно глуп. Он правда умеет описывать сцены, но ему не хватает цели, идеала. Ги де Мопассан гораздо талантливее». Антипатию вызывали у Толстого и некоторые иностранные критики, например француз Ипполит Тэн или соотечественник Ганзена Георг Брандес.

В четверг после завтрака Ганзен снова занимался переписыванием послесловия, на этот раз под диктовку Марии. Они сидели в столовой, где всегда собиралась семья. Татьяна читала книгу, старший брат Сергей ходил туда-сюда по комнате за руку с младшим Ваней. Внезапно Сергей сел за рояль и начал играть задорную русскую мелодию. Ваня тут же принялся кружиться руки в боки, Татьяна отложила книгу и тоже пошла в пляс, а вскоре к ней присоединилась и Мария. Ганзен с восторгом следил за их грациозными движениями. Потанцевав, Мария как ни в чем не бывало вернулась к диктовке.

Когда Ганзен закончил, появился Толстой, забрал переписанный текст и ушел к себе, чтобы спустя время вернуть листы со множеством добавлений и исправлений. По сути, он намеревался внести в послесловие несколько критических строк в собственный адрес, чтобы читатели не думали, что он считает себя лучше других. Но почему он этого не сделал?

– О, это лишнее. Во-первых, все и так ясно сказано, а во-вторых, у меня есть одна еще не оконченная вещь, для которой я и хочу приберечь все самое лучшее.

В тот же день, когда Толстой и Ганзен остались в столовой одни, Толстой сел за рояль и, глядя в раскрытые ноты, начал играть аккомпанемент к «Ich grolle nicht» Роберта Шумана. Ганзен тихо напевал мелодию.

Позже вечером настал черед для нового чистовика. Ганзен и Мария работали в столовой, не отвлекаясь на разговоры других и детские игры. После чая Толстой прочел послесловие вслух – и сделал дополнительные исправления. Ганзен получил следующую – уже пятую – версию со словами: «Ну, теперь хоть польку плясать!»

Они снова расположились в столовой. Толстой ходил вперед-назад, как обычно держа руки под ремнем. Ганзен шагал рядом. Речь зашла о философе и поэте Владимире Соловьеве. Толстой прокомментировал: «Я не понимаю, почему он все время должен полемизировать с газетами и к тому же вводить эту полемику в собственные произведения. С тем, что пишут в газетах, обыкновенно бывает так, что напечатанное сегодня – завтра уже забыто. Когда он в своих произведениях ссылается на подобные вещи, он будто сознательно хочет запечатлеть ее в памяти».

Ганзен не смог не вспомнить Кьеркегора, который часто, в том числе и в дневниках, критиковал чрезмерный интерес к газетному жанру.

Беседа продолжалась до часа ночи, когда Софья Андреевна, заметив усталость Ганзена, посоветовала ему идти спать. Ганзен быстро лег в постель, утром нужно было рано проснуться, чтобы переписать еще одну версию до отъезда. Но он не успел уснуть, когда к нему постучался Толстой. Увидев, что масляная лампа погашена, а гость уже в кровати, он извинился и ушел: «Я просто хотел еще немного поговорить с вами».

Ганзен не мог уснуть и, услышав вскоре шаги Толстого в соседней комнате, сам окликнул его:

– Лев Николаевич, я еще не сплю.

– Не спится?

– Как же мне уснуть, когда вы разбудили мое любопытство? О чем вы хотели со мной поговорить?

– Всего лишь о хорошем письме, которое я получил в связи с «Крейцеровой сонатой». Ничего важного. Спокойной ночи.

В пятницу, на шестой день, пришло время прощаться. Ганзен встал рано, чтобы успеть переписать новую законченную версию. Теперь он уже и сам вполне справлялся с неразборчивым почерком Толстого, непонятной оставалась только последняя страница, и Ганзену пришлось ждать, пока проснется Мария. Остальной, практически готовый текст он отнес в кабинет к Толстому. Потом с помощью Марии дописал последнюю часть, пришел отдать ее писателю – и что же он увидел? В утреннем халате, со взлохмаченными волосами, Толстой работал с чистовиком! За полчаса густо исписав копию пометками, он приветствовал Ганзена лукавой улыбкой.

Времени на новую копию не оставалось, и Ганзену позволили взять вариант с исправлениями в Петербург, чтобы переписать и вернуть в Ясную Поляну. Толстой пообещал не вносить больше никаких изменений, отчего жена и дочь расхохотались: «Не верьте. Он сделает еще десять версий».

Домочадцы хорошо знали Толстого. Через две недели рукопись вернулась к Ганзену в переработанном виде. В сопроводительном письме Толстой сообщал: «Я уже не в силах более его переделывать»[94]. И все же Ганзен был доволен. Итог переработки послесловия он охарактеризовал так: «В полной редакции оно было так же похоже на первый вариант, как великолепная бабочка похожа на невзрачную куколку».

Какую правку делал Толстой во время пребывания Ганзена в Ясной Поляне? Он, в частности, еще сильнее и категоричнее ратовал за бескомпромиссное целомудрие в качестве идеала. И подчеркивал различие между представлением о браке у верующих и у церкви – «христианского брака никогда не было и не может быть»[95].

После визита датчанина Толстой написал в записной книжке: «…приехал Ганзен. Внешний еще человек»[96]. Впечатление супруги оказалось не таким односложным: «человек порядочный, образованный и довольно симпатичный»[97].

Из Петербурга Ганзен прислал благодарственное письмо: «Искупался я у вас, Лев Николаевич, не только в свежем деревенском воздухе или в прекрасном симпатичном кружке вашем, но, главным образом, в той удивительной по своей ясности и простоте сфере мышления, в которой вы не только сами постоянно вращаетесь, но которую распространяете на всех окружающих вас»[98]. Ганзен бросил курить (как потом оказалось, временно), пить вино за едой и кофе после еды, отказался от всего, что без нужды будоражило и затуманивало рассудок. Послесловие к «Крейцеровой сонате», копию с которого также снял Дунаев, Ганзен послал в Ясную Поляну с одним из друзей Толстого, Евгением Поповым. Одновременно с вычиткой корректуры датского перевода «Крейцеровой сонаты» он начал переводить послесловие, и для него было важно узнавать обо всех вносимых в текст изменениях.

В письме Ганзен также упоминает о датском критике и писателе Рудольфе Шмидте (1836–1899). Через копенгагенского издателя Толстого Шмидт ознакомился с предисловием к «Крейцеровой сонате» в переводе Ганзена и теперь жаждал прочесть книгу целиком. Но главным для Шмидта было то, что Ганзен передал Толстому его пьесу «Den forvandlede Konge» («Преобразившийся король», 1876), в свое время имевшую большой успех в Копенгагене, в свежем немецком переводе («Der verwandelte König», 1889). Из Ясной Поляны Ганзен отправил Шмидту письмо, в котором подтвердил, что вручил пьесу Толстому и тот попросил его поблагодарить автора. В разговоре за обедом Ганзен также упоминал рецензию Шмидта на «I Kamp for Lykken»[99]. Ганзен перевел ее на русский и прислал Толстому, однако в разговоре выяснилось, что никто из членов семьи о рецензии не слышал. Оказалось, что рецензия показалась Толстому слишком хвалебной, и он не хотел хвастаться. Рецензия, впрочем, его порадовала, особенно то, что Шмидт, в отличие от русских критиков, высоко оценил народные рассказы[100].

Так как Толстой плотно занят послесловием к «Крейцеровой сонате», рассчитывать быстро получить отзыв на пьесу не стоит, докладывал Ганзен Шмидту. В действительности же экземпляр из библиотеки Толстого с посвящением «Au grand poète Comte Léo Tolstój. En signe de respect et d’ hommage l’ auteur» («Великому писателю графу Льву Толстому. В знак уважения и признательности автора» – фр.)[101] доказывает, что пьесу «Der verwandelte König» Толстой так и не прочел. Первые тридцать страниц авторского предисловия и вводного комментария пролистаны, остальные остались неразрезанными. Историческая пьеса, действие которой разворачивается в Сицилии первой половины XII века, находилась за рамками интересов Толстого. Сама по себе судьба короля Рогера – прежде чем принять власть, ему пришлось походить в шутовском колпаке и научиться состраданию, – была в определенной степени актуальна, однако форма, белый стих и ангел-хранитель, занимающий место короля, пока тот подвергается испытаниям, Толстому вряд ли пришлись по вкусу.

В благодарственном письме в Ясную Поляну Ганзен просит у Софьи Андреевны прощения за то, что пока не успел навестить знакомую Толстых баронессу Елизавету Менгден (1821–1901). Марии Львовне он сообщает, что скоро пришлет ей обещанные книги: Новый Завет на датском и датско-немецкий учебник[102]. В конверт было также вложено письмо от двадцатилетней жены Ганзена Анны, которая хотела услышать мнение Толстого на актуальную для семьи Ганзенов тему воспитания детей. На сей раз ответ от Толстого пришел быстро и был адресован обоим супругам. Известие о том, что Толстой снова переработал послесловие, вряд ли обрадовало Ганзена. Анна Ганзен, напротив, была счастлива оттого, что Толстой всерьез отнесся к ее вопросу. Собственные представления о Боге, загробной жизни и смысле земного существования Толстой раскрыл в книге «О жизни» и не считал необходимым излагать эти мысли в письме. Что же до воспитания, то его главное правило заключается в том, чтобы самому служить образцом для подражания. То же касается детских вопросов о Боге. Нужно отвечать разумно, не повторяя всякий вздор, и – самое важное – помнить, что ребенок верит не словам, а поступкам.

А для руководства в доброй жизни совсем не нужно знать, что такое Бог, что будет на том свете и т. п. Добро ведь тогда только добро, когда делается без всякого ожидания наград, а только для добра, и потому делать его можно, не рассуждая ни о Боге, ни о вечной жизни. И стоит начать делать его, чтобы увидать, что и Бог, и вечная жизнь и есть это самое делание добра[103].

Ганзен поспешил поблагодарить Толстого за письмо и «окончательную» версию послесловия к «Крейцеровой сонате», которую ему передал Чертков. Насколько он смог заметить, все дополнения и разъяснения были безусловно к месту. Кроме того, он, в отличие от некоторых американских и английских критиков, не считал послесловие ненужным дополнением к самой повести, а, напротив, был уверен, что именно авторские разъяснения предотвращают все возможные неверные трактовки[104].

Спустя примерно месяц «Крейцерова соната» в переводе Ганзена увидела свет в Копенгагене. Главный текст, переведенный с оригинала рукописи, датирован 25 января 1890-го, а дата послесловия – 6 мая 1890 года (24 апреля по русскому календарю), то есть за день до письма Толстого к Ганзену. Оказалось, что Ганзен, упорно стремившийся получить окончательную версию, в действительности напечатал один из рабочих вариантов, так называемую вторую редакцию. В то время как Вальборг Хедберг, шведская переводчица, работала по каноническому тексту послесловия, который также датировался 24 апреля и был «милостиво прислан писателем переводчице»[105]. Прямой контакт с Толстым Хедберг не поддерживала, а действовала через посредника Черткова. Одновременно Хедберг получила письмо от «фрёкен Толстой» (видимо, Марии), в котором та подчеркивала, что из двух существующих редакций самой повести верна лишь последняя. «Однако, – восклицает Хедберг в письме к издателю Альберту Бонниеру, – как нам узнать, что мы получили верную редакцию?»[106] Решили подождать выхода немецкого перевода, который, по всей видимости, был сделан по каноническому тексту «Крейцеровой сонаты»[107]. Хедберг нуждалась в другом переводе еще и потому, что ее знание русского на тот момент было недопустимо скудным.

Различие послесловий Ганзена и Хедберг прослеживается главным образом только в начале текста, но где справедливость: Хедберг, которая никогда не общалась и не встречалась с Толстым, перевела именно последнюю авторскую версию, а Ганзен, который находился на месте и практически в роли секретаря следил за процессом, должен был удовлетвориться первой, весьма интересной, но все-таки выброшенной страницей послесловия.

Ганзен послал Толстому экземпляр перевода с посвящением «Дорогому автору от его датского переводчика. Райволо (Райвола. – Б. Х.). 19 июля 1890». В Райволе, финской деревне на Карельском перешейке, Ганзен снимал на лето дачу. Через месяц он уже смог отправить Толстому переведенные на русский выдержки из четырех датских рецензий на «Крейцерову сонату». Газета Politiken Ганзена разочаровала – анонимный автор рецензии в основном иронизировал над взглядами Толстого и отказывал книге в какой бы то ни было художественной ценности. Апологеты свободной любви братья Георг и Эдвард Брандесы, очевидно, просто не хотели привлекать внимание к этой книге Толстого и заказали рецензию у некомпетентного критика. Журналист из газеты Tidens strøm, подписавшийся Jacob, утверждал, что без послесловия «Крейцерова соната» была бы мощным художественным произведением, но послесловие делает чтение книги невозможным с эстетической точки зрения. Кроме того, отмечал Ганзен, комментарии о позиции писателя быстро приводят к тому, что Позднышева отождествляют с Толстым, а автора упрекают за неисполнимые требования. И при этом забывают, что первым о необходимости блюсти целомудрие говорил Иисус. Об этом же должен напомнить эпиграф с двумя его библейскими цитатами[108]. Толстой запомнил датские рецензии, а на конверте от письма Ганзена оставил пометку: «Интересное письмо с выписками статей. Не решаются ни осуждать, ни согласиться»[109]. Но так или иначе все три издания «Крейцеровой сонаты» были коммерчески успешны.

Из Ясной Поляны Ганзен увез и экземпляр комедии, которая так повеселила его и Дунаева – «Исхитрилась, или Плоды просвещения», – Ганзен предпочитал альтернативный вариант названия, который и стал окончательным. Закончив «Крейцерову сонату», он принялся за пьесу, помня, что автор склонен непрерывно перерабатывать свои тексты. В работе ему помогала переписка с Марией Львовной[110]. Пьеса вышла летом того же года в издательстве Andr. Schou, и уже в августе Ганзен смог известить Толстого: пьеса «Oplysningens Frugter» снискала положительные рецензии, что подтверждает ее правильное восприятие[111]. Dagmarteatret уже запросил разрешение на постановку, и если она будет осуществлена, «Плоды просвещения» станут первой русской пьесой, сыгранной в Дании! К сожалению, ранняя премьера не состоялась. Датская публика впервые увидела комедию только 22 декабря 1920 года в Det lille Teater, где она шла под названием «Paa Vrangen» («Наизнанку»). А первой поставленной в Дании пьесой Толстого стала «Власть тьмы». Dagmarteatret планировал ее для сезона 1891/1892, однако премьера состоялась лишь 18 марта 1900 года в Det Kongelige Teater.

Во первой половине 1890‐х Ганзен много переводил Толстого, но пока не был готов заниматься другими авторами. Он хотел перевести полный текст «Так что же нам делать?», однако издательство, по-видимому, его планы не поддерживало. Ганзен откладывает трактат Толстого в сторону, но спустя год возобновляет попытки. «Нет ли новых, подходящих для перевода произведений?» – спрашивает он в письме к писателю. Толстой в ответ сообщает, что работает над крупным произведением, имея в виду «Царство Божие внутри нас, или Христианство не как мистическое учение, а как новое жизнепонимание», которое Чертков пусть передаст Ганзену, когда придет время. В ближайшие сроки датчанин может ожидать небольшую статью «Первая ступень», которую Чертков собирается включить в антологию. Письмо подписано «Любящий вас Л. Толстой»[112].

Книга «Det første Skridt: Skildringer og Betragtninger» («Первая ступень: Живописания и размышления») вышла в 1893 году. Помимо статьи, давшей название сборнику и призывавшей к трезвости и вегетарианству, были представлены следующие тексты: «О трудовой работе и умственной деятельности», которая содержала выдержки из переписки Толстого с Роменом Роланом, «Праздник просвещения 12‐го января»; «Трудолюбие и тунеядство, или Торжество земледельца» – трактат крестьянина Тимофея Бондарева, протеже Толстого; «Для чего люди одурманиваются», а также рассказ «Работник Емельян и пустой барабан». Толстой получил книгу с посвящением «Льву Николаевичу Толстому от переводчика»[113]. Внимания читателей книга не привлекла и в целом осталась незамеченной. Это была последняя книга Толстого в переводе Ганзена.

Ганзен объяснял то, что он прекратил переводить Толстого, резким снижением в Дании интереса к русскому писателю как к религиозному и общественному полемисту. Объяснение, впрочем, звучит неубедительно. В 1890‐х труды Толстого на религиозные и социальные темы в Дании продолжают публиковаться. Важным изданием становится «Hvori bestaar min Tro?» («В чем моя вера?», 1889) в переводе Йоханнеса Гётцше (1866–1938), кандидата теологии, впоследствии епископа[114]. Судя по всему, Гётцше переводил не с русского, а с одного из уже существующих переводов, предположительно английского. Этой книги в библиотеке Толстого нет; по-видимому, Ганзен не снабжал Толстого переводами, которые делал не он.

Объяснить изменение отношения Ганзена к Толстому можно сменой переводческого фокуса – для Ганзена это теперь перевод на русский скандинавской литературы. Здесь были большие пробелы, которые следовало восполнить. Гончаров отговаривал Ганзена от переводов на неродной язык, однако эта проблема разрешилась после того, как Ганзен, овдовев, женился на талантливой русской студентке Анне Васильевой. Разница в возрасте была велика: в 1888‐м, на момент заключения брака, Ганзену было сорок два, а Анне Васильевой – девятнадцать, однако и совместная жизнь, и сотрудничество оказались удачными. Благодаря мужу Анна быстро выучила датский и норвежский и смогла помогать ему в работе. Их первым совместным переводом стала «Гедда Габлер» Генрика Ибсена (1891), а вскоре они взялись за датских и шведских авторов. Самым важным автором стал, пожалуй, Г. Х. Андерсен, произведения которого впервые были переведены на русский с оригинального языка и изданы в четырех томах в 1894–1895 годах. Успешным был и перевод восьмитомного собрания сочинений Генрика Ибсена, которое увидело свет в 1906–1907 годах.

Последнее письмо Ганзена к Толстому датировано сентябрем 1891 года. В Ясную Поляну Ганзен больше не приезжал, но как минимум дважды встречался с Толстым в Москве. В январе 1893‐го он сообщал их общему знакомому критику и философу Николаю Страхову, что супруги Толстые пребывают в добром здравии и настроении и что Толстой ездил по Москве в компании Ганзена и «без жалости» ругал Шекспира и Ибсена[115]. В конце 1894 года Толстой и Ганзен снова встречались в Москве. В письме к тому же Страхову Ганзен успокаивает его, заверяя, что Толстой здоров[116]. Со Страховым Ганзен познакомился осенью 1891 года. Он высоко ценил статью «Толки о Толстом», в которой Страхов выступал ярым защитником Толстого; по выражению Ганзена, эта статья привнесла порядок в хаос, во всяком случае для него[117].

Обладая высокой социальной сознательностью, Ганзен хотел показать русским, как социальные проблемы решаются в скандинавских странах. Свою книгу «Общественная самопомощь в Дании, Норвегии и Швеции» (1898) он послал Толстому с посвящением «Дорогому, глубокочтимому Льву Николаевичу Толстому на добрую память от автора»[118]. Книга с нетронутыми страницами хранится в библиотеке Толстого. Во время голода 1899–1900 годов Ганзен занимался благотворительной помощью детям Вятской губернии, о чем написал статью «Опыт оздоровления деревни» (1900).

Прожив в России 35 лет, в 1917 году Ганзен вернулся в Данию. Он отбыл на родину по заданию правительства Керенского для изучения принципов организации датских народных школ, однако Октябрьская революция не позволила ему вернуться в Россию, где остались его дети и жена. Тогда и появились воспоминания Ганзена о встречах с Толстым на русском и датском. Ганзен умер в 1930 году в Копенгагене.

Голод 1891–1892

Засуха и неурожай 1891–1892 годов породили чудовищную нехватку продовольствия на обширных территориях центральной и юго-западной России. Масштаб катастрофы, затронувшей четырнадцать миллионов человек, делал недостаточной любую помощь. Число умерших от голода и болезней, прежде всего холеры, достигло 400 000 человек.

Толстой был принципиально против помощи пострадавшим, которая камуфлировала глубинные причины социальных кризисов. Однако голос совести, требования друзей и старших детей все же заставили его включиться в борьбу с голодом. В начале осени 1891 года он отправился в Тульскую и Рязанскую губернии, чтобы самому увидеть сложившуюся ситуацию. Свои мысли он сформулировал в статье «О голоде», которая представляла собой не просто свидетельства очевидца, а попытку анализа катастрофы в более крупной перспективе. По мнению Толстого, Россия была сословным обществом, основанным на эксплуатации труда народа. «Народ голоден, оттого что мы слишком сыты», – подчеркнул он в заключении[119]. Годами бедность и недоедание ослабляли здоровье и выносливость сельского населения. Теперь те, кто бездумно жил результатами труда крестьян, должны признать долг. Нужны покаяние, готовность делиться и жить по-новому. Работать с нуждающимися значит не только оказывать конкретную помощь оказавшимся в беде – подобная деятельность должна способствовать и преодолению классового барьера.

К концу осени Толстой включился в благотворительную работу. Соратников-добровольцев он нашел среди членов семьи, родственников, помещиков, врачей, учителей и студентов. Бегичевка, рязанское имение друга Толстого Ивана Раевского, стала штабом для двухсот бесплатных столовых, организованных в наиболее пострадавших деревнях. В период, когда благотворительная помощь оказывалась наиболее активно, бесплатную еду ежедневно получали до десяти тысяч человек. Для детей были организованы отдельные пункты питания. Практиковались и другие виды помощи: голодающим раздавали дрова, обувь, одежду, хозяйственную утварь и семена для посевов. Тем, кто мог заплатить, продавали продукты питания, тем, кто не мог, давали деньги на выживание. От голода нужно было спасать и домашний скот.

Софья Андреевна также включилась в эту работу. Третьего ноября 1891‐го «Русские ведомости» опубликовали ее открытое обращение «Письмо в редакцию». Разве можно беспечно продолжать комфортную жизнь, когда люди вокруг умирают, риторически вопрошала она. Чтобы выжить до следующего урожая, одному человеку нужно всего лишь тринадцать рублей. Пожертвования предлагалось присылать в Бегичевку или на московский адрес Толстых, откуда средства будут переправлены в пострадавшие районы. За две недели поступило 13 000 рублей; Софья Андреевна была полностью занята контактами с отечественными и иностранными благотворителями, покупкой и распространением товаров первой необходимости и финансовыми отчетами, которые регулярно публиковались в прессе.

Статью Толстого «О голоде» власть запретила печатать в русской прессе, и публикация состоялась в английском Daily Telegraph 26 января 1892 года под заголовком «Why are the Russian Peasants Starving?» («Почему голодают русские крестьяне?»). Преданная режиму газета «Московские ведомости» отреагировала, процитировав слова Толстого в искаженной форме, чем спровоцировала кампанию ненависти к неисправимому радикалу. Несмотря на то, что Толстой стремился лишь реализовать на практике христианский принцип братской любви, его обвинили в социалистической пропаганде и подрывной революционной деятельности. Звучали даже призывы отправить Толстого на принудительное лечение или выслать из страны. Несмотря на это, более мягкая версия статьи, озаглавленная «Помощь голодным», вышла в России в том же месяце.

В статье «Страшный вопрос», датированной 1 ноября 1891‐го, Толстой спрашивал, достаточно ли в России зерна, чтобы голодающие могли прожить до следующего урожая. Автор пессимистично предполагал, что, несмотря на то что катастрофу можно было предусмотреть, о резервных запасах никто не позаботился. На настоящий момент зерна нет даже за деньги, а голодом охвачены именно те регионы, которые обычно обеспечивают зерном прочие территории. Толстой открыто рисовал страшные последствия нехватки продовольствия: одичание, паника, социальный хаос. Ситуацию нужно исправить немедленно и при наличии дефицита просить заграничную гуманитарную помощь и закупать зерно в Америке[120].

Датская пресса начала публиковать сообщения о голоде и деятельности Толстого в начале ноября[121]. Петербургский корреспондент Андре Люткен (1843–1916) делал репортажи для Politiken, а Ганзен обеспечивал свежей информацией читателей Morgenbladet[122]. Статья Толстого «Страшный вопрос» вышла в Politiken (27.11.1891) под заголовком «Grev Leo Tolstoi om nøden i Rusland» («Граф Лев Толстой о голоде в России»)[123]. Открытое письмо Софьи Андреевны, опубликованное в Morgenbladet, Politiken и Aarhus Stiftstidende, немедленно получило положительный отклик[124]. По инициативе крупнейших датских газет в декабре развернулся сбор средств. Вдохновителем процесса в редакции Aarhus Stiftstidende стал юрист Сигфред Виктор Винге, собравший 227 рублей и 87 копеек, которые были отправлены Софье Андреевне[125]. Фунч Томсен, редактор Aarhus Stiftstidende, пожертвовал 412,16 датских крон для сбора, который осуществляла его газета[126]. В редакции Morgenbladet инициативу взял на себя писатель и переводчик Ааге Мейер (1866–1927), сумма составила 2480 датских крон (1393 рубля)[127]. Благодарственные письма Софьи Андреевны цитировались в газете 20 января 1892 года, о помощи датчан сообщали также «Российские ведомости».

Желание помочь выразили и шведы, инициатором стал профессор языкознания Фритц Леффлер (1847–1921). В январе 1892 года он пишет Софье Андреевне и спрашивает, как отправить собранные средства по назначению наиболее надежным способом. Подробный ответ графини публикуется в газете Aftonbladet в феврале:

Господин Леффлер!

Трудно давать советы по поводу благотворительности. В этой беде приветствуем любую помощь, и организация, призванная облегчить страдания людей в голодающих районах России, могла бы принести много пользы. Однако организации (частные) в России не разрешены; каждый сам делает все, что в его силах, чтобы помочь народу.

Если кто-либо желает пожертвовать значительную денежную сумму, ее можно послать либо в Комитет для сбора пожертвований и их распределения под председательством великого князя-престолонаследника в Санкт-Петербурге, либо в Комитет под председательством великой княгини Елизаветы в Москве; если вы предпочитаете передать средства в частное распоряжение, то мы, мой муж и вся наша семья, сделаем все возможное, чтобы разместить их с максимальной пользой. <…>

Жить в охваченных голодом деревнях очень тяжело, приходится преодолевать многочисленные невзгоды. Если вы никогда не были в России и не представляете, что такое русская деревня, вы не сможете вытерпеть жизнь там.

Голод чудовищен! И хотя правительство пытается делать все возможное, частная помощь крайне необходима. Лошади мрут от отсутствия корма, коровы и прочий домашний скот либо забиваются крестьянами, либо подыхают от голода. Выживет лишь малая часть поголовья.

Если вам удастся собрать достаточную сумму, мы бы подумали о том, чтобы весной купить лошадей и раздать их крестьянам южной России, дабы они могли опять работать. Без домашнего скота наши крестьяне сделать ничего не смогут. Но это всего лишь планы. Сейчас нам нужно многое сделать для того, чтобы люди выжили. Так печально видеть бедных страдающих крестьян, беспомощных и ищущих поддержки, но они начинают надеяться, как только встречают кого-то, кто чувствует к ним сострадание и интерес.

Если вы постараетесь предпринять что-либо, Бог благословит вас.

Ваша

графиня С. Толстая[128].

Находившийся в эпицентре голода соотечественник Леффлера журналист Юнас Старлинг подтвердил, что графиня надежный посредник, и сообщил московский адрес Толстых[129].

На счет Леффлера «Юрсхольмский сбор средств в пользу бедствующих русских крестьян» начали поступать деньги. Подписавшийся как Теософ прислал организаторам пятьдесят крон с «благодарностью во имя человечества»[130]. Писатель профессор Виктор Рюдберг внес скромную десятку, в то время как «два друга мужиков и Толстого» пожертвовали в пять раз больше[131]. Историк профессор Харальд Хьернэ перевел гонорар за лекцию в размере ста крон, прокомментировав сбор в письме к Рюдбергу: «К участию в судьбе несчастных русских добавляется тот мотив, что мы, шведы, ратуя за оборону нашей страны, должны воспользоваться случаем и показать миру, что нами движет не некая национальная ненависть к кроткому русскому народу как таковому»[132].

Такая же значительная сумма – сто крон – пришла от «Работницы». В одном из писем к Леффлеру Софья Андреевна отозвалась об этом так:

Господин Леффлер, от своего имени прошу вас сердечно поблагодарить человека, который под именем Работница милостиво отдал в пользу несчастных, страдающих от голода русских крестьян 100 крон, возможно полученных в результате тяжелого труда и имеющих гораздо большую ценность, нежели средства, пожертвованные в условиях их переизбытка.

Я отправлю господину Стадлингу отчет о расходах, совершенных ради бедных голодающих, и о суммах, присланных для нашей деятельности неизвестными благотворителями. Отчет составлен моим супругом, графом Львом Толстым, и я надеюсь, что господин Стадлинг найдет того, кто переведет этот документ на шведский. Примите мои и т. д. [133]

Средства «Юрсхольмского сбора» были отправлены в Москву тремя почтовыми отправлениями – в апреле, мае и июне 1892 года. В письме от 18/30 мая 1892‐го Софья Андреевна благодарит за 475,50 кроны, из которых триста получены от неместных жертвователей[134]. «Юрсхольмский сбор» уже официально закрылся, когда был получен взнос в размере 150 крон, сделанный литератором и фотографом Карлом фон Платеном при посредничестве Виктора Рюдберга[135].

Общая сумма, собранная за четыре месяца, составила 607,50 крон[136]. Софья Андреевна благодарила:

Monsieur, Je vous prie d’ exprimer ma reconnaissance à M. Carl von Platen pour les 150 couronnes, que j’ai reçu pour les malheureux, frappés de la disette en Russie. C’est avec chagrin, que nous devons prévoir encore une triste année, parc que dans plusieurs gouvernements de la Russie la récolte est très mauvaise. En vous remerciant, Monsieur, pour Votre sympathie et vos bons sentiments pour notre Malheur, je vous prie d’ agréer mes sentiments distingués.

Ce 24.06. Juin 1892.

Contesse S. Tolstoi[137]

В редакции Aftonbladet также существовал список для желающих участвовать в сборе шведской помощи. В сумме она составила 607 крон. Среди жертвователей были, к примеру, лютеранская миссия Оммеберга, «дама, которая жила в Петербурге» и учащиеся Юрсхольмской школы[138]. В начале осени поступили еще 97 крон[139].

Существовали и другие каналы. В письме Юнасу Стадлингу, шведскому журналисту, дочь Толстого Мария благодарила за деньги, которые «Счастливая семья» отправила Софье Андреевне через Стадлинга[140]. Фрëкен Мария Эрстрëм организовала сбор в местном баптистском приходе и получила из Москвы персональное благодарственное письмо, датированное 24 апреля 1892 года[141]. Стадлинг пригласил подключиться к сбору средств и шведского издателя Толстого, который не был обязан выплачивать гонорары русским писателям. Ответным жестом Альберта Бонниера стала отправка в Москву суммы в 500 немецких марок, за что он получил личную благодарность от Софьи Андреевны[142]. В Бегичевку, штаб благотворительной деятельности Толстых, 2 марта 1892 года пришло также письмо из Швеции от Акселя Лидмана, главного редактора Södra Dalarnes Tidning в Хедемора. По просьбе Толстого Стадлинг перевел вопрос шведа: «Как мне передать незначительную сумму денег вашим бедным соотечественникам?» «Горячее желание» Лидмана помочь растрогало Толстого до слез[143]. В отчетах Толстого о поступлении и использовании средств за второе полугодие 1892‐го упоминается еще одно шведское пожертвование: 53 рубля, полученные от неизвестного лица через газету Aftonbladet[144].

Разрозненные суммы в помощь голодающим поступали из Швеции и в 1893 году. В годовом отчете Толстой упоминает 87,37 рубля от «Христианского союза молодых женщин Швеции»[145]. Бедные батраки из Сундсвалля собрали 60 крон, которым Старлинг добавил 37,50, что в сумме составило ровно 50 рублей[146]. На этот раз благодарственное письмо Стадлингу прислала дочь Толстого Татьяна: «Эта помощь была весьма кстати и спасла от голода несколько семей»[147].

В Финляндии активно цитировались публикации русской прессы о голоде и благотворительной деятельности Толстого. «Страшный вопрос» напечатали в Nya Pressen (29.11.1891), а текст «О голоде» в обобщенном виде вышел в Hufvudstadsbladet под заголовком «Ett nytt nödrop av Tolstoj» («Новый крик о помощи Толстого»), а также в Nya Pressen (02.02.1892) и местных газетах. Газета Finland (28.05.1892) процитировала отчет Толстого о распределении собранных средств и результатах работы. Со справедливым негодованием сообщалось, что «Московские ведомости» и «Гражданин» позволяют себе бесстыдную клевету и издевательские выпады в адрес жертвенной работы Толстого, но упоминалось и о материалах, защищающих честь писателя, например в «Вестнике Европы»[148]. Широкое распространение получил фальшивый слух о том, что Толстой помещен под домашний арест в собственном имении, что усилило недоверие финнов к российскому правительству.

В Финляндии так же, как в Дании и Швеции, призыв Софьи Андреевны, опубликованный по-шведски в Finland (28.11.1891) и по-фински в Kaiku (03.12.1891), послужил сигналом для сбора средств. Однако, в отличие от Швеции и Дании, здесь процесс шел официально, а не на уровне частных лиц. Царь Александр III нашел просьбу «Финского союза помощи больным и раненым воинам» (с 1919 года – Красный Крест Финляндии) о сборе средств «весьма отрадной» и охотно пошел навстречу желанию подданных[149]. Благодаря губернаторам призыв был услышан во многих муниципалитетах и получил положительный отклик, несмотря на то что российская политика в Финляндии уже успела породить антирусские настроения и часть населения самой Финляндии тоже остро нуждалась в помощи. До февраля 1892 года было собрано 108 300 финских марок и 1230 рублей. Из этой суммы 1800 рублей были переданы графине Толстой, а 2000 – в Самарскую губернию придворному советнику доктору Фердинанду фон Вальбергу[150]. Через полгода итоговая крупная сумма сбора составила 166 541 марку и 1543 рубля, из которых в Россию отправили 64 400 в рублях и 6400 в финских марках[151].

В общей сложности в Швеции, Дании и Финляндии (данные о норвежских сборах отсутствуют) было собрано 70 000 рублей, что позволило более чем пяти тысячам голодающих пережить зиму.

Письма в Россию от желающих помочь переводил для Софьи Андреевны Петер Ганзен. Самое странное пришло от финского шведа из Гельсингфорса. Этот человек изобрел оружие, «в сравнении с которым все армии, броненосцы и крепости – ничто». И если ему дадут всего лишь 3–4 тысячи рублей на развитие изобретения, то через два месяца прибыль составит 30–40 миллионов рублей, и ее можно будет использовать на нужды голодающих[152].

Возникали разнообразные идеи, и предлагались прочие типы помощи. Кристина Кнудсен из Тандрупа предложила датским семьям принимать русских детей из пострадавших деревень. По крайней мере, ее собственная семья и ее родители были готовы принять по одному ребенку. Поездку в Данию они также могли оплатить[153]. Журнал «Северный вестник» намеревался издать в пользу голодающих антологию зарубежных писателей. Ганзен обещал посодействовать изданию и связаться с известными скандинавскими авторами. Однако ни Георг Брандес, ни Бьёрнстьерне Бьёрнсон, ни Александр Хьелланн интереса к проекту не проявили. Хьелланн полагал, что вместо того чтобы собирать крохи со стола власть имущих, надо призвать голодающих опрокинуть весь стол![154] В Финляндии женские кружки рукоделия устраивали благотворительные лотереи, полковник в отставке Георг Фразер выступил с серией лекций о Й. Л. Рунеберге, а музыканты Финского стрелкового батальона дали несколько концертов, доходы от которых были пожертвованы голодающим.

Неизвестный финн – 1892

Некий проживавший в центральной России финн, услышав в начале 1892 года, что в имении по соседству находится Толстой, и будучи знакомым с молодым хозяином имения графом Б., отправился туда, чтобы встретиться с писателем. Присоединяться к благотворительной деятельности он, по-видимому, не намеревался, надеясь лишь перемолвиться несколькими словами со знаменитостью. В письме к своему шведскому знакомому он позднее рассказал о визите, состоявшемся, по всей видимости, в середине февраля 1892 года[155].

Оказавшись на месте, он узнал, что Толстой с дочерью (вероятно, Марией) приехали полчаса назад и сейчас отдыхают. Разговор с писателем мог состояться только в восемь часов за ужином. Финн ждал в гостиной, когда туда вошел «старый седой человек с длинной и несколько неухоженной бородой». Он был одет как русский крестьянин – серая рубаха, подпоясанная тонким кожаным ремнем, высокие сапоги. По заискивающей манере слуги, подавшего галоши, стало понятно, что это и есть сам Лев Толстой.

Толстой намеревался выйти на улицу, но остановился, когда ему показали посетителя. Первым прозвучал вопрос о национальности гостя. Услышав, что тот финский швед и только что вернулся в Россию после поездки в Стокгольм, Толстой заговорил о положении в Финляндии. Двумя годами ранее Российское государство предприняло первые пугающие попытки сделать Великое княжество Финляндское более интегрированной частью Российской империи. Планировалось устранить финскую таможню и валюту, а также ввести единую законодательную базу. Первым актом русификации стал почтовый манифест 1890 года, согласно которому почтовое ведомство Финляндии административно переходило в подчинение российского министерства иностранных дел.

В упомянутом выше частном письме после предложения «Он (Толстой. – Б. Х.) заговорил о положении в Финляндии» следует красноречивое многоточие. Возможно, Толстой слишком жестко нападал на царский режим? Во всяком случае, Скандинавия как тема для разговора была не столь рискованной. Толстой воскликнул по-французски: «Quel pays sympathique et agréable, seulement démêlés entre la Norvège et la Suède est bien pénibles»[156]. Благодаря датчанину Ганзену Толстой кое-что знал о творчестве Бьёрнсона и Ибсена. О первом Толстой отзывался с восторгом и уже обменялся с ним письменными приветствиями.

Во время ужина гость из Финляндии заметил, что Толстой не только одевается как крестьянин, но и за столом ведет себя так же. Он руками взял себе две большие картофелины с общего блюда, но отказался от рыбы.

Вместе с дочерью Марией Толстой основал порядка ста народных кухонь в наиболее пострадавших районах Рязанской и Тульской губерний. Следующей он намеревался посетить деревню в пятидесяти километрах от имения. Поездом он не ездил (железнодорожные путешествия слишком «скучны»), а предпочитал добираться из деревни в деревню пешком. «Именно так мы и делаем», – подтвердила Мария. Финн описал ее как «маленькую, стройную, довольно красивую юную даму с умным и выразительным лицом». На ней было европейское модное платье, но в качестве верхней одежды она носила русскую каракулевую шубу.

То, что гость не разделял взгляды Толстого на жизнь и его веру, понятно из последних строчек письма: «Разговоры с Толстым на религиозные и социальные темы были весьма интересны и развлекательны, а его идеи – зачастую более чем странны».

Аллан Шульман – 1892

Упомянутого выше молодого графа Б. идентифицировать нетрудно. Это Владимир Бобринский (1867/68–1927), владелец Богородицкого дворца, что в шестидесяти-семидесяти километрах к юго-востоку от Тулы. История имения восходит ко временам Екатерины Второй. В определенный период число крепостных исчислялось здесь десятками тысяч. Отец Владимира Алексей Бобринский (1826–1894), министр и предприимчивый помещик, принадлежал к российским последователям британского проповедника, лидера евангельского движения лорда Гренвиля Редстока. С Толстым, чья усадьба Ясная Поляна располагалась в пятидесяти километрах, они часто вели горячие дискуссии на религиозные темы. В утрированной форме свой взгляд на деятельность Редстока в России Толстой дал в романе «Анна Каренина», где английский миссионер выведен в образе сэра Джона, центральной фигуры великосветского кружка графини Лидии Ивановны.

Имение перешло к Владимиру Бобринскому в 1889 году. Как председатель земства и глава местного отделения Красного Креста он энергично включился в борьбу с голодом. Узнав, что молодой Бобринский помогает пострадавшим практически в одиночку, Толстой 12/24 февраля 1892 года выехал верхом в Богородицк[157]. Вместе с Владимиром они составили план помощи для окрестных деревень. Стало ли это следствием трехдневного визита Толстого или нет, но весной Владимиру Бобринскому удалось наладить масштабную и успешную работу бесплатных столовых, хлебопекарен, пунктов медицинской помощи и детских домов[158].

К разнообразной благотворительной деятельности присоединился и управляющий имением, финский агроном Карл Аллан Кнут Шульман (1860–1892). Уроженец Борго (Порвоо) Шульман получил образование в Сельскохозяйственном институте Мустиалы и с середины 1880‐х служил в России. В 1888‐м, после трех лет в Марьине, имении Строгановых-Голицыных под Петербургом, он поступил на службу к Бобринскому и перебрался в российскую глубинку. Помимо работы в качестве управляющего, Шульман вместе с женой Анной (урожденной Стиернкрейц) организовал воскресную школу для многочисленных местных детей. Там они пели псалмы шведского поэта Лины Санделл, которые Шульманы перевели на русский. Слухи об успешной деятельности иностранцев-протестантов вызвали возмущение православной церкви. Однако Шульману, которого Толстой предупредил о предстоящей инспекции, удалось ловко отразить все нападки российских священников и жандармов[159].

Как правая рука графа Бобринского Аллан Шульман активно участвовал в помощи голодающим Богородицка и прилегающих деревень. Труд этот был небезопасен. Пятого марта Толстой узнал, что Бобринский заразился тифом. Граф выздоровел, а его финский управляющий скоропостижно скончался от этой болезни 24 апреля. Разбитая горем вдова вместе с тремя детьми в отчаянии вернулась в Финляндию. Младшему Моргану, родившемуся в Богородицке в сентябре 1889 года, на момент смерти отца было три года, однако через много лет он будет рассказывать собственным детям, как сидел на коленях у Толстого – по-видимому, во время визита писателя в имение в скорбном 1892 году[160].

Работодателю Шульмана, Владимиру Бобринскому, было суждено умереть в 1927‐м в Париже, куда он прибыл как политический беженец.

Юнас Стадлинг – 1892

В начале 1892 года шведский журналист Юнас Стадлинг (1847–1935), филантропически настроенный баптист, узнал о голоде от своих русских друзей. С Россией он был знаком и ранее. Первые поездки сюда он предпринял по поручению Национального библейского общества Шотландии и Евангелистского общества распространения христианских знаний среди шведов, проживающих за пределами Швеции. Теперь он договорился с американскими благотворительными организациями о поездке в пострадавшие районы России для спасения голодающих, в первую очередь тех, кто не получил официальную помощь. По мере возможности и при поддержке саратовского представителя Британского библейского общества он намеревался оказывать помощь евангельским христианам, так называемым штундистам[161]. Как действующий журналист он также предполагал освещать катастрофу в прессе.

Поскольку Толстой и его семья уже организовали помощь на местах, Стадлинг решил сотрудничать с ними. Двадцатого января 1892 года (по шведскому календарю) он написал Софье Андреевне в Москву письмо, в котором просил совета. Спустя две недели пришел ответ: любая помощь приветствуется. Частные организации запрещены, но сотрудничество с семьей Толстых – это приемлемая альтернатива. Бóльшую пользу принесет личное участие в благотворительной деятельности в деревнях. «Голод чудовищный! – писала Софья Андреевна. – Правительство стремится делать все, что может, однако частная помощь тоже очень важна. От нехватки корма мрут лошади; коровы и прочий скот либо забиваются крестьянами, либо падают и дохнут от голода: останется только небольшая часть»[162].

Спустя месяц Стадлинг отправился в Россию через Германию и Польшу. Жандармы на границе с пристрастием рассматривали его паспорт и допрашивали его как преступника. Подозрительность объяснялась тем, что в графе «профессия» значилось «литератор». Во время поездки в Москву Стадлинга поразил контраст между роскошью высшего класса и жизнью народа, какой она представлялась из окна поезда. Вдоль железнодорожных путей ходили нищие, толпами собиравшиеся на станциях. Попытки обсудить проблему с попутчиками понимания не встретили. О бегах, породах собак и «Pariser-kurtis» они знали всё, но ничего не знали о жизни народа и голоде. К русским крестьянам относились как к скоту, и те, надо думать, привыкли к трудной жизни и бесчеловечному обращению. Кроме того – ситуация сильно преувеличена!

В Москве Стадлинг разыскал дом в Хамовническом переулке. На месте был только сын Лев Львович, «худощавый и высокий молодой человек», но в пять часов швед мог рассчитывать на встречу с Софьей Андреевной. Графиня оказалась женщиной «острого практического ума и невероятной трудоспособности»[163]. Несмотря на свои 47 лет, она выглядела молодо и отличалась живыми манерами[164]. После простого, но вкусного ужина, за которым Стадлинг впервые попробовал хозяйский квас – «приятный напиток», Софья Андреевна с неприязнью рассказала о том, как супруга травят в прессе, не давая никакой возможности защитить себя: «Вы не представляете, как перевираются идеи моего мужа, как искажаются и обезображиваются его планы. <…> Мой муж не политический бунтовщик, как утверждают его враги. Он прежде всего желает нравственного возрождения общества, всеми его словами и поступками движет моральное возмущение некоторыми суждениями и обычаями нашего времени»[165]. Недавно она была на аудиенции у царя, который пообещал, что Толстого оставят в покое, но, несмотря на это, «Московские ведомости», как и прежде, полны ненависти, а московский дом находится под постоянной охраной.

На московский адрес приходили средства со всех уголков мира, Софья Андреевна делала закупки и отправляла помощь дальше. Ежедневно она получала огромное количество писем, на которые нужно было отвечать. Она пообещала позаботиться и о пожертвованиях, которые придут на имя Стадлинга. Это будет «значительная помощь, и в денежных средствах, и в продуктах питания, в частности, более двадцати вагонов муки из Америки»[166]. Часть средств перенаправят в Саратов. Стадлинг, со своей стороны, не требовал никакого вознаграждения за свою работу, а расходы планировал покрывать за счет публикаций в Aftonbladet[167] и нью-йоркском журнале Century Magazine. В Москве он купил фотоаппарат; сделанные снимки станут важными документальными свидетельствами катастрофы и встреч Толстого с голодающим народом[168].

Ночным поездом Стадлинг отправился далее в охваченную голодом Рязанскую губернию. Из-за сильной снежной бури он прибыл на станцию Клекотки к юго-востоку от Тулы только на следующий день в восемь вечера. До штаб-квартиры Толстого было еще четыре мили. Настроение оставляло желать лучшего. Простуженный Стадлинг охрип и страдал от головной боли. Кроме того, вокруг кишели агенты, старавшиеся разведать, кто такой этот иностранец. На вокзале Стадлинг встретил княгиню Екатерину Баратынскую, друга Толстого, которая тоже направлялась в Бегичевку. Баратынская, образованная дама, владевшая несколькими языками, работала в издательстве «Посредник». В частности, она перевела на русский ибсеновскую «Гедду Габлер»[169]. Баратынская дала Стадлингу лекарство и познакомила его с последователем Толстого – мужчиной «необыкновенно благородной внешности, одетым в русский крестьянский костюм»[170]. На следующий день, 27 февраля, Стадлинг и Баратынская, несмотря на снежную бурю, поехали в санях к Толстому. Стадлинг не чувствовал неудобств в теплой, специально предназначенной для подобной погоды саамской одежде. Багаж перевозился отдельно в розвальнях. Ехали на большой скорости, с одной краткой передышкой в небольшой деревне и после обеда уже увидели Дон, на восточном берегу которого находилась Бегичевка, штаб-квартира Толстого. Перед простым одноэтажным домом кучер натянул вожжи: «Вот вам и дом Толстого!»[171]

В прихожей толпились крестьяне, желавшие встретиться с Толстым. Тот отсутствовал, а Стадлингу позволили подождать в кабинете – комнате с простой мебелью и без каких бы то ни было украшений. На столе лежали исписанные бумаги, письма и бухгалтерские книги. Вошла молодая дама, поздоровалась по-английски. Это была Вера Кузьминская, племянница Софьи Андреевны. Следом за ней стремительно появилась худощавая молодая женщина с темными живыми глазами, одетая в русский крестьянский костюм. Непринужденно протянув Стадлингу руку, она тоже поздоровалась на беглом английском. «Графиня Толстая?» – спросил Стадлинг, знавший, что дочери графа принимают активное участие в благотворительности. «Так меня зовут», – прозвучало в ответ[172]. Марии Львовне тогда был двадцать один год, это была образованная молодая дама, которая свободно говорила на английском, немецком и французском. Из всех детей она наиболее горячо поддерживала отцовские религиозные взгляды.

Тут раздался чей-то глубокий голос, и появился Толстой, одетый в овечий тулуп. Этот миг поразил Стадлинга, позднее он описывал его как самый значимый в жизни. Толстой поздоровался, крепко пожал руку, спросил о поездке. Ему очень понравилась практичная и теплая саамская одежда шведа. Потом Толстой проводил гостя в комнату, где тому предстояло жить. Когда граф наклонился, чтобы помочь Стадлингу с саамскими сапогами, швед пришел в чрезвычайное замешательство. Подобное конкретное услужение гостю доказывало равное отношение Толстого ко всем.

Занятые в благотворительной работе молодые мужчины и женщины, все вегетарианцы, собрались за столом на ужине. Обсуждали нужды голодающих, в разговоре со Стадлингом Толстой отметил, что голод без преувеличения чудовищный, в чем прибывший вскоре сможет убедиться сам. Беседа продолжилась и после ужина. Выяснилось, что правительство наконец выделило крупную сумму на благотворительную помощь, и теперь следует сделать все, чтобы эта сумма не сократилась из‐за растраты или халатности.

После обеда Толстой принимал крестьян, которые пришли в Бегичевку рассказать о своем положении. К вечеру прибыли несколько сотрудников с отчетами о ситуации в деревнях, где они побывали днем. Оказалось, что самоотверженная деятельность Толстого и его единомышленников не у всех вызывала одобрение. В деревне было много вооруженных жандармов, Стадлинг также услышал, что в церковных кругах Толстого называют антихристом, который за еду уводит народ в ересь. Фантазия, изобличающая этого «представителя темных сил», не имела границ: местные попы точно знали, что Толстой платит крестьянам по восемь рублей за то, что клеймит их лбы и ладони каленым железом[173].

Рано утром на следующий день прихожую и двор снова заполнили люди, нуждающиеся в помощи. Когда Стадлинг проснулся, Толстой, Мария, Вера Кузьминская и все остальные были уже на ногах. В девять подали завтрак, который состоял из картофеля, каши, хлеба, масла, чая и кофе. За хозяйку была Мария, так как сестре Татьяне пришлось по состоянию здоровья уехать в Москву.

После завтрака Стадлинг собрался сопровождать Марию в Пеньки, одну из наиболее пострадавших деревень. Во дворе он обнаружил, что оставил перчатки в комнате, а Толстой не раздумывая протянул ему свои. В санях они с Марией ехали вдвоем, правила опытная Мария. Путь пролегал через Дон и дальше в степь. Снова началась снежная буря, и они сбились с дороги. Вокруг не было видно ни зги. До места назначения оставалось больше десяти километров, но Стадлинг решил не возвращаться. Вскоре они снова выехали на верный путь и через час наконец прибыли в деревню. Перед ними предстало печальное зрелище – разрушенные дома без крыш. Солома, которой крыли избы, использовалась для растопки или как корм скоту. В избе с земляным полом и единственным заледенелым окном находилась школа, в которой преподавал молодой сын священника. Здесь же располагалась больница. Почти в каждой семье были больные оспой, тифом и другими болезнями. Стадлинг видел детей, покрытых оспинами, которых следовало изолировать, что, впрочем, было невозможно, поскольку инфекционной больницы в окрестностях не было. Пытались помочь только тяжелобольным детям. Пока Мария занималась приготовлением еды, Стадлинг ходил по деревне и всюду видел невообразимое, страшное горе. Не было ни скота, ни дров, земляной пол в избах был покрыт льдом, внутри стоял дурной запах. У людей были разбитые лица, большинство были больны или при смерти.

Из одной избы вышел седой бородатый старик. Хромая, он приблизился к Стадлингу, низко поклонился и спросил: «Откуда ты, барин? И что у тебя здесь за дело?» Стадлинг объяснил, что приехал из другой страны, что его послали друзья русских мужиков, чтобы передать подарки тем, кто испытывает нужду. «Добрые люди! Храни вас Господь!» – воскликнул старик[174]. Стадлинг в смятении вернулся к Марии в столовую, где около пятидесяти человек ели гороховый суп и ржаной хлеб.

На обратном пути Мария спросила, что Стадлинг думает об увиденном. «Это ужасно», – только и смог вымолвить тот. А она? Разве она не боится заразиться? Нет, «безнравственно бояться»[175]. Ты не имеешь права жить в излишестве, когда люди вокруг умирают. «Удивительная девушка», – думал Стадлинг.

Речь также зашла об отце Марии и его реноме в Швеции. У нас к Толстому относятся как к самому благородному и великому человеку современности, объяснил Стадлинг и поинтересовался религиозными убеждениями Толстого. Разве он не отвергает жизнь после смерти? Мария разгорячилась: «Вы бы слышали прекрасные слова, сказанные им недавно в кругу друзей! Он сказал, что наши смутные мечты имеют такое же отношение к нашей нынешней жизни, как эта земная жизнь – к нашей будущей жизни после смерти. Нет, папа верит в вечную жизнь человека и до, и во время, и после его земного существования»[176].

В тот же вечер Толстой вернулся в штаб-квартиру в мрачном настроении: «Мне стыдно за мою работу, это всего лишь паллиатив. Мы не знаем, принесет ли это народу какую-либо продолжительную пользу. Чтобы помочь народу по-настоящему, надо его разбудить из духовной лени»[177]. Но Толстой уже столько сделал для русского народа, отметил Стадлинг. Толстой возразил: «Я не проповедую. Я сам настолько плох, что не могу проповедовать другим. <…> Мы не знаем, что станет результатом наших действий. Единственное, что мы знаем, – это то, что правильно и хорошо желать добра и со всею серьезностью действовать в соответствии с нашим пониманием»[178].

После ужина, где роль хозяйки взяла на себя Мария, беседа продолжилась. За столом присутствовал бывший доцент Московского университета. Его ждала профессура, однако он предпочел бросить все, чтобы последовать за Толстым. Он рассказывал о долгом путешествии по европейской России, предпринятом для изучения религиозных сект. Речь зашла и о штундизме, движении, к которому Стадлинг относился с большой теплотой. Толстой сообщил о письме, полученном от крестьянина-штундиста, овладевшего грамотой. В письме честно описывались жесточайшие преследования и издевательства. Толстой прокомментировал: «Такие люди – настоящие герои!»[179] Ситуация напомнила Стадлингу о Сократе или Иисусе в окружении учеников.

Мария рассказала о шведском госте матери Ивана Раевского, жившей неподалеку. Его попутчица Баратынская вряд ли выдержала бы работу среди голодающих, но Стадлинг оказался толковым человеком: «На нем оленьи сапоги выше колен, доха шерстью вверх. Ездил со мной в одну столовую и пришел в ужас от того, что там увидал. „У нас в Швеции, – говорит, – у каждого крестьянина дом в несколько комнат, чистота везде, для скотины особенное помещение, а здесь одна изба вроде хлева, и люди, и скот – все смешано“. Он привез с собой фотографический аппарат и снимал виды избы, раскрытых сараев, оборванных ребятишек и проч. Его прислали сюда друзья его, американцы, чтоб удостовериться в голоде, поразившем русское население, и доставить им сведения, кому им следует пересылать денежную свою помощь»[180].

На следующий день Стадлинг вместе с Верой Кузьминской поехал в Полевые Озерки, где ему довелось присутствовать на сельском сходе. В зловонном помещении составлялся список нуждающихся в помощи. Еще одна поездка в другую, почти полностью вымершую деревню состоялась в обществе «молодого аристократа», одного из помощников Толстого, которым, видимо, был дворянин и толстовец Павел Бирюков[181].

В 1930 году Стадлинг сообщил об эпизоде, о котором не упоминал в своих более ранних книгах. Однажды субботним вечером (29 февраля 1892), когда они были одни, Толстой спросил Стадлинга, что тот увидел за день. Стадлинг рассказал, что, следуя указаниям Толстого, ходил из дома в дом и описывал положение в каждом. Потом на встрече со старостами сельской общины они анализировали сведения и планировали работу столовой для народа. Стадлинг посетовал, что, пока он ходил по деревне, крестьяне от него прятались. Позже деревенский староста объяснил причину мужицкого страха. Поскольку Стадлинг ходил с записной книжкой в руках, селяне приняли его за чиновника. Крестьяне в России рассуждали так: «У них (чиновников. – Б. Х.) справедливость на бумаге, а у нас, мужиков, – на совести». Улыбаясь, Толстой прокомментировал: «Прислушивайтесь к тому, что говорят крестьяне. Мы многому можем у них поучиться»[182].

Речь зашла о мирской сходке как стихийном сельском сообществе, и Стадлинг спросил Толстого, насколько, по его мнению, вероятно улучшение ситуации, если крестьянские идеалы будут воплощены в жизнь. Толстой какое-то время молча сидел, уперев локти в стол и поддерживая голову руками. Потом посмотрел на Стадлинга и, к удивлению последнего, резким тоном объяснил, что «все разрушится прежде, чем будет построено что-то лучшее»[183]. На этих словах в комнату вошла дочь Мария, и разговор прервался.

Этот комментарий Толстого сильно контрастировал с неоднократными оптимистическими высказываниями о вере в победу добра и скорое наступление царства Божьего на земле. В 1930 году Стадлинг воспринимал слова Толстого как пророческие. Толстой предвидел Октябрьскую революцию и ужасы большевистского террора. Одной из его жертв стал князь Павел Долгорукий (1866–1927), который принимал участие в благотворительной работе в Самаре. Стадлинг встречался с ним и в дальнейшем, в частности на Международном конгрессе мира в Стокгольме в 1910‐м[184], и навсегда сохранил о нем теплые воспоминания. Судьбе было угодно, чтобы Долгорукова казнили как «контрреволюционера».

За неделю, проведенную в Бегичевке, Стадлингу много раз предоставлялся случай побеседовать с Толстым. Как-то вечером они обсуждали утопию Эдварда Беллами «Взгляд назад 2000–1887» (1888). В России книга вышла годом ранее, и Толстой ее внимательно изучил. «Все в восторге от утопии Беллами, но никто не хочет ничего делать, чтобы идеалы стали реальностью», – прокомментировал Толстой[185]. Толстой проявлял интерес и к родине Стадлинга. Что думают шведы о России? Стадлинг уверял, что прежние представления о России как о смертном враге более не в ходу, поскольку теперь люди уже понимают различие между режимом и народом. Просвещенные шведы знают, что в России много тех, кто «может позволить себе иметь совесть и убеждения и поступать соответственно им»[186]. «И это дорого стоит, должен вам сказать», – добавил Толстой, которому очень понравилась формулировка Стадлинга.

Из современных скандинавских писателей Толстой (благодаря Ганзену) был знаком с творчеством Кьеркегора, Бьёрнстьерне Бьёрнсона и Ибсена. Шведского Эрнста Альгрена (псевдоним Виктории Бенедиктсон) Толстой открыл сам за год до этого. Стадлинг заинтересовал Толстого рассказом о Викторе Рюдберге и его стихотворении «Новая песнь о Гротте» (1891), которое жестко критикует неуправляемый капитализм, превращающий мельницу Гротте в индустриалистский символ обогащения единиц и разрушения жизни масс. В стихотворении Рюдберга присутствует нечто толстовское, но, к сожалению, оно никогда не переводилось на русский.

Обсуждали и религию. Толстой охарактеризовал протестантскую церковь как столь же нетолерантную, как римско-католическая или православная. Секта мормонов, о которой Стадлинг написал книгу после визита в Солт-Лейк-Сити в начале 1880‐х, на девяносто процентов представляла собой плод фантазии Джозефа Смита[187]. Стадлинг рассказал, что и в Швеции свободная церковь и пиетизм демонстрируют признаки распада, а деньги становятся важнее практического христианства. Толстой согласился: «Христианам надо в первую очередь наладить естественные отношения друг с другом и с остальным миром: следовать за Христом и претворять его учение в обыденную жизнь, а не тратить силы на организацию обществ, строительство церквей, содержание священников и споры о догме. Все это от язычества и совершенно чуждо учению Христа»[188]. К русским сектам Толстой испытывал чрезвычайное уважение. Именно в них жило подлинное христианство. Мерилом служил отказ от военной службы, и Толстого очень обрадовала новость, что среди молодежи Готланда много пацифистов.

Как и планировалось, третьего марта, после недели в Бегичевке, Стадлинг отправился в самарскую деревню Патровка в компании сына Толстого, Льва Львовича, и Павла Бирюкова[189]. Нужно было проехать тысячу километров по железной дороге и пятнадцать на лошадях. Двадцатидвухлетний Лев Львович с осени 1891 года отвечал за благотворительную работу в Самаре, где положение явно было еще хуже, чем в Рязани. Там работали порядка двухсот столовых, в которых получали пропитание двадцать тысяч голодающих. В письме к Толстому из Патровки (16.04.1892) Старлинг сожалеет, что недостаточно активно участвует в деятельности сына, а занят написанием статей, информирующих читателей в Америке и других странах о ситуации в России: «I have never seen nor dreamt of such misery in my life» («Такого горя я никогда прежде не видел ни наяву, ни во сне»).

В общей сложности Стадлинг провел в России около четырех месяцев, после чего проблемы со здоровьем вынудили его срочно вернуться домой. Помимо помощи голодающим, он собирал информацию о староверах, русских сектантах и поволжских немцах. Еще до поездки Стадлинг опубликовал книгу «De religiösa rörelserna i Ryssland: Efter tillförlitliga källor och egna iakttagelser» («Религиозные движения в России: по достоверным источникам и собственным наблюдениям», 1891). На семью Толстых Стадлинг произвел очень хорошее впечатление. Толстой отзывался о нем как о «хорошем человеке», «очень приятном», «милом»[190], а сын Лев Львович характеризовал его как «приятного товарища, а главное, прекрасного и добрейшего человека»[191]. «Посмотрим, где мы встретимся в следующий раз, возможно за Миссисипи или в Швеции»[192], – произнес на прощание Толстой. Они действительно встретились еще раз – в Ясной Поляне в 1898 году.

На обратном пути в Стокгольм Стадлинг заглянул к Толстым в Москве. Из всех членов семьи дома была только изнуренная работой в помощь голодающим Татьяна[193].

Из дальнейшей переписки Юнаса Стадлинга с Софьей Андреевной, Львом Львовичем и Марией Львовной становится очевидным, что Стадлинг испытывал глубокое сострадание к русскому народу[194]. Семья сообщала ему, как продолжалась работа. Летом 1892 года, вернувшись из Самары в Ясную Поляну, Лев Львович пишет: «At Patrovka I received 12 more waggons of ’kukurusa’ from the Americans. It came just at time for the months of spring, when the peasants did not have much help from the Semstvos» (06.07.1892)[195]. Осенью Мария пишет о нерешенных проблемах: «The state of things this year in the famine stricken parts are no better, in fact worse than last. The corn is about the same, but there are not oats, and as the peasants had sold all their cattle and everything they could last year, they have nothing left now to help them, and even the roofs of their houses, pulled down then for the fuel, are not only not being covered, but are still used for heating their houses. The potatoes only are not bad, and that is all they have to feed upon. The government helps a little but much less than last year»[196] (10.10.1892). Словом, бесплатным столовым пришлось продолжить работу, хотя теперь они требовались в меньшем числе деревень.

Репортажи Стадлинга из голодающей России публиковались, среди прочего, в шведской, финской, русской и американской прессе[197]. В 1893 году Стадлинг выпустил книгу «Från det hungrande Ryssland» («Из голодающей России»), где рассказывал о встречах с Толстым, работе с нуждающимися и положении русских сект. Слегка переработанная версия «In the Land of Tolstoy: Experiences of Famine and Misrule in Russia» («В стране Толстого: голод и беззаконие в России») вышла на английском в 1897‐м. В России воспоминания Стадлинга об участии вместе с Толстым в помощи голодающим были переизданы после 1910 года[198].

В конце декабря 1894 года Стадлинг уехал в Англию для изучения кооперативного движения и опыта борьбы с бедностью. Там ему представился шанс выступить перед рабочими Ист-Энда на встрече, организованной The Friends of Russian Freedom («Друзья русской свободы»), где он рассказал о деятельности Толстого. После выступления многие ссыльные русские, в том числе Петр Кропоткин и Сергей Степняк, пришли поблагодарить шведа за его работу. Кропоткин, «невысокий, крепкий мужчина с энергичным и умным лицом», оказался большим поклонником Толстого. При других обстоятельствах Стадлинг встретился и с французским географом, писателем, анархистом Элизе Реклю, с которым они обсуждали, в частности, неудавшиеся попытки меннонитов и социалистов основать колонии в Америке. Реклю прокомментировал: «Нет, там, где сотрудничество строится не на этических, а на иных основах, строения разваливаются. Это большая ошибка социализма. Я идеалистический анархист, как и Толстой»[199].

Абрагам Бунде – 1892

Из бесчисленных посетителей Толстого самым эксцентричным и незабываемым был, без сомнений, швед Абрагам Бунде (ок. 1820 – после 1893). Радикал по образу мыслей и жизни, он пришел к Толстому не как послушный ученик к мастеру, а как гуру, готовый делиться знаниями. Из-за своего провокационно асоциального поведения Бунде едва ли мог рассчитывать на всеобщую симпатию толстовского окружения; впрочем, и сам Толстой сомневался в том, как следует принимать необычного гостя.

Абрагам фон Бунде пришел в Ясную Поляну пешком в апреле 1892 года. Поскольку никого не оказалось дома, он продолжил путь до Бегичевки, толстовского центра помощи голодающим, и прибыл туда 28 апреля. Уже сама внешность этого невысокого старика привлекала внимание: огромная фетровая шляпа, длинные желтовато-седые волосы и борода, на груди распахнута выцветшая рубашка, закатанные до колен брюки и грязные босые ноги. Багаж незнакомца состоял из поношенного халата, каменной бутыли и цепочки, на которой висели часы, компас и прочие безделицы.

По другой версии, появление Бунде было еще более необычным. На нем была длинная овечья доха, и он представился единомышленником Толстого, который принял учение Толстого буквально, избавился от всего ненужного и свел питание к минимуму. Доху он носит только потому, что боится холода, когда же под изумленным взглядом Толстого швед ее снял, то остался совершенно голым[200].

Очевидец события Екатерина Раевская, хозяйка соседнего имения, не могла найти слов для того, чтобы передать первое впечатление, потому что «то, что я увидала, было отвратительнее всякого описания. Это грязное существо поднялось на ступеньки террасы и, не поклонившись нам, прошло мимо и уселось тут же на стул, где скорчилось и заснуло»[201]. В ее представлении место Бунде было в зверинце, а не в комнате с мебелью.

История жизни гостя (в его собственном изложении и в восприятии другими) была такой же странной, как и его наружность. Он представлялся шведским дворянином[202], который в юные годы уехал в Америку. Там он обзавелся состоянием и семьей. О морали он задумался, когда поймал себя на том, что делает значительные скидки состоятельным клиентам, но ни цента не уступает беднякам, делающим мелкие покупки. Вывод о том, что торговля основана на несправедливости, заставил его ликвидировать предприятие и начать сдавать бедным квартиры в аренду. Но и здесь он получил урок, случайно услышав, как один из постояльцев называет его «кровопийцей», который наживается на чужих бедах. Бунде усмотрел неправоту и в этой затее и решил сдавать жилье бесплатно. Но вместо слов благодарности услышал упреки в том, что ничего не возместил жильцам за те годы, когда они отдавали ему за постой последние деньги.

Бунде прекратил все денежные дела, поделил средства между взрослыми детьми и второй женой и покинул Америку, отправившись искать по миру подлинное счастье и мудрость. Двенадцать лет он вел простую жизнь в Японии, без табака и алкоголя, зарабатывая на жизнь ремонтом часов. Стал вегетарианцем и научился выращивать овощи на клочках земли. Из Японии поехал в Китай, оттуда в Индию. Там встретил человека, который сидел под пальмой и жевал табак. Не сдержавшись, Бунде прочел ему проповедь о вреде табака и благословенности вегетарианства. Человек, который оказался поляком, в ответ рассказал, что в России есть такой же чудак по имени Лев Толстой, с которым Бунде обязательно нужно познакомиться[203]. Узнав о Толстом подробнее, швед решил: «That’s the man for me!» («Это мой человек!»)[204]. В Сингапуре он познакомился с молодым евреем из Бобруйска, который утверждал, что знает, где живет Толстой, и они оба направились в Россию через Бирму и Тибет. И вот Бунде приехал к Толстому, чтобы остаться навсегда, жить простой жизнью, пахать землю и преподавать его детям «физиологию», чтобы они усвоили «законы природы», начали жить в соответствии с ними и тем самым достигли счастья[205].

Бунде называл себя «практическим философом»[206]. Его жизненная философия проста. Не богатство, а аскетический образ жизни может даровать человеку душевный покой и здоровье. Будучи вегетарианцем, он питался картофелем, бобовыми, яблоками и непропеченными лепешками, которые готовил из смеси овсяной муки и воды. Яйца были под запретом, молоко тоже. «Моя мать умерла много лет назад. <…> Это единственное молоко, на которое я имел право, а коровье молоко принадлежит теленку», – философствовал Бунде[207]. Странной привычкой было использование каменной бутыли вместо подушки. Бунде полагал, что это доказанный способ предотвращения глухоты. A подушки вредны, потому что нагревают голову.

В Бегичевке Бунде попросил небольшой участок земли, лопату и несколько картофелин, чтобы продемонстрировать, как один человек может накормить десятерых, не используя рабочий скот. Землю следует удобрять собственными испражнениями. И если православная церковь считала Толстого антихристом, то теперь русские крестьяне искали в действиях Бунде сговор с сатаной. Швед обещал им еду, если они продадут ему душу![208] Вскоре, впрочем, выяснилось, что Бунде слишком слаб для физической работы. Он забросил посадку и большую часть времени спал на полу в доме.

Толстой был под впечатлением от странного гостя, внешне напоминавшего его самого и, по сути, разделявшего многие его мысли[209]. Он немедленно написал письмо Владимиру Черткову об учении Бунде: «Самому нужно работать, чтоб кормиться от земли без рабочего скота, не иметь денег, ничего не продавать, ничего не иметь лишнего, всем делиться. Он, разумеется, строгий вегетарьянец, говорит хорошо, а главное, более чем искренен, фанатик своей идеи»[210]. Софья Андреевна в Москве узнала, что визитер прекрасно говорит по-английски и вообще «очень умен, оригинален и интересен»[211].

Уже при первой встрече с Бунде Толстого поразило их внешнее сходство. Более того, в дневнике он пишет о шведе так: «Моя тень. Те же мысли, то же настроение, минус чуткость. Много хорошего говорит и пишет»[212]. Бунде утверждал, что он неверующий. Для него Иисус был обычным человеком, а не Богом. Своей фальшивой моралью религия лишь мешает жизни на земле. Философия Бунде была радикально иной: «Все то, что делается, делается к лучшему. Если б кто пришел и сказал мне: – Я убил всю твою семью, то я ответил бы ему: „Друг, ты сделал самое лучшее, если я кого убью – это значит, что так должно было быть“»[213]. Всякое чувство уважения к ближнему было ему чуждо.

Бунде с его крайними взглядами стал пародийной версией Толстого. Ничто не ускользало от его грозного указательного перста. В духе Прудона обвинялись в воровстве жены богатых помещиков за дорогие броши и кольца: «Откуда вы их взяли? Вы украли их у бедных!»[214] Когда все, кто помогал голодающим, по субботней традиции собирались вместе, чтобы поговорить, швед требовал убрать со стола самовар, который он называл «идолом». К чаепитию Бунде относился враждебно: «Если бы люди знали, сколько крови и страданий заключается в каждой чашке чая, что я сам видел в Китае, то они не стали бы пить чая»[215]. Он вынудил Толстого перейти на суррогат кофе из перловой крупы, что, впрочем, тоже вызвало у Бунде неудовольствие: «Грешно портить так хлеб!»[216] Вдохновленный примером Бунде, Толстой тоже попытался перейти на не вареную, a сырую, здоровую, пищу, но через несколько дней у него начались сильные боли в желудке. Соседка Раевская немедленно известила Софью Андреевну: появился сумасшедший швед, который кормит Толстого неподходящей едой! Софья Андреевна тотчас приехала и положила конец экспериментам. В Москву она вернулась в полной уверенности, что швед уедет по доброй воле, однако спустя несколько дней от Толстого пришло письмо: «Швед грустен, сидит в уголке и зябнет, но говорит все так же радикально и умно»[217].

Несмотря на восхищение личностью Бунде (у Толстого даже были планы собрать и опубликовать все его мысли), желания провести в его обществе остаток жизни у Толстого не было. Когда Чертков отказался принимать шведа, Толстой написал в Воронежскую губернию другому своему знакомому, психиатру Алексею Алмазову. Бунде был представлен как человек «очень сильный, духовный, умный и по призванию <…> проповедник своих идей упрощения жизни»[218]. Алмазов был готов дать ему участок земли, но планы застопорились по бюрократической причине. У Бунде, который считал себя гражданином мира, отсутствовал паспорт[219]. На деле это значило, что права селиться в Центральной России у него не было. Алмазов отказался от обещания еще и потому, что узнал, что Бунде вместе со своим еврейским другом из Бобруйска и его семьей намеревается организовать на земле Алмазова колонию единомышленников.

В середине мая в Бегичевку прибыл американец Фрэнсис Б. Ривз по поручению американской благотворительной организации. В комнате рядом с кабинетом Толстого он заметил дурно одетого старика. Мария представила гостю Бунде и прочла вслух несколько его причудливых рифмованных строк на религиозную тему. При первом появлении Бунде рассказал, что у него было видение и Бог передал ему, что остаток дней своих он проведет в обществе Толстого[220].

Когда 24 мая Толстой покинул Бегичевку, он предложил Бунде тоже приехать в Ясную Поляну, но на день позже. Толстой так объяснил свое решение: «Когда я езжу один по железной дороге, то меня стесняет, что на меня обращают внимание. А везти с собой своего двойника, да еще полуголого – на это у меня не хватило мужества!»[221]

Жизнь в Ясной Поляне оказалась для Бунде нелегкой. У Толстого не было времени, Софья Андреевна вообще отказывалась поддерживать с ним какие бы то ни было контакты, слуги его откровенно презирали, а дети, предполагаемые ученики, не проявляли никакого интереса к его «преподаванию». Уроки «физиологии», по-видимому, ограничивались проверкой, носят ли женщины в имении корсеты. Для ведения образцового сельского хозяйства ему не хватало выносливости, после нескольких взмахов лопатой приходилось ложиться в траву отдыхать. Он носил минимум одежды, а порой снимал с себя все и голым гулял по парку, развесив постиранную одежду на кустах для просушки. Ночи проводил на полу на балконе с каменной бутылью вместо подушки. Укрывался одеялом, которое унес из Бегичевки без спросу.

Татьяна была единственной, кто на протяжении всего времени чувствовал к Бунде некоторую симпатию. Когда она попросила разрешение нарисовать его портрет, он тут же выразил готовность позировать – обнаженным: «Нет ничего прекраснее человеческого тела, и его надо изображать нагим»[222]. «Посмотрите на березу, – объяснял он на „уроках“ в Бегичевке, – разве она носит платье? разве ей от этого стыдно? Я ношу платье от холода, а когда будет жарко, я его сниму, и мне не будет стыдно»[223]. Одежду он в конце концов оставил на себе с крайней неохотой.

Софья Андреевна с первого взгляда почувствовала сильную неприязнь к Бунде, лишенному, по ее мнению, каких бы то ни было нравственных и духовных идеалов. В нем было что-то «грубое, животное»[224]. С другой стороны, босоногий гость не выказывал ни малейшего уважения к супруге Толстого. Вечера он проводил в гостиной с семьей и их гостями, а почувствовав усталость, попросту укладывался на пол и засыпал. Между Бунде и Софьей Андреевной возник открытый конфликт, когда в Ясную Поляну приехал Жюль Юре, французский журналист из Figaro. Однажды, когда они пили чай в тени дерева перед главным зданием усадьбы, отличавшийся изысканными манерами Юре попросил позволения закурить. Абрагам Бунде, фанатичный противник курения, посмотрел на француза с отвращением и в свою очередь попросил разрешения плюнуть тому в лицо. «Скажите ему, что мне тошно от запаха дыма, который он пускает», – попросил он. Софья Андреевна забеспокоилась, однако Толстой слушал словесную дуэль с лукавой улыбкой. «А вы ему скажите, – парировал Юре, – что дамы мне позволили курить, а то, что я на него не обращаю внимания, тем более, что если бы я это сделал, то мне было бы тошно от вида его грязных ног». Но Бунде не сдавался: «Он лжет. Скажите ему, что он лжет, так как от вида грязи тошно не может быть, а от смрадного дыма не может не быть тошно, неприятно и вредно». Терпение Юре закончилось, и, если бы не дамы, он наверняка дал бы старику пощечину[225].

Софья Андреевна почувствовала, что с нее довольно общения с невоспитанным вынужденным гостем. Но уехать Бунде был не готов. Он подсчитал, что каждый человек имеет право на два гектара земли, и полагавшиеся ему гектары он вознамерился получить именно в Ясной Поляне. Когда графиня сообщила ему, что у нее на этот счет другие планы, Бунде спокойно ответил, что в таком случае он может пока не брать свои два гектара, но ему не должны отказать в клочке земли размером с две его ступни. А если Софье Андреевне так необходимо именно это место, то он готов немного подвинуться в сторону и взять себе такой же клочок там. «Мне тоже нужно место на земле», – заявил Бунде и, к большому веселью Толстого, передвинул свои грязные ноги на пару метров.

Когда же Софья Андреевна, чтобы обуздать Бунде, вознамерилась обратиться в полицию, другие члены семьи решили отправить непокорного шведа в Овсянниково, имение Татьяны, в шести-семи километрах от Ясной Поляны. Там он поселился в отдельном домике, где единственной мебелью стала его каменная бутыль. Бóльшую часть времени он проводил, сидя на полу и делая записи в блокноте. Поскольку он использовал собственную орфографию, другие плохо понимали его письменный английский. Иногда к нему приходил Толстой и другие посетители, чтобы с интересом послушать, как он, рьяно жестикулируя, «горячо, искренне и убедительно» рассуждает о преимуществах жизни в единении с природой[226]. Идеалом было здоровье – health, все должно происходить во имя его. Толстому казалось, что в таком вдохновенном настроении Бунде похож на пророка Иеремию с фрески Микеланджело в Сикстинской капелле[227]. Однако со стороны обитателей деревни на подобную благосклонность Бунде рассчитывать не мог. Узнав, что он читает лекции по-английски любопытным детям, крестьяне были готовы задать этому «антихристу» нешуточную трепку[228].

В конце июня Бунде покинул семейство Толстых, имея в кармане двести рублей, которые Толстой отказался принять как помощь голодающим[229]. Свои диковинные часы он забыл, и, поскольку оставленный им адрес в Швеции оказался неверным, часы вернулись назад через неделю. Толстой снабдил Бунде рекомендательным письмом от 28 июня 1892 года к Владимиру Стасову, критику и библиотекарю Публичной библиотеки в Санкт-Петербурге: «Податель сего замечательный человек. Если ему будет в чем нужда, помогите ему и на меня не сердитесь»[230]. Поскольку письмо хранится в архиве Стасова, можно сделать вывод, что в своих странствиях Бунде дошел до Петербурга. Но что случилось потом? Об этом задумывалась в своих мемуарах Татьяна Львовна, а также шведские критики Э. Веер и Фредрик Бëк, прочитавшие главу ее воспоминаний, где рассказывалось об их странном соотечественнике[231].

Два пропущенных письма от Бунде на его реформированном английском из собрания рукописей музея Толстого позволяют нам немного последить за его странствиями. Первое датировано 30 июня 1892 года и отправлено из Бобруйска, где Бунде несколько недель прожил у своего друга Израиля Канторовича. Дело касалось книг Толстого. Из Ясной Поляны Бунде увез толстовскую «Азбуку», которую сейчас передал в хорошие руки: «a skolgirl by the name Fany was very glad when I gav your Аз-bok to her»[232]. А теперь товарищ («komrad») Бунде Канторович просит Толстого прислать ему подходящую литературу, потому что многие его друзья разделяют идеи Толстого.

Второе письмо от 2 августа 1892 года пришло из Стокгольма, Остра Лонггатан, 47. Для того, чтобы добраться туда из Ясной Поляны, Бунде понадобилось около трех недель. Пребывание в Петербурге обернулось кошмаром: «Dear Comrad Tolstoy! The overruling providence did not alow our frends in Pitersburg to resiv me or to show me a hotel: but I was left in the street in the night I was taken by the polïs to a prison where my mony was taken away from me»[233]. Слабый и одинокий, он просидел там четыре дня. В Стокгольме все тоже складывалось не лучше. Его возможные аристократические родственники, видимо, не захотели иметь с ним никаких дел, холодный прием ждал его и в Женском обществе трезвости, где председатель Христианского союза молодых женщин Натали Андерсон-Мейерхельм потребовала предъявить рекомендательное письмо Толстого, после чего бродяге смогут оказать помощь. «Herefore plïs write a leter to her and adres it my hose. As your name and filosofi ar known and cherfully accepted here, it woud help me in my labor if I had a leter of sanction of it from you»[234]. Далее, позабыв о своих аскетичных идеалах, Бунде добавляет: «I could use some money for my comfort, but if I ‘need’ any I let providens in you judge»[235]. В то время он жил у офицера Армии спасения по фамилии Берглëв, который искренне желал, чтобы Толстой прислал ему некоторые из своих трудов в переводе на шведский. Письмо Бунде заканчивалось неожиданной просьбой. В The Daily Union Signal (орган американского Христианского женского общества трезвости) Бунде увидел рекламу Boston Drug, «антидота против тяги к алкоголю». «Plïs get that for me» («Пожалуйста, пришлите его мне»), – с нахальным оптимизмом просил Бунде Толстого и заканчивал письмо приветами: «My welwish to all, Bonde Abraham» («Добрые пожелания всем от меня, Бунде Абрагам»). На конверте он написал: «Rysland. Tula. Leo Tolstoy»[236].

Письмо из Стокгольма убило симпатию к Абрагаму Бунде насмерть, конверт Толстой пометил «б. о.» (без ответа).

Альфред Йенсен – 1892

В 1892 году журналист и знаток славянской литературы Альфред Йенсен (1859–1921) совершал турне по России. После визита в первой половине августа в Спасское, разрушенное имение Тургенева[237], путь естественным образом пролег до Ясной Поляны. В тульской гостинице посреди ночи его разбудил стук в дверь. Незнакомый голос спросил, куда он направляется. Йенсен, который уже предъявлял полиции паспорт, ответил, что хочет всего лишь спокойно поспать. Но за дверью настаивали: иностранцы должны докладывать властям о цели путешествия. «Ясная Поляна», – сообщил Йенсен и в ответ услышал уважительное: «Вот оно как!» [238]

Пятнадцать километров до имения Толстого Йенсен шел пешком. В пути он разговорился с одним крестьянином, чье лицо просияло при упоминании места, куда направлялся незнакомец. «О, я знаю!» – гордо отозвался русский. Луга, холмы и леса сменяли друг друга. В дубовых рощах мелькали сгорбленные грибники. По правой стороне тракта виднелось обозначение границы дворянского поместья – усеченная пирамида, увенчанная двуглавым орлом. Миновав две белые округлые каменные башни, Йенсен оказался на аллее из плакучих берез, прошел пруд и увидел простое здание с зеленой крышей.

Йенсен отдал визитную карточку молодой говорящей по-английски даме, видимо Марии, и в ожидании принялся рассматривать сад. Крокетные ворота, беседки и газоны. Все просто, но ухоженно. Полдюжины мальчиков разного возраста пронеслись мимо с игрушечными ружьями и удочками в руках.

Йенсена пригласили войти. Через большую прихожую, одновременно служившую библиотекой, он прошел в небольшую комнату, в которой Толстой работал и спал. Здесь стояла простая мебель, на стенах не было обоев, но висели две карты и картина «Христос среди грешников»[239]. Примитивная кровать с тумбочкой могли быть сделаны хозяином собственноручно. На столе лежали календарь, стопка бумаг и книга «Борьба с Западом в нашей литературе» Николая Страхова, философа и критика, который в то время гостил в Ясной Поляне[240].

Вскоре Йенсен предстал перед «самым выдающимся писателем современности». С безыскусным дружелюбием Толстой пожал гостю руку. В глазах шведа 64-летний Толстой выглядел как ветхозаветный патриарх: с прямой осанкой, худощавый, с коротко остриженными волосами, белой распадающейся на пряди бородой, желтоватой кожей и глубоко посаженными глазами. На нем был простой крестьянский кафтан. Одна рука на перевязи и забинтованный палец. Что с рукой, он не объяснил. Говорил медленно и внятно, наверняка из «народно-педагогической привычки», решил Йенсен. Разговор велся на русском, но, когда рассуждения становились более сложными, Толстой вставлял немецкие или английские выражения. Попросил прощения за свой небезупречный немецкий: «Ich habe mich abgewöhnt» («Я отвык»)[241].

Первым делом Толстой поинтересовался, обедал ли гость. Когда выяснилось, что Йенсен не ел ничего после гостиничного завтрака в Туле, Толстой воскликнул: «Тогда вы должны быть голодны!» По крутой деревянной лестнице они поднялись в большую и светлую столовую с большим столом в центре и деревянными стульями вдоль стен. Из прочей мебели здесь были рояль и простой журнальный столик с прессой. На стенах висели портреты родственников, в углу стояли два бюста – брата Николая и Шопенгауэра. Еда была простой: теплый картофель в мундире, яйца и ржаной кислый хлеб. «Я вегетарианец», – объяснил Толстой, разламывая картофелину и поглощая ее. Потом подали крепкий черный кофе. Йенсен с удовольствием выкурил бы сигарету, но отказался, поскольку знал отношение к курению Толстого.

После обеда и кофе Толстой встал и принялся быстро ходить взад-вперед по помещению. Йенсену вдруг показалось, что Толстой стал как будто моложе, он излучал «гуманность и добрую волю». Охотнее всего он обсуждал социальные вопросы. Крайне несправедливо, что не у всех равные наделы земли, поскольку маленькие крестьянские владения сегодня не позволяют прокормить большие семьи. А после долгой засухи в начале лета возникла большая вероятность того, что голод продолжится и будущей зимой. Политика интересовала Толстого меньше, но он не скрывал своей симпатии к британской конституции[242]. Испытывая чрезвычайный интерес к анархизму, он спросил, издается ли анархистская литература в Швеции. В путевых заметках Йенсен умалчивает о собственном ответе.

Толстой слышал, что положение населения в скандинавских странах весьма благополучно, и Йенсен смог это подтвердить. Толстой недавно прочел роман Хьелланна «Фортуна», который нашел очень интересным, однако к Ибсену он был решительно нетерпим. Имя Стриндберга не говорило ему ничего, «сколько бы он ни рылся в собственной голове, дергая себя за взъерошенные волосы»[243]. Затем перешли к обсуждению русской литературы. Йенсен спросил, что Толстой думает о Владимире Короленко и его «Слепом музыканте», который двумя годами ранее вышел на шведском. Толстой резко остановился, скрестил руки на груди, серо-синие глаза приняли серьезное выражение: «Он лжет; он сентиментален и неестественен!»[244] Таким же образом Толстой отвергал и поэзию, для него она была «безобразие». О собственном писательстве он сказал, что власти препятствуют изданию его произведений, а пресса хранит о них гробовое молчание. Но публикует клевету, от которой нельзя защититься. Толстой рассказывал об этом без горечи, дружески помогал Йенсену с русским, когда это было необходимо, и старался вникать во все, что хотел поведать ему гость из Швеции.

Спустя примерно два часа Йенсен понял, что не должен более отвлекать Толстого. Писатель проводил гостя до порога и еще раз пожал ему руку. Из Ясной Поляны Йенсен дошел до железнодорожной станции Козловка, где выпил чаю у смотрителя в ожидании поезда. Может, семейство смотрителя лично знакомо с Толстым? Тот с теплотой в голосе ответил: «Как же не знакомы?! С нашим-то благодетелем! Он был крестным отцом одного из наших детей!»[245]

Уже в Москве на обратном пути домой Йенсен написал Толстому благодарственное письмо (03.09.1892). Он особенно благодарил за повесть В. Микулич «Мимочка», которую взял с собой из Ясной Поляны. Ему понравился иронический тон, и он решил перевести повесть на шведский. Желая сообщить об этом самому автору, Йенсен хотел узнать, кто скрывается за псевдонимом В. Микулич. Оказалось, что автор – женщина, Лидия Веселитская (1857–1936), и что это вторая часть ее трилогии о Мимочке – «Мимочка на водах», опубликованная в «Вестнике Европы» (2–3/1891). Толстой тоже оценил повесть и без сомнений рекомендовал ее Йенсену. Перевод вышел в Гётеборге в том же году.

Ответ Толстого пришел, когда Йенсен еще был в Москве[246]. Йенсен поблагодарил за него письмом из Гётеборга (03.01.1893). В московской Публичной библиотеке он прочел педагогический журнал Толстого «Ясная Поляна» за 1862 год, и, поскольку ему предстояло выступить в Гетеборге с лекцией о взглядах Толстого на преподавание, ему хотелось узнать, придерживается ли Толстой тех же методов, что и в 1860‐х, и смог ли он увидеть конкретные результаты своей работы. У Йенсена был также вопрос, касавшийся шведского журнала Ord och bild. Может быть, Толстой готов написать что-нибудь для журнала, например, на тему народного просвещения? Его гонорар можно было бы разделить между нуждающимися в Швеции. Йенсена также интересовал рассказ «Солдаткино житье: рассказ мужика», который упоминается в недавно вышедшей книге немца Рафаэля Лёвенфельда о Толстом. Рассказ входил в «Русские книги для чтения» (1875) Толстого.

Йенсен был бы также рад возможности получить снимки Ясной Поляны на память о своем визите. Пошел ли Толстой навстречу этим пожеланиям, неизвестно. В журнале Ord och bild он, во всяком случае, ничего не опубликовал.

Толстому Йенсен отправил книгу по теме, к которой Толстой проявил интерес, а именно «Schweden: Land und Volk» («Швеция: страна и народ», 1882), написанную Эгоном Цоллером, директором городской строительной компании из Дюссельдорфа. Швеция в его представлении была идеальным государством, где жил счастливый народ. Цоллер с неизменным восторгом описывал различные стороны шведской общественной жизни. В основе всего, как полагал автор, лежит шведский национальный характер с его врожденным чувством самостоятельности, глубоким самоуважением в сочетании с практическим здравым смыслом. Швед судит обо всем уверенно и объективно, он уже много столетий назад получил личную, физическую и духовную свободу, но при этом уважает свободу других[247]. На книге Цоллера Йенсен написал посвящение: «Dem Volksfreunde und Volkserzieher L. N. Tolstoj von einem dankbaren Schweden 1892» («Другу и учителю народов Л. Н. Толстому от благодарного шведа 1892»)[248].

Хуго Стандершёльд и Пауль Линдер – 1894 [249]

В конце XIX века в России проживало значительное количество финнов. Они служили в армии, работали в промышленности и торговле, учились в университетах, нанимались в обслугу. Полковник Хуго Стандершёльд (1844–1931) был совладельцем патронной фабрики в окрестностях Тулы. Однако его профессия и военное прошлое не помешали желанию познакомиться с пацифистом Толстым. Получив приглашение на обед, в феврале 1894 года полковник направился в Ясную Поляну в компании Пауля Линдера (1873–1940), молодого офицера, который приехал в Россию, чтобы изучать язык, и жил в русской семье. Русский был ему необходим, поскольку он намеревался поступать в Николаевское кавалерийское училище в Санкт-Петербурге.

Запряженные тройкой лошадей сани мчались среди ровного зимнего пейзажа. По аллее подъехали к двухэтажному дому. Крыльцо со ступенями и двумя опорными колоннами. Линдер узнал популярный в России «екатерининский» стиль.

Двое слуг помогли гостям снять шубы и проводили в кабинет Толстого. Писатель сидел за письменным столом, длинная борода покоилась на груди. Он протянул Стандершёльду руку и дружески похлопал Линдера по плечу. На Толстом была настоящая русская рубаха, подпоясанная на талии черным кожаным ремнем. Брюки заправлены в высокие сапоги. Линдер огляделся – полки с книгами вдоль стен, меблировка простая, спартанская, нет ни диванов, ни мягких кресел.

Слуга сообщил, что обед подан. На втором этаже их ожидали графиня, двое сыновей и дочь. Присутствовали также два друга семьи, чьи имена Линдер не запомнил. Линдера посадили между дочерью Толстого и одним из сыновей. Разговор за столом велся на русском, но в общении с детьми Толстого Линдер прибегал к французскому. Молодой граф Толстой (семнадцатилетний Андрей?) предложил Линдеру поехать с ним на бал, который состоится в клубе Благородного собрания Тульской губернии через несколько недель. Линдер принял приглашение (и был поражен отличной организацией и красивыми интерьерами клуба, занимавшего отдельное здание).

За обедом, состоявшим из простых блюд, обсуждали массу вопросов, но не касались литературы. Разговор строился в основном вокруг сельского хозяйства, Толстой жаловался на невзгоды: в большом количестве подыхали свиньи, цены на масло и прочие сельскохозяйственные продукты были низкими. Линдер удивился тому, что писатель столь серьезно рассуждает об обыденных вещах, но потом решил, что так Толстой отвлекается от сочинительства.

После обеда дочь Толстого играла на рояле в гостиной, а хозяин развлекал финских гостей рассказами об охоте с борзыми на волка и о собственной службе артиллерийским офицером на Кавказе. «Все это было для меня таким новым и интересным, что я слушал его рассказы, затаив дыхание», – вспоминал Линдер сорок четыре года спустя.

Толстой и дети проводили гостей в прихожую. На ступенях Толстой показал на высокую лиственницу, которая росла между усадьбой и флигелем: «Видите, там я родился». На том месте когда-то стояла старая усадьба.

Финны сели в сани и быстро вернулись в Тулу. Линдер был очень доволен: «Я был счастлив, что познакомился с великим человеком в его доме, в той самой среде, где он написал свои бессмертные произведения».

Вальдемар Ланглет – 1895

Студент из Уппсальского университета Вальдемар Ланглет (1872–1960) питал горячий интерес к эсперанто. В 1891 году его избрали председателем союза эсперантистов Уппсалы, второй организации подобного рода в мире. Спустя четыре года русские эсперантисты, в частности доктор Илья Островский из Ялты и Владимир Гернет (1870–1929) из Одессы, прислали ему приглашение посетить Россию. Одновременно поездка должна была стать проверкой того, насколько эффективно человек способен общаться на языке эсперанто.

По дороге к Черному морю Ланглет и его попутчик Эрик Этзель (1868–1954), впоследствии председатель Стокгольмского союза эсперантистов, остановились на несколько дней в Москве. Они осматривали достопримечательности в компании некоего Пучковского[250]. Среди его друзей-эсперантистов был толстовец Иван Трегубов (1858–1931)[251]. Однажды вечером в начале июня 1895 года вместе с Трегубовым, Пучковским и еще несколькими русскими друзьями Ланглет и Этзель нанесли визит Толстому[252]. Ланглет был хорошо знаком с религиозными трудами Толстого и знал о его положительном отношении к эсперанто[253].

Толстой принял молодых людей на террасе дома в Хамовниках. Ланглет обратился к Толстому на эсперанто, тот все понял, но продолжить разговор на эсперанто не смог, предложив вместо него немецкий или французский. Из самовара разлили в чашки чай, и беседа началась. Гости слушали слова Толстого, «столь убедительные в их чистой прозрачности, столь доказательные в их безупречной логике и столь трогательные в их бесконечной любви к людям и кажущейся неисполнимости требований»[254]. «Мы должны найти место для любви к Господу и людям, – увещевал Толстой юных посетителей. – Мы должны работать, чтобы это место было больше, чем мы когда-либо надеялись, – мы должны работать ради идеала, даже если он кажется нам недостижимым»[255]. Но тут есть конфликт, Толстой проиллюстрировал его как параллелограмм сил: любовь к Богу (идеал, утопия) это одна сила, а жизнь для себя – другая. Впрочем, признавал Толстой, земная жизнь такова, что человеку чаще всего приходится выбирать средний путь. Ланглет увлеченно слушал: конфликт был ему известен.

Толстой поинтересовался, куда шведы направляются. Ланглет ответил, что сначала в Полтаву навестить могилы своих «братьев», то есть могилы шведских солдат. Толстой возразил: могилы есть повсюду, в Москве тоже, и нет никакой причины выбирать могилы именно соотечественников, «ибо все люди в равной степени братья»[256]. Мыслящий христианин не должен обращать внимание на такой пустяк, как национальное чувство. Но что касается Северной войны, то тут у Толстого были собственные резоны. Если выбирать между Петром Великим и Карлом XII, то симпатии Толстого были полностью на стороне шведского короля. Речь шла не о военных преимуществах, а о личных качествах. Карл XII стремился к хорошей, нравственной жизни и работал над самосовершенствованием, чего, по-видимому, нельзя сказать о его русском коллеге[257].

В обществе новых русских друзей теплой летней ночью два шведа возвращались в гостиницу, оживленно обсуждая слова Толстого. Позже в номере Ланглет записал собственные впечатления от знакомства с «возможно, самым гениальным и наверняка самым оригинальным мыслителем нашего времени»[258].

В интервью газете «Гражданин», которое цитировалось в шведской прессе, Ланглет рассказывал об этой встрече и сильном впечатлении, которое произвел на него Толстой: «До разговора с ним я не был толстовцем, не стал им и после, но, когда слушал его, я не мог найти ни одного возражения даже для того, в чем я с ним не соглашался»[259].

Американский финн – 1895

Осенью 1895‐го в Ясной Поляне принимали гостя из Америки. Толстой не сообщает его имя и в дневнике записывает лишь: «Был американец, разбогатевший рабочий – финляндец родом, социалист, комунист. Очень невзрачный, но много рассказал интересного, гораздо больше, чем утонченные американцы»[260]. Толстого особенно интересовало то, что финн мог рассказать о продуктивности и эффективности труда в Америке. В сравнении с Россией, для физически тяжелых работ по ту сторону Атлантики требовалось в пять раз меньше людей, а один человек, вооруженный современной сельскохозяйственной техникой, мог обрабатывать десять акров земли за день. Короткий рабочий день, легкий труд, хорошие доходы… Может ли американская модель стать решением трудового вопроса и в России? «Об этом я должен основательно подумать», – писал Толстой[261].

Другу Страхову Толстой написал: американец сказал, что Америка похожа на Россию, с той лишь разницей, что там нет мужиков. В мире без русских крестьян я бы умер от горя и отчаяния, парировал Толстой[262]. Возможно, отсутствие человека, индивида и его труда в поте лица и стало причиной неприятия Толстым американской модели.

Сигурд Веттерхофф-Асп – 1896 [?]

Финский художник Сигурд Веттерхофф-Асп (впоследствии Веттенхови-Аспа; 1870–1946) был более высокого мнения о себе и своих работах, чем критики и публика. Отсутствие признания дома он замещал выставками за рубежом, где дилетантство превращалось в экзотику. На международной выставке в Сент-Этьене (Франция) в 1895 году он получил почетный диплом и золотую медаль, в частности за картину «Renaissance Russe»[263] с альтернативным названием «Лев Толстой пашет русскую степь, пока Николай II сеет в борозду семена успеха». В художественном плане это был не шедевр, полотно скорее напоминало небрежную копию знаменитой картины Репина «Толстой на пашне» (1887), но аллегория была интересной. Она передавала если не надежду, то пожелание молодому императору прислушаться к словам Толстого и в сотрудничестве с ним провести реформы в России.

Для того чтобы выставить отмеченную наградой картину в Гельсингфорсе, требовалось высочайшее разрешение, и шанс познакомиться с «Reneissance Russe» финская публика получила лишь в конце 1896 года. Критик из Hufvudstadsbladet старался не открыто расшифровывать сюжет и мысли художника: «Из представленных работ наиболее значительным является крупное полотно с глубоким символическим смыслом. Сюжет картины – пахарь, по следам которого идет сеятель»[264].

Летом того же года проходила Всероссийская художественно-промышленная выставка в Нижнем Новгороде. В финском павильоне свои картины представляли, в частности, Аксели Галлен-Каллела, Ээро Ярнефельт и Альберт Эдельфельт. Среди участников был и Веттерхофф-Асп с единственной скульптурной работой. Его путь в Нижний проходил через Санкт-Петербург и Москву, где его интересовали не только сокровищницы Кремля. Получив разрешение властей, он познакомился с устройством российской тюрьмы. Именно там, по его словам, он почувствовал вдохновение для крупного полотна «Траурный марш, или Колонна преступников по дороге в Сибирь» (1900). Двадцать четыре сгорбленные фигуры, охранники и заключенные, и семь лошадей на заснеженном, продуваемом ветром поле. Смелое содержание картины привлекло к ней внимание публики на персональной «Свободной выставке» художника, состоявшейся осенью 1900 года в Гельсингфорсе[265].

С нашей точки зрения, интерес представляет сделанное в 1901 году утверждение Веттерхофф-Аспа о том, что во время русской поездки летом 1896 года он заезжал и в Ясную Поляну[266]. Норвежскому журналисту[267] (в феврале 1901 года выставка финского художника переместилась из Копенгагена в Кристианию) Веттерхофф-Асп сообщил, что долго обсуждал с Толстым мировые вопросы на французском и Толстой выразил сожаление по поводу ситуации в Финляндии. Во дворе «батюшка» оказался «проворным, как горностай, и быстрым, как стрела». Он ловко катался на велосипеде и охотно позировал, поскольку являл собой наглядный образец русского народа в своей крестьянской одежде. Штаны и рубаху он сшил сам, сапоги тоже. В глазах Веттерхофф-Аспа Толстой был до некоторой степени позером и хотел, чтобы его запечатлевали, когда он, потный и грязный, возвращается после работы в поле. Такие фотографии он потом раздавал народу.

Харри Халéн и Тауно Туккинен, написавшие биографию Веттерхофф-Аспа, подвергают большому сомнению достоверность этого рассказа[268], с чем легко согласиться, особенно учитывая, что финский художник искажал правду и в других контекстах. Есть соблазн усомниться в достоверности и самой поездки в Россию. Никаких внешних подтверждений участия Веттерхофф-Аспа в Нижегородской выставке нет; трудно понять и то, почему именно посещение тюрьмы, по словам художника, вдохновило его на создание картины, которая написана в более поздний период и изображает перевозку каторжников.

Рассказ о встрече с Толстым содержит общеизвестные подробности, однако в нем есть и явно ложные утверждения. Трудно представить Толстого, катающегося на велосипеде в присутствии финна, хотя именно в этот период Толстой действительно увлекается велосипедной ездой. Летом 1895 года, к ужасу супруги, он привез в Ясную Поляну велосипед, но умением ездить не бахвалился перед гостями[269]. Столь же подозрительно звучит утверждение, что во время чьего-либо визита Толстой мог уйти работать в поле.

Странно и то, что Веттерхофф-Асп не сообщает ничего о конкретном содержании разговора и впоследствии никогда больше не упоминает о встрече с Толстым. Можно также задаться вопросом, куда исчез портрет Толстого, написанный, по словам Веттерхофф-Аспа, в Ясной Поляне. В 1899 году Веттерхофф-Асп выставлял картину, на которой изображался Толстой, однако это была скорее копия старой работы «Reneissance Russe», но без Николая II. На полотне остались только Толстой, лошадь и плуг. Очевидно, вера в то, что русский император пойдет по стопам Толстого, погасла в связи с Февральским манифестом. Называется картина коротко и просто: «Граф Лев Толстой»[270].

Веттерхофф-Асп сохранял интерес к Толстому в течение еще нескольких лет. На апрельской выставке 1909 года в Гельсингфорсе были представлены несколько небольших карикатур на Толстого. Художник обнаружил «подозрительную двойственность» в учении Толстого и отчасти утратил прежнее уважение к «старику»[271], с которым, вопреки всему, вряд ли когда-либо встречался.

Дора Вестерлунд – 1896–1906

Замечательные стороны характера проявил сын Толстого Лев на протяжении голодного 1892 года, когда жертвенно и самозабвенно помогал голодающим в окрестностях Самары. Однако цена этому была высока: непосильная работа подорвала его физическое и психическое здоровье. Общая слабость и постоянная головная боль отнимали жизненную энергию и вынудили его обращаться к врачам в Москве, Каннах, Париже и – Хангё (Ханко). Осенью 1895 года в Финляндии Юнас Стадлинг рассказал ему в письме о шведском докторе Эрнсте Вестерлунде из Энчёпинга и его эффективных методах лечения неврастении.

Швеция была для Льва заветной мечтой. Он воспринимал ее как древнюю родину, поскольку Волконские, род его бабушки по отцу, как считалось, происходили от варяга Рюрика. Ему очень нравились шведская общественная система и уровень культуры, а личное знакомство с этой страной лишь укрепило веру в то, что эта страна может стать образцом для России. Сам же он смог здесь освободиться от русского хаоса и отцовского мировоззрения, которые к этому моменту превратились для Льва в тяжелый груз. Но главным было то, что лечение по системе Вестерлунда принесло результат. Уже через несколько месяцев Лев снова почувствовал вкус к жизни. Соблюдая все предписания доктора – прогулки, физическая работа, продолжительный сон, пять приемов пищи за день, полный душевный покой, – он начал изучать шведский.

В декабре на домашнем приеме у Вестерлунда Лев познакомился с его младшей дочерью Дорой (Доротеей) (1878–1933). Они полюбили друг друга (в мемуарах Лев утверждает, что еще в Финляндии, услышав, что у доктора есть дочь-подросток, он уже знал, что женится на ней), и в феврале состоялась помолвка. Дату свадьбы назначили быстро – 27 мая 1896 года.

В письме к родителям Лев рассказывает о своем счастье. Мать узнала, что у Доры рот большой и глаза огромные, как мир[272]. Однако Софья Андреевна была озадачена. Хорошо ли брать в жены иностранную девушку? Сможет ли она приспособиться к чужой среде? Толстого же выбор сына бесконечно радовал. Обычно он негативно реагировал на влюбленности и браки детей, но решение Льва стало исключением. Конечно, целомудрие и жизнь во благо всего человечества – это идеал, но нельзя упрекать молодых женщин, которые со всех сторон слышат о том, что цель жизни – брак и создание семьи. Нужно просто подчинить себе чувства, не лишившись при этом духовной свободы. Единственным, что Толстой резко не одобрял, была надежда сына на то, что жена будет о нем заботиться. «Тебе надо будет, да и должно, ухаживать за ней, а не ей. Может быть, она и будет ухаживать за тобой, но не надо рассчитывать на это»[273].

Далее в письме отца идет примечательный пассаж. Толстой, как и сын, обнаруживает до некоторой степени романтическое отношение к Швеции:

Хотя я и стараюсь не иметь предилекции к людям и нациям, шведы мне всегда были, еще с Карла XII, симпатичны. Интересны очень мне взгляды, верования той среды, в которой выросла и воспиталась твоя невеста. У ней могут быть теперь еще только задатки своего личного. Скрещение идей так же выгодно, как скрещение пород[274].

А в завершение шлет привет Доре и просит Льва передать ее родителям, что он рад союзу молодых. И одновременно предлагает сыну рассказать подробнее о невесте, ее характере и семье.

В ответном письме к обоим родителям Лев набрасывает эскизы к портрету:

Она не религиозная церковно – выросла и приучена к свободе всяческой. Ее страшно потешили мои рассказы о наших церковных обычаях. Когда я говорил о крещении, она заявила, что не позволит своих детей так мучить. Это, прости, ей непонятно, как мне непонятно, чтобы продавали людей на базарах. Не любит она и охоту. Говорит, что это как Монте-Карло – спокойно нельзя застрелить зайца, а надо быть в лихорадке. Она серьезная и энергичная. Очень любит своего отца и от одной страсти переходит к другой. У ней хорошая память, и я надеюсь, если Бог даст, русский пойдет бойко[275].

Толстой более чем доволен и снова пишет сыну:

Женитьба твоя мне очень нравится. Оснований для этого у меня нет очень определенных, но есть общее чувство, по которому, когда вспомню, что ты женишься и именно на Доре В[естерлунд], мне делается веселее – приятно. Все, что знаю про нее, мне приятно, и то, что она шведка, и то, что она очень молода, и, главное, то, что вы очень любите друг друга[276].

Лев надеялся, что родители окажут честь ему и Доре, приехав на свадьбу в Швецию. Он даже составил план путешествия: ночной поезд Москва–Петербург, пароход Петербург–Стокгольм. Проблем с желудком у отца не будет: овсяная каша, миндальное молоко и «культурные удобства» есть везде. И представьте, как рады будут шведы, если к ним приедет сам Толстой![277] Но родители отказались от поездки, и на свадьбе семью представляли только старшая сестра Татьяна и брат Михаил. Татьяна наблюдала за будущей невесткой. Первое впечатление было приятным: «Она высокая, хорошенькая, довольно возмужалая для своих лет и, видимо, вся беззаветно и без остатка отдалась ему. Лицо у нее энергичное и доброе»[278]. Они с Дорой наверняка смогут стать добрыми друзьями, несмотря на языковые проблемы и разные культуры.

Медовый месяц молодые провели сначала на Готланде, а затем в Норвегии. Толстой в России постоянно думал о молодоженах и, несмотря на собственный трудный брак, давал Льву и Доре советы, как строить семейную жизнь:

Каждый день собираюсь писать вам, милые дети Лева и Дора, п[отому] ч[то] каждый день по многу раз, с большой любовью и радостью за ваше счастье, думаю о вас, и все не успеваю. Нынче хоть несколько строк, но напишу вам, напишу, главное, то, что я очень вас люблю и как-то особенно, точно я сам вместе с вами переживаю то, что и вы, вместе с вами боюсь за ваше счастье, за те первые шаги, которые вы сделаете. Я жду от вас всего хорошего, но все-таки боюсь. <…>

Смотрите, не ссорьтесь. Всякое слово, произнесенное друг другу недовольным тоном, взгляд недобрый – событие очень важное. Надо привыкнуть не быть недовольным друг другом, не иначе как так, как бываешь недоволен собой, – недоволен своим поступком, но не своей душой. <…> Как хочется увидать вас, потому что знаю, что буду радоваться[279].

Первого сентября 1896 года Лев и Дора наконец прибыли в Ясную Поляну. После Швеции Россия казалась Льву серой, бедной и скучной, это же впечатление, похоже, читалось в наполненных слезами глазах жены: «Так вот куда, в какую страшную, одинокую и несчастную трущобу ты привез меня. Так вот эта знаменитая Ясная Поляна, где живет великий русский писатель Лев Толстой»[280]. Одновременно «великий русский писатель» написал в дневнике: «Приехал Лева с женой. Она ребенок. Они очень милы»[281].

Молодожены поселились во флигеле главного здания усадьбы, ставшем их первым домом. У Доры все вызывало любопытство. Она то смеялась, то плакала, скучая по семье. Мебель купили в Москве, поскольку в Туле, которая была в четыре раза больше родного для семьи Вестерлунд Энчёпинга, покупать было нечего. В октябре из Швеции прибыло приданое Доры. Понадобилось более тридцати повозок, чтобы доставить его от железнодорожной станции до Ясной Поляны. Толстой с удивлением рассматривал длинную процессию, а затем, покачав головой, молча продолжил прогулку. Вечером он наставлял сына: «Зачем все эти вещи? Еще больше роскоши рядом с нищетой»[282]. Особую антипатию у Толстого вызвали антимакассары, куски ткани, защищающие подголовники кресел от пятен, которые оставляют напомаженные волосы. Нелепейшее проявление западной культуры! Татьяна тоже была задета тем, что Дора и Лев не задумывались о том, насколько неуместны подобные излишества в океане русской нищеты. И неужели для двоих человек действительно нужно столько слуг?[283] Софья Андреевна, напротив, оценила шведское убранство флигеля: все здесь было новым, чистым и красивым. Это была Европа, в то время как в доме старшего сына Ильи царила Азия[284]. Восхищение невесткой только росло. В 1907 году Душан Маковицкий, домашний врач Толстого, записал: «Потом Софья Андреевна говорила про Дору Федоровну и расхваливала ее за хозяйственность – чистоту, удобство, дешевизну их образа жизни, материнство, хорошее отношение к прислуге, дает ей свободное время и сама делает их работу – и за доброту к детям дворников: делает ежегодно елку для бедных»[285].

Пока Лев писал, переводил и пытался заниматься хозяйством, Дора пряла (чем, по мнению Софьи Андреевны, русские женщины никогда не занимались), шила и рисовала. Братьям и сестрам Льва нравилось ее общество. «Лева с Доллан очень веселы, – пишет Александра сестре Татьяне, – и играем мы все в теннис»[286]. В Туле ходили на концерты, в Москве – в театры, цирк и на выставки. Иными словами, Дора легко «яснополянизировалась», если воспользоваться выражением Толстого.

С помощью Марии Дора изучала русский. Иногда и сам Толстой находил время, чтобы позаниматься с «Доллан»[287]. Следить за жизнью в Швеции помогали стокгольмская газета Nya Dagligt Allehanda, а также переписка с родителями и посылки с книгами, которые те присылали дочери. Однажды Толстой попросил Дору продекламировать что-нибудь на шведском, и она прочла фрагмент «Саги о Фритьофе» Эсайаса Тегнера и начала было объяснять, что такое «Heimskringla» («Круг земной. Свод скандинавских саг»), но Толстой ее прервал: «Ничего глупее мифологии я не знаю». Потом примирительно добавил: «Шведский – красивый язык[288]».

Дора пекла свекру шведские хрустящие хлебцы, а перед постом решила устроить настоящую русскую масленицу и собрать всю семью за большим столом в главном здании.

Толстой прекрасно относился к сыну Льву – на эпистолярном расстоянии. Ситуация, когда сын постоянно жил в Ясной Поляне, становилась сложнее. Уже спустя несколько недель Толстой признал, что, вопреки всему, сын ему чужой, и когда Лев и Дора уехали к Илье с долгим визитом, Толстой не почувствовал ничего, кроме облегчения, равно как и когда сам он вместе с супругой и младшими детьми отбыл на зиму в Москву, оставив Льву и Доре все заботы о Ясной Поляне. В письме из Москвы Толстой отмечает благотворность изолированной жизни в деревне для молодых людей.

Прожив девять месяцев в Ясной Поляне, в начале лета 1897 года Лев и Дора уезжают в Швецию, но в августе возвращаются, чтобы провести в русском родовом имении еще одну зиму. Софья Андреевна записывает в дневнике: «Приехали из Швеции Лева и Дора, веселые и счастливые. Слава богу. И у нас веселей будет»[289]. И спустя два дня: «…Лева с Дорой устраиваются, разбирают вещи. Доре трудно, бедняжке, на чужой стороне и в нашей не очень-то радостной семье»[290]. Дора продолжала обустраивать флигель. Софья Андреевна снова поражалась результатам: красиво, чисто и светло. Заезжавший в Ясную Поляну осенью 1897 года шведский студент Вальдемар Ланглет тоже оценил «маленький шведский остров в большом русском море»[291]. К тому же здесь можно было говорить по-шведски, и не только с Дорой Вестерлунд, но и со Львом Львовичем.

В конце осени Софья Андреевна с младшими детьми уехала в Москву, а супруг задержался в Ясной Поляне. Столкновения со Львом Львовичем случались, но к Доре, растроганный ее заботливостью, Толстой всегда относился с любовью. Толстой ежедневно приходил к ним завтракать и обедать, и Дора следила, чтобы на столе всегда были вегетарианские блюда. Сама Дора вегетарианство не признавала. «Глупые выдумки!» – не удержалась она от комментария, когда впервые услышала о диете свекра. Толстой в свою очередь тоже был удивлен: «Удивительно, что Вестерлунд – умный гигиенист стоит за мясо»[292]. Когда начало рано темнеть, Дора подарила Толстому фонарь. По просьбе Доры Софья Андреевна делала в Москве покупки, в письмах она обращалась к невестке как к союзнику. Перед Рождеством Лев и Дора сами отправились в Москву за подарками.

Перебравшийся в декабре в Москву Толстой признался сыну Андрею, что жить в Ясной Поляне бок о бок со Львом было мучительно. Андрей, не подумав, передал слова отца брату. Беременная к этому времени Дора проплакала всю ночь, считая себя причиной этой дисгармонии[293]. Но к весне снова наступил покой. Любовь цвела, приближался срок родов. Софья Андреевна написала в дневнике: «Дора и Лева дружны и счастливы. Она – прекрасная женщина, уравновешенная и культурная. Тоже копаются в своем, вновь разведенном, садике, красят дом, готовятся к ее родам и к приезду родителей»[294].

Весной 1899 года случилось невероятное совпадение. Находившийся в Ясной Поляне переводчик Толстого, лондонский библиотекарь Чарльз Райт (1862–1940), зашел к Доре и Льву по их приглашению – и в фотографии на стене узнал семейный снимок, висевший на стене его собственного дома в Англии. Оказалось, что они с Дорой родня по линии прадеда Доры со стороны матери Юхана Тиля (1764–1811)![295]

Ребенка, родившегося в июне 1898 года, назвали Львом в честь деда. Толстой называл его в шутку «Лев на бис». «Дора с младенцем Львом очень трогательны и милы», – написала Софья Андреевна[296]. Рождество праздновали во флигеле на шведский манер. С утра в сочельник ненадолго пришла с визитом Софья Андреевна: «Ходила в „тот дом“ к Доре и Леве и наслаждалась миленьким, симпатичным шестимесячным внуком – Левушкой»[297]. На Рождество Дора пригласила всех на праздник, где гостей ждали щедрый стол, елка и (судя по всему) даже Юль Томтен – шведский Дед Мороз. Софья Андреевна испытывала сочувствие и благодарность: «Бедная Дора устала, но ей, девятнадцатилетней, почти девочке, необходим праздник, и ей было все удачно и весело. Маленький внук Левушка пугался и удивлялся. Славный, симпатичный ребеночек»[298].

На этот раз Лев и Дора провели в Ясной Поляне почти два года. В Швецию они поехали только в начале лета 1899‐го. Перед отъездом Софья Андреевна сделала фото «Три Льва», на которой маленький нарядно одетый Левушка сидит на коленях у деда, а сын гордо стоит рядом.

В январе 1900 года семья отбыла в свое первое заграничное путешествие (Франция, Италия), а к тихой жизни в Ясной Поляне вернулись только весной. От того времени остался портрет Доры, написанный Татьяной. Левушка был всеобщим любимцем. Толстой носил малыша на плечах и катал на спине[299]. Дора была снова в положении, и летом на свет появился Павел.

Счастье было безоблачным, но в декабре все изменилось. После катания на санях у Левушки началась сильная лихорадка. Лев тотчас же отправил тревожные телеграммы Вестерлунду и отцу в Москву. Толстой прислал в Ясную Поляну доктора; в сопроводительном письме он выражал беспокойство за «бедного Левушку»:

Будем надеяться на все лучшее, но будем готовиться и ко всему худшему. Особенно милой Доре это нужно. Как ни сильно материнское чувство, есть чувство покорности перед волей Бога, которое должно быть поставлено выше его. Нет горя, которого нельзя бы было перенести и которое бы не было благодетельно для души. А без горя не проходит ни одна жизнь. Дай Бог, чтобы это была только угроза горя, а впрочем, Его воля[300].

Дора до последнего надеялась на выздоровление. Она принесла и нарядила елку, делала Левушке подарки. За мальчиком постоянно наблюдали врачи. В сочельник Левушка умер от менингита. Через четыре дня его похоронили на церковном кладбище в деревне Кочаки, в двух километрах от Ясной Поляны. В отчаянии Дора хотела броситься в открытую могилу. Ночью, пробираясь сквозь сугробы, она вернулась на кладбище, чтобы помолиться у могилы Левушки.

Из Москвы приехала разбитая горем Софья Андреевна. Супругу, оставшемуся в Москве, она пишет:

Состояние обоих родителей ужасно. Дора выбегает с криком или врывается в комнату, где лежит Левушка; кричит, бросается на него, зовет его, говорит бессмысленные слова; а в комнате не топили три дня, и окно настеж открыто. Дора очень похудела, молока почти нет, кашляет. Лева на нее страдает, усаживает ее возле себя, а сам точно полуумный. Ушел сегодня гулять, яркое солнце, голубое небо, мухи огромные жужжат на окнах, где стоят гиацинты; на солнце 15 гр. тепла и что-то весеннее, пчелы гудят тут под лестницей, куда их поставили на зиму. Напомнило ему и весну, когда они вернулись из‐за границы, и Левушку, как бы он теперь гулял на солнышке, – прибежал домой, бросился на постель, где сидела и кормила Дора, она мне бросила на руки Павлика, и сама кинулась с воплями на Леву, и начали они оба, обнявшись, рыдать, – ужас! Потом опять ничего, пьем чай, говорим. И вдруг Лева вспомнит, как играл в прятки или мячик с Левушкой и Акулей, и опять плачет. Все приговаривает: «обидно, обидно, кончена жизнь, нет опоры, нет цели».

Не могу себе представить, какой будет исход их горю. Утешать я совсем не умею, хотя всякий момент моей жизни направлен на эту цель.

Дора беспрестанно льнет ко мне, то обнимет меня, то сядет на пол и голову мне положит на колена, то рассказывает мне долго про Левушку и его слова, игры, крики, болезни и проч. К маленькому она довольно равнодушна и говорит, что кормит его и будет его любить только потому, что Левушка ей это велел. И все повторяет его слова: «Мамá, возьми братика, корми братика»[301].

Толстой пытается утешить юных родителей: «Всем сердцем чувствую ваше горе, милые Дора и Лева, и желаю, и надеюсь, что вы найдете утешение и опору там, где оно только и есть, в Боге»[302]. Смерть внука напомнила Софье Андреевне ее Ваню, который умер пять лет назад, когда ему было всего семь: «…еще одно милое существо, к которому я привязалась душой, уйдет из этой жизни. И этот ребенок по своему тонкому моральному складу был не для этого мира, как и мой Ванечка»[303].

Весной того года обитатели Ясной Поляны вели замкнутый образ жизни. Постоянное общение поддерживали только с соседкой Марией Шмидт, которая была одинаково сильно привязана и к Доре со Львом, и к Толстому. Частью траура по Левушке стал совместный перевод «Книги о маленьком брате» шведского писателя Густава аф Гейерстама (1900). Роман о том, как на счастливую семью обрушивается горе – болезнь и смерть всеобщего любимца, младшего брата, – вышла в 1902 году в журнале «Вестник иностранной литературы». Текст содержал множество общечеловеческих параллелей. Мать в книге разрывается между желанием вслед за сыном уйти из жизни, которая словно потеряла всякий смысл, – и чувством долга, обязывающим ее жить ради супруга и других детей. Рассуждения Гейерстама о горе и страдании и их роли в человеческой судьбе нашли отклик в сердцах обитателей Ясной Поляны.

В июне 1901 года Лев, Дора и Павел уехали в Швецию. Софья Андреевна тяжело переживала их отъезд:

Ужасно, ужасно больно было с ними расставаться. Я их особенно сильно принимаю к сердцу, особенно чувствую их жизнь, их горе и радости. Последних мало им было в этом году! И так безукоризненно свято они живут, с лучшими намерениями и идеалами. Им нечего скрывать, можно спокойно до дна их души смотреть – и увидишь все чистое и хорошее. Бедная Дорочка бегала в пять часов утра на могилку своего Левушки проститься с любимым детищем, и мне хотелось плакать, и я болела ее материнскими страданиями с ней вместе[304].

Ясная Поляна, отныне и навсегда связанная со смертью Левушки, больше не была местом, где можно было бы прожить всю жизнь. Дом в Москве, который Лев получил в счет будущего наследства, он продал матери в 1898 году. Лев и Дора решили поселиться в столице, и их новый адрес «Таврическая улица, 19 (в наст. вр. 29), Петербург» остался действительным до революционного 1917 года. Контакты с Ясной Поляной стали более редкими и поддерживались преимущественно перепиской: Лев писал родителям, Дора – Софье Андреевне и невесткам. Толстой в своих письмах никогда не забывал «поцеловать» Дору и детей. На расстоянии маленький Павлик мог уже не бояться «старика». Толстого также радовали похвальные слова в адрес Доры, которые доходили до него из Петербурга[305].

В августе 1902 года у Павлика появился младший брат Никита, с чем Толстой поздравил семейство:

Поздравляю вас, милые Дора и Лева. Мне давно уже хочется написать вам, да все не удосужусь, в особенности потому, что нет ничего такого, что бы нужно сказать. <…> Дай Бог, чтобы новорожденный хоть не заменил, но ослабил ваше горе о Левушке. Целую вас. Привет вашим (то есть Дориным. – Б. Х.) родителям[306].

В конце года Дора заболела воспалением почек и провела в постели несколько месяцев. Толстой, не видевший невестку полтора года, обеспокоился, а узнав, что Дора больше не воспринимает Ясную Поляну как свой дом, счел необходимым написать:

Милая Дора, давно хочется написать тебе, во-первых, чтобы посочувствовать твоему положению, а во-вторых, разрушить ту холодность, которая будто установилась между нами. Если это есть, то совершенно напрасно, потому что я ценю и люблю тебя и как прекрасную жену Леве и саму по себе, как милую, добрую и правдивую женщину.

Так что если с твоей стороны было что-нибудь, то, пожалуйста, сотри это, чтобы ничего не оставалось.

Теперь о твоем положении: мне очень жалко тебя, в особенности потому, что, мне кажется, ты еще не умеешь покоряться, а это нужно и для своего счастья, и для счастья окружающих. Можно найти утешение во всяком положении, тем более в твоем, которое требует от тебя только выдержки и терпения. Ты так молода, и натура твоя такая энергичная, что болезнь эта, по всем вероятиям, пройдет, не оставив следов: ты счастливица в сравнении с Таней[307] – а и Таня счастливица в сравнении с сотнями и тысячами женщин, а и те тоже в сравнении с еще более несчастными. Но, разумеется, не в несчастии других найдешь утешение, а в том, как относишься к своему горю. И вот я бы желал, чтобы ты воспользовалась своей болезнью как можно лучше и вынесла бы из нее освежение и укрепление души. Я всегда испытываю это. И то, что я для души выигрываю во время болезни, слишком дешево покупается несколькими месяцами физических, не скажу, страданий, но неприятностей. Душа наша, как дети, растет во время болезни. Желаю тебе этого.

Прощай, милая Дора, целую тебя, Леву и детей[308].

Дора быстро ответила – по-русски:

Мне очень больно, дорогой Папа, если Вы ко мне когда-либо чувствовали, как пишете, холодность, или думали, что у меня ко Вам было или есть такое чувство, потому что я Вас всегда очень любила и очень люблю, но наверно это никогда не могла показать, так как хотела, потому что перед Вами всегда была очень «shy» (застенчива. – Б. Х.), думала, что Вы на меня смотрите, как на очень молодую, глупую и пустую девочку. Но теперь я очень рада и благодарна, что Вы мне об этом написали и что у Вас теперь ко мне только добрые и хорошие чувства остались. Что касается моей болезни, то я (теперь) смотрю на нее довольно терпеливо и сама чувствую, что многому от нее научилась, что раньше не знала. Мне только очень грустно из‐за Левы и детей, для которых я, конечно, не могу быть кем я должна и хотела бы. И я знаю, что я бесконечно счастлива, пока дети у меня здоровы. И мне так Тани жаль, что не могу о ней думать.

Вас крепко целую, и надеюсь, и верю, что мы весной увидимся оба в Ясной Поляне.

Искренно любящая Вас,

Дора[309]

В следующем письме к сыну Толстой прокомментировал ответ невестки: «Письмо Доры тоже было мне приятно по содержанию. И как хорошо она пишет по-русски. Целую ее и детей, надеюсь, что ей продолжает быть лучше»[310].

Лев Львович последовал за супругой и мальчиками в Швецию, оттуда уехал в Ясную Поляну, но, узнав, что состояние здоровья Доры не улучшилось, в мае 1903 года снова вернулся в Швецию. В Ясной Поляне с тревогой ждали известий. Толстой, опасавшийся худшего, написал сыну: «Все предвиденья врачей ничего не значат: всё в руках Божиих, и поэтому не только не должно унывать, но нужно помнить, что всё хорошо»[311]. Сначала Дору лечил отец, но потом было решено, что ей следует сменить климат. Выбор пал на Египет.

В августе 1903 года, на пути в Африку, все семейство, включая двух нянь (русскую и шведку), сделали остановку в Ясной Поляне. Это был долгожданный визит, ведь последний раз они приезжали сюда два года назад. Двадцать восьмого августа праздновали 75-летие Толстого с многочисленными гостями, праздничными обедами, музыкой, песнями и танцами. Несмотря на боли, Дора тоже принимала участие в чествовании свекра. Александра, питавшая глубокую привязанность к маленьким племянникам, отправилась с ними далее в Ялту. Толстой заранее написал Исааку Альтшулеру (1870–1943), одному из врачей, лечивших Толстого во время пребывания в Крыму в 1901–1902 годах, и попросил его помочь «моей бедной, милой больной невестке» всякими способами[312]. В сентябре путешествие продолжилось через Одессу в Египет, где они провели начало лета. Толстой в Ясной Поляне постоянно тревожился. Отсутствие новостей – хорошая новость? Вскоре от Льва пришло успокаивающее известие: южный климат благотворно повлиял на Дору. В мае 1904 года семейство вернулось в Россию, остановившись на несколько месяцев в Крыму. Оттуда Дора с детьми уехали в Швецию, а Лев Львович на некоторое время остался в Ясной Поляне. В письме к отцу Лев заранее сделал мучительное признание: Дора не любит бывать в Ясной Поляне[313].

В мае 1905 года Софья Андреевна навестила семью сына в Петербурге. «Дети – шведы, чужды, увы!!» – сокрушалась она в дневнике[314]. Вместе с Дорой она посетила выставку портретов в расположенном неподалеку Таврическом дворце. Среди картин был и портрет Льва Львовича – работа испанской художницы Маруси Валеро. Через месяц Дора получила от Толстого письмо – второе. На сей раз речь шла о докторе Марии Холевинской, которая собиралась в Швецию и хотела получить рекомендательное письмо «твоему сердечно уважаемому отцу»[315].

Четвертый сын Доры и Льва, Петр, родился в Швеции в августе 1905 года. Здоровье Доры полностью восстановилось. Следующим летом (1906) семья снова провела несколько месяцев в Ясной Поляне. Софья Андреевна, как всегда, радовалась их приезду. Дора была спокойна и весела и с удовольствием снова поселилась во флигеле. Старший сын, шестилетний на тот момент Павел, запомнил Толстого таким:

Он был добр к нам, мальчишкам, и я хорошо помню, как однажды, вернувшись с прогулки верхом, он посадил нас с Никитой в седло и повел лошадь в конюшню. В мой день рожденья он встал из‐за обеденного стола, ушел к себе в комнату, взял там вазу богемского стекла из Гейдельберга и подарил ее мне[316].

Софья Андреевна с Дорой и детьми ходили купаться на пруд у въезда в имение. Услышав рассказ Льва Львовича о том, что в Швеции пожилые мужчины ходят смотреть соревнования женщин по плаванию, Толстой воскликнул: «Это варварство!» Дора запротестовала: это не варварство, они же все одеты в купальные костюмы[317].

Когда маленький Петр заболел краснухой с высокой температурой, Дора была вне себя от беспокойства, но Софья Андреевна воспринимала это спокойно: «Дора бегает по комнатам, проклинает Россию; говорит, что здесь все дураки, что возьмет Петю на руки и пешком пойдет к отцу»[318]. Кроме того, Дора дала понять, что не разделяет представлений свекра о патриотизме. Почему нельзя любить свою родину? Она, во всяком случае, любит, «и боже сохрани, чтобы Швеция подчинилась России!»[319] Это был последний при жизни Толстого визит Доры и детей в Ясную Поляну.

Весной 1907 года Софья Андреевна снова посетила Петербург, где кроме Льва Львовича с семьей жили ее сестра и семья сына Андрея. В дневнике она пишет: «Была у Левы, дети и Дора очень милы, и жизнь их хорошая»[320]. К детворе прибавилась почти годовалая Нина.

В 1908 году Толстой уже потерял надежду снова увидеть Дору и детей: «Придется ли когда увидаться с ними? Это не мешает мне помнит их и любить, особенно Дору»[321]. Из-за беременности Доры семья не присутствовала на праздновании 80-летия Толстого в августе. Родившаяся в начале осени Софья (Соня) никогда не увидела деда.

Осенью 1909 года все семейство отправилось в Париж, где Лев занялся изучением скульптуры. Сообщения о сильных наводнениях в январе 1910 года снова вызвали у Толстого тревогу за сына и его семью: «…так важно теперь знать о тебе, Доре и детях, которых всех, любя, целую»[322]. В конце года сын присутствовал на похоронах отца, в то время как Дора и дети смотрели траурную церемонию в киножурнале в Париже.

Весной 1914 года Софья Андреевна приехала в Петербург, где, как обычно, вместе с Дорой отправилась на художественную выставку. В мае семья нанесла ответный визит в Ясную Поляну. Лев и четверо сыновей (младшим теперь был двухлетний Федор) жили в главной усадьбе, а Дора с дочерьми Ниной и маленькой Софьей заняли флигель. Там же расположись слуги, гувернантки и няньки. Купались в речке Воронке, катались верхом и посетили расположенные неподалеку имения Андрея и Михаила.

В 1916 году Лев приехал в Ясную Поляну, чтобы сообщить матери, что он оставил Дору и детей. Вместе они съездили в Петербург, где Андрей Львович лежал при смерти. Дора, надеявшаяся на то, что супруг вернется в семью, доверилась свекрови: «Я ни днем, ни ночью ни одной минуты не забываю Левы»[323]. Татьяна была в отчаянии из‐за невестки:

Молодая, красивая, 8 человек детей от него. А ему, как он говорит, каждый человек в клубе ближе, чем она. Какой трагизм! А какой она хороший честный человек! Катя (жена Андрея Львовича. – Б. Х.) восторженно писала о ней во время болезни Андрюши. При всех своих делах, заботах и горестях она находила время приходить посидеть, занять Машеньку, помочь. Увозила Машеньку (маленькая дочь Андрея. – Б. Х.) к себе, чтобы облегчить Катю[324].

В Петербурге Лев не задержался, быстро вернулся в Ясную Поляну. В конце года он уехал с лекционным турне на Восток, со стартом в Японии. Это стало началом долгой и сопряженной с материальными трудностями эмиграции в качестве журналиста, писателя и скульптора. Дора и восемь детей покинули дом на Таврической и переехали в Швецию в революционном 1917‐м. За полгода до этого Павел и Никита в последний раз виделись с бабушкой Софьей Андреевной в Ясной Поляне. На прощанье она просила Павла и Никиту оставаться русскими, к чему их обязывала принадлежность к русскому дворянству. Последним приветом от нее стало письмо, которое пришло в мае 1917 года в Швецию. Она писала, что испытывает глубокую печаль из‐за того, как сложилась жизнь их отца и ее сына, но радуется, что дети теперь в спокойной Швеции у замечательных бабушки и дедушки.

Дора умерла в 1933 году в результате несчастного случая, а в конце десятилетия Лев переехал из Парижа в Швецию к взрослым детям. Он умер в 1945 году в Хельсинборге, на юге Швеции[325].

Вальдемар Ланглет – 1897

В 1897 году, через два года после встречи с Толстым в Москве, Вальдемар Ланглет вернулся в Россию. Теперь он направлялся на юг, чтобы в течение летних месяцев жить и работать рядом с донскими казаками. В Москве он взял экипаж до усадьбы в Хамовниках, надеясь, что писатель окажется дома. У входа во дворе теперь было написано «Дом Л. Л. Толстого», так как шесть лет назад московский дом перешел во владение Льва Львовича. Встретивший гостя сторож Никита, в красной рубахе, русской шапке и черных бархатных штанах, сообщил, что графа нет дома. Он с супругой и детьми еще в начале мая уехал в Ясную Поляну. А молодой граф Лев Толстой в Швеции. Ланглет, воспользовавшись случаем, осмотрел сад, где не обнаружил ничего особенного, лишь дикие кустарники. Веранда напомнила ему о вечерней беседе с Толстым.

Ночным поездом Ланглет уехал в Тулу, где, погуляв по городу, который окрестил «русской Эскильстуной», отправился по железной дороге до станции Козловка, откуда по широкому тракту пошел пешком в Ясную Поляну. Одет он был в простой костюм и шведскую студенческую фуражку. Багаж состоял из туалетных принадлежностей, фотоаппарата[326] и книги Юнаса Стадлинга «De religiösa rörelserna i Ryssland» («Религиозные движения в России», 1891). В пути сделал остановку и, устроившись под сенью березы, прочел репортаж Стадлинга о «тюрьме и смерти и преследованиях, о непоколебимой вере и мужестве и самопожертвовании»[327]. На развилке дорог ему повстречался русский священник, у которого он с ироничной вежливостью спросил дорогу к Толстому. «Вот там Ясная Поляна», – почтительно прозвучало в ответ. До имения, расположенного на лесистом холме, было недалеко. Ланглет миновал большие входные колонны и приближался к дому по аллее вдоль фруктового сада, испытывая некоторую неуверенность, поскольку явился без приглашения и рекомендаций. Вряд ли Толстой запомнил его после встречи, случившейся однажды вечером два года назад.

На балконе белого двухэтажного дома он заметил худощавую фигуру с широкими плечами и длинной седеющей бородой – Толстой занимался утренней гимнастикой. У входа стоял накрытый к завтраку стол. Молодой человек по имени Сережа сообщил, что он друг Михаила, младшего сына. Ланглет протянул визитную карточку, на которой он был представлен на эсперанто как Amiko de Tregubov kaj Pučkovski, надеясь, что это напомнит Толстому об обстоятельствах их последней встречи. Вскоре появился и сам Толстой, в легком синем утреннем халате с полотенцем вместо пояса и в старых домашних туфлях. С «добродушным и безыскусным дружелюбием» он поздоровался с Ланглетом, московскую встречу с которым Толстой, по его словам, не забыл. Возможно, швед захочет составить ему компанию в утреннем купании? Купальня находилась на небольшом заросшем трилистником пруду и представляла собой шаткую конструкцию из прутьев и тростника. Вскоре оба уже от души плескались, плавали среди водной растительности и радостно фыркали, «как пара веселых мальчишек, сбежавших от учителя»[328]. Выныривающая из воды голова Толстого с запутавшимися в бороде листьями заставила Ланглета вспомнить Нептуна, доброго владыку моря.

Плавательные навыки Ланглета произвели впечатление на Толстого. А уже на берегу Толстой попросил Ланглета показать ему шведскую гимнастику Линга[329] и старательно повторял упражнения, пока, к радости обоих, чуть не опрокинул купальню. Теперь это был вовсе не тот строгий моралист, автор «Исповеди» и «Так что же нам делать?», которого Ланглет слушал в Москве, а сильный, крепкий и веселый человек.

За утренним кофе Толстой рассказывал о работе над новой книгой «Что такое искусство», после чего вернулся в кабинет. Лучше всего Толстому писалось с десяти до двух, и в этот период его нельзя было беспокоить. Ланглету предложили отдохнуть в беседке с диваном, а потом пойти на прогулку по парку вместе с молодыми членами семьи. В два обед. «А пока – Gute Nacht», – с улыбкой сказал Толстой.

Теперь гостю представилась возможность познакомиться с графиней Софьей Андреевной. В путевых заметках «Till häst genom Ryssland» («Верхом по России», 1898) Ланглет посвящает ей несколько страниц. В его глазах графиня была «необычайно образованной, интеллигентной и благородной личностью». К этому времени графиня сняла с себя трудоемкую роль переписчика рукописей, поскольку у Толстого уже служил секретарь, вооруженный пишущей машинкой Remington, способной производить шесть копий одновременно. Софья Андреевна разделяла не все взгляды мужа, что несколько осложняло ее положение. Для нее на первом плане были дети и их воспитание. Помимо обязанностей матери и хозяйки, графиня занималась практическими вопросами, связанными с публикациями трудов Толстого. При этом она иногда могла заставить супруга смягчить чрезмерно жесткие выражения. Именно благодаря ей Толстой убрал из эпопеи «Война и мир» «некоторые неприятные детали, грубость, вложенную в уста персонажей, и сцены, которые для чистого разума могли бы сделать удовольствие от произведения несколько смешанным». Однако, когда речь зашла о «Крейцеровой сонате», принимать советы супруги Толстой отказался. Софья Андреевна признавалась Ланглету: «Я так и не дочитала книгу до конца, я ее ненавижу; я не хочу давать ее в руки никому из тех, кого я люблю»[330].

Обед длился долго и состоял из четырех блюд, которые подавали два лакея. У Толстого было собственное вегетарианское меню: блюдо из овощей и простой овощной суп. Ланглет наблюдал за сидевшей напротив него Софьей Андреевной. Высокий лоб, большие карие глаза, быстрый взгляд и ловкие движения свидетельствовали об «интеллектуальной силе», которую уравновешивали «красивые руки и небольшая приятная полнота». Софья Андреевна одновременно говорила на нескольких языках: по-русски с восемнадцатилетним сыном Михаилом и его домашним учителем, по-французски с Ланглетом, четырнадцатилетней дочерью Александрой и ее швейцарской гувернанткой и по-английски с еще одной гувернанткой. Толстой, разговаривавший с Ланглетом по-немецки, не удержался от комментария по поводу лингвистического хаоса: «Если бы мы, подобно нашему гостю, слегка потрудились и выучили эсперанто, всем было бы намного удобнее»[331].

Далее Толстой и Ланглет остались за столом одни. Толстой быстро встал и вместе со шведом принялся шагать по улице между главным зданием и флигелем. С непокрытой головой, заложив руки за пояс, он почти два часа говорил об искусстве и книге, которую скоро закончит. Все видят красоту как конечную цель искусства, рассуждал Толстой, но никто не может сказать, что такое «красота». Искусство видится как нечто самодостаточное, в его эстетической системе нет места для морали. Сам Толстой придерживался иного мнения: «…они все лгут, они лгут, я вам говорю, осознанно или неосознанно, и я хочу доказать им, что они лгут. Я хочу показать им все пустое и непрочное в их теориях, которые рушатся, как гнилые балки, от одного меткого и сильного удара»[332].

Но только ли доказательства ошибок в чужих взглядах интересуют Толстого, поинтересовался Ланглет. Разве у него нет и некоего позитивного намерения? «Я не собираюсь строить систему. У нас их уже слишком много, – ответил Толстой. – Я хочу лишь, чтобы искусство укрепилось в своем праве быть общедоступным и понятным для всех. Самое важное, чтобы народ им интересовался и понимал его. Нет пользы от художников, которые рисуют только для себя и кучки ценителей. Все настоящее, подлинное искусство понятно большой публике – я не боюсь сказать, что произведение искусства тем прекраснее, чем большее число людей им интересуется и его понимает. Или вернее: так должно быть, если вкус здоровый, естественный и не испорченный глупостями художников»[333].

Великими живописцами Толстой считал Репина и Николая Ге, оба были его друзьями. Он убедился в этом, гуляя по Третьяковской галерее в обществе крестьян с неиспорченным вкусом и наблюдая за их реакцией. Среди писателей выделял Диккенса, Гюго и Достоевского, которых принимали и ценили представители всех общественных классов во всех странах. Но… есть и такие писатели, как «ваш Ибсен»! Его Толстой не понимает. А Ланглет понимает? Он ведь все же почти соотечественник норвежскому драматургу.

Ланглет ответил, процитировав Ибсена: «Прежде я думал, что никто, кроме Господа Бога и меня самого, не понимает мои произведения, но прочитав критику на свои пьесы, пришел к выводу, что их понимает один Господь Бог». Толстой улыбнулся: «Возможно, он прав – впрочем, я считаю, что тут даже Божьей мудрости мало. Ибсен всегда представлялся мне неестественным, и мне кажется, что он намеренно напускает на себя таинственности. Его туманность до определенной степени простительна, учитывая, что он скандинав; ибо туманность – не обижайтесь – по-видимому, врожденное свойство вашего народа»[334].

Когда пришло время возвратиться к работе, Толстой предложил Ланглету русскую книгу во французском переводе «Le travail» («Трудолюбие и тунеядство, или Торжество земледельца», 1890): «Это одна из лучших известных мне книг; ее написал крестьянин, мой друг – его зовут Тимофей Бондарев, – книга издана с моим предисловием. Советую вам ее прочесть и, если это еще не сделано, перевести на шведский»[335]. Растянувшись на земле под платаном, Ланглет читал оду физическому труду и сельскому хозяйству. Отправной точкой для Бондарева стало буквальное толкование слов, с которыми человека изгнали из рая («В поте лица твоего будешь есть хлеб»), и он полагал, что именно это должно лежать в основе любой человеческой деятельности.

Вечером семья отправилась на прогулку к дочери Марии, которая с мужем Николаем Оболенским (1872–1934) жила в Овсянникове. Михаил и его товарищ ехали впереди других на двух низкорослых и норовистых киргизских лошадях. Александра, домашний учитель и две гувернантки составляли компанию Толстому, Софье Андреевне и Ланглету. Толстой сказал, что на полпути их будут ждать две верховые лошади, для него и шведского гостя, и тройка для остальных. Прошли мимо сада, где росло несколько тысяч яблонь. Шли так быстро, что швейцарская гувернантка пожаловалась: «Ici on ne se promène jamais, on court, court…» («Мы спокойно никогда не идем, а бежим, бежим…»). Софья Андреевна, напротив, привыкла. «Мы много гуляем и ведем подвижную жизнь; поэтому оба все еще наслаждаемся отменным здоровьем. Вот он ездит и верхом и на велосипеде, хотя ему уже почти семьдесят. Велосипед я не очень одобряю, – она кивнула в сторону графа, – Я боюсь, что он простудится. Но он о таком не думает никогда»[336].

Ланглет рассматривал Толстого. Длинная волнистая борода, отливающие серебром волосы, тонкая блуза – все это делало его похожим на старозаветного патриарха. Он охотно шутил, отчего появлялся блеск в его внимательных серых глазах, «веселых и добрых, как у ребенка». Гуляющие пробрались сквозь терновник на краю сада, перепрыгнули через канаву и поднялись на холм. Дальше маршрут прошел по зеленым полям и лугам с изгородями и овцами, через мост над небольшим ручьем, сосновый бор, березовую рощу и вырубку. В трех километрах от Ясной Поляны их ждали экипаж и ездовые лошади. Любимицей Толстого была белая, настолько норовистая, что никто больше не решался на нее садиться. Ланглету досталась шестилетняя киргизская кобыла Александры. Всадники поскакали галопом – через лес и поля. В небольшой деревне остановились, чтобы поговорить с крестьянами, друзьями Толстого.

Вскоре прибыли в Овсянниково, небогатое имение. Ворота открыла Мария Шмидт, одна из наиболее преданных последовательниц Толстого, которая отказалась от условий привилегированного класса в пользу простой трудовой жизни в деревне. Вскоре дочь Толстого Мария, ее супруг и гости собрались на веранде у самовара и завели непринужденную беседу. Дымящиеся стаканы с чаем и вазы с яблоками завершали идилличную картинку.

Попрощались, когда начало темнеть. В Ясной Поляне ждал ужин, накрытый в тенистой беседке, где горели свечи. Ланглет хотел переодеться, чтобы успеть на ночной поезд из Козловки, но его убедили задержаться до завтра, пообещав отвезти до самой Тулы. На этом вечерняя программа не закончилась. Толстой предложил шведу сыграть партию в шахматы наверху, в просторной столовой, где стоял бюст Толстого и висели портреты его предков. Толстой выглядел уставшим, однако быстро загнал в угол короля и королеву Ланглета и вынес вердикт: «Нет, вы плохо играете!»

Ланглета устроили на ночь в библиотеке. Он взял с полки «Der Gefangene im Kaukasus», немецкий перевод «Кавказского пленника», что Толстой отметил как хороший выбор.

В девять утра снова отправились на пруд купаться. После завтрака появилась возможность лично обсудить с Толстым остро интересовавшие Ланглета вопросы, которые Толстой затрагивал два года назад в Москве. Что должен делать человек, который хочет вести по-настоящему человеческую жизнь, спросил Ланглет. Должен ли он следовать заветам сердца и любви, жертвовать всем, что имеет, и отказываться от собственных желаний и планов? Толстой испытующе посмотрел на молодого человека, после чего раскрыл собственное видение вопроса. Для того, кто хочет жить как достойный христианин, есть две альтернативы. Первая – отдать все, что имеешь, и вслед за Ним служить людям, не ожидая ничего взамен. Даже если это принесет страдания и смерть, такой исход все равно будет наилучшим. «Шесть недель такой жизни, поверьте мне, стоят бесконечно больше шести и шестидесяти лет моей или вашей жизни». Толстой аккомпанировал собственным словам, стуча по столу кулаками. «Смерть после такой полной страданий жизни становится желанным избавлением, освобождением, но жизнь, сама жизнь оставит среди людей более глубокие следы, чем жизнь величайших государственных мужей или военачальников, глубоких философов и мыслителей»[337].

Пройти этот путь смог только Иисус, и, как следствие, «Он умер так, как должен умереть каждый из нас, если мы попытаемся и нам удастся пройти Его путь, – Он умер как нарушитель закона, изгой…» Для того, кто слишком слаб, чтобы последовать примеру Иисуса, есть иной путь, не верный, но часто единственно возможный, а именно «стараться претворять в жизнь идеи христианства насколько это возможно, насколько хватит сил и способностей». Именно этот путь выбрал сам Толстой, поскольку у него было недостаточно сил и мужества, чтобы пойти по единственно верному. Его критикуют за то, что он живет не так, как учит, но разве эта неудача сама по себе не человечна? Многие годы он жил впустую, но теперь у него есть долг и миссия, он обязан их выполнить, а именно – писать и рассказывать людям о самом главном в жизни[338].

Толстой категорически отверг все, что его связывало, – имение, имущество, положение, репутацию. Но этого было недостаточно: «Мне удалось освободиться даже от чувств к моей семье – я ценю близких как добрых людей и поддерживаю с ними наилучшие отношения, поскольку они живут рядом, но я считаю братом каждого человека, и один мне не дороже другого – это может быть родственник или не родня, соотечественник или иностранец»[339]. О своей реакции на слова Толстого Ланглет не упоминает, но то, что супруга и сыновья подчас страдали из‐за прохладного отношения Толстого к семье, – известный факт.

Обычно говорят, добавил Толстой, что он должен использовать свой писательский талант и не тратить жизнь на то, чтобы объяснять, как жить согласно вере, но кто более важен для человечества – Франциск Ассизский или Гёте? Толстой мог по праву сказать, что ему тридцать, а не семьдесят лет, потому что «жизнь, настоящая, истинная человеческая жизнь начинается только после того, как разовьется новое духовное „я“; до того каждый из нас как эмбрион, плод в материнской утробе». Но что будет с теми, кто так и нет достигнет новой жизни, спросил Ланглет. Что будет с ними, мы знать не можем, ответил Толстой мрачно, так же, как мы не можем ничего знать о жизни после смерти. Это слабость всех религий – рассуждения о вещах, о которых никому ничего не известно, в то время как единственно истинно то, что «есть Бог, и он любовь, и что мы должны любить друг друга»[340].

Когда Толстой встал, чтобы вернуться к работе, Ланглет пожал ему руку и поблагодарил за время, проведенное в Ясной Поляне. Вряд ли он тогда думал, что скоро они увидятся и в третий раз.

Ближе к осени Вальдемар Ланглет возвращался с казацкого Дона верхом на коне по кличке Казак. Неподалеку от Тулы он заехал в дворянское имение навестить вдовствующую княгиню Урусову и трех ее дочерей. Речь зашла о Толстом, который казался женщинам совершенно чуждым: «О, нет, нам он не нравится. Он ведь так неуравновешен. Мы совсем не общаемся с этой семьей, хотя они живут совсем рядом, в двадцати пяти верстах отсюда. Однажды мы были в Ясной Поляне, но ответного визита не последовало»[341]. Младшая из дочерей поинтересовалась, правда ли что дети Толстого растут как босоногие дикари. Ланглет успокоил дам. Подобные слухи берутся с потолка, молодые Толстые абсолютно comme il faut. Что же до самого Толстого, то его голос важен и попросту нужен современной России, хотя сам Ланглет не готов принимать его учение.

Вечером девятнадцатого сентября Ланглет продолжил путь. Поскольку Ясная Поляна находилась недалеко, он решил – снова без приглашения – нанести еще один визит друзьям, с которыми виделся в начале лета. После множества дорожных неурядиц, в полной темноте он подъехал к имению. Привязав лошадь у столба веранды, поспешил наверх в столовую, где вся семья собралась за вечерним чаем. Ланглету оказали сердечный прием. Всем не терпелось узнать детали авантюрной поездки на Дон и жизни среди казаков. Ему не дали шанса переодеться, и он «в грубой дорожной одежде» отвечал на вопросы. Толстой оживился. Если бы он не был таким старым и если бы это была не осень, он бы охотно отправился с Ланглетом верхом до Петербурга: «Нет ничего столь же полезного и веселого, чем бродить по деревням безо всяких дел». Софья Андреевна, которая одинаково противилась «и физическим, и духовным экстравагантностям супруга», снова должна была вернуть его на землю[342].

Ланглет собирался только переночевать в Ясной Поляне, однако обстоятельства сложились иначе. В связи со слухом об учреждении Нобелевской премии мира Толстой написал открытое письмо для шведской прессы. Он утверждал, что если кто и заслуживает подобной награды, то это духоборы, преследуемые русские сектанты. Толстому нужен был переводчик и посредник при передаче этого письма. Таким образом, Ланглет задержался в Ясной Поляне на три дня. Первый набросок письма был готов примерно за две недели до этого, письмо предполагалось отправить Арвиду Ярнефельту в Финляндию для дальнейшей рассылки в шведские газеты[343], но появление Ланглета изменило планы. По вечерам Ланглет работал вместе с Толстым. Понять русскую рукопись Ланглету не удалось в силу недостаточного знания русского, поэтому Толстой устно переводил собственный текст на немецкий, внося множество импровизированных изменений, а Ланглет стенографировал шведский вариант. Переписанный набело шведский текст он затем устно перевел Толстому для проверки. «Никогда, пока я жив, я не забуду эти часы», – признался впоследствии Ланглет. Толстой казался ему большим ребенком «с детской непринужденностью в чувствах и выражениях, безудержным рвением, быстрыми выводами и простыми решениями проблем без учета той сложной многоплановой реальности, в которой живем мы»[344]. Именно такого Толстого Ланглет любил.

Двадцать первого сентября их совместная работа завершилась, а на следующий день Толстой написал сопроводительное письмо главному редактору газеты Stockholms Dagblad, в котором рекомендовал своего переводчика Ланглета как «un jeune homme Suédois de beaucoup de talent» («молодого и очень талантливого шведа» – фр.)[345]. Если статья будет опубликована, Толстой хотел бы получить газету, но в закрытом конверте, чтобы избежать цензуры.

Последнее утро в Ясной Поляне Ланглет провел в кабинете Толстого, слушая его «блестящие изложения о современных политических и социальных отношениях в России, иллюстрируемые красочными и характерными примерами прямо из жизни»[346]. Толстой показал ему два письма: от высланного из страны сторонника и от одного известного голландца, который стремился хотя бы частично жить по принципам Толстого. И если первое письмо было полно решимости, то голландец переживал до некоторой степени тот же конфликт, что и сам Ланглет, – трудный выбор между жизнью во имя других и жизнью ради личных интересов, выбор между сердцем и разумом.

За три наполненных трудами дня Ланглет смог ближе познакомиться и со Львом Львовичем, сыном Толстого, «необычайно симпатичным, благородным и добросердечным человеком, унаследовавшим многие отцовские качества»[347]. Насколько можно было заметить, между отцом и сыном царили теплые и сердечные отношения. Ланглет провел много приятных часов в обществе Льва Львовича и его супруги-шведки.

Когда Ланглет прекрасным осенним днем отбыл верхом из Ясной Поляны в направлении Петербурга, Лев Львович выехал вместе с ним, чтобы немного проводить гостя. Они расстались в Козловке, надеясь встретиться снова, возможно в Швеции. И они действительно встретились. И если Лев Львович со временем все более отдалялся от отцовского альтруизма, то Ланглет много позднее, уже во время Второй мировой войны, жил в подлинно толстовском духе. Во время немецкой оккупации Будапешта он спас от нацистского преследования тысячи евреев и представителей других национальностей.

Прибыв в Швецию, Ланглет написал Толстому из своего имения Спетебюхалль, Лербу. На обратном пути он две недели прожил в Петербурге. Большой интерес к его путешествию проявил писатель Владимир Короленко, предложивший ему написать статью для журнала «Мир Божий». Лошадь пришлось оставить в Або, откуда Ланглет отправился в Швецию по морю. В Стокгольме он встретился с редактором Stockholms Dagblad и передал открытое письмо Толстого, которое было опубликовано и вызвало большие дебаты, pro et contra. Ланглет начал писать книгу о своей поездке в Россию, но одновременно хотел перевести на шведский новую работу Толстого «Что такое искусство?» и выражал готовность приступить к работе немедленно после получения рукописи и разрешения Толстого. В процессе работы он хотел бы лично консультироваться с писателем[348]. План не осуществился. Шведский перевод Толстого и в этот раз был сделан Вальборг Хедберг.

Не получив ответа, Ланглет написал новое письмо (06.01.1898), которое послал через своего московского друга-эсперантиста. Теперь он интересовался, получил ли Толстой газету Svenska Dagbladet со статьей о духоборах и Нобелевской премии мира. Может быть, невестка Дора Вестерлунд смогла бы ее перевести? На сей раз Толстой пометил на конверте Ланглета «отв[етить]». Но ответное письмо не найдено, а факт его существования не зафиксирован в списке сохранившихся писем Толстого из тома 70 Полного собрания сочинений.

Аксель Гермониус – 1897

Когда-то Аксель Гермониус (1860–1912) был уважаемым главным редактором «Петербургской газеты», однако из‐за ряда нарушений был вынужден спешно покинуть Петербург и искать средства к существованию в других местах. Его приняли на службу в «Одесский листок», и именно по поручению популярной провинциальной газеты он в октябре 1897 года прибыл в Ясную Поляну. Журналиста интересовало состояние здоровья и актуальное литературное творчество писателя.

Толстой рассказал Гермониусу об открытом письме в защиту преследуемых сектантов, о предисловии к русскому переводу работы социалиста Эдварда Карпентера «Modern Science: A Criticism» («Современная наука: Критика») и об исследовании «Что такое искусство?», которое вскоре должно было выйти в свет. Они поговорили о греко-турецком конфликте на беспокойном Кипре и об отношениях между христианством и исламом. Толстой, воспользовавшись случаем, с негодованием отверг слухи о том, что он планирует отправиться в кругосветное путешествие.

По прошествии часа, когда пришло время прощаться, Толстой внезапно спросил: «Скажите, пожалуйста, какого происхождения ваша фамилия? Не финляндская ли?» Гермониус утвердительно кивнул. «И вы говорите по-шведски?» Конечно, ответил журналист, на что Толстой воскликнул: «Чудная страна, Финляндия! Я никогда не бывал в ней, но так много слышал об ней… Вот невестка моя была бы рада услышать родную речь!»[349]

Финн – псевдоним Гермониуса – подтверждает финское происхождение, однако более детальную информацию найти трудно. Его настоящее имя было, по-видимому, Альберт; отчество Карлович говорит, что его отцом был Карл Гермониус, точнее Хермониус. Один из двух братьев Альберта Эдвард (1864–1938) считал себя шведом и принадлежал евангелическо-лютеранской церкви. В чине генерал-лейтенанта царской армии он сражался в Гражданской войне на стороне белых и умер в эмиграции. Второй брат Александр (род. 1863) был врачом и педагогом.

Отца матери поэта XVIII века Карла Микаэля Бельмана звали Микаэль Хермониус (Michael Hermonius), но корни Акселя Гермониуса, вероятнее всего, следует искать на севере провинции Остерботтен, где в Гамлакарлебю в 1773 году родился, к примеру, Густаф Хенрикссон Хермониус. Однако линию, идущую через следующее столетие от этого человека к журналисту-уроженцу Петербурга, сейчас провести сложно. Загадкой остается и то, как Гермониусу удалось сохранить шведский язык и финское самосознание.

Яльмари Аалберг – 1898–1899

Яльмари Аалберг (1872–1904) приехал в Россию в качестве стипендиата Московского университета. Традиция Московской стипендии существовала с 1812 года. Ежегодно одному финскому студенту предоставлялась возможность жить и учиться в Москве на протяжении года, чтобы усовершенствовать русский[350]. Первый стипендиальный год 1896–1897 прошел настолько увлекательно, что Аалберг дважды обращался с прошением о продлении учебы в Москве. Изначально он был лингвистом и в 1896 году изучал русское ударение, однако в России сферой его научного интереса стала юриспруденция. Под руководством профессора Александра Чупрова, выдающегося экономиста и статистика, он работал над кандидатской «Землевладение в России – историческое развитие и современное положение». «Я не встречал более дружелюбного и сердечного человека, – писал о Чупрове Аалберг сестре, известной актрисе Иде Аалберг. – У него я чувствую себя совсем как дома»[351].

Среди московских знакомых Аалберга был и Толстой. От Пречистенки, где Аалберг снимал жилье у молодого адвоката, до Хамовников можно было дойти пешком. Причиной визита к писателю в начале 1898 года стал текст «Что такое искусство?», опубликованный в канун Нового года в журнале «Вопросы философии и психологии». Несмотря на отсутствие у юного студента иных заслуг, кроме устного владения русским, Толстой доверил ему перевод на финский. В действительности авторизация перевода была формальностью, поскольку Толстой еще в начале десятилетия отказался от прав на свои новые произведения.

Перевод Аалберга «Mitä on taide?» вышел в сентябре 1898 года и той же осенью был вручен Толстому с посвящением на русском «Его Сиятельству глубокоуважаемому Графу Льву Николаевичу Толстому от переводчика»[352].

К концу года до Финляндии дошла новость о том, что Толстой работает над новым романом. Издательство WSOY, опубликовавшее «Mitä on taide?», немедленно связалось с Аалбергом в Москве и попросило его обратиться за информацией к писателю лично[353]. Поскольку Толстой еще находился в Ясной Поляне, Аалбергу пришлось ждать. Но 17 марта 1899 года (неясно, по какому календарю) Аалберг пришел к Толстому в Хамовники, чтобы обсудить возможный финский перевод «Воскресения». Обычно иностранным издательствам не вменялось в обязанность выплачивать гонорары в Россию, но Толстой решил, что полагающаяся писателю сумма пойдет, по словам Аалберга, «на благородные цели», то есть на помощь притесняемым духоборам при их переезде в Канаду[354].

Одетый в сероватую изношенную крестьянскую рубаху Толстой принял Аалберга в комнате дочерей. Когда вопрос с переводом «Воскресения» на финский был решен, Толстой хотел знать, как в Финляндии отреагировали на Февральский манифест императора, направленный на ограничение полномочий финского ландтага. Аалберг, как сумел, описал сопротивление мерам, воспринимавшимся как попытка русификации Финляндии. Сам он в душе патриот и еще в 1889 году в письме из Петербурга укорял всех живущих в России финнов в том, что те забыли родину, ставя на первый план не Финляндию, а Россию.

Аалберг изложил комментарий Толстого в письме к сестре Иде, которая в свою очередь передала его далее финской прессе: «Я против всякого рода патриотизма. Он вреден для человечества, ибо пока в мире существует патриотизм, есть и войны. Но любовь финнов к родине не эгоистична, она не заставляет их горячиться, не делает самодовольными, она для них не главное, они лишь защищают свои законные права. Вместо того чтобы пытаться сделать положение в Финляндии таким же, как в России, следовало бы поступить наоборот. Зачем ухудшать положение, которое лучше и удачнее? Это отнюдь не разумно». В глазах Толстого, выражавшего симпатию к финнам, читались «твердость, спокойствие и благородство», он уверял, что все «истинно образованные русские» придерживались того же мнения[355].

В сентябре Аалберг написал сестре, что защита кандидатской прошла успешно. Перевод романа Толстого тоже близился к завершению. Поскольку «Воскресение» выходило в приложении к журналу «Нива», Аалбергу пришлось отправлять в Финляндию результаты своего труда почтой по мере публикации оригинала. Изначально предполагалось переводить доцензурную версию романа, изданную Чертковым в Англии, но в дальнейшем это оказалось невозможным. Перевод Аалберга вышел сначала в виде комплекта «тетрадей», первая из которых увидела свет в июле 1899 года, а последняя – в апреле 1900-го, через четыре месяца после оригинала.

В трехтомной форме книга «Ylösnousemus» вышла в 1899–1900 годах. Далее Аалберг приступил к еще одному центральному произведению Толстого – «Крейцеровой сонате», которая, как ни странно, до той поры не была переведена на финский. Аалберг частично симпатизировал взглядам писателя. «Крейцерова соната» представлялась ему необходимым высказыванием по женскому вопросу, работой, которая демонстрировала последствия «сексуального помешательства»[356]. Журнал Kansan Toveri перед началом публикации обещал, что «крайне увлекательная» книга Толстого выйдет в полной версии[357]. Однако опубликовать полностью «Kreutzer-sonaatti» в приложении Kansan Toveri не успел, поскольку летом 1900 года журнал закрылся. Но в том же году «Крейцерова соната» вышла в виде книги. Kansan Toveri (3/1900) также опубликовал в переводе Аалберга статью Толстого на тему трезвости «Богу или мамоне» (1896); ранее этот перевод был включен в приложение газеты Uusi Suometar, Juttutupa (50/1898).

Аалберг умер преждевременной смертью в 1904 году, успев стать признанным переводчиком русской литературы.

Эрнст и Нина Вестерлунд – 1898, 1900

Девятнадцатого мая 1898 года в Ясную Поляну прибыли родители Доры, доктор Эрнст (1839–1924) и Нина (1839–1922) Вестерлунд, чтобы быть рядом при родах дочери. Зять встретил их с экипажем на железнодорожной станции в Туле. Провожая изумленным взглядом пьяных русских крестьян, возвращавшихся с рынка на своих телегах, Нина спросила на родном языке: «Кто это такие?» «Vildar (дикари)», – ответил Лев на чистом шведском[358].

По окрестностям быстро прошел слух о прибытии шведского доктора, и каждое утро перед флигелем Ясной Поляны собиралась толпа нуждающихся в помощи. Вестерлунд безропотно вел прием в помещении, отведенном им Дорой и Львом. Чета прожила здесь пять недель, по субботам они обедали в главном здании, часто гуляли с Софьей Андреевной. У Толстого были все причины благодарить Вестерлунда за то, что тот излечил его сына, но тем не менее в его отношении доминировали негативные чувства. В его глазах швед был «мужик немецкий, и буржуазен, и туп, и отстал на 30 лет в медицине»[359]; Нина Вестерлунд, которую Лев Львович в 1896 году в письме из Швеции характеризовал как «простую женщину, скромную и добрую»[360], напротив, вызывала у Толстого безоговорочную симпатию.

Лев Львович полагал, что причина отцовской враждебности в чрезмерно фамильярных манерах Вестерлунда, которых хлопал Толстого по плечу и раздавал врачебные советы к месту и не к месту. Толстой, страдавший желудочно-кишечными заболеваниями, действительно нуждался в медицинской помощи. В разгар визита шведской пары у него случились такие сильные боли, что он даже опасался за свою жизнь. Вестерлунд предписывал ему есть яйца. Уговаривать вегетарианца Толстого пришлось целых три дня, но в конце концов он против собственной воли начал употреблять по одному яйцу в день[361]. После отъезда родителей невестки Толстой смог наконец выдохнуть. Двадцать второго июня он пишет в дневнике, что Левины «очень грубые и некультурные, но добродушнейшие beaux parents» наконец уехали[362]. Однако диету, рекомендованную Вестерлундом, Толстой продолжал соблюдать. В письме сыну полтора года спустя он просит передавать привет родителям Доры: «Здоровье мое лучше, но еще далеко не хорошо. Исполняю совет Вестерлунда – ем яйца»[363].

Софья Андреевна иначе относилась к гостям из Энчёпинга. Она видела, как привязана Дора к своим «милым, спокойным, уравновешенным» родителям и как она, помимо обычных дел по хозяйству, всегда беспокоится о том, чтобы им было хорошо[364]. Супруг отказывался замечать в докторе Вестерлунде доброту, отсутствие эгоизма, постоянную готовность прийти на помощь страждущим и постоянную заботу о жене и дочери[365].

На прощанье Вестерлунд доверительно посоветовал Софье Андреевне не баловать супруга, как она имела обыкновение делать. И кроме того, пригласил своих русских хозяев в Норвегию, где жила их старшая дочь и куда Вестерлунд часто ездил летом с пациентами. После этого приглашения Софья Андреевна, которая не была за пределами России, начала видеть сны о горах и фьордах.

В 1900 году Вестерлунды снова провели лето в Ясной Поляне. Главным событием стало рождение и крестины сына Павла, но и на этот раз доктор активно принимал местных больных. В медицинских советах нуждался и по-прежнему страдавший желудком Толстой. Вестерлунда интересовало сельское хозяйство имения; щедрым подарком стала в этот раз шведская зерноуборочная машина. В компании с зятем Вестерлунд ездил верхом на большие расстояния или ходил на ранние утренние прогулки, с которых возвращался с корзинами грибов и цветов.

В конце того же года Эрнст Вестерлунд спешно приехал, получив известие о тревожном состоянии внука Левушки. Толстой встретил его 27 декабря на железнодорожном вокзале в Москве и проследил, чтобы тот сразу отбыл в Ясную Поляну. Но когда Вестерлунд оказался на месте, Левушка уже скончался, и доктору оставалось лишь присутствовать на похоронах, всеми силами стараясь смягчить страдания родителей, обвинявших в случившемся себя. Три дня спустя Толстой – как оказалось, напрасно – стоял на Курском вокзале в ожидании возвращающегося Вестерлунда и новостей из охваченной горем Ясной Поляны[366].

Независимо от неоднозначного отношения к Вестерлунду, в письмах в Швецию к сыну Толстой никогда не забывал передавать приветы и выражать почтение родителям Доры. Для Льва Львовича же Эрнст Вестерлунд стал в некотором смысле как отец. Одна глава его книги «Современная Швеция» (1900) посвящена именно Вестерлунду, который для своих пациентов был не только врачом, но собственно «лекарством». Готовность прийти на помощь, доброта, мудрость, энергичность – эти и многие другие положительные качества видел Лев в отце супруги[367]. Лев даже планировал написать роман «Слова и дела», в котором хотел прославить шведского врача, у которого слова никогда не расходились с делом, в отличие от его отца[368].

В интервью, которое Вестерлунд дал в 1909 году в канун семидесятилетия, он поделился собственным видением «великого мыслителя» Толстого: «Это очень интересная личность, но утопист. И человек железного здоровья; хотя ему восемьдесят с небольшим, в последние годы он справился с довольно серьезными болезнями»[369]. Через год Нина Вестерлунд охотно выскажется об уходе Толстого из Ясной Поляны. В ее представлении это было связано с помешательством старости, следствием пережитого удара. Она не верила в то, что семейная ситуация могла сыграть здесь свою роль, поскольку отношения между супругами, в ее представлении, были в целом хорошими[370].

Юнас Стадлинг – 1898

После голода 1892 года Юнас Стадлинг продолжал поддерживать контакты с Толстыми и переписывался не только с писателем, но и с Софьей Андреевной, Марией, Татьяной и Львом. Он публиковал статьи о работе среди голодающих и о преследовании Толстого за его произведения[371]. Кроме того, шведу хотелось внести собственную лепту в перевод книг Толстого. Узнав о скором выходе в свет трактата «Царство Божие внутри вас», Стадлинг отправил Толстому предложение перевести текст на шведский, что он готов осуществить в сотрудничестве со своей протеже штундисткой Хелене фон Киршнер. Доходы будут должным образом поделены между нуждающимися в Швеции, Норвегии и России. В письме Толстому Стадлинг неожиданно проявляет себя антисемитом, совершая выпад против Альберта Бонниера, владельца крупнейшего шведского издательства, чьим автором был и Толстой. По мнению Стадлинга, прибыль следует отдавать менее обеспеченным, а не оставлять в карманах этого «еврейского процентщика»[372]. Странно, что Стадлинг рассчитывал, что Толстому придется по душе этот подлый выпад.

Планы Стадлинга не осуществились, а его единственным значительным вкладом в перевод Толстого стал сборник «Religionen och moralen» (1896), включавший в себя четыре текста: «Религия и нравственность» (1893), «Первая ступень» (1891), «Три притчи» (1895) и «Суратская кофейная» (1893).

В мае 1898‐го Стадлинг приехал в Россию в поисках следов пропавшей экспедиции Андре. Летом за год до этого инженер-изобретатель Саломон Андре вместе с двумя другими шведскими путешественниками отправился в путь на воздушном шаре из Свальбарда, намереваясь долететь через Северный полюс до России или Канады. Это был дерзкий, громкий проект, но уже через несколько дней связь с экспедицией оборвалась. Судьба путешественников оставалась тайной, разгадать которую и хотел Стадлинг. По его теории, экспедиция добралась до Сибири, где потерялась на безлюдных просторах. Полгода ездил Стадлинг по Сибири, останавливаясь в таких населенных пунктах, как Омск, Томск, Иркутск, Усть-Кут, Киренск, Якутск, Анабар, Таймыр, Дудинское, Енисейск и Красноярск. В общей сложности он проделал путь длиной 25 000 километров, перемещаясь по железной дороге, на оленях и собачьих упряжках. Никаких следов экспедиции Андре Стадлинг не обнаружил, но смог собрать полезную информацию о жизни местных народов и религиозных представлениях, распространенных в этих далеких краях.

Стадлинг уезжал из Швеции с приглашением посетить Ясную Поляну, полученным от Льва Львовича и Доры. На обратном пути в конце ноября – начале декабря 1898 года он сошел с курьерского поезда в Туле, чтобы на несколько дней остановиться в имении Толстого[373]. Там его встретили с радушным гостеприимством. Толстого, впрочем, на месте не оказалось: в тот день, несмотря на метель, он уехал верхом к брату Сергею, жившему в сорока километрах от Ясной Поляны.

Тем же поездом, которым приехал Стадлинг, прибыло письмо, адресованное Льву Львовичу из деревни Патровка, где во время голода 1892 года находился центр помощи нуждающимся. Этот район снова пострадал от голода и нуждался в поддержке. Пятьсот крестьян подписали обращение к прежнему благодетелю. Лев Львович был тронут: «Это словно задумано свыше, вы приехали и одновременно пришла петиция от нуждающихся в Самаре. Возможно, это знак для нас снова отправиться туда вместе, чтобы облегчать их страдания»[374]. Вскоре после визита Стадлинга Лев действительно поехал в Самарскую губернию, чтобы на месте изучить ситуацию и начать сбор помощи пострадавшим.

Толстой, вернувшийся домой верхом на следующий день, нашел постыдным положение, при котором Россия не может предотвратить повторные неурожаи. Он мрачно прокомментировал: «Неестественно и странно из года в год пытаться побороть хроническую нужду – милостыней! Выкорчевывать зло нужно, начиная с корней…»[375] Он сам тоже весной посещал районы, пострадавшие от нового голода, и проследил за тем, чтобы народные кухни возобновили работу. В статье «Голод или не голод?», опубликованной в сокращенном виде в журнале «Русь» (02–03.07.1898), он утверждал, что речь должна идти скорее даже не о голоде, а о хроническом недоедании на протяжении двух десятилетий. В народе укоренились безразличие и неверие в возможность исправить положение, полагал Толстой, и образованному классу нужно проявлять солидарность по отношению к крестьянам и признавать их человеческое достоинство. То есть с 1892 года ничего не изменилось.

Стадлингу довелось повидаться и с Софьей Андреевной, приехавшей в Ясную Поляну на один день из Москвы. Она сильно изменилась после смерти маленького Вани, случившейся три года назад. В Ясной Поляне находились также сестры Татьяна и Мария. После работы с голодающими в 1892 году Мария серьезно болела, и Стадлинг узнал ее только после того, как она напомнила ему об их поездке в непогоду в Пеньки. Она рассказала о продолжении работы с голодающими и о последствиях нужды. По ее словам, на наиболее пострадавших территориях умерло до четырех миллионов человек.

Толстого интересовала поездка Стадлинга. Что именно заставило его отправиться в рискованное путешествие по Сибири на поиски соотечественников – возможно, угрызения совести шведской общественности? Стадлинг ответил отчасти утвердительно. Однако у него был и личный интерес к Андре и его товарищам, поскольку он присутствовал при их отбытии со Шпицбергена. Стадлинг рассказал о коренных народах северного побережья и о единомышленниках Толстого, духоборах, часть которых выслали на земли у реки Алдан к северо-востоку от Якутска, где им приходится преодолевать нужду и лишения. Говоря о потерях, которые несет Россия, отправляя толковых людей, вроде этих сектантов, в ссылку или за границу, Стадлинг качал головой. Толстой, напротив, воспринимал это спокойно: «Так же, как и я, они не считают какую-либо страну своей. Здесь, в России, им жить трудно. Поэтому они переселяются туда, где условия лучше. Это совершенно естественно»[376].

У Толстого был еще один интересовавший его лично вопрос, который касался впечатлений Стадлинга о Сибири. В романе «Воскресение», над которым он тогда работал, была глава о ссылке. Эту главу он прочел Стадлингу вслух, и тот заметил: «Он говорит не только губами, а всем своим существом»[377]. Самые будничные вещи становились увлекательными, если о них рассказывал Толстой.

Вечером Толстой, Мария и Стадлинг расположились в кухне за самоваром и говорили до полуночи. Толстой хотел услышать обо всем, что швед пережил в северной Сибири. Опираясь на дневниковые заметки, Стадлинг описывал те три тысячи километров, которые он проехал на собачьих упряжках или оленях через тундру между Леной и Енисеем. Бледное лицо Марии вспыхнуло: «О, как я хотела бы участвовать в таком прекрасном путешествии! Я так люблю кататься!»[378] Разговор шел по-английски, но иногда, чтобы передать местные выражения, Стадлинг переходил на русский. Когда случалось что-нибудь неожиданное, кричали «прапа-a-a-ал», а при виде северного оленя раздавалось громкое «табба-табба». Тунгусы показались Стадлингу вежливыми и гостеприимными, а якуты – хитрыми и корыстными. В целом так называемая культура крайне дурно влияла на местное население. Русские относились к ним плохо. Несколько раз возникали слухи, что Стадлинг послан сюда «высоким белым солнцем», то есть царем, чтобы выведать, как обращаются с его «малыми детьми». Посланцы обращались к Стадлингу с жалобами. Устрашающим персонажем был богатый «король тундры» С., живший в Дудинском, что в низовьях Енисея, – ему принадлежала вся торговля мехом на Таймырском полуострове. Стадлинг обещал передать жалобы на него в самые высокие инстанции[379].

Впечатленный журналистской деятельностью шведа, его социальной увлеченностью и талантом рассказчика, Толстой спросил, почему Стадлинг не получил большого признания в Швеции как писатель. Тот скромно ответил, что знает о недостатке собственного дарования и что, вероятно, выбирает неправильные темы. Это типично, прокомментировал Толстой. Славу создает пресса, именно она возвеличивает или принижает, а в итоге все решают деньги. Но самое важное – всегда слушать голос совести. В Швеции тоже есть «люди совести», сообщил Стадлинг и добавил: «Чуткая совесть дорого стоит, и лишь у немногих есть на это средства»[380].

Во второй вечер Стадлинг рассказывал о шаманизме и «духовном пробуждении»[381]. Толстой увидел в этом параллели с сектами фанатиков в европейской России, экстатические оргии которых предполагали свальный грех или сексуальную распущенность.

Следующим утром Стадлинг уехал из Ясной Поляны. В Петербурге с ним связался князь Эспер Ухтомский, издатель «Санкт-Петербургских ведомостей» и близкий друг императора. Ухтомскому было любопытно узнать о предпринятой шведом поездке и жизни в сибирской тундре. Под впечатлением от отчета Стадлинга он обещал доложить наверх – самому Николаю II. Подтверждение, что он действительно сделал это, Стадлинг получил позднее, когда узнал, что деспотичного «короля тундры» выслали в Якутскую губернию[382].

Но что же произошло с экспедицией Андре? Тридцать три года это оставалось загадкой, пока в 1930 году норвежское судно не обнаружило последний лагерь путешественников. Оказалось, что воздушный шар вышел из строя уже на вторые сутки полета и приземлился к северу от Свальбарда.

Вернувшемуся в Швецию Стадлингу не давали покоя слова Льва Львовича о продолжающемся голоде в Самаре. Встревоженный новостями, он организовал новый сбор в пользу голодающих крестьян. Написанная им для Aftonbladet статья призывала: «В то время как страны тратят миллиарды на военное вооружение, а великие спорят и дерутся за власть и славу, миллионы наших „младших братьев“ в российской глубинке ведут неравную борьбу с голодом и голодной смертью… Давайте же протянем им руку помощи». Через редакцию Aftonbladet собранные средства должны были передаваться сыну Толстого[383].

Призывы Стадлинга о помощи голодающим Самары и Казани принесли хорошие результаты. Многие в Швеции были готовы помогать, но встречались и те, кто требовал гарантий, что собранные средства действительно попадут по назначению. Андерс Холкерс, и Эушения и Эмма Лаурин из Мëрарпа интересовались, можно ли быть уверенным, что деньги не окажутся в карманах «trügerischen Beamten» (бесчестных чиновников – нем.)[384]. Как бы то ни было, весной 1899 года Стадлинг смог отправить Толстому 50 рублей[385], а летом – еще 242[386]. Когда же осенью он послал еще одну существенную сумму, пришел ответ: «Я получил 250 рублей, предназначенные для голодающих, и благодарю вас и жертвователей за их доброе пожертвование. Теперь нет больше организованной помощи в Казани, Самаре и Оренбурге, поэтому постараюсь употребить эти деньги, если вы ничего не имеете против того, для нуждающихся русских людей на юге России и для духоборов в Сибири, где они очень бедствуют»[387]. Новый голод 1906–1907‐х, в свою очередь, пробудил готовность помогать у финнов и норвежцев. Весной 1907 года Толстой принял от Финляндии 84 000 рублей (200 000 финских марок). Через Льва Львовича эти средства были направлены в Самарскую губернию[388]. Через год за «мудрым советом», куда отправить и как распределить собранные средства, к Толстому обратился полковник в отставке Георг Фразер[389]. Пугающие новости заставили и журналистов датской газеты Morgenbladet обратиться к читателям с призывом о сборе денежных средств. С тем же вопросом, что и Фразер – куда отправить собранные средства[390], – к Толстому обращался и русско-норвежский журналист Марк Левин.

В 1899 году Стадлинг помогал Толстому и по двум другим вопросам. Первый касался шведского перевода романа «Воскресение». В ноябре 1898 года Альберт Бонниер по совету Льва Львовича[391] связался с Владимиром Чертковым в Англии и предложил 5000 франков за шведский перевод с условием, что издательству предоставляется либо оригинал на русском, либо английский перевод до их публикаций, а также эксклюзивные права в Швеции-Норвегии. Чертков, работавший агентом Толстого, потребовал 13 000 франков. Эту сумму Бонниер отверг как невозможную, предложив взамен 7000. Несмотря на антипатию к Бонниеру, Стадлинг написал Толстому, что последняя цифра соответствует шведским реалиям[392]. Бонниер, со своей стороны, напомнил Черткову, что между Швецией-Норвегией и Россией нет никаких соглашений, в связи с чем издательство вправе опубликовать перевод без гонорара, после того как оригинальная книга выйдет из печати. Толстой согласился на предложение 7500, но так долго тянул с ответом, что норвежская газета Dagbladet успела начать публикацию романа в переводе Абрахама Каарана. Поскольку теперь Бонниер уже не мог издать первый авторизованный перевод, смысла выплачивать Черткову обещанные 7500 франков не было[393]. Непомерные требования Черткова и недостаток здравого смысла в переговорах привели к тому, что духоборы лишились значительной суммы.

Второй вопрос, по которому понадобилась помощь Стадлинга, касался так называемого «Письма шведам» – ответа Толстого некоторым шведским пацифистам о ситуации с лицами, отказывающимися от службы в армии, актуальной для многих европейских стран. Стадлинга просили перевести письмо и проследить, чтобы его опубликовали не только в Швеции, но и в Англии и Германии.

Якоб Хильдич – 1899 [394]

Когда в апреле 1899 года норвежский писатель и журналист Якоб Хильдич (1864–1930) через Гельсингфорс ехал в Россию, политическая ситуация в Великом княжестве Финляндском была накалена. Российско-финские отношения обострились вследствие Февральского манифеста от 15 февраля 1899 года. За манифестом – который давал императору право вводить законы в Финляндии без одобрения ландтага и сената – стояло намерение изменить автономное положение Финляндии, чтобы в итоге сделать Великое княжество интегрированной частью империи.

Финны должны были встретить царский манифест протестами. Менее чем за десять дней полмиллиона граждан подписались против декрета. Делегация из пятисот представителей, по одному от каждой административной единицы, отправилась в Петербург для вручения петиции финского народа, однако Николай II не удостоил ее аудиенции. Самодержец отказался выслушать мольбы финнов об аннулировании вызывающего тревогу манифеста. Одновременно ввели цензурные предписания, ограничивающие общественные дебаты.

Такова была ситуация в Гельсингфорсе, когда туда прибыли Хильдич с супругой. Финские коллеги быстро рассказали ему об особенностях момента. Среди них был Аксель Лилле, редактор Nya Pressen. Бесстрашие, с каким он защищал основной закон Финляндии, привело к тому, что 5 апреля выпуск газеты был приостановлен на два месяца. Когда Лилле узнал, что Хильдич направляется в Россию, он попросил включить в маршрут Москву и связаться с Толстым, чтобы поделиться с ним тревогами финнов. Нужно было заручиться поддержкой всех друзей Финляндии, и официальный отзыв Толстого был бы чрезвычайно ценным[395].

Первое из своих «Коротких писем» в норвежскую газету Dagbladet Хильдич отправил из Гельсингфорса в апреле. В нем он рассказывал о попытках генерал-губернатора Бобрикова русифицировать Финляндию, демонстрациях против закрытия финских газет и банкете в честь редакторов. Шестого апреля в Доме общественных собраний Societetshuset прошел гражданский праздник в поддержку свободы слова, в котором приняли участие 800 человек. Почетным гостем помимо Хильдича был норвежский писатель Кнут Гамсун, который по стечению обстоятельств проводил в столице Финляндии несколько стипендиальных месяцев. Хильдич, занимавший должность главы норвежского союза писателей, произнес сильную речь, полную энтузиазма, о будущем Финляндии, за которой последовало исполнение норвежского гимна[396].

Циркулировали слухи, что Бобриков готовит список финнов для их высылки из страны. Хильдич убеждал читателей Dagbladet, что русским не удастся осуществить их планы: «Можно навязать финнам русские учреждения, но переделать финнов в русских – неосуществимая задача»[397].

На железнодорожном вокзале друзья, в числе которых был активист Конни Зиллиакус, попрощались с Хильдичем и его супругой. Российские таможенники на границе захотели было отнять у пассажира его книги, в частности «En gyldenne Book» («Золотая книга», 1897) художника Альберта Энгстрёма, но при виде норвежского министерского паспорта передумали. В Петербурге Хильдич провел несколько дней, поражаясь социальным контрастам. Он присутствовал на крестинах ребенка в Исаакиевском соборе, общался с извозчиками и расспрашивал русских об их гастрономических привычках[398]. После чего отправился дальше, чтобы осуществить задуманное.

В Москве чета остановилась неподалеку от Красной площади, в гостинице «Славянский базар», откуда отправилась с визитом к консулу Дании. Норвегию-Швецию представлял немецкий консул, поэтому за советом, как лучше всего выйти на связь с Толстым, решено было обратиться к датчанину Тору Ланге, переводчику Толстого. Идти с Хильдичем к Толстому Ланге отказался, видимо не забыв урок 1883 года. Вместо него компанию норвежскому писателю и его жене составил молодой, владевший русским швед, вице-консул Фредрик Эдстрём[399]. Ходили слухи, что Толстой скоро уедет в Ясную Поляну, поэтому с визитом не затягивали. Кто-то из местных посоветовал Хильдичу заранее известить Толстого о визите, чтобы граф успел переодеться в крестьянское. Шутка была злой, но после встречи разочарованный Хильдич решил, что основания для иронии все же имелись. Впрочем, спустя четверть века он взял свои слова обратно: в ретроспективе все выглядело настоящим – и простодушие во взгляде, и одежда Толстого[400].

Встреча состоялась в конце марта[401]. После показавшейся довольно долгой поездки коляска въехала в широкий переулок, обрамленный деревянными заборами. Показалось непритязательное серо-коричневое здание с большими деревьями по периметру. Кучер натянул вожжи. У въезда стояла небольшая сторожевая будка, за ее разбитым и кое-как заставленным окном двое детей шумно пили чай. Сам сторож стоял в слякоти во дворе среди полуразрушенных хозяйственных построек у большой кучи веток. Он махнул рукой в сторону главного здания.

В прихожей имелся звонок с привязанной к шнурку запиской: «Пожалуйста, не звоните. Слуга в любом случае скоро придет». Слуга действительно появился быстро. Гостям сообщили, что Толстой дома, но примет только в восемь вечера. Тем не менее Хильдич и Эдстрём попросили слугу передать хозяину их визитные карточки. Он вернулся спустя несколько минут и сообщил, что Толстой выйдет к ним, как только закончит встречу с другим посетителем.

В большой гостиной на верхнем этаже Хильдич огляделся по сторонам. Старый рояль под серым чехлом, вдоль стен ряды жестких стульев, в углу стол и два кресла. Обстановка казалась холодной и негостеприимной.

Вошел Толстой. Вежливо и дружелюбно поздоровался и спросил, какой язык предпочитают гости. Хильдич по-немецки извинился за то, что они помешали, но Толстой лишь рукой махнул в ответ. Они поступили совершенно правильно, настояв на встрече. Он только рад возможности сделать паузу в работе.

В одном из своих «Smaa Breve» Хильдич делает набросок к портрету Толстого. Одежда выглядела купленной за гроши в деревенском магазине. Длинная серо-голубая блуза с пуговицами до подбородка, дешевые белые штаны из хлопка и большая грубая обувь. Длинная седая борода с коричневатыми концами. Он сидел прямо, закинув ногу на ногу. Красивым Хильдич назвать его не мог: большие навыкате глаза, длинный бесформенный нос, большой рот со слегка вытянутыми вперед губами. Но выражение лица дружелюбное и приятное, лоб высокий, и глаза умные, живые.

Решили говорить по-немецки, и Хильдич, не теряя времени, поднял вопрос о бедственном положении Финляндии, об отчаянии и тревоге, которые вызывает у финнов политика русификации. Выслушав, Толстой устало коснулся лба: «Вы, как сказано, не финны. Но знаете, кто вы? Вы, как и я, как все норвежцы, все финны и все русские? Вы христианин. А это нечто бесконечно большее. <…> Единственно великое, всё затмевающее, – это то, что мы христиане»[402]. Национальные вопросы – это не то, во что Толстой хотел бы вовлекаться.

Хильдич запротестовал: речь идет о «нехристианском насилии», которому Россия подвергает «маленькую просвещенную, перспективную Финляндию»! Толстой не дал себя переубедить: неважно, большая страна или маленькая. «Царство Божие важнее всего. Ищите прежде всего царство Божие, и все остальное вы тоже обрящете! Это касается и финнов». Собственно говоря, финны находились в более счастливом положении, нежели русские: «Финнам выпал, несмотря на все, лучший жребий из всех. Страдать хорошо. Господь держит в повиновении того, кого любит»[403].

Норвежец покраснел от стыда за Толстого. По отношению к финскому народу эта «проповедь» была ничем иным как предательством. Русские могли бы искать царство Божие, позволив финнам сохранить свой ограниченно независимый статус. Конечно, ответил Толстой, но как обстоит дело с религией в Финляндии?[404] Протестантство в целом было слабым и неактивным. Католическая церковь, напротив, идя окольными путями, все же проявляла бóльшую духовную силу. «Нет, мы должны снова построить царство Божие на земле; христианское возрождение должно охватить весь мир, мы снова должны стать простыми и праведными и в нашей вере, и в наших обычаях. Пусть христианская любовь объединит всех нас».

Но, спросил Хильдич, разве христианское милосердие не следует применять и в русско-финских отношениях? Судя по письму Хильдича в Dagbladet, Толстой ответил так: «Я никак не могу проявить бóльшую личную симпатию по финскому вопросу. Некоторое время назад у меня здесь были два финна; я был вынужден сказать им то же самое. Все эти маленькие европейские страны кричат и поднимают шум; Дания и Германия, Норвегия и Швеция между собою, Венгрия против Австрии, и вот теперь Финляндия. Они все забывают, что прежде всего мы принадлежим большому христианскому сообществу, все. Всё остальное второстепенно».

То, что сам Толстой принадлежал крупнейшей стране мира, ничего не значило, поскольку сам он считал себя космополитом: «Для меня существует только все человечество, независимо от того, называет ли оно себя норвежцами, французами, датчанами, немцами, шведами или русскими».

Со всей очевидностью найти здесь поддержку Финляндия не могла. Хильдич воспринял слова Толстого скорее как насмешку и почувствовал некоторое облегчение, когда предмет разговора сменился, и они перешли к другой любимой теме Толстого – отказу от военной службы, что должно стать важной составляющей христианской веры. Толстой рассказал о коллективном письме из Швеции, в котором у него спрашивали, как христианин должен относиться к армейской службе и военной присяге. Именно к этому вопросу он постоянно обращался в своих книгах:

Исходя из христианской религии, которую, как утверждается, признаёт и само государство, все должны отказываться идти в солдаты. Это первейший долг христианина. Меня спросили о моем мнении. Как будто у истинного христианина может быть более одного мнения об этом; если это станет обычным, это было бы самым главным, что может случиться на земле. Знаете, что в моих глазах выглядит самым отталкивающим? <…> Это офицер, офицер в униформе. Эти блестящие пуговицы, эти эполеты он носит, чтобы таким образом объявить: «Я палач, я бессовестный мерзавец, готовый из‐за малейшего повода пойти и убить ближнего, даже если он был только добр ко мне»[405].

В эти мгновения Толстой производил сильное впечатление. Добрый взгляд, седые волосы, борода и простая одежда словно переместили Хильдича во времени: перед ним сидел один из первых христианских проповедников. Толстой убежденно продолжал:

Все святое писание, все христианское учение пронизано только этим: возлюби ближнего! Возлюби! Ты не должен убивать! Ты не должен проливать кровь! Дети мои, любите друг друга! <…> Если бы родители просто не позволяли своим несовершеннолетним детям выбирать презренную офицерскую стезю, мы бы уже стали намного ближе к миру. Этой стороне вопроса о мире надо уделять больше внимания. Нужно создавать родительские организации, чьи члены обязуются не позволять сыновьям становиться офицерами. <…> Помните: этим нужно интересоваться, над этим нужно работать; здесь можно многого добиться силой написанного слова…

Затем разговор перешел к норвежской литературе, Бьёрнстьерне Бьёрнсону (вот писатель, который тратит время на политические мелочи!) и Генрику Ибсену (которого Толстой просто не понимал).

Хильдич был разочарован, но Толстой последовательно придерживался собственной позиции. Например, в связи с недавним делом Дрейфуса он получил сотни писем из разных концов света, в которых его просили высказаться. Но он упорно не желал принимать сторону Золя и других известных писателей, защищавших Дрейфуса, дело которого глубоко волновало и Хильдича. По какой причине? Толстой считал, что на основании всех противоречивых сведений нельзя создать подлинную картину происшедшего. Кроме того, осуждение невиновного офицера не так важно, как те совершаемые властями катастрофы и преступления, о которых широкая публика так никогда и не узнает[406]. Годом ранее Хильдич брал интервью у Золя, а также у супруги и отца Дрейфуса; помимо этого, он знал, что Дрейфуса и Золя открыто поддерживает Бьёрнстьерне Бьёрнсон. Все это разительно отличалось от реакции Толстого, которая, как показалось Хильдичу, заключалась в увиливании от прямого ответа.

Хильдич покидал дом в Хамовниках разочарованным и потрясенным. В его представлениях о Толстом появился серьезный изъян. Перепечатанный в финской газете Nya Pressen репортаж из норвежской Dagbladet был снабжен комментарием: «Господину Хильдичу, несмотря на его вполне обоснованную аргументацию, так и не удалось добиться обмена мнениями по существу вопроса»[407].

Арвид Ярнефельт – 1899

Странно, что Арвид Ярнефельт (1861–1932) и Толстой впервые встретились лишь в 1899 году. Переписка с Толстым завязалась четырьмя годами ранее, а толстовцем Ярнефельт стал уже в 1891‐м. Навещая родителей, 29-летний юрист тогда случайно открыл лежавшую на столе шведскую книгу. Знакомство с «Anden af Kristi lära: En kommentarie öfver evangeliets mening» («Краткое изложение христианского учения», 1891) полностью перевернуло его представления о жизни. В своей книге «Heräämiseni» («Мое пробуждение», 1894) Ярнефельт описывает это так: «Великий духовный свет незаметно наполнил мою душу, свет, который никогда там не погаснет, который дал мне знания о вечной жизни»[408]. Книгу «Anden af Kristi lära» необходимо было издать и на финском, и в том же 1894 году Ярнефельт перевел и опубликовал ее под названием «Kristuksen opin henki». Помимо финского и шведского, он хорошо владел и русским.

В первом письме к Толстому, от 2 февраля 1895 года, Ярнефельт рассказал о содержании «Heräämiseni», где была глава о «нормальной половой жизни» в духе Толстого, и о дебатах, которые книга вызвала в Финляндии[409]. Чтение трудов Толстого зажгло для него свет, «силой которого я живу сейчас и буду жить всегда». К письму Ярнефельт приложил финский оригинал и шведский перевод (1894), а также пятнадцатую главу книги «Почему я не стал судьей» в русском переводе, который Ярнефельт сделал вместе с матерью Элизабет, урожденной петербурженкой по фамилии Клодт фон Юргенсбург.

Толстой немедленно ответил. Судя по русской главе, «Heräämiseni» была интересная и нужная книга, которую следовало перевести на русский целиком. Рассчитывать на печатную версию не стоило по причине цензуры, но книгу можно распространять как часть его собственной неподцензурной серии «Архив Л. Н. Толстого». В конце Толстой пожелал Ярнефельту постоянно идти вперед по выбранному жизненному пути. Жизнь во Христе не только дарует личную радость, но и способствует осуществлению царства Божия на земле[410].

Книга «Heräämiseni» была быстро переведена на русский полностью[411]. Ярнефельт стал с нетерпением ждать комментариев Толстого. Ответ задерживался, и Ярнефельт решил написать снова, спросив, когда и где они могли бы встретиться. У него был важный вопрос, который он хотел бы обсудить с Толстым. Видимо, вопрос касался отношений между Россией и Финляндией. Запоздалый ответ пришел лишь через полгода. Книга Ярнефельта произвела сильное впечатление на всех, кто прочел русскую версию; в ней нашли подкупающую честность и серьезность. Однако необходимость во встрече, по представлениям Толстого, отсутствовала. Они увидятся, если Богу будет угодно, смысла же тратить на встречу время и деньги нет. На все вопросы Толстой был готов ответить в письмах[412].

Прошло два с половиной года, на протяжении которых между Толстым и его финским единомышленником не было никаких контактов[413]. За это время Ярнефельт предпринял еще один шаг в духе Толстого. В 1897 году он с семьей переехал в деревню Виркбю (Вирккала) в окрестностях Лойо (Лохья), чтобы посвятить себя сельскому хозяйству. Как писатель он тоже был в первую очередь христианином толстовского толка. В «Puhtauden ihanne» («Идеал чистоты», 1897) проповедовалось целомудрие, а в «Maria» (1897) подвергался критике догмат непорочного зачатия.

В июле 1898 года Ярнефельт получил от Толстого короткое письмо с неожиданным содержанием:

Хотя мы и никогда не видались, мы знаем и любим друг друга, и потому я смело обращаюсь к вам с просьбой оказать мне большую [помощь]. Дело, которое, [я имею к вам], должно [остаться никому не известным], кроме вас, [и по]этому никому не говорите и про это письмо, а ответьте мне (Моск. Кур. дор., ст. Козловка), где вы теперь и готовы ли помочь мне?[414]

Ярнефельт быстро отреагировал, сообщив свой адрес (Виркбю, железнодорожная станция Хангё), и пообещал помощь всем, чем только сможет. Но новых известий от Толстого не поступило, и дело сошло на нет само собой. На самом деле Толстой уже тогда планировал уход из дома, который осуществит лишь в 1910‐м. Жизнь в имении с ее острыми противоречиями между идеалом и действительностью требовала определенных решений. Отношения с супругой были натянутыми из‐за ее «романа» с пианистом Сергеем Танеевым, личная жизнь детей никак не соответствовала тому, что Толстой считал истинным и важным. Толстой так далеко зашел в своих намерениях, что даже написал прощальное письмо жене, которое она получила бы после его отъезда. Поразительно, что в качестве места для бегства он выбрал дом Ярнефельта. Тот уверял, что догадался, что именно задумал Толстой, и на их встрече в 1899 году Толстой подтвердил его подозрения: «Да, вы поняли меня правильно, но в тот раз я преодолел искушение». Толстой даже извинился: «Простите, Арвид Александрович, что я так живу, но, видимо, так и должно быть»[415].

В следующем письме Ярнефельт обстоятельно отчитался о своем литературном творчестве. Книгу «Evankeliumin alku, eli Jeesuksen syntyminen ihmisestä ja jumalasta» («Начало Евангелия, или Рождение Иисуса человеком и Богом», 1898) о физическом и духовном рождении Иисуса и об искушениях в пустыне пришлось издать за собственный счет, поскольку заинтересованного издательства не нашлось. Рецензенты из религиозных соображений злобно критиковали книгу и отпугивали читателей. Историческая драма «Samuel Cröell» только что отправлена в театр в надежде на успех и хорошие доходы, в этом мирском желании Ярнефельт со стыдом признавался. Ситуация не позволяла ему отказываться от гонораров и авторского права, как это делал Толстой. А сейчас он хотел покаяться и оставить беллетристику, чтобы вернуться к материально невыгодной работе по толкованию Евангелий[416].

В ответном письме Толстой успокоил своего финского друга. Материального успеха не следует страшиться, пока речь идет не об охоте за излишествами, а об уверенности в хлебе насущном. Пользы же от толкований Библии он, напротив, не видит вовсе. В действительности их время миновало. Сейчас нужно писать книги, пропитанные духом учения Христа, не исходящим из Библии, а основанным на «разуме и любви, качествах, общих для всех людей»[417].

После отказа Толстого Ярнефельт долго не решался затрагивать вопрос о личной встрече. Преодолеть нерешительность ему помог Февральский манифест, угрожавший положению Финляндии в составе Российской империи. Конфликт нарастал, финны искали внешнюю поддержку, а более крупного морального авторитета, чем Толстой, в России не было, и поскольку Ярнефельт был в некоторой мере представителем Толстого в Финляндии, его попросили узнать мнение Толстого по этому вопросу. Одновременно брату Арвида, художнику Ээро Ярнефельту (1863–1937), понадобилась компания для поездки в Крым через Москву. Решение было принято, давняя тайная мечта Ярнефельта о встрече с Толстым приблизилась к исполнению.

Ярнефельт предупредил Толстого о встрече в письме (26.03/07.04.1899), в котором отчитался и о надвигающемся кризисе. Февральский манифест ставил под угрозу конституцию Финляндии, основу независимого существования в империи, что само по себе вызвало волну патриотизма. Ярнефельт, осведомленный о негативном отношении Толстого к патриотизму, подчеркнул, что в данном случае речь идет о той любви к родине, которая в корне отличается от «тулон-кронштадтского патриотизма» легкомысленного, под развевающимися знаменами франко-русского военного братания 1893 года, которое Толстой критиковал в статье «Христианство и патриотизм» (1895).

Финский патриотизм не выражался в национальном самодовольстве или внешней агрессии. Целью было демократическое объединение всех общественных классов. Все началось уже в 1870–1880‐х, когда финский образованный класс охватила волна идеализма, инспирированная финским философом и государственным деятелем Снельманом. Желание стать ближе к народу воплощалось в развитии народного образования и национальной культуры. Открывались школы, появились народные литература и театр. Укрепилось положение финского языка, среди шведскоязычного населения также возрос интерес к языку основной части народа. За всем этим Ярнефельту виделось стремление следовать Божьей воле и Божьим законам. Далее, однако, наступила реакция. Идеализм превратился в политику и гонку за экономической выгодой, материальный всплеск стал причиной остановки духовного роста, связи с народом ослабли.

Одновременно проснулся интерес к Финляндии со стороны русской власти. Осенью 1898 года было созвано специальное заседание ландтага для одобрения наращивания военных ресурсов Финляндии. Все привилегии отменялись, срок армейской службы повышался с трех до пяти лет, численность действующих военных увеличивалась вчетверо. Ирония, как заметил Ярнефельт, заключалась в том, что одновременно царь и российское правительство призывали другие нации на конференцию по разоружению в Гааге. Далее последовал новый шок в виде Февральского манифеста. Петербург отказал сенату и парламенту в приеме, а народной делегации в дискуссии. Теперь сомневались, какую тактику выбрать. Открыто, без оглядки на последствия возражать или позволить собой управлять из осторожности и предусмотрительности. Сопротивление или подчинение?

В письме Ярнефельт поделился с Толстым и другими актуальными проблемами. В Финляндии обострились классовые противоречия. Получил распространение социализм, рабочие начали требовать политических прав, пусть пока только парламентерскими средствами. Одновременно среди безземельных крестьян распространились слухи, что российская сторона намерена провести новый передел земель, разделив их поровну и справедливо. В итоге испуганные землевладельцы были готовы пожертвовать конституцией ради того, чтобы обезопасить собственные доходы. Среди молодого поколения наблюдалась новая волна интереса к народному образованию, впрочем, уже без прежних идеалистических посылов. В худших случаях эта деятельность способствовала появлению ультранационалистических настроений, признавал Ярнефельт.

Ярнефельт обещал привезти в Москву материалы по финскому вопросу. Вместе с его письмом Толстому их можно потом отправить Павлу Бирюкову и Павлу Буланже, высланным из страны толстовцам, которым крайне нужна информация о ситуации в Финляндии.

Братья Ярнефельт отбыли из Гельсингфорса 8 апреля (27 марта) 1899 года. В Петербурге они сделали трехдневную остановку, нанесли визиты родственникам матери, побывали на выставках и в театрах. Среди людских толп русского миллионного города их одолело неприятное чувство. Есть ли в огромной России хоть один человек, кого беспокоит ситуация в маленькой Финляндии? А если такой и найдется, то тревожиться он, наверное, будет лишь о том, чтобы никто не жил лучше самих русских и чтобы в Российском государстве вообще не было никаких других национальностей?

В Москву Арвид и Ээро прибыли 31 марта (12 апреля)[418]. Арвид хотел увидеться с Толстым немедленно, но, узнав, что Софья Андреевна больна, засомневался. Из гостиницы «Петергоф», где они остановились, он послал Толстому письмо, в котором спрашивал, не лучше ли будет встретиться уже после Крыма, куда братья должны были отбыть следующим вечером. Оказалось, однако, что недомогание Софьи Андрееевны не было серьезным, и Толстой не видел причин переносить встречу.

Тем же утром Ярнефельт, по-видимому вместе с братом[419], взял извозчика до Хамовников. Встретивший их слуга надменно сообщил, что Толстой принимает только после восьми вечера. Ярнефельт все же попросил доложить об их приходе. Ждали они в компании сына художника Ге, Николая Николаевича, который работал над корректурой «Воскресения». Роман, главы которого последовательно публиковались в приложении к «Ниве», читатели принимали очень хорошо. Отмечали новизну, жизненность и глубокий психологизм. И только «Московские ведомости» заявляли, что «Воскресение» следовало не подвергать выборочной и мелкой цензуре, а запретить целиком. Ярнефельт не говорил с Толстым о собственном интересе к новому роману, но, видимо, в Москве он все же попытался закрепить его перевод за собой. Разрешение на финский перевод Толстой уже отдал Яльмари Аалбергу и издательству WSOY, но так как Толстой отказался от авторских прав, это не мешало издательству Otava одновременно опубликовать перевод Ярнефельта.

Ярнефельт рассматривал богато убранную комнату: картины, ковры, диван, удобные стулья. Рядом зал с паркетным полом и роялем. Реакция Ярнефельта на роскошное убранство не была негативной, поскольку он знал, что Толстой не навязывает другим собственную волю. В этом он убедился воочию, когда позже заметил, что с членами семьи Толстой обращался с дружелюбием, которое граничило с покорностью.

Сидя в ожидании встречи, Ярнефельт начал сомневаться. Не поддаваться прихотям, а только выполнять долг – таков был его принцип. Что он делает здесь? Может, вся эта поездка лишь легкомысленная трата времени и денег? Но тут появился Толстой, одетый в длинную блузу, подпоясанную ремнем. Красноватая кожа, длинная седая борода придавали ему нечто крестьянское. Выражение небольших серо-голубых глаз было мягче, чем на фотоснимках. Взгляд казался немного печальным. Толстой сжал руку Ярнефельта, посмотрел в глаза и, улыбнувшись, сказал: «Это, значит, вы». «Это я», – ответил Ярнефельт и рассмеялся[420].

Толстой пригласил Ярнефельта спуститься с ним на нижний этаж и позавтракать вместе с семьей. С какой целью Ярнефельты едут в Крым? Он или его брат больны? Объяснение, что Ээро хочет с натуры рисовать волны Черного моря, заставило Толстого рассмеяться: «Это тоже нечто вроде болезни». Но в следующее мгновение его мысли уже были обращены к родине братьев: «Финские обстоятельства действительно своеобразны – я благодарен за то, что вы написали о них заранее, и я смог их обдумать»[421]. Он тронул Ярнефельта за рукав: «Мы, разумеется, одного мнения по главному вопросу, к примеру, что касается патриотизма, но ясно, что речь здесь идет не только о патриотизме, но в действительности о чем-то совершенно особенном»[422].

В столовой Ярнефельта представили графине и остальным членам семьи. Заговорили об общем знакомом, и Толстой сказал, что чувствует вину из‐за того, что не ответил на письмо этого человека. Софья Андреевна успокоила супруга: если получать по тридцать писем в день, неудивительно, что какое-то останется без ответа. Графиня вообще считала своей обязанностью защищать мужа от потока гостей и контактов, угрожавших поглотить все его время. Она же решила, что прием посетителей начинается только после восьми-девяти вечера.

За завтраком говорили о художниках и о вкладе Толстого в дебаты об искусстве – книге «Что такое искусство?». В ней Толстой хотел дать общее определение искусства, но читатели не приняли его намерений и упорствовали в том, что в центре должна быть «красота». Говорили и о «Воскресении». В следующей главе Толстой хотел написать о человеке, который пробуждается и начинает видеть жизнь в истинном свете, но под давлением среды идет на компромиссы и все дальше отодвигается от истины. Когда же он понимает, что запутался во лжи, для освобождения уже слишком поздно. Толстой говорил со слезами на глазах, словно речь шла о его близком друге, а не о вымышленном персонаже.

По просьбе Толстого в тот день Ярнефельт пришел еще раз, в шесть вечера на ужин. На верхнем этаже он встретил Николая Ге и сына Толстого Андрея, «очень симпатичного человека, еще не избавившегося от мальчишеских привычек»[423]. Николай и Андрей с помощью гектографа снимали копии письма Ярнефельта; работа, впрочем, то и дело превращалась в борцовские схватки, едва не опрокидывавшие столы и стулья.

Перед ужином у Ярнефельта появился шанс описать Толстому бедственное положение Финляндии. Тот слушал, кивая. Он хорошо понимал, что речь не о традиционном патриотизме. Финляндия в первую очередь населена людьми, а не «финнами». С норвежцами все иначе. Один норвежец, по всей вероятности Якоб Хильдич[424], был недавно у Толстого и рассуждал о торговом договоре или чем-то подобном, что сделает норвежский народ сильным и богатым. Толстому было грустно видеть человека, находящегося в плену собственных заблуждений. Слова норвежца Толстой иллюстрировал интонацией, жестами и мимикой, и Ярнефельт как живого видел перед собой «норвежского патриота с его флагом и национальной гордостью»[425].

В случае с Финляндией речь шла лишь об охране «света и свободы», и не только для себя. Толстой привел сравнение, чтобы показать, каким ему представлялось положение финнов:

В темном подвале сидит группа людей; только одна маленькая полоска света просачивается из окна наверху. Ближе всего к окну, совсем рядом с ним сидит один из них. Если он сейчас заметит, что чья-то рука хочет снаружи закрыть окно досками, тем самым оставив его в темноте, и начнет защищаться, то у него будет больше морального права и больше причин для самообороны, поскольку вопрос о свете или тьме касается всех, кто находится в подвале[426].

То, что финская деревня могла поверить во всевозможные слухи о справедливом распределении земель, показалось Толстому в высшей степени странным. Как бедные торпари могли подумать, что Россия будет раздавать землю? Объяснение Ярнефельта, что люди, возможно, полагают, что российское правительство заботится о безземельных, Толстой встретил красноречивой ироничной миной. Но каковы земельные отношения в Финляндии? Размеры поместий, соотношение крупных и мелких хозяйств, обрабатываемых и необрабатываемых земель, плодородных и неплодородных? Ярнефельт с большим интересом обсудил бы вопросы народного просвещения, но Толстой упорно возвращал разговор к обсуждению землепользования. Было понятно, что для Толстого это центральный вопрос, соответственно, и в отношении Финляндии. Здесь также следовало отказаться от привилегий. Толстому решение земельного вопроса представлялось ясным: в соответствии с теорией американца Генри Джорджа, землевладение следует заменить всеобщим земельным налогом на фактически обрабатываемую землю.

Ужин подавал слуга во фраке и белых перчатках, что резко контрастировало с простой одеждой Толстого. Члены семьи ели более изысканные блюда, супы, мясо и десерты в то время, как Толстой довольствовался гороховым супом и кашей. Он отказывался не только от мяса, но и от молока, масла и яиц.

После ужина Толстой показал Ярнефельту свою новую книгу «Христианское учение» (1898), опубликованную в Англии Чертковым. Это было изложение веры Христа без библейских цитат, собственными словами Толстого. Первоначально Толстой намеревался работать над этой книгой на протяжении всей жизни, чтобы публикация осуществилась посмертно, но поддался уговорам друзей и все-таки позволил ее напечатать. Ярнефельт пролистал книгу. Текст мог показаться сухим, что, разумеется, было осознанным выбором автора, защищавшегося от всяческого «гипнотизма», когда дело касалось религии. Первое и общее впечатление, которое складывалось у читателя, – с ним говорит сам Бог через разум и любовь Толстого[427].

Дискуссию о Финляндии пришлось отложить, так как Толстого ожидали другие посетители. В небольшом темном кабинете, куда допускался лишь ближний круг, толпилась группа молокан – сектантов с юга России, сильных высоких мужчин с одухотворенными лицами. Они испытывали ужас от встречи с Москвой с ее церквями и бессмысленными, по их представлениям, религиозными обрядами: «Никогда мы не видели такой духовной тьмы, как здесь, в Москве, городе, который, как считает народ, должен быть источником света»[428]. Однако, как они признались, и среди них царил духовный кризис. Молодежь считала скучными молитвенные собрания с пением псалмов. Толстой рассказал о другом типе собраний, где можно свободно критиковать кого-либо из присутствующих, а критикуемый может защитить себя только на встрече в следующее воскресенье. «Подумайте, какая польза!» – воскликнул Толстой.

Но что думают молокане о Библии? Ответ «Это книга, такая же, как все остальные» Толстому понравился: «Совершенно верно, и в Ветхом Завете, и в Евангелиях есть места, которые можно сразу вычеркнуть»[429]. А божественность Христа, «самый опасный вопрос»? Слово взял старший в группе. Разве сам Иисус не отвергал собственную божественность? Толстой показал рукопись «Кто был Иисус Христос?» Федора Страхова, писателя и религиозного мыслителя[430]. Одно за другим Страхов отклонял утверждения о божественности Христа. «То, что люди думают по этому вопросу, может показаться неважным. Какое значение имеет то, что я считаю его Богом? – сказал Толстой. – И все же именно эта вера и порождает все заблуждения, ибо если он Бог, то я молюсь ему по воскресеньям и пою псалмы в его честь, но лишь в случае, если он человек, можно следовать за ним»[431].

Настал черед молокан задавать вопросы Толстому. Что он думает о молитве? Такая молитва, как «Отче наш», где просят не о материальном, не о личной выгоде, а о преодолении искушений, очень сильно помогает в жизни – таков был ответ. Молодой молоканин запротестовал: «Какую пользу может принести молитва, если внешнего Бога нет? Кому мы в этом случае молимся?» – спросил он взволнованно. Толстой спокойно ответил:

Я тоже не признаю никакого внешнего Бога-творца. Есть религии, например конфуцианство, в которых нет понятия сотворения. Но все равно я не отрицаю Бога. Бога я ощущаю в моем сознании и одновременно ощущаю, что я не есть всё. Я чувствую дух истины, но не всю истину, а истину, которая открывается мне по мере того, как я ее ищу. Поэтому я говорю: Бог есть целое, я его часть[432].

Молоканин не сдавался. Он не мог признать существование Бога, которого не понимал. Толстой терпеливо объяснил:

Даже если я не верю во всевышнего Бога с длинной бородой, мои мысли в любом случае идут в том же направлении, что и у тех, кто представляет себе Бога бородатым дядей. Но Христос дал нам новое представление о Боге – мое сознание едино с Богом. Это противоположно направлению, которое отрицает Бога. <…> Здесь есть то же противоречие: одни представляют Бога как внешнего творца, следствием этого становятся понятие искупления, воскресные службы и общественные богослужения, в то время как другие утверждают, что Бога нет, и в результате незнание, как следует поступать, расплывчатые представления о морали, потерянность[433].

О «потерянности» молоканин ничего не знал. «Разве не достаточно любить ближнего и строить общество, где все равны и могут вести достойную жизнь?» Ярнефельту показалось, что это попахивает социализмом, но мысль Толстого работала быстрее: «Да-да, то есть любить ближнего! Но я говорю вам, что не может быть любви ближнего без Бога. Никто не начинает любить ближнего, потому что это в некоем смысле полезно ему самому. Посмотрите на духоборов, им трудно, но все равно они любят ближнего»[434].

Дискуссия прервалась, когда Толстому доложили о приходе доктора, которого писатель просил прокомментировать одну недавно вышедшую книгу. Попрощавшись с молоканами, Толстой и Ярнефельт вернулись в гостиную, где гость без предисловий приступил к обсуждению книги, которой оказалась «„Крейцерова соната“ графа Л. Н. Толстого с точки зрения гигиены» (1899) Владимира Вольфсона. Половое воздержание было важным компонентом мировоззрения Ярнефельта, поэтому рассуждения доктора он воспринимал с интересом. Толстой, напротив, слушал с мрачной миной, что, впрочем, больше относилось к манерам гостя, а не к сути его высказываний. В действительности Вольфсон разделял взгляды Толстого почти по всем вопросам, единственным возражением было то, что Толстой не уделяет достаточного внимания внешним, физическим, аспектам полового влечения. Чтобы преуспеть в борьбе, надо изменить образ жизни. Для Толстого же решающее значение имела духовная сторона. Неожиданным признанием Толстой завершил дискуссию: «Природа заложила в нас такую сильную тягу, обеспечив тем самым продолжение человеческого рода, что действительно придется мобилизовывать все силы, чтобы противостоять ей, и эта борьба начинается в пятнадцать и продолжается до семидесяти лет»[435].

Следующим посетителем был английский ученый, рассказывавший о поездке на Ближний Восток и встречах с «бабистами» (бахаи), которых преследовали в Персии. Их религия имела много общего с изначальным христианством. Для них все люди были братья, и убийство противоречило Божией воле. Англичанин оставил Толстому книгу о религии бахаи, с которой Толстой уже был в общих чертах знаком. Как и гость, он пришел к выводу, что у нее много общих черт с учением Христа. Подарком, видимо, была книга «A Year among the Persiens» («Один год у персов», 1893) Эдварда Гранвилла Брауна, объемный том, сохранившийся в библиотеке Ясной Поляны без пометок. А посетителем был, вероятно, близкий друг Брауна, археолог и палеограф Эллис Миннс (1874–1953). В 1898–1900 годах Миннс находился в России, в том числе и в Москве, как ученый. Русский язык он выучил еще до приезда в Россию, и описание «he delighted to speak Russian elegantly and with astonishing correctness to his dying day» («он с удовольствием говорил на изящном и поразительно правильном русском до конца своих дней». – англ.)[436] соответствует отзыву Ярнефельта, который назвал русский язык гостя витиеватым и сверхвежливым. Позднее, уже в качестве профессора Кембриджа, Миннс написал предисловие именно к книге Брауна «A Year among the Persiens»[437].

Затем появился элегантно одетый молодой человек с горящим взглядом, поведавший, что хочет присоединиться к последней группе духоборов, которые отправляются в Канаду. Его отец поддержал проект суммой в семь тысяч рублей. Ярнефельту показали американскую газету с фотографией старшего сына Толстого Сергея и группы духоборов в порту Нью-Йорка. Этого посетителя можно идентифицировать как Александра Коншина (1867–1919), сына богатого купца из Серпухова, который по просьбе Толстого безвозмездно поддержал переезд духоборов[438].

За вечерним чаем у Ярнефельта снова появилась возможность поговорить с Толстым о Финляндии. Толстой хотел более подробно узнать о религиозных отношениях в стране. Ярнефельт ответил, что финны придерживаются лютеранской веры, на что писатель покачал головой: «Лютеранство может быть очень, очень консервативным»[439]. Ярнефельт понял, что о лестадианстве, свободных церквях и Армии спасения лучше не упоминать, потому что они были сосредоточены на спасении души и жизни на том свете и не проявляли особого интереса к социальным темам. Когда же Толстой спросил, может ли религия дать финнам какой-либо ответ на вопрос, как им следует поступить в возникшем российско-финском конфликте, Ярнефельт вдруг осознал различие между реакцией на кризис в виде богослужений с пением псалмов и служением Богу посредством воплощения его воли в настоящем.

Далее речь зашла о производственных конфликтах и забастовках. «Забастовки с требованием повысить оплату труда – это одно, но можно представлять себе забастовки и по другим поводам», – объяснил Толстой[440]. Недавно в России забастовку объявили два профессора, потому что их не устраивало новое решение, касающееся положения в университете:

Их всего двое, и тем не менее это доказывает, что идея забастовки распространилась в кругах, в которых раньше была неизвестна. Это забастовка совести. Представьте человека, которому приказывают дернуть за шнурок, и он безропотно делает то, что ему велят. Но если он узнает, что шнурок через стену идет к гильотине, то он будет дурным человеком, если не пойдет наперекор приказу, и защищать его можно, только пока он этого не понял. И нет ни одной области, где неповиновение фальшивому приказу было бы недопустимым, было бы обязательным и всегда приводящим к добру[441].

Толстой положительно относился к борьбе финского народа, но только пока ее цели были не узко национальными, а подключались к универсальному движению «к свету и свободе». Лишь при условии, что есть люди, готовые исполнять волю Божью, дело Финляндии могло стать делом Толстого. В качестве средства борьбы он рекомендовал ненасилие: «Протестовать, протестовать, протестовать!» Отказ выполнять дурной приказ всегда достоин похвалы. Текущий момент был, несомненно, важен для Толстого, поскольку он предлагал возможность на практике опробовать пассивное сопротивление, гражданское неповиновение и силу христианской этики не только на индивидуальном плане.

В конце разговора Толстой посмотрел Ярнефельту в глаза и произнес низким, предельно дружелюбным тоном: «В учении Христа есть все, оно решает любые сложности»[442].

Встречался ли Толстой с братьями Ярнефельтами и на следующий день, то есть 1 апреля? В книге «Vanhempieni romaani» («Роман моих родителей», 1928–1930) Ярнефельт пишет, оглядываясь, разумеется, далеко назад, что перед отъездом из Москвы они были приглашены к Толстому на чай. Группа революционно настроенной молодежи бурно обсуждала в гостиной оправдание насилия. Толстой отказывался видеть различие между теми, кто посредством насилия хочет осуществить революцию, и теми, кто насильственно защищает царящий общественный строй: «Вы оба люди одного типа»[443]. В качестве альтернативы Толстой рассказал им о пассивном сопротивлении финнов, о забастовках судей и служащих. Несмотря на то что у подобных акций могут быть исключительно внутригосударственные причины, они могут иметь большое международное значение, поскольку означают приближение к «той безусловной форме забастовки, в основе которой отказ от убийства, отказ от применения любого насилия, то есть чисто духовная забастовка»[444]. На молодых радикалов слова Толстого не возымели никакого действия – напротив, те все сильнее убеждались, что мировоззрение Толстого отстало от эпохи.

В Крыму у Ярнефельта было время обдумать слова Толстого. Главные принципы заключались в том, что все люди произошли из одного источника, родина нужна, чтобы научиться любить и чужую родину, и к врагам следует относиться с любовью. «Безоружный героизм» – вот новый идеал!

Уже из дома в Виркбю Ярнефельт отправил Толстому благодарственное письмо. Ярнефельт работал над небольшой книгой о своем путешествии, в которой хотел рассказать в том числе и о встречах с Толстым, его отношении к патриотизму и обращении к финнам: «Я верю, что все, что вы сказали, принесет большую пользу Финляндии»[445]. Ярнефельт также сообщал о впечатлениях от новой книги Толстого «Христианское учение», которую привез из Москвы. Каждое слово в ней было наполнено смыслом и любовью. «Эту книгу я буду читать постоянно»[446]. В 1909 году она вышла в переводе Ярнефельта под названием «Kristillinen oppi». Но самой важной переводческой работой Ярнфельта в этот период стал роман «Воскресение», который выходил в свет частями, начиная с июля, одновременно с переводом Яльмари Аалберга.

Георг Фразер – 1899, 1900 [447]

В том же году, что Аалберг и Ярнефельт, у Толстого дважды побывал еще один финн – Георг Фразер (1849–1937), полковник в отставке, писатель и общественный деятель. Он, как и Ярнефельт, приезжал к писателю, чтобы известить его о сопротивлении, которое политика русификации вызывала у финских граждан. Первый визит Фразер нанес 4 (16) апреля, через несколько дней после Ярнефельта. Несмотря на то, что был только полдень, Толстой его принял. Сначала разговор шел по-французски, так как этот язык использовался на визитной карточке Фразера, но когда выяснилось, что за плечами у полковника двадцать лет службы в царской армии, беседа продолжилась на русском.

Фразер объяснил Толстому, что Финляндию тревожит будущее. Сам он любит и Россию, и Финляндию, и эта раздвоенность делает его положение мучительным. Толстой чутко отреагировал на слово «патриотизм»: «Вы, наверное, знаете, что я его не люблю и не советую. Это своего рода самообман, более чем опасный потому, что сопровождается грубейшей своевольностью и величайшими несправедливостями». Фразер запротестовал. В случае с Финляндией речь идет только о праве жить собственной жизнью по своему нраву. Толстой согласился: «Не нужно, неверно и против всякой справедливости лишать других, целый народ, права на мирную жизнь». Ситуацию он проиллюстрировал той же метафорой, которую приводил и Ярнефельту, – сравнением с жизнью в доме, где окно, дарившее обитателям воздух и свет, заколачивает досками чья-то жестокая рука. Одновременно Толстой с печальным взглядом признал собственную беспомощность: «Вы в отчаянии, и у вас есть для этого причина, но что могу сделать я?» Сдерживая слезы, впечатлительный Фразер отметил, что уже сам факт, что Толстой вместе с «гуманной, человечной, образованной Россией» поддерживает их, имеет для финнов чрезвычайное значение.

Симпатии Толстого были целиком на стороне финнов, несколько дней назад он говорил это и братьям Ярнефельтам. Таким же был его совет всем пострадавшим от незаконных мер: «Протестуйте, протестуйте, если не хотят слушать – протестуйте все равно. Пусть заберут у вас ваше право – насильно возможно все, но протестуйте, несмотря на это, ничего не отдавайте сами, пусть пытаются заставить вас силой, и тогда мы посмотрим!»

Преданный императору Фразер полагал, что «горстка злонамеренных людей» скрывает от Николая II правду о положении в стране. Чтобы доказать не столь уверенному в этом Толстому, что за политикой русификации стоит не царь, Фразер предъявил экземпляр газеты «Русский труд» с Февральским манифестом. Пятый параграф законоположения содержал предложение с ошибкой: отсутствовало сказуемое. То, что императору могли показать грамматически неверный документ, было совершенно невозможно! Фразер отмечал это и в беседе с генерал-губернатором Николаем Бобриковым.

Толстой вежливо уклонился от комментария к этому необычному аргументу, спросив о Великом народном адресе. Фразер рассказал о нападках, постоянно совершаемых в Финляндии «жандармами, русскими коробейниками, татарами и им подобными». Российские газеты печатают беспочвенные статьи о финской русофобии, в то время как реальная проблема заключается в том, что политика режима вредит добрым отношениям между двумя народами. Цензура не позволяет открыто говорить о протестах и иных мнениях. Приостанавливается выпуск газет, апеллирующих к «закону и праву». Распространение информации о сути конфликта и его содержании воспринимается как попытка посеять недоверие к правительству. Толстой мрачно слушал.

Фразер, воспользовавшись случаем, вручил Толстому подарок – французский экземпляр большого альбома «Finland i 19de seklet» («Финляндия в XIX веке», 1894) в специальном кожаном переплете с золотым обрезом. Книга о Финляндии, достигшей процветания во многих областях в период, когда была частью Российской империи, служила мерой борьбы против нынешних попыток изменить status quo.

Потом Фразер мобилизовал все свое красноречие: «Скажите, граф Лев Николаевич, разве можно вынести такое положение? Каждый день и каждую минуту видеть вокруг себя ложь, незаконность и преступления, защищаемые блюстителями закона, тогда как честные, достойные работники, полезные граждане лишаются средств только потому, что положение дел им глубоко противно?»

Толстой в сердцах воскликнул: «Но, боже мой, вы действительно не можете говорить открыто обо всем этом?» Фразер взял его за руку, наклонился вперед, заглянул в глаза и с дрожью в голосе ответил: «Мы могли бы, если бы граф Лев Николаевич был нашим защитником. Вы уже советовали нам не сгибаться перед несправедливостью, спасибо за это, граф! Но заступитесь за нас еще: постарайтесь сделать так, чтобы обо всем узнал император!»

В этом, собственно, и заключался генеральный план Фразера – пробить оцепление коварных врагов Финляндии и известить Николая II об истинном положении дел. Не разделяя наивной веры Фразера в благосклонность царя, Толстой тем не менее пообещал сделать все, что в его силах. Договорились, что Фразер пришлет краткий письменный отчет о Февральском манифесте и его последствиях, а Толстой обратится к Черткову, у матери которого были хорошие связи при русском дворе.

Фразер едва не заключил Толстого в объятья, настолько он был тронут и рад: «Никогда в жизни я не забуду этот день, господин граф. Вы вселили в меня мужество и надежду; мужество, потому что вы советуете нам не уступать ни дюйма без протеста. <…> Более того – как и следовало надеяться, обращаясь к великому провидцу России, – вы с вашими уникальными возможностями согласились сообщить нашему великому князю правду о его верном финском народе. От моего лица, от лица всех здравомыслящих и от всех моих соотечественников я выражаю вам, господин граф, нашу самую горячую благодарность!»

Аудиенция закончилась, и Фразер встал. Толстой еще раз поблагодарил за книгу «Finland i 19de seklet» и пожал финну руку: «Было приятно поговорить с вами, и сердечное спасибо за визит».

Вернувшись в Гельсингфорс, Георг Фразер составил меморандум по финскому вопросу, перевел его на русский и 6 мая (24 апреля) отбыл в Москву курьерским поездом, чтобы вручить документ лично. Толстой принял Фразера на следующий вечер. Поскольку семья еще сидела за ужином, Фразеру предложили подождать на верхнем этаже. В зале, где он три недели тому назад разговаривал с Толстым, царил беспорядок. Было видно, что семейству предстоит переезд в Ясную Поляну. Спустя некоторое время появился Толстой, пожал Фразеру руку и пригласил в соседнюю комнату.

Толстой протянул гостю письмо, которое накануне получил от одного немца. Поскольку брошюра, которую этот немец написал по финскому вопросу, до Толстого так и не дошла, автор излагал ее основное содержание в письме. Прилагалась также статья из английской газеты. Немец резко критиковал русскую политику в Финляндии и незаконный Февральский манифест. Толстой со всем соглашался и констатировал, что это не единственный случай проявления солидарности с Финляндией за последние недели.

В Финляндии знали о поддержке со стороны иностранной прессы и с благодарностью ее принимали, но ситуация с отечественной прессой все более усложнялась. Значительное число изданий закрылось из‐за публикаций на политические темы, тогда как официальная «Финляндская газета» выпустила приложение, автором которого был будущий генерал-губернатор Финляндии Франц Альберт Зейн. В нем финны обвинялись в подготовке восстания и революции. Фразер возмутился: «И такое обвинение бросают в лицо законопослушному народу, в то время как он, месяцами претерпевая раздражение, насмешки и оскорбления, не терял спокойствия и выдержки».

В ходе русской дезинформационной кампании распространялось также утверждение, что подписи народной петиции куплены. Толстой спросил, как все было на самом деле. Фразер отреагировал резко: «Господин граф, тот, кто это утверждает, нагло лжет». А вот с российской стороны была предпринята неудачная попытка организовать встречную петицию, основанную на угрозах, взятках и обмане.

Настал подходящий момент для того, чтобы познакомить Толстого с меморандумом. Фразер суммировал его содержание: «Несколько царских обещаний, конституция Финляндии, наши основные законы и права, доказательства того, что манифест 3/15 февраля этого года противоречит им, и наконец наши скромные законные пожелания!» Фразер успел прочесть не далее первых строк о гарантии автономии, дарованной финскому народу Николаем II, как в комнату вошла по какому-то делу супруга Толстого, «простая симпатичная женщина». Но вскоре чтение возобновилось. Толстой принял удобную позу, придерживая рукой голову и поставив локоть на колено. Он слушал Фразера спокойно и внимательно.

Толстой заметил травлю, которой Финляндия подвергалась в русской прессе, но в уверения Фразера, что вся Россия, да и весь мир прислушаются к его словам, верил с трудом. Кроме того: разве финский вопрос не является конфликтом в ряду многих других, таких как дело студентов, рабочий вопрос, голод. Их нельзя решать по отдельности. «Но сколько нам в таком случае ждать?» – обеспокоено спросил Фразер. Толстой ответил с осторожным оптимизмом: «Есть много признаков, свидетельствующих о прорыве к лучшему; так бывает всегда во время реакции! Когда у тех, кому принадлежит власть, начинается головокружение, они забывают обо всякой осторожности, и теперешняя ситуация просто невыносима. Но реакция еще сильна!»

Финнам надо продолжать протестовать. Об этом Фразер говорил и генерал-губернатору Бобрикову, с которым был знаком еще со времен службы в царской армии. На вопрос Толстого об отношении к конфликту бывшего генерал-губернатора Федора Гейдена Фразер четко ответить не мог, но, по слухам, Гейден считал, что в Финляндии не нужно ничего менять, потому что там все хорошо работает. (В действительности же Гейден тоже поддерживал политику русификации Финляндии.)

Толстой узнал и о планируемых изменениях правил службы в армии. На Финляндию будет возложена пропорциональная часть воинской повинности. Собственной армии у страны не будет, а трехлетняя военная служба будет проходить в России. По мнению Фразера, это повлечет за собой роковые последствия, с чем Толстой согласился: «Вся система должна быть разрушена. Это самодовольная, самонадеянная, самодержавная система, применяемая за спиной императора; в конце концов и ее время истечет»[448].

В опубликованном в The Standard материале корреспондента из Вены говорилось, что конечной целью России являлось включение в состав Российской империи Норвегии. И поскольку Финляндия с ее обширной автономией и симпатией к Швеции, с точки зрения русских, была плохим соседом, ее нужно лишить всех привилегий. Толстой в этот сценарий не верил: «Норвежский народ слишком свободен и бдителен, чтобы пойти на такое объединение». Российское правительство наверняка преследовало совсем иные планы, «планы социального значения». В такой ситуации финнам по возможности не нужно идти ни на какие уступки.

Но чего ждут от Толстого?

Того, что вы желаете, граф, что сами считаете лучшим и наиболее подходящим. Попытайтесь лишь найти спасительную формулу! <…> Попытайтесь вашим способом поговорить с нашим императором и великим князем, апеллируйте к его императорской клятве, затрагивайте самые чувствительные струны его сердца, расскажите ему, что его очень любят и будут любить еще сильней, но расскажите ему и о том, как его нынешние слуги обижают верный ему народ, не позволяя ему даже выразить свою любовь к монарху, который так много сделал для своих финских подданных.

В последнем пассаже подразумевался венок финнов на саркофаге Александра II. Венок в память о «царе-освободителе» был демонстративно убран уже на следующий день.

Фразер сказал все, что хотел. Толстой был тронут, в глазах у Фразера тоже стоят слезы. Толстой взял его руку и решительно сказал: «Спасибо за визит. Кто знает, может, недалек тот день, когда мы сможем встретиться при более радостных и светлых обстоятельствах. Мы должны жить этой надеждой. До свиданья!»

В приподнятом настроении Фразер шел по шумным улицам Москвы в ранних сумерках. Вторая встреча с Толстым пробудила новые надежды и чаяния в том числе и потому, что русский писатель был на стороне финского народа.

Почти через год, вечером 27 февраля 1900 года, Георг Фразер снова стоял на пороге дома в Хамовниках. Толстой попросил держать его в курсе ситуации, и Фразер прибыл, чтобы доложить о ходе событий. С собой он привез свежую литературу по финскому вопросу. Звон посуды и смех свидетельствовали, что Фразер явился в разгар семейного ужина, но долго ждать ему не пришлось. Вскоре из гостиной донеслись быстрые шаги. Толстой был рад новой встрече. Обратившись к гостю по имени отчеству, он воскликнул: «О, как приятно видеть вас. Как вы? Ваш визит прошлой весной дал мне материал для многих наблюдений. Ну что, вы уже потеряли терпение? Устали от борьбы?»

Фразер возразил: вдохновленная множеством симпатизирующих Финляндия решительно настроена на продолжение борьбы за закон и право. В виде подарка Толстому от благодарных финнов Фразер принес факсимильную копию общеевропейской культурной петиции «Pro Finlandia».

«Но что я для вас сделал?» – спросил Толстой. «Многое», – дипломатично ответил Фразер и поблагодарил за статью по финскому вопросу в женевском журнале Павла Бирюкова «Свободная мысль», вышедшем прошлым летом (2/1899). Автором, разумеется, был не Толстой, но Фразер полагал, что источником вдохновения для этого текста стал их последний разговор. В действительности же точек соприкосновения там было мало. Помимо вопроса о цензуре, основное внимание статья уделяла растущей волне эмиграции финнов. И впоследствии в журнале продолжали появляться небольшие заметки о Финляндии, но ни Ярнефельт, ни Фразер в качестве источников информации не использовались[449].

В числе подписавших «Pro Finlandia» – протест против политики, навязываемой российским императором, – было множество известных личностей, например Эмиль Золя и Генрик Ибсен. Но среди более чем тысячи подписантов не было ни одного русского. Толстой уверил Фразера, что, если бы его попросили, он бы безусловно подписался, «если не на первой, то по крайней мере на какой-то странице». Грустно было думать, что делегацию, прибывшую в Петербург для вручения петиции деятелей культуры, встретила та же закрытая дверь, у которой оказалась и делегация финского народа.

Цензура финской прессы оставалась по-прежнему жесткой и даже усиливалась. Повсюду видели планы по подрыву государственного строя: «Подавляют самые лояльные высказывания, даже сам закон, на коем зиждется общественное устройство и который Бобриков на самом деле обязан защищать от лица императора – великого князя, цитировать нельзя». В частной беседе с Фразером русский генерал-губернатор однозначно объяснил, что император выше закона. Толстому не оставалось ничего иного, как призывать к неустанному сопротивлению: «Не прерывайте борьбу! Ведь речь идет о ваших главных интересах, возможно все!» Только словом можно добиться победы истины и справедливости. Тьма должна отступить.

А как обстоят дела с армейской службой? Фразер объяснил, что изменение закона в той форме, которую представил царский режим, едва ли может получить одобрение финского ландтага. Но разве нет риска, что режим на основании закона сформирует отряды и батальоны для отправки в Россию? Для Толстого решение было очевидным: «Только одно средство действенно. Личный протест каждого, открытое непризнание собственной совестью всякой насильственной меры».

Ранее в тот же день к Толстому приходил молодой русский, открыто выразивший непринятие «отвратительной военной системы» отказом от выполнения воинского долга. Но его отец, известный и уважаемый человек, угрожал сыну самоубийством, если тот не изменит решения, и сыну все же пришлось поступить в армию. Где, впрочем, ему делали всяческие поблажки – видимо, чтобы как можно скорее избавиться от беспокойной особы. Несмотря на то что юноше не удалось избежать службы, Толстой считал, что его поступок должен стать образцом для подражания: «Я хочу сказать, что если сейчас каждый последует примеру этого молодого христианина, чья совесть запрещает ему убивать ближних, многого можно будет добиться».

Фразер, бывший гвардейский офицер, но ныне сторонник мира, со своей стороны посетовал, что часто матери призывают сыновей выбирать военную стезю, а дочерям советуют выходить замуж за военных. Бурская война также свидетельствовала, что время вышло из повиновения, а деяния людей основаны на насилии. Толстой согласился: «Весь мир, за исключением единственного народа, который сам далеко не един в этом вопросе, выражает симпатии бурам, но никто не делает ни шага, чтобы им помочь. <…> То же касается финнов: в различных кругах вас поддерживают, но каждый беспокоится о собственном положении и поэтому не решается вмешиваться. Всё всегда вопрос финансов! Так для европейских великих держав бурская война и для наших власть имущих вмешательство в правое дело финнов!»

В борьбе буров и финнов было определенное сходство, но один момент, по мнению Толстого, ставил последних в лучшее положение, а именно: они имели дело с «добросердечным народом». Фразер процитировал Толстого: «Русский человек добр, христианин по натуре, и он никогда не радуется падению другого». «И страдает вместе со страдающими», – торопливо добавил Фразер. В обоих случаях все зависит от самих буров и финнов. «Единственное спасение – встать на путь протеста, а именно мирного протеста», – упрямо настаивал Толстой. А самым важным был протест отдельного человека:

Даже на лояльный протест со стороны определенного класса или общества безжалостное и бессовестное правительство всегда может ответить насилием и преследованиями, но для власти будет много сложнее бороться против пассивного сопротивления, которое направлено только на то, чтобы не поступать против своих знаний и не нарушать законы совести. Здесь редко появляется достаточное основание для пресечения, и именно на возможность злоупотребления властью не стоит провоцировать. До определенной степени и в определенных пределах подчинение с протестом на устах иногда может стать мудрым решением, во всяком случае, это мое мнение[450].

Каким Толстой видел будущее? На самом деле более мрачным, чем раньше. Новый министр внутренних дел Дмитрий Сипягин (который через два года погибнет от пули террориста) был способен действовать без оглядки на закон и право. Имелись все основания полагать, что среди правящей верхушки друзей у Финляндии нет. То, что датская вдовствующая императрица Дагмар, Мария Федоровна, которая была контактным лицом матери Черткова при дворе, испытывала симпатию к братской северной стране, казалось Толстому маловероятным[451]. Не стоило рассчитывать ни на великого князя Константина Константиновича, ни на принца Александра Ольденбургского. С последним финны уже встречались и передали ему «Finland i 19de seklet» и атлас, выпущенный Географическим обществом Финляндии. У Фразера был с собой экземпляр этого уникального в своем роде атласа, предназначавшийся для Толстого, но тот живо запротестовал: он ведь уже получил петицию деятелей культуры «Pro Finlandia» и книгу «Finland i 19de seklet», оказавшуюся весьма поучительным сочинением.

Пришло время прощаться. Красноречиво и с волнением в голосе Фразер выразил веру в будущее: «Мы твердо надеемся, что автор „Воскресения“ увидит – и возможно, очень скоро – наше воскресение и воскресение всего великого добросердечного русского народа к новой, более светлой и благородной общественной жизни».

Толстой слушал со слезами на глазах. Потом встал и пожал Фразеру руку: «До встречи! До нового радостного свидания! Вот увидите, все снова будет хорошо. Мужайтесь, только мужайтесь!»

На улице Фразера ожидал экипаж. Кучеру стало любопытно: «Вы были у графа? Видимо, он к вам хорошо относится. Он принимает многих, но скуп на слова». Фразер с удивлением понял, что разговор с Толстым растянулся на полтора часа!

Из опасений перед цензурой Фразер опубликовал небольшую книгу о трех встречах с Толстым анонимно и за пределами Финляндии, в Швеции. Читатели «Mina besök hos Grefve Leo Tolstoy» («Мои визиты к графу Толстому», 1901) легко могли представить, что разговоры с финном произвели на Толстого сильное и глубокое впечатление, но имя Фразера у Толстого не упомянуто ни разу. Однако то, что отчеты Фразера об этапах развития ситуации в Финляндии были Толстому интересны, сомнений не вызывает. Но обещание попытаться передать достоверную информацию императору, судя по всему, исполнено не было. В письмах Толстого к Черткову об этой просьбе не упоминается, да и уверенность Фразера в том, что Николай II не осведомлен о политике русификации и последствиях Февральского манифеста, Толстой в любом случае не разделял.

Теодора Краруп – ок. 1900 [?]

В начале 1940‐х в Копенгагене, в квартире на улице Виллемосгаден, пожилая седая дама диктовала свои воспоминания журналисту Вильяму Хасте. Спустя сорок лет, прожитых в России, художница Теодора Краруп (1862–1941) вернулась на родину в Данию, из которой уехала в 1896 году. Ей есть что рассказать. Россия была страной возможностей, датчанка быстро освоилась в художественном мире Петербурга. Знакомство с датской вдовствующей императрицей Марией Федоровной обеспечило ей хорошо оплачиваемые заказы при дворе. Краруп написала несколько портретов самого Распутина. В мемуарах, созданных на основе разговоров с Хасте, «42 Aar i Czarriget og Sovjet» («42 года при царе и Советах», 1942) описывается жизнь в Петербурге, встречи с министрами, писателями, журналистами, датчанами, шведами… Пережитое лично смешивается с прочитанным[452].

Среди тех, с кем, по словам Краруп, она встречалась в России, есть и Толстой. Когда это произошло, она не говорит, сообщая лишь, что встреча состоялась в один из ее приездов в Москву. Но у нас есть ориентир. Поскольку Толстой рассказывает датской гостье, что прочел почти все тома серии Петера Ганзена «Фиорды» (13 томов, 1909–1913) и обратил особое внимание на роман В. Йенсена «Ледник: мифы о ледниковом периоде и первом человеке», второй том серии «Долгий путь», то речь должна идти о 1909 годе и последнем визите Толстого в Москву. Однако возникает проблема. В тот раз Толстой останавливался в Хамовниках всего на две ночи (3–4 и 18–19 сентября), а в промежутке жил у Черткова в 35 километрах от города. Недолгое время, проведенное Толстым в стенах московского дома, подробно задокументировано, и среди тех, кто утром 19 сентября толпился в доме, Краруп не значится. Даже если она приходила в этот день, то частную аудиенцию для долгого разговора ей бы получить не удалось. Положение осложняется еще и тем, что в библиотеке Толстого нет ни одного экземпляра «Фиордов» и ни серия, ни роман Йенсена нигде больше не упоминаются.

Краруп со всей очевидностью ошибается в дате, и ошибается крупно, поскольку предыдущее пребывание Толстого в Москве имело место в 1901 году. Ранее же он на протяжении двух десятилетий проводил в Москве почти каждую зиму. Таким образом, подозрения разбужены. Пять страниц Краруп о Толстом – фальсификация? Вильям Хасте, редактор воспоминаний, тоже признается, что подчас сомневался в достоверности рассказов, хотя указать мог только на некоторые мелкие несоответствия и неточные детали[453]. Е. В. Краснова, российская исследовательница, говорит о «незначительных искажениях истины», возникших в силу пожилого возраста и недостатка записей и печатных материалов[454], а Элизабет Фабитиус, автор энциклопедической статьи о Краруп, отмечает, что многие сведения из мемуаров ничем не подтверждены[455].

Но тем не менее позволим Краруп рассказать о состоявшейся, по ее заверениям, встрече с Толстым. Первым, на что она обратила внимание, оказавшись в Долгом Хамовническом переулке, была простая меблировка. В России мебель часто передавалась по наследству от поколения к поколению, и если в Дании ее старались отреставрировать и обновить, то в России таким пустякам не придавали значения. Таково единственное воспоминание Краруп о доме. Она также никак не описывает внешность Толстого и не упоминает о других членах семьи. По всей видимости, у художницы Краруп не было с собой блокнота и карандаша для портретных набросков, хотя она говорит, что поездка в Москву предпринималась именно для встречи с Толстым. Кроме того, по ее словам, она была корреспондентом датской прессы, однако в прессе ее интервью с Толстым до сих пор не найдено.

Толстой просиял, узнав, что она не замужем: «Замечательно, что вы не замужем и не думаете выходить. Люди, которые создают семью, часто ее фаворитизируют и забывают о всеобщем добре. Поэтому несемейные люди приносят обществу больше пользы»[456]. Реплика Толстого сама по себе вероятна; собственным дочерям он также давал понять, что будет рад, если они останутся незамужними.

Услышав, что Краруп из Дании, Толстой заговорил о собственном генеалогическом древе, чтобы показать, что его род тоже происходит из датчан. Первого прибывшего в Россию предка звали Дик, по-русски «Толстой». Немецкие литераторы хотели видеть Дика немцем, но их теория Толстого не убеждала: «Несколько поколений нашей семьи передавали от отца к сыну, что у нашего рода датские корни. Два российских историка проработали архивы и дошли именно до Дика. Оказалось, что он был крупным полководцем, который пришел в Россию с тремя тысячами вооруженных людей. Неизвестно, каковы были его планы, но, поскольку его первые следы обнаруживаются в Новгороде, можно предположить, что он пришел из тогдашних датских земель у Балтийского моря»[457]. Упоминался также Николай I, который во время аудиенции якобы спросил одного из предков Толстого, датчанин ли он.

Здесь мы вынуждены частично поправить Толстого (или, возможно, Краруп?). Имя первого упоминаемого в документах предка Толстого было не Дик, а Индрис, в 1353 году этот воевода пришел из Священной Римской империи в Чернигов, сейчас это украинский город, с войском численностью – совершенно верно – три тысячи человек[458]. Фамилию, которая, несомненно, происходит от русского корня, впервые взял один из потомков Индриса в XVII веке. Однако сам Толстой, по-видимому, предпочитал верить в теорию об изначальном имени Дик, поскольку в 1890 году он рассказывал об этом своему немецкому биографу Рафаэлю Лёвенфельду, ссылаясь на имевшуюся в его библиотеке четырехтомную «Российскую родословную книгу» (1855–1857). Ее составителем был Петр Долгоруков (не Долгорукий, как пишет Краруп)[459].

Краруп добавила, что русские цари уже с XVIII века проявляли особый интерес к Дании, а особенно к Гольштейну. Они называли себя Романовыми, но в действительности принадлежали Гольштейн-Готторпскому герцогству. Род Романовых (по мужской линии) закончился внуком Петра Великого Петром II, в то время как дочь вышла замуж за герцога Гольштинского, и их сын стал правителем России Петром III.

Может быть, Толстой тоже интересуется Гольштейном?

Нет, лишь в той мере, что приобрел труды по истории Гольштейна, когда собирался писать роман о Петре Великом. Но, кстати, один из моих предков жил в Копенгагене. Он был искусным дипломатом и прибыл в Данию со свитой Петра I. Он также был государственным чиновником и советником царя в Петербурге. А еще он был жестоким. Именно он начал процесс против душевнобольного сына царя, чья жизнь закончилась удушением. После дипломатической поездки в Константинополь он получил графский титул, поэтому мы, его потомки, графы[460].

Толстой, явно гордившийся своим родом, заговорил и о происхождении супруги: «Она одна из рюриковичей. Ее род берет начало от викинга, который пришел в Россию в IX веке вместе с самым первым русским князем Рюриком, который дал имя всем этим родам».

Здесь в ошибке виновата Краруп. Толстой говорит не о роде своей жены – из «рюриковичей» была на самом деле его мать, Мария Волконская. И история ее рода прослеживается не до Рюрика, а только до XIII века.

Услышав, что невестка Толстого Дора Вестерлунд утверждает, что варяг Рюрик пришел в Россию из Швеции, Краруп протестует и ввязывается в рискованный исторический дискурс. Рюрик был датчанином, уверяла она, что подтверждается в «Деяниях данов» Саксона Грамматика. Таким образом, Россию завоевали именно датчане. А кроме того, как объяснила Краруп, слово «князь» – русский титул Рюрика – произошло от датского knejse, что значит «важничать». Рюрик действительно «важничал» тем, что владел всеми морями.

Не одна Краруп придерживалась теории о датском происхождении Рюрика. В 1830‐х многие исследователи начали идентифицировать Рюрика с Rörik (Рëриком) – датским полководцем, основываясь не только на «Деяниях данов». В настоящее время от этой гипотезы отказались. Что касается слова «князь», то его этимология сомнений не вызывает – слово происходит от kuning, то есть «старейшина рода».

Далее разговор зашел о современной скандинавской литературе. В точности как и говорит Краруп, представления Толстого здесь ограничивались тремя именами: Генрик Ибсен, Бьёрнстьерне Бьёрнсон и Август Стриндберг. Имя Хольберга Толстому ни о чем не говорило, а об Адаме Элленшлегере он знал лишь то, что его романтические стихи переведены на русский. Возможно, Краруп проверяла, знает ли Толстой Элленшлегера, потому что в 1897 году Анна Ганзен перевела и опубликовала в журнале «Вестник Европы» (№№ 7–8) его трагедию «Ярл Хакон». Если Толстой действительно хвалил Стриндберга за его «исследования души», то он, видимо, имел в виду новеллу «Муки совести». Бьёрнстьерне Бьёрнсона Толстой ценил за «знание народной жизни». Ибсен же был, как обычно, низвергнут: «У Ибсена не живые люди, а шахматные фигуры, которые писатель в своих пьесах переставляет с математическим расчетом». По мнению Толстого, Ибсен научился этой тактике у французских писателей, которые строили произведения по архитектоническому принципу. В итоге такие сочинения можно с равным успехом читать с конца!

Далее Толстой неожиданно вспомнил несколько датских (или шведских, или норвежских) новелл, которые он читал вслух в кругу семьи. По его впечатлениям, там всегда чего-либо недоставало. Все персонажи должны быть из плоти и крови, но эти бескровны, а их души холодны. В новелле, название которой Толстой не помнил, речь шла о крестьянах, которые косят сено. Стилистически новелла была хороша, но персонажи были не живые. Толстой, у которого был богатый опыт работы с крестьянами на сенокосе, знал, что во время косьбы они по-особому чеканят слова. Здесь Краруп допускает еще одну ошибку, позволяя Толстому вспомнить, как в молодости он вместе с крестьянами косил сено в Баден-Бадене. Толстой посещал Баден-Баден единственный раз в июне 1857 года. В то время – ему было почти тридцать – он не занимался сельскохозяйственным трудом, а играл в казино, оставляя там все деньги, которые взял с собой в путешествие.

В конце Толстой заговорил о критике, которой подвергался за написанное в 1893–1894‐м большое вступительное слово к сборнику новелл Ги де Мопассана. Рецензенты отмечали, что новеллы француза в высшей степени эротичны и тем самым резко контрастируют с тенденцией «Крейцеровой сонаты».

«Да, новеллы эротичны, – признал Толстой. – Но за эротичными событиями у Мопассана всегда стоят живые люди».

От Мопассана перешли к немецким писателям, которых ценил Толстой, – Вильгельму фон Поленцу и Бертольду Ауэрбаху: «Ауэрбах научил меня любить селян любых стран!»

Глава Краруп о Толстом представляет собой смесь фактов, заблуждений и вымысла. То, что Толстой интересовался происхождением и прошлым своего рода, подтверждается документально, но удивительно, что Краруп никак не комментирует его религиозные представления. Впрочем, можно допустить, что она направляла беседу к темам, которые были интересны именно ей. Не следует также выпускать из внимания, что воспоминания записывались спустя десятилетия после описываемых событий. Если Краруп действительно встречалась с Толстым, то это произошло в период между 1897 и 1901 годом.

Венцель и Мария Хагельстам – 1902 [461]

Летом 1901 года Толстой заболел малярией. В сентябре проявились осложнения, поэтому зиму лучше было провести в теплых краях. Из множества вариантов был выбран дворец графини Паниной в Гаспре, что в двенадцати километрах от Ялты. В том же месяце Толстой прибыл туда вместе с семьей.

В Гаспре Толстой совершал прогулки, работал, писал, принимал гостей, в частности Горького и Чехова. Простудившись в начале 1902 года, он снова серьезно заболел, на этот раз воспалением легких. Здоровье настолько ухудшилось, что стали опасаться близкого конца. Мировая пресса сообщала о критическом состоянии Толстого. Но уже в марте появились признаки выздоровления, и Толстой снова начал принимать посетителей. Двадцать четвертого апреля – впервые с января – его на пятнадцать минут перенесли на балкон на свежий воздух. В этот же день он принял посетителей из Финляндии – издателя и редактора Венцеля Хагельстама (1863–1932) с женой Марией (1871–1934)[462].

Супруги Хагельстам проделали увлекательное путешествие. Трое суток поездом из Москвы до Владикавказа, затем Тбилиси, Баку, Новороссийск. Далее пароходом в Крым и Ялту. Хагельстам был образованным человеком, который вел наблюдения за жизнью местных народов, посещал достопримечательности и места, связанные с русской литературой. Конкретного дела к «самому великому человеку в мире» у пары не было, скорее они хотели только на месте получить информацию о состоянии его здоровья. Правдивы ли слухи о том, что Толстой при смерти?

Кучер-татарин без труда нашел величественный дворец. Он возвышался как средневековый замок с двумя башнями, отсюда открывался восхитительный вид на море. Чтобы не привлекать внимание, последнюю небольшую часть пути до дворца Хагельстамы преодолели пешком. Во дворе их тут же встретил слуга. На вопрос, как можно найти Толстого, слуга ответил: «Он очень болен. Старый граф несколько недель не выходил на улицу, но сегодня его смогли ненадолго вынести на террасу. Рядом с ним только близкие, и он никого не принимает».

Поняв ситуацию, посетители удовлетворились тем, что попросили слугу передать Толстому добрые пожелания от двух финских путешественников, которые хотели справиться о его здоровье и рады слышать, что он поправляется. Человек взял их визитные карточки и исчез, Хагельстамы остались ждать. Тишину прерывали лишь шорох песка под ногами и легкий ветер в кронах окружавших двор огромных деревьев.

Некоторое время спустя открылась парадная дверь и появился супруг дочери Толстого Марии Николай Оболенский, в рединготе и с непокрытой головой. Оболенский вежливо объяснил по-французски: «Спасибо за ваше беспокойство о здоровье графа Толстого. В действительности старый граф так слаб, что едва ли может говорить более минуты. Но он объяснил, что очень интересуется вашей родиной, Финляндией, и хочет видеть вас. Могу я попросить вас войти?»

Через маленькую прихожую они вошли в большой зал, где стоял огромный покрытый скатертью стол. Оболенский беззвучно открыл двустворчатые двери в новое помещение впечатляющих размеров. Это комната со спартанской меблировкой и служила больничной палатой Толстого. По словам Хагельстама, в интерьере было что-то древнескандинавское. В углу за большой ширмой на скамейке сидел Толстой. Без намека на формальную вежливость он пристально разглядывал их ясными светло-голубыми глазами. Он был одет в русскую рубаху, подпоясанную на талии, и обут в высокие сапоги. Рядом на столе стояла порция спаржи. Он протянул им левую руку (в правой держал побег спаржи) и спросил, на каком языке они хотят говорить – русском или французском. Когда же выяснилось, что по-русски говорит Мария (урожденная Дьяковская), а Вентцель знает только французский, Толстой вежливо предложил вести беседу по-французски.

Вошли и поздоровались две дамы, дочь Толстого и, по-видимому, сестра Оболенского.

«И Толстой начал говорить, – пишет Хагельстам. – Он спрашивал, а мы отвечали». Толстой сказал, что его очень интересует их «несчастная родина». Тема была щекотливой, особенно если путевые заметки предполагалось опубликовать в Финляндии. Поэтому далее Хагельстам пишет: «Он задал несколько вопросов, на которые я правдиво ответил, но которые здесь вынужден опустить… Он покачал головой, его прекрасные неописуемо глубокие глаза встретились с нашими, и на несколько секунд наступила тишина». Рисуя поэтический портрет, Хагельстам, уделяет особое внимание глазам: «Глаза Толстого – это нечто неземной красоты. Ясные, мерцающие, словно распространяющие вокруг свет, но этот свет все же приглушен, как у первых золотых солнечных лучей, пронзающих легкий туман».

Для Толстого Финляндия была связана с Ярнефельтом, и он поинтересовался, знакомы ли гости с братьями Ярнефельт. Далее Толстой сам перешел к теме пацифизма: «В сочинениях писателя Арвида Ярнефельта высказывается мысль об отказе от военной службы, поскольку она противоречит христианскому сознанию, и я нахожу эту идею абсолютно верной»[463].

Хагельстам с удовольствием продолжил бы беседу, но уже было заметно, что Толстой утомился и ослаб. Приступ кашля заставил дам встревожиться. Пришло время прощаться. Толстой посмотрел на гостей «незабываемо одухотворенным взглядом», протянул руку и попрощался по-русски с госпожой Хагельстам и по-французски с ее супругом. Хагельстама переполнило счастье при мысли, что ему пожал руку великий Толстой. Для него Толстой был «самым гениальным умом современности и ее совестью».

У Хагельстамов сложилось впечатление, что они видели умирающего Толстого. Взгляд сохранял живость, но голос звучал слабо и невыразительно, «словно у умирающего», осанка была сгорбленной, тело исхудавшим.

На следующий день Хагельстамы посетили Чехова на его вилле в Ялте. Чехов удивился, узнав, что они были с визитом у Толстого. Сам он приходил к нему несколько раз осенью и зимой, но ненадолго. Диагноз доктора Чехова был в равной степени мрачным и неверным: «С ним все кончено, вынужден сказать это с глубоким прискорбием. Возраст – ничего не поделать. Эту зиму он не переживет. <…> Подумать только, какая это будет потеря для России и мира».

В конце апреля Толстой смог совершать прогулки, опираясь на трость. В мае у него случился приступ брюшного тифа, и ему понадобилось четыре недели, чтобы поправиться, но 25 июня он уже был в состоянии уехать домой в Ясную Поляну.

Вентцель и Мария Хагельстам на грузовом пароходе отбыли из Севастополя в Константинополь, а оттуда вернулись в Финляндию. В 1903 году Бобриков выслал Вентцеля из страны по причине его политического свободомыслия, и ему пришлось жить в эмиграции, главным образом во Франции, пока Финляндия не обрела независимость.

Ида Бэкманн и Альма Сундквист – 1902 [464]

По возвращении в Ясную Поляну практически восстановившийся после болезней Толстой снова работал, когда в конце лета к нему приехали гости из Швеции – педагог и журналист Ида Бэкманн (1867–1950) и Альма Сундквист (1872–1940), женский врач, в будущем активная сторонница сексуального просвещения. Они проделали долгое путешествие, главной целью которого были бакинские нефтяные предприятия Нобелей, но, помимо этого, побывали в Петербурге, Москве, Ростове-на-Дону, в селе Старошведское и Полтаве. Из Тулы в Ясную Поляну добирались в коляске, запряженной лошадью, которая ковыляла «в медленном и сонном темпе», дорога была долгой и монотонной, и, когда кучер приблизился наконец к двум башнеобразным столбам, благоговение перед встречей с Толстым почти успело угаснуть.

К главному зданию усадьбы подъехали по ухабистой, посыпанной сеном аллее. Навстречу им вышла молодая женщина в широкополой шляпе, коротком платье и больших сапогах. За ней следовали две овчарки. Вместе с дамой они прошли последние метры до белого двухэтажного дома. Бэкманн и Сундквист подождали на застекленной веранде, где стояли простые, но удобные плетеные кресла, пока слуга искал Александру Львовну, младшую дочь Толстого. Вернувшись, он сообщил, что та в летнем павильоне с «доктором».

Перед павильоном расположился в ожидании ряд пациентов, у большинства, судя по всему, болели глаза. В самом помещении работали доктор в белом халате и десятилетняя девочка «с хрупкой тонкой фигурой и очаровательными глазами». У девочки был большой рот, но при этом «по-детски красивый, теплый и радостный». Встряхивая пузырек с лекарством, она представилась Александрой, дочерью Толстого. Врачом был Дмитрий Никитин, который лечил Толстого в Крыму, а затем приехал с ним в Ясную Поляну. Каждый день с утра он с Александрой в качестве помощницы принимал по 30–35 пациентов – местных бедняков.

В обществе Александры Бэкманн и Сундквист прошли в главное здание, где в ожидании Толстого расположились в библиотеке. С помощью ширмы пространство разделялось на спальню и кабинет, приемную и читальный уголок. Опустившись в обитое кожей кресло, Бэкманн рассматривала корешки книг в шкафах: Верлен, Спиноза, «Опыты» Монтеня и «In Darkest England and Way Out» («В трущобах Англии») Уильяма Бута. Видимо, кто-то прислал Толстому сочинение основателя Армии спасения, в котором тот описывал социальные беды Англии и советовал, с помощью каких реформ их можно преодолеть. Над просиженным диваном висели картины – портреты графини и красивого мальчика, одного из сыновей.

Сообщили, что граф готов принять гостей. Поднявшись по изогнутой лестнице и пройдя через несколько маленьких комнат, они оказались в гостиной. К ним подошел Толстой и, сутулясь, протянул руку. Он приветливо улыбался, но глаза быстро и внимательно изучали шведских дам. Толстой был одет в привычную крестьянскую одежду, кафтан с кожаным ремнем и сапоги с высокими отворотами. Волосы седые и длинные, борода, остриженная так, что был виден подбородок, свисала до груди.

Толстой заверил посетительниц, что они ему не помешали. На самом деле он за несколько дней не написал ни строчки, потому что не может сформулировать свои мысли. В его кабинете начался оживленный разговор. Шведки охотно спорили, не опасаясь возражать знаменитости. Бэкманн говорила о движении анархистов. Год назад она ездила в Нидерланды, чтобы сделать репортаж и познакомиться с деятельностью местных анархистов, на которых оказал влияние Толстой. Она посетила две коммуны, одну в деревне Бларикюм около Зёйдерзе, которую организовал художник Отто ван Реес (1884–1957), и другую в Валдене, где руководителем был Фредерик ван Эден (1860–1932), психиатр и писатель. Ключевыми понятиями там были сельское хозяйство, коллективные собственность и жилье, духовность. В Бларикюме имел место кризис. Идеалы традиционной семьи стали причиной того, что коллектив «трещал по швам», и при этом многие устали от тяжелого физического труда за мизерное вознаграждение. Встреча с Эденом была, напротив, вдохновляющей: здесь утопическая мысль была жива[465].

Толстой отдалился от анархистов, которые признавали террор, но их стремление избавиться от всякого господства вызывало у него глубокую симпатию. Для человечества такое решение было правильным. Но когда утопия сможет претвориться в жизнь, скоро или в далеком будущем? «Никто этого не знает, – ответил Толстой. – Возможно, понадобится много лет, чтобы эпоха созрела для подобного потрясения, но также возможно, что это случится завтра. Впрочем, когда это наступит, нас не должно касаться. Наша задача лишь следовать воле Божией, отдав все остальное в его руки».

– Но что означает поступать по Божией воле? – спросила Бэкманн. Толстой ответил не колеблясь: «Поступать по Божьей воле значит следовать словам Христа: „Итак во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними“. Христос был первым и самым большим анархистом, и уже 1900 лет люди пытаются бороться с его воззрениями». Бэкманн возразила. Люди разные, и их толкование этой заповеди может дать весьма различные результаты. «Нет, – решительно ответил Толстой, – они все одинаковы, мы все одинаковы».

Здесь лучше всего было сменить тему, и разговор переключился на философскую проблему зла как силы, действующей наряду с добром. В чем заключается роль зла?

Толстой взял себя за бороду и бросил острый взгляд на шведку, которая так уверенно высказывала свою точку зрения:

Нет никакого зла, а есть только наша близорукость, из‐за которой мы так видим. Когда мы отворачиваемся от страданий, как от зла, мы уподобляемся детям, которые не хотят пить лекарство, потому что оно неприятно на вкус. Чем просвещеннее мы становимся, чем больше поступаем по воле Божией, тем меньше этого явного зла мы видим. Таким образом, рост просвещения – вот к чему мы должны стремиться. Самыми большими преградами в борьбе за просвещение становится церковное учение и духовенство. Оно сеет проклятия, а учение его искажает жизнь и человечество[466].

Толстой как раз работал над обращением к духовенству всех религий, в котором хотел доказать неверность их толкований[467]. Сообщение Бэкманн о том, что в Швеции многие теперь выступают за ослабление роли церкви в школе, Толстой воспринял с одобрением.

Но что думает Толстой о тех методах, которыми священники в России эксплуатируют бедных? «Да, но то, что они делают, второстепенно по отношению к тому, чему они учат. Государство должно платить им за молчание вдвое больше, чем то, что они теперь получают за то, что говорят. Мир от этого стал бы во много раз лучше и счастливее. Кто, к примеру, сейчас верит в Библию как в священную книгу?»

Сундквист, подруга Бэкманн, подтвердила, что лично она не верит. А что думает Толстой? «Я читаю ее так, как читаю любую другую книгу, как слово Будды, сочинения Паскаля или Эпиктета». Далее Толстой сделал поразительное признание:

Я также не верю в то, что Христос когда-либо существовал. Представления о нем как о личности меня никогда не интересовали. Древнейший библейский текст – это, как вы знаете, Послания Павла, из них и возникло все христианское учение. Павел ведь был фарисеем школы Гамалиила, и он ничего не говорит о Христе, а лишь представляет учение о любви и праведности. И провозглашая новую веру истинной, он говорит: это учение не мое, а другого. И тогда люди начали искать в священных легендах того, кто может быть этим «другим», и наконец нашли у Луки историю о предполагаемом Мессии. А продолжив поиски, обнаружили похожую историю у неких Марка и Матфея. Из этих материалов сфабриковали историю Христа и христианства. Фальсифицированная сторона Флавия – это тоже громкое свидетельство нереальности личности Христа. Кстати, немецкий автор, подписавшийся Verus, написал обстоятельное и остроумное исследование по данному вопросу. Его книга называется «Die Bedeutung der vier Evangelien» («Значение четырех Евангелий» – нем.)[468]. Мне вообще довольно безразлично, кто первым высказал истины христианства. Я отношусь к этому так же, как к посланию, которое я, плывя на корабле, достал из пойманной в море бутылки. Оттуда или отсюда – я не знаю, откуда это послание изначально прибыло, и его ценность от этого не зависит[469].

Шведские дамы нашли сравнение несколько «прихрамывающим», но промолчали. Толстой продолжил монолог: «Как долго придется ребенку страдать и бороться, прежде чем он освободится от церковного учения, если это ему вообще удастся, в противном же случае он проживет свою жизнь в угнетении, лжи и мраке».

Что это значит? Нужно ли детей воспитывать вообще вне религии? Толстой ответил отрицательно: «Это как думать, что человек может жить с телом без сердца. Ребенок сам несет в себе религию, в сердце; у него есть любовь, и она его верно направляет».

Бэкманн еще раз прибегла к аргументу об индивидуальных различиях. Даже любовь может проявляться у людей по-разному, не правда ли? Толстой согласился: «Да, есть два вида любви: та, которую собака испытывает к своим щенкам, к себе подобным и к хозяину, и мы к своим ближним – эту любовь я бы назвал звериной. Но у нас есть и иная любовь – разумная, единственно правильная и верная, та, которую мы должны испытывать к нашим недругам».

Именно по этому пункту, в представлении Толстого, церковь проявила слабость. Парадоксально, но она дала людям понять, что религия есть нечто избыточное. Поэтому Ницше и прочие утверждали, что человек может обойтись без религии. Но это неправда! Человек не может жить без религии, без Бога.

Вот как! Толстой все-таки верит в высшую власть, а возможно, и в персонального Бога!

«Да, разумеется, я твердо верю в Бога. Но не в бога как личность, что означало бы сократить Бога до себя самого, установить для Бога препятствие. Иеговисты точнее всего описывают Бога, называя его „я есть“ или „я есть тот, кто я есть“».

Толстой не был пантеистом, но был убежден, что в нем есть искра Божия. Эта искра может разгореться или погаснуть.

Но что думает Толстой о сотворении мира?

«О, об этом я ничего не знаю и никогда не думаю. Это делают лишь безумцы. Думая обо всех этих вещах, можно и самому лишиться рассудка. Нет, существует много других, гораздо более важных вопросов, которыми мы должны заниматься».

Бэкманн с удивлением посмотрела на Толстого – значит, этот «гигант» никогда не думал на подобную тему! Наверное, он смотрит только вперед и никогда по сторонам, наверное, он никогда не позволяет руде внутри себя расплавиться и побелеть.

Теперь новое направление беседе придала спутница Бэкманн. Правда ли, что Толстой питается исключительно вегетарианской пищей?

«Да, правда. Уже двадцать лет я не употребляю мясо и десять лет – масло, яйца и молоко. Яйца начал есть недавно по предписаниям врачей».

Толстой стал вегетарианцем и ради здоровья, и по религиозным причинам. В его представлении моральное всегда совпадало с гигиеничным: «Я бы хотел убить человека ради утоления собственного голода? Нет! Почему в таком случае я должен лишать жизни другое существо? Никто не давал мне на это право, и это не может считаться правильным».

Шведские гостьи это рассуждение Толстого не поддерживали. Бэкманн промолчала, а ее подруга-доктор заметила, что вегетарианство невозможно в странах с более северным климатом, где недостаточно растительности. Возражение Толстой отклонил: «О, в это я не верю. У нас есть хороший пример – духоборы в Канаде, где климат примерно такой же, как в Северной Европе. Они не едят мяса – и в армии тоже не служат».

Сундквист выдвинула более жесткий контраргумент. Разве эскимосы не вынуждены есть только животную пищу? Толстой снова запротестовал. Этот закон их тоже касается. Нельзя поступать неправильно. Лучше умереть! Для Толстого это, со всей очевидностью, был один из главных вопросов, стоявших перед человечеством. Но разве он сам не действует отчасти непоследовательно, когда по совету врачей нарушает принципы вегетарианства и ест яйца ради спасения своей жизни? Бэкманн и Сундквист сообщили, что вегетарианцы, разумеется, есть и в Швеции. А известие о том, что в Стокгольме открыт вегетарианский ресторан, порадовало русского писателя.

Разговор коснулся литературы. Тема оказалась такой же горячей, как религия или вегетарианство. Золя Толстому не нравился, равно как и Ибсен – он действовал угнетающе. Его последняя пьеса «Naar vi Døde vaagner» («Когда мы, мертвые, пробуждаемся») – это полный абсурд. А «Пер Гюнт»? Толстой покачал головой: «Галиматья!» Ранние вещи Бьëрнстьерне Бьёрнсона он ценил, но последняя его пьеса, «Laboremus», была «сплошной мешаниной». Из шведских писателей он, судя по всему, был знаком только со Стриндбергом и Хейденстамом[470]. Единственный современный писатель, которого Толстой похвалил, не задумываясь, был немец Вильгельм фон Поленц, раскрывший социальные проблемы в романе «Der Büttnerbauer» («Крестьянин»). О том, что он написал хвалебное предисловие к русскому переводу романа фон Поленца, вышедшему в том же году, Толстой, по-видимому, не упомянул[471].

A что думает Толстой о письме протеста шведских писателей и художников в связи с тем, что ему не присудили Нобелевскую премию по литературе? Толстой пожал плечами: «Зачем мне это? Мне не нравится, когда люди ставят меня высоко; нет, лучше, когда меня ругают и указывают на мои дурные стороны. А я тогда думаю: хорошо, что они не добрались до самой сути того, насколько я на самом деле плохой».

Толстой полагал, что со временем художественная литература как таковая утратит значение, а возможно, даже умрет. Тот, кто захочет сказать что-то важное, сможет сделать это «безо всех околичностей и упаковки в романную форму времяпрепровождения для бездельников». Сам же Толстой всегда стремился выкладывать то, что у него на сердце, безо всяких прикрас.

Подошло время семейного ужина. По дороге в столовую шведки заметили, что последствия зимних болезней еще не прошли. Толстой передвигался с трудом и жаловался на боль в ногах. За столом он продемонстрировал себя с новой стороны. Теперь это был радушный хозяин, следивший, чтобы всем подавали угощения и гости чувствовали себя комфортно. Наслаждаясь вареным языком, стоявшим на столе наряду с вегетарианскими блюдами, Бэкманн не могла избавиться от мысли: была ли любовь к ближнему той причиной, которая заставила Толстого искушать гостей аморальным поеданием мяса?

Адольф Тëрнгрен – 1904 [472]

Для Адольфа Тëрнгрена (1860–1943), финского врача и политика, визит в Ясную Поляну оказался незапланированно драматичным. Весной 1904 года он приехал в Россию, чтобы встретиться с оппозиционными партиями и выяснить их отношение к ситуации в России и финскому вопросу. Во время этой поездки он встречался с политиками, земскими активистами, адвокатами, профессорами, журналистами в Петербурге, Москве, Харькове, Ялте, Одессе и Киеве.

Визит к Толстому также был включен в программу. Из Москвы Тëрнгрен отбыл 4 апреля 1904 года. Переночевал в тульской гостинице и собирался нанять экипаж до Ясной Поляны, но тут выяснилось, что в этой же гостинице находится сын Толстого Илья. Они договорились поехать вместе, но прежде сделать глоток-другой, чтобы подкрепиться перед тяготами предстоящего пути.

Зима еще не отступила. На улицах снег растаял, но за городом высились сугробы. На небольшой проселочной дороге экипаж застрял, и мужчинам пришлось выйти и остаток пути пройти пешком. Вдобавок ко всему у Ильи не оказалось галош, без которых идти по снежной слякоти было трудно. Примерно через километр пришлось перейти разлившуюся речку. Мост отсутствовал, и оставалось лишь закатать брюки и шагнуть в ледяную воду. Последнюю часть пути до Ясной Поляны они бежали вприпрыжку.

Уже на месте слуга помог им переодеться в сухое, поэтому в столовой графского имения Тëрнгрен появился в чужой одежде. За столом сидели Софья Андреевна, сын Сергей, две дочери (вероятно, Мария и Александра), невестка (жена Ильи Софья Философова?), зять (Михаил Сухотин?), сенатор и юрист Анатолий Кони и еще два гостя[473]. Тëрнгрена тепло приняли, всем хотелось услышать об их с Ильей обильной приключениями поездке. Когда через какое-то время к столу вышел Толстой, историю пришлось повторить заново.

После ужина разговор переключился на политические темы. По просьбе Кони Тëрнгрен рассказал о финском сенате. Картина сложилась позитивная, но впечатление на Толстого она не произвела: «Cela s’appelle trahir» («Это же чистый обман» – фр.). Его задел вопрос так называемых солдатских миллионов. После успешного сопротивления призыву в русскую армию военную службу заменили ежегодной выплатой в царскую военную кассу[474]. «Чьи деньги – этот миллион, который финский сенат отправлял императору за войну?» – спросил Толстой. И что об этом думает народ? Тëрнгрен объяснил, что в сложившихся обстоятельствах в Финляндии недопустимо никакое инакомыслие. Протестует только подпольная пресса. Также в Швеции публикуются финские протесты.

Было очевидно, что идеализированное представление Толстого о финнах как о едином народе с высокими этическими принципами неприятия войны и насилия несколько пошатнулось. Но борьба еще не проиграна: «Вы должны продолжать ваше пассивное сопротивление, мне это очень нравится. В нем большая сила, и это единственное, что вы можете делать. Вам нужно постараться мобилизовать мощное общественное мнение в поддержку его, а это возможно, пока слабые не начнут идти на уступки». Тëрнгрену, который сам был заметной фигурой движения пассивного сопротивления, не оставалось ничего, кроме как согласиться.

Узнав, что в отдельных местах люди, вопреки всему, готовы идти на уступки, Толстой огорчился: «Неужели финские мужчины способствуют укреплению самодержавия и в вашей стране? По-моему, это последнее, что должен делать финн». И какова роль Арвида Ярнефельта во всем этом? Он должен стать добрым соратником Тëрнгрену. Странно, впрочем, что Ярнефельта до сих пор не выслали из страны.

О России Толстой ничего не сказал, но, насколько Тëрнгрен понял, он работал над статьей, протестующей против Русско-японской войны[475]. Радикальную точку зрения на Россию высказали сыновья и зять, без комментариев со стороны Толстого и Кони. Позже вечером Толстой прочел некоторые из «солдатских рассказов» авторства одного молодого русского писателя, который, по словам Толстого, был одарен «не слишком сильно, но достаточно».

Часы показывали двенадцать ночи, когда Тëрнгрен и Илья уехали назад в Тулу. На сей раз все обошлось без происшествий.

Яло Ландгрен и Осмо Старк – 1904 [476]

Летом 1904 года два финских студента, Яло Ландгрен (после 1906 – Яло Калима, 1884–1952) и Осмо Старк (впоследствии Туорила, 1881–1933), получили шанс встретиться с Толстым. За плечами у них было два года учебы на славянском отделении Гельсингфорсского университета, и в 1904 году они получили стипендию для летней поездки в Россию с целью углубленного изучения русского языка. Они прибыли в Москву без четких планов, но у Старка был адрес Ивана Горбунова-Посадова, главы издательства «Посредник», с которым он случайно познакомился прошлым летом. Горбунов-Посадов, «простой, но приветливый и юмористически мыслящий человек», принял их в доме со спартанской обстановкой (даже шторы на окнах отсутствовали), подтверждавшей, что хозяин разделяет взгляды Толстого. Узнав, что молодые люди ищут пристанище на лето, Горбунов-Посадов пообещал связаться со знакомым, которым оказался Михаил Булыгин (1863–1943), бывший гвардейский офицер. Хатунка, его имение, находилось всего в пятнадцати километрах от Ясной Поляны. Толстой стал звеном в контакте с Булыгиным, и спустя несколько дней вопрос решился.

Далее поезд и конный экипаж – и вот Ландгрен и Старк уже там, где им предстоит провести лето. Булыгин, образованный человек благородного происхождения, ушел в отставку, чтобы заняться сельским хозяйством. Толстовство в этой семье проявлялось в первую очередь как религиозное свободомыслие. Православие заменила «религия сердца». В остальном находили компромиссы, ориентируясь преимущественно на троих сыновей. Ландгрен привязался к старшему, пятнадцатилетнему Сергею (1889–1937), способному юноше, который, помимо прочего, открыто иронизировал и критиковал идеи Толстого и родителей. Позднее Сергей станет убежденным толстовцем. В 1916 году его арестуют за отказ от военной службы и вышлют в Сибирь. В советских 1920‐х он сменит фамилию на Булыгин-Свободный и станет основателем толстовской коммуны «Братский труд», впоследствии его арестуют и расстреляют в 1937‐м. Трагическая судьба ждала и Михаила (1894–1936). В отличие от братьев, он воевал в Первую мировую и в какой-то период активно сотрудничал с Красной армией. В 1930‐х его, как крестьянина, раскулачили, а потом арестовали. Благодаря вмешательству отца он получил помилование, но домой вернулся сломленным. Третьего сына, Ивана, также арестовали в 1916‐м за то, что он подписал воззвание против войны, в тюрьме он скончался[477].

Летние недели в русской деревне Ландгрен и Старк проводили в обществе мальчиков Булыгиных и других молодых сезонных работников. О физической работе, однако, речь шла редко. Иногда ходили на сенокос, иногда ухаживали за ульями. Читали вслух классиков, музицировали, играли в подвижные игры, купались в ближайшем пруду и ходили на прогулки до почты. В начале июня из Финляндии пришла шокирующая новость. «Биржевые ведомости» сообщили, что генерал-губернатора Бобрикова застрелил финский активист Эйген Шауман. Стипендиаты опасались последствий, которые это убийство могло получить в России. Вдруг русские отреагируют мщением!

От идеи посетить Толстого оба молодых финна отказались. Им не хотелось присоединяться к толпе любопытствующих и занимать драгоценное время писателя, не имея к нему никакого конкретного дела. Однако шестого июня Толстой сам приехал верхом в Хатунку[478]. Известие о том, что Толстой хочет их видеть, застало Ландгрена и Старка на лугу. «Ой, какие вы молодые!» – сказал Толстой, когда запыхавшиеся студенты спешно явились в усадьбу в предвкушении встречи.

За чаем Ландгрен рассматривал Толстого. Белая крестьянская рубаха и высокие блестящие сапоги были знакомы по фотографиям, но он оказался неожиданно высок ростом. Взгляд был словно обращен внутрь. Будущий профессор славянской филологии ловил каждое слово Толстого. Отметил несвойственную русскому языку ровную интонацию. Толстой ничего не подчеркивал голосом и не жестикулировал, что в других случаях было для русских довольно типичным.

Толстой говорил, остальные слушали. Ландгрену было сложно следить за ходом его мысли, но когда разговор зашел об убийстве Бобрикова, Ландгрен навострил уши. Оказалось, что Толстой знал содержание письма Шаумана к императору. Казалось даже, что Толстой испытывал некоторую симпатию к молодому финну, хоть и тщательно подчеркивал, что не признаёт убийство ни при каких обстоятельствах. Такие люди, как Бобриков, сами роют себе могилу и должны смириться со своей судьбой. Но в более долгосрочной перспективе это резкое отклонение от политики пассивного сопротивления, которой до этого придерживались финны, не оправдало ожиданий Толстого и вызвало разочарование.

Для Толстого Финляндия ассоциировалась с Арвидом Ярнефельтом, чьи убеждения он высоко ценил, но считал его при этом слабым писателем. Возможно, он лишь повторяет самокритичные высказывания Ярнефельта, подумал Ландгрен.

Вечером 76-летний Толстой, со сгорбленной спиной, но бодрый и полный сил, сел в седло и поехал верхом домой.

Ландгрен и Старк встретились с Толстым еще раз – теперь в Овсянниках, имении Горбунова-Посадова. Хозяин попросил их перевести со шведского для «Посредника» несколько глав из книги о Швеции, и они явились показать результаты своего труда. Примерно через час неожиданно приехал верхом Толстой. На этот раз за самоваром шел разговор о Русско-японской войне. Когда Толстой заговорил о насилии и убийствах, от его благодушия не осталось и следа. В жестких выражениях он критиковал церковь и официальное христианство, которые проявили полную беспомощность в борьбе со злом. «Вы лютеране?» – спросил он Ландгрена и Старка. Те ответили утвердительно. В представлении Толстого лютеранство было ничуть не лучше других церквей. Немецкий император Вильгельм II был лютеранином, но во время восстания боксеров в 1900 году в Китае посылал отряды и призывал солдат действовать подобно безжалостным гуннам. В горячих речах возмущенного Толстого было нечто, что Ландгрену не нравилось.

Когда через несколько дней Ландгрен и Старк возвращались в имение Булыгина, они увидели Толстого на железнодорожной станции в Козловке. Он быстро шагал вперед-назад, как будто что-то искал. Финские студенты преодолели тогда небольшое расстояние на поезде, после чего их отвел к Булыгину слегка выпивший полицейский, который открыто признался, что специально приставлен следить за иностранцами. Но он уже убедился, что юноши – люди приличные. Впрочем, не все местные жители это убеждение разделяли: в деревне ходили слухи, что финские студенты на самом деле японские шпионы.

Так ни разу и не проделав путь в пятнадцать километров до Ясной Поляны, Ландгрен и Старк все же смогли познакомиться с сыновьями Толстого Сергеем и Львом. Старший вызывал уважение, в то время как Лев Львович показался Ландгрену несерьезным. С финскими студентами он обсуждал на шведском Русско-японскую войну. Все, кроме войны, он считал неважным и рвался на фронт. Впрочем, позже в том же году он об этих планах забыл.

Вернувшись в Гельсингфорс, Яло Ландгрен (Калима) продолжил учебу. Толстой снова появился в его жизни в 1907 году, когда Ландгрен сделал финский перевод повести «Казаки». В 1915‐м он защитил докторскую диссертацию, а через два года стал экстраординарным профессором финно-угорских языков в Казанском университете. Эту должность он оставил в 1917 году после Октябрьской революции. В 1935‐м Калима стал профессором славянской филологии Хельсинкского университета. Осмо Туорила в 1910‐х работал переводчиком в Государственном совете, а позднее занимал должности финансового директора и прокуриста.

Неизвестный датский странник – 1904

Двадцать второго октября 1904 года в Ясной Поляне появился датчанин, который спросил, не дадут ли ему какой-нибудь еды. Как выяснилось, он поспорил, что пройдет пешком расстояние от Владивостока до Копенгагена (11 360 километров!) за один год без копейки в кармане. Теперь же спешить было некуда, потому что за день до этого срок пари истек[479].

Олег из Швеции – 1905

Вечером 21 января 1905 года Толстой рассказал доктору Душану Маковицкому о состоявшемся днем разговоре со шведским посетителем, автором статьи о Толстом и Стриндберге[480]. Встреча дала Толстому повод назвать Стриндберга психопатом того же типа, что и польский писатель Пшибышевский.

Личность шведского гостя остается загадкой[481]. Отчет о своем путешествии он опубликовал в журнале «Hvar 8 dag» под псевдонимом Олег. Там говорится, что он кандидат философии из Уппсальского университета, хорошо разбирается в российских реалиях и в начале 1905 года за счет журнала осуществил турне по России, проехав от Петербурга до Варшавы. Из десяти статей, вышедших в «Hvar 8 dag» под заголовком «Ryssland just nu» («Россия сейчас»), четвертая рассказывает о визите к Толстому.

В Ясную Поляну Олег прибыл в санях, запряженных сонными почтовыми лошадьми. Нанятый извозчик свернул с тракта и через полуразрушенные ворота подъехал к дому вдоль деревьев в тяжелом снегу. Олег разочарованно рассматривал главное здание: «Не дворец, обычное небольшое русское имение». В прихожей ждал еще один посетитель, который тоже хотел побеседовать с Толстым. Это был молодой приказчик, приехавший показать стихотворение, которое сочинил, думая о Толстом. Стих, который гость прочел и Олегу, оказался «религиозным, с реминисценциями из Библии и духовно-назидательных книг, экзальтированным и безвкусным и все же трогательным в своем беспомощном пафосе». Кроме того, петербуржец хотел узнать мнение Толстого о целительной силе святых мощей.

Вышел легко узнаваемый Толстой, но его быстрая походка и некоторая нервность Олега удивили. Приказчик был принят первым, а Олега попросили подождать в комнате доктора Маковицкого. Там повсюду были медицинские склянки, письма и брошюры о вегетарианстве, а на столе лежал огромный фолиант под названием «Über die inneren Krankheiten» («O внутренних болезнях»).

Спустя некоторое время Толстой позвал Олега мягким и приятным голосом. «Значит, из Швеции! Эта страна меня всегда интересовала!» – воскликнул писатель. Жаль только, что Швеция тоже начала вооружаться. «В этом виноваты безумный патриотизм и правительства, натравливающие народы друг против друга». Но у Швеции нет причин бояться русских! По крайней мере, Толстой никогда не слышал, чтобы какой-нибудь русский угрожающе выражался в адрес Швеции. В более сложной ситуации находились малые, притесняемые народы российского государства – поляки, финны, армяне и прочие. Все они могли рассчитывать на симпатию Толстого: «Их дело правое, и я всегда болею душой за их судьбу».

Японское правительство тоже нагнетало международную напряженность. Происходящая милитаризация в худшем случае получит общемировые последствия. Японскую литературу Толстой знал плохо, но сомневался в ее значении. Другое дело – Китай. «Китай – прекрасная страна. У китайцев мы можем многому научиться! Почему бы не уделять больше внимания изучению языка и литературы Китая. Я уверен, что это себя оправдало бы. Огромный и мирный Китай – восхитительная, прекрасная страна».

Далее заговорили о русской литературе. Ошибка Горького заключалась в недостаточно твердом мировоззрении. Талант у него, разумеется, был, но он был и у Мережковского. Чехов написал много хороших рассказов, но как драматург ничего значительного не создал. Его пьесы только для развлечения. В конце концов, все современные писатели все равно не такие великие, как классики – Шекспир, Гёте, Шопенгауэр и другие. «Die Welt als Wille und Vorstellung» («Мир как воля и представление») Шопенгауэра – вот замечательная книга! Недавно Толстой получил «Geschlecht und Character» («Пол и характер») Отто Вейнингера, но многого от этой книги не ожидал.

Шведская литература? Стриндберга Толстой знал мало, но полагал, что имеет о нем представление: «Полубезумец хуже Ибсена, разве нет?»

Успели поговорить о вивисекции и вегетарианстве, к этим вопросам Толстой испытывал глубокий интерес. Главный принцип звучал просто: «У человека нет права причинять страдания животным». Особенно когда нет уверенности, что эксперименты над животными приведут к новым медицинским открытиям. То, что вегетарианство не имеет успеха во всех странах и у всех слоев населения, Толстого в высшей степени удручало.

На этом беседу прервал доктор Маковицкий, пришедший с каким-то безотлагательным делом. Олега проводили на верхний этаж, где предложили простой завтрак в компании дочерей Толстого. Гость выразил сожаление, что Толстой не захотел комментировать недавние общественные волнения в России, но молодые дамы знали тому причину. Отец открыто выразил свою позицию в свежей статье и, кроме того, буквально накануне обсуждал эти вопросы с английским журналистом. «Для него утомительно повторять свое мнение несколько раз», – сказала Мария.

Эйно Ландгрен – 1905 [482]

Осенью 1904‐го брат Яло Ландгрена Эйно (1882–1972) получил двухгодичную стипендию на обучение в Московском университете. Он живо интересовался русской литературой и театром, смотрел чеховские постановки во МХАТе и перевел на финский злободневную повесть Леонида Андреева «Красный смех» (1905). Но самым великим авторитетом для Эйно был Толстой. Он ценил его и как писателя, и как религиозного реформатора. Какое-то время Эйно даже строил планы переехать в деревню, чтобы по примеру Толстого заняться сельским хозяйством.

Предыдущим летом в письмах из России его брат Яло рассказывал о семье Булыгиных и о незабываемых часах в обществе Толстого. Горбунов-Посадов в свое время посодействовал тому, чтобы пребывание Яло в России стало приятным, теперь он же помог Эйно освоиться в Москве. Ландгрен снял комнату у сторонницы Толстого Софьи Шиль, а в конце весны его пригласили в поместье Булыгина. Восемнадцатого апреля, в понедельник после Пасхи, Ландгрен сел в поезд до Тулы, чтобы проведать друзей своего брата. Позднее он напишет в мемуарах, что для него эта поездка станет наиболее значительной в жизни.

На станции Ясенки он нашел извозчика, согласившегося отвезти его в Хатунку. По дороге они подобрали приятеля извозчика, старого крестьянина, который хотел узнать новости о Русско-японской войне. Информация, которая печаталась в газетах, вызывала большое недоверие: «Видимо, нас бьют, хотя они ничего об этом не говорят, да?» Ландгрен, скрыв, что он финн, согласился: «Да, бьют и сильно».

Семейство Булыгиных оказалось таким приятным, каким его описал Яло. Хозяин был дружелюбным и открытым, супруга – гостеприимной и умной, сыновья – бойкими и веселыми. Четыре дня прошли в прогулках по дубовой роще и пашням. По вечерам играли или ходили в деревню смотреть, как молодежь водит хороводы.

За день до возвращения Ландгрена в Москву в имение прибыли два гостя, учитель Ставровский и его младший брат (по словам Маковицкого, сын), которым Булыгин пообещал визит к Толстому. И Эйно представился шанс поехать в Ясную Поляну, о чем он мечтал, но не смел просить. Когда 23 апреля компания двинулась в путь, это ощущалось как паломничество[483].

Проехали деревню Ясная Поляна, которая в сравнении с соседскими выглядела более ухоженной, миновали въездные столбы и приблизились к белому зданию усадьбы. В прихожей их встретил Толстой. Булыгин представил Ландгрена как брата финского студента, с которым Толстой встречался прошлым летом, и все страхи Эйно исчезли после того, как Толстой пожал ему руку. Первые впечатления Эйно – надежность, теплота и глубокая человечность. Толстой оказался намного выше ростом, чем Эйно представлял. Писатель был немного сутуловат, одет во фланелевую рубашку и черные брюки. Густые брови и борода были совершенно белые.

Быстрым шагом Толстой проводил гостей в кабинет. По пути они познакомились с доктором Душаном Маковицким, тоже одетым как русский крестьянин. Кабинет оказался скромным помещением с небольшим письменным столом, энциклопедическими изданиями вдоль стен и множеством неидентифицируемых портретов. Толстой опустился в кресло с высокой спинкой и спросил о здоровье брата Яло и его друга Старка. Также поинтересовался учебой Эйно. Потом перешли к неизменно актуальному финскому вопросу. Толстой сомневался в правильности нынешних методов, применявшихся финнами против нападок российского самодержавия. Дело было не только в правовом вопросе, где опорой служили статьи закона или клятва Александра II, но в том, что у протеста должно быть идеалистическое ядро, религиозный фундамент. То же самое относилось и к отказу от службы в армии. Толстому хотелось верить, что антимилитаризм финнов был принципиальным, но сейчас он понял, что главной причиной протестов стала скорее незаконность призыва на военную службу. Но что есть «закон», риторически спросил Толстой. Закон равен насилию, закон есть оправдание насилия.

Вся Россия была охвачена забастовками. Газеты Толстой не читал, но получал информацию от других. Когда революционно настроенный Ставровский с воодушевлением заговорил о забастовках и в школьном ведомстве, Толстой решительно возразил: «В таком случае наша внутренняя жизнь становится второстепенной, а все внешнее – главным. Молодежь получает неверное, ложное представление о жизни. Все-таки внешнее – неважно».

Голос Толстого звучал монотонно, но убедительно. Светло-голубые глаза блестели. Преподаватель, испытывая убеждения Толстого, задал провокационный вопрос: «А если человек своей общественной деятельностью причиняет вред миллионам, разве не лучше будет такого человека уничтожить?» Толстой был поражен. Он не повысил голос, но был явно задет: «Что? То есть убить? Это ужасно, ужасно, ужасно, то, что вы говорите. Мне жаль ваших учеников».

Тут в дискуссию вмешался брат доктора, студент из Москвы: «Если рано или поздно смерть постигнет каждого из нас, такое уж ли это большое дело – лишить жизни? Во время Французской и других революций люди отдавали свои жизни за общее дело. России это тоже нужно». Толстой не согласился: «Жертвовать можно только собственной жизнью, а не чужими. У человека никогда нет права отнимать жизнь другого. И зло нельзя уничтожить, убивая. Несвобода, на которую жалуются сегодня, зависит не от внешних обстоятельств, а от того, что у нас внутри. Надо бороться с самим собой, развиваться. Каждый сам себе царь»[484].

По мнению Толстого, русская интеллигенция на самом деле находилась в плену иллюзий. Религиозную основу жизни заменили вещами поверхностными. Никто больше не читал великих учителей человечества – Платона, Марка Аврелия, Августина, Франциска Ассизского, Спинозу, Паскаля, Канта, Шопенгауэра, Карлайла – и никто не понимал, как искать смысл жизни в Евангелиях. В результате остались во тьме. В качестве примера Толстой привел знаменитого российско-французского микробиолога Илью Мечникова, будущего нобелиата: «Он думает, что знает кое-что, но самое важное в жизни – ее внутренний смысл, – об этом он не знает ничего. А знает это необразованный крестьянин, который желает соседу счастья по случаю воскресения Христа, он просвещенный человек, осознающий, что если он живет по-доброму, живет в любви, то и последствия будут для его хорошими, но если он ведет дурную жизнь, последствия будут плохими. Он знает все, что нужно знать, а Мечников этого не знает».

Толстой показал письмо, которое написал одному крестьянину, чтобы объяснить различие между истинной жизнью и жизнью ради собственного благополучия. Письма Толстой получал ежедневно и в огромных количествах. Большинство оставались без ответа, но если писал крестьянин, Толстой считал, что обязан ответить. Ландгрен с почтением слушал содержание письма. Чиновники, собирающиеся у кормушки власти, любители разглагольствовать о родине, народе и правде, услышали наконец слова истины!

Ландгрен отважился задать Толстому вопрос, который был чрезвычайно важен для него: «Что можно сказать тому, кто осознал лживость окружающей жизни, но которому не хватает мужества порвать с традициями?» Ландгрен имел в виду и собственную слабость, не позволившую ему отказаться от армии, и свою более далекую мечту о сельской жизни. Может быть, Толстой решит его внутренний конфликт? Ответ Толстого, однако, не имел никакого отношения к ситуации Ландгрена. Возможно, отвечая, Толстой думал о собственном сыне Андрее, «паршивой овце» семейства: «Мне намного больше нравятся молодые люди, которые из чистой скуки кутят, пьют и ходят к распутным женщинам… те, которые знают о дурных сторонах жизни и не пытаются пускать пыль в глаза, говоря, что живут ради высокой цели, ради родины, народа или еще чего-нибудь, – а не те, кто красиво рассуждают об отечестве, истине и прочем, но живут, только чтобы набивать собственное чрево».

Появилась графиня и пригласила присутствующих в гостиную выпить чай. Ландгрен слышал, что она может вести себя откровенно враждебно по отношению к друзьям мужа, но сейчас она показывала себя с наилучшей стороны. Стройная, она выглядела на сорок пять, хотя ей было больше шестидесяти. Было легко вообразить, что когда-то она стала прообразом Наташи Ростовой в романе «Война и мир».

По пути в гостиную Толстой спросил об Арвиде Ярнефельте. Эйно в свою очередь поинтересовался, читал ли Толстой книги Ярнефельта. Толстой ответил так же, как год назад брату Яло: по идеологии книги Ярнефельта были безупречны, но в художественном отношении часто слабы. «Передайте ему от меня привет», – попросил он.

Гости сели за стол. Маковицкий в дневнике перечислил гостей: Михаил Булыгин с супругой и гувернанткой, Ставровский с братом (или сыном?), а также какой-то Гринфельд[485]. Под последним, нигде более не упоминаемым, очевидно подразумевается Ландгрен, чье имя словак расслышал неверно. За столом также присутствовали муж Татьяны Львовны Михаил Сухотин и младшая дочь Александра.

Ландгрена посадили между Толстым и Софьей Андреевной. Из вежливости ему приходилось слушать поток слов графини, хотя разговор Толстого со студентом Ставровским интересовал его больше. Графиня с долей самодовольства рассказывала о своих сочинениях, в частности о статье на тему войны для The Times, в которую закралась опечатка[486], а также о своих картинах. Ландгрен получил передышку, только когда Софья Андреевна вышла, чтобы показать госпоже Булыгиной свою живопись. Тем временем Толстой затронул тему искусства и конкретно работы скульптура Паоло Трубецкого. Он был другом семьи и в конце 1890‐х сделал несколько удачных бюстов Толстого. Ландгрен понял, что Толстой ни в коей мере не отвергал искусство – он просто предъявлял к нему высокие требования.

Возможностей для личной беседы с Толстым определенно не было. Но прежде чем гости уехали, Ландгрену удалось вернуться к своему вопросу. Где найти силы, чтобы сломать привычный образ жизни? Над ответом Толстой думал недолго: «Нужно только хотеть. Если вы не совершаете решающий шаг, это значит, что на самом деле вы этого не хотите».

Углубляться в эту проблему Толстой не стал. Может быть, вопрос слишком сильно затрагивал и его самого, сложную ситуацию в его семье. По-видимому, только с дочерью Александрой у него была настоящая духовная близость. Такова участь великих писателей, размышлял Ландгрен.

Через два часа пришло время прощаться. Растроганный Ландгрен пожал руку Толстому. Булыгин уехал в Хатунку, а Ландгрен в обществе обоих Ставровских в сгущавшихся сумерках пошел пешком к станции Козловка. В душе у него запечатлевался образ Толстого, каким он его увидел: «большой, чистосердечный человек, человек в самом красивом и глубоком значении слова».

Эйно Ландгрен, с 1906 года Калима, так до конца и не принял толстовство, но Толстого не забыл. В 1908 году вышла книга «Leo Tolstoi» – рассказ о жизни, произведениях и мировоззрении Толстого, первое издание подобного рода на финском языке. За этим последовал его финский перевод «Анны Карениной» (1910–1911). В дальнейшем Калима занимался творчеством Чехова, работал театральным режиссером, а также руководил Национальным театром Финляндии.

Ханнес Юконен – 1905 [487]

Первое полугодие 1905‐го финский нотариус Ханнес Юконен (1873–1961) провел в Крыму. Привлеченный мягким климатом и красивой природой Севастополя, он снял комнату у пожилой дамы, которая оказалась почитательницей Толстого. На письменном столе у нее стоял подписанный писателем портрет, доказательство их знакомства: «Графине фон Поль». Без сомнений, хозяйкой была Александра Сергеевна Поль, в девичестве Пейч. Юконен полагал, что Поль и Толстой были знакомы в юности, но нам известно единственное связующее их звено – ее сын Владимир, который посещал Толстого в 1898 году[488]. Владимир Поль (1875–1962) был композитором и, как и мать, пианистом.

Когда пришло время возвращаться в Финляндию, госпожа Поль предложила Юконену сделать крюк до Ясной Поляны, чтобы познакомиться с Толстым и заодно передать привет от нее. Юконен, следуя совету, сошел с поезда в Щекино, не доезжая Тулы. Стоял теплый день начала лета[489]. Перед грязным вокзалом ожидали крестьяне, готовые отвезти пассажиров далее. Почти каждый день сюда приезжал кто-то, часто иностранец, кому нужно было в Ясную Поляну. Договорились о цене, извозчик согласился подождать, чтобы отвезти его обратно.

Дорога из Щекино петляла по лесу меж дубов и каштанов. Извозчик, молодой крестьянин из ближайшей деревни, на вопрос, знает ли он Толстого, ответил: «Ой, понятное дело, я знаю батюшку. Хороший человек, всех, кто туда приезжает, угощают чаем и едой. Много важных господ я туда возил, и мне всегда давали большие чаевые».

На развилке извозчик объяснил, что одна дорога идет к Ясной Поляне, а вторая – в деревню с хорошим кабаком и большим алкогольным магазином. В деревне Ясная Поляна купить крепкие напитки нельзя. Причина – неприятие алкоголя Толстым. Перед большими праздниками и выходными он обычно приезжает на эту развилку, опускает шлагбаум и, завидев повозку, начинает проповедовать. «Куда ты едешь, друг мой?» – «Ну, я хотел купить себе немного водки, чтобы немножко повеселиться». – «Для тебя это плохо. Алкоголь разрушает твою душу, – говорит батюшка. – Не покупай его, друг мой, купи себе лучше хорошие книги. Прочитай их и станешь умным». – «Но зачем мне книги, я читать не умею». Но батюшка не сдается, никого не пропускает, и никто не решается ему перечить.

На вершине холма посреди парка Юконен увидел белое здание. «Вон там у нас батюшкин двор, – показал извозчик. – Посмотрим, дома он или на работе. Он часто ходит с рабочим людом». У Юконена возникло чувство, что он приближается к святыне. Коляска остановилась у террасы. Здание не сильно отличалось от богатого крестьянского дома, но цветочные клумбы и парк говорили о том, что хозяева образованны и чтут традиции. Вышли два молодых человека, представились и пригласили гостя войти. Это были толстовцы, студенты из Казани и Харькова, проводившие лето в Ясной Поляне вместе с другими единомышленниками. Сам Толстой ушел на луг, но к обеду в час должен был вернуться. Расположились на веранде со стеклянными стенами; здесь были цветы и большой стол со стульями. Беседовали о войне в Маньчжурии и возможностях для создания Государственной думы.

Спустя какое-то время на веранду пришли две женщины, одна постарше, стройная, вторая молодая и довольно полная. Первой была супруга Льва Львовича Дора, которая тотчас же начала говорить с Юконеном по-шведски; второй – 21-летняя Александра, младшая дочь Толстого. Выяснилось, что каждый желающий поговорить с Толстым на серьезные темы должен сначала известить об этом Владимира Черткова. Проживавший в Англии Чертков получил разрешение на трехнедельное пребывание в России и тут же узурпировал роль секретаря Толстого. Но поскольку Юконен намеревался лишь поприветствовать великого писателя и передать ему письмо от его знакомой, то ему удалось встретиться с Толстым без предварительного уведомления.

Во дворе показались работники во главе с Толстым, который нес на плече косу. Юконен рисует его портрет: «Большая белая борода покрывала грудь, мохнатые густые брови оттеняли высокий лоб, а глубоко посаженные блестящие глаза смотрели с загадочной мечтательностью». Финну показалось, что у Толстого огромные пропорции, а его взгляд способен проникать в самую глубину души любого человека. У гостя задрожали ноги, а телу стало жарко. Заикаясь, он представился и протянул письмо от графини Поль. Толстой с головы до ног окинул его внимательным взглядом, заключил в объятья, поцеловал в обе щеки и лоб и убедительно произнес: «Молодой человек, друг мой, я рад встрече с вами». Толстой открыл и прочел письмо. По тому, как изменилось выражение лица, Юконен понял, графиня когда-то была Толстому очень близка.

Девочка-служанка пригласила к обеду, который накрыли в одной из пристроек. Извозчик, которого Толстой тоже обнял и поцеловал, как старого знакомого, тоже должен был подкрепиться. Все остальные уже сидели за столом. На обед подали суп с капустой и белый хлеб. Юконен, которому досталось почетное место рядом с Толстым, смотрел по сторонам. Ему казалось, что в столовой собрался весь русский народ: «Старые, слабые мужчины с длинными бородами, молодые, не старше двадцати батраки и работники, девушки в онучах, старухи в пестрых ситцевых юбках с изборожденными страданием лицами». С сонными и как бы вопрошающими взглядами они хлебали суп. Вечером в этом же помещении им дали чай с черным хлебом.

Толстой обсуждал религиозные вопросы с неопрятным старым крестьянином с каштановой бородой, который сидел по другую руку от него. Толстой пытался объяснить, что еда служит только для физической жизни, но питание души намного важнее. Юконен следил за ними. Понимал ли старик что-либо из серьезных речей Толстого? Едва ли. С Юконеном Толстой говорил о Русско-японской войне и страданиях, которые война приносит. Глядя на обедающий коллектив, Толстой спросил, как в Финляндии решаются вопросы с сельскохозяйственными работниками и рабочими. Ответить Юконен не успел, потому что вернулась служанка и попросила их прийти в главное здание, где ждали другие гости.

На веранде собралась толпа посетителей, иностранцы и русские. Среди гостей была заметна округлая спина Софьи Андреевны. Юконен увидел и Черткова, который за время короткого визита успел произвести на финна неблагоприятное впечатление. Всю группу пригласили к столу, но поскольку Юконен уже поел, он попросил позволения взглянуть на кабинет Толстого. Кабинет немногим отличался от комнаты в обычном крестьянском доме. Коричневый старый диван, старомодный письменный стол красного дерева. Вот здесь и создавалась «Война и мир», здесь проходила вся душевная борьба Толстого! Вдоль стены длинные ряды философских и научных книг. Над ними репродукции картин, среди них «Сикстинская мадонна» Рафаэля.

Посмотрев на часы, Юконен понял, что пора откланиваться. Во дворе уже ждал извозчик, напоминая ему о расписании московского поезда. На прощанье Толстой обнял Юконена и поцеловал в обе щеки. Это был незабываемый момент. «Теплым июньским вечером я стоял рядом с бородатым и высоколобым гигантом духа, и мне казалось, что на землю явился один из пророков ушедших эпох».

Ида Бэкманн – 1905 [490]

Несмотря на предупреждения и внутреннюю неуверенность, Ида Бэкманн решила вернуться в Россию летом 1905 года, в разгар революции. В этот раз ее, как признанного эксперта по России, послала газета Dagens Nyheter. В одиночестве она проехала по Российской империи по маршруту Москва–Одесса–Бендеры–Варшава–Москва. Была свидетелем шокирующих сцен и социальной несправедливости, отмечая как и революционные настроения, так и скептические реакции на происходящее. На пути из Варшавы в Москву в середине августа она сделала остановку в Туле, чтобы узнать точку зрения Толстого на воцарившийся в стране хаос.

За год до этого в России родился престолонаследник. На день рождения цесаревича Алексея, отмечавшийся 30 июля, возлагались большие надежды. Может быть, Николай II сделает сыну подарок, учредив Государственную думу? Означенный день прошел без каких-либо подвижек со стороны императора, но неделю спустя, 6 августа, был обнародован императорский манифест, в котором России обещано народное представительство.

Толстой воспринимал политические события с абсолютным равнодушием. Строгим голосом и с упрямством во взгляде он прокомментировал ситуацию: «Если бы я верил в личного дьявола, я бы сказал, что все конституции – это придуманный им обман. Есть только одна конституция, которая не изменяется, а сохраняется на всех этапах развития человечества, и она гласит: „Ты должен любить Господа своего превыше всего, а ближнего своего как самое себя“. Единственное, что можно сделать в это насильственное время – это держаться подальше от всех партий и самому вести праведную жизнь».

Так же, как и в предыдущий визит, Бэкманн решилась на возражение. Рецепты толстовства невозможно претворить в жизнь, разве нет? Неужели можно полностью игнорировать реальность? Ей показалось, что на лице Толстого промелькнуло нечто похожее на гнев. Немного помолчав, он продолжил объяснение: «Эта реальность произрастает из наших грехов. А они отпадают, когда живем праведной жизнью».

В этот раз настоящего репортажа не получилось. Бэкманн ничего не говорит о внешних обстоятельствах своего визита, не рассказывает ни об обстановке в Ясной Поляне, ни о том, над чем работал Толстой. Единственным, что она опубликовала, стали две короткие реплики, два комментария, которые сама она не разделяла.

Алексантери Ахола-Вало – 1904 или 1906 [?]

Алексантери Ахола-Вало (1900–1997), по его словам, был самым юным финном, который встречался с Толстым. О том, как он в возрасте четырех лет летом 1904 года провел три дня в Ясной Поляне, он рассказал в 1987‐м, то есть 83 года спустя[491]. Попутчиками в этой поездке были финские и ингерманландские учителя и журналисты из Петербурга и его окрестностей, в том числе его отец, трубочист и журналист Пекка Ахола (1875–1919), Каапре Тюнни (1877–1953), учитель семинарии Колпанского прихода, а также Юхани Перяляйнен, директор финской школы в Санкт-Петербурге. Присутствовал также еще один финский писатель, который бывал в Ясной Поляне ранее. Других участников Ахола-Вало не помнил: «Я был слишком мал, чтобы мне кого-то представляли».

Алексантери ничего не знал о цели поездки, когда одним летним утром оказался в поезде до Тулы. Из Тулы до Ясной Поляны ехали на двух запряженных лошадьми повозках. По красивой аллее подъехали к величественному зданию, на крыльце которого их ждал «старый бородатый босой дед». Руки он заложил за ремень, а на голове у него была старая широкополая шляпа. Старик пожал руки всем, включая Алексантери, и пригласил их войти: «У нас все очень просто. Входите, не стесняйтесь». Наверное, это слуга, а не хозяин, подумал мальчик. И даже когда отец сообщил ему, что это и есть великий писатель, он не поверил, решив, что отец шутит.

Все прошли внутрь, а Алексантери остался во дворе, где было много веселых детей, среди которых, видимо, и внуки Толстого. В представлении финского мальчика все они были так странно одеты, что мальчика нельзя было отличить от девочки. Понять, кто хозяйский ребенок, а кто крестьянский, тоже было невозможно. Алексантери, который знал русский, быстро освоился и начал играть вместе со всеми в салки и прочие игры.

Вскоре взрослые тоже вышли на улицу и расположились в крытой беседке. Они вели себя как на заседании, оживленно разговаривали, читали вслух. Мужчина в очках, видимо секретарь Толстого, все время записывал. Потом с финским писателем в качестве экскурсовода они все отправились на прогулку и осмотрели утиный пруд, парк и скотный двор. Крестьяне, пришедшие к Толстому по какому-нибудь делу, вели себя как дома. Иногда к Толстому подбегал какой-нибудь ребенок и усаживался на колени. Взрослым подали чай, а детям – молоко за отдельным столом со своим слугой. На ночлег гостей разместили во флигеле со стеклянной верандой. Детям выделили отдельную комнату со слугой и няней.

На следующий день Алексантери побывал в главном здании усадьбы. Из окна комнаты супруги Толстого он увидел здание, в котором они ночевали. Жена в длинном платье ни минуты не стояла на месте, командовала служанками и следила за приготовлением пищи. Толстой все время ходил босой, а его супруга носила туфли. «Вот это настоящая хозяйка», – подумал четырехлетний ребенок. С несвойственной возрасту наблюдательностью он все же заметил, что между Толстым и его женой был какой-то раскол. Похоже, ей не нравилось то, как он непринужденно общается с крестьянами.

Финская группа осталась в Ясной Поляне еще на одну ночь. Алексантери, подружившийся с детьми, хотел задержаться еще дольше. «Я не хочу уезжать, здесь так весело», – сказал он отцу. Прощаясь с гостями рано утром, Толстой пожал руку каждому.

Когда Ахола-Вало уже на закате своих дней дал новое интервью о визите к Толстому, он внес в рассказ некоторые изменения[492]. Визит он теперь перенес на лето 1906 года, поскольку вспомнил, что поездка имела место после Кровавого воскресенья в январе 1905-го, события, которое произвело на него глубочайшее впечатление. Число гостей ограничилось пятью: помимо Алексантери, в поездке были его отец Пекка, Каапре Тюнни («ингерманландский журналист»), Юхани Перяляйнен («молодой учитель») и – теперь Ахола-Вало вспомнил имя «финского писателя» – Арвид Ярнефельт. Старую историю он повторил со значительными сокращениями. Появились новые детали: среди играющих детей была взрослая девушка, а ночевали они на большой веранде пристройки. Время в Ясной Поляне ограничилось двумя днями, то есть отъезд состоялся не утром третьего дня, а вечером накануне, гости отбыли в Москву ночным поездом.

Вопросов много, слишком много. Странно, что никто из взрослых участников поездки, судя по всему, не опубликовал воспоминаний о встрече с Толстым – хотя все были публицисты. Следов поездки нет и в финских петербургских газетах Inkeri и Neva ни в 1904, 1906 и 1908 годах (когда большое внимание уделялось восьмидесятилетию Толстого), ни в 1910‐м (в связи с громкой новостью об уходе Толстого из Ясной Поляны и его кончине). На момент смерти Толстого Каапре Тюнни был к тому же главным редактором газеты Neva. Вопреки подробностям, которые нам сообщает Ахола-Вало, Арвид Ярнефельт не ездил в Ясную Поляну ни в 1904, ни в 1906 году. Кроме того, в 1899‐м Ярнефельт встречался с Толстым в Москве, поэтому роль гида по Ясной Поляне он взять на себя не мог. Другого кандидата найти также не удалось.

В дневниках Толстого и Софьи Андреевны записей о финских гостях, которых принимали в 1904 или 1906‐м, нет. Но кем мог быть секретарь в очках? Носивший очки Николай Гусев, служивший секретарем в 1907 году, действительно случайно заехал в Ясную Поляну на пару дней в сентябре 1904-го, но он упоминает лишь о том, что они с Толстым обсуждали смерть и сборник афоризмов «Круг чтения»[493] – и ни слова не говорит о группе гостей, говоривших на финском. В 1906 году Гусева на месте не было. В Ясной Поляне тогда находился врач Толстого Душан Маковицкий. Но в его обстоятельных записях, которые он педантично вел каждый день, финны не упоминаются. Кроме того, судя по фото, очки он не носил. Может быть, это был кто-то из сыновей Толстого, предполагает Ахола-Вало во второй попытке восстановить события. Но подтверждений этому тоже нет. Ни один из сыновей Толстого не выполнял секретарскую работу, записывая слова отца.

Многочисленные подробности встречи с Толстым могут произвести впечатление, но они неубедительны, поскольку автор воспоминания мог о них прочесть. Из комнаты Софьи Андреевны флигель не виден. Внуков у Толстого было много, на 1904 год – семеро в возрасте от 3 до 11 лет. Но могли ли они в 1904 году все вместе находиться в Ясной Поляне одновременно с Александром?

Таким образом, мы вынуждены поставить большой знак вопроса под воспоминаниями Александра Ахола-Вало о событиях 1904‐го или, возможно, 1906 года. Можно ли вообще верить 87-летнему человеку, который вспоминает себя в возрасте четырех с половиной (либо шести с половиной) лет, даже если допустить, что Ахола-Вало был тогда не по годам развит. Сам он объяснял свою раннюю память следствием шока от наказания, полученного однажды за проступок, которого он не совершал.

Судя по всему, единственным подтверждением того, что Ахола-Вало действительно посещал Ясную Поляну, служат его опубликованные дневники за 1910 год:

28 октября. Пятница

Шокирующая новость во всех газетах… Лев Толстой умер в зале ожидания железнодорожной станции в Астакове вчера вечером…

29 октября. Суббота

На обложке толстого иллюстрированного журнала портрет Толстого, под ним текст: «Солнце России закатилось».

30 октября. Воскресенье

Я столярничал с шести до девяти. За завтраком папа рассказывал о Льве Толстом и нашем визите к нему в Ясную Поляну летом 1904-го. <…> Мы только читали газетные новости о Толстом. Чертков написал статью на две с половиной колонки, которую LyM (Людмила Кузьмина. – Б. Х.) прочла мне вслух. Я совершенно растрогался[494].

Увы… Двадцать восьмое октября 1910 года – это точно пятница и по финскому, и по русскому календарю, но все остальное не совпадает[495]. Толстой умер 7/20 ноября, это означает, что десятилетний Алексантери прочел о смерти Толстого либо на три недели раньше (если он использовал финский календарь), либо (если он, проживавший в России, использовал русский календарь) на десять дней раньше смерти Толстого. Толстой умер в понедельник (не в четверг) в пять утра (не вечером) в личной квартире начальника станции (не в зале ожидания) Астапово (не Астаково). Определенно неверно утверждение, что Чертков мог опубликовать большую статью в память о Толстом через три дня после смерти писателя. Небольшая книга Черткова «О последних днях Л. Н. Толстого» впервые вышла в 1911 году. «Иллюстрированным журналом» с Толстым на обложке могло быть издание «Солнце России», которое посвятило Толстому специальный номер (№ 53), среди авторов которого был и Чертков со статьей (полтора столбца) о завещании Толстого. Проблема лишь в том, что этот номер вышел через год после смерти Толстого (07.11.1911), что еще раз подтверждает недостоверность воспоминаний Ахола-Вало.

Таким образом, дневник представляется более поздней и спешно сделанной фальсификацией. Тень неизбежно падает и на рассказ отца о совместном визите к Толстому, что с большой вероятностью является вымыслом. Можно также задаться вопросом, почему спустя восемьдесят лет, определяя год поездки в Ясную Поляну, Ахола-Вало больше полагается на собственную память, а не на дневниковые записи тех лет.

Алексантери Ахола-Вало стал со временем творческим универсалом – художником, писателем и мыслителем большой самобытности. Одна из работ на его первой выставке называлась «Лев Толстой работает над романом „Война и мир“». В Финляндию Ахола-Вало впервые приехал лишь в начале тридцатых, а до этого он многие годы работал художником в Витебске и Москве. К концу жизни он стал признанным деятелем культуры и прославился, в частности, своими педагогическими идеями.

Винсенс Хансен – 1908

В действительности Винсенс Хансен (1846–1938) был старым знакомым Толстого. Впрочем, Толстой вряд ли об этом помнил, несмотря на четыре письма (два на английском, два на шведском), которые Хансен отправил писателю, начиная с 1891 года. В письмах он рассказывал о собственной жизни, благодарил Толстого за его учение и предлагал ему стать во главе универсального движения. Инженер-железнодорожник Хансен родился в Норвегии, но с 1885 года жил в городе Нора (Швеция). Там он и начал читать Толстого. Идею посетить «друга человечества с горячим сердцем» он отбрасывал как невозможную в силу обязательств перед собственной семьей. В четвертом письме от 6 сентября 1908 года ничего не упоминается о возможной встрече. Однако через полтора месяца Хансен оказывается в Ясной Поляне.

День (11 октября 1908 года), который 62-летний Винсенс Хансен провел у Толстого, задокументирован в дневнике Душана Маковицкого[496]. Норвежско-шведский гость представился как трезвенник, антимилитарист и социалист. Достойные жилищные условия всем и поддержка сельского хозяйства – примеры вопросов, который вызывали у него живой интерес. Он с энтузиазмом говорил о подлинной христианской жизни молодых офицеров и солдат Армии спасения. Может быть, когда-нибудь так будет и в России? В том числе и благодаря тому, что основатель и лидер Армии спасения генерал Уильям Бут намеревался развернуть там свою деятельность[497].

Причиной, побудившей Хансена приехать в Ясную Поляну, был злободневный судебный случай в Швеции, в котором главную роль играла «Солдатская памятка», написанная Толстым в 1901 году. В этом маленьком сочинении, ссылаясь на Закон Божий и Евангелия, Толстой призывал солдат «свергнуть с себя постыдное и безбожное звание солдата и быть готовым перенести все страдания, которые они будут налагать на тебя за это». Христос учил не убивать, а любить врагов своих; ни в коем случае не следует слепо подчиняться приказам других. В «Солдатской памятке» Толстой приводит пример, когда солдаты используются не против внешних «врагов», а против невооруженных протестующих народных масс.

В 1902 году в Швеции «Солдатскую памятку» без проблем опубликовало издание молодых социалистов Brand, снабдив комментарием, что в России все солдаты прочли и поняли это воззвание, а скоро и другие страны осознают истину, скрытую в словах великого писателя[498]. Текст Толстого шведы нашли во французской газете L’ Aurore. Но когда группа молодых социалистов, называвшая себя «Социалистический военный агитационный комитет», в июле 1908 года напечатала порядка ста тысяч листовок под заголовком «Tänk först – handla sedan: Flygblad № 5» («Сначала думай – потом действуй: Листовка № 5») для распространения в военных казармах, вмешались власти. Агитационный комитет открыто заявил о своей деятельности и отправил экземпляр листовки министру юстиции Альберту Петерсону, который в испуге приказал полиции изъять листовки. Десять тысяч экземпляров уже успели раздать, оставшаяся часть была конфискована и уничтожена.

Биргер Сван (1882–1967), журналист газеты профсоюзных синдикалистов SAC Arbetet, взял на себя юридическую ответственность за листовку. Он был «младосоциалист», как и остальные обвиняемые: С. Ф. Ларссон, Альберт Форсман, Эйнар Экдаль, Виктор Юнссон и Ула Винберг. Когда Хансен оправился в путь к Толстому, суд еще не вынес решение по делу этих шестерых. План Хансена состоял в том, чтобы попросить Толстого написать письмо королю Швеции с просьбой отменить закон, по которому людям христианской веры, отказывающимся от военной службы, грозит тюремное заключение. Про запас у Хансена было еще одно более радикальное предложение. Почему бы Толстому не приехать в Швецию и самому не предстать перед судом в качестве автора «Солдатской памятки» наряду с теми, кто напечатал и распространял его слова.

Толстой изучил листовку, которую Хансен привез с собой[499]. В сопроводительном тексте говорилось: «Лев Толстой, великий мыслитель, написал воззвание к солдатам России. Мы хотим передать этот клич и шведским солдатам». Само обращение было передано в сокращенном виде, но с кратким дополнением, которое можно было воспринять как часть оригинального текста, но которое по смыслу и лексике было полностью чуждо Толстому: «Товарищ, помни о долге перед твоими борющимися классовыми братьями». Слова же Толстого о заповедях и учении Христа шведские социал-анархисты вычеркнули.

«В их воображаемый проект (касающийся общественного устройства. – Б. Х.) без правительства и без религиозной основы не входит армия», – прокомментировал Толстой, а присутствовавший Чертков добавил: «Они забыли, что армия выросла и продолжает расти как следствие гражданских конфликтов межу людьми. Правительства не могут без промедления распустить свои армии, но люди могут и должны изменить собственную жизнь»[500]. Политическое устройство касается лишь малой части человеческой жизни, самое важное определяется личным решением отдельного индивида. «Церковь должна быть государством, и государство – церковью. В любом случае неправильно наказывать того, кто следует христианским заповедям», – подхватил беседу Хансен. «Но правительство притворяется христианским», – добавил Толстой по-английски. Хансен надеялся, что либеральный фланг шведского риксдага примкнет к борьбе против милитаризма, но, разумеется, необходимо не свободомыслящее правительство, а любовь («Liebe tut Not»[501]) и осознание того, что истинный христианин не может поступать против слов Христа и собственной совести.

После обеда Хансен присоединился к Маковицкому, который отправился с врачебным осмотром в близлежащие деревни. Увиденное его потрясло. Повсюду Хансен замечал бедность, тесноту и грязь. «У христиан так быть не должно! – воскликнул он. – Толстой знает об этом? Здесь все нужно исправить!» Но добросердечие и юмор крестьян произвели отрадное впечатление. Благодаря их непринужденному поведению Хансен тоже почувствовал себя свободно.

Оставшийся дома Толстой, наверное, напряженно размышлял. Следует ли ему написать открытое письмо-протест Густаву V или предложить шведскому суду осудить себя? Он часто говорил, что страдает оттого, что свободен, в то время как те, кто претворяют его слова в жизнь, сидят в тюрьмах. Теперь у него появился шанс стать жертвой. Но, к разочарованию Хансена, разговор не продолжился. С восьми до половины одиннадцатого Толстой играл в винт с Софьей Стахович и дочерью Александрой! Ночным поездом Хансен отбыл в Москву, так и не получив четкого решения со стороны Толстого.

Через три недели Толстой получил от Хансена «письмо прекрасное» на немецком языке, которое Хансен написал из Петербурга, где остановился по пути домой. В письме он благодарил Толстого за незабываемую встречу. Ему не терпелось увидеть в Стокгольме всех, кто замешан в истории с листовкой «Сначала думай – потом действуй». Странно все же, что в свободной Швеции смогли изъять слова Толстого и арестовать тех, кто их распространял. В такой ситуации открытое письмо от Толстого имело бы серьезный вес; кроме того, для Хансена было бы большой честью стать тем, кто его передаст. В виде личного постскриптума Хансен благодарит Толстого за фразу «Tod ist schön» («Смерть прекрасна» – нем.). Другие, более слабые люди воспринимают эту мысль с трудом. И одно несомненно: Толстой нужен этому миру[502].

Суд по делу шести «младосоциалистов» проходил в середине октября. Предложение Свана сделать главного редактора Brand Хинке Берггрена судебным заседателем отклонили, так как против него уже было заведено другое дело. Всех шестерых обвиняли в подстрекательстве солдат к измене родине и неповиновению приказам. В то, что подобный текст мог написать Толстой, прокурор не верил.

Несмотря на то что всем предъявлялось одно и то же обвинение, наказания получились разными. Свана, Юнссона и Экдаля приговорили к году исправительных работ и на год лишили гражданских прав. Протесты вынудили апелляционный суд сократить срок исправительных работ до пяти месяцев и отменить лишение гражданских прав. Но Свану добавили два месяца тюрьмы за более ранние антимилитаристские выступления. Винберг и Ларсон получили три месяца исправительных работ, а Ферсмана оправдали.

Печатный орган «младосоциалистов» Brand открыто принял сторону осужденных. В сентябрьском номере Хинке Берггрен с горечью комментировал: «Власти отсталой Швеции отмечают восьмидесятилетие Толстого, вынося приговор его красноречивейшим антимилитаристским воззваниям. Для потомков это будет важным документом…»[503] В ноябрьском номере осужденные прославлялись как герои, их портреты были напечатаны на первой странице. В том же году Хеннинг фон Мелстед, адвокат и писатель, описал детали этого судебного дела в книге «Fallet „Tänk först – handla sedan“» («Дело „Сначала думай – потом действуй“», 1908).

Из Швеции Хансен оправил Толстому отчет о развитии событий. Шестерых осудили и заключили под стражу за печать и распространение его статьи. Толстой был действительно прав в том, что их антимилитаризм основывался не на христианстве. Хансен навещал младосоциалистов в тюрьме и без страха перед последствиями решил сам напечатать статью Толстого «Не убий!»[504]

Через новостное агентство Notisbyrån Хансен необдуманно распространил сведения о том, что Толстой всерьез намеревается приехать в Швецию, чтобы взять на себя ответственность за призывы радикальных пацифистов[505]. В социал-демократической Arbetarbladet Фабиан Монсон с удовольствием рисовал последствия этого полуобещания: «Вообразите, как этот полубог предстает перед пигмеями из стокгольмского суда! Допустите мысль, что этого гиганта приговорят к исправительным работам в Стокгольме!» Редактор газеты Фредрик Стрём проследил, чтобы Толстой получил экземпляр газеты со статьей Монсона под громким заголовком «Мировой скандал для Швеции. Лев Толстой предстанет перед судом в Стокгольме»[506]. Одновременно Стрём интересовался, не может ли Толстой написать об этом случае для какого-либо мирового издания, для The Times, Frankfurter Zeitung или, почему бы и нет, для его собственной газеты[507].

В Arbetarbladet Хансен рассказал, что во время его визита в Ясную Поляну Толстой явно предпочел общаться в первую очередь с ним, потому что он приехал из Швеции. Состояние здоровья писателя было хорошим, несмотря на то что накануне он целый день провел в утомительной поездке верхом, навещая старую больную женщину. Он плохо выспался и на момент прибытия Хансена отдыхал на диване. Рассказ Хансена о событиях в Швеции заставил его вскочить и начать ходить вперед-назад по комнате. «Это же еще хуже, чем у нас! – воскликнул он. – Если бы я был здоров, я бы немедленно поехал!» Но оставалось лишь сожалеть, что в христианской стране осуждают тех, кто опирается на слова Христа. Хансен устно перевел содержание шведской листовки на немецкий, Толстой узнал свой собственный текст, но на всякий случай стал сравнить его с оригиналом. Записал имена обвиняемых. Весь день в Ясной Поляне прошел в обсуждениях и размышлениях. В конце концов решили ждать вердикта шведских властей. Хансен обещал держать Толстого в курсе событий[508].

Слух о возможном приезде Толстого в Стокгольм был быстро поставлен под сомнение Альфредом Йенсеном. Отправиться в подобное путешествие Толстому не позволит здоровье, а защитить своих последователей он при желании сможет и оставаясь у себя в России[509].

В Ясной Поляне Хансен получил экземпляр «Солдатской памятки», напечатанной в России в краткий период свободы весной 1906 года. Толстой провокационно предложил опубликовать полный текст и на шведском. Сказано – сделано. В 1910 году Шведское общество мира и арбитража выпустило том под названием «Döda icke» («Не убий») в переводе Эллен Рюделиус. В предисловии говорится, что в 1908 году многие сомневались, что антимилитаристская статья действительно написана Толстым. Теперь же это можно было доказать. Помимо речи, написанной Толстым для предполагаемого выступления на конгрессе мира в Стокгольме в 1909 году, книга содержала тексты: «Письмо фельдфебелю» (1899), «Не убий» (1900) и «Офицерская памятка» (1901)[510]. Публикация прошла без последствий.

На Новый 1909 год Хансен отправил поздравление Льву и Софье Толстым в фирменном конверте Шведского общества мира и арбитража[511]. К поздравлению он прилагал перевод на английский его собственного памфлета «Kristus eller Antikrist, Gud eller Satan» («Христос или Антихрист, Бог или Сатана»). На шведском книжка должна была выйти в том же году с красноречивым подзаголовком «Серьезное обращение к тем, кто называют себя „христиане“, но при этом считают правильным убивать ближних». Проклятия тем, кто извращает учение Христа, Хансен усилил размером шрифта и множеством восклицательных знаков. В собственных антимилитаристских убеждениях он никогда не допускал никаких компромиссов.

На весть о смерти Толстого в 1910 году Хансен отреагировал мемориальной статьей. Визит к Толстому, «недремлющей совести христианства», состоявшийся два года назад, остался для него самым дорогим воспоминанием. «Я тогда узнал, что есть человек, который любит истину больше, чем собственную жизнь. И доказывает это делом»[512].

Марк Левин – 1910

Русско-еврейский журналист Марк Левин (1861–1934) родился в Киеве. В начале 1880‐х в юном возрасте он переехал в Норвегию. Легко ассимилировавшись на новой родине, он в течение ряда лет сотрудничал с газетой Morgenbladet, где специализировался на России, а также приобрел известность как культурный посредник, в частности занимался переводами новой русской литературы на норвежский[513].

Еще в 1906 году Левин как журналист предпринял первую попытку связаться с Толстым. Он просил о комментарии к Октябрьскому манифесту 1905 года, но ответ пришел от Маковицкого, который предложил обратиться к статьям «Конец века» и «К правительству, революционерам и народу», в которых Толстой критиковал как режим, так и революционеров[514].

Зимой 1910 года Левин отправился в Россию с намерением посетить Толстого[515]. В Москве он общался со своими знакомыми из Художественного театра Станиславского, и те сомневались, что Толстой его примет. Из-за этого Левин так и не смог заснуть в ночном поезде до Тулы. Что ответить, если Толстой спросит, какое у него дело? Может, лучше вообще не просить об интервью, а просто насладиться возможностью услышать несколько слов из уст живой легенды?

Утром 20 февраля поезд прибыл в Тулу. Левин сделал короткую остановку, чтобы привести себя в порядок и выпить чаю, и продолжил путь. Чтобы попасть в Ясную Поляну, нужно было сойти с поезда на одной из двух станций. Проводник, к которому Левин обратился за советом, настойчиво не рекомендовал идти оставшуюся часть пути до Ясной Поляны пешком, поскольку был риск подвергнуться нападению. Лучше всего взять сани в Ясенках (Щекино), на станции за Ясной Поляной.

В Ясенках за право отвезти пассажира соревновались два-три десятка извозчиков. Цена за десять километров до Ясной Поляны варьировалась от семидесяти пяти копеек до двух рублей. Сев в сани, Левин спросил у кучера, как к Толстому относятся крестьяне. «Вы адвокат? – поинтересовался тот. – Понимаете, Льва Николаевича в последнее время очень беспокоят несправедливости, которые чиновники устраивают нам, крестьянам. Раньше он говорил, что мы должны не сопротивляться нападкам чиновников, а просто смиряться с ними. А теперь он, видно, не может больше оставаться зрителем всего эдакого и потому начал жаловаться в суд. А один раз он даже сам присутствовал на судебном процессе».

«А как его здоровье?»

Крестьянин широко улыбнулся: «Лев Николаевич, слава богу, здоров и силен как медведь, дай бог ему сто лет жизни! Вам, кстати, известно, что когда-то он был самым сильным мужчиной в округе? Однажды он завалил медведя голыми руками, без оружия. Чучело того медведя до сих пор стоит у него в доме в Москве. Вы спросили, любят ли его тут? Вот пусть кто-то только попробует его обидеть, так крестьяне ему покажут! Тут все, и местные, и из других деревень, голову на плаху за Толстого положат». Кучер привел пример доброты Толстого: «Денег у него нет. У него их жена забрала, чтоб он не раздавал другим. А нам она деньги не хочет давать, потому что мы пьем. Как-то у одной бедной крестьянки дом сгорел, и муж у нее помер. Так Лев Николаевич побеспокоился, чтоб у нее новая хата была, а еще пора тогда была горячая, а денег, чтоб нанять батраков, у нее не было, так Лев Николаевич самолично ей в поле и помогал. Так они вдвоем и работали – старуха-крестьянка и Лев Николаевич – бок о бок».

Всякий раз кучер произносил имя Толстого «с придыханием, которое свидетельствовало о фанатичном восхищении и рабской преданности». Он уже собирался было начать новую историю о Толстом, как вдруг воскликнул: «Глядите, а вот и он сам!» Вдали появился пожилой человек среднего роста в высоких сапогах, русской рубахе, с шарфом на шее и большой шапкой на голове. В руках он держал большую трость, которая оказалась складным стулом. Рядом с ним бежал большой пудель, которому он что-то говорил.

Левин толком не успел поздороваться, когда Толстой попросил его подвезти. У него случилась мелкая неприятность: «Пока я сидел на стуле, Жулик убежал поиграть с двумя собаками, а те на него напали. Я им строго велел его отпустить, а Жулик из чистой благодарности прыгнул на меня и опрокинул в снег. Теперь я устал, и мне трудно идти по глубокому снегу».

Толстой занял место рядом с Левиным, сани двинулись дальше, а Толстой поинтересовался, кто незнакомец и откуда. И едва услышав, что Левин из Норвегии, немедленно справился о здоровье и семье Бьёнстьерне Бьёрнсона.

В Ясной Поляне Толстой распорядился, чтобы кучера перед отъездом накормили на кухне. Левина представили Софье Андреевне, дочери Татьяне и ее супругу Михаилу Сухотину, секретарю Валентину Булгакову и доктору Душану Маковицкому. Софья Андреевна записала в дневник, что прибыл «из Норвегии еврей – русский корреспондент»[516], а Булгаков назвал его «норвежским журналистом, бывшим русским подданным»[517].

Левина проводили в комнату, где был написан роман «Война и мир». Стояло еще ранее утро, и когда Левин вышел к завтраку, он понял, что остальные члены семьи уже узнали от Толстого новости о Бьёрнстьерне Бьёрнсоне и его тяжелой болезни. Следует ли послать телеграмму? На этих словах появился сам Толстой, на сей раз в ином обличье. На нем был русский костюм с накинутым на плечи белым шерстяным свитером. Теперь он выглядел не как пожилой усталый человек, а как мужчина, полный жизненных сил. Несмотря на седую бороду, ему нельзя было дать больше шестидесяти. Лоб высокий и глаза живые.

Со спокойной серьезностью Толстой сел напротив Левина. Ел мало и быстро и вскоре начал расспрашивать гостя о Норвегии. Левин рассказал, что норвежцы опасаются русских, подозревая, что Россия собирается захватить один норвежский порт на Северном Ледовитом океане. Анатолий Крупенский, русский посол в Норвегии, – презираемая персона, поскольку оказывал давление на норвежское правительство и даже преуспел в ограничении свободы слова в стране. Норвегия действительно принимала участие в гонке вооружений, строя военные корабли, но, с другой стороны, в стране начинают распространяться и пацифистские настроения. Первый отказавшийся от военной службы воспринимался как преступник, однако его пример породил целое движение. На вопрос Толстого о роли религии Левин сообщил, что среди сельского населения распространены суеверия, в то время как горожане рутинно придерживаются традиционной веры. Но в школах учителя богословия могут обсуждать с учениками атеизм и материалистов, например Людвига Бюхнера.

Пьянство было большой проблемой для Норвегии, но благодаря «гётеборгской системе», которая предполагала контроль за продажей алкоголя, удалось существенно снизить и потребление крепких напитков, и преступность. Тюрьмы стоят практически пустые. Только один человек сидит за убийство, да и тот финн! Заключенных отправляют на исправительные работы, к примеру на осушение болот. Левин также рассказал, как в обществе Петра Прохорова, знаменитого доктора из Ямбурга, посещал Бодсфенглет, тюрьму в Христиании. Заключенный, работавший там библиотекарем, показывал им две книги Толстого на русском языке. Узнав об этом, Толстой широко улыбнулся, а когда он улыбался и радовался, на его бородатом лице появлялась «совершенно детская кротость, а глаза сияли, точно пара невинных детских глаз».

После завтрака Толстой вернулся к работе и скрылся в кабинете, а остальные занялись своими делами. Сухотин с Левиным отправились осмотреть имение. Шли по большой аллее с огромными деревьями. Зять объяснил, что эту аллею Толстой разбил сам. Фруктовый сад он тоже посадил собственными руками. Показал Сухотин и место, где по решению Толстого когда-нибудь будут покоиться его земные останки.

Обед подали в два. Все уже сидели за столом, когда появился Толстой – легкий и энергичный, в белом шерстяном свитере, своей любимой одежде. На столе были только вегетарианские блюда: овсяная каша с маслом, суп с лапшой, щи из кислой капусты, картофельные котлеты и морковный пудинг. Все блюда запивались квасом. Обещание Софьи Андреевны в честь гостя забить к ужину курицу заставило Левина запротестовать. Вегетарианские блюда на вкус были совершенно прекрасны.

Толстой преимущественно молчал, сохраняя серьезное выражение, но иногда обращался к Левину с вопросами о Норвегии. Кстати, как долго он может оставаться в Ясной Поляне? Из-за плотной программы Левин был вынужден вернуться в Москву в тот же день. В таком случае он может остаться до последнего поезда, который отбывает в половине двенадцатого, предложил Толстой.

После обеда Толстой захотел проехаться верхом в компании Маковицкого. Во дворе собралось много крестьян. Одни пришли взять книги, другие за денежной помощью, третьи с жалобами на государственных служащих. Каждому так или иначе помогли.

Потом Толстой снова заговорил о Бьёрнстьерне Бьёрнсоне: «Когда моя старшая дочь (Татьяна. – Б. Х.) встретила Бьёрнстьерне Бьёрнсона в Риме, он спросил у нее, как я могу верить в личного Бога. Пожалуйста, вы не могли бы передать ему от меня, если вы его встретите, что я никак не верю в того бога, который, как говорят, создал небо и землю, но я верю в того Бога, который живет в вашем, в Бьёрнстьерне Бьёрнсона и в моем сердце… и ни в какого иного бога».

В седло Толстой сел сам. С ловкостью двадцатилетнего управляя лошадью, он тронулся в путь вместе с доктором и вернулся лишь через два часа. В это время гостем занималась Софья Андреевна: рассказывала о своей работе, связанной с изданием полного собрания сочинений Толстого, и о проблемах, которые постоянно создают власти. Она рано вышла замуж, и поэтому ей от многого пришлось отказаться. Речь зашла о Конгрессе мира, который должен был проходить в Стокгольме годом ранее. Левин рассказал, что некоторые газеты утверждали, будто конгресс отменили потому, что в нем собирался участвовать Толстой. Вот это Левин просто обязан рассказать Толстому! «Но разве это его не огорчит?» – удивился Левин. Софья Андреевна запротестовала: «Вовсе нет. Больше всего он хочет, чтобы его преследовали. Ему бы понравилось, если бы преследовали только его и не преследовали по его вине других».

Левин рассказал, как он еще два года тому назад предлагал присудить Толстому премию мира[518]. Если это не получится, норвежский народ мог бы провести сбор средств и организовать летний лагерь под названием «Толстой» для отдыха детей из малообеспеченных семей. Левин попросил Бьёрнстьерне Бьёрнсона поддержать его инициативу, и тот ответил открыткой: «Охотно поддерживаю. Я разговаривал с его дочерью в Риме. Но не могу присутствовать в качестве гостя или докладчика. У меня очень много всего. Ваш Б. Б.»[519]. Премию мира Толстой тогда не получил, поскольку норвежский комитет не пожелал награждать анархиста. И об этом Левин тоже должен рассказать Толстому, считала Софья Андреевна.

Секретарь Валентин Булгаков ознакомил гостя с распорядком дня Толстого. Он встает в восемь утра, пьет немного кофе, гуляет до десяти, работает до двух, после чего обедает. Потом два часа ездит верхом или гуляет. Ужин подают в пять, после чего час спит и снова садится за письменный стол. Занимает время и чтение писем (тридцать-сорок ежедневно) и рукописей, которые присылают молодые писатели. Вечером Толстой играет на рояле или в шахматы, потом вечерний чай, в одиннадцать отход ко сну. В настоящее время Толстой заканчивал работу над книгой под названием «Детская мудрость»[520]: «В книге доказывается, что дети, благодаря их природной невинности, понимают всё лучше взрослых, а также затрагиваются вопросы политики, морали, традиций и т. д.». Во время работы Толстой часто беседовал с детьми из всей округи.

Сейчас Толстой читал «Мертвые души» – книгу, которая его очень веселила. А вот убедить Толстого перечитать Ибсена Булгакову не удалось. Сам же он ценил Ибсена высоко.

От Маковицкого Левин узнал о состоянии здоровья Толстого: «У Толстого в целом настольно крепкое телосложение и настолько здоровый и осторожный образ жизни, что он проживет еще много лет, если не случится ничего непредвиденного. Духом он поразительно силен и молод. Он прекрасно видит без очков, а его слух такой же острый, как в юности».

Толстой без проблем ездил верхом: «Хуже всего, что восьмидесятидвухлетний человек ничего не боится и готов сломать шею. Ни на секунду не задумываясь, он прыгает на лошади через канавы и берет всякие препятствия. Впрочем, во время этих конных прогулок его разум как никогда ярок и свеж, и, пока не случилось никаких неприятностей, они приносят ему только благо»[521].

Вместо обещанной курицы на ужин подали рыбу. В остальном на столе снова стояли вегетарианские блюда. Теперь Толстой много говорил, рассказывал о письмах, полученных от одного японца и двух анархистов. Левин рассказал ему, что в Норвегии нет крупных помещиков и сверхбогатых капиталистов, поскольку собственность ограничена законами. Толстой вдруг вспомнил, что в соседнем имении приобрели норвежскую фьордскую лошадь. Левин пожалел животное, поскольку знал, как русские обычно обращаются с лошадьми. В Норвегии есть общества защиты прав животных, сообщил он Толстому. Бьёрнстьерне Бьёрнсон тоже считает важным защищать права животных. Однажды он потребовал убрать картинку, на которой изображалась лиса, попавшая в капкан. В другой раз он прочел в газете о крестьянине, который увидел плывущего лося и забил его топором. Бьёрнсон с возмущением отреагировал на публикацию, и крестьянину пришлось заплатить штраф 300 крон. В работе обществ защиты прав животных также активно участвуют дети. А как с вегетарианцами, есть ли они в Норвегии? Есть, ответил Левин, но пока их не слишком много. Толстой выразил сожаление и сказал, что «вегетарианцы – это лучшие защитники животных, потому что они их не убивают».

Безудержность, с которой Левин восхвалял все норвежское и критиковал все русское, заставила Толстого воскликнуть с намеком на насмешку: «Кажется, вы прибыли из рая, у вас настоящий рай…»[522]

После ужина Толстой вернулся к работе. Но потом он непременно должен пообщаться с Левиным лично. Булгаков подготовил гостя к разговору: Толстой хочет, чтобы к нему относились так же, как ко всем другим, поэтому надо вести себя совершенно естественно, то есть просто быть собой.

За чаем Толстой с задором и юмором рассказывал, как дети коверкают язык. Упомянул и о работе: «Сегодня я не могу больше писать, поскольку у меня нет желания работать, а если его нет, то и писать нечего. Когда я не настроен, я пишу хуже уездного писаря. А когда настроен, я как будто вытряхиваю слова из себя прямо на бумагу».

Левина попросили рассказать о его тщетной попытке добиться присуждения Толстому премии мира и об отмененном конгрессе в Стокгольме. Причину отмены Левин объяснял однозначно: боялись присутствия Толстого на конференции. Складывалось впечатление, что рассказ Левина Толстому нравится, но внезапно он воскликнул: «Когда это относится только ко мне, это хорошо и верно, но когда других сажают в тюрьму за распространение моих книг, это несправедливо и постыдно. И то, что меня лишили секретаря Гусева, отправив его бог знает куда и почему, – горько, и возмутительно»[523].

Далее Толстой снова заговорил о Норвегии и норвежцах. Речь зашла о литературе, Ибсене, Бьёрнстьерне Бьёрнсоне и Гамсуне. Левин сообщил, что и в Норвегии есть желающие стать последователями Толстого. Две сестры из местности Сандвика под Кристианией отвернулись от общества и в духе Толстого занялись сельским хозяйством на собственной земле. Толстой быстро добавил: «Недавно у нас в гостях была одна английская дама, которая так же поступила»[524].

В ответ на вопрос об отношении к детям в Норвегии Левин рассказал о норвежской организации защиты прав детей Vaergeraadet и заботе, которой окружаются дети из проблемных семей. «Какая славная страна! – воскликнул Толстой. – А может ли человек делать все, что хочет, в Норвегии?» «Да, если это не противоречит закону», – ответил Левин. «А если явится большой дурак, вроде меня, который не знает законов, разве тогда нет риска, что его бросят в тюрьму?» – шутя поинтересовался Толстой. И как, к слову, прошла бескровная революция Норвегии в 1905 году, когда страна отделилась от Швеции? Левин рассказал о сильном чувстве ответственности народа, которое усилилось пониманием «долга по отношении к родине и любовью к свободе».

Толстой вдруг недовольно воскликнул: «А финны не рады тому, что Россия не дает им служить в армии; им не разрешают принимать участие в убийствах».

«Финский вопрос» Левина не интересовал. Он спросил, приедет ли Толстой в Стокгольм, если Конгресс мира будет проводиться в текущем году. Разумеется, да, ответил Толстой. Левин в шутку пообещал, что в таком случае тоже приедет в Стокгольм и увезет Толстого в Кристианию, раз уж он будет так близко. Толстой улыбнулся: «Почему бы и нет. Норвегия кажется настоящим раем! Да, хочу на самом деле поехать к вам. А знаете, это даже хорошо, что у вас такой плохой климат, потому что он мешает всевозможным приживалам приезжать к вам. К вам бы ринулись толпы приживалов. У вас же есть туристы, да? Надо надеяться, что все эти приживалы к вам не поедут»[525].

В Норвегии нет бродяг, объяснил Левин. Но с русскими беженцами, приехавшими в Норвегию после революции 1905 года, возникают проблемы. Они берут кредиты на вымышленные имена и без предупреждения бросают работу, на которую их устроили. В Норвегии так поступать нельзя, там все регулируется. К примеру, введен запрет на попрошайничество. И все выполняют законы – по собственной воле или по принуждению.

Тут Толстой засомневался: «Нет, такое меня не привлекает. Вы говорите, что у вас нет подлинного религиозного движения и все упирается в закон, то есть в полицейского в качестве последней насильственной инстанции. Но я считаю, что от полицейского ничего хорошего не получишь. Нет, я не хочу ехать в Норвегию»[526].

Левин согласился, что полицейский – это «последний оплот насильственной инстанции», однако, когда Норвегия отделилась от Швеции и восемь месяцев жила без короля, преступность в стране снизилась. А кроме того, норвежские полицейские – хорошие и добрые люди: «Посмотрите, как они относятся к детям! Дети их не боятся, напротив, они их любят. Если, к примеру, полицейский встретит потерявшегося ребенка, он купит ему конфеты и будет его развлекать. Я сам видел, как полицейский вел в участок ребенка, и тот прыгал за ним на одной ножке»[527].

Сухотин, который присутствовал при разговоре, подтвердил: «Так везде в Европе. Всюду знают, уважают и соблюдают законы, всюду, кроме Италии и России. Если в Норвегии к закону относятся как к помощнику, то в России закон – враг, которого нужно обмануть».

Толстой не давал переубедить себя: «Если бы эти законы соблюдались без полиции, без надзора, меня бы это радовало. Я имею в виду, что ничего хорошего от полицейского прийти не может, только зло. Внутреннее воспитание не имеет значения, если за ним стоит угроза или насилие. Я не верю в ваш рай. Есть только одно средство, один тип воспитания, а именно религиозный». После чего добавил: «К слову, в китайской части Шанхая, где население больше, чем во всей Норвегии, хорошо обходятся без полиции и нет преступности, в то время как в европейской части города, где полным-полно полицейских, она высока»[528].

Когда на часах было больше одиннадцати, Толстой пожелал Левину счастливого возвращения в Кристианию и подарил на память свою фотографию с автографом.

До отъезда в Норвегию Левин успел посетить и Владимира Черткова в его имении под Москвой. Чертков тоже жаловался на преследования со стороны полиции. Теперь он опасался, что его могут опять выслать из страны.

Арвид, Ээро и Лийса Ярнефельт – 1910

После визита в Москву весной 1899 года Арвид Ярнефельт поддерживал контакт с Толстым, обмениваясь корреспонденцией. В письмах он рассказывал о собственном творчестве, переводах произведений Толстого, вере в силу его слова, рецензиях на его книги в Финляндии, сопротивлении армейскому призыву и пацифистском настроении, которое, как казалось, царило в Финляндии.

В виде «радостной новости» Ярнефельт сообщил, что его знакомый портной Нестор Савандер (1880 – после 1915) из Лойо (Лохья), вдохновленный Толстым, отказался идти в армию. Решение Савандер объяснил письменно, указав три важнейших пункта. 1. Он отказывается от присяги, потому что его совесть приказывает ему оставаться свободным для исполнения воли Божьей. 2. Он относится ко всем людям как к равным и поэтому не может отдавать честь на основании воинского звания. Единственный, кому он оказывает особые почести, – «невидимый Бог». 3. Он отказывается упражняться в убийстве ближних[529].

Савандер был готов страдать и принимать наказания, которые мог повлечь за собой этот поступок. Но призывная комиссия причислила его случай к категории тех, кто отказывался от службы в русской армии по патриотическим причинам (около 70%), в результате чего Савандер тоже избежал наказания. «Чистейший духоборец!» – воскликнул один из членов комиссии, тогда как второй полагал, что таких людей, как Савандер, надо отправить в Россию. Но Ярнефельт надеялся, что случай Савандера все же вдохновит и других. Толстой, со своей стороны, рассказывал, что в Москве в заключении находятся 279 человек, которые отказались стрелять в своих «братьев»[530]. Возможно, именно Толстой отправил письменное объяснение Савандера Черткову в Англию для публикации без купюр в его «Свободном слове»[531]. Во время визита к Толстому в 1910 году Ярнефельт еще раз напомнил о случае Савандера, отметив странность того факта, что человек, отказавшийся от оружия из соображений совести, остался безнаказанным. Толстой тоже удивился финскому свободомыслию, но одновременно восхвалял «блаженство», которое испытывали бесчисленные русские отказники, страдая во имя истины[532]. Савандер впоследствии поддерживал связь с Ярнефельтом, но толстовцем не стал. В 1908 году мы встречаем его в качестве одного из первых проповедников Адвентистской церкви Финляндии.

В письмах к Ярнефельту Толстой, со своей стороны, призывал друга твердо держаться выбранного мировоззрения, радовался росту отказывающихся брать в руки оружие по всей Европе (особенно в Болгарии и Франции) и рассказывал о своих новых сочинениях и публикациях. Личные вопросы не затрагивались. Сообщение Ярнефельта о смерти любимой маленькой дочери осталось без комментария от Толстого. Слух о возможном присуждении ему Нобелевской премии по литературе, однако, заставил Толстого связаться с Ярнефельтом в 1906 году и попросить известить шведов о его незаинтересованности в данном вопросе[533]. В том же году Толстой получил от Ольги фон Клодт, тетки Ярнефельта, фотографию Ярнефельта. В ответном письме Толстой поблагодарил ее: «Какое хорошее лицо! Мне – очень симпатичное, как и вся его личность»[534].

Осенью 1904 года продолжающаяся политика давления заставила Младофинскую партию обратиться к Ярнефельту. Не мог бы он, как в 1899‐м, поехать в Россию, чтобы заручиться поддержкой Толстого? Возражение, что Толстой в принципе не желает занимать чью-либо сторону в политической борьбе, осталось неуслышанным, и Ярнефельт согласился ввести Толстого в курс актуальной ситуации, но только в письме. Он описывал, как русские пытаются наводить «порядок» в Великом княжестве Финляндском с помощью шпионов, провокаторов, платных осведомителей, слухов о грядущем разделе земли, обысков и высылке из страны. Низшие классы намеренно стравливаются с высшими. В Финляндии верят в личную свободу, утверждал Ярнефельт. Граждане привыкли полагаться на закон и законную защиту от любых нападений, но для русского подобная мысль звучала скорее комично. Отказ финнов подчиниться властному царскому режиму, возможно, не вполне созвучен христианскому идеалу, который не признает никакой внешней власти, но все же это шаг в верном направлении. И кроме того: надо объяснить желающему лишь дружбы и доверия русскому народу, что планы русского правительства в Финляндии совершенно иные. «Правительство – враг настоящей общности между русским и другими народами и тем самым враг своего собственного народа. Ничто не доказывает это так ясно, как финский вопрос»[535].

Как Ярнефельт и опасался, Толстой не внял мольбам финнов и стоял на своем. Ответа не последовало. Финляндия уже не была идеальной страной, как Толстому представлялось несколько лет тому назад. Отказ призывников идти на военную службу больше основывался на патриотизме, а не на пацифизме, а убийство генерал-губернатора Бобрикова стало вопиющим предательством самой идеи ненасилия[536].

В марте 1908 года начинается новый период давления, принимаются новые угрожающие декреты. К Ярнефельту снова обращаются с просьбой, на этот раз культурный журнал Valvoja, выяснить, как к происходящему относится Толстой. В сопроводительном письме группа журналистов описывала опасное положение, в котором оказалась Финляндия. Ярнефельт добавил, что ситуация полностью соответствует тому, на что неоднократно указывал Толстой: государственная власть открыто опирается на армию, то есть на насилие, и поэтому теряет всякое уважение среди граждан[537].

На этот раз ответ пришел через неделю, но он был не таким, на какой надеялись в Финляндии. Рассчитывать на симпатию Толстого финны больше не могли. Может быть, сопротивление русификации на самом деле было лишь проявлением ненавистного патриотизма, который Толстой так часто критиковал. Интернационализм Толстого в первую очередь распространялся на тех, кто исповедовал истинную христианскую веру:

Что же касается письма ваших журналистов, то я никак не могу исполнить их желания, так как не знаю и не могу знать никакой Финляндии, так же как не знаю и не могу знать никакой России. Знаю я людей, живущих в разных местах земного шара, более или менее близких мне никак не потому, что они, по странному заблуждению, считают себя подданными такого или иного правительства и привыкли говорить на том или ином языке, а потому, насколько мы соединены с ними одним и тем же пониманием жизни и взаимной любовью, вытекающей из такого понимания.

Нет никакого условия жизни, при котором люди – добрые люди – могли бы совершать такие ужасные преступления, как те, которые совершаются во имя патриотизма. Понимаю я, что угнетенные народности, как польская, финляндская, могут особенно легко поддаваться этому страшному искушению, но все-таки не могу без жалости думать о людях, которые поддаются ему[538].

Ярнефельт не удивился. К опубликованному в Valvoja письму Толстого он добавил горький комментарий: «В пассивном сопротивлении финнов военной обязанности и нарушениям закона со стороны русских чиновников изначально присутствовал общечеловеческий универсальный аспект, но, к большой скорби Ярнефельта и Толстого, этот аспект был быстро утрачен»[539].

В 1908 году в связи с восьмидесятилетием Толстого, отмечавшимся в августе/сентябре, Ярнефельт опубликовал статью «Tolstoi» в журнале Päivä. Толстой – гигант, башня, чью вершину увидят лишь будущие поколения. Его мировоззрение – религия, способная изменить и спасти как индивида, так и весь мир:

Согласно жизнепониманию Толстого, мир можно улучшить только тем, что каждый откажется от применения насилия и от подчинения власть имущим. Это условие касается не только улучшения мира, но и улучшения каждого из нас.

В рамках этого жизнепонимания цель совпадает со средствами, которые эта цель предполагает. Использовать милость церкви, служить в армии, в полиции, тюремным надзирателем, участвовать в борьбе политических партий за власть, бросать бомбы – подобные попытки улучшения мира отрицательно влияют на божественную любовь человека к миру, то есть к людям, независимо от их веры, национальности, расы, чувства дружбы или уровня развития. Но одновременно с тем, что отказ от всякого насилия безусловно улучшает мир, он также дает человеку возможность наполниться божественной любовью, тем самым вознося его к сферам вечности.

И именно так как цель и средство, то есть всеобщее счастье и этическое развитие индивида, совпадают, то это жизнепонимание и есть религия[540].

В сравнении с великими перспективами и общемировыми целями, финский вопрос, разумеется, был пустяком, недостойным упоминания.

Русский перевод своей поздравительной статьи Ярнефельт отправил Толстому в письме. Толстой нашел, что текст следует опубликовать и в России, что, возможно, и было сделано[541]. Целиком статья Ярнефельта вышла на русском лишь в 1921 году, когда «Общество истинной свободы в память Л. Н. Толстого» опубликовало «Мое пробуждение» Ярнефельта с предисловием преданного толстовца Константина Шохор-Троцкого (1892–1937). Помимо «Моего пробуждения» и статьи Ярнефельта о Толстом, издание включало в себя и письма Толстого Ярнефельту. Книга увидела свет в не самое удачное время и осталась незамеченной.

Вторая и последняя встреча Ярнефельта с Толстым произошла в марте 1910 года. Как и в 1899‐м, Ярнефельт приехал не только по личным делам, но и по поручению соотечественников. Обеспокоенные слухами о включении Выборгской области в состав Петербургской губернии, члены парламентской фракции Младофинской партии попросили Ярнефельта обратиться за поддержкой к Толстому, желательно при личной встрече[542].

Ярнефельт поехал не один, а с детьми – Ээро (1888–1970) и Лийсой (1893–1978)[543]. В Петербурге они сначала вместе с Чертковым нанесли визит его матери Елизавете Ивановне, которая в свое время была придворной дамой императрицы Марии Федоровны. Здесь все дышало аристократичностью: хозяйка, дом, обстановка, слуги, еда. Иная картина наблюдалась в Крекшино, имении Черткова в сорока милях к юго-западу от Москвы, куда они отправились потом. Тут все собирались за одним столом – хозяйская чета и гости, слуги и садовники, работники и служанки. Подобного равенства Лийса, дочь Ярнефельта, не встречала даже в Финляндии. Один из гостей, бледный молодой человек, участвовал в дискуссии лишь тем, что время от времени повторял единственное слово – «мир»[544].

Из Москвы Ярнефельты отправились ночным поездом в Тулу, куда прибыли 21 марта. На станции Ясенки их встретил секретарь Толстого Валентин Булгаков, «молодой, бородатый сибирско-русский студент и пламенный толстовец»[545]. Разместились в Телятниках, где за хозяина был молодой Дмитрий Чертков, поскольку отцу после многолетней английской ссылки еще не дали разрешения находиться рядом с Толстым. Гостей Толстого поселили в трехэтажном доме; небольшой дворовой флигель был пристанищем для студентов и крестьян, разделявших мировоззрение Толстого.

Немного передохнув и выпив чаю, Ярнефельты в компании Булгакова и Дмитрия Черткова продолжили путь в располагавшуюся неподалеку Ясную Поляну. Проехали деревню, часть имения Толстого, и вскоре увидели очертания главного здания усадьбы и величественный липовый парк с прудами и парковыми дорожками. Слуга проводил посетителей на верхний этаж, где в просторном светлом зале собралась большая компания: Софья Андреевна, Александра, Татьяна и ее муж Сухотин, Ольга, бывшая жена сына Андрея, и доктор Маковицкий. Ярнефельтов поприветствовала графиня, «крупная, высокая и полная, темноволосая, кареглазая женщина»[546]. К детям она обратилась по-немецки, вежливо справившись о Финляндии и самочувствии их матери.

Чуть позже пришел простуженный Толстой в утреннем халате и хриплым голосом поздоровался с гостями. Ээро внимательно рассматривал великого писателя: сутуловат в силу возраста, но движения удивительно гибкие. Толстой говорил оживленно, но тихо, а строгое выражение лица, которое часто запечатлевалось на фотографиях, смягчал добрый улыбающийся взгляд. Во всем его облике было что-то мягкое и тихое. Лийса увидела Толстого по-своему: «Он был неописуемо обаятельным. Это был элегантный мужчина: высокий, пропорционально сложенный, с красивым торсом, стройный. Но лицо красотой не отличалось»[547].

Атмосфера в Ясной Поляне была явно накалена. Ярнефельту стоило лишь упомянуть дни, проведенные в обществе Владимира Черткова, как у Софьи Андреевны случилась вспышка гнева. «Здесь разговаривать невозможно», – воскликнул Толстой и скрылся в маленьком кабинете вместе с Булгаковым. Через какое-то время он позвал Ярнефельта. «Не утомляйте его», – попросила графиня.

В кабинете Толстой показал им портрет умершей четыре года назад дочери Марии, написанный Николаем Ге. Здесь стоял и диктофон, подарок Томаса Эдисона. Ярнефельт поблагодарил за сборник афоризмов «На каждый день», который в том же году начал выходить на финском под названием «Joka päiväksi». Толстой был тронут, но отмахнулся: «Когда меня благодарят за то, что я выполнил свой долг, я чувствую себя балериной, которая очаровывает всех своим танцем». Затем разговор зашел о китайской культуре, и в подтверждение того, что китайцы во многом впереди, Толстой показал Ээро и Лийсе, как в Китае задолго до Пифагора доказывали, что квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов, делая это более доступным способом, чем греки. Пораженный Ээро записал китайское решение себе в блокнот. У семнадцатилетней Лийсы Толстой спросил, какой язык она любит больше всего. Оказалось, что оба предпочитают английский.

Перед ужином отправились на прогулку по заснеженному парку, увидели березовую рощу, луг, описанный в трилогии о детстве, и место, где Толстой хотел бы быть похороненным. «Я» – недавно написал Толстой здесь тростью на снегу. Софья Андреевна рассказала о ежедневных поездках Толстого верхом, а Дмитрий Чертков из личного опыта подтвердил, что всегда с трудом поспевает за графом, когда тот бесстрашно скачет на лошади через канавы и берет препятствия.

Ужин на семнадцать человек начался без Толстого, который, по словам супруги, спал и не хотел, чтобы его будили. За каждым стулом стоял лакей в белых перчатках. Все говорили между собой по-французски, русские тоже. Речь зашла о перенесенной дате Конгресса мира в Стокгольме, но когда Ярнефельт выразил надежду, что в нем сможет участвовать Толстой, Софья Андреевна резко произнесла, что «всего лучше, когда он сидит на месте и пишет; и если он вздумает поехать, то мы с Татьяною уже решили, что с места не тронемся, делайте, что хотите. Тогда он, наверное, не поедет»[548].

К концу ужина подошел веселый и разговорчивый Толстой. Шутили над Булгаковым, которому после подтруниваний со стороны Дмитрия Черткова пришлось сбрить бороду. Толстой рассказал, что пообещал написать маленькую пьесу для местной молодежи, которая собирается праздновать Пасху[549]. После ужина Толстой остался за столом один. Он не тронул ни одного подававшегося блюда и теперь жадно поглощал орехи. Лийса стала свидетельницей того, как Софья Андреевна грубо отодвинула стул, на котором сидел супруг. Это было неприятное зрелище.

Затем пришло время разобрать дневную почту. Русские отказники писали из заключения о счастье страдать ради истины. Толстой слушал зачитываемое вслух письмо со слезами на глазах: «Я не знаю, какое значение будет иметь их поступок в далекой перспективе, это не играет роли, но я знаю, что он имеет большое значение для их собственного духовного развития». А какова ситуация в Финляндии, спросил Толстой. Ээро обратил внимание на выражение лица Толстого, когда отец рассказывал ему, как русские войска маршируют по улицам Гельсингфорса со свистом и криками и делают все, чтобы спровоцировать местное население. В Толстого как будто нож воткнули. «В людях пробуждают самые низменные, самые примитивные инстинкты», – сокрушался он. Мысль о том, что молодых военнообязанных русских используют для такой презренной цели, как разжигание ненависти у соседнего народа, была мучительна[550].

Как и в 1899 году в Москве, начали обсуждать земельный вопрос. Из всех злободневных вопросов этот был, видимо, самым острым и для Ярнефельта, и для Толстого. Ярнефельт обращался к этой теме в книге «Maa kuuluu kaikille» («Земля принадлежит всем», 1907), в которой рассказывалось о забастовке «торпарей», то есть безземельных крестьян, а кроме того, он перевел на финский толстенное произведение Генри Джорджа «Прогресс и бедность». К сожалению, доложить Толстому о чем-либо позитивном Ярнефельт не мог. Развитие Финляндии шло по пути увеличения частных владений в некотором подобии с политикой Столыпина в России. Ни финские, ни русские крестьяне, ни, разумеется, европейские правители не воспринимали американского политэконома и его теорию единого налога на землю всерьез. Можно ли провести параллель между крепостным правом и земельным вопросом, поинтересовался Толстой: «Тогда, как и теперь, по вопросу о землевладении, прогрессивно мыслящие люди осознавали несправедливость рабства, но так же, как и декабристам, им в силу разных причин не удалось с ним покончить, хоть они и пытались. И так же, как сейчас, есть те, кто защищают землевладение, тогда были те, кто защищали крепостное право»[551].

Толстой стал говорить о смерти. «В моем возрасте на смерть смотрят как на счастье. Вы боитесь смерти?» – спросил он Ярнефельта[552]. Потом разговор зашел об искусстве и особенно о драматургии. Толстой успел прочитать русский перевод пьесы Ярнефельта «Tiitus» («Тит»), а Ярнефельт рассказал о планах переработать свою старую пьесу «Kuolema» («Смерть»). Толстой посоветовал Ярнефельту не обращать внимания на общепринятые требования поэтики. Получается восемь актов – пусть будет восемь, получается два – пусть будет два. Ярнефельта это не вполне убедило. Когда автор приступает к письму, пьеса уже должна иметь законченную целостную картину.

В Телятники вернулись поздно вечером. Ярнефельт полагал, что визитов в Ясную Поляну больше не будет. Здоровье Толстого важнее всего. В Ясной Поляне Маковицкий записал свои впечатления от финских посетителей: «Арвид Ернефельт, финский писатель, много лет знакомый Л. Н. и одних взглядов. Живет на земле, скромно, почти бедно. Сын никогда не ходил в школу, учился дома, поступил в университет, сдал экзамен по философии, теперь намерен жить на земле. О нем сказал отец: „Он у меня учен, много сил потерял (на земледельческий труд)“. Арвид Александрович – красивый, скромный, приятный человек, и его дети тоже даровитые и скромные. У них земля, огород, две коровы, лошадь и пчелы»[553].

На следующий день, 22 марта, Ярнефельты осматривали хозяйство в Телятниках. Все члены коммуны были заняты делом. В качестве дорогого гостя из близкого имения прибыл Михаил Булыгин. С блеском в глазах, бурно жестикулируя, он громко рассказывал о судебных разбирательствах против отказников, в которых он принимал участие как защитник обвиняемых. Теперь предстоял суд над его собственным сыном Сергеем. На суде Михаил намеревался подчеркивать, что мальчик отказывался от службы в армии только потому, что не мог ослушаться отца. Речь снова зашла о смерти. Ярнефельт при этом коротко заметил: «Всегда по этим вопросам высказываются разными словами, никогда не встретишь совершенно совпадающих мнений»[554].

Булгакову нравилось общество финнов. Его характеристика эхом повторяла слова Маковицкого: «Арвид Александрович Ернефельт – очень интересный человек, простой, искренний, тихий и скромный. Такие же у него дети»[555].

Когда позже вечером все – батраки и служанки, писатели и бывшие офицеры – собрались у самовара и вели непринужденную беседу, появился кучер в ливрее с известием из Ясной Поляны. Толстой разочарован тем, что не увидел у себя Ярнефельтов, и просит заехать хотя бы еще раз перед отъездом[556]. Арвид, Ээро, Лийса, Булгаков и Булыгин сели в запряженные парой лошадей графские сани, и вскоре экипаж уже миновал два приземистых въездных столба.

В Ясной Поляне собиралось множество гостей. Толстой, который уже пошел на поправку, предложил Ярнефельту сыграть в шахматы и выиграл две партии из трех, мастерски используя свою любимый дебют – дамский гамбит. Их разговор во время игры вскоре заставил и остальных собраться вокруг шахматной доски. Толстой рассказывал о новом проекте – энциклопедической книге, в которой будет действительно нужная и полезная информация для народа. Для подобного издания ему уже обещана поддержка.

«Как обстоят дела в Финляндии с умением читать и писать?» – спросил Толстой. Ярнефельт ответил, что грамотность широко распространена. Народному образованию удалось достичь результатов, которые могут удивить русских. Самая большая проблема заключается в отсутствии хороших книг, которые можно дать народу. «Социалистической литературы полно», – жаловался Ярнефельт. Религия утратила точку опоры, на смену ей пришли политика и социализм, то есть «что полезно, то хорошо». Толстой это понимал: «Социализм – это вера». Ярнефельт проиллюстрировал различие между социалистами и толстовцами с помощью сказки Толстого «Царь и рубашка». Больной царь готов отдать полцарства тому, кто сможет его вылечить. Один из мудрецов знает, как это сделать: надо найти счастливого человека и переодеть царя в его рубашку. После долгих поисков счастливый человек наконец находится, но рубашки у него нет! Для социалиста мысль, скрытая в этой сказке, совершенно непонятна, в чем Ярнефельт убедился лично. Толстой кивнул: «Материальное благо для них догма»[557]. В Финляндии много социалистов? Масса, ответил Ярнефельт. А патриотов? Тоже массы, почти все. Толстой не удручился: «Одно другого стоит. Но я понимаю финский и польский патриотизм: „Оставьте нас в покое, мы справимся сами“»[558]. В действительности же настоящая справедливость должна охватывать не один народ, а все человечество[559].

Обсуждали также отказника Платонова (знакомого Бирюкова) из Петербурга, двоих из Ташкента и других, о ком раньше не слышали. Дмитрий Чертков рассказал о судебном процессе в Петербурге против одного отказника. Кадеты, которых привели в суд в виде зрителей, смотрели на пацифиста как на сумасшедшего, но когда Трегубов и другие толстовцы объяснили, как важно отказываться от оружия, кадеты восприняли это как абсолютно новую мысль. Ярнефельт прокомментировал: «Императоры не могут сделать добро; пожалуй, никто. Все наши добрые дела только отрицательны. Если ты только не будешь делать зло, то добро само проявится. Мужику тоже нельзя делать добра, можно только слезть с его плеч. Только надо перестать делать неправду – и все будет сделано»[560].

Заговорили о произведении Толстого «На каждый день», частично уже вышедшем в России. Издатель Горбунов-Посадов, приехавший из Москвы, рассказал о растущем спросе на книгу. Толстой сообщил остальным радостную новость о финском издании. После первой части возникли, правда, некоторые проблемы, но все ждали продолжения[561].

Все порадовались распространению в России вегетарианства. В России движение прочно связывалось с Толстым. Стены в вегетарианских заведениях, которые посещали Ярнефельты в Петербурге, были украшены соответствующими цитатами Толстого.

Разошлись поздно. Через Ярнефельта Толстой передал его супруге свою увеличенную фотографию с надписью «Эмме Михайловне Ярнефельт от Льва Толстого 22 марта 1910»[562]. Из Ясной Поляны Ярнефельты отправились на станцию, чтобы ночным поездом уехать в Москву. «И пожили-то они в Телятниках всего два дня, а после их отъезда вдруг как-то сразу стало скучно и пусто», – вздыхал Булгаков в дневнике[563]. В простом крестьянском имении гостей воспринимали, как «послов-гонцов высококультурной, своеобразной далекой Скандинавии»[564].

Арвид Ярнефельт произвел хорошее впечатление на всех. На следующий день после встречи Сухотин записал в дневнике: «Очень симпатичный, молчаливый, скромный, вежливый человек»[565]. А много позднее Булгаков в книге «Лев Толстой, его друзья и близкие», опубликованной посмертно в 1970 году, посвятит Ярнефельту, «знающему, мыслящему, благородному, доброжелательному, талантливому человеку», отдельную главу. Характеристики получили и дети: «Ернефельт-сын, молодой человек лет 22–23, был попроще и, кажется, еще не созрел для духовной жизни». Лийса, молчаливая и довольно красивая, в глазах Булгакова была воплощением «нераскрытой женской тайны – тайны скандинавской женщины: может быть, это была будущая Гедда Габлер, Нора или даже поэтическая Сольвейг»[566]. Образы Ибсена были естественными объектами сравнения для Булгакова. Все трое блестяще говорили по-шведски. Впоследствии Ээро Ярнефельт стал дипломатом, послужив в Москве в начале 1920‐х годов, а Лийса – домохозяйкой. Ее первым мужем был инженер, вторым – юрист, председатель Верховного суда.

Девятого сентября 1910 года Ярнефельт написал Толстому последнее письмо. Поблагодарил за гостеприимство весной, когда Толстой принял их, несмотря на то что был не вполне здоров, а Софья Андреевна обеспокоилась приготовлением для них вегетарианской еды. В этот раз Ярнефельт не затрагивал финский вопрос. Дело в том, что он получил письмо от датчанина Софуса Бертельсена (1864–1930), активного приверженца джорджизма и редактора Ret, его собственного журнала того же толка. Бертельсен сообщал, что на конференции по свободной торговле в Антверпене встречался с единомышленниками, среди которых был американец Йозеф Теллс, и выяснил, что есть планы провести конференцию Генри Джорджа в Лондоне в 1911 или 1912 году. Теллс написал Толстому с просьбой сформулировать общее приглашение на конференцию, но чтобы уговорить его, нужен был кто-то из его близких. Уговаривать Ярнефельта не пришлось. Полгода тому назад он уже обсуждал с Толстым модель единого земельного налога Генри Джорджа, и оба признавали, что именно так следует решать земельный вопрос[567].

Получив письмо Ярнефельта, Толстой сделал на конверте пометку: «Важно, я должен это обдумать»[568]. Но обращение к участникам конференции написать не успел.

Новость об уходе Толстого в 1910 году не стала для Ярнефельта неожиданностью. Во время визита в Ясную Поляну друзья Толстого дали ему понять, что разрыв с ненавистно привилегированным, беспечным существованием может произойти любой момент. В письме к Ярнефельту от 1898 года Толстой уже играл с этой мыслью. Впоследствии в Helsingin Sanomat Ярнефельт объяснит колебания Толстого тем, что он до последнего надеялся, что семья согласится отдать пахотные земли крестьянам, вместо того чтобы успокаивать их «казачьими методами»[569].

В 1928 году в связи с юбилеем Толстого Ярнефельт снова вернулся к вопросу о причинах его поступка. В споре между Софьей Андреевной и Чертковым Ярнефельт занял сторону последнего уже тем, что в 1922 году выполнил перевод на финский книги Черткова «Уход Толстого». Теперь Ярнефельт неприкрыто критиковал супругу Толстого[570]. Она была «очень неразвитой особой», ревновала и всем сердцем ненавидела друзей мужа. Некоторых Толстой был вынужден принимать тайком. Во время визита 1910 года Чертков предупредил Ярнефельта, что в Ясной Поляне лучше не ночевать, даже если Софья Андреевна будет просить их остаться. Они якобы могли стать жертвой ее гнева. Толстому, достигшему такого духовного уровня, который позволял его любить всех, пришлось нести крест собственных семейных отношений. Он тогда открыто признавался Ярнефельту: «Очень возможно, что я уйду из дома, и никакой симпатии ко мне это наверняка не вызовет»[571].

Уже в 1910 году Ярнефельт понимал и поддерживал поступок Толстого. Порвав со старой жизнью, Толстой показал, что готов следовать учению Христа в его самых радикальных требованиях. Ярнефельт предрекал, что уход Толстого станет вдохновляющим мифом, подобным мифу о Будде, который оставил дом и жену, однако в итоге «звезда новой религии взошла над Азией»[572].

Дневник самого Ярнефельта свидетельствует о жестком самоанализе. Насколько сам он далек от идеала и как жалок и труслив он в сравнении с Толстым! Он каялся, переводя «Посмертные произведения» Толстого, отказывался от кофе и вина и помогал нуждающимся соседям. В 1919 и 1920 годах он пытался уйти из дома в Виркбю, чтобы инкогнито служить людям. И до конца жизни был непоколебимым приверженцем христианско-толстовского идеала целомудрия[573].

Толстой присутствует и в последнем, неоконченном романе Ярнефельта «Lalli», опубликованном посмертно в 1933 году с сопроводительным текстом дочери Майи. С волнением и трепетом Ярнефельт диктовал главу, главный герой которой – граф Дик (!), прославляемый за образ мыслей, поступки и борьбу за религию, в основе которой – любовь. Когда стремящийся к простой жизни Дик не может более мириться с требованиями супруги, он по велению совести оставляет дом и «в поступках проявляет братскую любовь к чужим людям»[574].

Пауль Ольберг – 1910

Собственно говоря, Пауль Ольберг (1878–1960) выпадает за рамки этой книги. Но, поскольку Толстой воспринимал его как финна, а интервью, которое он взял у Толстого, было опубликовано в гельсингфорсской газете Hufvudstadsbladet, мы сделаем исключение. Латышский еврей Ольберг родился в Якобштадте (Екабпилс) и рано стал участником социалистического рабочего движения. В 1903 году он вступил в партию меньшевиков, а после революции 1905‐го ему пришлось жить за границей, в Швейцарии. Около 1907 года Ольберг приехал в Финляндию, где, видимо, прожил несколько лет, активно участвуя в кооперативном движении[575].

Через две недели после визита Арвида Ярнефельта Толстой написал в дневнике: «Приехал журналист из Финляндии. Я принял его и много, горячо говорил, и хорошо»[576]. Ольберг посещал Толстого по просьбе Hufvudstadsbladet, в кармане у него лежало личное приглашение писателя. Маршрут был традиционным: ночной поезд до Тулы и гужевой транспорт до Ясной Поляны. После общесемейного завтрака Ольберг беседовал с Толстым в кабинете со скромным интерьером: две настенные полки с разнообразными книгами, картины на противоположной стене. На огромном письменном столе Ольберг заметил газеты The New York Times, лондонскую The Times и «Русские ведомости». Толстой был одет в длинную крестьянскую рубаху, подпоясанную кожаным кушаком. Взгляд, ясный и пронизывающий, обладал, как показалось Ольбергу, гипнотической силой.

Ольберг кратко описал финляндско-российский кризис. Право на самоопределение, которым некогда была наделена Финляндия, теперь целенаправленно сокращалось усилиями царского режима. Тут Толстой должен был запротестовать: никто не может дать или отнять права. Заблуждение думать, что внешний закон может иметь власть над человеческой жизнью. «Дается закон, который отменяет все прочие и который управляет нашими действиями. Это закон религии, обязывающий каждого поступать в своей собственной жизни только по законам совести». Проблема в том, что нынешнему государственному христианству удалось затуманить религиозное сознание человека и наций и тем самым повергнуть человечество в глубокий кризис.

Толстой отмечал два кризисных феномена времени – первый материального, второй духовного плана: вооружение и волна самоубийств. Продолжающийся рост армий угрожал потопить в крови целые народы. Что касается самоубийств, то профессор Томаш Масарик, будущий президент Чехословакии, днем ранее делился с Толстыми статистическими данными разных стран – десятки тысяч самоубийств ежегодно. За этим скрывался прискорбный факт – людям не хватало настоящей религиозной веры, той, что способна поддержать их жизнь. Но не все потеряно: «В сознании народов готовится переворот. Что, безусловно, вызовет триумф религиозного принципа». Сделав краткую паузу, Толстой добавил, что знает о том, что многие его воспринимают, как наивного утописта.

Социалистом или финским патриотом можно стать быстро, сказал Толстой, – но стать истинно человеком, полностью пропитаться религиозным сознанием – это более долгий и мучительный процесс. «Вот почему у нас так мало настоящих христиан». Такая же картина наблюдалась в Финляндии. Собственная армия распущена, но вместо этого страна согласилась на денежную компенсацию, которую в итоге получают русские солдаты за то, что притесняют своих финских «братьев». Вершина бессмысленности, по мнению Толстого.

Тут возразил Ольберг. Соотношение масштабов Финляндии и России таково, что сопротивление в любой форме повлечет за собой лишь ненужные жертвы.

Ответ Толстого прозвучал категорично и жестко: «Это неверное толкование. Граждан Финляндии нельзя заставить выплачивать России никакие суммы. Я допускаю, что у меня могут отнять лошадь или корову, прийти и взять. Но я не понимаю, как можно заставить кого-то деньгами из собственного кармана поддерживать того, кто причиняет тебе самому вред. Сам император Николай не сможет вынудить меня сделать это»[577]. Здравый смысл уже говорит нам, что нельзя отдавать средства на то, чтобы стрелять и убивать людей. Это может понять даже ребенок. Поразительно, что взрослые и образованные люди этого не понимали.

А как же санкции, напомнил Ольберг. «Да, они есть, это так, – согласился Толстой. – Но, поверьте мне, если, к примеру, в этом году найдется сто человек, которые по религиозным причинам откажутся идти в армию, выплачивать налог, поддерживающий вооруженные силы, и этих сто человек отправят за их отказ в тюрьму, то через год людей, которые последуют примеру заключенных, уже будет тысяча, а через два и того больше и т. д. В конце концов власть имущим придется отказаться от содержания армий для притеснения народа».

А как финский ландтаг намеревается реагировать на репрессивные меры со стороны России? Ответ, что парламент в соответствии с единодушной волей финского народа ни при каких условиях не согласится на все незаконные предложения российского правительства, Толстого удовлетворил. Нужно действовать по совести, не думая о последствиях. Их все равно не предугадать. Однако Толстому представлялось вероятным, что политика ландтага не принесет ослабления давления, а, напротив, приведет к тому, что в Финляндию будут направлены русские войска и она станет российской губернией.

Ольберг просил совета: как следует поступать народу Финляндии во время нового кризиса? Ответ Толстого прозвучал без промедления: «Прежде всего, он должен отказаться от своего патриотизма. Быть финским патриотом так же вредно, как и русским патриотом. Патриотизм – у любой нации – включает в себя элемент, который угрожает всем остальным нациям. Поэтому, пока финны действуют как патриоты, положительных целей они не достигнут». Единственное решение – действовать в соответствии с религиозными принципами, следовать совести. Законы совести нельзя навязать человеку извне, они должны стать результатом личных переживаний. То же касается и национальных вопросов.

Толстой был хорошо осведомлен о российской политике репрессий по отношению к национальным меньшинствам. Об этой больной проблеме он много говорил с Арвидом Ярнефельтом. Сейчас Толстой выразил свою точку зрения еще нагляднее: «Я хочу сказать, что вряд ли найдется хоть один финн, который страдает за Финляндию так же сильно, как я… И я страдаю не только за финнов, судьбы поляков, литовцев и евреев тоже вызывают у меня скорбь… Я страдаю из‐за всего, что проповедует журналист Меньшиков, и из‐за того, что делает Столыпин… Чувствую себя соучастником насильственных действий этих людей…»

Ольберг попросил редактора Hufvudstadsbladet выделить эти слова курсивом, потому что Толстой произносил их дрожащим голосом и со слезами на глазах. Ольберг тоже был взволнован, когда встал, чтобы выразить благодарность за прием и попрощаться. Толстой отметил, что разговор был очень приятным: «И я должен добавить: все, что я высказал вам, имеет для меня большое значение»[578].

Вечером Толстой рассказал Маковицкому о беседе с Ольбергом, объяснив, что при всей сложности ситуации в Финляндии, положение в России ничем не лучше: «В России и хуже, так как, кроме того, еще становишься виновником того зла, которое делается с вами (финнами. – Б. Х.), поляками, евреями»[579]. Он признал, что неосторожно и резко высказался о злодеяниях русского правительства в Финляндии, но надеялся, что его высказывания все-таки появятся в финской прессе, свободной от цензуры.

Во время ужина 5 апреля пришла телеграмма от Hufvudstadsbladet с благодарностью за встречу с их корреспондентом[580]. Толстой прокомментировал: «Они печатают все, что я сказал. Корреспондент во время интервью сделал заметки. У них нет цензуры». Михаил Сухотин придерживался иного мнения: «Вероятно, не все; им неудобно, что вы говорили против их патриотизма»[581].

Сухотин ошибался. Hufvudstadsbladet опубликовала интервью Ольберга «Leo Tolstoj om den finska krisen» («Лев Толстой о финском кризисе») без купюр, сопроводив, однако, вступительным комментарием самого журналиста. По мнению Ольберга, рецепт Толстого вряд ли удовлетворит всех финнов, поскольку Толстой негативно относится к политическим средствам борьбы и, как всегда, полагается только на религиозные законы. Но несмотря на то что политики-прагматики не найдут никаких директив в высказываниях Толстого, слова «гениального писателя» все равно в высшей степени интересны.

В русской правой прессе высказывалась другая точка зрения. «Новое время» опубликовало статью под заголовком «Страдает ли граф Толстой?» авторства того самого Михаила Меньшикова, которого Толстой в интервью Hufvudstadsbladet припечатал как отъявленного врага Финляндии. Меньшиков описывал Толстого как любителя славы, который всегда хочет находиться в центре всеобщего интереса. Если он и страдает, то только потому, что пророком его считают только враги России, то есть все нерусские плюс евреи, одобряющие его нападки на церковь, государство и русский патриотизм. И по вопросу о трудном положении нерусских народов в Российской империи Толстой ошибся. По мнению Меньшикова, никто из них ни в чем не нуждался, с ними обращались только хорошо. Кроме того, Финляндии предоставлена широкая автономия. И разве анархист Толстой не должен радоваться тому, что у всех этих народов нет собственной государственности?[582]

Прочитав провокационную статью Меньшикова, Толстой запротестовал: «Вот это искажение. Я страдаю при мысли о штрафных и прочих мерах правительства, в том числе и тех, что направлены против Финляндии». О статье в целом он сказал так: «Все очень умно и мастерски переврано»[583].

В конце того же года Пауль Ольберг снова приехал в Ясную Поляну, теперь на похороны Толстого. Через семь лет, в революционном 1917 году, он уже жил в Стокгольме, где действовал как контактное лицо для возвращающихся на родину русских революционеров, а также как представитель Петроградского совета и корреспондент газеты Максима Горького «Новая жизнь». Через год он приехал в Петроград, где воочию увидел последствия Октябрьской революции. Самые мрачные периоды царизма меркнут в сравнении с большевистским режимом, написал он в репортаже для шведской газеты Social-Demokraten[584]. В 1920‐х Ольберг принимал активное участие в социал-демократическом движении в Берлине, общался с Карлом Каутским, работал корреспондентом шведской газеты Social-Demokraten и написал на немецком две книги о современной России: «Briefe aus Sowjet-Russland» («Письма из Советской России», 1919) и «Die Bauerrevolution in Russland» («Крестьянская революция в России», 1921). В 1933 году, после прихода к власти Гитлера, Ольберг вернулся в Швецию как политический беженец. В Швеции он выступал как деятель социал-демократического движения и писал книги, в частности о советском антисемитизме и об участи Прибалтики и Польши во Второй мировой войне.

Пауль Ольберг умер в 1960 году в Швеции. Трагичнее сложились судьбы двух его сыновей – Валентина (род. 1907 в Цюрихе) и Пауля (Павла, род. 1909 в Гельсингфорсе). Вместо спокойной Швеции они выбрали Советский Союз, где работали в Нижнем Новгороде, соответственно учителем истории и инженером. В начале 1936 года обоих арестовали, обвинили в контрреволюционной деятельности и расстреляли осенью того же года.

Элин Сундстрём – 1910

Среди многих скульпторов, которым позировал Толстой, князь Паоло Трубецкой (1866–1938) был одним из его любимых. Уроженец Италии, Трубецкой приехал в Россию на родину отца в 1898 году, чтобы на шесть лет стать преподавателем в Московском институте живописи, ваяния и зодчества. Одновременно он выполнял ряд громких заказных работ, среди которых пресловутая конная статуя императора Александра III, установленная в Петербурге на площади перед Московским вокзалом в 1909 году.

С Толстым Трубецкой познакомился в 1898 году. Он навещал семью и в Ясной Поляне, и в Москве, итогом чего стали несколько портретов и бюстов писателя. Знаменитая бронзовая статуя мрачного Толстого, который сидит, скрестив руки, создана в 1899‐м. Год спустя на выставке в Париже Трубецкой получил Grand Prix de la Sculpture за серию изображений Толстого, в которую входила и небольшая скульптура «Толстой на лошади». Позировать Толстой не любил, но для Трубецкого охотно делал исключение. Профессионализм художника-самоучки производил на него сильное впечатление. Одновременно Толстой был очарован самобытной личностью художника. Импульсивная наивность превращала Трубецкого во взрослого ребенка. Он был строгим вегетарианцем и любил животных больше, чем людей, поскольку считал, что животные выше морально. Собственное жилье он превратил в подобие зоосада.

К особенностям Трубецкого относилось и то, что за всю свою жизнь он не открыл ни одной книги или газеты. Сочинения и статьи Толстого исключением не были. «Что же тогда вам во мне нравится, если вы меня не читали?» – спросил Толстой. Трубецкой ответил: «Je vous aime beaucoup, Lev Nicolaévitch, parce que vous êtes bon, parce que vous aimez les animaux et parce que vous avez une belle tête pour la sculpture»[585].

Летом 1910 года шведские газеты сообщали, что в Стокгольм прибыл Трубецкой, чтобы отлить здесь новую бронзовую статую Толстого. Газета Aftonbladet поручила своей корреспондентке Эйре Хелльберг (1884–1969), писавшей под псевдонимом Jaya, взять у Трубецкого интервью. Прибывшая в отель Хелльберг была весьма удивлена, когда супруга скульптора – дама, на русский манер обильно украсившая себя жемчугом, цепочками и кольцами, – обратилась к ней на чистом шведском. Оказалось, что Трубецкой уже пять лет женат на уроженке Стокгольма Элин Софи Сундстрём (1883–1927), которая происходила из рабочей семьи, закончила французскую школу, после чего уехала в Америку и прожила там несколько лет. В Швецию она вернулась вместе с журналистом Адольфом Нюгреном, от которого родила сына Свена (1903–1990), в будущем известного шведского кинематографиста. Летом 1904 года пара поженилась, но Элин вскоре оставила мужа и ребенка, чтобы уехать в Петербург с Трубецким. В октябре 1905 года они поженились, в тот же день родился их сын Пьер. С 1906 года семья жила преимущественно в Париже, где в сочельник 1907 года скончался их любимый сын, которому было всего два года[586].

Красивая и обаятельная Элин стала любимой натурщицей мужа, кроме того, именно она занималась его делами и вела корреспонденцию. Когда в 1908 году Лев Львович встретился с парой в Петербурге, Трубецкой высказал желание поехать в Ясную Поляну прежде всего не для создания портрета писателя, а чтобы выразить ему свою большую любовь[587]. Но поездка состоялась лишь через два года. «Приехал Трубецкой. Очень приятен», – написал Толстой в дневнике 29 мая 1910-го[588]. И на следующий день: «Очень самобытно умный человек». Паоло и Элин остались в имении на две недели, до 12 июня. Языком общения с семейством Толстых стал французский, хотя и Паоло, и Элин в определенной мере владели русским[589].

Пока Толстой играл в шахматы, слушал музыку или пил вечерний чай, Трубецкой сидел в углу и делал эскизы. Один карандашный рисунок заставил Толстого воскликнуть: «C’est admirable!»[590] По просьбе Элин Толстой его подписал: «Leon Tolstoy. 12 juin 1910». Использование даты по юлианскому календарю было своеобразным протестом: «Во всем мире сейчас двенадцатое июня, и только у нас, варваров, май», – объяснил Толстой[591].

Трубецкой успел написать портрет маслом, до того как из Москвы прибыла скульптурная глина и настало время для главной работы – большой конной статуи Толстого. Ежедневно Толстой какое-то время позировал, сидя на своем гнедом сибирском иноходце по кличке Кривой, а в перерывах между сеансами Толстой и Трубецкой совершали конные прогулки по окрестностям.

Элин, видимо, не вмешивалась в дискуссии, проходившие в залах Ясной Поляны, но ее присутствие здесь определенно произвело на всех впечатление. Швейцарец Морис Куэс, домашний учитель тринадцатилетнего сына Сергея Львовича, так описывает молодую жену Трубецкого: «Une aimable Suédoise blonde aux yeux clairs, qui écorchait le français avec une très gentille innocence»[592].

И Толстого, и Софью Андреевну встревожила привычка четы Трубецких вместе купаться обнаженными в речке Воронке. Толстой успокоил себя мыслью, что это вопрос принципа, а не признак безнравственности[593]. Еще одной проблемой стало пристрастие Трубецкого к табаку. Если ему хотелось закурить в присутствии Толстого, супруга тут же протягивала ему пригоршню орехов в качестве временного заменителя[594].

Корреспондентке Aftonbladet Элин Трубецкая, «живая молодая дама», рассказала, как в Ясной Поляне она по обыкновению веселилась и отдыхала, пока супруг работал[595]. Толстой был, как она выразилась, «отличным стариком», который каждый день по нескольку часов ездил верхом. Он перепрыгивал через все препятствия и скакал галопом как отчаянный сорвиголова. Она рассчитывала увидеть старика, вокруг которого бегают «с подставками, пледами и подушками», а Толстой оказался очень бодрым и ухаживал за дамами, как молодой.

В день, когда Трубецкие приехали в Ясную Поляну, между Толстым и Софьей Андреевной разыгралась ссора, после которой супруга ушла из дома. Через несколько часов ее обнаружили лежащей в канаве. Толстой был недоволен роскошной жизнью деревенского барина, а супруга жаловалась на тяжелую работу по хозяйству, которая была целиком на ней. То, что отношения между мужем и женой оставляли желать лучшего, заметила и Элин. Конечно, Толстой всячески старался вести себя так, чтобы супруга была довольна, но та была «немного строга». Угадывалось, что за годы брака супруги часто ссорились. Дочери Александра и Татьяна сочувствовали отцу, в то время как Сергей, единственный сын, оказавшийся в Ясной Поляне, вел себя отстраненно. Так выглядели в представлении Элин их семейные отношения.

Элин показала журналисту фото, снятые в Ясной Поляне. О распорядке дня писателя сообщила, что он встает в семь, идет на прогулку в лес, завтракает, пишет до часу, пару часов ездит верхом и работает до ужина, который подают в семь. По вечерам отдыхает за шахматами и беседами, пьет чай и ложится спать между десятью и двенадцатью. В имение каждый день приходят толпы нищих, и всем им так или иначе помогают. Княгиня Трубецкая также подтвердила, что на Конгресс мира, который должен состояться в Стокгольме в августе, Толстой не приедет, поскольку не хочет прерывать сочинительство.

На следующий день газета Aftonbladet опубликовала интервью и с Трубецким. Он давал его в холле гостиницы в компании питомца княгини – двухмесячной волчицы по кличке Софи, которую держал на серебряном поводке. Описывая ситуацию в России, он трепал животное за уши. «…То, что нынешняя правительственная политика с ее шпионами, провокаторами, взятками, кровью, притеснениями и тюрьмами невыносима и несправедлива, для меня очевидно. Мне, как художнику и толстовцу, желателен и близок иной порядок вещей»[596]. В Швеции, напротив, Трубецкой чувствовал себя хорошо. На следующий день его ждала аудиенция у короля, а кроме того, у него были серьезные планы купить в Швеции виллу, желательно на острове рядом с домом его друга Бруно Лильефорса.

Лев Львович, сын Толстого, впоследствии встречался с Трубецким много раз в России, Швеции и Париже. В 1914–1921 годах Паоло и Элин жили в Америке, где в 1917 году в Сан-Франциско с ними виделись сыновья Толстого Илья и Лев. У Льва Львовича остались неприятные воспоминания об Элин Трубецкой того времени. Чем больше супруг создавал скульптур для американских знаменитостей, тем больше средств супруга тратила на наряды и автомобили. Она флиртовала направо и налево, но боготворящий ее муж предпочитал закрывать глаза на похождения супруги, которая была младше его на семнадцать лет. Элегантный внешний вид и экстравагантный образ жизни часто делали Элин главной героиней американской светской хроники[597].

Смерть Элин в 1927 году в Париже стала тяжелым ударом для Паоло Трубецкого.

Лемпи Тукиайнен – 1910

Последней представительницей Северных стран, встречавшейся с Толстым, стала студентка Лемпи Тукиайнен (1882–1974). В 1908 году она защитила магистерскую работу в Гельсингфорсском университете на тему «Место сказуемого в русском языке». Еще будучи студенткой, Тукиайнен начала преподавать русский: сначала в городе Форсса (1902–1904), затем в Финской школе совместного обучения (1904–1913). В декабре 1909 года ей выделили канцлерскую стипендию на проживание в России грядущим летом. Местопребывание – имение Черткова Телятники – по-видимому, было найдено через Эйно Калиму (Ландгрена) и Горбунова-Посадова. Не исключено, что посодействовал и Ярнефельт. В центре толстовского движения в трех километрах от Ясной Поляны Тукиайнен провела бóльшую часть своего русского лета 1910-го. В этот период Булгаков, Маковицкий и пианист Александр Гольденвейзер зафиксировали два визита Тукиайнен в Ясную Поляну.

В дневнике от 6 июля Маковицкий пишет: «Там познакомили с ним (Толстым. – Б. Х.), между прочим, Лемпи Карловну – финку, славянского филолога»[598]. Через две недели, 22 июля, Тукиайнен снова посетила Ясную Поляну, на этот раз для беседы с Толстым[599]. О чем шла речь, ясно из дневника Гольденвейзера: Толстой получил шведское письмо и хотел, чтобы его перевели.

Письмо сохранилось в огромном рукописном архиве Толстого[600]. «Я знаю вас, но вы не знаете меня», – торжественно начинает свое послание Эскиль Юхансен, молодой человек двадцати одного года из Арвики, Швеция. «Вы сияющее солнце, а я лишь атом среди атомов». О Толстом он слышал с детства. Проблема Эскиля касалась предстоящей службы в армии, где надо обучаться «изощренным методам забоя, которыми гордится современное военное ведомство». В случае войны ему придется по приказу убивать «братьев» в других странах, несмотря на то что «страна не может возвеличиваться за счет массовых убийств». Но отказ ведет в тюрьму. «Не могли бы вы, старый благородный человек, дать мне совет, пожалуйста?» Поскольку сын писателя женат на шведке, то Толстой, скорее всего, знает шведский. Так рассуждал Эскиль, выбирая язык для письма[601].

«Наивно», – прокомментировал Гольденвейзер в дневнике, а Толстой пометил на конверте «б. о.» – без ответа. Ответ на свой вопрос шведский юноша мог почерпнуть из многочисленных толстовских работ на эту тему.

Оставшуюся часть дня Тукиайнен провела в обществе Александры Львовны, Ольги (первой жены сына Андрея) и ее детей. Собирали грибы и купались[602]. На обратном пути Тукиайнен взяла на себя роль почтальона между Толстым и Чертковым. Возможно, темой письма был животрепещущий вопрос о завещании, который решался в обход Софьи Андреевны.

Вернувшись в Финляндию, 25 сентября 1910 года Тукиайнен выступила в Slaavilainen yhdistys (Славянском обществе) с «лекцией о Льве Толстом и его друзьях, в первую очередь о визитах к Толстому и жизни в имении его ближайшего друга и главного единомышленника Владимира Черткова неподалеку от Ясной Поляны»[603]. Тукиайнен была секретарем объединения, а главными движущими силами выступали профессор И. Ю. Миккола и Эйно Калима.

Уход Толстого вновь сделал тему актуальной, и 20 ноября Тукиайнен еще раз выступила с воспоминаниями о визите в Ясную Поляну на Ylioppilaiden keskusteluseura (Студенческом дискуссионном форуме) в Гельсингфорсе[604]. После смерти Толстого Тукиайнен повторила свое выступление как минимум еще раз 20 декабря в Доме общественных собраний в Тервайоки[605]. К сожалению, Тукиайнен, по-видимому, так никогда и не опубликовала свои воспоминания о Толстом, хотя визит в Ясную Поляну стал главным событием ее жизни[606]. После Второй мировой войны она работала учителем труда в Кярсямяки и директором школы в Полвиярви. Большинство других северных посетителей Толстого, числом около пятидесяти, считали своим долгом рассказать о полученном впечатлении. Но Тукиайнен, видимо, решила оставить в тайне все, что ей довелось увидеть в последнее драматичное лето Толстого.

ПЕРЕПИСКА[607]

Имение Ясная Поляна было магнитным полем, которое притягивало не только посетителей, но и бурные потоки писем. Их забирали с почты в Козловке, раскладывали на обеденном столе, сортировали и комментировали. Перечень отправителей границ не имел: «Ему пишут и китайцы, и персы, и американцы, и японцы, и французы, и индусы, и финны, и великие князья, и крестьяне, и профессора <…>, и маленькие гимназистики, и священники, и солдаты, – нет страны, общественного класса, нет возраста, которые остались бы непредставленными среди этой изумительной массы корреспондентов»[608]. К концу жизни на имя Толстого обычно приходило до тридцати писем ежедневно, а общее количество полученных им писем превышает пятьдесят тысяч, в том числе более девяти тысяч из‐за границы. Письма писали не только на русском, французском, немецком и английском, которыми Толстой владел, но и на двадцати двух прочих языках, в частности финском, шведском, норвежском и датском.

Поражает вера во всемогущество Толстого, проявляющаяся во многих письмах. К нему без сомнений обращались на родном языке, со всеми ошибками малообразованных людей. Не думая о точном адресе. Но письма всегда приходили. Вариантов могло быть множество: «L’ Auteur Monsieur le comte Léon Tolstoï, Russia», «Herrn Graf Tolstoj, St Peterburg», «The author Leo Tolstoy, Esq., St Petersburg or elsewhere in Russia», «К. Господину. Крейвй Лео Толстой Москва» (адрес отправителя: Теревнй Нухдй [Huhti], Финлант), «Greve og Forfattare Leo Tolstoy, Kreml, Rüsland», «Tolstoy, Yasnaya Poljana, b[yen] Moskwa», «Mr Lyeff Nikolaevitch Tolstoy, the author of Ressurection, Dolgo-Khamovnitchskiy, Moscow, Rusland», «Rysslands store skriftställare, Herr Grefve Leo Tolstoi, Moskova, Ryssland, Jasnaja Poljana», «Rysland, Tula, Leo Tolstoy»…

За многими письмами скрыты трагические судьбы. Часто авторы, оказавшись в сложных экономических обстоятельствах, просили денежной помощи. Кроме того, под «деревом бедных» рядом с усадебной верандой всегда ждали с протянутой рукой крестьяне, странники и нищие. Чтобы удовлетворить все прошения, по подсчетам семьи, понадобилось бы несколько тысяч рублей ежедневно. В середине 1880‐х Толстой безвозмездно отдавал просителям существенные суммы, но когда из‐за слухов о графской щедрости поток челобитчиков превзошел все разумные границы, а мольбы становились все более сомнительными, «филантропию» наполовину урезали. Однако на горячую пищу рассчитывать можно было всегда[609].

Письма с просьбой о финансовой помощи маркировались как «просительные» и архивировались. Преданный идеалу бедности Толстой с 1891 года отказался от авторских прав на все, что было и будет написано после 1881‐го (включая пьесы и переводы). В следующем году он разделил все недвижимое имущество между супругой и детьми. Единственная сумма, которую он согласился принимать, – две тысячи рублей в год от императорских театров Петербурга и Москвы за постановки по пьесам «Власть тьмы» и «Плоды просвещения», иначе эти деньги использовались бы на новое убранство театров[610]. Доходами от более ранних сочинений Толстого занималась Софья Андреевна.

Адресант, испытывавший душевные муки и желавший обсудить вопросы религии, мог надеяться на ответ, особенно если писал человек из народа. Толстой был также готов по мере возможности делиться хорошей литературой. Но многочисленные охотники за автографами получали решительное «нет»; этот вид поклонения личности Толстому был чужд.

Несмотря на то что ответить на все письма было физически невозможно, Толстой испытывал угрызения совести при мысли о тех, чьи надежды он не оправдал. Полное собрание сочинений Толстого содержит порядка 9000 ответных писем, реальное число которых, разумеется, намного больше. Большинство ответов написаны Толстым лично, часть – по его просьбе секретарями или дочерьми. Толстой иногда набрасывал черновик на конверте, остальное делали помощники. И все же большинство писем откладывалось в сторону с пометкой на конверте «б. о.» – «без ответа». Или «непонятно», если письмо было написано на неизвестном языке.

Из стран Северной Европы Толстой получил 120 писем: 38 из Швеции, 34 из Дании, 33 из Финляндии и 11 из Норвегии. Но и здесь их реальное количество предположительно должно быть намного больше.

«Совпадение наших взглядов поразительно»

В 1883 году генерал-лейтенант Карл Роберт Седерхольм (1818–1903) вернулся в Финляндию после сорока лет военной службы в России. Закончив кадетский корпус в Фредриксхамне, Седерхольм продолжил обучение в Военно-инженерной академии в Петербурге, затем служил фортификационным инженером на различных военных объектах Черноморского побережья, стал авторитетным экспертом в своей области, занимал высокие должности и получал щедрое жалование от Российского государства.

В Финляндию Седерхольм вернулся в шестидесят пять лет. Он по-прежнему состоял на службе, теперь в качестве командующего российскими инженерными войсками в Финляндии. Однако его главные интересы располагались в совершенно иной сфере. Еще в России он увлекся религиозными вопросами. После Крымской войны он провел полгода во французском плену на Принцевых островах в Мраморном море, где имел доступ к богатой библиотеке философской и историко-религиозной литературы. Чтение породило идею: религии надо соединить – верования примитивных народов с так называемыми мировыми религиями и мыслями великих философов – для поисков их общей сути. Таким образом можно создать учение, которое примут все, что и приведет к единению всего человечества[611].

Первое сочинение Седерхольма, «Andens eller det rena förnuftets religion» («Религия духа или чистого разума»), вышло анонимно в Гельсингфорсе в 1883 году. Главная идея, как указывал автор в предисловии, заключалась в том, чтобы описать ход развития религии духа или чистого разума у передовых цивилизованных народов[612]. Основываясь на новых, преимущественно немецких, исследованиях и, прежде всего, собственных размышлениях, Седерхольм намеревался проследить путь от индусских религий до христианства к стадии, которую называл «религия духа». Бог – дух, «чистый, высший разум», который есть в каждом человеке. В наиболее ясной форме этот разум воплотился в личности и учении Христа. Седерхольм считал Иисуса идеальным человеком, которого многие принимали как сына Божьего, видя в нем божественную сущность, из‐за той высокой веры, которую он проповедовал и воплощением которой был.

Для Седерхольма учение Христа было прежде всего учением о нравах, «моралью любви», которая наиболее ясно выражена в Нагорной проповеди. Стремление к нравственному совершенству может превратить человека в «дитя чистого разума». Противоположностью жизни чистого разума была «жизнь во плоти и в похоти»[613]. Седерхольм считал, что необходимости в догмах, обрядах, церквях и священниках нет, и отвергал идеи непорочного зачатия, божественной сути Иисуса, Троицы, первородного греха, а также искупительной смерти, воскресения и вознесения Христа. Все это лишь ненужные мифы, заслоняющие суть.

Через три года, в 1886‐м, увидело свет второе произведение Седерхольма «Jesu glada budskap om Guds eller förnuftets rike» («Благая весть Иисуса о царстве Бога или разума»). Книга вышла в Стокгольме и снова без указания имени автора. Взгляд на христианство не изменился, но был представлен в виде хронологии жизни и учения Иисуса, основанной на евангелиях от Марка и Иоанна. Целью было царство Божие, то есть «соединение всех народов в нравственном единстве и братстве»[614]. Но царство Божие, то есть царство духа и разума, означало также духовное состояние, достичь которого мог каждый здесь и сейчас.

Анонимные сочинения вызвали резонанс в Финляндии, поскольку были обоснованно восприняты как нападки на государственную церковь и ее учение. Именно в этот момент Седерхольм обращался за поддержкой к Толстому. Позднее он скажет, что во время работы над первыми двумя книгами еще не был знаком с религиозными работами Толстого. Верно здесь то, что эти сочинения Толстого были запрещены в России, а следовательно, и в Финляндии. Но Седерхольм не мог не слышать о религиозном кризисе Толстого и его радикальной трактовке Евангелий. К примеру, в Finsk Tidskrift Карл Веттерхофф в 1885 году опубликовал серию статей о новом русском романе, где коротко упоминалось и о «религиозных размышлениях» Толстого и его вере – «мистической смеси пантеизма, христианства и буддизма»[615].

В июле 1887‐го Седерхольм послал Толстому «Jesu glada budskap om Guds eller förnuftets rike» в немецком переводе. Немецкий язык Седерхольм знал лучше всего (это был язык обучения в его выборгской школе), в то время как шведский и русский могли вызывать некоторые проблемы. По сведениям, первую книгу он сначала написал на немецком, а потом сам перевел на шведский. В письме от 20 июля 1887 года по григорианскому стилю Седерхольм дал краткое изложение своего представления о Боге. Ему хотелось узнать мнение Толстого о его трактовке евангелий и учения Христа.

«Милостивый Государь Граф Лев Николаевич, – на хорошем русском начинается письмо Седерхольма. – Хотя я не имею чести быть с Вами лично знакомым, тем не менее я знаю и глубоко почитаю Вас, особенно по Вашим религиозным сочинениям. Скажу больше: я не знаю в России лица, глубже и чище Вас понимающего религию духа». Книга «Jesu glada budskap om Guds eller förnuftets rike» предназначалась для печати, но не в России (к которой Седерхольм причислял и Финляндию), а заграницей. «Жду с нетерпением свой приговор от Вас», – заканчивает Седерхольм свое письмо и подписывается: «Ваш глубоко почитающий, Карл Седергольм»[616].

Почти месяц ждал Седерхольм вердикта. Письмо, а вскоре и рукопись Толстому переслали из Москвы в Ясную Поляну, где он по обыкновению проводил лето. Письмо финского генерал-лейтенанта заставило Толстого отложить все дела и ответить (03/15.08.1887) без промедления, еще до получения рукописи. Видение Бога как духа и разума получило прямой отклик: «Выраженная вами мысль о значении разума и Бога суть те самые мысли, которые я пытался выразить в моих писаниях, и не потому чтобы это были мои мысли, a потому что для всякого непредубежденного и внимательного читателя эти самые мысли и выражались и Конфуцием, и браминами, и стоиками и с особенной ясностью выражены в Евангелии»[617].

Спустя неделю от Толстого пришло еще одно письмо, точнее два. Первое он написал, как только получил рукопись «Jesu glada budskap om Guds eller förnuftets rike» и быстро ознакомился с местами, представлявшими для него особый интерес; а второе – после того, как внимательно прочитал книгу целиком.

Первое спонтанное впечатление Толстого – в Седерхольме он нашел единомышленника, возможно, самого близкого из всех современников. И если в первом письме он обращался к финну со словами «Уважающий Вас», то во втором он уже подпишется: «С братской любовью и уважением Ваш, Л. Толстой». В книге Седерхольма Толстой сразу же выделил толкование первой главы Евангелия от Иоанна и Нагорной проповеди Иисуса – центральные библейские пассажи в его собственном сочинении «В чем моя вера?» Толкование Евангелия Седерхольм начинал так: «В начале был разум (logos), и разум был самое высшее, он был Бог»[618]. В сноске объяснялось, что «логос» может также означать «слово», но в таком случае это должно быть разумное слово, и это доказывает, что разум существовал раньше слова. А что же Толстой? В книге «Соединение и перевод четырех Евангелий» он придерживается такой же линии: «Началом всего стало разумение жизни. И разумение жизни стало за Бога. И разумение-то жизни стало Богом»[619]. Разум или разумение – тут есть различие в нюансах, но Толстому это не мешало.

Еще важнее был комментарий Седерхольма к Нагорной проповеди. Как и Толстой, финский офицер считал пять заповедей Иисуса основой всей морали. Седерхольм написал слова, которые могли быть словами Толстого: «Эти заповеди мира, данные Христом: не гневайся, прощай другого, не давай присягу, не суди, относись к другим как к братьям – просты, ясны, предвидят все раздоры и препятствуют им; они открывают царство Божие, царство истины и нравственности на земле»[620]. Четвертую, центральную в понимании Толстого, заповедь Седерхольм прокомментировал так: «Никогда силой не противьтесь злу; насилием не отвечать на насилие»[621]. Все в полной гармонии с толстовским «непротивлением злу насилием»! Пятую заповедь Седерхольм истолковал в следующих выражениях: «…ты не только не должен убивать тех, кого называешь своими врагами, но, наоборот, ты обязан любить их и делать им добро»[622]. Так же, как Толстой, Седерхольм пришел к выводу, что Иисус против не только всякого суда, но и против армий и войн.

Толстой был потрясен: «…везде я нашел полнейшее согласие с теми взглядами, которые я нашел в своей душе, когда всеми силами ее искал Бога, т. е. истины, и с которыми я живу и умру»[623]. Совпадение было настолько точным, что он задумался, не читал ли Седерхольм вопреки всему «В чем моя вера?» и «Соединение и перевод четырех Евангелий» – в каком-либо иностранном издании или в виде нелегальной рукописной копии, которые циркулировали в России. Но как бы там ни было, выводы финн делал собственные и оригинальные, без прямых заимствований из Толстого. Мысль, что Седерхольм самостоятельно сформировал взгляды, могла лишь радовать. Это служило доказательством, «что истина, признаваемая мною, есть та единая, которая открыта всем»[624]. Может быть, это и есть доказательство приближения реформации религии, раздогматизации христианства и превращения веры Христа в учение прежде всего о нравственности, которое смогут принять все народы земли?

Книга Седерхольма бесконечно радовала Толстого, потому что «такое совершенное совпадение с русским и современным человеком есть великое счастье». Толстой, таким образом, воспринимал Седерхольма как русского, вероятно потому, что тот писал по-русски и служил в России. На данном этапе в связи с новым «братом» Толстого смущал только один пункт. Как Седерхольм мог сочетать свою веру с профессией военного? В представлении Толстого тут заключался глубокий конфликт, поскольку идея ненасилия как краеугольного камня веры использовалась и в «Jesu glada budskap om Guds eller förnuftets rike». Нам известно лишь то, как Седерхольм отвечал на вопрос Толстого своим знакомым. В свое время, будь у него тогда нынешние убеждения, он бы наверняка выбрал иную стезю, даже если сейчас он может сказать в свое оправдание, что он лишь занимался фортификацией, а не изготавливал орудия разрушения[625]. Один из друзей Седерхольма рассказывал, что «неохота пользоваться мечом и ружьем постепенно выросла у него в отвращение. Военное обучение было для него сплошным мучением, и бой на поле он считал насилием, не подвигом»[626].

Первое письмо еще не успело уйти, а Толстой уже прочел книгу Седерхольма более глубоко и критически – и написал автору новое письмо от 10/22 августа 1887 года. Обращение к Седерхольму теперь звучало сдержаннее – «Многоуважаемый Карл Эрикович». Толстой ошибся в имени, но Седерхольм остался его «дорогим другом и братом». Он еще раз констатировал полное совпадение в их толковании учения Христа, особенно его метафизического аспекта. Но есть вопросы, в которых, как сейчас видит Толстой, Седерхольм выражается недостаточно ясно, возможно, под влиянием немецких теологов, упоминаемых в списке источников.

Первый пункт касался чудес, которым Седерхольм дал аллегорическое объяснение: «Только как преданиям, видимым образам религиозных идей можно рассказам о чудесах дать право на существование»[627]. Изъяны, с которыми сталкивался Иисус, нравственные, а не физические. Речь идет о духовной глухоте и слепоте. И воскрешение из мертвых происходит на духовном уровне, когда Иисус истиной слов призывает людей к новой жизни. В пустыне Иисус накормил пять тысяч человек не физической пищей, а силой слов. Сам Иисус выражал принципиальное неприятие чудес; да и тот, кто в религии ищет духовность, не нуждается в чудесах для укрепления благочестия. И кроме того, Иисусу не нужны чудеса для пробуждения веры у человека.

Толстой, однако, полагал, что придание чуду аллегорического смысла приводит к проблемам в силу многообразия и субъективности возможных трактовок. Его собственное видение вопроса было в равной степени простым и радикальным. На чудеса не стоило тратить ни слов, ни мыслей, их нужно решительно перечеркнуть. Толстой писал Седерхольму: «Один вопрос в том, было ли чудо или нет. Мы отвечаем нет. Другой вопрос: говорит ли аллегория чуда что-нибудь такое важное и новое, что бы необходимо было сказать для блага людей и что бы не было сказано, гораздо проще и яснее, в другом месте. По-моему, нет. И потому самое разумное оставить чудеса в покое»[628]. В комментарии к переводу Евангелий Толстой пишет, что поскольку истина учения Христа чудесами не доказывается, то они совершенно излишни. Но любопытно, что Толстой делает исключение для притчи о прозревшем слепце. «Слепой» переводится Толстым как «темный», поэтому это «чудо» можно вслед за Седерхольмом представить как духовное пробуждение[629]. Иисус попросту открыл человеку глаза на новые истины. Воскрешение же Лазаря из мертвых есть не что иное, как бессмыслица, не имеющая никакого отношения к учению Христа.

Толстой был также недоволен тем, как Седерхольм объяснял искушения в пустыне и Тайную вечерю. В представлении Седерхольма Иисус ушел в пустыню, понимая, что не может принять мессианские чаяния еврейского народа. Поэтому он отверг искушение стать «теократическим Мессией», вместо этого взяв на себя иное призвание – кормление людей «хлебом насущным». Роль Иисуса заключалась в «создани внутреннего царства духа, царства разума»[630]. Толстой же не принимал во внимание историческую ситуацию, а рассматривал разговор Христа с «искусителем» исключительно как борьбу между плотью и духом.

Что касается Тайной вечери, то здесь от церковной трактовки отошли и Толстой, и Седерхольм. Последний полагал, что хлеб и вино – это всего лишь символическое представление смерти Иисуса: «Они не были предназначены к прощению грехов, но к жизненному единению Иисуса с его учениками»[631]. Толстой же воспринимал слова, сказанные Иисусом на Тайной вечере, как ответ на предательство Иуды: предавший меня ест мою плоть и пьет мою кровь. Поэтому церковное причастие в глазах Толстого представляло собой гротескное приглашение повторить поступок Иуды. На это дурное деяние Иисус ответил добром и проявлением любви. Вместо того чтобы ответить злом на зло, он разделил с предателем хлеб и вино.

Еще один пункт, по которому Толстой критиковал трактовку Седерхольма, – слова Иисуса «Кесарю кесарево, Божие Богу». Здесь различие в восприятии было велико. По мнению Седерхольма, Иисус хотел объяснить иудеям, отказывающимся подчиняться римскому императору, что на самом деле они уже в подчинении, и «эта покорность на самом деле – выражение покорности перед Богом, и что перед ним нельзя защитить отказ от уплаты налогов и мятежный дух»[632]. Подчинение государству приравнивалось к подчинению Богу – так считал финский офицер, всю жизнь верно служивший российскому императору. Уже в своем первом произведении Седерхольм объяснил, что в основе государства и монархии как его высшей стадии лежит здравый смысл, что и делает его воплощением царства Божия. Как соединительная власть, государство наделялось правом принудительно внедрять даже необходимые здравые решения.

Эту нелогичную половинчатость, преклонение перед властью Толстой принять не мог. Он отказывался читать евангельские пассажи как одобрение государственной власти: «Это не есть признание того, что (как это разумеют обыкновенно) области кесаревского и Божьего различны и не могут придти в столкновение, a напротив – что тот, кто, зная, что принадлежит Богу, тот будет и давать кесарю только то, что не принадлежит Богу, динарии и всякую вещь, но не свои поступки, свою деятельность, составляющую жизнь, которая вся принадлежит Богу»[633]. В комментариях к переводу Евангелий Толстой заходит в анархизме еще дальше, говоря, что Иисус ясно и открыто отвергает власть и что власть здесь есть абсолютное зло. Последователи Христа могут не платить налоги, не признавать суды и армии, поскольку они следуют только воле Божьей. Разумеется, в комментариях Толстого тоже есть противоречие, так как отдавать кесарю принадлежащие ему динарии может означать уплату налогов. Критика Толстого во всяком случае подействовала на Седерхольма так сильно, что при переиздании книги в 1898 году он полностью изъял этот фрагмент.

Толстому также хотелось, чтобы Седерхольм более радикально трактовал слова Иисуса о соблюдавшем все заповеди богаче, которому было предложено раздать все, что ему принадлежало, чтобы последовать за Иисусом. Нельзя сказать, что Седерхольм пытался смягчать слова Иисуса, но Толстой, без сомнений, трактовал призыв буквально: собственность несовместима с царством Божием. Нужна абсолютная бедность.

Толстой обошел молчанием гипотезу Седерхольма о том, что Иисус обрел мудрость во время раннего визита в Александрию (о чем, как считал финн, упоминается в Талмуде) и в действительности выжил после распятия, явился в физическом обличье ученикам, после чего скончался, «больным и слабым», у лекарей Мертвого моря[634].

Письмо Седерхольма (а возможно, и немецкую рукопись «Jesu glada budskap om Guds eller förnuftets rike») Толстой отправил своему ближайшему соратнику Владимиру Черткову с комментарием: «…я получил еще из Финляндии от начальника тамошних инженеров, Генерала Седергольма, сочинение о христианском учении, совершенно близкое, совпадающее с нашим пониманием и включающее в себе некоторые положения из „В чем моя вера?“ 5‐й заповеди. Посылаю вам это письмо»[635]. Таким образом, он был готов смягчить различия и подчеркнуть общее в понимании учения Христа им самим и Седерхольмом.

Преисполненный благодарности Седерхольм ответил Толстому 9 сентября. Он был рад, что Толстой, в отличие от церковных кругов Финляндии, не отверг его религиозные представления, а разделил их. Сам он счастлив в своей вере и все более убеждается в ее правильности. Что касается чудес, то Седерхольм все же хотел попытаться сохранить аллегорическую трактовку, принятую во времена жизни Христа. Теперь Седерхольм признался, что два года назад читал Толстого, в частности «В чем моя вера?» в немецком переводе «Worin besteht mein Glaube?» (Лейпциг, 1885), и кое-что оттуда позаимствовал. Однако его книга была написана еще в 1883‐м[636].

Толстой дал понять Седерхольму, что книгу следует как можно скорее перевести и напечатать. В России это было невозможно из‐за цензуры, и анонимный текст в русском переводе вышел в Берлине под названием «Благовестия о царстве разума» в 1892 году. Неизвестно, имели ли отношение к публикации Толстой и Чертков, но поскольку книгу опубликовало издательство «Библиографическое бюро», которое выпускало и запрещенные в России произведения Толстого, то какая-то связь здесь, видимо, была. Русский перевод во многом отличается от шведского оригинала, поэтому можно смело говорить о новой редакции текста. Для берлинского издания Седерхольм написал большое предисловие, где, в частности, цитировал Толстого: «Из всех безбожных понятий нет понятия, породившего более зла, нет понятия более враждебного учению Христа, как понятие церкви»[637]. Седерхольм также несколько смягчил пассажи, которые Толстой критиковал. В библиографии указывался немецкий перевод «В чем моя вера?». Через четыре года, в 1896‐м, в Берлине вышло второе издание, на этот раз в издательстве Avgust Dejbner, которое так же, как «Библиографическое бюро», охотно печатало запрещенные в России сочинения Толстого.

В следующем сочинении Седерхольма, «Kristendomen och dermed öfverensstämmande religioner och filosofemer» (1888, «Христианство и соответствие религий и философем»), «В чем моя вера?» также упоминается в списке источников, но в самом тексте Толстой не фигурирует. Во втором издании «Jesu glada budskap om Guds eller förnuftets rike», вышедшем под названием «Det glada budskapet om förnuftets rike» (1898, «Благовестия о царстве разума»), Толстой упомянут лишь в списке источников. Впоследствии мировоззрение Седерхольма развивалось в русле, далеком от Толстого. Финский религиозный философ увлекся спиритизмом и теософией.

Толстой Карла Роберта Седерхольма в дальнейшем тоже не упоминал. Неудивительно, что его имя ушло на периферию. Словесно оформленным мыслям Седерхольма недоставало глубины, которая позволила бы Толстому включить их в сборники афоризмов «Круг чтения» и «На каждый день». Особой оригинальностью они тоже не отличались. В Финляндии Седерхольм не снискал славы и не стал ни авторитетным мыслителем, ни «вторым царем», как Толстой в России. Естественной причиной тому была и форма публикаций – анонимно или под инициалами. Однако в 1887 году Седерхольм был близок к религии Толстого более, чем кто-либо иной. Благодаря ему Толстой еще раз уточнил и сформулировал свои представления по ряду важнейших аспектов христианства. Седерхольм также укрепил уверенность Толстого в том, что его прочтение Евангелий и его религиозная вера истинны и верны.

В датском муниципалитете Оддер к югу от Орхуса расположен приход Хвильстед. Здесь жил Йорген Сёренсен (1844–1918), горячо интересовавшийся вопросами духовности. В краеведческих хрониках Solbjergbøgerne сообщается, что Сёренсен был талантливой, самобытной личностью и совершил несколько заграничных путешествий, в частности в Россию, где встречался с Толстым[638]. Встреча с Толстым вызывает большие сомнения и представляется весьма маловероятной. Доподлинно нам известно только то, что семья Сёренсена вскоре после рождения первого ребенка в 1871 году уехала в Россию, то есть это произошло, когда Толстой был совершенно неизвестен за пределами своей родины. Через несколько лет семья вернулась в Данию, где Сёренсен поступил на должность учителя в школе Хвильстеда и проработал там с 1878 по 1890 год.

Летом 1889‐го Сёренсен пишет Толстому[639]. Он читал его произведения (вероятно, по-немецки) и понял, что в вопросах о сущности Бога, заповедях Иисуса и жизненного предназначения человека русский писатель пришел к тем же выводам, что и сам Сёренсен. В письме, которое не сохранилось[640], он сообщает, что его взгляды совпадают с мировоззрением Толстого, в качестве доказательства прилагая собственное толкование молитвы «Отче наш». У Сёренсена было и конкретное дело. Как получить запрещенную в России книгу «О жизни», которая уже должна быть в переводах?

В Отделе рукописей Королевской библиотеки Дании хранится ответное письмо Толстого от сентября/октября 1889 года:

Lieber Freund!

Es war mir eine grosse Freund dein Schreiben zu erhalten. Es muss uns nicht wundern, dass wir dieselbe Gedanken ueber unser Leben haben. Unser Leben, das sich eins vom andern unterscheidet und ueber welches wir verschiedene Gedanke haben, ist nur ein Schein; das wahre Leben ist bei allen und ueberall dasselbe, und es kann auch nicht anders sein, weil alles, was wirklich lebt, lebt nicht von selbst, aber es lebt (so wie wir in uns fühlen) in allen Dingen und in uns oder durch alle Dinge und durch uns ein und derselbe Gott. Die Uebersetzung des Evangelium ist nicht gedrückt und sehr woluminoes und ausser dem habe ich forlaeufig kein Exemplar.

Aber ich moechte gern, dass du mein Buch «Ueber das Leben» lesen koentest. Es ist in Deutchland erschienen, aber ich habe kein Exempl. Wenn es dir schwer ist es zu bekommen, so kann ich beim Uebersetzer fragen und das schicken. – «Das Vater unser» habe ich noch nicht erhalten. Es wundert mich du es erklaerst.

Dein Bruder

L. Tolstoy[641]

В ответном письме (23.10.1889) Сёренсен выражает радость по поводу немецкого перевода «О жизни» (если бы он подождал с письмом примерно месяц, он бы мог купить «О жизни» в датском переводе Петера Эмануэля Ганзена – «Om Livets Betydning»). Трактовка «Отче наш», о которой спрашивает Толстой, в действительности излагалась в его первом письме. Собственно, единственное, что Сёренсен сделал, – он истолковал «наш хлеб насущный» как Божье слово. Он согласился со всем, что Толстой писал в своем ответе, провозгласив: все люди едины, их непохожесть – лишь видимость. Нужно трудиться ради царства Божия на земле, и это само по себе вдохновляющая задача: «Wie herrlich zu wohnen und bauen in Tageshelle unsere gemeinschaftliche Heimat!» («Как славно жить и во свете дня строить наш общий дом!»). Человечество стоит на пороге лучшего мира, и Толстой его пророк. «Du siehst die Morgendämmerung, lieber Leo Tolstoj» («Ты видишь рассвет, дорогой Лев Толстой»), – восхвалял русского писателя Сёренсен. В конце датский учитель, следуя логике, пожелал Толстому «Guten Morgen!» (доброго утра) и неожиданно подписался: «Dein Bruder in der Wiedergeburt» («Твой брат в перерождении»). Реинкарнация – чуждая Толстому – была для Сёренсена употребимым понятием, доказывающим призрачность границ между индивидами.

Толстой преисполнился энтузиазмом. Сначала Петр Ганзен, теперь вот этот Сёренсен. «После Америки, самая сочувственная мне страна – это Дания, – пишет он ученику Черткову. – Какое одно чудесное письмо есть оттуда от школьного учителя»[642].

Через десять лет после непродолжительного контакта с Толстым Сёренсен начинает активно публиковать собственные многочисленные религиозные трактаты. Названия, например «Samvittighedens Vej: Fremtidens Religion, den altoverskuende, Gudsbilledet frigjørende, evige Sandhed, som forklarende forener al sand Viden, er den oprindelige Kristendom» (1899, «Путь совести: Религия будущего, всевидящая, осовобождающая образ Бога, вечная истина, объясняющая соединяющая все истинные знания, – это есть изначальное христианство»), красноречиво говорят о направлении его трудов, одновременно намекая на недостаточное чувство стиля. Большинство опусов вышло в Оддере и, вне сомнения, на средства автора.

Как и Толстой, Сёренсен, или Йорген Гры, как он называл себя с начала XX века, хотел представить очищенное от всего первоначальное Евангелие и указать человечеству, как избежать стоящих перед ним угроз. Бог как любовь воплощается в человеческой совести, утверждает Гры в «Samvittighedens Vej». Законы добра и зла заложены в нас самих, и тот, кто действует в соответствии с собственной совестью, следует Божьему плану. Внешние авторитеты чаще всего указывают неверный путь. Гры критиковал поклонение мамоне, эгоизм и материализм, которыми была охвачена Европа. Налоги обирали бедных, а плоды народного труда использовались для приготовлений к войне. Гры требовал доступную для всех медицину и отмену всех видов рабства. В брошюре «Krigen i dens nuværande Form kan nu afskaffes» (1902, «Войну в ее современной форме можно теперь отменить») он предлагал создать международный суд с представителями всех народов Земли, который решал бы все конфликты. Рецепт Толстого – отказ от оружия и ненасилие – не упоминается, о Толстом, равно как и о других мыслителях и религиозных философах, в книжках Гры вообще ничего не говорится. Глас вопиющего в пустыне – это описание наиболее точно подошло бы той роли, которую взял на себя Гры.

Трактаты Гры становились все более туманными, поскольку он начал использовать собственные размытые понятия, как, например, kimplan и kimlag, простые и всеобщие организмы, цветочные и листовые люди. Люди находятся на разных стадиях развития, из которых «осень», приравниваемая к Христу, высшая. По мере того, как Гры убеждался, что его посылы никто не слышит, его фигура становилась все более жалкой. В качестве профессии он указывал «арбитр», но почти все его время и энергия уходили на сочинение и издание небольших текстов и организацию лекций, на которых он сам продавал свои опусы. Он разослал их во все крупные скандинавские газеты и всем (двадцати пяти) епископам, тщательно фиксировал каждое упоминание в прессе и каждый проданный экземпляр и злился оттого, что пресса закрывает перед ним двери. Отказы он воспринимал как заговор, призванный помешать человечеству принять предлагаемую истину и тем самым войти в царство Божие. В этом ключе и закончилась деятельность Йоргена Гры, «брата» Толстого и религиозного реформатора.

«Рассвет нового дня»

«Eine wahre Offenbarung» («Истинное откровение») – так отозвался Франдс Хольм, учитель, церковный певчий и органист из Клакринга, Дания, о прочитанном датском переводе «Kristi Lære og Kirkens Lære» (1895, «Царство божие внутри вас»). Теперь ему не терпелось прочесть комментарии Толстого к Евангелиям. Хольм начал изучать русский, но читать Толстого в оригинале пока не мог, и поэтому ему срочно необходим был перевод на немецкий (11.09.1899).

Американке Лиллиан Д. Вальд, филантропу и борцу за права человека, решительно не повезло. По пути в Ясную Поляну она остановилась в Кристиании (Осло), где ее попутчик заболел. Долгожданную встречу с Толстым, «чтобы усилить стимул, который вы уже вызываете у нас», пришлось отменить. К письму, отправленному из туристического отеля в Холменколлен, поклонница Толстого Вальд приложила не понадобившееся рекомендательное письмо американца Эрнеста Кросби и газету, которую просил предать Толстому Эйлмер Мод, его английский переводчик (31.08.1900).

Жена капитана Мари Кемпер из Хэрнёсанд, Швеция, называла себя одной из сотен восторженных последовательниц Толстого. Он обогатил ее жизнь и всему человечеству подарил ценное сокровище: «Ваши слова – это рассвет нового дня». Она также хотела поблагодарить Толстого за ответ Святейшему синоду, отлучившему его от церкви (05.05.1901).

Черткову Толстой в мае 1902 года сообщал, что получил «приятное, длинное письмо» от шведа, проживающего в Глазго. Отрадно было почувствовать духовную близость с незнакомым человеком, который живет совсем в других условиях. Письмо следовало сохранить. Может быть, Чертков напишет в Шотландию, поскольку Толстой еще ощущает последствия болезни?

В своем письме от 30.05.1902 житель Глазго Виктор Лундгрен[643] представился «одним из многочисленных учеников вашей школы, рассеянных по всему миру». Ему было сорок, он родился в Швеции и с двенадцати лет красил кареты в Швеции и Глазго (Шотландия). Десять лет назад он счастливо женился, у него две маленькие дочери, одна родилась в Швеции, вторая в Глазго. Год назад он прочел «Ressurection» и «My Confession» («Воскресение» и «Исповедь»): «Какое это было для меня откровение!» Он прочитал все произведения Толстого, какие только смог найти. Раньше он никогда не думал о жизни, но теперь он нашел «настоящую живую воду», путь к «фонтану истины».

У Лундгрена было дело – он хотел получить совет о любви к ближнему. Если все люди – дети Божьи, то разве правильно ограничивать любовь только к тем, кто рядом? Разве нет конфликта между персональной внешней любовью и любовью бесконечной? Лундгрен приводил в качестве примера Анну Каренину. Ее трагедия заключалась в невозможности расширить свою любовь, не ограничивая ее лишь сыном и Вронским. Анна Каренина не понимала, что существует целый мир, на который можно проецировать любовь. «Я правильно вас понял?» – интересовался Лундгрен. Разумеется, да. Кроме того, Толстого должен был глубоко тронуть следующий комментарий:

Я хорошо понимаю ужасную трудность, с которой богатый человек отрекается от всего. Это может быть легко для него лично, но для тех, кто рядом, кто не видит жизнь в его свете, это должно быть очень сложно, что в свою очередь приносит ему большие страдания.

«Швед понял меня совершенно верно, – писал Толстой Черткову. – А кроме того: моя внутренняя борьба была полезна его душе».

Лундгрен написал еще раз через три месяца (10/23.08.1902), и, судя по этому письму, на первое письмо из Глазго Толстой ответил сам.

И для Элизабет Вест из Стуры Хеддинге в окрестностях Копенгагена Толстой был не чужим человеком. Она действительно постоянно размышляла над его произведениями. В 1901 году она благодарила его на французском за «Войну и мир» и новеллу «Чем люди живут» (23.08.1901), а через год к 74-летию Толстого прислала нарисованный цветок и, пользуясь случаем, спросила, знаком ли Толстой со сказками Г. Х. Андерсена. Возможно, они наивны, признавала Вест, но он великий поэт (25.08.1902). Через год она написала снова – прислала небольшую легенду, которую сочинила сама, взамен попросив от великого писателя всего лишь «маленькое слово» (24.08.1903).

Ингеборг Буск, молодая барышня из Дании, слышала, что Толстой болен, и поэтому отправила ему (с опозданием) горячий привет и благодарность за все, что он написал. Жить как Толстой «никто другой не смог бы во всей большой России», считала Буск (1903).

Соотечественница Буск Вальборг Харенструп (Копенгаген) тоже с тревогой следила за состоянием здоровья Толстого. На нее произвело глубокое впечатление открытое письмо «Bethink Yourselves» («Одумайтесь») в The Times от 27 июня 1904 года, посвященное Русско-японской войне. Это была истина, слово Божие! Одновременно у Вальборг возникли опасения за жизнь Толстого в России, поэтому она предлагала ему переехать в спокойную Данию. К сожалению, никакой материальной помощи на месте она ему оказать не может, потому что она всего лишь преподавательница языка и, кроме того, у нее «далеко не крепкое здоровье». Но если Толстой опасается, что ее письмо – это ловушка, он может поинтересоваться у ее братьев, один из которых старший преподаватель, а второй – архитектор. Они подтвердят добрые намерения сестры (13.07.1904).

Анна Лённбек, первая в Финляндии медсестра рентгенологии, работала в хирургическом госпитале Гельсингфорса. Весной 1905 года она участвовала в Русско-японской войне как сестра милосердия финской скорой помощи. Прочитав «В чем моя вера?» и по-шведски, и по-французски, Анна Лённбек поняла, что тут есть истина. Ее глаза открылись для подлинной веры Иисуса. Все творчество Толстого – благословенный труд во благо человечества, сделала вывод Лённбек (18.11.1906). Ее первое (написанное по-французски) письмо, увы, попало в категорию «б. о.» с пометкой «благодарное», но 22 августа 1908 года Лённбек снова прислала письмо, в котором спрашивала, существуют ли немецкие или французские переводы книги «Соединение и перевод четырех Евангелий». Толстой попросил ответить доктора Душана Маковицкого[644].

Весной 1908 года Толстому пришло письмо на шведском из Гётеборга со следующим содержанием: «Достопочтенный господин Граф! Позвольте мне в этих строках выразить мое восхищение всем тем великим и благородным, что вы совершаете в пользу человечества. С глубоким уважением, Эбба Фридляндер». Толстой ничего не понял и написал на конверте: «Шведское непонятное» (31.03.1908).

Почтовый служащий Эрик Блумберг из Гётеборга и крестьянин А. Аксен из Ботнарюда безыскусно подписались как «два скромных представителя шведского народа». Никакого иного дела к писателю, кроме благодарности, у них не было. Раньше слово «русский» означало для шведов «темный, грубый и варварский», теперь же «голубка» пролетела над Балтийским морем и Ботническим заливом и принесла весть о мире, любви и милосердии (30.04.1908). Маковицкому было поручено поблагодарить двух друзей[645].

Большим поклонником Толстого был и известный шведский скульптор Эдвард Брамбек (1843–1919). В письме из своей студии в Копенгагене Брамбек благодарил Толстого за труды во благо праведного человечества и за художественное мастерство (18.11.1909). Сам он сделал эскиз памятника Толстому. О том, как Брамбек его представлял, рассказывалось в прилагаемой статье с иллюстрациями из журнала Idun:

«Старик» стоит как пророк на горе Нево, его руки благословляют детей человеческих. На передней части пьедестала два человека, по-видимому солдаты, падают, смертельно раненные. Мать, которую юноша трогает за плечо, поднимает малыша, чтобы слова благословения касались и его.

На другой стороне видим мужчину, страстно рвущегося вперед с поднятыми руками, несчастный человек, который в своей беде просит о помощи. Далее мы видим заключенного в уверенной и смиренной позе, на его грудь склоняет в отчаянии голову женщина.

В противовес этому низкому миру скорби возвышается достойная и стоически спокойная фигура главного героя, представляющего высшую сферу – мир идей.

Человеческая трагедия, мир идей и грубой реальности, душевная боль, надежда и отчаяние, все то не поддающееся определению, что называется жизнь, художник хотел собрать в единой точке[646].

Идея Брамбека была интересна, но гротескно раздута. На практике она не реализовалась.

Интересный американский вариант толстовского мировоззрения обнаружил Свен Адольф Хедлунд (1821–1900), писатель, политик и редактор Göteborgs Handels – och Sjöfartstidning, в произведении Фредрики Бремер «Hemmen i den nya verlden» (1853–1854, «Домá в новом мире»). В Америке Бремер познакомилась с писательницей Лидией Марией Чайльд, известным критиком рабства, и из ее «Letters from New York» («Письма из Нью-Йорка») узнала о коммунах «практических христиан» в Индиане «или, возможно, Иллинойсе». Опираясь на Библию и учение Христа, члены коммуны вели жизнь, главным тезисом которой стало non-resistance (непротивление). На зло отвечали добром, не обращались в суд, отвергали рабство[647]. Хедлунда поразило сходство с принципами «Царства Божия внутри вас», он перевел «письма» Чайльд на немецкий и отправил результат Толстому. По крайней мере, это доказывало, что слова Иисуса ни в коей мере не оторваны от практики (01.06.1894). Дружеский жест Хедлунда Толстой, по-видимому, оставил без ответа.

Н. А. Линддаль из Йосторпа, Швеция, узнал, что Толстой намерен написать «обращение ко всем священнослужителям всех вероисповеданий мира» (04.09.1902)[648]. Идея показалась ему «красивой и привлекательной», и Толстой был, вне сомнений, лучшим кандидатом для выполнения подобной задачи. Линддаля и самого занимала та же тема, он даже написал «Några tankar № II» («Некоторые мысли № II») в надежде, что человечество задумается. По его подсчетам, нынешний год был шестым днем предпоследнего века. Следующий год должен стать началом последнего века, или седьмым Господним днем. Первое сочинение Линддаля «Några tankar № I» («Некоторые мысли № I»), в котором давались три ключевых слова, а именно «работать, любить, надеяться», должно стать для людей ковчегом. «Удачи с обращением!» – желал Линддаль Толстому. К счастью, письмо он написал по-шведски, и то, что конструктора вербального ковчега на самом деле зовут Noak (Ной), осталось неизвестным.

Горячие поздравления

В августе 1989 года, в канун семидесятилетия Толстого, Юхо Лаллукка, коммерции советник и меценат, отправил ему из Выборга поздравительную финскую телеграмму: «Пусть Ваш возвышенный труд станет благословением для человечества!» Телеграмму также подписали супруга Мария Лаллукка, сотрудник таможни Вальтер Энквист и конторский служащий Кнут Челльберг. Еще одна телеграмма с пожеланиями счастья из того же города пришла от предпринимателя Яакко Хякли, его супруги Алины Хякли, Айно Мякеля и будущего юриста, студента Вяйнë Яатинена.

Через пять лет не обделили вниманием и семидесятипятилетие Толстого. Из Финляндии прибыл телеграфом поздравительный адрес от художника Альберта Эдельфельта (1854–1905) и в его лице от всей гильдии художников: «Au maître ecrivain au vaillant penseur au prophete de la résurrection intellectuelle et morale la societe des artistes et litterateurs Finlandais envoie l’ expression de sa profonde veneration et de sa sincere reconnaissance. Edelfelt, president»[649] (28.08.1903).

Горячие поздравления по-датски прислал из своего родного Рандерса писатель и журналист Лауридс Юргенсен (1847–1907): «Спасибо за Ваш долгий и преданный труд во имя мира, целомудрия и христианства, который знают и ценят тысячи людей в маленькой Дании». Юргенсен представился ветераном движения за мир и трезвость (06.09.1903).

Не забыли финны и о восьмидесятилетии Толстого в 1908 году. В одной из телеграмм говорилось: «Маститому старцу, просвещенному учителю современного поколения шлет свой горячий, полный глубокого уважения и благодарности привет группа финляндской молодежи и финляндских граждан. Да не умолкнет на многие лета живая совесть России»[650].

«Объясните несчастному юноше…»

Финский писатель Ильмари Каламниус (1874–1970), после 1906 года Ильмари Кианто, познакомился с мировоззрением Толстого в середине 1890‐х. В первую очередь ему нужен был совет в связи с его персональным «сексуальным кризисом». Идеал целомудрия и физическое влечение, чистота и грязь, идеальный брак и беспорядочные связи – эти крайности не давали Каламниусу покоя. На рубеже веков он лично познакомился с Арвидом Ярнефельтом и обсуждал с ним свои мучительные фантазии и возвышенные представления. Ярнефельт слыл в известной степени экспертом по таким вопросам, поскольку написал книгу «Puhtauden ihanne» (1895, «Идеал чистоты»). Позже подключились и работы Толстого[651].

Дебютировавший как писатель в 1894 году, Каламниус с самого начала испытывал большой интерес к России, а затем часто посещал ее и подолгу останавливался в ней. Когда весной 1901 года Каламниус получил стипендию для поездки в Крым, Ярнефельт написал русскому педагогу, переводчику и с 1886 года радикальному толстовцу Евгению Попову (1864–1938) письмо, в котором представил Каламниуса. Через Попова, в то время находившегося в Алуште, Кианто познакомился и с другими представителями круга толстовцев[652].

Той же осенью Каламниус получил двухгодичную стипендию для учебы в Московском университете. До отъезда он побывал у Ярнефельта, который убедительно советовал ему связаться с Толстым. В первом газетном рапорте из Москвы, формально адресованном Ярнефельту, Каламниус рассказывал о ходе событий: «Старик Т. не в городе, он наверняка в Крыму. Таким образом, я не могу передать ему твои приветы, как ты меня просил. Но я, в любом случае, не решился бы предстать перед ним»[653].

В Москве Каламниус читал Толстого, смотрел спектакль «Власть тьмы» в Художественном театре, делал копии с запрещенных статей. Он перевел на русский небольшую книгу Ярнефельта о встречах с Толстым и написал выпускную работу, выбрав, к огорчению университетского научного руководителя, тему о религиозных воззрениях Толстого. Каламниус хотел стать переводчиком Толстого. В первом письме к писателю, в котором говорилось преимущественно о российской политике притеснения в Финляндии, Каламниус сообщает в постскриптуме, что слышал от Александра Дунаева, близкого московского друга Толстого, что Толстой работает над несколькими небольшими новыми произведениями. Возможно, нужен кто-то, кто смог бы перевести их на финский? (17/30.04.1903.) Издательство WSOY попросило Каламниуса справиться о правах на «Хаджи-Мурата», но этот перевод Каламниуса, видимо, не интересовал[654].

В начале осени уже из родного Суомуссалми, несмотря на молчание Толстого, Кианто снова написал в Ясную Поляну. В этот раз его тревожили не судьба Финляндии или новые произведения Толстого – он хотел узнать, в чем, собственно, заключается точное значение слова «Бог». «Великий писатель, – начинается письмо, – не могли бы вы, чье учение лишило меня веры во все природное, однозначно, ясно и четко сказать мне, что такое Бог?» Если бы Бог был чем-то разумным, его можно было бы объяснить разумным способом, но ни одно из известных определений не удовлетворяло автора письма. Если Бог равен доброте, морали и долгу, то зачем тогда нужно слово «Бог»? Может, пора прекратить им пользоваться? Заканчивалось письмо призывом: «Прославленный пророк современности, объясните несчастному юноше, что есть ваш Бог?[655]»

В этот раз Толстой ответил на русское письмо финна:

1903 г. Сентября 7. Я. П.

Вы не понимаете того, что значит слово «Бог», и упоминание этого слова всегда раздражает вас. Из этого вы заключаете, что «пора человечеству перестать говорить о Боге, которого никто не понимает».

То, что вас раздражает употребление слова, значение которого вы не понимаете, очень естественно. Это всегда так бывает. Вывод же ваш о том, что никто не понимает того, что есть Бог, потому что вы этого не понимаете, по меньшей мере, странен. То, что всегда всё человечество употребляло это слово, нуждаясь в этом понятии, должно бы было навести вас на мысль, что виновато не человечество, а вы – тем, что не понимаете того, что понимает всё человечество или огромное большинство, и что поэтому вам надо не советовать человечеству перестать говорить о Боге, а самому постараться понять то, чего вы не понимаете.

Каждый человек, так же, как и вы, не может не сознавать себя частью чего-то бесконечного. Вот это-то бесконечное, которого человек сознает себя частью, и есть Бог. Для людей непросвещенных, к которым принадлежит огромное большинство так называемых ученых, не понимающих ничего, кроме материи, Бог будет бесконечная в пространстве и времени материя. И такое представление о Боге будет очень нелепо, но все-таки у них будет свой, хотя и нелепый, но все-таки Бог. Для людей же просвещенных, понимающих, что начало и сущность жизни не в материи, а в духе, Бог будет то бесконечное неограниченное существо, которое он сознает в себе в ограниченных временем и пространством пределах.

И такого Бога сознавало и признавало, и признает, и будет признавать человечество всегда, если только оно не обратится в скотское состояние.

Лев Толстой.

7 сент. 1903[656].

Благодарный, но не переубежденный Ильмари Каламниус еще пару раз напишет Толстому.

Кнут В. Ольсен, молодой человек из Гётеборга, обращался к Толстому как к отцу. Провидение открыло ему книги Толстого, например «Hvari min tro består» («В чем моя вера?»), и в них он нашел ответы на вопросы о смысле жизни и пути к счастью. Но были и другие воспросы, не дававшие Ольсену покоя: 1) верит ли Толстой в то, что Иисус воскрес после телесной смерти? 2) верит ли Толстой в то, что Иисус может воскрешать мертвых? И наконец: 3) верит ли Толстой, что Иисус сумел исцелить больных? Толстой похлопотал о переводе трех вопросов Ольсена со шведского на русский, записал их на конверте, но сформулировать ответ не удосужился. Если бы Ольсен действительно читал Толстого, он бы знал и об отношении Толстого к чудесам и воскресению Иисуса.

Аптекаря Йоханнеса Камрадта из Фредриксборга, Дания, особенно заинтересовали два места из «Hvori bestaar min tro». В письме он просил «Monsieur le Comte Leo Tolstoj» прокомментировать 1) утверждение церкви о том, что Иисус пришел на землю, дабы собственной смертью принести всем людям искупление от греха Адама, а также 2) слова «без причины» в Нагорной проповеди «Не допускать гнева без причины» (26.08.1889). Перечитывание книг Толстого позволило бы Камрадту получить ответы и сэкономить на почтовых расходах.

Мадемуазель Эрика Й. (фамилия неразборчива) из Лунда только что прочла «Frälsningen finnes hos dig själf, eller kristendomen framställd icke som en mystisk troslära, utan som en ny sedelag» (1891, «Царство Божие внутри вас, или Христианство не как мистическое учение, а как новое жизнепонимание») и начала размышлять о словах Иисуса о том, что кесарю надо отдать кесарево. Разве это не противоречит учению Христа в целом? Не мог бы Толстой прокомментировать эту реплику в будущих сочинениях? (27.02.1900.)

«У края пропасти в ужасном отчаянии…»

У Чарльза Андерсена, тридцатилетнего датского инженера, живущего в Астории, Орегон, имелась проблема. В письме к Толстому он признавался, что уже в детстве стал «заложником чувственности – да, неестественной, животной чувственности». Две недели назад он женился на «хорошенькой невинной девушке», но уже через два дня после свадьбы был вынужден уехать в деловую поездку. Книги Толстого знакомы ему давно, но именно сейчас ему попалось новое сочинение – «The Kreutzer Sonata». И он прозрел, он понял реакцию жены в те два дня, что они провели вместе, ее ужас и страх. «Действительно ли сексу нет места в идеальном браке?» – спрашивал Андерсен в письме. И не думает ли Толстой, что, если воплощать в жизнь подобные идеалы, человечество вымрет? (19.07.1890.)[657]

Датчанина из Америки в беде не оставили. В письме Толстой отметил, что хотя он уже дал ответ на этот вопрос в послесловии к «Крейцеровой сонате», он готов повторить основной тезис еще раз: «Каждому мужчине и каждой женщине следует знать и верить, что для него или для нее было бы лучше оставаться совершенно целомудренными (как в браке, так и вне его) и вовсе не иметь половых сношений». Что же касается второго вопроса, то знать об этом не может никто, а кроме того, это «вовсе не мое дело»[658].

Андерсен вежливо поблагодарил за ответ. Обдумав все более глубоко, он пришел к выводу, что все же не может разделить радикальные взгляды Толстого. Невозможно поверить, что «сущность или сила», заложенная в человеке как инстинкт и движитель, может нанести ему вред. И чтобы утешить Толстого, Андерсен добавил, что, как бы там ни было, «Крейцерова соната» – полезное чтение для всех молодых людей. Американское требование запретить книгу Андерсен решительно не поддерживал (24.11.1890).

Винсенс Хансен из Норы, Швеция, мечтал о целом движении, об истинном христианском коллективе в духе, описанном Толстым в «Julius och Pamphilius» (1891, «Ходите в свете, пока есть свет»). В рассказе истинные христиане создают коммуну, отказываются от светской жизни и прославляют самоотречение, братство и физический труд. Помимо меня, должны быть и другие желающие следовать за Христом, полагал Хансен и был уверен, что возглавить тех, кто хочет жить по божьим законам, должен только Толстой (июль 1891).

Ответа из Ясной Поляны не последовало, но через полгода Хансен предпринял еще одну попытку на английском языке. Тема не изменилась: последователи Иисуса должны держаться вместе, точно по примеру «Julius och Pamphilius»! За мольбами Хансена скрывались одиночество и отчаяние: «Моя душа страдает и трудится и скорее умрет, чем будет жить в конфликте с совестью. Скажите мне, как избежать презрения к самому себе и самоубийства!» Материально Хансен ни в чем не нуждался, он был отцом семейства и имел хорошо оплачиваемую работу, но ему не хватало «жизни в духе Иисуса». И если бы не семья, которая все еще жила, не ведая об Истине, Хансен бы давно уехал к Толстому (25.11.1891).

Прошло десять лет. Хансен написал снова, на сей раз по-шведски. «Благородный друг человечества с горячим сердцем!» – так начинается послание. Идеи Толстого знакомы автору еще с 1887 года. Он прочел все главные сочинения и пытался следовать им «со всею силою, на которую способна моя душа». Произведения Толстого «излучают такую мощь, что мир погибнет, если не увидит этого, поймет и начнет жить по этим законам». Хансен молит Бога, чтобы Толстой мог до последнего дыхания показывать «всемогущество своей любви». Письмо он подписал «Любящий брат» (12.10.1900).

Толстой не ответил. Но осенью 1908 года Хансен снова взялся за перо и написал на шведском языке: «Толстой – уважаемый брат!» Его благодарность «свидетелю истины» из Ясной Поляны была непоколебима, но сам он чувствовал то же бессилие, что и прежде. Странно, что он вообще еще жив. Кто же он такой? Хансен вкратце рассказывает собственную биографию: норвежец, приехавший в Швецию, когда ему было всего двадцать три, проработал на железной дороге тридцать восемь лет, сейчас ему шестьдесят два. Много раз он оказывался «на краю пропасти в ужасном отчаянии». И во всем мире не было никого, к кому бы он чувствовал такую благодарность, как к Толстому. В Толстом сила Божия. В конверт Хансен вложил собственное написанное по-шведски сочинение «Kristus eller Antikrist: Gud eller Satan» («Христос или Антихрист: Бог или Сатана») (06.09.1908).

Толстой просмотрел письмо Хансена, написал на конверте «Шведское о вере» и отложил в сторону.

Но Хансен не сдавался. И через полтора месяца после письма осуществил свою самую заветную мечту – без предупреждения появился в Ясной Поляне. Теперь не по личному делу. Причиной долгого путешествия стал, как мы уже знаем из предыдущей главы, суд над несколькими молодыми шведами, которых обвиняли в распространении призыва Толстого к отказу от оружия. Им требовалась помощь Толстого! Не мог бы Толстой принять решение и лично предстать перед судом в Стокгольме?

А. М. Мëмлен[?], бакалавр теологии, прочел «Réssurection» («Воскресение») с большим увлечением, но вместе с тем его симпатии к толстовству породили конфликтную ситуацию. Может ли он продолжать жить в качестве квартиранта в семье, которая не разделяет его взгляды? (30.10.1902.) Указанный адрес – Эспланадгатан, 39, Гельсингфорс – говорит о том, что его хозяином был русский полковник Павел Шабельский, адъютант Бобрикова, чей образ жизни вызывал пересуды. Несмотря на то что Толстой тоже жил в семье, которая не полностью разделяла его взгляды, и поэтому мог понять затруднительное положение студента-богослова, ответ в Гельсингфорс так и не пришел.

На Оденгатан, 2, в Стокгольме жил Михаил Леонович. С раннего возраста занимаясь саморазвитием и нравственным усовершенствованием, он хотел посвятить жизнь созданию царства Божия на земле. Но сейчас он переживал кризис. Он думал о самоубийстве и буквально «летел в пропасть». Однако вопрос, ответ на который он хотел получить у Толстого, касался не его самого, а всего человечества: «Может ли любовь действительно спасти и дать счастье человечеству, которое находится на пути к исчезновению?» А в своеобразном постскриптуме Леонович неожиданно сообщал: «Вы намного ближе к социал-демократам, чем вы думаете» (05/18.03.1906).

«Я всегда включаю Вас в мои заступнические молитвы»

Отнюдь не все были убеждены в истинности христианской веры Толстого. Многие, напротив, вслед за Святейшим синодом полагали, что еретические мысли обрекут его на вечные муки. Пассажи, которые он с легкостью вычеркивал из Евангелий, на самом деле занимали центральное место в христианстве. Этого мнения придерживались дама, подписавшаяся «Ваша заступница в Дании», еще одна датчанка Балле, де Бодиско из Швеции и Элин Йортти из Финляндии. Все они преследовали общую цель: взгляд Толстого на Иисуса следует, пока не поздно, подкорректировать.

Мадемуазель Балле из Хеллебека, Хельсингëр, прочитала книги Толстого, но не нашла ответ на главный, по ее мнению, вопрос христианства: «Croyez vous à la divinité de notre seigneur Jesus Christ, ou c’est il pour vous que le fils de l’ homme?» По-русски: «Был ли Иисус Богом или человеком?» (26.05.1891). Толстой не ответил, и Балле отправила ему то же письмо еще раз, теперь из Копенгагена (17.08.1891). Ответом снова стало молчание. Госпожа де Бодиско (Катринехольм) истово просила Толстого принять «Votre Seigneur Jesus» (02.11.1901). На ее конверте Толстой написал: «Дама. Шведка, просит меня прийти к Христу». А «Ваша заступница в Дании» прослушала лекцию о мировоззрении Толстого. В ней было много хорошего и похвального, но при этом становилось ясно, что Толстой не верит в Иисуса как сына Божьего, и это повергло «Заступницу» в глубочайшее расстройство: «Поэтому я всегда включаю Вас в мои заступические молитвы и прошу Господа нашего Иисуса вселить в Вас святой дух. Благочестивый, благородный, почтенный Отец, низко кланяюсь, целую Ваши ноги и умоляю вас верить в Иисуса Христа как сына Божьего, спасителя человечества и искупителя его грехов, и верить в Библию как слово Божие» (17.04.1904).

О том же писала на шведском и Элин Йортти. «Неизвестная, ничтожная и бедная», она тем не менее нашла в себе смелость обратиться к Толстому. Йортти, лежащую на больничной койке Новой клиники Гельсингфорса, мучило то, что Толстой не верил в Иисуса как в своего спасителя. Сама она Толстого не читала, но два ее друга рассказали ей, что для Толстого Иисус не более чем идеальный человек. К Богу приходят только через Христа, увещевала Йортти. В письмо она вложила засушенный цветок клевера (19.11.1908). На обратной стороне конверта Толстой написал «Непонятное».

Анонимный датчанин считал уместным напомнить по-французски «этому великому и знаменитом реформатору России» о том, что Иисус был спасителем (05.04.1891). Подписавшийся «Un cœur cherchant» («Ищущее сердце») вежливо благодарил за «религию и мораль», но в системе Толстого не хватало одной важной вещи, а именно убеждения в том, что Христос воскрес (май 1899). Франс Франсен из Маарслета, Дания, был более скромен. Он прочел Толстого – «Über das Leben» (1889) и «Kurze Darlegung des Evangelium» (1892) и в большинстве пунктов согласился с русским писателем. Но один вопрос оставался: может быть, Толстой все же верит в то, что все мы воскреснем, что соответствует словам Иисуса «Аз есмь воскресение и жизнь»? Сам Франсен хотел, чтобы это произошло (1892).

Что известно о Карле Михельсене, который в феврале 1894‐го прислал Толстому брошюру «Aux Hommes Supérieurs» («Превосходным людям») с призывом искать помощи у Христа и спасать общество? Возможно, это был датский иллюминат Карл Михельсен, который в конце XIX века занимал высокое положение в ордене мартинистов «L’ Ordre des Chevaliers Maçons Elus Cohens del’ Univers». Исключить этого нельзя.

Житель Стокгольма Хенрик Амейн[?] предлагал Толстому спасаться в Армии спасения. Письмо начиналось с выражения почтения: «Уважаемый и любимый учитель! Вы были моим благодетелем. Вы делали мне добро». Но, к сожалению, в мировоззрении Толстого имелись серьезные недостатки. Исполнять волю Божию только потому, что это дарит радость, недостаточно, здесь нужен более глубокий смысл. Амейн прояснил ситуацию в виде картинки: он и Толстой заблудились в метель. Хенрик видит свет и хочет идти в этом направлении, но Толстой выбирает другую дорогу, которая не приведет к спасению. В Армии спасения живут так, как учит Толстой, спасают грешников и падших женщин, а еще – самое важное – все твердо верят, что Иисус жив. В конверт Амейн вложил фрагмент из книги, рассказывающий о том, чего Толстой пока не понял (09.10.1888).

Житель Гётеборга Оскар Е. Нюстрём аплодировал Толстому за нападки на русскую церковь. И чтобы оружие Толстого стреляло еще более метко, он прислал ему седьмое издание книг Т. Б. Бейнса (1832–1891) «The Hope of the Church: The Lord’ s Coming, Israel and the Church» (1900, «Надежда церкви: пришествие Господа, Израиль и церковь»). Эта книга сможет открыть Толстому глаза на божественную истину об Иисусе и иудейском народе (26.11.1902). Толкования Бейнсом пророчеств о пришествии Иисуса и воссоединении израилевых колен оставили Толстого равнодушным. «Б. о.» появилось на конверте и в этот раз.

Арне Ильмони, финский проповедник-любитель из Кангасалы, полагал, что Толстому следует ознакомиться с программой адвентистской церкви. Как ближний Толстого, он считал своим долгом отправить ему сочинения, в коих острие пера направлялось на католическую церковь, а также статьи о пророках и предстоящем втором пришествии Христа на землю. Пользуясь случаем, Ильмони предупреждал и о вреде теософии, которая представлялась ему антихристианским учением (05.02.1906).

А вот еще один критически настроенный читатель Толстого – датчанин Аубек, финансовый примиритель банка Nordjyske Privatbanken в Ольборге. В письме от третьего мая 1905 года он благодарил Толстого за его последнюю статью, озаглавленную «Об общественном движении в России» (1905). Комментарий Толстого по поводу политических волнений содержал в себе призыв к свержению царского режима, освобождению от правительства, которое, как и все правительства, было «ужасным, бесчеловечным и сильным бандитом, чья вредоносная деятельность не прекращается никогда». Но осуществлять это нужно не посредством насилия, а, как подчеркивал в статье Толстой, с помощью «морального саморазвития». Для этого «надо быть свободным от тех слабостей, по которым люди попадаются в сети правительств и делаются рабами или участниками их»[659].

Все это очень хорошо, комментировал Аубек, однако какое влияние имеет «саморазвитие» индивида на политическую ситуацию? Может ли религиозно-моральное развитие индивида действительно изменить положение народа в целом? Здесь необходимы иные средства, объяснял банковский служащий из Дании и ссылался на «Christ in Modern Life» (1872, «Христос в современной жизни») Стопфорда А. Брука (1832–1916). Аубек не уточнял, что именно в проповедях унитариста Брука противоречит идеям Толстого и что можно с успехом применить в раздираемой внутренними противоречиями России. Для Брука христианство, вне сомнений, было религией, способной спасти человечество. Христианство живет во времени и набирает силу, потому что человечество внутренне развивается. Взамен триединства, которое унитаристы отвергали, Брук предлагал три центральных христианских понятия: «отцовство Бога, универсальное братство расы, прогресс человека от зла к торжеству добра»[660]. Но Толстой превращал учение Иисуса в этико-нравственную программу, рискуя сделать его набором житейских правил. Сила христианства в том, что его нельзя сделать жесткой системой: «Сделайте любую религию системой, четко задайте ее границы, и она быстро лишится всякого движения мысли, всякого энтузиазма чувств и всякого живого интереса к ее идеям»[661]. Результатом станет «духовный застой».

Все это могло бы стать почвой для важных размышлений, однако нашел ли Толстой время для углубленного знакомства с книгами Брука, нам неизвестно.

«Благородный Лео, услышьте мои мольбы»

О том, что несметные богатства русского графа – по крайней мере, в теории – были мифом, знали не многие. Просьбы о материальной помощи составляли значительную часть писем. Толстому расписывали душещипательные истории о катастрофических обстоятельствах, избавить от которых могли только деньги. Осенью 1907 года терпение Толстого закончилось. В открытом письме, опубликованном в «Новом времени» и «Русских ведомостях», он еще раз прояснил свое решение, принятое в начале девяностых, объявив, что к нему не следует более обращаться в надежде получить деньги[662]. Но это не помогло, поток писем лишь увеличился. Ситуация становилась невыносимой.

Сесилия Милоу из Шёвде, Швеция, действовала без обиняков. Ей нужны 500 рублей, занять эту сумму она не может, поскольку, честно говоря, не в состоянии ее вернуть. Милоу сообщала, что она молодая учительница (на самом деле ей было 35) с маленьким жалованием, которой к тому же приходится содержать престарелого отца. Толстой, принадлежащий всем народам, многому ее научил примером собственной жизни, и Миллоу предлагала ему стать ее благодетелем: «Помогите мне, как помог бы Христос» (18.01.1891). Эта «бедная, усталая, голодная» женщина со временем не только совладает с нуждой, но и станет выдающейся личностью как в социальном, так и в политическом плане. Милоу будет активно участвовать в женском движении Умеренной коалиционной партии Швеции, а также выступит в роли основательницы «Шведского народного союза» (Svenska folkförbundet), редактора журнала Medborgarinnan и организатора движения скаутов.

Двадцатишестилетняя фрёкен Лилли Брисланд из Кристиании смущенно просила не сердиться на ее письмо. Ее история звучала трагично. Отец умер восемь лет назад, и из‐за его спекуляций семья потеряла все. На плечи Лилли легла забота о престарелой матери и трех младших сестрах. Эта ноша настолько тяжела, что если не придет спасение, она готова лечь в могилу. Лилли происходила из богатой аристократической семьи и была слишком горда, чтобы просить, но «M. le Comte Leo Tolstoj» вызывал у нее полное доверие. Она увидела Толстого своим внутренним взором и решила обратиться нему. Горько просить о помощи, но иначе ей придется «исчезнуть в нужде». Единственным утешением Лиллы служил «замечательный дар» – она сочиняет стихи. Если Толстой спасет ее, у нее появится время закончить дебютную книгу, и тогда Толстой сможет рассчитывать на экземпляр в виде благодарности (23.06.1895). Толстой, не владевший норвежским, написал на конверте «б. о.». Трагизм усиливается полным отсутствием книг стихотворений Лилли Брисланд в фондах Национальной библиотеки Норвегии.

Уроженка Германии Дора Борхерт писала Толстому из Брумарфа, Финляндия. Выросшая в Германии Борхерт приехала в Финляндию двадцать лет назад. В Брумарфе она служила компаньонкой немецкой баронессы Элизабет Аминофф, в девичестве Шаде. Теперь же баронесса лежит на смертном одре (она умерла в 1903 году в Брумарфе) и Борхерт вскоре останется без крова над головой. Но есть решение: она намерена открыть пансион в естественной, красивой среде! Для этой цели ей необходим стартовый капитал – пять-шесть тысяч марок. Борхерт читала труды Толстого и знала, что у него «благородный характер» и он «друг человека», что и позволило ей обратиться к нему с протянутой рукой (03.04.1900).

«Дорогой, не гневайтесь на меня, вашу скромную служанку», – умоляла Нетте Даль с железнодорожной станции Бьёркеланген, Норвегия. Бедная вдова осталась одна с десятью детьми, из которых старшему было четырнадцать. В отличие от супруга, скончавшегося с верой в Спасителя и до последнего надеявшегося, что она тоже обратится к вере, Нетте не была уверена, что люди – это дети Божьи. Она не могла сказать о себе, что «счастлива с Господом», а посему обращалась за советом к «дорогому графу», о котором часто читала в газетах как о «добром и верующем человеке». Сегодня она прочла о его помощи евреям Кишинева[663]. Нетте хотела обрести истину и покой, но что ей сделать, чтобы стать такой же счастливой, как ее супруг? Кроме того, ей нужны деньги. Старший сын, «добрый и умный мальчик», хочет стать механиком, как отец, но за образование надо платить. Нетте обратилась за помощью к недавно разбогатевшему человеку, но тот холодно отреагировал на ее просьбу, сказав, что должен спасать себя сам (09.05.1903). Помощь от Толстого тоже, увы, не поступила.

«Благородный Лео, услышьте мои мольбы», – начиналось письмо Каролины Ольссон из Клиппана, Швеция. Она взывала к его «благородному сердцу»: «Дорогой Лео Толстой, пришлите мне денег на лошадь». Ольссон жила в лесном краю, где возделывала восемь акров земли. Проблема заключалась в камнях, которые «следует убрать с поля, но у меня нет лошади». Сосед, у которого две лошади, готов продать одну в конце осени за триста крон. Поэтому не мог бы Лео Толстой подарить или дать ей триста крон? В доме пятеро детей, и когда придет зима, топить будет нечем[664] (26.07.1903?). «Язык непонятный», – написал Толстой. «Просительное письмо».

Альберт Рудольф Роос аф Йельмсэтер из Сёдертэлье тоже написал длинное письмо на родном языке. Шведский дворянин изложил печальную историю. После окончания сельскохозяйственной школы он работал управляющим. С большим трудом собрал капитал, который при правильном размещении мог бы обеспечить семью собственным домом. Под процент много ниже банковского он ссудил крупную сумму своему другу аптекарю. Но тот умер от кровоизлияния в мозг с последующим банкротством. «И тогда все пошло прахом: мои надежды, счастливый дом, мой покой и любовь, воспитание троих моих детей, мои ожидания будущей радости, все, все исчезло». И никто не в силах помочь. Богатые стремятся делать лишь то, после чего их имена упоминаются в газетах, с горечью сообщал Роос. Поэтому он и обратился к «правильно мыслящему, доброму и чистосердечному русскому сочинителю графу Толстому» с просьбой о небольшом займе, который «поможет обеспечить уютным домом мою семью». Есть мошенники, признавал Роос, но сам он действует открыто и честно. Его отец сорок лет был офицером, и, кроме того, если Толстой хочет, Роос может попросить рекомендательное письмо у своего пастора (01.06.1905). Толстой ограничился тем, что написал на конверте: «просительное».

Еврейка из Выборга Густа Индурски писала на своем собственном немецком. Почерк тоже оставлял желать лучшего, и ее письмо от 16 июня 1905 года оказалось совсем непонятным за исключением суммы, которую адресантка хотела одолжить, – 3000 марок. Этого хватило, чтобы на конверте появилось «просительное». О деньгах в письме без даты просил и Ю. Э. Пехконен из деревни Хуухти Карельского перешейка. Свое имя Juhani Eetvartti он, как смог, написал кириллицей – Иван Едварт, но в остальном рассчитывал, что Толстой поймет его финский: «Настоящим нижайше прошу Господина Графа одолжить или просто дать мне сумму, которую я здесь попрошу. Мне она срочно необходима». Он слышал и читал о Толстом, и когда один его русский друг посоветовал ему написать Толстому, он так и сделал. Пеконену нужны всего 2000 марок, «поскольку здесь тяжелые финансовые времена, и справляться не получается». Используя собственный «доморощенный» русский, Пеконен написал и обратный адрес: Теревнй Нухдй, Финлант Крейвй Лео Толстой Москва. На конверте ожидаемо появилось «непонятно (финский)».

Имя портного Нильса Нильсена говорит, что он был датчанином, хотя жил в Лозанне. Его дело выглядит довольно своеобразным. Четырьмя годами ранее некий Кутузов-Толстой, выдававший себя за племянника Толстого, сына его брата, взял взаймы у Нильсена 899 франков, после чего бесследно исчез. Нильсен интересовался, не может ли Толстой выплатить долг родственника, упомянутого Кутузова-Толстого (24.10.1906). «Ответьте, что я такого не знаю», – написал Толстой на конверте[665].

Пекарь Василий Битков из Выборга проявил настойчивость. В октябре 1907 года он просил у Толстого денег уже в третий раз: «Вы вряд ли можете понять, какую материальную нужду я испытываю. Помогите мне, Бога ради». Первые два письма Биткова остались без ответа, на третье Толстой отреагировал: «Ответить, что не могу…»[666]

Микко Ийвонен, холостяк сорока четырех лет из Хейнйоки к востоку от Выборга, считал, что его преследуют и постоянно окружают шпионы. Оставалась последняя надежда – Толстой (19.04.1908). Крик о помощи финн отправил по адресу: Яаsня Талянач, Гуулач Кувернанентч Руsланд. Имя Толстого было вообще нечитабельно, но письмо дошло!

В одном американском женском журнале некто Олуф Юнсен из Хельгеланда, Норвегия, обнаружил статью Толстого, в которой утверждалось, что люди должны любить друг друга. Все было изложено так прекрасно и четко, что Юнсен оказался под сильным впечатлением. К слову, Юнсен был беден и нетрудоспособен, страдал от ишиаса, правое бедро наполовину парализовано, барахлили почки. Доктор сказал, что в холодной Скандинавии он поправиться не может, и ему непременно нужно перебраться в более теплый климат, лучше всего куда-нибудь в Германию. Но проблема была в отсутствии средств, поскольку ему приходилось содержать семью. Если Толстой захочет ему помогать, Юнсен из благодарности будет распространять его «дружественные и приветственные воззвания в норвежских городах и селах». В постскриптуме Юнсен сообщал, что во время Русско-японской войны он написал императрице, что та должна попросить своего мужа остановить кровопролитие. Письмо он адресовал придворному проповеднику царицы и поэтому не уверен, что оно дошло (22.05.1908).

Подписавшемуся Э. П. (почтовое отделение Фалуна, до востребования) тоже жилось нелегко. Он купил участок земли, на котором, помимо основной своей работы, работал «как муравей», ночи напролет, разбивал камни, пахал землю, сажал деревья и кусты. Чтобы справиться материально, взял в долг 12 000 крон у частных лиц. С процентами возникли проблемы, кроме того, пришло время возвращать долг. Банки помочь не могут, потому что все его имущество заложено. Э. П несколько месяцев не спал ночами. В семье шесть человек, среди них грудной ребенок, всех надо содержать. А скоро Рождество! «Другие пойдут гулять и веселиться, а мы будем сидеть взаперти и смотреть, как они развлекаются». Но когда несчастье становится невыносимым, помощь обязательно приходит. Однажды ночью Бог «намекнул» Э. П., что надо обратиться к великодушному человеку с «сердцем, которое готово помочь». Проснувшись утром, он впервые за долгое время испытал настоящую радость. Словом: «Может ли г-н Толстой оказать добросердечную помощь или связаться с американцем Рокфеллером и попросить о помощи его?» Э. П. просил держать все по возможности в секрете, поскольку не хотел, чтобы о его просьбе узнали общественность или газеты (11.12.1908). Риск огласки был, разумеется, минимальным, поскольку написанное на шведском письмо без промедлений переместилось в архив Толстого.

А. Хейтманн со станции Тиме под Ставангером тоже пришел к Толстому сверхъестественным путем. На попечении у пятидесятилетнего агента по продажам швейных машин были жена и восемь детей (из которых трое еще жили дома). Однажды вечером, лежа в постели и в отчаянии размышляя над своей ситуацией, он прочел книгу Толстого «Guds virke i os»[667]. Читая, он ощущал, что «зоркий глаз» писателя смотрит прямо на него. Во сне к нему явился Толстой, взял за руку и сказал, что Бог его испытывает. А две недели спустя Хейтманн две ночи подряд просыпался от желания немедленно помолиться, и тогда он наконец понял, к кому нужно обратить мольбы о помощи в починке старого «домишки» (11.03.1909). Однако дотация на ремонтные работы из Ясной Поляны не пришла.

Неизвестно, какими судьбами шведка Ханна Ложакевич, в девичестве Даниэльсон, оказалась в белорусском городе Лида. Но ясно, что дела у нее там складывались плохо. «Бог свидетель, меня заставляет писать нужда», – признавалась она в письме к Толстому (19.06.1910). Ложакевич была бедна, больна и нетрудоспособна. Ее муж, бывший железнодорожный рабочий, получал пенсию, которой едва хватало на квартплату и дрова. Силы иссякли, но Ханна не могла решиться на то, чтобы лишить себя жизни. Поэтому она на чистом шведском «во имя спасителя» просила Толстого, чтобы его «благородное сердце» не билось из‐за нее понапрасну. Может быть, доктор Вестерлунд из Энчёпинга, отец невестки Толстого, будет так любезен, что пожертвует небольшую сумму. «Господин граф добр и не рассердится на меня за то, что я прошу во имя доброго Господа», – заканчивала письмо Ханна. «Непонятно», – написал Толстой на конверте.

«Вы так богаты и к тому же так добры. Помогите мне и Йоханнесу!» – просила Гунхильд Скарпруд из Скиена, Норвегия. Йоханнес и она поженились год назад. Весной они купили маленькое имение за 2000 крон, где собирались устроить независимое хозяйство. Теперь нужно выплатить долг за имение и обзавестись печкой на зиму, в связи с чем они и вспомнили о Толстом. Гунхильд много слышала о доброте Толстого и поэтому просила: «Дорогой, пришлите мне что-нибудь! Представьте, с какой гордостью я покажу мужу деньги и скажу, что теперь мы можем оплатить и то, и это» (13.09.1910).

Просили у Толстого не только деньги. Рассчитывали также, что он, с его обширными связями, поможет в поисках дела и работы. Августа Диль, русская телеграфистка из Выборга, хлопотала за жениха. Имея образование фельдшера, он вот уже четыре месяца нигде не работал и вынужденно жил у старых бедных родителей. Может быть, в окружении Толстого есть те, кому нужен фельдшер? «Он человек с множеством недостатков, – признавалась Августа, – однако он твердо решил стать лучше, что отчасти уже доказал, к примеру, скромной жизнью, которую начал вести» (14.05.1908). «Очень жалею, что не могу», – написал Толстой на конверте[668].

Двадцатипятилетний швед А. Андерссон на некоем среднескандинавском языке сообщал, что переехал в Данию, чтобы там научиться производить молочные продукты и ухаживать за крупным рогатым скотом, и получил место скотника в большом имении Ваар Ховедгаад, Нибе. Андерссон знал, что у Толстого тоже есть имение. Если ему нужен работник на молочной ферме, то Андерссон готов переехать в Россию (07.07.1890). Похожее дело было и у датчанина Йенса Андреаса Андерсена. Возможно, Толстой ищет скотника? Андерсен направлялся из Дании в Россию, чтобы там найти свое счастье, но застрял в Весенберге (Раквере), Эстония (08.02.1894). Станет ли Ясная Поляна его следующим назначением? Не стала.

Карл Эриксон, сорокалетний безработный датчанин, имя Толстого знал с детства и посему не видел ничего неестественного в том, чтобы попросить его помочь найти работу, например, в российском посольстве Дании. Эриксон клялся честью, что происходит из хорошей семьи и не замешан ни в чем криминальном (05.10.1898).

Толстой решил, что Гунхильд Миллéн из Хильдесборга, Сконе, хочет получить автограф, и поэтому написал на конверте «авт[ограф]. Б. о.». Однако Гунхильд, окончившая семь классов школы и один класс collégier, имела в виду péregrination, то есть рассчитывала на шанс посмотреть мир. Она могла бы, к примеру, стать няней или хотя бы просто найти за границей друзей по переписке (23.04.1909). Содействия со стороны Толстого не последовало.

«Строчка, написанная любимой рукой»

Хотя у коллекционирования автографов древние корни, но лишь в конце XIX века оно из занятия аристократии превратилось во всеобщее увлечение. В коллекцию мог попасть кто угодно, но чаще речь шла о крупных именах в политике, науке и культуре. Обычно приходило почтительное письмо с просьбой дать автограф и написать несколько строк. Кому-то внимание публики льстило, Толстому нет. Ответить на письмо с рассуждениями на жизненно важные темы он подчас считал своим долгом, но того, кто просил фото с автографом и коротким личным приветом, ждал холодный прием. Единственным человеком, которого радовали усилия автографилов из Северных стран, был неведомый яснополянский филателист. На письмах из архива Толстого не осталось ни одной почтовой марки!

Честь открыть охоту за автографами Толстого выпала О. Й. Ларсену из Бергена. Все образованные норвежцы считают Толстого самым крупным автором столетия, льстил Ларсен по-немецки, и поэтому ему, естественно, захотелось включить подпись Толстого в свое собрание (12.11.1889). Соотечественник Ларсена, семнадцатилетний учащийся торговой гимназии Олаф Хальворсен (Кристиания) подозревал, что писатель отправит его письмо прямиком в корзину для бумаг, но все равно ему хотелось попросить автограф (04.02.1890). В действительности же риска, что письмо могут скомкать и выбросить, не было – все письма передавались в архив. Странно скорее, что послание Хальворсена, этого «norwegischer Bewunderer» (норвежского поклонника) Толстого, адресованное «The author Leo Tolstoy, Esq., St Petersburg or elsewhere in Russia» вообще пришло. Юный Олаф не получил желаемый автограф, но спустя два месяца предпринял новую попытку (28.04.1890). Отправил то же письмо по такому же неверному адресу: «Herrn Grafen Leo Tolstoy, St Petersburg». На этот раз понадобилось шесть русских почтовых штемпелей, прежде чем письмо попало на стол в гостиной Ясной Поляны. Ответа не последовало, однако позор тому, кто сдается. Хальворсен, уже двадцатилетний, не прекращает усилий (23.03.1893). Адрес по-прежнему «Petersburg», но тактика изменилась. Ведь автограф можно получить, попросив писателя ответить на вопрос! К примеру, что он думает о спиритизме? Хальворсен кое-что читал по этой теме, но он никак не мог определиться. Это надувательство? «Ответом» стало неумолимое «б. о.». Четвертое, последнее, письмо Хальворсен подписал «Ihr ergebener norwegischer Bewünderer» («Ваш искренний норвежский поклонник»). Не помогло.

Эдвард Сёдерберг из Копенгагена тоже владел словом. Свое послание он начал так: «Edle, hochherzige Meister, Lieber Meister, Lieber Lehrer!» («Благородный, великодушный мастер, дорогой мастер, дорогой учитель») – после чего перешел к делу: «Пришлите фото, подпись и несколько строк!»[669] (04.03.1891).

У жителя Стокгольма Le Marquis de Schwerin была впечатляюще обширная коллекция автографов, но, к большому сожалению, в ней отсутствовала подпись Толстого. Не мог бы великий писатель прислать ему несколько слов? (26.03.1891) Датчанин Эдвард Талльгрен сформулировал несколько строк на русском (может быть, русский язык вызовет у Толстого умиление?), в которых просил о фотографии с подписью, желательно и для его друга, молодого художника В. Сёдерберга (10.2.1892). Кириллица эффекта не возымела. Вейхе, родом, как и Талльгрен, из Копенгагена, в охоте за автографом также не преуспел (28.02.1898).

Миу Тильгманн из Финляндии открывает вторую волну просьб об автографе. В письме, составленном на французском, она сообщала о том, что увлекается коллекционированием ортографии знаменитостей (12.11.1900). Чтобы заручиться ответом Толстого, она прислала еще и пустой конверт. Ответа не последовало, и неиспользованный конверт переместился в архив. Не получил ответа и Андерс Санделин, студент из Лунда, поздравивший Толстого с 75-летием. Санделин прочел много книг Толстого и мог открыто сказать «je vous aime» («люблю вас»). Как бы мимоходом он просил прислать книгу с «votre chère signature» («вашей дорогой подписью») (05.09.1903). Сэм Густавссон из Стокгольма хотел получить подпись, хорошо бы с напутствием, но забыл оставить адрес (06.09.1903). Что, впрочем, не имело никакого значения.

Готтфрид Бергстрём из Готланда долго ходил кругами, подступаясь к сути – нескольким строчкам, написанным «горячо любимой рукой». Представившись как «ein einfacher Schwede» (простой швед – нем.), он благодарил Толстого за человеколюбивые произведения. Готтфрид глубоко проникся мыслями русского писателя, его глаза открылись (10.09.1903). Толстой просмотрел послание и написал на конверте: «просит автограф».

Двадцатичетырехлетний Том Паркер из Крагерë, Норвегия, старался произвести впечатление. В его коллекции подписей «великих людей» были, среди прочих, автографы Рубинштейна, Падеревского, Пастера, Жюля Верна, фон Бисмарка, Солсбери, Гладстона, Пьера Лоти, принца Болгарии Фердинанда, королей Швеции и Норвегии. Несколько слов, написанных Толстым, пришлись бы здесь весьма к месту. Письмо от 19 декабря 1903 года, отправленное по адресу «Herrn Graf Leo Tolstoj, St Peterburg», заканчивалось приветом из «страны полуночного солнца». В дальнейшем Паркер стал консулом Крагерë, владельцем фешенебельного Central Hotel и через одиннадцать лет обанкротился, о чем активно писали газеты.

Рудольф Кристенсен из Стокгольма, «un jeune homme suédois» (молодой швед – фр.), со временем прославится как производитель шелковых и прочих галстуков и даже станет поставщиком двора. Но его затея получить автограф Толстого успехом не увенчалась, несмотря на прилагавшуюся русскую открытку с приклеенной маркой и готовым адресом (20.12.1903).

Титулы не производили на Толстого никакого впечатления, в чем убедился граф В. Мольтке из Копенгагена (12.08.1904). Не сработал и вариант Хьяльмара Фалька, приславшего фото Толстого, которое требовалось лишь подписать. Фальк, художник и фотограф из Карлсхамна, просил также написать несколько строчек, не отказался бы он и от страницы рукописи (28.07.1905). Стокгольмчанин Лааге Петерсен, со своей стороны, открыл Толстого благодаря русским друзьям и хотел увенчать свое открытие автографом писателя (29.03.1906).

В конце жизни Толстого началась третья волна охоты за автографами. Карин и Дагмар Форссель из Карлстада поздравляли писателя с восьмидесятилетием и желали ему долгой жизни и много новых произведений. Для шведок он был не чужим: «Мы прочли и поняли значительную часть ваших сочинений», – написали они по-английски. Смеют ли они надеяться получить фото, по одной для каждой, с автографом? Карин и Дагмар подписались как «шведские девушки, любящие вас больше, чем они могут выразить на бумаге» (06.09.1908).

Учительница народной школы Фанни Юханссон из Хангё, Финляндия, прочла последнюю книгу Толстого и по-немецки интересовалась, действительно ли все в России так ужасно, как пишет Толстой. В Финляндии тоже хватало горя, но они хотя бы верили и надеялись на завтрашний день. В постскриптуме Юханссон робко просила об ответном письме с подписанной фотографией (25.11.1908).

Еще одна юная читательница Анна Хорн из Кристиании так начинала составленное на английском письмо: «Норвежская девушка обращается к вам с мольбой». Ей нужны «несколько слов, написанных вашей рукой, рукой величайшего человека на земле» (18.12.1908). «Автограф» – написал Толстой на конверте и убрал письмо. Та же участь ожидала юного барона Георга Стандертшёльда из Финляндии (24.03.1909). Однако в его случае примечательна оперативность русской почты. Письмо, отправленное из Гельсингфорса 11(24) марта, прибыло в Тулу через два дня, а на следующий день, то есть 14 (27) марта [!], было доставлено в Ясенки, ближайшую почтовую станцию к Ясной Поляне.

Эрик Хагберг, «étudiant» (студент) из Хельсингборга, как и прочие автографилы, ждал ответного письма напрасно (09.05.1909). А вот восемнадцатилетнему Эрику Зэттерстрёму из Мальмё повезло! В письме на немецком языке он умолял Толстого послать ему автограф плюс несколько строк. К письму он прилагал книгу, по всей вероятности, толстовскую (15.10.1909). Через два месяца он снова написал Толстому, в этот раз благодаря за возвращенную книгу (20.12.1909)! Если книга оказалась с автографом, она, вне сомнения, заняла почетное место в книжном шкафу будущего юриста. Зато студент из Стокгольма Е. Линдхольм, который также просил автограф и несколько строк, остался с пустыми руками (17.03.1910).

Юный барон Стиг Юлленстьерна, школьник из Мальмё, и Агнес Диксон из Стокгольма опоздали с просьбами об автографе. Осенью 1910 года Толстому уже было не до поклонников. В день, когда Стиг опустил письмо в почтовый ящик (25.10.1910), Толстой в Ясной Поляне написал в дневнике: «Всталъ поздно. Тяжелый разговоръ съ Софьей Андреевной. Я больше молчалъ. <…> Вечеромъ опять тяжелые речи Софьи Андреевны. Я молчалъ. Ложусь»[670]. Агнес Диксон «почтительно» просила о подписи Толстого 7 ноября, когда Толстой уже планировал уход из дома. А когда ее письмо наконец прибыло в Ясную Поляну, Толстой уже сидел в поезде, оставляя позади все земные проблемы.

«Вы хотите поговорить с народами далеких планет?»

Предприимчивость жителя Копенгагена Эмиля В. Абрахамсона заслуживает похвалы. В 1886‐м он прочел в газетах, что русский писатель Лев Толстой страдает от рожистого воспаления на ноге. В письме к «Hochwohlgeborener Herr Graf» («Ваше высокоблагородие господин Граф») Абрахамсон сообщил, что у него есть средство, способное мгновенно излечить заболевание. Он просил лишь оплатить дорогу до Ясной Поляны и обратно ему и его помощнику. В случае, если снадобье не поможет, расходы на дорогу он вернет (12.09.1886). Был ли Толстой растроган заботой незнакомого дачанина или решил, что пара шутников в духе короля и герцога Марка Твена сбывают доверчивым людям фальшивые лекарства? В любом случае, поездка Эмиля Абрахамсона в Россию не состоялась.

Фру Карин Войгт из Фёрслёв, провинция Фуглебьерк, Дания, тоже тревожилась за здоровье Толстого. Она узнала, что писатель страдает от желчекаменной болезни, и это заставило ее отправить в Ясную Поляну письмо с добрым советом. Карин, мучаясь тем же недугом, обнаружила, что ей становится лучше, если она каждый час выпивает чашечку чая Gundermann. Если такого чая нет в московских магазинах, она готова прислать Толстому пачку (17.01.1900). Gundermann, то есть будра плющевидная, столетиями использовалась в медицине, так что Войгт знала, о чем говорила.

В 1897 году слава Толстого распространилась по всему цивилизованному миру. Пора было предпринимать новые шаги. Так, во всяком случае, считал Фритьоф Алекс. Рукман из Кёпинга, Швеция. Его рождественское поздравление русскому народу и графу Льву Толстому сопровождалось по меньшей мере странным предложением: «If you like to speak to pople on farend planets, you may write to me» («Если вы хотите поговорить с людьми далеких планет, напишите мне»). С прилагаемого снимка, сделанного в фотоателье «Elin Friberg & Co.», смотрел крепкий серьезный юноша в форменных тужурке и фуражке.

«Не мог бы Толстой написать маленькую статью для датского издания Social-demokraten?» – интересовался редактор Эмиль Вийнблад (1854–1935). Никаких претензий по поводу содержания нет, но редактор предлагал первомайский номер (07.03.1899).

Якоб Бергман из Норрчёпинга хотел бы, как и Толстой, трудиться для объединения человечества и способствовать движению вперед. Проще всего это сделать с помощью универсального языка, единого для всех. Бергман предлагал для ознакомления собственную брошюру «Monda lango». Издание на шведском он мог бы оплатить сам, но важнее издать текст на французском (20.01.1900). Невысказанную просьбу о поддержке услышал бы и глухой, но Толстой был сторонником эсперанто.

Йон Лагеркранц изучал теологию в Уппсальском университете. Областью его интересов было русское штундистское движение. Толчок ему дала книга теолога из Невшателя Георга Годета «Persécutions actuelles en Russie» (1896, «Современные преследования в России»). Лагеркранц ознакомился со всей доступной литературой и даже выступал с лекциями. Но история штунды после 1897 года для него белое пятно. Он читал письмо Толстого к царю о духоборах, но нет ли каких-либо материалов именно о штундистах на немецком или французском? (26.11.1901.) В будущем Лагеркранц станет священником и прославится как ботаник, педагог и писатель.

В первом письме к Толстому Лауриц Стефан из Копенгагена выражал радость оттого, что Толстой чувствует себя лучше и может продолжать писать «поучительные произведения» (29.03.1902). В следующий раз, спустя два года, Стефан обратился к Толстому уже в качестве редактора Budbringeren, датского печатного органа Христианского союза молодых людей. Может быть, Толстой напишет несколько строк? Бьёрнстьерне Бьёрнсон ведь написал (22.10.1904). Стефан, активный поборник трезвости, сегодня известен, прежде всего, как автор слов популярной песни «Sejle op ad åen» («Плыть верх по реке»).

Жителю Копенгагена Георгу Вэтцу, изучавшему славянские языки и литературу, пришла в голову грандиозная идея: он напишет биографию Толстого! Работа сможет начаться после того, как Толстой пришлет ему список значимых для него писателей, теологов и философов (13/26.01.1904). Список из Ясной Поляны не пришел, и от идеи стать биографом Толстого Вэтц должен был отказаться.

Вэтц писал на немецком, несмотря на свои занятия русским языком. А самоучка О. Л. Геллейн, торговец алкоголем из Тролла Бруг, Тронхейм, напротив, изложил свой вопрос кириллицей:

Гн Льва Толстого.

Извините меня Гн Граф

Спасибо спасибо для книга брать к сердце или война Россия Азия много хорошо вы делали когда вы написано этот книга в самую пору потому спасибо мой брат в Иису Христос если вы угодно так пишите мне несколько слово только впрочем я не много по-русски понимаю.

ваше друг [неразборчиво] книга брать к сердце

Так Геллейн благодарил Толстого за высказывания по поводу Русско-японской войны. Для иллюстрации собственной любви к миру он нарисовал на почтовой бумаге две пальмовые ветви. И несмотря на плохое знание русского, надеялся на ответ (10.09.1904). У обитателей Ясной Поляны это письмо не могло не вызвать дружескую улыбку. «Спасибо для книга брать к сердце» наверняка стало популярным выражением.

Варвара Феодосева из Перкъярви на Карельском перешейке обнаружила в сборнике афоризмов Толстого имя Люси Маллори и хотела узнать, на каком языке писала эта дама и где можно достать ее сочинения (03.06.1908). Ответ написал Маковицкий[671].

Рольф Роман, родом из Стаффансторпа в Сконе, изучал медицину, но испытывал большой интерес к изобразительному искусству. Фото Толстого, увиденное им в газете, вдохновило его на создание портрета русского писателя. Но сначала ему нужно прояснить важный момент: борода и волосы Толстого полностью белые? Обеспокоенный тем, что Толстой посчитает этот вопрос слишком тривиальным, Роман завершал свое письмо так: «Я знаю, что вы лучший из людей, и поэтому надеюсь, что вы меня простите» (24.05.1910). Ответить художнику-любителю попросили Татьяну Львовну[672].

«Какова Ваша позиция?»

Защита Финляндии от политики давления со стороны царского режима стала общеевропейским долгом на рубеже веков. Среди тех, кто искренне воспринимал проблемы Финляндии как собственные, встречались выдающиеся, но не русские имена. Попытки включить в список друзей Финляндии имя Толстого предпринимали Арвид Ярнефельт и Георг Фразер, когда посещали Толстого в его московском доме в 1899 году. Но по этому поводу к писателю обращались не только они.

Вальтер Освальд Сивéн из Виллманстранда (Лаппеенранта) рано осознал серьезность положения. В написанном по-французски письме к Толстому (17.12.1890) он просил Толстого поставить себя на место финнов: «Вы любите вашу страну, а я мою. Вы бы желали вашей стране судьбы, выпавшей на долю моей?» Но его прямой вопрос: «Que pensez vous de l’ efforcement de vos compatriotes de russifier les miens?» («Что вы думаете о попытках ваших соотечественников русифицировать моих?») остался без ответа. Толстому были чужды любые патриотические манифестации. Возможно, он считал, что «ненасилие» как способ борьбы не удовлетворит Сивена, который впоследствии станет известным фенноманом и активным борцом против притеснений. Во время Первой мировой войны Сивен был одним из вдохновителей воинского движения финских сепартистов «Егеря Финляндии», чей девиз звучал как «Irti ryssästä, maksoi mikä maksoi!» («Свобода от русских любой ценой!»).

Февральский манифест 1899 года заставил Мэри Перрé сочинить на шведском протест, который она назвала «Об идее малых наций». В первую очередь она обращалась к русскому народу и поэтому написала «Monsieur le Comte Tolstoy» в надежде, что шведская невестка Толстого сможет перевести ее статью. Перрé представилась как друг мира и член La Ligue pour la paix universelle[673] (22.01.1899). Не дождавшись ответа, Перре отправила Толстому напоминание, на этот раз представившись как «descendante de la grande Madame de Staël» («наследница великой Мадам де Сталь») (10.04.1899). Ответ пришел, но, видимо, не тот, на который Перре рассчитывала. Оказалось, что ее статью переслали Арвиду Ярнефельту. Здесь след текста, который, вероятно, так и не был напечатан, теряется.

Швед Сидни Альруц, обратившийся Толстому с просьбой написать эссе или хотя бы несколько строк о трагической судьбе Финляндии, выбрал для этого почтовую бумагу с траурными полями. Лиценциат Альруц предполагал опубликовать строки Толстого в собственной печатной серии «I vår tids livsfrågor» («В жизненно важных вопросах нашего времени»). Для ознакомления он прислал экземпляр своего revue – на эсперанто. Альруц попросил высказаться по финскому вопросу и других писателей, в частности сына Толстого Льва Львовича, но он исходил из того, что наиболее сильное влияние на общественное мнение должен оказать Толстой (13.08.1900). B Ясной Поляне «Ольге»[674] поручили ответить отказом на мольбы шведа (30.08.1900). Скромный финляндский том, восемнадцатый выпуск печатной серии Альруца, вышел в 1901 году, авторами выступили только Рудольф Эукен, Виллем ван дер Влугт и Ф. В. Шауманн. Альтруц впоследствии стал доктором и доцентом психологии Уппсальского университета.

Семнадцатого (тридцатого) апреля 1903 года Ильмари Каламниус, будущий Кианто, принял «кардинальное решение» – рассказать Толстому о ситуации в Финляндии и просить его посоветовать финнам, как действовать в борьбе против политического угнетения. Каламниус был лично готов распространять среди финского населения возможное толстовское письмо или листовку. Через два дня послание, составленное на хорошем русском, было готово, и «один из молодых беллетристов Финляндии» отправил его «великому писателю».

В письме Каламниус извинялся за то, что не может исполнить просьбу своего друга Арвида Ярнефельта и приехать в Ясную Поляну, хотя и находится в Москве как университетский стипендиат. Причины указывались своеобразные: он не вполне владел русским языком[675] и, кроме того, страдал от болезни крови, из‐за чего многого не понимал и не был в состоянии вести связный разговор[676].

Толстой уже объяснял, в частности, норвежцу Хильдичу, что не хочет комментировать национальные споры, а кроме того – если Каламниус читал книгу Ярнефельта о визите к Толстому в 1899 году, он должен знать, что Толстой проповедует протесты и пассивное сопротивление. Поэтому на финском конверте, естественно, появилось «б. о.».

В октябре 1909 года, во время так называемого второго периода притеснений, к Толстому обратился пятидесятник и начинающий шведский писатель Эббе Рейтердаль (1887–1966) с просьбой написать новую версию статьи «Не могу молчать» – выступления Толстого против смертной казни. Теперь речь должна идти о нависшей над Финляндией угрозе лишиться права на самоопределение: «Прошу вас во имя справедливости выступить против действий, варварски направленных против Финляндии и чувства справедливости всего финского народа». Рейтердаль приводил несколько вдохновляющих цитат из статьи Толстого «Религия и нравственность» (1893), которые истолковал в собственном ключе. Одновременно он объяснил, что не является «толстовцем»: «Я не симпатизирую вашим идеям; но вижу в вас человека, чьи нормы не определяются нормами других».

В дальнейшем Рейтердаль получит известность как инициатор кампаний против «безнравственной литературы» и гомосексуалистов. Но в 1909 году первым на повестке дня стоял финский вопрос. В программу тематического вечера местного отделения Шведского союза Мальмё был включен диалог Рейтердаля «En hjältesaga» (1909, «Героическая сага»), в котором семилетний мальчик в рифму спрашивает о войне 1808–1809 годов: «Отец, расскажи, как тролль смог все отнять?» Отец рисует образ врага: русский пришел вешать и убивать, и нам, несмотря на «сказочное геройство», пришлось сдаться. От слов «Финляндия русская» «побледнели мужественные лица». Именно сын в «Героической саге» Рейтердаля выражает стремление автора взять реванш: «Разве истинные, сильные финны не могут вернуть себе Финляндию? / Почему финны должны быть рабами?» Отец усиливает настрой подходящими цитатами из «Fänrik Ståls sägner» («Рассказов прапорщика Столя») Юхана Людвига Рунеберга.

В девяностых годах датчане пытались получить поддержку Толстого в споре о Шлезвиге. Рана от передачи территорий Германии, состоявшейся в 1864‐м, не успела затянуться, и Дания мечтала о воссоединении. «Поддержите Данию!» – просил Й. Крумсагер, не тратя лишних слов (04.07.1892). Франц фон Йессен, секретарь редакции Nationaltidende, интересовался мнением Толстого по этому вопросу с намерением его опубликовать (22.12.1897). Ответом стало молчание, настойчивость и второе письмо ни к чему не привели (15.02.1898). На конверте снова появилось «б. о.».

Три дамы – Адель Руденшёльд (Швеция), Агнес фон Кунов (Финляндия) и Констанс Улльнер (Финляндия) – обнаружили брешь в мировоззрении Толстого. Заботясь о человеке, он забыл о бессловесных животных! Последовательное вегетарианство Толстого было общеизвестным фактом, но дамы из Северных стран били в набат, чтобы защитить животных. Фрейлина Руденшёльд в 1882‐м выступила основательницей Djurens rätt («Право животных») – организации, которая боролась с «мучением животных ради научных целей». Покойная принцесса шведская и норвежская Евгения тоже участвовала в деятельности по защите животных. Теперь Руденшёльд обратилась к Толстому: вступайте в ряды борцов с вивисекцией! Прилагаемая брошюра содержала более подробную информацию (письмо без даты). Агнес фон Кунов, преподавательница народной школы в Або, торжественно сообщала, что под влиянием учения Толстого готова претворять его идеи на практике. Но в его сочинениях ей недостает статьи об отношении человека к животным. С радикализмом в тональности шведского странника Абрагама Бунде Агнес излагала собственную позицию. Лошадь создана не для того, чтобы стоять в тесной конюшне и таскать тяжелый воз, – она должна жить на свободе в теплых странах. Человек также не должен использовать молоко в качестве напитка. А кроме того – растительный мир тоже живой (24.10.1894). Фон Кунов была лидером движения в защиту прав животных в Финляндии и в связи с этой деятельностью побывала и в России. Дело хорошее, но на конверте написали «б. о.». Писательница и директор почты Констанс Улльнер (1856–1926) работала в обществе защиты прав животных в Гельсингфорсе. С 1894‐го она занимала должность редактора печатного органа общества Djurskyddsbladet / Eläinsuojelulehti. Улльнер сочиняла книгу под названием «Guld Korn: Uttalanden i djurskyddsfrågor» («Золотое зерно: высказывания о защите животных»). Не смог бы Толстой написать несколько строк на эту тему? (27.09.1908) Толстой не смог: «б. о.».

Эмиль Опффер (1863–1924), главный редактор журнала Klokken 12, просил Толстого высказаться о «la punition corporelle» – вопросе, который обсуждался в датском риксдаге. Телесные наказания – это варварство или законное и допустимое явление? Вряд ли Опффер мог не знать точку зрения Толстого.

Ула Томессена (1851–1921), главного редактора Verdens Gang, интересовало мнение Толстого о современной норвежской литературе, особенно о Бьёрнстьерне Бьёрнсоне и Ибсене (30.03.1897). Толстой оставил просьбу без внимания. Но что он думал о Сельме Лагерлёф? Журнал Hvar 8 Dag собирался отметить ее 50-летие в ноябре 1908 года, опубликовав отзывы европейских писателей. Редактор Яльмар Братт (1861–1943) дал Толстому десятидневный срок для вынесения суждения (03.11.1909). «Д. о.» на конверте, возможно, означало «Душан [Маковицкий] ответит», но ответить тот мог лишь, что имя Сельмы Лагерлёф, несмотря на популярность в России, Толстому незнакомо. Чествование в Hvar 8 Dag оказалось, к слову, весьма скромным. В номере 8 (1908) Сельму Лагерлёф приветствовали писатели Кармен Сильва (королева Румынии), Георг Брандес, Херман Банг и финский швед Микаэль Любек.

У петербуржца Дмитрия Минаева, который проводил лето 1909 года в Териоки на Карельском перешейке, было серьезное увлечение: русская народная музыка и народные инструменты. В обстоятельном письме к Толстому он рассказывал о своем интересе к таким инструментам, как гитара, мандолина, балалайка, домра и гармонь. Народная музыка как форма искусства находится под угрозой, поэтому публичное высказывание Толстого имело бы большой вес (13.08.1908). Толстой попросил ответить друга, пианиста Александра Гольденвейзера (08.08.1908), что привело Минаева в крайнее раздражение. «Вы, видимо, вообще не прочли мое письмо!» И кроме того: все имена, которые упоминаются в ответном письме, – это заклятые враги народной музыки и народных музыкальных инструментов! (12.08.1909)

Карл Муберг, книгоиздатель из Стокгольма, спрашивал, как ему реагировать на призыв в армию. Отказываться или нет? Исполнять воинский долг – это по-христиански или нет (13.03.1899)? Вопрос был излишним еще и потому, что свои девяносто дней в армии Муберг уже отслужил. Энергию Муберг тратил на то, чтобы защитить свой выбор. Он привел три аргумента в свою пользу: 1) Христос был человеком, и, возможно, он просто находился не в том настроении, когда говорил, что нельзя сопротивляться злу насилием, 2) любовные деяния многим людям чужды и 3) самооборона все же разрешена, не правда ли? Муберг также торжественно подчеркнул, что все должны действовать исходя из собственных убеждений. Но у него было еще одно дело. Вдохновившись после прочтения памфлета «Царство Божие внутри вас», Муберг решил написать собственный. А «Воскресение» он сейчас вполне мог бы напечатать в шведском переводе, поскольку Альберт Бонниер, как говорят, отказался выплачивать авторский гонорар, который должен пойти в помощь духоборам.

Кто такой Майнлендер?!

Когда Макс Сейлинг (1852–1928) прочел «Meine Beichte» («Исповедь») и «Worin besteht meine Glaube?» («В чем моя вера?») Толстого, он, к собственному удивлению, заметил отсутствие важного (по его мнению) имени – немецкого философа Филиппа Майнлендера (1841–1876). Складывалось впечатление, что Толстой даже не знал о работе «Die Philosophie der Erlösung» (1876, «Философия спасения») Майнлендера! Это упущение следовало восполнить. Сейлинг упаковал свою монографию «Mainländer, ein neuer Messias: Eine frohe Botschaft inmitten der herrschenden Geistesverwirrung» (1888, «Майнлендер, новый Мессия: хорошая весть среди современного умственного замешательства») и послал ее Толстому. В отправленном из Гельсингфорса сопроводительном письме от 21.02.1891 он дал необходимые пояснения.

Толстой, вероятно, воспринял это как скрытую критику. Видно, что в книгу Сейлинга он заглянул. Наиболее заинтересовавшая его глава называлась «Christentum», страницы 97–108 тут полностью разрезаны. Но едва ли у Толстого возникло ощущение, что он упустил нечто значительное. Майнлендер полностью игнорировал морально-этические уроки христианства, выстраивая вместо этого эзотерические рассуждения о его метафизической стороне. «Gott war und Christus, der Sohn, die Welt ist» («Бог был, и Христос, Сын, есть мир») – так звучит главный тезис[677]. Смерть Бога породила мир, который и есть Христос, но и он должен погибнуть. Святой Дух – это путь Бога в небытие (Nicht-sein)[678]. Истинный христианин не идет на компромиссы с миром, а признает волю к смерти как собственно принцип жизни.

Если Толстой приобретет «Die Philosophie der Erlösung» Майнлендера (чего тот не сделал), он сможет ближе познакомиться с философией немца. Тот утверждает, что мировой процесс состоит из раскола Бога на отдельных индивидов, чтобы с их кончиной достичь небытия. С помощью сексуального воздержания (ср. «Крейцерова соната»!) и добровольной смерти индивиды могут ускорить процесс, то есть вымирание человечества. Майнлендер умер согласно своему учению. Сразу же после получения авторских экземпляров «Die Philosophie der Erlösung» он сделал выбор и по собственной воле ушел из жизни. Миссия была выполнена. Термин «мессия» в подзаголовке книги Сейлинга используется в контексте высказывания друга и учителя Майнлендера писателя Карла Гутскоу. В представлении Гутскоу, Майнлендер был мессией для всего мира, а Иисус – всего лишь мессией евреев[679].

Монография Сейлинга была новаторской работой, о которой, впрочем, не упоминается в довольно скудной литературе о Майнлендере. Однако сам Сейлинг в равной степени интересен и как объект изучения. Его представляют как учителя, инженера, придворного советника и писателя. Получив образование в Мюнхене, он приехал в Финляндию в 1879 году и двадцать лет преподавал в Политехническом институте Гельсингфорса. Большой интерес, помимо педагогики, у него вызывала парапсихология и, прежде всего, спиритизм. В его доме в 1893 году состоялся знаменитый спиритический сеанс, на котором нижняя часть тела медиума Элизабет д’Эсперанс утратила видимость, а Сейлинг принял шелковое платье, которое ему протянула рука, появившаяся в воздухе из ниоткуда. Событие вызвало огромный резонанс, начались проверки его подлинности. Из России прибыл известный эксперт, основатель Psychische Studien Александр Аксаков, который после изучения подробностей подтвердил достоверность события[680]. В 1898 году Сейлинг вернулся в Германию, где выступал как теософ и антропософ. Названия его трудов свидетельствуют о направлениях его мысли – «Theosophie und Christentum» (1910), предисловие к которой написал Рудольф Штейнер, «Richard Wagner» (1911), «Die anthroposophische Bewegung und ihr Prophet» (1918, «Антропософическое движение и его пророк») и «Goethe als Okkultist» (1919, «Гëте как окультист»). Перед смертью Сейлинг вернулся к католицизму.

Эдла Фройденталь (1854–1925), учительница с писательскими амбициями, активно участвовала в женском движении: была председателем организации Kvinnoförbundet Hemmet (Союза женщин «Дом»), основательницей Husmoderförbundet (Союза домохозяек), основательницей и директором Немецкой вечерней школы Гельсингфорса. Она выросла в Дрездене, но ее родным языком был шведский. После просмотра спектакля «Власть тьмы» в одном из театров Гельсингфорса Фройденталь, находясь под сильным впечатлением, особенно от финала, написала Толстому. Она сама видела, как сильно деньги могут изменить человека, и даже раскрыла эту тему в своей собственной драме «Kassören» («Кассир»). К сожалению, ей не удалось напечать и распространять ее. Текст имелся только на шведском, но если Толстой хочет, Фройденталь могла бы перевести его на немецкий. Для театра у нее есть еще одна небольшая вещь на немецком «Die Vollkommene Freiheit» («Полная свобода»), затрагивающая проблемы брака[681]. В последние годы по семейным обстоятельствам она сочиняет лишь спорадически. Кстати, в 1891 году она посещала доктора Вестерлунда, тестя Льва Львовича, в Энчёпинге, где выступала с лекцией (возможно, о совместном обучении мальчиков и девочек) (18.11.1896).

И наконец, адресант, интересы которого не имели отношения к религиозным и общественно-критическим сочинениям Толстого. Оскар Блох (1847–1926), хирург из Det Kongelige Frederiks Hospital (Королевского госпиталя Фредрика), спрашивал, были ли описания предсмертных переживаний человека в «Fortællinger og Skildringer fra Sebastopol» («Севастопольские рассказы») поэтической фантазией или они основывались на личных наблюдениях. Блох работал над книгой «Om Døden» («О смерти»), где отстаивал утверждение, что смертельная борьба, часто описываемая в литературе, крайне редко происходит в действительности (28.08.1901). Книга вышла в 1903 году без ссылок на Толстого и на художественную литературу вообще. Однако выводы автора о смерти на войне вполне соответствовали толстовскому духу: «И хотя многие из сражавшихся могли вместе с солдатом, которого мы процитировали, сказать: „Нет, смерть на поле боя легка и прекрасна!“ – мы, другие, не принимавшие участия в войне, этого не признаём, мы не понимаем, как сегодня, в эпоху просвещения и гуманизма, можно отнимать жизнь у стольких молодых людей»[682].

«Hochgeehrter Herr Graf!» Юрьё Хирн (1870–1952), доктор философии и недавно избранный доцент эстетики и истории литературы университета Гельсингфорса, отправил Толстому 31 марта 1898 года краткий реферат на немецком своей книги «Förstudie till en konstfilosofi» (1896, «Предварительное исследование философии искусства»). Накануне он прочел «Was ist Kunst?» Толстого[683], и сходство с его собственными вопросами и выводами его ошеломило. Примечательно и то, что Толстой, опираясь на писательский опыт, сделал те же умозаключения, к которым Хирн пришел теоретическим путем! Эти же темы он освещал и в университетских лекциях по философии искусства. Возможно, Толстой сочтет его статью незначительной. В таком случае Хирн просит прощенья! «Ehrfurchtsvoll (с почтением), Yrjö Hirn».

С русским языком у датского писателя Ааге Маделунга (1872–1949) проблем не было. Он подолгу жил в России, работал в сельском хозяйстве и торговле, там же он нашёл жену. В период революции 1905 года Маделунг стал вхож в литературные круги Москвы и даже попытался писать на русском. Главной сенсацией Маделунга стала публикация романа революционера, эсера Бориса Савинкова «Конь бледный: Записки террориста» в собственном переводе на датский («Den bleggule Hest»), а позднее и немецкий («Das fahle Pferd: Aufzeichnungen eines Terroristen», Копенгаген, Лейпциг) совместно с Отто Вëлькером. Переводы, осуществлявшиеся с русской рукописи, вышли в том же году, что и отцензурированный оригинал в России. Маделунг познакомился с Савинковым, когда тот был сослан в Вологду, а в 1908 году датчанин помог преследуемому террористу бежать из России через Копенгаген. В подобных обстоятельствах роман Савинкова мог выйти только под псевдонимом: В. Ропшин в России и Лео в Дании и Германии.

Маделунг отправил Толстому немецкий перевод повести «Конь бледный» 30 ноября 1909-го. Ему очень хотелось послать собственную книгу (возможно, он имел в виду «Jagt paa Dyr og Mennesker» (1908, «Охота на зверей и людей»), в которой есть несколько новелл о России), но она была запрещена русской цензурой.

Конкретная причина обращения Маделунга к Толстому заключалась в том, что газета Berliner Tageblatt поручила ему спросить у писателя, не сможет ли он написать что-либо в рождественский номер. Это могла бы быть любая тематически острая статья, способная повлиять на распространенное в Европе негативное представление о России. «Вы знаете правду о русском народе и его возможностях», – писал Маделунг, который тоже любил русский народ и, прежде всего, таких его великих представителей, как Толстой и Достоевский.

Толстой попросил Маковицкого ответить на письмо датчанина:

Лев Николаевич поручил мне ответить вам, что такого как раз содержания статья, какую вы хотите, о состоянии России, есть у него и она будет напечатана через посредство Черткова одновременно на русском и иностранных языках, и если B. Tagblatt хочет печатать ее, пусть обратится к Черткову.

Его адрес Владимир Григорович Чертков. Ст. Голицыно. Моск. Брест ж. д.

Кланяюсь вам, Д. П. Маковицкий.

21 ноября 4 Decembre 1909.

Ясная Поляна[684]

Текстом, о котором шла речь, была статья «Анархизм», опубликованая лишь после смерти Толстого под новым названием «Пора понять», в которой мощным нападкам подвергался деспотичный режим «ненужной, бессмысленной и вредной царской власти», утратившей всяческое доверие в глазах граждан[685]. В итоге ничего иного, кроме восстания и революционных попыток, не оставалось.

В далеком Ливерпуле, в конторе Финской комиссии по делам моряков и эмигрантов, ломал голову над проблемой Г. М. Хелин. Дело касалось русских эмигрантов, которые, останавливаясь здесь по пути в Америку, попадали в руки жуликов. Финны не могли им помочь, поскольку не знали русского. Нужны были русские книги и газеты. Раньше комиссия по делам моряков получала «Ниву», но сейчас нет. Не мог бы Толстой помочь (29.01.1910)? Затея была хорошей и нужной, но предел тоже должен быть. В итоге – «б. о.».

Датский священник Карл Аксель Сковгаард-Петерсен (1866–1955) в своих сочинениях часто обращался к молодежи. Его «Ungdommens bok» (1909, «Книга молодежи») пользовалась большим успехом и была переведена на шведский и финский. В феврале 1910 года, будучи в Кемпере, Франция, он написал Толстому с просьбой позволить написать статью о Толстом для детей. Ответ – разумеется, положительный – поручили Татьяне Львовне[686].

Десятилетней Софии Линсцер нужны были книги для собственного чтения. Лето 1910 года она проводила у бабушки в Кангасале, Финляндия, в то время как ее родители (отец был директором Тенишевского училища) оставались в Петербурге. После того как София прочла рассказы Толстого в книге для чтения Острогорского, ей захотелось читать еще, и в письме к Толстому она просила прислать ей список хороших книг, которые папа потом купит в книжном магазине. Письмо заканчивалось так: «Простите, что я беспокою вас, но моя бабушка сказала, что вы добрый и любите детей» (21.05.1910). Составить список и ответить поручили Валентину Булгакову[687].

Как сложилась жизнь Софии Линсцер? После революции семья оказалась в Белгороде, где ее отец Герман Линсцер стал директором гимназии. Оттуда они переехали в Казань, где Линсцер получил должность заведующего кафедрой западноевропейской литературы в Казанском педагогическом институте. Он умер в 1946 году. О судьбе Софии ничего не известно.

Переводчики и переводы

В 1899 году Толстой получил два перевода на датский, «Æventyr og Sagn for Børn» (1889, «Сказки и легенды для детей») и «Fortællinger og Skitser» («Рассказы и очерки»), оба опубликованы в издательстве Й. С. Стоххольма. Стоххольм (1850–1931) в письме от 22 ноября 1889 года подчеркнул, что важную часть работы (иллюстрации и виньетки) выполнил молодой датский художник Вигго Ястрау (1857–1946). Приложена была также небольшая книжка, которую Стоххольм назвал «Dieu est la charité» («Бог есть доброта»), общий тираж которой составил в Дании 12 000 экземпляров[688]. Стоххольм сообщал Толстому, что поддерживает его мировоззрение, а жизнь в деревне представляется для него идеалом. В дальнейшем он был бы рад издать и другие книги Толстого, например то крупное сочинение, над которым, как сообщают газеты, писатель работает сейчас.

На титульном листе «En hest» (1895), датского перевода повести Толстого «Холстомер» (1886), указывается, что перевод авторизованный. И это верно. В Толстовском архиве корреспонденции есть письмо Анны Сиверслет (1852–1925), адресованное «L’ Auteur Monsieur le comte Léon Tolstoï, Russia», в котором она просит разрешение на перевод «Histoire d’ un cheval» и «Histoire d’ un musicien» на датский (14.11.1890). Русским языком Сиверслет не владела, но (говорится в предисловии) ей доводилось посещать иностранные коневодческие хозяйства, и, кроме того, она была замужем за гиппологом Хансом Сиверслетом, учредителем и редактором Hippologisk tidskrift. Любитель лошадей Толстой наверняка оценил специальные знания Сиверслет. Но перевела ли она заодно и рассказ «Histoire d’ un musicien» («Альберт»)? Едва ли, поскольку в том же 1890 году эту задачу выполнил В. Герстенберг.

В 1891 году Толстой официально объявил, что все написанное им после 1881‐го можно без выплаты гонораров издавать на территории России и за ее пределами в переводах. Идея заключалась в том, что искусство – это не товар и оно должно принадлежать всем. У неимущих тоже должна быть возможность читать Толстого. Прекрасная по сути идея на деле оказалась выгодной только издателям.

Решение писателя не остановило поток писем с просьбами разрешить перевод сочинений. Адресанты либо были плохо осведомлены, либо считали своим долгом проинформировать Толстого о новых переводах. Иногда Толстой отвечал, повторяя свое решение, но чаще всего предпочитал не тратить время на подобные вопросы.

Андре Люткен (1843–1916) прожил в Петербурге десять лет (1881–1891) в качестве корреспондента газет Nationaltidende и Politiken, после чего вернулся в Копенгаген. Живя в России, он не интересовался местной культурой, на первом плане для него были социальные вопросы и политика, о чем свидетельствует и написанная им книга «Fra Tsarens Rige» (1894, «Из страны царя»).

В Дании Люткен снова активизировался в связи с голодом 1891 года. Однако темой его письма к Толстому (17/29 октября 1893) стали не социальные бедствия в России, а пацифизм и отказ от оружия. Он выражал радость от прочтения сочинения Толстого о христианском ненасилии «Царство Божие внутри вас». В этой книге упоминалась персона, заинтересовавшая Люткена, – Адин Баллоу. Кто это и как его имя пишется латинскими буквами? Пользуясь случаем, Люткен рассказывал и о миротворческой деятельности в Дании. Многие примкнули к Union de paix universelle, и число отказавшихся от службы в армии постоянно растет. Отказников наказывали тюремным заключением на срок, равный сроку военной службы. Написанное по-французски письмо Люткен подписал «homme de lettres» (литератор) и добавил, что, будучи знакомым с российской почтовой цензурой, просит Толстого прислать возможный ответ заказным письмом.

Ответ пришел быстро:

1893. Octobre 27. Ja. P.

Monsieur,

Je vous remercie bien pour votre lettre et les renseignements très précieux pour moi qu’elle contient, et je m’empresse de remplir votre désir. Adin Ballou s’écrit comme je viens de la faire. C’est un nom français américanisé.

Recervez, Monsieur, l’ assurance de mes sentiments distingués.

Léon Tolstoi[689]

Послание Люткена имело большое значение для Толстого. Это подтверждает тот факт, что в переписке с женой Толстой упоминает письмо из Дании об обращении с отказниками[690].

В книжных магазинах Копенгагена Люткен вряд ли мог найти сочинения американского проповедника, универсалиста Адина Баллоу (1803–1890). Представитель движения «Практического христианства» Баллоу был скорее человеком слова и дела. К его главному опусу «Christian Non-Resistence» (1848, «Христианское непротивление»), Толстой изначально намеревался написать предисловие. Когда же в 1908 году эта книга вышла на русском под названием «Учение о христианском непротивлении злу насилием», автором введения был Горбунов-Посадов, а планировавшееся Тостым вступительное слово превратилось в большую книгу «Царство Божие внутри вас».

Менее чем через полгода, вскоре после первого издания в Берлине, «Царство Божие внутри вас» вышло в датском переводе Люткена под названием «Kristi Lære og Kirkens Lære» (1894, «Христианское учение и церковное учение»). Книга, как утверждается, переводилась с авторской рукописи, таким образом годом ранее Люткен должен был получить один из тех рукописных экземпляров, которые Толстой начал распространять сразу же после завершения работы над текстом. В предисловии, датируемом 18 апреля 1894 года, Люткен восхваляет книгу Толстого как важную веху в критике государства, церкви и существующих общественных отношений. Толстой – чистейший анархист, полагающий, что церковь предала учение Христа, а государство основано на насилии. Он отвергает и воинский долг, заставляющий мирных граждан обучаться убивать и действовать против Божьего закона. Перевод был сложной и тяжелой задачей, но возможность в процессе работы советоваться с Толстым в письмах по поводу отдельных неясных пассажей принесла большую пользу.

В переводе Люткена вышли еще два произведения Толстого: «Fædrelandskærlighed» (1894, «Христианство и патриотизм») и «Husbond og Arbejder» (1895, «Хозяин и работник»). И здесь Люткен действовал оперативно: оба перевода вышли в тот же год, что и оригиналы.

Госпожа Катрин Файе-Хансен (род. 1839) из Кристиании хотела бы перевести «Рабство нашего времени», но с английского или немецкого, поскольку русским она не владела (18.10.1900). Файе-Хансен имела опыт переводческой работы. Помимо многолетней службы в качестве гувернантки, она перевела несколько книг, в частности Редьярда Киплинга с английского на норвежский.

Аксель Юханнессен, Берген, перевел «Смерть Ивана Ильича» с немецкого и просил разрешения опубликовать перевод в одной весьма читаемой газете[691] (12.08.1903). Реакцией Толстого на излишнюю просьбу стало «б. о.».

Александер Нюберг, учитель русского в Финской школе совместного обучения в Форссе в письме от декабря 1904 года просил разрешения на перевод романа «Война и мир»[692]. Дважды прочитав роман, он пришел к выводу, что «чтение его в наше воинствующее время может иметь огромное значение, поскольку он показывает абсурд человеческой кровавой бани, которая, несмотря на чрезвычайную жестокость, все еще имеет сторонников». Финский перевод на самом деле уже существовал (1896–1897), но в 1908 году вышел второй перевод, который, впрочем, сделали Ийвари Валлениус и Роберт Сеппянен, а не Нюберг. Нюберг, который в 1906 году изменил имя на финский лад и стал Сантери Нуортева, не стал ни переводчиком Толстого, ни проповедником мира. В 1910‐х годах он жил в Северной Америке, где участвовал в социалистическом движении. В 1918‐м он был представителем кратковременного красного режима в Финляндии. Просоветская деятельность Нюберга-Нуортева привела к тому, что в 1920 году его выслали в Советскую Россию, где он скончался в 1929‐м в Ленинграде.

В 1905 году Ильмари Каламниус (Кианто) завершил финский перевод повести «Смерть Ивана Ильича». А что, если Толстой захочет написать предисловие к книге?! Каламниус отправил Толстому уже третье письмо, сообщив, что перевод выйдет весной этого же года, и «высокопочтительно» поинтересовался, не хочет ли Толстой высказать свое мнение об этом «важном произведении». Если да, то его текст может стать вступительными словом книги (30.03.1905). Идея достойная, однако книга под названием «Kuolema» («Смерть»), вышла без предисловия Толстого.

Четвертый и последний случай, когда Каламниус, теперь официально Кианто, обращался к Толстому, имел место в 1907 году. Без сопроводительного письма Кианто отправил свою новую книгу «Sieluja kevät-yössä: Vilahdus Moskovasta» (1907, «Ду́ши в весенней ночи: проблеск Москвы»), приписав на эсперанто: «Al instruisto de la teristanaj ideoj, Grafo Leo Tolstoi, Kun estimo de finna autoro, adr. Finlando (Helsingforso)» («Учителю идеи сельского хозяйствования, графу Льву Толстому с приветом от финского писателя, адр. Финляндия, Гельсингфорс»). Это было повествование о душевных муках финского стипендиата, который однажды весной приехал в Москву для изучения языка. Если брать хронологические ориентиры, то речь идет о весне 1902 года, на что указывает упоминание о студенческих волнениях и убийстве министра внутренних дел. Главный герой Рафаэль Ихантола наделен чертами автора. У него в душе разлад, причиной которого служат мучительные мысли о женщинах и борьба между идеалом целомудрия и физическим влечением. Ихантола ищет частную учительницу немецкого языка, одновременно лелея надежду встретить человека, который решит его дилемму. Он знакомится с Милькой Сорге, женщиной несчастной судьбы (она забеременела от шведа, который ее бросил); на последних страницах короткого романа Ихантоле удается сублимировать половое влечение и альтруистически помочь героине уехать из гибельной Москвы и начать новую жизнь.

Поворотным пунктом в романе становится листовка с текстом Толстого, которая случайно оказывается в руке Ихантола и которая приводится в финском фрагменте[693]. Текст можно идентифицировать как «Письмо фельдфебелю» – ответ Толстого одному офицеру нижнего ранга, который спрашивал, соединима ли христианская вера со службой в армии и войной. Письмо написано в 1899‐м и в том же году опубликовано в виде листовки на русском в Англии («Листок свободного слова № 5»). Распространение этого письма в России было запрещено. Внимание Ихантола обращено не на пацифизм и идеологию ненасилия, а на строки, раскрывающие суть христианства: каждый должен относиться к другому, как хотел бы, чтобы тот относился к нему самому. Эти слова побудили Ихантола действовать, не думая о себе, научили помогать ближнему. Собственное же «толстовство» Кианто выражалось, прежде всего, в антиклерикализме и критике церкви[694]. В уста своего героя он вложил резкую критику русского праздника Пасхи. Ритуалы представлялись ему доказательством того, что церковь далеко ушла от истины и подлинного учения Христа.

Кианто должен был понимать, что написанная на финском книга не найдет читателей в Ясной Поляне. Но он, возможно, надеялся, что Толстой вспомнит его (на обложке книги автор указывался как Ильмари Каламниус-Кианто), прочтет посвящение на эсперанто и найдет собственное имя в тексте. Однако нечитаная книга «Sieluja kevätyössä» оказалась на полке среди прочей непонятной литературы.

В июле 1906 года Самули Суомалайнен (псевдоним – К. Суомалайнен; 1850–1907) прислал Толстому телеграмму, в которой просил права на перевод нового произведения «Божеское и человеческое» (1905). Уроженец Петербурга Суомалайнен был ветераном перевода, благодаря ему на финском вышли, в частности, «Капитанская дочка» Пушкина (1876), «Тарас Бульба» (1878) и «Мертвые души» (1882) Гоголя, а также «Дым», «Отцы и дети» и «Записки охотника» (1881) Тургенева. Восьмого августа он уже мог благодарить за дружеский ответ[695].

Восемнадцатого октября у Суомалайнена появился новый повод для письма. Дело в том, что он до сих пор не достал полный текст «Божеского и человеческого». Версия, напечатанная в Москве в 1906 году, была сокращенной, что выяснилось в результате сравнения с английским переводом, который Суомалайнен получил из Лондона. Горбунов-Посадов сообщил, что рассказ должен выйти в «Круге чтения», но пока этого издания видно не было. Суомалайнен переводил с русского, но изъятые цензурой пассажи брал из английского перевода. Одобрит ли Толстой такое решение? Закончить перевод необходимо к июлю. Толстой попросил «Ю. И.», то есть художницу и своего секретаря Юлию Ивановну Игумнову, ответить, что Суомалайнен придумал отличное решение[696].

В. Хяннинен просил разрешения перевести статью «Письмо к фельдфебелю» (18.09/01.10.1906). Если такое возможно, нужно всего лишь написать по адресу: Элизабетсгатан, 29, Гельсингфорс. Хяннинен получил положительный ответ, но перевод, видимо, не состоялся.

Переводчик губернского управления Р. Финне из Тавастехуса всерьез заинтересовался произведением «Разрушение ада и восстановление его» (1902). Он просил не только разрешение на перевод, но и (вполне обоснованно) сам текст (13.11.1906). Толстой в форме легенды повествует о том, как учение Христа, победившее ад, со временем исказилось и извратилось под надзором церкви и науки. Люди все больше отдаляются от слов, которые могут стать их спасением, и Вельзевул снова властвует над ними. Финне ждал ответ Толстого две недели. Во втором письме он поделился новой идеей (27.11.1906). Если «Разрушение ада и восстановление его» уже отдано кому-то другому, он мог бы взять комментарий Толстого по поводу революционных событий «О значении русской революции» (1906). На конверте письма Финне Толстой терпеливо написал: «Право издания и перевода передано всем желающим безвозмездно, и потому не имею до издания и перевода никакого отношения».

ЧТЕНИЕ

Библиотека

Библиотека в Ясной Поляне насчитывает более 10 000 наименований и примерно 22 000 томов книг и журналов. Старейший экземпляр датируется началом XVII века. Около 5000 изданий – на иностранных языках, которых в общей сложности более двадцати.

Основу собрания заложил дед Толстого со стороны матери, Николай Волконский. Число книг увеличилось во времена родителей Толстого, но главную часть библиотеки составляют издания, поступившие за три последних десятилетия жизни Толстого. Книги дарили друзья, посетители, знакомые и поклонники. Авторы присылали свои подписанные произведения. Представлена не только художественная, но и разнообразная тематическая литература по истории, философии, теологии, педагогике… Многие книги были необходимы Толстому для работы. Двадцать пять книжных шкафов вмещают и сочинения самого Толстого, в оригинале и переводах, а также книги о его жизни и творчестве.

Читая, Толстой часто делал заметки на полях. Разрезанные страницы свидетельствуют, что прочитана хотя бы часть соответствующей книги. Все эти подробности скрупулезно учтены в библиографических каталогах яснополянской библиотеки. Определить, что именно Толстой читал в бесчисленных журналах, сложнее. В дневниках и письмах упоминаются, кроме того, книги, которые не сохранились. Ревностным библиофилом Толстой никогда не был, а текстами, представлявшими, по его мнению, широкий интерес, охотно делилился. Так библиотека лишилась многих изданий[697].

Литература Северных стран не была у Толстого в приоритете, однако он не мог не заметить мощный всплеск интереса к скандинавским писателям, наблюдавшийся в России в конце XIX века. Разумеется, в сочинениях других авторов Толстого прежде всего привлекало мировоззрение, основанное на христианской этике и морали, но постепенно он все же познакомился с творчеством наиболее важных, признанных современных скандинавов от Г. Х. Андерсена и до Кнута Гамсуна. Чаще всего книги прочитывались случайно, но были и писатели, за творчеством которых Толстой внимательно следил. Рецензий он не писал; иногда, правда, из-под его пера выходило предисловие к какому-либо произведению, но в основном реакция выражалась в кратких дневниковых суждениях или разговорных репликах. Толстого редко удовлетворяло прочитываемое, известны его непримиримые нападки на Шекспира. Современная европейская литература была ему глубоко чужда, что очевидно из полемического текста «Что такое искусство?» Толстой, не смущаясь, давал резкие отзывы о произведениях, которые не одобрял. Здесь можно согласиться с Георгом Брандесом: «Темперамент, с которым Толстой осуждает, вызывает ужас. Для тех, чьи взгляды не совпадают с его, он выбирает самые резкие и уничижительные выражения»[698].

Ганс Христиан Андерсен (1805–1875)

Г. Х. Андерсена впервые перевели на русский в 1838 году, но широкая слава пришла к нему лишь в 1860‐х, после выхода в Петербурге трехтомного собрания сказок. Впрочем, как и все образованные русские, Толстой не зависел от русских переводов. В библиотеке Ясной Поляны сохранились несколько томов собрания сочинений Андерсена «Gesammelte Werke» (1847–1854), и когда Толстой в 1857‐м пишет: «Перевел сказочку Андерсена», – подразумевается, видимо, перевод с немецкого[699]. Сказка идентифицируется как «Новое платье короля» (1837). К ней Толстой будет в дальнейшем неоднократно возвращаться. Тема – разоблачение мошенничества – вызывала у него большой интерес, а сказка служила формулой, которую можно было применять в различных контекстах.

В 1857 году за обедом у писателя Василия Боткина Толстой прочел вслух результат своих переводческих усилий, не получив, впрочем, положительных отзывов. Ранний перевод не был опубликован и не сохранился. Но в начале 1870‐х, когда Толстой работал над «Азбукой» (1872), он включил в нее именно «Новое платье короля», значительно сократив и упростив сказку для соответствующего читателя, но сохранив при этом собственный идеальный стиль. Важным моментом стал выбор русского названия. Для названия доверчивого и любящего роскошь правителя имелись три варианта: король, император или царь. Толстой предпочел последний – «Царское новое платье», сознательно адаптировав сказку к русским реалиям. Другим интересным решением стало переименование ребенка, который прямо говорит правду, в «дурачка». Здесь по русской традиции возникает образ «святого безумца», юродивого, который не боится говорить правду правителю. Благодаря этому финальная сцена в сказке Андерсена образует параллель со сценой в драме Пушкина «Борис Годунов», когда юродствующий во Христе открыто обвиняет Бориса Годунова в убийстве ребенка.

В 1907 году Толстой еще раз основательно переработал текст «Царского нового платья» для запланированной, но незаконченной хрестоматии «Детский круг чтения»[700]. Он добавил некоторые детали, но, прежде всего, переделал развязку, заменив фразу из перевода 1872 года «Смотрите: царь по улицам ходит раздевшись!» на более естественную и выразительную «Он голый!» Дурачок заменен на «малое дитя».

Сказка «Новое платье короля» в первую очередь дала Толстому функциональную идейную модель. В 1858 году он применил ее к искусству в целом и собственному творчеству в частности: «Андерсена сказочка о платье. Дело литературы и слова – втолковать всем так, чтоб ребенку поверили»[701]. Метод – упрощение. Суть рассказа не следует затуманивать стилистически изысками и многозначным образным языком. Тот же идеал Толстой нашел и в сказке Андерсена «Старый дом». Обсуждая с Максимом Горьким пьесу «На дне», он привел известную цитату из сказки Андерсена «Да, позолота-то сотрется, свиная ж кожа остается!» в качестве иллюстрации своего мнения: Горький не должен позволить себе запутаться в поэтических сетях современной литературы. Цитата – это девиз старого дома, на старомодный манер высказанный его стенами в споре с новыми красивыми домами, стоящими на той же улице. Толстой считал, что девиз Андерсена соответствует русской крестьянской пословице «Все пройдет, одна правда останется»[702]. Пересечение Толстого и Андерсена косвенно подтверждает и критик Александр Измайлов. Когда Толстой сообщил о собственной антипатии к слову «который», слишком длинному и тяжелому, Измайлов рассказал, что Андерсена тоже старается избегать придаточных предложений, начинающихся с «который»[703]. Доказательство подлинной эстетики свиной кожи!

В полемическом тексте «Царство Божие внутри вас» (1893) «Новое платье короля» служит революционным призывом. Толстой предвидит время, когда все (как сам он) поймут, что всякое общественное устройство основано на насилии. Толстой и есть тот ребенок (юродивый), который бесстрашно раскрывает роль насильственных учреждений и их несовместимость с христианством[704]. Правда настолько очевидна и проста, что ее увидит каждый, если государство и церковь не будут прятать ее за своим пустословием.

Спустя одиннадцать лет речь уже зашла о «наготе» «великих»:

Люди придумывают себе признаки величия: цари, полководцы, поэты. Но это все ложь. Всякий видит насквозь, что ничего нет и царь – голый. Но мудрецы, пророки?.. – Да, они нам кажутся полезнее других людей, но все-таки они не только не велики, но ни на волос не больше других людей. Вся их мудрость, святость, пророчество ничто в сравнении с совершенной мудростью, святостью. И они не больше других. Величия для людей нет, есть только исполнение, большее или меньшее исполнение и неисполнение должного. И это хорошо. Так лучше. Ищи не величия, а должного…[705]

Здесь Толстой выступает в двух ролях. Одна – всемирно известный писатель и мыслитель, «второй царь России», другая – маленький ребенок (или юродивый), лишенный всяких представлений о собственной значимости. Та же мысль еще более четко выражена в письме к писателю Леониду Семенову (1908). Семенов приписывает ему слишком значительную роль, утверждает Толстой. Сам же он отлично осведомлен о собственной крайней незначительности в сравнении с идеалом и людьми, с которыми он контактирует: «Я все жду, когда это, как это случилось с голым царем, гулявшим по улицам, найдется такое дитя, которое скажет: да в нем нет ничего – и все поймут, что они видели во мне хорошее, чего не было, а не видели того плохого, которое que crève les yeux»[706]. Через год Толстой снова проявляет самокритику в общении с близкими, называет себя плохим, незначительным человеком на грани разоблачения: «Когда же найдется ein kleines Kind, который крикнет: „Er hat nichts an!“»[707] (Немецкий язык, к слову, усиливает вероятность, что литературная обработка сказки Андерсена осуществлялась с немецкого перевода.)

Революция 1905 года снова делает сказку «Новое платье короля» актуальной. Радикальные настроения в обществе проявились еще в 1870‐х с деятельностью народников. Как и ребенок из сказки, они сняли с царя его фальшивое величие, и народ утратил веру в избранность и неприкосновенность царя[708].

В 1910 году Толстой развил свою мысль:

Революция сделала в нашем русском народе то, что он вдруг увидал несправедливость своего положения. Это – сказка о царе в новом платье. Ребенком, который сказал то, что есть, что Царь голый, была революция. Появилось в народе сознание претерпеваемой им неправды, и народ разнообразно относится к этой неправде (большая часть, к сожалению, со злобой); но весь народ уже понимает ее. И вытравить это сознание уже нельзя. И что же делает наше правительство, стараясь подавить неистребимое сознание претерпеваемой неправды, увеличивает эту неправду и вызывает все большее и большее злобное отношение к этой неправде[709].

Когда Толстой работал над речью для запланированного на 1909 год Конгресса мира в Стокгольме, его точку зрения на вопрос мира снова наиболее точно выразила сказка «Новое платье короля»:

Как в сказке Андерсена, когда царь шел в торжественном шествии по улицам города и весь народ восхищался его прекрасной новой одеждой, одно слово ребенка, сказавшего то, что все знали, но не высказывали, изменило все. Он сказал: «На нем нет ничего», и внушение исчезло, и царю стало стыдно, и все люди, уверявшие себя, что они видят на царе прекрасную новую одежду, увидали, что он голый. То же надо сказать и нам, сказать то, что все знают, но только не решаются высказать, сказать, что как бы ни называли люди убийство, убийство всегда есть убийство, преступное, позорное дело. И стоит ясно, определенно и громко, как мы можем сделать это здесь, сказать это, и люди перестанут видеть то, что им казалось, что они видели, и увидят то, что действительно видят. Перестанут видеть: служение отечеству, геройство войны, военную славу, патриотизм, и увидят то, что есть: голое, преступное дело убийства. А если люди увидят это, то и сделается то же, что сделалось в сказке: тем, кто делают преступное дело, станет стыдно, а те, кто уверяли себя, что они не видят преступности убийства, увидят его и перестанут быть убийцами[710].

В знаменитой статье «Лев Толстой как зеркало русской революции» (1908) Ленин назвал писателя «помещиком, юродствующим во Христе»[711]. Вдохновленный сказкой Андерсена Толстой снова и снова брал на себя роль наивного дурачка, который не может принять то, что все остальные считают истиной, и напрямую выражает то, что подсказывает ему здравый смысл. Толстой упрощал, вскрывал и разоблачал политическую, научную, культурную и религиозную фальшь современного общества. В статье «В чем моя вера?» он подчеркивал, что хочет не толковать Евангелия, а напротив, отбросить все общепринятые прочтения, и читать, и воспринимать слова Иисуса как таковые. Эта модель полностью соответствует духу сказки «Новое платье короля».

Хорошо известен толстовский повествовательный прием отстранения, использованный, к примеру, в «Анне Карениной» (Левин в опере) или «Воскресении» (Нехлюдов в церкви). Как и ребенок в сказке Андерсена, персонажи Толстого свободны от условностей и воспринимают мир без фальши, таким, каков он на самом деле. Лишенный величия Наполеон в романе «Война и мир» – это тоже «император без одежды», неловко разоблаченный русским писателем Львом Толстым.

Летом 1857-го, в год выхода первого перевода «Нового платья короля», Толстой предпринял поездку по Европе. Среди дорожного чтения был и итальянский роман Андерсена «Импровизатор» (1834). В Цюрихе Толстой записывает в дневник: «Встал рано, хорошо себя чувствую. Выкупался, не нарадуюсь на квартирку, писал Люцерн (рассказ „Люцерн“. – Б. Х.), написал письмо Боткину до обеда. Взял Фрейтага Soll und Haben[712] и Андерсена Импровизатора и читал, ездил на лодке и ходил в монастырь. Робею в пансіоне ужасно, много хорошеньких. Я сижу съ Немцем. Хитрый купец, воспитавший детей лучше себя»[713].

Возможно, именно об «Импровизаторе» Толстой написал через полгода в дневнике: «Мортье, свинья, сделал историю с письмами. Взял деньги в Совете. У Островского. Он глупеет по дням. У Арсеньевых. Гусар, так и есть, как я думал, гусар, но и то хорошо. Дома славно. Андерсен прелесть (курсив мой. – Б. Х.). И scherzo Бетховена. Бал маленький, грязный, уроды, и мне славно, грустно сделалось»[714]. И в письме этого же периода к родственнице Александре Андреевне Толстой: «Пожалуйста, не покупайте Андерсена, пришлю вам его и еще божественную книгу»[715].

«Импровизатор» Андерсена тогда уже существовал в двух русских переводах (1844 и 1848–1849), но Толстой, более чем вероятно, прочел его на немецком[716]. Многое в романе должно было ему понравиться. Имелось сходство с трилогией о детстве: годы детства и отрочества описываются в этом романе воспитания от первого лица со склонностью к интроспекции. Размышления главного героя о религии и искусстве (музыке, живописи, поэзии) также должны были вызвать интерес. А блестяще переданная атмосфера места с большой вероятностью определила то, что спустя четыре года Италия стала целью второго заграничного путешествия Толстого.

Однако в первую очередь Толстой ценил у Андерсена сказки. В 1904 году он вспомнил «Fem fra en Ærtebælg» – «Пятеро из одного стручка». В дневнике он написал: «Прекрасная сказка Андерсена о горошинахъ, которые видели весь мир зеленым, пока стручок был зеленый, а потомъ мир стал желтый, а потом (это уже я продолжаю) что-то треснуло, и мир кончился. А горошина упала и стала расти»[717]. Так же и люди смотрят на мир, считая собственную ограниченную перспективу правильной и единственно возможной. Через три года Толстой рассказал эту сказку мальчикам из школы в Ясной Поляне. «Это очень мило», – прокомментировал он начало, однако конец, когда больная девочка выздоравливает, видя, как набирает силы новое растение, появившееся из одной маленькой горошины, показался Толстому чрезмерным: «Это уже избито»[718]. Возможно, Толстой хотел опробовать сказку для запланированного издания «Детский круг чтения».

В другой раз Толстой спросил у Горького, что тот думает о сказках Андерсена. Теперь его интересовала личность датского автора:

– Вы любите сказки Андерсена? <…> Я не понимал их, когда они были напечатаны в переводах Марко Вовчка, а лет десять спустя взял книжку, прочитал и вдруг с такой ясностью почувствовал, что Андерсен был очень одинок. Очень. Я не знаю его жизни; кажется, он жил беспутно, много путешествовал, но это только подтверждает мое чувство, – он был одинок. Именно потому он обращался к детям, хотя это ошибочно, будто дети жалеют человека больше взрослых. Дети ничего не жалеют, они не умеют жалеть[719].

Из всех переводов Андерсена Толстой неодобрительно отзывался именно о работе Марко Вовчка (псевдоним Марии Вилинской). Вторая часть «Полного собрания сказок» Андерсена (1878) в переводе Вилинской хранится в библиотеке Толстого. Там же можно найти второе издание «Избранных сказок Андерсена» (1889) – переводчик неизвестен, а также мультиязычный сборник «Мать: сказка на двадцати двух языках» (1894). Эта книга, в которой рассказывается мрачная история о борьбе матери за жизнь ребенка, появилась усилиями Петера и Анны Ганзен.

В 1894–1895 годах вышел четырехтомник Г. Х. Андерсена в переводе супругов Ганзен. Впервые Андерсена перевели на русский с датского. Первый том Ганзен отправил в Ясную Поляну с сопроводительным письмом на имя Софьи Андреевны: «В бытность мою в Ясной Поляне Лев Николаевич говорил мне между прочим, что „когда-то очень любил Андерсена“. Надеюсь, что любовь эта, если она почему-нибудь прошла, вновь воскреснет при чтении нашего перевода. Прежние – не в обиду им будет сказано – совсем не давали настоящего понятия об А.; если у кого тон делает музыку, так это именно у А., а при переводе с переводов он, конечно, не мог не пропасть совершенно»[720].

Четыре тома Андерсена в переводе четы Ганзен в библиотеке Ясной Поляны отсутствуют. Легко предположить, что эти книги читал и любил не только Толстой, но и его дети и внуки. По крайней мере, писательница В. Микулич видела эти книги в апреле 1894‐го на столе в доме Льва Львовича, сына писателя[721].

Фредрика Бремер (1801–1865)

Планируя роман «Анна Каренина», Толстой прочел несколько английских семейных саг, но ни одна из них не оказалась ему близка. У всех был фундаментальный изъян: «Эти романы кончаются тем, что он заносит свою руку round her waist [вокруг ее талии], женится и получает имение и баронетство. Эти романисты кончают роман тем, что он и она женятся. Но роман надо писать не столько о том, что произошло до их женитьбы, сколько о том, что произошло после женитьбы»[722]. Комментарий Толстого не отличается ни уникальностью, ни новизной; та же мысль высказывалась, например, в одном из ранних шведских романов «Grannarna» («Соседи») (1837) Фредрики Бремер. Главная героиня Франциска Вернер пишет в письме: «Романы обычно заканчиваются свадьбой. Но ведь разве не здесь должен начинаться настоящий роман человеческой жизни?»[723]

«Соседи» Бремер вышли на русском в 1846 году[724]. Толстой прочел книгу в мае 1857‐го и «отрецензировал» ее в дневнике: «Читал Соседи, М-м Бремер, очень ясный, симпатичный, хотя как всегда женской, переслащеный талант»[725]. До «Анны Карениной» еще около пятнадцати лет, однако есть другое произведение, источником вдохновения для которого могли стать «Соседи», – повесть «Семейное счастие». Шестнадцатого августа того же года Толстой записывает в дневнике: «Любовь. Думаю о таком романе»[726]. Он начал работать над повестью через год после того, как прочел Бремер, и в 1859‐м текст был готов для печати.

Параллелей много. Оба автора следят за влюбленными в браке, проверяя, способна ли любовь выжить в буднях. В обоих случаях у супругов разница в возрасте – мужья примерно на двадцать лет старше жен, что накладывает отпечаток на их отношения. И Бремер, и Толстой ведут повествование от лица героини. В жизни женщины большую роль играет музыка. Обе свекрови (ma chère mère и maman соответственно) – важные антагонисты. Но присутствуют и заметные отличия. В то время как Толстой изучает отношения между мужем и женой, Бремер заставляет свою Франциску активно участвовать в жизни соседей и родственников, превращая супруга во второстепенного персонажа. У Бремер нет толстовского противоречия между спокойной сельской жизнью и поверхностной светской жизнью в городе, брак не омрачают ни драмы ревности, ни большие перемены. Зато в обоих произведениях рождение ребенка отмечается как старт нового этапа семейной жизни.

Сёрен Кьеркегор (1813–1855)

С Сёреном Кьеркегором русского читателя познакомил Петер Ганзен. Он не только переводил сочинения Кьеркегора на русский, но увлеченно пропагандировал творчество датского писателя. По мнению Ганзена, Кьеркегор был самым крупным мыслителем современности и в этом качестве должен был заинтересовать и российскую публику.

В конце 1870‐х в первых письмах к Ивану Гончарову Ганзен мимоходом упоминает Кьеркегора как искусного диалектика, говорящего «красиво и убедительно»[727]. Гончаров не обратил внимание на имя, а Ганзен не стал развивать тему, видимо поняв, что вопросы, которые ставил Кьеркегор, Гончарова интересовали мало.

В 1885 году вышел из печати первый выполненный Ганзеном перевод Кьеркегора. Из переводов, переданных редакции нового журнала «Северный вестник», был выбран «Ligevægten mellem det Æsthetiske og det Ethiske i Personlighedens Udarbeidelse», глава из «Enten – Eller» (1843)[728]. В кратком предисловии, отчасти основанном на работе Георга Брандеса «Søren Kierkegaard – en kritisk Fremstilling i Grundrids» (1877, «Сёрен Кьеркегор – критическое изложение»), Ганзен излагает детали биографии автора и основные идеи публикуемого эссе[729]. Эстетическая стадия с ее культом красоты и удовольствия, подчеркиванием настоящего момента и полной личной свободой противопоставляется тут этической стадии, центральными понятиями которой служат долг и мораль. Для этика Б. долг означает в первую очередь обязанности перед собственной семьей. Антитезой неизбежной внутренней пустоты и растерянности эстета, по Кьеркегору, является душевный покой, обретаемый тем, кто сознательно выбирает более высокое положение, отказывается от эгоистичной изоляции и расширяет свои социальные связи.

В предисловии Ганзен объясняет, что ни первая, ни вторая альтернатива, по сути, не соответствуют собственному идеалу Кьеркегора – религиозной стадии. Использовав верный тактический прием, датский писатель начал свое творчество, указав на возможные варианты выбора, и продемонстрировал это в виде письма этика Б. к эстетику А. – и лишь потом представил цель, к которой надо стремиться.

Вскоре после этого Ганзен отправил Толстому свой перевод на датский его «Детства» и «Отрочества» и, воспользовавшись случаем, заодно рассказал о Кьеркегоре: «Есть у нас в Дании один замечательный поэт-мыслитель, у которого я нахожу очень много сходства с вами, многоуважаемый Лев Николаевич»[730]. Подозревая, что публикация в «Северном вестнике» не привлечет внимания Толстого, Ганзен добавил, что редакция, по его мнению, сделала не лучший выбор. Вероятно, Толстого более заинтересует «Til Selvprøvelse Samtiden anbefalet» (1851, публ. 1870). Именно близость к последним сочинениям Толстого и послужила импульсом для перевода сочинения Кьеркегора, в котором он критикует официальную линию церкви и говорит о необходимости аскетичной жизни, строгой морали и саморазвития. Ганзен полагал, что этот материал после некоторой переработки сможет соответствовать духовным потребностям русского человека[731]. Если Толстому интересно, он готов послать ему пока неопубликованный перевод «К самоиспытанию».

Подтверждений, что Толстой читал и вообще получал «Til Selvprøvelse Samtiden anbefalet», нет, несмотря на любезное предложение Ганзена[732]. Там, несомненно, были мысли, которые Толстой мог бы оценить. Кьеркегор, например, подчеркивает, что слово Библии обращено к каждому конкретному читателю и должно претворяться в жизнь. Малопонятные пассажи можно спокойно опускать, но все, что подается в однозначной форме, должно стать путеводной нитью для читателя. Никакого объяснения, что может означать узкий путь Христа, помимо отрицания мира, Кьеркегор, однако, не дает и, в отличие от Толстого, не выделяет Нагорную проповедь с пятью заповедями Христа.

Не дождавшись ответа Толстого, в январе 1886 года Ганзен отправил ему свой опубликованный перевод «Ligevægten mellem det Æsthetiske og det Ethiske i Personlighedens Udarbeidelse» с посвящением: «Графу Льву Николаевичу Толстому в знак глубокого уважения от переводчика. С. Петербург. 10 января 1886»[733]. Видно, что статья вызывала у Толстого большой интерес. Он читал, делая пометки красной ручкой, загибал уголки некоторых страниц, подчеркивал многие места в тексте и иногда ставил NB на полях.

Что же заинтересовало Толстого? Его увлек конфликт эстетического и этического и неизбежность выбора между ними. Этическое мировоззрение в конце концов не является навязанным тяжелым бременем, это просто возможность выбрать самое себя, жить в согласии с собственным «я». Толстой подчеркнул мысль, что «живущий эстетически везде видит только возможности, в которых для него заключается все содержание будущего; живущий же этически во всем видит задачи». Далее Толстой обратил внимание на слова Кьеркегора о том, что только тот, кто сомневается и испытывает отчаяние, способен обрести смысл жизни и любовь к Богу, абсолюту, которая всегда равносильна чувству вины и раскаяния. Задержался Толстой и на утверждении, что не существует ни добра, ни зла, если, к примеру, говорить об истории. Вместо этого очевидной становится необходимость всего происходящего.

В 1888 году Ганзен снова затронул философию Кьеркегора в письме к Толстому. Процесс перевода Кьеркегора на русский Ганзен охарактеризовал как попытку отдать долг благодарности, который рос с каждым новым сочинением Толстого. Иными словами, переводы выполнялись в первую очередь потому, что могли принести радость и пользу Толстому! Чтобы убедиться, что Толстой правильно воспринимает Кьеркегора, Ганзен в общих чертах объяснил в письме его философию. Важно понимать, что Кьеркегор – это прежде всего религиозный писатель[734]. То, что он дебютировал с «Enten – Eller» («Или – или»), где речь шла о выборе между эстетическим и этическим, объяснялось желанием автора подготовить почву для будущих работ, посвященных третьей, высшей, стадии – религиозной. По мнению Кьеркегора, образованный класс отдалился от истинного христианства и утратил понимание подлинного смысла жизни. Поэтому автор взял на себя труд развенчать общепринятые недоразумения и представить христианство в неискаженном виде. Ганзен тут ссылался на произведение Кьеркегора «Om min Forfatter-Virksomhed» (1851, «О моей писательской деятельности»), в котором писатель раскрывает собственную программу. В текстах о религии Кьеркегор стремился применять тот же метод, что и Толстой, – не искать новые толкования, а просто читать Библию, отбрасывая искажения, и тем самым возвращаться к первоначалам. Результатом работы датчанина стали семь произведений, вышедших под псевдонимом, именно эти тексты Ганзен желал издать на русском в первую очередь. По его мнению, в России потребность в «здоровой духовной пище» подобного рода была сильнее, чем в других странах[735].

Вместе с письмом Ганзен отправил еще один текст из «Enten – Eller», «Diapsalmata», который назвал «Афоризмы эстетика». В 1886 году эссе было опубликовано в «Вестнике Европы» с предисловием, которое тоже отчасти основано на книге Брандеса[736]. Для уверенности, что Толстой действительно получит письмо и перепечатанный материал, Ганзен не отправил их почтой, а передал с Павлом Бирюковым, другом Толстого. Неизвестно, читал ли Толстой «Diapsalmata» и что он в этом случае думал об идеях и афоризмах А., предназначавшихся для разоблачения сомнений, цинизма и пустоты эстета.

Именно в этот период Кьеркегором заинтересовался один из близких друзей Толстого, философ и литературный критик Николай Страхов (1828–1896). Преисполненный ожиданий, он тщетно искал книги Кьеркегора в книжных магазинах. В письме, датированном августом 1889 года, он спрашивает у Толстого, не знает ли случайно его дочь Татьяна, где в Москве можно найти произведения датчанина. В ответ Толстой отправил Страхову два перевода Ганзена из «Северного вестника». С этими текстами Страхов был уже знаком, но тем не менее пообещал вдумчиво перечитать их еще раз[737].

Весной 1890 года Татьяна смогла отправить Страхову несколько других текстов Кьеркегора на русском[738]. В апреле он поблагодарил ее за посылку и сообщил, что пытался прочесть новый материал, но вынужденно прервался. Ему уже удалось найти Кьеркегора в немецком переводе, но и это чтение оказалось слишком тяжелым. Кроме того, в предисловии немецкий переводчик признавался, что не уверен, что правильно понял Кьеркегора. Каким образом мыслитель, который столь трудно воспринимается, сумел обрести такую полулярность, удивлялся Страхов в письме к Толстому[739].

Когда Ганзен весной 1890 года посещал Толстого в Ясной Поляне, он предпринял еще одну попытку вызвать у любимого русского писателя более глубокий интерес к Кьеркегору. Ответов на свои письма он не получил, но окольными путями выяснил, что Толстой внимательно ознакомился с тем, что прислал Ганзен. Ганзен привез три своих новых, еще не опубликованных перевода, в частности «De umiddelbare erotiske Stadier eller det Musikalsk-Erotiske», главу из «Enten – Eller», озаглавленную как «Дон Жуан в музыке и литературе»; «In vino veritas: En Erindring» из «Stadier paa Livets Vei»[740], а также афоризмы и мысли из записной книжки Кьеркегора за 1847 год, изданные лишь после смерти писателя[741].

Толстой сказал, что мысли Кьеркегора вызывают у него интерес, и в первый день визита Ганзена после завтрака ушел в кабинет, чтобы в тишине спокойно ознакомиться с новыми переводами. За несколько часов Толстой прочел две статьи и подборку афоризмов, отметив по просьбе Ганзена понравившиеся мысли оценкой 4 («хорошо») и 5 («отлично»). В итоге из шестидесяти трех афоризмов двадцать три получили 5, два – 4, один – «хорошо» плюс письменный комментарий. То есть, пытаясь предугадать, чтó может понравиться Толстому, Ганзен сделал хорошую выборку.

Исследователь творчества Кьеркегора Дарья Лунгина считает, что Толстой в первую очередь оценил простые формулировки и истолковал их как написанные «в его любимом буддийско-шопенгауэрском наставительном стиле»[742]. Оставим в стороне параллель с Буддой и Шопенгауэром, ближе к истине то, что Кьеркегор часто предлагает критический взгляд на христианство, и его Толстой должен был воспринимать как свой собственный. Речь идет о таких вопросах, как восприятие учения Христа, рутинное христианство, Христос как идеал, к которому следует стремиться, личность и общество, половое влечение, любовь к ближнему, необходимость прощения и примирения. К утверждению Кьеркегора, что «нарекания людские на современника становятся ему похвальным словом, едва он умирает», Толстой добавил: «Не всегда, иногда наоборот – особенно у нас»[743]. Некоторые афоризмы он мог бы написать сам, например: «Вся эта вздорная болтовня о „национальности“ – шаг назад к язычеству. Христианское учение стремится именно искоренить языческое поклонение национальностям»[744].

В беседе Толстой сказал Ганзену, что у датского философа слишком много «задора», наверное потому, что автор был юн, когда писал эти тексты. Но в целом Кьеркегор произвел на Толстого хорошее впечатление[745]. Этот редкий отзыв Толстого о Кьеркегоре говорит о том, что Толстой понял провокативную диалектику формулировок Кьеркегора. Толстой призывал Ганзена продолжать заниматься переводами Кьеркегора на русский. Он вполне мог бы передать другим перевод произведений Толстого, чтобы самому сосредоточиться на Кьеркегоре. Нужен том избранного с кратким экскурсом в жизнь и творчество; для подобной книги издатель, наверное, найдется легко[746].

Находясь в Ясной Поляне, Ганзен получил посылку от жены с его переводом текста Кьеркегора «Øjeblikket Nr. 7» (1855. Миг. № 7), который забыл взять с собой. В этой статье Кьеркегор отвечает на собственные вопросы: «Почему „люди“ прежде всего любят „поэта“?» и «Почему именно „поэт“ опаснее всех?» Он обьясняет, что люди хотят жить в мире красивых иллюзий, а поэт, великий мастер обмана и лицемерия, равно как и священник, выполняет важную функцию – создает красивые картины, позволяющие держать реальность на расстоянии. Реформатор же, который сам воплощает идеал в жизнь и призывает к этому других, напротив, никому не нужен.

Вопросы, заданные в статье Кьеркегора, нашли у Толстого немедленный отклик. До некоторой степени это была и его собственная дилемма: раскол между художником, представителем чистого искусства, и строгим моралистом. Толстой тут же начал читать статью вслух домашним, но потом вдруг замолчал, посидел какое-то время, после чего собрал бумаги и скрылся в своей спальне. Ганзен истолковал эту реакцию как подтверждение некоей глубинной общности Кьеркегора и Толстого. Прямым упреком, с точки зрения Толстого, был пассаж о лицемерном отдалении от «благ и соблазнов» мира и одновременном понимании того, что все эти блага остаются тебе доступными[747].

Несколько месяцев спустя, обсуждая с немцем Рафаэлем Лёвенфельдом утопию «Looking Back: 2000–1887» (1889, «Взгляд назад: 2000–1887») Эдварда Беллами, Толстой снова обратился к мысли Кьеркегора, несколько ее изменив. Кьеркегор, по мнению Толстого, полагал, что писатели в равной степени полезны и вредны, полезны, потому что описывают добро в красивой форме, а вредны, потому что никогда не говорят, как достичь идеала[748]. Эту же мысль почти слово в слово Толстой высказал через год Юнасу Стадлингу[749]. Кьеркегор, таким образом, сформулировал дилемму писателя с раскрепощающей ясностью.

Исследователь творчества Кьеркегора Леонид Чертков считает, что Ганзен наметил еще одну параллель между датским философом и Толстым[750]. Оба полагали, что брак – это препятствие на пути того, кто избрал религиозную стадию. У Кьеркегора эротическая любовь, женская сущность, брак или безбрачие обсуждаются в статье «In vino veritas». В письме к Толстому Ганзен также упоминает статью «О браке», то есть «Adskilligt om Ægteskabet mod Indsigelser af en Ægtemand» из того же сборника «Stadier paa Livets Vei» («Стадии на жизненном пути») и представление об «одинокой жизни ради идеи»[751]. Для Толстого здесь тоже была обильная пища для размышлений.

Сразу же по возвращении в Петербург Ганзен отправил Толстому знаменитый портретный рисунок Кьеркегора 1837 года, а также две его работы на датском: «Enten – Eller» и «Stadier paa Livets Vej»[752]. Вероятно, он хотел, чтобы Толстой составил представление об объеме двух важнейших трудов Кьеркегора. В ответном письме Толстой вежливо поблагодарил за книги, пожаловавшись на нехватку времени для изучения датского, хоть он и очень бы желал удосужиться выучиться по-датски[753].

В августе 1890 года Ганзен сообщил, что с переводами ему теперь помогает супруга и они уже приступили к переработке его ранее опубликованных переводов. К письму Ганзен приложил их общий перевод проповеди Кьеркегора «Lilien paa Marken og Fuglen under Himlen» (1849, «Лилии и птицы»). Текст, судя по всему, Толстой уже знал, поскольку Ганзен выражал надежду, что новая версия перевода произведет на Толстого более сильное впечатление, чем первая[754]. Лилии и птицы означают здесь детскую непосредственность и «простоту сердца» и относятся к Царствию Небесному – в противоположность всему, что именуется образованием и схоластикой. В итоге речь идет о подлинности и выборе «себя самого».

Отвечая, Толстой признал, что Кьеркегор, судя по прочитанному, серьезный автор, которому присущи наиважнейшие писательские качества: «искренность, горячность, серьезность»[755]. Позитивная оценка порадовала Ганзена, который наконец убедился, что Толстой внимательно прочел Кьеркегора[756]. Ганзен захотел написать статью (намерение не осуществилось), в которой проводились бы параллели между Кьеркегором и Толстым. Одна из них заключалась в следующем: Кьеркегора хвалили, пока он рассматривал эстетические вопросы, но как только он выступал с нравственными проповедями, его начинали критиковать и обвинять в том, что он требует слишком многого. В точности этой параллели датчанин, очевидно, убедился во время визита в Ясную Поляну.

Как отголосок упомянутой выше критики со стороны Страхова прозвучала просьба Толстого сделать Кьеркегора более доступным для читателя. В этом случае Горбунов-Посадов смог бы опубликовать его в издательстве «Посредник». Однако обрабатывать тексты Кьеркегора Ганзен отказался. Переговоры с Горбуновым-Посадовым об издании книги афоризмов Кьеркегора результатов также не принесли[757].

Кульминацией стремлений Ганзена представить Кьеркегора в России стали книга избранных произведений «Наслаждение и долг» (1894) и подробная статья о Кьеркегоре в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона (1895). В книгу избранного помимо новых переводов «Ligevægten mellem det Æsthetiske og det Ethiske i Personlighedens Udarbeidelse» (теперь под заголовком «Гармоническое развитие в человеческой личности эстетических и этических начал») и «Афоризмов эстетики» вошел также «Forførerens Dagbog» («Дневник обольстителя»). Довольно странно, что, по всей видимости, Ганзен не послал эту книгу Толстому. Лунгина объясняет это тем, что тогда Толстой мог оценить только тех писателей и мыслителей, которые были ему духовно близки, и поэтому Кьеркегор (вопреки общим чертам, которые видел Ганзен) его более не интересовал[758]. Объяснение до определенной степени справедливо; примечательно, что Толстой не включил высказывания Кьеркегора ни в один выпуск афоризмов, где представлял примеры из мировой литературы.

Имя датского мыслителя звучит еще раз в связи с визитом к Толстому супруги Ганзена Анны Васильевны, состоявшимся в Москве в марте 1900 года. В письме домой она передала мнение Толстого о Кьеркегоре: «Мысли великие, часто гениальные и прекрасные, но мало обработаны и неясно выражены. Понимать тяжело»[759].

Последнее упоминание Кьеркегора у Толстого датируется декабрем 1905 года. В разговоре с немцем Юханнесом Лепсиусом (1858–1926), евангелическим теологом и ориенталистом, Толстой назвал датчанина «христианским философом»[760].

Ганзен был не единственным датчанином, пытавшимся заинтересовать Толстого Кьеркегором. Йоханнес Гётцше (1866–1938), юный студент-теолог, который впоследствии станет епископом, отправил ему собственный французский (!) перевод статьи «Om Forskjellen mellem et Genie og en Apostel» («О различии гения и апостола»), первый из «Tvende ethisk-religieuse Smaa‐Afhandlinger» (1849, «Два малых этико-религиозных трактата»). В книге «En quoi l’ homme de génie diffère-t-il de l’ apôtre?» (Копенгаген–Париж, 1886) есть посвящение без даты: «A Monsieur le Comte Leo Tolstoy Hommages respectueux du traducteur» («Господину графу Толстому с почтительным поклоном от переводчика»)[761]. На самом деле это был первый перевод Кьеркегора на французский. Предисловие написал пастор Ханс Петер Кофоэд-Хансен (Hans Peter Kofoed-Hansen; 1813–1893), один из ведущих знатоков творчества Кьеркегора в Дании. Во Франции издание осталось незамеченным[762], но Толстой, видимо, прочитал тридцатистраничный опус, поскольку только две страницы в нем не разрезаны. Кьеркегор проводит разделительную черту между апостолом, который Богом призван проповедовать и нести людям христианские заповеди, и гением, который, не получив это право, выкладывает собственные толкования в привлекательной форме. Хотел ли Гётцше напомнить Толстому об отсутствии у него доверенности на выражение Божьей воли? Он все-таки проявлял интерес к толстовской трактовке христианского учения. Через три года Гётцше опубликует свой датский перевод трактата «В чем моя вера» – «Hvori bestaar min Tro?» (1889). Судя по всему, перевод осуществлялся не с русского, а с уже существующего перевода, предположительно английского. Издание, у которого нет предисловия, в библиотеке Толстого отсутствует. В мемуарах «Livserindringer» (1955) Гётцше умалчивает о своем раннем интересе к Кьеркегору и Толстому. Возможно, увлечения молодости показались епископу еретическими.

В библиотеке Толстого находим также «Richtet selbst! Zur Selbstprüfung der Gegenwart anbefohlen» (Штутгарт, 1896), немецкий перевод «Til Selvprøvelse Samtiden anbefalet». Публикация представляет собой отдельные главы книги Кьеркегора «Angriff auf die Christenheit» («Нападки на христианство»). Так как Толстой получил эту книгу ранее в русском переводе Ганзена, он вряд ли стал ее перечитывать. Зато монография Харальда Гëффдинга «Sören Kierkegaard als Philosoph» могла заинтересовать Толстого. Страницы в ней разрезаны в двух местах. Первое (с. 58–63), повествующее об отношении Кьеркегора к Фридриху фон Шеллингу и Адольфу Тренделенбургу, видимо, выбрано наугад, но второе (с. 166–169) вполне способно задержать внимание Толстого. В последней главе Гëффдинг рассуждает, в каком направлении развивался бы Кьеркегор, если бы прожил дольше. Выдвигаются три альтернативы: он мог принять католицизм, стать последователем религиозного критика Людвига Фейербаха или пойти за Толстым, чье творчество имеет много точек соприкосновения с трудами освобождавшегося от христианских догм датчанина[763]. В другом контексте Гëффдинг связывает аскетическое мировоззрение Кьеркегора и Шопенгауэра с их критическим отношением к развитию культуры – и похожие тезисы у Толстого. Однако, как пишет Гëффдинг, Толстой ближе к «естественному и человеческому»[764]. Как мыслитель и писатель Кьеркегор хотел «создавать трудности»[765], что и стало причиной ослабления интереса Толстого к его творчеству[766].

Георг Брандес (1842–1927) [767]

Когда 23 апреля 1887 года знаменитый датский литературный критик Георг Брандес по приглашению ученого совета университета прибыл в Москву, воздух был наэлектризован предвкушением. Позади четыре успешные лекции в Петербурге, теперь очередь Москвы. Билеты на первое выступление в Политехническом музее уже раскуплены. Брандес будет говорить о Золя, Тэне и современной литературной критике, русском романе и немецкой литературе 1840‐х. Первые три лекции будут прочитаны на французском, четвертая на немецком.

Лекция о русской литературе 28 апреля вызвала, разумеется, большой интерес. Брандес понимал, что рискует привезти в лес дрова, но надеялся, что мнение извне и прочтение русских писателей в переводах помогут найти новый угол зрения. Докладчик показал хорошее знание русского реализма; он был знаком со всеми наиболее важными произведениями – в датских, немецких или французских переводах. Начав с Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Тургенева и Достоевского, он в конце концов пришел к Толстому и именно ему уделил наибольшее внимание[768]. Толстой «мощнее Тургенева и здоровее Достоевского», объяснял Брандес. Это писатель, олицетворяющий неподкупный реализм и обладающий уникальной инстинктивной способностью оживлять историю. Другими типичными толстовскими чертами были пессимизм, осознание «ничтожества человека перед вселенной», неверие в разум, скептический взгляд на европейскую цивилизацию, неуважительное отношение к науке, искусству и культуре. В представлении Толстого ценность искусства заключалась лишь в том, что это «орудие истинного познания жизни». Брандес был другого мнения. Говоря о произведениях искусства, нельзя забывать о важности стиля и формы.

Можно предположить, что-то время лекции Брандес следил за реакцией трех присутствовавших в зале дам: графини Софьи Андреевны и ее дочерей Татьяны и Марии[769]. Толстого среди публики не было; он уехал из Москвы, которую называл «русский Вавилон», за несколько дней до этого[770]. Шанс ознакомиться с точкой зрения Брандеса появился у него после того, как журнал «Вестник Европы» в том же году опубликовал текст выступления. В следующем году слегка отредактированная версия критического обзора русской литературы XIX века вышла в «Indtryk fra Rusland» (1888, «Русские впечатления»), в 1889‐м эта книга вышла на английском, а в 1896‐м на немецком. Русский перевод увидел свет лишь в 1913‐м, через три года после смерти Толстого.

Брандес произнес много хвалебных слов в адрес Толстого. Трилогия о детстве, «Семейное счастие», «Севастопольские рассказы», «Казаки», «Люцерн», «Война и мир» и «Анна Каренина» – все эти произведения написаны с глубокой «верностью действительности». Пьесу «Власть тьмы», с которой Брандес познакомился после поездки в Россию, он был готов назвать шедевром. В ней Толстой уловил ту часть реальности, которая в европейской литературе еще не описана. Толстой-художник велик, но принять Толстого-моралиста Брандесу было сложнее, что неудивительно. Отголоски морализаторства слышны уже в «Анне Карениной», но по-настоящему «христианский социализм» расцветает в коротких притчах, написанных для народа, и трактатах, в которых проповедуются ненасилие, вера в русский народ, неверие в западную цивилизацию, современное искусство и науку.

Мировоззрение в духе Руссо Брандесу было чуждо. Кроме того, в его представлении, оно было глубоко националистическим: Толстой персонифицировал русский народ, русскую землю, будущее России.

Через год в толстовском дискурсе Брандеса появилась «Крейцерова соната». По мнению датского критика, это была чисто морализаторская работа, в которой Толстой в исконно русской манере гнул свою линию. В статье Брандеса «Dyret i Mennesket» (1890, «Зверь в человеке») повесть использовалась как иллюстрация тезиса названия: сексуальность, представляемая как нечто низкое и грязное, для Толстого была «зверем в человеке». Для Брандеса эти «древнехристианские» представления звучали лишь «забавно»[771]. Объяснение он искал в прошлом Толстого. Юность bon vivant стала моральной аскезой, попыткой искупить старые грехи и уберечь современную молодежь от подобного распутства.

Первое упоминание Толстого о Брандесе носит негативный оттенок. В 1890 году он признался Ганзену: «Есть у меня две личные антипатии: французский критик Тэн и датский Брандес. Читая их, постоянно чувствуешь, что они сами заслушиваются собственными речами, а эта черта мне крайне несимпатична»[772]. Уже в стиле письма, в интонации Брандеса было нечто раздражающее, слишком самодовольное. На чем основывалось подобное суждение, нам неизвестно, но толкований здесь может быть много. Брандеса переводили на русский уже в течение десяти лет, его произведения в России можно было также прочесть на немецком. Но в библиотеке Ясной Поляны ни одной книги этого автора нет.

Несколько лет спустя Брандес стал для Толстого действительно актуальным. В качестве приложения к «Что такое искусство» в 1903–1904 годах он работал над критическим очерком «О Шекспире и о драме» (1906), целью которого было убеждение читателя в художественном ничтожестве и безнравственности английского классика. В процессе работы Толстой знакомился с исследованиями творчества Шекспира, чтобы понять, как формировались представления о величии английского драматурга и каким значением наделяются его произведения. Владимир Стасов дал Толстому важный совет: прочесть книгу «William Shakespeare» Георга Брандеса, у которой уже было два российских перевода (1897, 1899–1901). Брандес принадлежал к числу поклонников Шекспира, но в своем исследовании он также рассматривал обвинения классика в «антидемократизме» и неуважении к народу[773].

Брандес считал «Короля Лира» вершиной творчества Шекспира, поэтому Толстой решил раскрыть подлинный смысл именно этой пьесы. Он цитирует высокопарные слова Брандеса (возможно, как пример стилистического самоупоения датчанина) о том, что от трагедии короля Лира читателя охватывает «что-то вроде благоговения». Подобные ощущения вызывают, мол, и фрески Микеланджело в Сикстинской капелле. Различие, по мнению Брандеса, состоит лишь в том, что Шекспир описывает сильное горе, громко кричит о помощи, гармония красоты нарушена «диссонансами отчаяния»[774]. Далее в тексте Толстой находит то, что хотел и в чем нуждался для нападок на Шекспира. По мнению Брандеса, никто не может обойтись без лжи и неправды, без обмана, который может причинить зло другим. Но упрекать в этом нужно не всегда, иногда обман – необходимость, допустимое оружие. Брандес поддерживал мысль Шекспира о невозможности безусловного, незыблемого морального кодекса. Гамлет имеет право убить, когда видит, что никто вокруг не соблюдает мораль. В конце концов ответственность за совершение и несовершение поступков несет индивид. Толстой прокомментирует:

Иными словами, Шекспир ясно видит теперь, что мораль цели есть единственная истинная, единственная возможная. Так что, по Брандесу, основной принцип Шекспира, за который он восхваляет его, состоит в том, что цель оправдывает средства. Деятельность во что бы то ни стало, отсутствие всяких идеалов, умеренность во всем и удержание раз установленных форм жизни, и цель оправдывает средства[775].

Пресловутая критика Толстым в адрес Шекспира вышла на датском в том же году, что и оригинал, то есть в 1906‐м. Брандес прочел ее с огорчением. Представление о пьесах Шекспира как о лишенных художественной ценности и проявляющих тенденцию к аморальности доказывало, что художника Толстого победил моралист. В защите нуждается не Шекспир (хотя Брандес начал его защищать), a обруганные критики. В статье «Tolstoj contra Shakespeare» (1906–1907) Брандес дает отпор «диким парадоксам» русского. Брандес считал, что его поняли превратно и он стал жертвой искаженных толкований «патриарха из Ясной Поляны». Смягчающим обстоятельством было предположение о том, что вся ситуация могла стать следствием ошибок в русском переводе[776].

Ответа от Толстого не последовало. Его понимание позиции датского критика осталось однозначным. В 1905 году в «Русском богатстве» (№ 4) вышла статья Аркадия Горнфельда о переписке Брандеса и Ницше. Иван Горбунов-Посадов рассказал Толстому, что Брандес удивлен тем, что Ницше утруждал себя нападками на христианство, которого, по мнению Брандеса, больше нет. Пианист Александр Гольденвейзер, также присутствовавший при этой дискуссии, полагал, что обе знаменитости, а особенно Брандес, писали и мыслили поверхностно. «За что же он пользуется известностью?» – удивлялся Гольденвейзер. Кто он? Толстой ответил категорично и кратко: «Он такой пошляк, за то и такая известность»[777]. Почему оценка прозвучала столь резко? Возможно, причиной стал отзыв Брандеса о Толстом как о позере, который переодевается в крестьянскую одежду и охотно позирует с плугом в руках перед фотографами, играя фальшивую театральную роль. Другим объяснением могло быть действительное непринятие той легкомысленной дискуссии о морали, которую Брандес, по его мнению, развернул в своем исследовании творчества Шекспира.

После смерти Толстого в «Русском слове» (17 ноября 1910) увидела свет статья Брандеса «Толстой как критик»[778]. По времени публикации статья соотносилась с уходом из Ясной Поляны и кончиной Толстого, но в действительности Брандес написал ее по заказу намного раньше. Он в очередной раз критиковал негативный взгляд Толстого на современную науку и искусство, а также его отношение к сексуальности. Толстой-писатель вызывает восхищение, но не любовь. Однако позитивное значение имеет зато его общественная критика и тот факт, что он – во благо или зло – запустил мыслительный процесс у народа, представителем которого являлся. Мужество, сострадание и независимость мышления Толстого заставляли любого чувствовать себя маленьким. Но несмотря на то, что последний пассаж статьи звучал доброжелательно (Толстой есть summa summarum «мировой силы»), Брандес впоследствии негодовал из‐за того, что публикация совпала с заключительным этапом жизни Толстого. В настоящем некрологе он был бы более сдержан в своей негативной критике и более открыто выразил бы собственные эмоции. Кроме того, изложенный в статье взгляд отличался однобокостью, поскольку Брандес рассматривал Толстого только как мыслителя, не затрагивая художественные произведения, которые все же занимают центральное место в его творчестве[779]. Брандес испытывал раздвоенные чувства, прощаясь с Толстым.

Бьёрнстьерне Бьёрнсон (1832–1910)

На полках библиотеки Толстого стоит ряд сочинений Бьёрнстьерне Бьёрнсона. Пять томов на русском, пять на немецком, один на английском. Одни книги присланы лично автором, другие получены из рук доброжелательных посредников. Толстой и Бьёрнсон никогда не встречались, но читали и комментировали произведения друг друга, фиксировали сходства и различия, следили за творчеством друг друга и передавали друг другу приветы. Их объединяло духовное родство (оба хотели, чтобы у литературы было нравственное ядро), что, впрочем, не мешало им порой критиковать друг друга.

Что касается представления Бьёрнстьерне Бьёрнсона русскому читателю, то здесь ключевую роль сыграл Петр Эмануэль Ганзен. В 1880‐х он на собственный риск начал переводить норвежца на русский, и в октябре 1888 года, представляясь Бьёрнсону в письме, сообщил, что перевел пьесы «De Nygifte» (1865, «Молодожены») и «En Fallit» (1875, «Банкротство»). К письму он приложил также собственный свежий перевод произведений Толстого «I Kamp for Lykken. Livsbilleder». Бьёрнсон поблагодарил и пообещал прислать отзыв, как только прочтет книгу. Что же до перевода его пьес на русский, то в первую очередь он рекомендовал бы драму «Over Ævne» (1883, «Свыше наших сил»): «Она, наверное, подойдет для русских»[780]. В ней затрагивалась религиозная проблематика, которая могла быть интересной не только Толстому, но и широкой публике.

Из текстов, представленных в антологии «I Kamp for Lykken», Бьёрнсона прежде всего заинтересовала «Власть тьмы». В датированном декабрем ответном письме он прокомментировал пьесу. Толстовские крестьяне, как оказалось, вызвали у Бьёрнсона столь сильную антипатию, что он даже сожалел, что прочел книгу: «Я читал драму Толстого, преодолевая себя. Возможно, все так и есть (у нас таких крестьян ведь нет), но ненавижу сильно темпераментных людей, я их просто не терплю; русская литература с избытком снабжает нас подобным, и я вынужден преодолевать себя каждый раз, когда открываю новую книгу»[781]. Таким образом, Бьёрнсон не понимал не только героев Толстого, но и всю русскую литературу. По крайней мере, если судить по письму Ганзену. На такой ответ Ганзен не рассчитывал и, оберегая Толстого, утаил от него жесткий отклик Бьёрнсона.

24 июля 1890 года к Толстому приехал его немецкий переводчик Рафаэль Лёвенфельд, который работал над биографией Толстого, первой в своем роде. Говорили о новой литературе, и Лёвенфельд упомянул пьесу Бьёрстьерне Бьёрнсона «En Hanske» (1883, «Перчатка»). Читал ли ее Толстой? Это произведение должно ему понравиться, поскольку требование Бьёрнсоном целомудрия и у молодых мужчин созвучно мыслям, высказанным в «Крейцеровой сонате» и послесловии к ней. Толстой признался, что Бьёрнсона не читал, однако знал содержание «En Hanske» по краткому изложению в одной французской газете. Если в пьесе имеются параллели с «Крейцеровой сонатой», он обязательно должен ее прочитать. Половой вопрос по-прежнему оставался для него острым[782].

Вернувшись в Москву, Лёвенфельд нашел перевод на немецкий «Der Handschuh» (1888) и послал его в Ясную Поляну[783]. Ответ – не от Толстого, а от его супруги – доказывает, что подарок оценили: «Der Handschuh мы все прочитали, а моя сестра сейчас ее переводит. Определенно это довольно своеобразная книга»[784]. Толстой тоже внимательно ознакомился с пьесой Бьёрнсона и записал в дневнике: «Читал Der Handschuh. Хорошо»[785]. А спустя пару недель: «Почитал Биернсона – хорошо, очень трагично»[786].

Под «трагично» Толстой, наверное, подразумевал полное одиночество бескомпромиссной идеалистки Свавы в конце пьесы. На следующий день после помолвки она узнает, что у будущего мужа Альфа была связь с замужней женщиной. Свава разрывает отношения – даже не потому, что Альф участвовал в супружеской измене, а поскольку он, в отличие от нее, не сохранил невинность до брака. Человек, которого она любила и уважала, оказался «грязным, отвратительным животным» и утратил ее доверие. Одновременно Свава узнаёт, что и у ее отца были отношения вне брака, которые мать прощала, глядя на них сквозь пальцы. Девушка впервые воочию убеждается в общепринятой двойной морали: от женщины требуется целомудрие до брака и верность в браке, а мужчине позволяется реализовывать собственное половое влечение как нечто естественное и неизбежное. Приняв радикальное решение порвать с женихом и отцом, Свава выражает протест против общепринятого взгляда на вопросы сексуальности. Молодые мужчины тоже обязаны проявлять самообладание и блюсти невинность до брака. Перчатка брошена.

Тенденциозная пьеса «En Hanske» подняла тему, которая до этого редко обсуждалась публично. Пьеса не отличалась радикализмом «Крейцеровой сонаты», но тем не менее это был шаг в том же направлении. Потребность в такой пьесе ощущалась и в России, и Татьяна Кузьминская, свояченица Толстого и частая гостья в Ясной Поляне, по его просьбе перевела «En Hanske» с немецкого. В следующем году перевод был опубликован в «Вестнике иностранной литературы» по рекомендации Толстого. Редактор журнала добавил, что на эстетический вкус гениального графа можно положиться[787]. Утверждение звучало спорно, но помогло обеспечить продажи.

В целом пьесу приняли хорошо – все, кроме четы Ганзен. Во-первых, датчанин и его русская супруга сделали собственный перевод с норвежского оригинала, во-вторых, немецкий перевод, по которому работала Кузьминская, основывался на последней версии текста Бьёрнсона (1886), которая, безусловно, была более удачной с точки зрения драматургии, действие здесь было ритмически ускорено, однако Ганзен и сам автор полагали, что финальная сцена вызывает у зрителя растерянность[788]. Финал ранней редакции, где Свава на вопрос матери, дала ли она какие-либо обещания Альфу, отвечает: «Возможно», допускал, что примирение молодых, вопреки всему, может состояться. Вторая же версия заканчивалась тем, что Свава уходит за кулисы, разгневанная словами Альфа о том, что все люди, и сама Свава в их числе, натуры двойственные, их действиями управляет не только рассудок, но и неконтролируемая спонтанная сторона. Ганзен прислал Толстому их перевод «Перчатки» (1892) с посвящением «Льву Николаевичу Толстому от любящих его А. и П. Ганзен»[789]. В предисловии Ганзен рассказывал об истории написания пьесы и утверждал, что готовность к компромиссу в оригинальной версии более привлекательна, нежели строгое осуждение, звучащее в последней редакции пьесы[790].

В том же году «Перчатку» поставил петербургский Императорский Александринский театр. Ганзен с неудовольствием прокомментировал, что слабый перевод Кузьминской предпочли потому, что ее муж – известный в городе прокурор[791]. Тем не менее успех был неподдельным. Пьеса обсуждалась в статьях и лекциях и всегда в соотнесении с «Крейцеровой сонатой».

Толстой не дал ни одного письменного комментария к моральному посылу «Перчатки», однако на его детей соответствующего возраста, которых напрямую касались программные заявления Свавы, пьеса, видимо, впечатление произвела. В рассказе сына Льва Львовича «Прелюдия Шопена» (1898), в котором рекомендуются «ранние, чистые и целомудренные браки» молодой студент Крюков считает, что женщины должны бросить «перчатку» Бьёрнсона в лицо всем мужчинам. Требование целомудрия нужно предъявлять и женщинам, и мужчинам[792].

В посылку с книгами для Ясной Поляны Лёвенфельд вложил также английский перевод романа Бьёрнсона «Paa Guds Veje» (1889, «На Божьем пути») – «In God’ s Way» (London, 1890), в котором автор открыто критиковал догматическое церковное христианство, заменяя его религией любви и примирения. В финальной сцене друзья детства – священник и врач – после многочисленных жизненных испытаний соглашаются с мыслью, что «где хорошие люди ходят, там Божий путь». Центральный вопрос – отношение к супружеской измене и повторному браку, основанному на истинной любви.

В дневнике Толстой прокомментировал «На Божьем пути»: «Серьезно, with a purpose, талантливо, местами нескладно, много излишнего и не сшитого»[793]. Критика композиции романа была полностью оправданной, но, несмотря на формальные недостатки, Толстой рекомендовал книгу знакомым. Роман Бьёрнсона «очень недурной, и интересный, и новый», пишет он единомышленнику Льву Никифорову, обещая прислать книгу, как только жена закончит чтение[794]. Ганзен также узнал, что Толстой, по существу, оценил «На Божьем пути» так: «Тоже хороший. Он (Бьёрнсон. – Б. Х.) во всем верен себе, искренно любит добро и потому имеет что сказать и говорит сильно»[795].

Летом 1891 года Толстой прочел русский перевод второго романа Бьёрнсона «Det flager i Byen og paa Havnen» (1884), который вышел в «Северном вестнике» (1–6/1891) под названием «Новые веяния». Перевела его Мария Лучицкая, которая в этот период занималась переводом на русский двенадцатитомного собрания сочинений Бьёрнсона. В романе развиваются те же темы, что и в «Перчатке», – целомудрие до брака, супружеская верность и одинаковые моральные требования к мужчинам и женщинам. Распущенность мужчин дурно влияет и на потомков. В дневнике Толстой записал: «Бестолково, но много хорошего. Хорошо, как он пробежал мимо загипнотизированной им девушки, гонясь за ней, и она увидала его страшно зверское лицо»[796]. Толстой говорит о сцене преследования Торы Нильсом Фюрстом, которая заканчивается обольщением юной чистосердечной девушки. Сцена очень напоминает написанный в 1889–1890 годах рассказ Толстого «Дьявол», где также описываются последствия непреодолимого сексуального влечения. На память приходит и искушение отшельника в повести «Отец Сергий», работа над которой началась в 1891‐м. Ганзену Толстой сообщил, что летом прочел «Новые веяния» («Очень хорошая, интересная вещь»[797]), а знакомым Марии Шмидт и Ольге Барышевой на их просьбу порекомендовать чтение посоветовал роман Бьёрнсона[798]. Идейная дискуссия романа заставила Толстого пренебречь отсутствием формы и «бестолковостью» книги.

В том же году Ганзен отправил Бьёрнсону толстовские «Крейцерову сонату» и «Плоды просвещения» в своем переводе. Ответное письмо он вскрывал с нетерпением. Норвежец заметил параллель между «Крейцеровой сонатой» и «Перчаткой»? Но Бьёрнсон снова его разочаровал. Сильную реакцию Позднышева на скрипичную сонату Бетховена он вообще не понял, равно как и высказанное в послесловии требование полного целомудрия:

В Крейцеровой сонате (Бетховена) нет и следа чувственности. Толстой либо не музыкален, либо ненормален. Идти против природы бессмысленно и для меня противоестественно. Единственным следствием его советов станет то, что худшие будут размножаться, а лучшие будут их няньками и рабами. Глупость! Но то, что он с большой духовной силой предупреждает нас о нашей чувственной жизни (о росте нервозности семейных отношений, о последствиях пьянства, о том, что пьянство есть жажда иного нервного возбуждения), – за это я ему крайне благодарен![799]

«Плоды просвещения» тоже особого впечатления не произвели. Характеристика героев, разумеется, была «великолепной», но в целом пьеса показалась «банальной».

Бескомпромиссно негативное отношение к «Крейцеровой сонате» Бьёрнсон сохранил и в дальнейшем. Когда Альберт Ланген, его немецкий издатель, в 1902 году попросил Бьёрнсона принять участие в опросе о морали повести, он ответил, что не хотел бы высказываться о Толстом и его сочинении: «…я ценю и люблю Толстого, поэтому мне грустно признаваться, что его отношение к половым вопросам и браку кажется мне заблуждением, ради которого не следует устраивать опрос»[800]. Показательно здесь то, что Бьёрнсон не хотел обижать русского коллегу.

В августе 1891 году Ганзен приступил к переводу известного памфлета Бьёрнсона «Engifte og Mangegifte» (1887–1888, «Единобрачие и многобрачие»). С этой лекцией об этике сексуальности, браке и семейной жизни Бьёрсон выступал в Норвегии уже несколько лет тому назад, но Ганзен получил текст только сейчас. В своей речи Бьёрнсон рассуждал о моральной ответственности, целомудрии и воздержании, предлагая перенести начало половой жизни на более поздний брачный возраст, 25 лет для мужчин и 20 для женщин. Кроме того, он повторял тезис «Перчатки»: нравственные требования должны быть одинаковы для женщин и мужчин. Единобрачие – это опора общества, однако разводы по моральным причинам допускаются. Бездетные браки Бьёрнсон не принимал, но тот, кто решил не вступать в брак, мог оставаться бездетным. В памфлете также звучали предостережения о венерических заболеваниях.

Ганзен счел своим долгом перевести на русский памфлет Бьёрсона, думая в первую очередь о Толстом. В отдельных местах ему даже казалось, что этот текст написал автор «Крейцеровой сонаты», – так близок был Бьёрнсон к идеям Толстого. Разумеется, было здесь и то, что Толстой вряд ли принял бы, но идея обязательной для молодежи «моральной чистоты» должна была ему понравиться. Во всяком случае, на единомышленника Толстого Ивана Горбунова-Посадова этот текст произвел сильное впечатление[801].

Статья Бьёрнсона вышла в свет под заголовком «Единобрачие и многобрачие. Призыв к северной молодежи» в виде двух больших публикаций в газете «Новое время» (4–5.09.1891). Позднее осенью ее напечатали отдельным изданием с предисловием, основанным на письме Бьёрнсона к Ганзену. Еще до газетной публикации Ганзен отправил Толстому некоторые выдержки[802]. А в ноябре Толстой получил свежую книжку с посвящением, но не от Ганзена, а от издателя Михаила Ледерле, который с энтузиазмом поддерживал скандинавскую литературу[803]. Возможно, Толстой захочет высказаться о брошюре? Толстой прочел ее с ручкой, радуясь добрым советам, которые Бьёрнсон давал молодежи. Подчеркнул утверждение о том, что ранние сексуальные отношения почти всегда приводят к супружеским изменам, болезненной нервозности и венерическим заболеваниям. Еще одна мысль, задержавшая внимание хозяина Ясной Поляны, заключалась в том, что общество наделяет неверной славой эротические эскапады молодых мужчин, и это подпитывается даже женщинами.

Ганзен не единственный обнаружил общие черты в ходе рассуждений у обоих писателей. Той же осенью в «Новом времени» вышла статья «Бьёрнсон и Толстой», в которой утверждалось, что при внимательном изучении сходство идеалов становится очевидным. Они не читали произведения друг друга, но оба придерживались одинаковых взглядов на отношения между мужчиной и женщиной, что само по себе казалось примечательным[804].

Толстой знал, что Бьёрнсона интересует вопрос мира, и через Ганзена он попросил прислать ему какой-нибудь текст на эту тему. Бьёрнсон, много писавший по этому вопросу, был не вполне уверен, что именно интересует Толстого, но пообещал Ганзену отправить свое вступительное слово к «Lov – ikke Krig mellem Folkene» (1890, «Закон – а не война между народами»), норвежскому переводу книги K. П. Арнольдсона «Är världsfred möjlig? En historisk framställning af sträfvandena för lag och rätt mellan folken» (1890, «Возможен ли мир на земле? Исторический анализ стремлений установить законность и справедливость между народами»)[805]. Клас Понтус Арнольдсон (1844–1916), шведский публицист и политик левого толка, был основателем «Шведской ассоциации мира и арбитража». В книге 1890 года он предупреждал о «слишком сильно вооруженном мире, который естественным образом ведет к войне»[806]. Вместо этого он выступал за учреждение международного арбитража, объявления нейтралитета, разоружение, создание обществ за мир, конгрессы мира и увеличение транспортных и торговых связей. В 1908 году за эти идеи Арнольдсон получил Нобелевскую премию мира.

Книга Арнольдсона на русском не вышла, но Толстой получил предисловие Бьёрнсона в переводе Ганзена в сентябре 1891 года. В конце сопроводительного письма норвежский писатель излагал просьбу, которую Ганзен и выполнил: «И передавайте приветы, приветы, приветы Толстому»[807].

В предисловии Бьёрнсон прежде всего говорил о новом видении войны – теперь это не почетная неизбежность, а нечто позорное и неприемлемое, несчастье, поглощающее огромные средства и в мирное время. То, что развитие вооружений и стратегического мышления приведет к отмене войн, представлялось ему иллюзией. В результате может снизиться продолжительность войн, но численность жертв будет значительно превосходить прежнюю. Бьёрнсон призывал объявить войне психологическую войну, участвовать в которой могут все, и женщины, и дети. Швеция и Норвегия могут подать пример другим странам, добровольно разоружившись и ликвидировав армию. От российской угрозы Бьёрнсон лишь отмахнулся: и в России есть благородные люди. Кроме того, объявил норвежский сторонник мира, все конфликты можно решить с помощью переговоров.

В программе Бьёрнсона отсутствовал самый важный для Толстого пункт – решение вопроса мира посредством отказа отдельных граждан от службы в армии и солдатского обучения. Арнольдсону же было чуждым глубокое толстовское неверие в миротворческую работу власть имущих.

В этот период Бьёрнсон участвовал и в другом проекте борьбы за мир. Он сообщил Ганзену, что написал текст к оратории мира, музыку для которой сочиняет Эдвард Григ[808]. В тексте Бьёрнсона «Fred» («Мир») на одной стороне выступают священники вместе с валькириями, голосами древности и гарнизонными солдатами, а на другой – «князь мира» с реформаторами и матерями[809]. Произведение, первоначально предназначавшееся для Конгресса мира в Лондоне летом 1890 года, осталось незаконченным, так как Григ не выполнил свою часть работы. К слову, именно по поводу этого лондонского Конгресса мира Толстой иронизировал в «Царство Божие внутри вас». В его глазах учреждение арбитражного суда как главная цель конгресса было не чем иным, как обманом со стороны властей.

Скептическое отношение Бьёрнсона к Толстому в этот период открыто проявится в рассказе «Mors hænder» (1892, «Руки матери»). Главный персонаж упоминает русского писателя как пример русского радикализма, стремления к роли «славянского мученика». В рассказе изображен портрет почитаемого великого норвежца, оратора и общественного критика, чей главный принцип заключается в том, что каждый (монарх в том числе) должен жить плодами собственных трудов, а богатства следует использовать для всеобщего блага. Отступив от учения Христа, церковь ничего не требует от своих прихожан. Дочь, которая, затаив дыхание, слушает рассказ матери об умершем отце, видит общее с Толстым, но мать ей объясняет:

– Нет, они были совсем разными. Толстого породил славянский народ. Ивана Грозного и Толстого, обоих; это противоположные полюса, которые обусловливают друг друга. Первый действует насильственно, второй даже не сопротивляется. Первый навязывает волю другим, второй отдает все добровольно, думая, что так его желания умрут. Славянское влечение к роли тирана и влечение к роли мученика – оба неистово безграничны. Рождены одним народом, одной средой.

Вся наша западноевропейская свобода основана на ограничениях, и не только для нас самих, но и для других. То есть на сопротивлении. Не ограничен слабый, сильный же устанавливает границы и держит их.

– Но ведь Библия учит…

– Конечно, но Библия тоже с Востока. Западные страны живут против Библии. Все, что я говорю, я узнала от твоего отца.

– Он знал Толстого?

– Нет, но он знал то, что старше и Библии, и Толстого…

Политика смирения и абсолютная вера Толстого в «ненасилие» подаются как нечто азиатское и неприемлемое на территориях к западу от России. Если толстовская трактовка христианства действительно основана на Библии, тем хуже для Библии, полагал Бьёрнсон. В этом случае Библии тоже нет места в западном мире.

Как уже упоминалось, за долгие годы в библиотеке Толстого собралось множество переводов произведений Бьёрнсона. Самый первый экземпляр – «Ein Fallissement» (Лейпциг, 1876), немецкий перевод «En Fallit». Далее три русских перевода четы Ганзен – «Мария Шотландская» (1892), «Новобрачные» (1892, «De nygifte») и «Леонарда» (1893). Издатель Михаил Ледерле прислал первые два с собственным посвящением[810]. Неизвестно, прочел ли Толстой «Новобрачных» – пустяк о том, как юную героиню перетягивают на свою сторону то родители, то законный супруг. Выданная замуж слишком рано, девушка ставит родительскую волю выше воли мужа, а неспособность расстаться с отчим домом порождает конфликты в браке. Но в любом случае Ганзен получил письмо с благодарностью от Софьи Андреевны: «Я нашла пьесу интересной, хотя сюжет не нов и „Перчатка“ нравится мне больше»[811].

Бьёрнсон лично следил за тем, чтобы немецкие переводы его новых произведений отправлялись Толстому. «Neue Erzählungen» (1895, «Новые рассказы»), «Der König» (1896, «Король») и «Paul Lange und Tora Parsberg» (1899, «Пауль Ланге и Тура Парсберг»), напечатаные в Париже–Мюнхене–Лейпциге, прибыли с надписью «Vom Verfasser» («От автора»). Дочь Татьяна поблагодарила за «Neue Erzählungen» от лица Толстого и на французском сообщила, что отец с интересом следит за литературной деятельностью Бьёрнсона и непременно читает все написанное им. Сама она большая поклонница Бьёрнсона и особенно высоко ценит пьесу «Перчатка» и книгу о моногамии и полигамии. Однако, к сожалению, в отличие от отца, она не знает немецкого и поэтому не может прочитать все произведения норвежца. У нее есть фотография Бьёрнсона, и иногда ей даже кажется, что они старые знакомые. Через несколько лет знакомство действительно состоялось.

Бьёрнсон ждал какой-либо реакции Толстого на книгу «Der König». Но отклика не было, и он попросил свою знакомую – оперную певицу баронессу Луизу фон Брюммер-Радек (1846–1916) спросить Толстого, получил ли он книгу, которую Бьёрнсон послал ему четыре месяца назад. Толстой без промедления поблагодарил:

Chère Madame Brümmer, je vous suis très obligé pour l’ occasion que vous me donnez de faire savoir à Biernson, que j’ai reçu son livre Der König, que je l’ai beaucop admiré (je le dis très sincèrement, pas par politesse, ja l’ ai lu àhaute voix à plusierus de mes amis en leur faisant remarquer les beautés qui m’avaient frappé le plus) et que je le rémercie bien cordialement d’ avoir pensé à moi. C’est un des auteurs contemporains que j’estime le plus et la lecture de chacun de ses ouvrages me donne non seulement une grande jouissance, mais m’ouvre de nouveaux horizons. Si vous lui écrivez, chère Madame, dites-le-lui. – En vous rémercient encore une fois pour l’ obligeance que vous avez eu de m’écrire, je vous prie de recevoir, Madame, l’assurance de mes sentiments distingués[812].

В «Der König» отражены норвежские дебаты на тему, нужна или не нужна монархия. Толстого прежде всего должны были заинтересовать яростные нападки на государственную церковь, которая заменила изначальные идеалы христианства на догмы и превратилась в открытый оплот армии и королевства. Король (некоей страны) начинает испытывать неудобства из‐за собственной роли; он чувствует, что попал в ловушку царящих при дворе обмана и фальши и готов пойти навстречу республиканцам и отречься от короны. Когда против него выступают капиталисты, генералы и духовенство, королю не остается ничего иного, как лишить себя жизни.

Спустя пару лет, снова по просьбе Бьёрнсона, Толстому прислали «Paul Lange und Tora Parsberg» (1898). Наученный опытом Толстой написал на книге карандашом – «надо поблагодарить». Сама пьеса с действием, в котором замешаны политические интриги, уничтожение великого человека, оклеветанного и непонятого, вряд ли могла заинтересовать Толстого.

Бьёрнсон позаботился и о том, чтобы в 1899 году Толстой получил «Über unsere Kraft» (1896), немецкий перевод двух его пьес с одинаковым названием «Over Ævne» (I–II). На форзаце было посвящение: «Leo Tolstoy der unbekannte Verehrer und Freund Björnst. Björnson München Maximilianstr. 29b-4» («Лео Толстому от незнакомого поклонника и друга Бьёрнст. Бьёрнсон, Мюнхен, Максимилиансштрассе, 29b-4»). Первую пьесу из присланного тома, в которой священник Санг ищет опору веры в Бога, надеясь на чудо, Бьёрнсон рекомендовал Ганзену в качестве подходящего чтения для русских еще в 1888 году. То, что Ганзен пьесу все-таки не перевел, объясняется уверенностью, что российская церковная цензура ее никогда не одобрит[813]. Толстой во всяком случае читал пьесу еще до того, как получил книгу. В немецком издании разрезаны только первые страницы, поскольку текст уже был Толстому знаком. Пять лет назад он с одной «девочкой» обсуждал «Over Ævne» после того, как они оба прочли ее французский перевод «Au delà des forces» (1894). В письме к Владимиру Черткову Толстой тогда написал, что «речь идет о чудесах, о том, что следует ли верить своему разуму в вопросах религиозных»[814]. Вопрос о роли чуда в религии Толстой решил раз и навсегда в пользу разума, но его должен был привлечь образ Санга, последователя Христа, которого оставляют жена и дети, не способные разделить его радикальную веру.

Весной 1899 года в Москве Толстого посещал журналист Якоб Хильдич. Узнав, что гость прибыл из Норвегии, Толстой заговорил о Бьёрнсоне. Правда ли, что он планирует приехать в Россию с лекциями? В таком случае Толстой с удовольствием с ним встретился бы: «Я действительно высоко ценю его. Я знаком с большей частью его произведений. И я его понимаю. <…> Но он не должен уходить в политику. Не понимаю, что он хочет, занимаясь этими пустяками. Он тратит силы на безрезультатные споры о мелочах. <…> Ведь в Норвегии это в конце концов тоже поняли? <…> Ну, да! Бьёрнсон понятен, независимо от того, что делает. Чувствуется, что это человек, который к чему-то стремится, у которого есть цель, который хочет чего-то великого». Прощаясь, Толстой напомнил Хильдичу: «Передавайте приветы Бьёрнсону! Я ценю его бесконечно высоко!»[815]

Бьёрнсон так никогда и не побывал в России. О его политической активности Толстой мог прочесть, к примеру, в предисловии Ганзена к статье «Единобрачие и многобрачие». Кроме того, открытые письма Бьёрнсона часто публиковались в «Петербургских ведомостях»[816]. Основными темами, волновавшими норвежеца, были отношения между Норвегией и Швецией, требование равноправия народов и даже возможного разрыва унии Швеции и Норвегии. Для Толстого это были несущественные вопросы, и в тональности знаменитого письма Тургенева к Толстому, в котором тот призывал коллегу вернуться к художественной литературе, Толстой через Хильдича просил Бьёрнсона посвятить себя тому, к чему он имел настоящее призвание. При этом надо помнить, что для Толстого лишь немногие художественные тексты Бьёрнсона удостаивались безоговорочного одобрения. Например, пьеса «Laboremus» (1901) была для него не что иное, как «немыслимая мешанина»[817].

Нобелевскую премию Бьёрнсона в 1903 году Толстой никак не прокомментировал. Бьёрнсон же, напротив, упомянул Толстого в благодарственной речи, произнесенной на церемонии в Стокгольме. Он говорил о задаче великих писателей, о создании произведений с подчас неосознанной, незапланированной тенденцией, которая могла бы способствать развитию человечества и движению его вперед. Перечислив ряд великих имен, норвежец принес дань уважения Толстому, описав его как «живущего у нашего восточного соседа великого старца, который стоит в открытой гавани человеческого счастья, указывая нам направление». Как и у Ибсена, «долгий рабочий день» Толстого «разрастается, как факелы на вечернем ветру»[818]. И ни слова о Толстом как об авторе художественных текстов; для Бьёрнсона Толстой был в первую очередь полемистом, влиятельным общественным деятелем.

Активный интерес Бьёрнсона к актуальным политическим темам продолжал вызывать критическую реакцию Толстого. Сам он нерегулярно читал газеты. Отправной точкой его мировоззрения всегда был индивид, а разделение на группы и нации казалось ему искусственным и вводящим в заблуждение. Вину за развязывание Русско-японской войны Бьёрнсон частично возложил на Францию, поскольку та ссудила России миллиардную сумму на военные цели. Более того: российское самодержавие выживало благодаря поддержке французов. При этом Франция лицемерно называла себя миролюбивой нацией. Бьёрнсон требовал не давать никаких займов воюющим странам[819]. Толстой прочел статью с неприязнью: в ней ведь ничего не говорилось о главной причине любой войны – слепом повиновении солдат![820]

В 1907 году Бьёрнсон вмешался в дело словаков. Венгерский министр по делам религии и просвещения Альберт Апоньи ввел закон, по которому преподавание, церковные службы и официальные мероприятия в словацкой части Австро-Венгерской империи следовало проводить на венгерском языке. Недоброжелательность венгерских властей по отношению к словацкому меньшинству вызвала волну протестов. 14 сентября 1907 года Neue Freie Presse (Вена) и Frankfurter Zeitung опубликовали открытое письмо Бьёрнсона председателю проходившего в Мюнхене Международного конгресса мира, членом почетного комитета которого был избран сам Бьёрнсон. От оказанной ему чести норвежец отказался, поскольку в тот же президиум вошел и Апоньи. Идея показалась Бьёрнсону возмутительной: человек, притесняющий меньшинство в своей стране, в публичном пространстве выступает как «апостол мира». «Удалите лицемера из зала конгресса», – призывал Бьёрнсон[821]. Ему оказали немедленную поддержку, и не только словаки. Сенсацией стала статья «Толстой против Апоньи», опубликованная 11 октября 1907 года в парижском издании Le Courrier Européen, в редакцию которого входил Бьёрнсон. Материал, по сведениям, был взят из «Русского слова» от 29 сентября, где Толстой красноречиво и категорически высказывался против притеснения меньшинства. Это парижское издание публиковало статьи Толстого и ранее, так что выбор канала публикации удивления не вызвал. В статье говорилось, что Апоньи относится к любому не венгру как к не человеку. Министр проявлял нетерпимость и преследовал всех неугодных, считая, что насилием можно добиться результата. Пришло время сорвать маску с Апоньи, доказать, что это не ручная птица, а хищная, это кровопийца, который вместе с венгерскими соотечественниками поставил страну на край пропасти[822].

Поддержка со стороны уважаемого коллеги была неожиданной и отрадной, и в письме, датированном «Aulestad 1907 15/10» для адресата «Russia, Jasnaja Poljana, Graf Leo Tolstoy», Бьёрнсон поблагодарил за негаданную помощь:

Hochehrter meister,

ich danke Ihnen herzlich für ihre Wertvolle Stütze gegen die Magyaren. Ich erlaube mich Ihnen zwei nummern von ’Märtz’ zu schicken durch Albert Langen in München. Zwei artikel: ’Der friede und die friedensfreunde’ und ’Die Magyaren als unterdrücker’.

Hochachtungsvoll

Björnstjerne Björnson[823]

Хвалебные слова по поводу статьи Толстого раздавались со всех сторон; даже американский президент Теодор Рузвельт, лауреат Нобелевской премии мира за 1906 год, цитировал его высказывание[824].

Единственная проблема заключалась в том, что письмо оказалось сфабрикованным[825]. В действительности Толстой никогда не комментировал словацко-венгерский конфликт и даже не знал о его сути, о чем указывал в ответном письме к Бьёрнсону:

Geehrter Herr,

Ich habe über Herrn Apponyi niemals und nirgends etwas geschrieben, hatte sogar befor ich Ihren Brief und Zeitungsauschnitte über dasselbe Thema erhalten hatte, keine Idee von den Eksistenz des Herrn Apponyi. Mein Artikel über seine Thätigkeit ist ein Betrug.

In jedem Falle ist mir sehr angenehm, da ich Sie seit lange kenne und Ihr Werk hoch schätze, mit Ihnen in brieflichen Verkehr zu kommen, obgleich die Ursache dazu ein Missverständniss ist.

Leo Tolstoy

23 October 1907[826].

Толстой ожидаемо отказался от комментариев по сути проблемы, то есть по поводу политики притеснения венграми населения словацких территорий. Во всех национальных конфликтах, как и в «финском вопросе», он стремился сохранять нейтралитет. «Перемена языка меня мало трогает», – объяснял Толстой своему домашнему доктору словаку Душану Маковицкому[827].

По просьбе Бьёрнсона его немецкий издатель Альберт Ланген отправил Толстому две его публикации: «Der Frieden und die Friedensfreunde» («Мир и друзья мира»)[828] и «Die Magyaren als Unterdrücker» («Мадьяры-угнетатели»)[829], оба вышли в мюнхенском издании Märtz (18 и 20/1907)[830]. Первая статья представляла для Толстого особый интерес. Итальянский антрополог профессор Джузеппе Серги в статье, напечатанной в Le Courrier Européen (32/1907), определял конгресс мира как «обман», а единственным способом решить вопрос мира считал отказ граждан от военной службы. Этот «толстовский» рецепт не устраивал Бьёрнсона. Его решение оставалось таким же, как в 1890‐х: важнее всего настроить общественное мнение против войны и «военной морали». Подобное понимание сможет привести к созданию «союза народов» стран, называющих себя «нейтральными». Отказ от службы армии, в его представлении, был нарушеним закона.

Прочитав статьи, Толстой на миг засомневался («Я жалею, что не писал»), но потом оправдал себя тем, что времени на все не хватит, а кроме того, «мои интересы – не политические»[831]. В конфликтах нужно выступать не в роли судьи, а способствовать прощению и примирению[832].

Толстой так никогда и не встретился с Бьёрнсоном. Но с ним встречалась Татьяна во время пребывания в Риме в начале 1908 года. В феврале она писала матери: «Бьёрнсону 75 лет; бодрый, красивый старик. По взглядам он, кажется, материалист». Татьяна познакомилась и с супругой («очень благообразная белокурая немолодая женщина, но совершенно глухая»)[833]. Дочь Берглиот, жена сына Ибсена, талантливая певица, зимой того же года давала два концерта в Риме. Уже дома Татьяна рассказывала о впечатлениях от встреч с Бьёрнсоном более подробно: «Рослый, свежий старик, очень приятный. Говорил, что не верит в священные книги, что не верит ни во что, кроме как в науку, поэзию»[834]. Религия Толстого вызывала у Бьёрнсона любопытство, и между ним и Татьяной Львовной состоялся следующий разговор: «Et votre père, croit-il à Dieu?» – «Oui, et je pense que vous croyez aussi». – «Moi? Jamais. Ni à toutes ces choses saintes ni à la vie future». – «Mais d’ oû prenez-vous la morale? Vous êtes dans vos ouvrages pour la morale». – «Pour être heureux dans la vie matérielle on doit être honnête et bon»[835]. Валентин Булгаков в воспоминаниях рассказывает, что разговор закончился так: «То есть все заканчивается, когда человек умирает? Ничего не остается? – Ничего не остается»[836].

Толстой неожиданно прокомментировал: «Бьёрнсон никогда для меня не представлял величины». Единственным из ныне живущих европейских писателей, кого он признавал, был Анатоль Франс. «Ты его ценил: помнишь „Перчатку“?» – возразила Татьяна. «Ах, как же, помню, – ответил Толстой и добавил: – Тоже посредственное второго, третьего разряда»[837]. Пианисту Гольденвейзеру, постоянному гостю дома, пришлось напомнить Толстому о брошюре «Engifte og Mangegifte», с благодарностью принятой однажды.

В августе того же года Толстому исполнилось восемьдесят. В связи с юбилеем редакция журнала «Русская мысль» решила опубликовать специальный номер с высказываниями европейских писателей. Одним из них был Бьёрнсон, отправивший Ганзену для перевода свое поздравление:

Я полюбил Толстого и восхищаюсь им с тех пор, как впервые прочел его вещь – описание природы[838]. Я не разделяю ни его религиозных верований, ни до определенной степени его взглядов на различные факты жизни, но это отнюдь не умаляет ни моей любви, ни моего восхищения. Стремление же его я разделяю полностью, и он, стоя головою выше русской современности, раздираемой дикой революцией и жестокой реакцией, олицетворяет для меня окончательное будущее России[839].

Газета «Русское слово» (31.08.1908) сообщала, что Бьёрнсон отмечал юбилей писателя в узком кругу почитателей Толстого в Кристиании. Во время ужина он произнес вдохновенную речь, а в телеграмме виновнику торжества, датированной 29 августа 1908 года, написал: «In tiefster Ehrfurcht, Bjoernstjerne Bjoernson»[840]. Это была одна из двух тысяч поздравительных телеграмм, полученных в этот день Толстым.

В последние годы жизни Толстого часто подводила память. Однажды в разговоре с Толстым Валентин Булгаков упомянул имена Бьёрнстьерне Бьёрнсона и Ибсена. «Бьёрнсон, он что же?» – спросил Толстой. Булгаков назвал несколько книг. «А вот Ибсена, Лев Николаевич, вы знаете? Вот у него хорошие вещи». Толстой ответил: «Не знаю, не помню»[841]. Но, с другой стороны, когда полторы недели спустя приехал журналист Марк Левин и Толстой узнал, что гость из Норвегии, то первым делом спросил о Бьёрнсоне: «Как он?» Левин сообщил, что Бьёрнсон живет в Париже, но он серьезно болен. Толстой с теплотой в голосе воскликнул: «Бьёрнсон – превосходный человек… Я, кстати, однажды писал ему по какому-то поводу, и он мне отвечал». А как его семейная жизнь? Левин рассказал, что у норвежского писателя трое сыновей и две дочери. Госпожа Бьёрнсон неотлучно находилась у постели больного, самозабвенно забывая о себе. Толстой внимательно выслушал, тяжело вздохнул и сказал «тихо и искренне»: «Вот какое счастье!» [842]

Двенадцатого июня к Толстому приехал чешский педагог, писатель и переводчик Карел Велеминский (1880–1934). Он тоже передал привет от Бьёрнсона, с которым встречался в Норвегии годом ранее. Бьёрнсон, прикованный к постели вследствие кровоизлияния в мозг, отзывался о Толстом с теплотой и восхищением. Толстой сказал, что высоко ценит Бьёрнсона и что в действиях коллеги есть высокая мораль, хоть он и иначе видит пути достижения идеала. Сейчас он не может вспомнить названия произведений Бьёрнсона, но очень хотел бы что-нибудь перечитать. Что Велеминский может порекомендовать? Чех назвал «Over Ævne» и «Paa Guds Veje», два произведения, которые Толстой de facto читал. «Это у него очень густые брови? – внезапно спросил Толстой, повернувшись к скульптору Трубецкому, который находился у Толстого в гостях: – Фантастическая голова! Голова, как бы созданная для таких людей». Велеминский заметил, что у Бьёрнсона необычайно белые и тонкие руки, почти как у женщины. «Интересно, – сказал Толстой. – Я всегда обращаю внимание на руки, по их движениям можно многое понять о характере человека»[843].

В некрологе Толстому Велеминский говорит, что смерть Бьёрнсона оставила Толстого в одиночестве, без союзников, противников и конкурентов[844]. Толстой действительно считал Бьёрнсона серьезным, если не великим писателем, который обращался к центральным конфликтам, подвергал радикальной критике церковь и государственную религию и придерживался позиции строгого морализатора в вопросах половых отношений и семейной жизни. Большое внимание он также уделял вопросу мира, хоть Толстой и полагал, что решения он ищет не там, где должно. Норвежец, в свою очередь, отвергал радикализм Толстого. Примечательно, что Бьёрнсон никак не отозвался о главных произведениях Толстого, романах «Война и мир» и «Анна Каренина». Или их величие было настолько само собой разумеющимся, что комментарии оказались излишни?

Генрик Ибсен (1828–1906) [845]

Отношение Толстого к Генрику Ибсену было более однозначным, чем к Бьёрнстьерне Бьёрнсону, – и однозначно негативным. Имя Ибсена постоянно присутствует в толстовском списке представителей современного вырожденческого искусства как хороший пример вопиюще низкого уровня современной европейской литературы. «На безрыбье и рак рыба» – цитировал Толстой русскую пословицу Петеру Ганзену[846]. Суждение основывалось на глубоком знании драм Ибсена: Толстой прочел почти все. Ибсена, в свою очередь, задевало непонимание со стороны Толстого, но реагировал он на это с определенной долей юмора. Сам же он видел в произведениях Толстого и достоинства, и недостатки.

Взаимоотношения Толстого и Ибсена начались в 1888 году, когда Петер Ганзен прислал Ибсену экземпляр книги Толстого «I kamp for Lykken: Livsbilleder». Как и в случае с Бьёрнсоном, Ганзен рассчитывал, что пьеса «Власть тьмы» вызовет интерес у норвежского драматурга. Благодарственное письмо от Ибсена пришло в ноябре того же года. Он прочел пьесу с большим интересом, испытав одновременно положительные и отрицательные чувства. Он несколько сомневался в том, что Толстой в достаточной степени владеет драматургической техникой. В ущерб действию иногда доминировали диалоги: «Разговоров больше, чем событий, а диалоги во многих местах показались мне более эпичными, чем драматическими, это более диалогизированная повесть, чем пьеса. Однако, – добавил Ибсен, – главное есть. Дух гения жив и проявляется во всем». Ему также казалось, что «при честном и беспощадном исполнении» «Власть тьмы» может стать сильным, действенным театральным явлением[847].

Первое знакомство Толстого с драматургией Ибсена обернулось, напротив, полным разочарованием. Неудачным был уже выбор пьесы. «Kærlighedens Komedie» («Комедия любви»), прочитанная, видимо, в немецком переводе «Comödie der Liebe» (1889), – это произведение романтического периода Ибсена, отчасти в стихах и нарочито риторическое. То, что в пьесе обсуждается брак как институт и ставится вопрос, возможно ли сохранить любовь после свадьбы (тема, увлекавшая Толстого в 1889‐м), помогало слабо. Толстой записал в дневнике: «Как плохо! Немецкое мудроостроумие – скверно»[848].

В следующем году к Толстому приехал театральный деятель Рафаэль Лёвенфельд, и речь зашла об Ибсене. Отзыв Толстого, основанный на единственном произведении, прозвучал неутешительно: «Из Ибсена я знаю только „Комедию любви“, и она не убедила меня, в том, что он поэтический гений»[849]. От сомнений в гениальности Ибсена Толстой так никогда и не избавится.

Ибсен был одним из крупнейших европейских драматургов, и Лёвенфельд хотел дать Толстому возможность прочесть более известные и признанные пьесы. После визита он отправил из Москвы в Ясную Поляну «несколько произведений Ибсена», купленных в немецком книжном магазине «Grossmann & Knöbel»[850]. Толстой записал, что принял посылку с пятью книгами Ибсена на немецком[851]. Можно предположить, что речь идет о пяти томах Reclams Universal-Bibliothek: «Nora oder Ein Puppenheim» (1877), «Die Stützen der Gesellschaft» (1878), «Brand» (1882), «Die Wildente» (1887) и «Rosmersholm» (1887), которые и сегодня хранятся в личной библиотеке Толстого[852].

Толстой без промедления принялся за чтение «Die Wildente» («Дикая утка»). Пьеса не пришлась ему по вкусу. «Нехорошо», – пишет он в дневнике[853]. Позднее он пару раз будет использовать именно эту пьесу как доказательство посредственности Ибсена. Более всего Толстого, очевидно, беспокоило то, что он называл «непонятностью» драмы. В интервью Le Temps в 1898 году он сказал об Ибсене:

Vos ecrivains nouveaux sont peut-être profonds, mais moi, je ne les comprends pas. Ils sont aussi obscurs qu’Ibsen, et quant à cet homme-là, je ne sais pas ce qu’il veut dire. Si vous appréciez son Clanard sauvage, vous m’obligeriez en me l’ expliquant… Mais enfin, lui, c’est un Scandinave, – il n’importante! Seulement, en France, le pays de la clarté et du naturel![854]

Необходимость объяснять именно «Дикую утку» выглядит странной. В действительности Толстой поместил себя в ситуацию жены Ялмара Экдала Гины (необразованной служанки) и его дочери Хедвиг четырнадцати лет, которые с трудом понимают образный язык гостя Грегерса Верле:

ГИНА (задумчиво, сложив шитье на коленях). Что он тут нагородил, – хотел бы быть собакой?

ХЕДВИГ. Знаешь, что я скажу тебе, мама, мне кажется, у него было на уме совсем другое.

ГИНА. Да что же?

ХЕДВИГ. Я не знаю. Но он все время как будто говорит одно, а думает совсем другое.

ГИНА. Ты думаешь? Чудно![855]

В «Дикой утке» женитьба и отцовство Ялмара порождают дискуссию о честности и житейской лжи. Здесь легко просматривается параллель с браком самого Толстого, начавшимся с того, что супруг во имя правды попросил молодую жену прочесть его дневники, в которых с шокирующей откровенностью говорил о своих прежних сексуальных связях. Толстой мог задуматься о последствиях такого требования откровенности, этого ли он действительно хотел.

На следующий день (21 августа 1890) Толстой взялся за «Росмерсхольм». Прочтя половину пьесы, заметил: «Недурно пока»[856]. Здесь был главный персонаж, пастор, который начал сомневаться в церковном учении, была борьба между консерватизмом и свободомыслием, были рассуждения о ревности и свободной любви. Можно лишь предполагать, что подумал Толстой, дочитав до загадочного финала с неожиданным самоубийством, к которому приводят рассуждения Йоханнеса Росмера и Ребекки Вест. Не была ли пьеса на самом деле такой же «странной» и «непонятной», как «Дикая утка»? От толстовского реализма она была в любом случае далека. Слова литературоведа Дмитрия Шарыпкина о том, что «Росмерсхольм» повествует о возрождении падшего человека и искуплении прошлого, все в духе Толстого, представляются не вполне обоснованными[857].

В следующем году на очереди «Враг народа» с близкой Толстому проблематикой. Своему другу Хрисанфу Абрикосову Толстой сказал, что хотя сама идея драмы слишком недраматична (!), в пьесе больше здравого смысла, чем в прочих произведениях Ибсена[858]. Конфликт между героем-правдолюбцем и толпой, которую легко обмануть, и портрет бескомпромиссного и бесстрашного доктора Стокмана, проповедника, которого предают и пытаются заставить молчать, – все это было понятным. Не реализованные пока параллели с ситуацией Толстого – будущее решение Святейшего синода отлучить Толстого от церкви и преследование его единомышленников. В дневнике Толстой цитирует (без комментариев) дерзкую финальную реплику Стокмана: «Человек бывает силен, только когда он один»[859]. Толстой с этим соглашался? Когда девять лет спустя он по просьбе Владимира Немировича-Данченко, одного из многих почитателей Ибсена в России, прочел «Врага народа», отзыв был так или иначе негативным: «Нет, нехорошо. Очень уж он, этот доктор Штокман, чванный»[860]. Возможно, вопреки всему, Стокман слишком агрессивно вел кампанию; он ведь сам утверждал, что лишен благочестия Христа и не готов подставлять вторую щеку.

На полке в Ясной Поляне стоит и «Бранд», драматическая поэма, которую Толстой прочел с трудом[861]. В его статье «Что такое искусство?» (1898) «Бранд» приводится как пример псевдоискусства наряду с «Парсифалем» Вагнера[862]. Пьесу читают, не понимая, мистификация это или серьезно[863]. Была ли форма – драма в стихах – причиной того, что Толстой не понял глубину и серьезный тон в дискуссии о вере и призвании?

Драма «Бранд» снова приобрела актуальность в 1907‐м, когда религиозный философ и поклонник Толстого Федор Страхов рассказал об успехе ее постановки в Московском Художественном театре. Разговор затрагивал два важных для Толстого мотива. Первый – тираническое отношение главного героя, священника к собственной семье. Его представления о Боге и призвании человека отодвигают благополучие близких на периферию. Проблема была актуальной. В стремлении верой и правдой служить Богу Толстой, подобно Бранду, был готов жертвовать всем личным. Вторым важным вопросом стал взгляд на толпу. В глазах максималиста Бранда толпа безвольна и посредственна. В ее обыденной жизни нет места религии. Финальная реплика «Vox populi, vox dei» («Глас народа, глас Божий») пронизана иронией. В дискуссии Толстой неожиданно высказался в духе Бранда о том, что большинство всегда отличается глупостью, а общественное мнение, основанное на взглядах толпы, всегда ведет к заблуждениям. Существенным недостатком «Бранда» Толстой, однако, считал авторскую нерелигиозность и невнятное отношение автора к главному герою.

В 1891 году вышел первый совместный перевод супругов Ганзен – «Гедда Габлер» Ибсена. Ганзен, еще поддерживавший близкие отношения с Толстым, отправил в Ясную Поляну экземпляр перевода, отметив в сопроводительном письме, что пьесу везде принимали по-разному из‐за образа Гедды Габлер. Если ранее Ибсен идеализировал женщину, то сейчас он создал портрет человека без каких бы то ни было моральных обязательств. Возможно, здесь заметно влияние «Крейцеровой сонаты»? В любом случае Ганзен с нетерпением ждал реакции Толстого[864].

На Толстого все это никакого впечатления не произвело. В ответном письме он, не углубляясь в особенности «Гедды Габлер», беззастенчиво обобщил: «Его драмы я почти все читал, <…> все выдуманы, фальшивы и даже очень дурно написаны в том смысле, что их характеры не верны и не выдержаны. Высокая репутация его в Европе доказывает только страшную бедность творческой силы в Европе»[865].

Ответ Толстого шокировал Ганзена. Он был задет и огорчен резким осуждением Ибсена. Если в словах Толстого были зерна истины, это значило, что Ганзен, который на протяжении четверти века с восхищением читал Ибсена, позволил увлечь себя тем, что в действительности оказалось подделкой. Но ведь значение Ибсена признают даже его критики![866] Как такое возможно? Восторг, с которым Ганзен относился к Толстому, существенно поубавился. Жалобы на жестокий выпад Толстого от Ганзена услышал и Николай Страхов, который в свою очередь сообщил Толстому: «Сейчас был у меня Ганзен и рассказывал о Вашем письме, бесценный Лев Николаевич. Очень милый человек. Он, с неделю назад, сам пришел познакомиться со мною, сейчас же объяснил мне свое поклонение Вам, Кьеркегору, Бьёрнсону, Ибсену. Однако на вопросы об учении Кьеркегора он отвечал неясно. Теперь он очень огорчен Вашим отзывом об Ибсене. По его милости прочел я две драмы: „Гедда Габлер“ и „Призраки“. Читаются с величайшим интересом, но впечатление очень смутное – во всяком случае у меня»[867].

Через несколько лет отношение Толстого к «Гедде Габлер» смягчилось. Пьеса неплохая, пишет он юристу Гавриле Русанову, но главного героя понять трудно. Почему Гедда сжигает бесценную рукопись Левборга, которого раньше любила?[868] Толстой не принял «нелогичные» импульсы подсознательного; все, что выходило за пределы естественной ревности и желания отомстить, было для него малопонятным, комментирует Дмитрий Шарыпкин[869]. То, что «Гедда Габлер» в действительности Толстому тематически близка, русский писатель видеть не хотел. Вслед за Ганзеном критик Яков Фейгин задается вопросом, не преследует ли на самом деле «Гедда Габлер» ту же цель, что и «Крейцерова соната», а именно – показать тотальную нехватку, даже невозможность коммуникации между супругами в современном браке[870].

А «Привидения»? Так же непонятно, как и все остальное, что выходило из-под пера Ибсена. Когда кто-то из собравшихся в гостиной у Толстого спросил, о чем пьеса, никто не смог вспомнить содержание, несмотря на то что мотив венерического заболевания как дурного наследия должен был сохраниться в памяти. Толстой шутливо утешил присутствующих: «Это ничего. На том свете не спросят…»[871]

Первый обобщенный отзыв об Ибсене от Толстого получили его единомышленники Мария Шмидт и Ольга Барышева, когда осенью 1891 года обратились за советом, что почитать: «Ибсена я не люблю»[872]. Критику Толстого в адрес норвежского драматурга слышали многие. Театральный деятель Павел Пчельников в 1892 году узнал, что Ибсен «скучный»[873], а в разговоре со своим биографом Павлом Бирюковым Толстой называл пьесы Ибсена «искусственными и рассудочными»[874]. Толстой упомянул Ибсена и в беседе с немецким режиссером, руководителем театра и писателем Оскаром Блументалем (1852–1917), когда тот посещал Толстого в 1894‐м. А что думает немец о последних произведениях Ибсена? Блументаль ставил и «Гедду Габлер», и «Строителя Сольнеса», однако – по его признанию – до конца их не понял. Пьесы загадочны, Ибсен словно опубликовал их в надежде, что кто-нибудь объяснит их для него самого. Толстой был счастлив. Наконец кто-то думает так же, как он: «Да, неясность раздражает меня больше всего в драмах Ибсена. Я прочел „Дикую утку“ и „Привидения“ и не могу понять успеха и славы их автора…»[875]

Переводчик Ибсена Мориц Прозор в статье (1895) утверждал, что «Маленький Эйольф» Ибсена это «гениальный ответ» на «гениальную» «Крейцерову сонату» Толстого. Дело в том, что Толстой не понимал, что есть внутренняя связь между всеми проявлениями любви, и что все препятствия и поражения в этой сфере обусловлены не непреодолимой страстью, а врожденной слабостью. Ибсен же показывал, что сильный человек, охваченный страстью, все равно способен превратить ее в сострадание к ближнему и обрести душевное равновесие и счастье. Во всех формах любви, и в низкой тоже, есть нечто святое[876].

Толстой протестовал – в дневнике. Если Ибсен утверждал, что тот, кто воздерживается от физической любви, «остывает», и что только эта любовь ведет к истине, то он серьезно ошибается. Напротив, только тот, кто отказывается от плотской любви, может испытать истинную и глубокую любовь[877]. Что до «Маленького Эйольфа», то она, как и «Строитель Сольнес», – пьеса, которая «умышленно глупа» и живет только за счет мистификации публики[878].

Ибсену дважды выпала сомнительная честь быть упомянутым в трактате «Что такое искусство» (1898) – и в ранних версиях, и в итоговом тексте. Норвежец – это один из посредственных авторов, которого сделали великим усилия критиков. Его хвалит публика, не понимающая истинное простое искусство. Он искажает все, что можно назвать истинным искусством. Все у Ибсена неественно и непонятно, даже по-идиотски. На широкое признание Ибсен рассчитывать не может, его драматургия предназначена только посвященным. В этом плане Ибсен у Толстого оказывается в одной компании с Малларме, Метерлинком и Вагнером. Широкая публика остается холодной, и читатели, введенные в заблуждение критиками, в напряжении морщат лбы, делая вид, что понимают. Для народа Ибсен непонятен в любом случае, с тем же успехом он мог писать на санскрите[879]!

Снова и снова Толстой возвращался к своему главному аргументу: пьесы Ибсена непонятны. «Не нравится он мне», – объяснил он в 1900 году критику и редактору, поклоннику Ибсена Владимиру Поссе. «Пишет не просто, туманно, загадками, которые сам, вероятно, не сможет разгадать. Прочел я недавно его „Морскую женщину“. Ничего не понял. Какой-то соблазнитель с океанами вместо глаз…»[880] Толстой отвергал Ибсена и в беседе с журналисткой Любовью Гуревич: «Нет, нет, ничего в нем не понимаю». Когда никакие контраргументы не помогли, Гуревич добавила в ибсеновский дискурс Толстого новую пьесу, «Et Dukkehjem» («Кукольный дом», или «Нора», как она называлась по-русски): «А про „Нору“ вы то же скажете?.. Ведь это уж совсем простая, реалистическая вещь». Но Толстой был неумолим: «И про Нору… Нисколько не лучше»[881]. Однако в разговоре со шведкой Идой Бэкманн в 1902 году Толстой противоречил сам себе. Теперь «Нора» стала единственным произведением Ибсена, в котором прослеживалась какая-то «разумная идея» и которое он прочел с интересом[882].

Непонимание Толстым Ибсена шведский литературовед Нильс Эрдман объяснял тем, что Толстой обладал даром быть одновременно образованным и необразованным, соответствовать уровню современной культуры и при этом видеть ее глазами невежественного крестьянина. Ибсена он читал через «окуляр мужика»[883]. В русском литературоведении этот прием называется «остранение», и Толстой применял его во многих произведениях. В «Строителе Сольнесе» Сольнес воспринимался им только как строитель, у которого нет сил для реализации собственных высокопарных мечтаний, и поэтому он взбирается на крышу своего дома, чтобы броситься оттуда головой вниз, а в «Маленьком Эйольфе» мы встречаем таинственную старуху-крысоловку, которая по некоей непонятной причине заманивает мальчика в море, чтобы там его утопить[884].

По мнению Толстого, Ибсену недоставало «истинного художественного дара». Не все это понимали, и «сумасшедшие, не имеющие никакого человеческого смысла» драмы Ибсена, превозносились до небес» заблуждающейся публикой[885]. В черновике толстовского романа «Воскресение» Софья Васильевна и Колосов беседуют о последней пьесе Ибсена. Колосов по привычке осуждает и критикует, в то время как Софья Васильевна умничает. Нехлюдов, наблюдая за обеими сторонами, понимает, что речь идет лишь о времяпрепровождении избалованного высшего класса. Собственно, сути нет ни в самих пьесах Ибсена, ни в дискуссиях о них[886].

В конце 1897 года Толстого посещает известный австрийский актер и режиссер Йозеф Левинский (1835–1907). Блестящему толкователю Шекспира из Вены Толстой безбоязненно излагает свою теорию о том, что в последних пьесах Ибсен тайком насмехается над зрителями, пытаясь найти то безумие, которое публика уже не сможет проглотить[887].

Весной 1899 года Толстой принимал норвежского журналиста Якоба Хильдича, и речь ненароком снова зашла об Ибсене. Возмущение Толстого полилось потоком: «Этот ваш Ибсен сводит меня с ума. Что хочет этот человек? Расскажите мне. Он сам знает, чего он хочет? Как вы думаете? <…> Нонсенс! Только нонсенс и загадки, ничего больше он не дает. Ни одной ясной мысли, ни одной человеческой фразы, выраженной естественным и хорошим языком. Что он хочет сказать? Расскажите мне, пожалуйста!» Во всем мире читали и ставили Ибсена, но сам Толстой оставался совершенно безучастным, решительно не понимая феномена Ибсена[888].

Слухи о крестовом походе Толстого против Ибсена достигли и Норвегии. В интервью газете Ørebladet в 1898 году Ибсен хвалил «Анну Каренину». «Но что вы думаете о Толстом в целом?» – спросил журналист. «В те времена, когда он не безумен, это великий человек, – ответил Ибсен и с улыбкой добавил: – Лев Толстой постоянно ругает меня, что, кстати, естественно следует из его настроений»[889]. Спустя год в разговоре с английским поэтом Эдмундом Госсе он отозвался еще острее: «Tolstoi? – he is mad!» («Толстой? Он сумасшедший!») – и сделал гримасу ребенка, которому предлагают слабительное[890].

Последняя пьеса Ибсена «Når vi Døde vågner» (1899, «Когда мы, мертвые, пробуждаемся») переполнила чашу терпения Толстого. Персонажи действуют словно во сне, границы между настоящим и прошлым, жизнью и смертью размыты, отношения искусства и жизни обсуждаются в неясных выражениях. В январе 1900-го, беседуя с журналистом С. Орлицким, Толстой дал выход своей злости:

Возьмите современные пьесы… Прокричали Ибсена. Я прочел его последнюю драму, «Как мы, мертвые, пробуждаемся». <…> Да это бог знает что! Какой-то бред! Вообразите себе: у него герой, художник-скульптор, ищет правды, жена его тоже ищет правды, сводит с ума нескольких, в том числе русского, и после этих подвигов возвращается к мужу, и художник с нею идет на какую-то гору, чтобы жить ближе к правде. Разве это жизнь?! Разве это характеры?! Где тут драма, в этом декадентском сумбуре?! Тридцать, сорок лет тому назад на драму, подобную ибсеновской фантасмагории, вероятно какой-нибудь фельетонист написал бы ядовитую пародию, посмеялся бы – и все бы этим ограничилось. Теперь, напротив, ей придадут значение, переведут, поставят на нескольких сценах… Как же можно после этого говорить о серьезных задачах современного театра[891].

Не все подробности пьесы, упоминаемые Толстым, верны, что, вероятно, объясняется нетерпением разделаться со сложным текстом.

Через день еще один журналист, Николай Нильский из газеты «Новости дня», услышал мнение Толстого о последней пьесе Ибсена: «Я недавно прочитал его; это нечто удивительное. Бог знает до чего дошел здесь Ибсен!»[892] Подстерегающий повсюду символизм теперь поглотил и Ибсена. Беседы с физиком Александром Цингером, пианистом Александром Гольденвейзером и Бирюковым заканчивались резкой реакцией Толстого: «Это ужасно! И почему это вздумалось старику написать такую ерунду?» Он заставлял других от души смеяться над пьесой с помощью «остранения»: «А потом они зачем-то бросаются в какую-то пропасть, и на них почему-то обрушивается снежный обвал, а какая-то монахиня неизвестно зачем их благословляет. И все это почему-то называется „Когда мы, мертвые, воскресаем“». Толстой даже слегка скорбел из‐за коллеги: «И зачем это нужно было умному старику брать такую неестественную, выдуманную тему? Точно мало самых интересных, самых глубоких сюжетов можно найти где угодно, кругом в настоящей жизни!»[893]

Осенью 1900 года «Когда мы, мертвые, пробуждаемся» поставил Московский Художественный театр. Немирович-Данченко в гостях у Толстого тщетно пытался объяснить ему пьесу. «Если бы она была такой, как вы рассказываете ее содержание, тогда она была бы пьеса хорошая», – прокомментировал Толстой[894]. Со своим другом Гольденвейзером Толстой поделился возмущением, которое охватывало его при мысли обо всех тех, кто сидит в театре и смотрит такую чушь, как «Когда мы, мертвые, пробуждаемся»: «Просто безумие!»[895]

Несмотря на методичное убежденное отвержение драматургии Ибсена, тема не давала Толстому покоя. Количество книг Ибсена в библиотеке росло. На полке стоят четыре из восьми томов русского собрания сочинений. В 1906 году Толстой прочел статью Георга Брандеса «Генрик Ибсен», напечатанную в «Мире Божием» (8/1906), и позабавился некоторыми биографическими деталями, раскрывающими слабые стороны характера Ибсена[896]. Племянницу Варвару Толстую, когда та призналась, что не читала Ибсена, Толстой утешил: «Мало потеряла»[897]. Общая рецензия на написанную Бирюковым биографию Толстого и сборник статей, речей и писем Ибсена под редакцией Ганзена пробудила у Маковецкого подозрения, что писателей соединили в пару для того, чтобы принизить Толстого. И хотя рецензент избегал явных сравнений, Толстой согласился: «Да, да. Я не в авантаже теперь; где меня могут кольнуть, там кольнут»[898]. Возможно, раздражение вызвало представление Ибсена рядом с Толстым в качестве «второго огромного человека второй половины XIX столетия»[899].

Даже в 1910 году за обеденным столом в Ясной Поляне разговор об Ибсене продолжался[900]. Валентин Булгаков вспоминает, как Толстой с интересом слушал его заверения о том, что некоторые произведения Ибсена близки мировоззрению Толстого[901]. А сын Лев Львович рассказывал, как видел «красного и толстого» Ибсена в ресторане в Кристиании, когда тот пил пиво[902].

На чем основывалась антипатия Толстого? Ибсен не интересовался религиозными вопросами; норвежский драматург находился скорее вне религии, не обладая четким моральным сознанием. В глазах Толстого Ибсен был индивидуалистом с ницшеанскими чертами, а его взгляд на жизнь вкратце можно было описать как «все существующее разумно» (в том числе и безнравственные поступки)[903]. Как писатель Ибсен был далек от классического русского реализма; по мнению Толстого, он представлял новую декадентскую литературу, отдаленную от народа и неискушенной публики. Обращение к таким темам, как семейная жизнь, положение женщин и конфликт поколений, определенный интерес вызывало, но выбор литературных средств выражения у Ибсена раздражал. Свойственные Ибсену неопределенность и художественность были Толстому чужды. Символические вкрапления в виде белых коней и диких уток, образы, подобные старухе-крысоловке, или такие действия, как восхождение на гору или башню, мешали пониманию проблематики. «К чему вся эта натужная символика?» – вздыхал Толстой. Ответ могла бы дать книга «The Ibsen Secret: A Key to the Prose Dramas of Henrik Ibsen» (1907), переданная ему писательницей Дженнет Ли с открыткой, на которой были напечатаны слова «with the author’s compliments»[904]. Влиятельное исследование Ли было направлено именно на язык символов Ибсена, но взгляд на это Толстого уже раз и навсегда сформировался.

Виктория Бенедиктсон (1850–1888)

В сентябре 1891 года подруги Мария Шмидт и Ольга Барышева обратились к Толстому с просьбой порекомендовать книги для чтения. Толстой в первую очередь посоветовал скандинавских писателей: пьесы Генрика Ибсена (с оговоркой, что ему лично они не нравятся), роман Бьёрнстьерне Бьёрнсона «Флаги веют над городом и над гаванью» и «очень хороший шведский роман» «Деньги», который в том же году публиковала «Русская мысль» (№ 3–6, 1891) в переводе подписавшегося В. М. С.[905] Автором была Виктория Бенедиктсон, писавшая под псевдонимом Эрнст Альгрен, а романом – «Pengar» (1885), ее самое известное произведение.

В 1889–1991 годах Толстого в основном интересовали сексуальная этика и отношения между мужчиной и женщиной в браке и вне его. Из-под его пера выходят «Дьявол», «Отец Сергий» и «Крейцерова соната», он читает «Токологию» Стокгэм, «Перчатку» и брошюру о единобрачии и многобрачии Бьёрнсона. В эту подборку отлично вписывается роман «Деньги». Кроме того, в романе развивалась линия романа «Соседи» Фредрики Бремер и его собственных «Анны Карениной» и «Семейного счастья» в том смысле, что повествование не завершается свадьбой, а описывает судьбы героев после заключения брака. «Деньги» можно рассматривать и как высказывание на тему женской эмансипации (в нем есть явная отсылка к «Кукольному дому» Ибсена) с такими мотивами, как двойная мораль и экономические аспекты брака, но, несмотря на это, главным для Толстого в этом романе, возможно, стало изображение ада семейной жизни (ревность, дети и материальная сторона как единственное, что объединяет супругов) и отношение женщины к сексуальности. Если современные комментаторы называют героиню Сельму фригидной и ищут причины фригидности в раннем замужестве (она вышла замуж в шестнадцать лет за ровесника собственного отца) и недостаточном сексуальном просвещении, то Толстой должен был разделять ее отношение к физическому вожделению как к чему-то пугающему и считать половую жизнь нечистой и противоестественной. С точки зрения Толстого, таковым было нормальное и правильное представление об отношении полов и соитии.

В виде книги «Деньги» вышли в 1893 году. Поскольку книгу издал «Посредник», можно предположить, что имела место рекомендация со стороны Толстого. Когда Толстой из благих намерений советовал девицам Шмидт и Барышевой познакомиться с книгой Бенедиктсон, это можно рассматривать и как дружеское предупреждение против сексуальных связей и брака.

Лоренс Гронлунд (1846–1899)

В четырех письмах Толстому Лоренс Гронлунд никогда не упоминал о собственном датском происхождении, и Толстой, следовательно, воспринимал его как американца. В действительности же Grønlund (изначальное написание фамилии) родился в Копенгагене, там же получил университетский диплом юриста, принял участие в датско-немецкой войне 1864 года, после чего в возрасте 21 года эмигрировал в США. Проработав некоторое время в Чикаго юристом, он занялся политикой и журналистикой, вступил в Социалистическую рабочую партию и выступал как оратор и публицист. В получившем широкий отклик манифесте «The Cooperative Commonwealth in its Outlines: An exposition of Modern Socialism» (1884, «Основные направления кооперативного содружества: изложение современного социализма») Гронлунд анализировал капиталистическое общество исходя из теории Маркса. Кооперативное содружество являлось противоположностью капитализму, социалистическим вариантом, который Грондлунд утопически считал неизбежным будущим для Америки.

В 1891 году Гронлунд служил статистиком в Бюро труда в Вашингтоне, Колумбия. Готовилась к публикации новая книга «Our Destiny: The Influence of Nationalism on Morals and Religion. An Essay in Ethics» («Наша судьба: Влияние национализма на мораль и религию. Эссе на темы этики»), в которой Гронлунд затрагивал религиозные и этические аспекты социализма. Следовало стремиться к социализму, основанному на доброй воле, солидарности и гражданской взаимопомощи, а не на ненависти и классовой борьбе. Надеясь на благожелательный отзыв, автор попросил американского и британского своих издателей отправить экземпляр в Ясную Поляну.

«Our Destiny» оказалась на столе в гостиной Ясной Поляны в августе того же года. Вскоре после этого пришло письмо и от самого Гронлунда. Не обольщаясь по поводу отношения Толстого к социализму, автор выделял три пункта, по которым, как он предполагал, они с Толстым были одного мнения: 1) нравственность, а не «хлеб с маслом», как главный двигатель социализма; 2) важность органического единства наций и 3) равные возможности потребления, превосходство и дисциплина производства[906]. Социализм, основанный на этих принципах, сможет преодолеть «классовую ненависть», растущую в Европе. Что ждал Гронлунд от русского писателя? Поддержки и рекламы. Имя Толстого широко известно в Америке, ему достаточно лишь честно сказать, что идеи Гронлунда достойны серьезного отношения, и это уже окажет большую помощь при распространении книги.

В ответе Толстой сообщил, что прочел «My Destiny» с большим интересом. Он был готов подписаться под главными тезисами книги, особенно теми, которые утверждали, что нравственность должна быть основой прогресса и «нравственность истинна только тогда, когда она выражается в усилии установить органическое единство общества, как вы (Гронлунд. – Б. Х.) это называете, или – установить Царство Божие на земле, как выражаю я то же самое». Если Гронлунду это действительно полезно, он может цитировать слова Толстого: «Я высоко ценю вашу книгу, изложенные в ней мысли и способ их выражения»[907].

Гронлунд воспользовался рекомендацией Толстого в общении с прессой[908]. Но от контакта с Толстым он хотел получить и дополнительную пользу. Надо было создать братское общество мудрых, религиозных и сильных личностей, готовых мирно действовать ради построения социалистического общества, в котором все классы могут сосуществовать в гармонии друг с другом. В материалистической, ориентированной на бизнес Америке, где само слово «социализм» уже вызывало страх, ему трудно найти выдающихся единомышленников, поэтому он и обращал взгляд в сторону Европы. Не мог бы Толстой помочь ему с конкретными именами? Если Гронлунд заручится поддержкой Европы, к нему наверняка начнут прислушиваться и американцы[909].

Толстой не ответил. Но спустя месяц Гронлунд написал снова, уже по другому поводу. За два дня до этого его супруга, лежавшая на смертном одре, попросила его: «Закончи [твою] статью, пошли ее Толстому и другим твоим друзьям в Европе». Гронлунд вложил в конверт написанную от руки статью «Socialism – an Ethical and National Problem» («Социализм – этическая и национальная проблема») с просьбой найти подходящее место для ее публикации[910].

Отклик из Ясной Поляны снова не пришел. В 1895 году Гронлунд обратился к Толстому в четвертый раз, теперь из Сиэтла, нового места жительства. Последние два года он провел в поездках по Америке, где читал лекции в высших учебных заведениях и различных датских обществах, а также выступал в церквях с проповедями о социализме (или «коллективизме», как он предпочитал его называть). Сейчас он намерен снова жениться и остро нуждается в средствах. Возможно, какая-нибудь русская газета или журнал захотят взять его своим корреспондентом или публиковать его статьи? «Ответить учтиво», – написал Толстой на конверте, поручив это дочери Марии[911].

Последние годы жизни Гронлунд провел в Нью-Йорке, где на протяжении недолгого периода писал для The New York Journal.

Александр Хьелланн (1849–1906)

Осенью 1892 года в разговоре с Альфредом Йенсеном Толстой вспомнил интересный норвежский роман, который недавно прочел. Это «Фортуна» (1884, «Fortuna») Александра Хьелланна; роман в том же году печатала «Русская мысль» (№ 5–7, 1892) в переводе Е. А. Русаковой.

В романе остро звучит социальная критика. Вследствие финансовых спекуляций и биржевого краха фабрика «Фортуна» терпит банкротство. У людей рушится внешне стабильная, но обманчивая картина мира, вскрывая пропасть между капиталистами и рабочими. В романе также просматриваются близкие Толстому антиклерикальные тенденции.

Через три года роман «Фортуна» вышел на русском в форме книги в одном томе с романом «Яд» (1883), в котором действовали те же персонажи, что и в «Фортуне». Книга «Яд. Фортуна: Два романа» (1895) хранится в книжном шкафу Толстого. В «Русской мысли» «Яд» вышел еще в 1892 году (№ 1–4), но внимания на этот типичный школьный роман Толстой тогда, судя по всему, не обратил. В нем Хьелланн обрушивался на устаревшую классическую латинскую гимназию с учителями-садистами и лицемерной церковью, которая душит любое свободомыслие. Героиня романа Венке Левдал представлена как прогрессивная личность, которая оспаривает условности и нормы и стремится быть честной во всем. Но, подобно Анне Карениной, она окажется брошенной и преданной в любви вне брака и выберет смерть.

Август Стриндберг (1849–1912)

Поддерживали ли Толстой и Стриндберг личные контакты уже в середине 1880‐х? Если да, то подтверждением может служить письмо Стриндберга Биргеру Мернеру (1867–1930) от 19 ноября 1885 года, где говорится о том, что тенденциозный роман Николая Чернышевского «Что делать?» (1867) – «самый важный из всех русских романов» – следует перевести на шведский. Стриндберг прочел его на немецком (1883, «Was tun?»), обнаружив книгу годом ранее в женевском книжном магазине Librairie Russe. Если Мернер, который, несмотря на молодость, уже выступил как переводчик русской литературы, найдет заинтересованного шведского издателя, Стриндберг обещал написать предисловие или попросить об этом Льва Толстого, с которым у него «имелась связь»[912].

Стриндберг не знал, что «Что делать?» уже переводился на шведский. Книга увидела свет в том же году под названием «Hvad skall man göra?» в слабом анонимном переводе с немецкого и с предисловием чисто биографического характера[913]. Таким образом мир лишился предисловия, написанного Стриндбергом или даже Толстым.

Что имел в виду Стриндберг, говоря о «связи» с Толстым? Прямых контактов между ними определенно не было, но подразумевающимся контактным лицом, вне сомнений, был владелец книжного магазина Мишель Элпидин. Кто это и как он был связан с Толстым? Ссыльный русский Михаил Константинович Элпидин (1835–1908) родился в Никольском Казанской губернии[914]. Он рано примкнул к революционному движению и в 1863 году попал в тюрьму за распространение запрещенной литературы, но спустя два года ему удалось бежать в Швейцарию. Поселившись в Женеве, он начал реализовывать свой политический радикализм на издательском фронте. В 1873 году он основал книжное издательство, в 1879‐м открыл книжный магазин Librairie Russe, а позднее и библиотеку. В 1877–1890 годах издавал газету «Общее дело». Издательство выпустило почти двести запрещенных в России книг. Именно здесь вышло в свет первое русское книжное издание «Что делать?» Для шведского взгляда небезынтересен тот факт, что Элпидин опубликовал книгу Софьи Ковалевской, математика и стокгольмского профессора, «Vera Vorontzoff. Berättelser ur ryska lifvet» (1884, «Вера Воронцова: рассказы из русской жизни») в русском переводе (1892) под названием «Нигилистка»[915].

Элпидин выпустил в свет многие из запрещенных произведений Толстого, первой стала «Исповедь», которая печаталась и в «Общем деле» (1883–1884), и отдельной книгой (1884). В общей сложности состоялось около сорока публикаций толстовских текстов[916].

Стриндберг познакомился с Элпидиным осенью 1884-го, когда, проживая в Женеве, начал посещать, как он сам говорит, «книжную лавку нигилистов». У него был абонемент в Librairie Russe, где предлагались книги не только на русском, но и на других языках[917]. Прочитав на французском «В чем моя вера?» Толстого, Стриндберг остался под большим впечатлением. Художнику Карлу Ларссону он пишет: «Приобрел сильного союзника в Толстом, который сейчас в России проповедует мое (Руссо) учение…»[918] Произведение «Bland franska bönder» (1885, публ. 1889, «Среди французских крестьян») написано под влиянием Толстого. Во вступлении Стриндберга читаем: «Толстой, чей переведенный недавно роман „Война и мир“ привел парижан в восторг, Толстой, граф, богач, славный защитник Севастополя, блестящий писатель, порвал с обществом, отвернулся от художественной литературы и в полемических сочинениях Confession и Ma Religion встал на сторону Руссо, объявил войну культуре и на практике осуществил свое учение, сделавшись крестьянином»[919].

Нет никаких подтверждений тому, что Толстой и Элпидин поддерживали контакты до 1889 года; неизвестно и кто именно обеспечивал доставку рукописей в Женеву. Но Стриндберг вполне мог рассчитывать, что при необходимости Элпидин через своих посредников передаст Толстому просьбу о предисловии. Однако ситуация изменилась, и роман Чернышевского вышел на шведском без помощи Стриндберга. Кроме того, постепенно интерес Стриндберга к Толстому снизился. Одной из причин тому стала «Крейцерова соната», которую Стриндберг прочел сразу же после выхода шведского перевода в 1890‐м. Коллеге Уле Хансону он пишет: «Прочитайте „Крейцерову сонату“! Отличные наблюдения, но логически чушь, а главное, я думаю, что старик ничего не понимает ни в философии любви-ненависти, ни в филогении!»[920] Толстой проник на территорию Стриндберга, но написал чушь.

Толстой услышит имя Стриндберга значительно позднее. Стриндберга начали переводить на русский в начале 1890‐х, примерно в то же время, когда с некоторыми его произведениями смогли познакомиться немецкие и французские читатели[921]. Софья Ковалевская, правда, еще в восьмидесятых годах обращалась в русские журналы, тщетно пытаясь представить соотечественникам нового и важного шведского автора. Русские рецензенты поначалу считали Стриндберга критиком буржуазности, писателем-демократом, которому не чужды парадоксы и крайности. Стриндберг – глубокий психолог, утверждала презентация в «Севере» 1892 года. Он один из новейших адептов Руссо, непоколебимая железная натура, чей девиз – «Природа, естественность, свобода». В Стриндберге соединились индивидуализм, энергия и духовное благородство[922].

Наибольшую популярность в России получил рассказ «Samvetskval» (1884, «Муки совести»), выдержавший целых семнадцать переизданий с 1892 по 1919 год. Одно из них вышло в 1905 году, во время Русско-японской войны, в издательстве «Посредник», которое курировал Толстой. «Муки совести» – это единственное произведение Стриндберга, которое Толстой наверняка знал. Владимир Лазурский (1869–1947), домашний учитель в Ясной Поляне, читал его Толстому вслух летом 1894-го[923]. В дневнике Лазурский записал: «Вечером я читал рассказ Стриндберга „Муки совести“. Лев Николаевич внимательно слушал и рассказ похвалил, сказав, что разобрано основательно»[924]. Неудивительно, что Толстому понравился рассказ подчеркнуто пацифистской направленности. Мучения немецкого лейтенанта Блайхродена, который вынужден отдать приказ о расстреле французских военнопленных, вызывают у него психическое расстройство. Главная причина – внутренний раскол между частным лицом и профессиональным военным, раздвоенность совести на естественное и искусственное, подчиняющееся привычке и нормам высшего общества.

Значительно сокращенный вариант, опубликованный в «Русской мысли» в мае 1894 года, заканчивается тем, что Блайхроден попадает на лечение в сумасшедший дом. Так же завершается и версия, вышедшая в «Посреднике» в 1906 году под названием «Укоры совести». В художественном плане это было удачное решение, поскольку финальная часть рассказа представляет собой скорее трактат, прямое полемическое высказывание на тему мира. Священник в межцерковном зале показывает немецкому офицеру путь, позволяющий уйти от лживости общества. Он понимает, что в войне нет ничего почетного и возвышенного, это неприкрытая бойня. Решение – в соблюдении основных христианский заповедей: любить ближнего как самого себя, быть терпеливым и смиренным, прощать врагов и считать человечество единым народом. Конкретным шагом к реализации пацифистской утопии становится первый международный суд в Женеве. За исключением последнего, все это были и мысли Толстого.

Толстой пропустил пьесы Стриндберга («Преступление и преступление», «Фрекен Жюли», «Отец» и др.), которые ставились в театрах Москвы и Санкт-Петербурга и которые в начале столетия бурно обсуждали Чехов, Горький, Блок и другие[925]. В библиотеке Толстого нет ни одного тома Стриндберга, но есть два сборника, «Шведские рассказы» (1898) и «Шведские и норвежские рассказы» (1902), в которых Стриндберг представлен: «Естественные препятствия» в первом и «Неестественный отбор, или Рождение расы», «Хлеб» и «Против платы» во втором, все из сборника «Супружеские идиллии» («Giftas», 1884). Дискуссии о женской эмансипации и духовном/физическом браке должны были вызвать у Толстого интерес. Так, вероятно, думала переводчица Е. Я. Поливанова, которая прислала эти книги в Ясную Поляну.

Не зная, видимо, других работ, кроме «Мук совести», в 1905 году во время визита одного шведского журналиста Толстой тем не менее был готов отвергнуть Стриндбега как «психопата»[926]. На чем основывалось такое утверждение? Скорее всего, Толстой доверился мнению сына Льва Львовича. В книге «Современная Швеция» (1900) Лев Толстой-младший рисует убийственный портрет писателя Стриндберга, которого, к слову, он сам переводил[927]:

Стриндберг – не скромный писатель, не сдержанный и не разумный писатель, напротив, он – необдуманный и безрассудный, неуравновешенный <…> Стриндберг прежде всего человек ненормальный, полубольной. <…> Стриндберга совесть так завалена развращенными мыслями и чувствами, так отуманена бредом, что он ходит впотьмах и пишет впотьмах <…> Стриндберг даже не художник в настоящем смысле этого слова; вещи его слишком торопливо написаны, точно начерно, ради только идеи, которую он хочет высказать.

Шведскому писателю не хватало «нравственного чувства». Он был «представителем безнравственности и декадентства». Голосом отца Лев Львович строго осудил Стриндберга: «Нравственность, нравственное учение составляют для него наивную детскую болтовню»[928].

Слова Льва Львовича угадываются и в кратком отзыве о творческом развитии Стриндберга, который Толстой дал шведской журналистке Иде Бэкманн в 1902 году: Стриндберг – это «грандиозное явление большой созидательной силы», но сейчас он сбился с пути»[929].

Столь легкое осуждение Стриндберга не помешало Толстому в октябре 1906 года назвать его единственным значительным современным шведским автором: «У Швеции есть Стриндберг…»[930]. Однако, когда Стриндберга начали всерьез переводить на русский и в начале 1908 года увидели свет два обширных собрания его сочинений, интереса к более близкому знакомству с творчеством шведа Толстой не проявил. У него уже сложилось мнение о том, что представляет из себя Стриндберг.

Я. Ю. Лахман [931] (1832–1903)

В конце 1894 года Толстой получил посылку из Дании. В ней были книги «Gott oder Kirche – Wählet!» (1893, «Бог или церковь – выбирай!»), «Das Ziel des Lebens» (1893, «Цель жизни») и «Weder Dogma, nor Glaubensbekenntnis, sondern Religion: Aktuelle Lebensbetrachtungen zur Überlegung» (1894, «Ни догма, ни символ, а религия: актуальные наблюдения для размышлений»). В «Gott oder Kirche» отправитель написал: «Hochachtungsvoll vom Verfasser» («С уважением от автора»)[932].

Это был не первый контакт Я. Ю. Лахмана с Толстым. Годом ранее он попросил разрешение на перевод на датский статьи «Религия и нравственность». Статью Толстого Лахман прочел в немецком журнале Ethische Kultur (№ 52–53, 1893; № 1–2, 1894), после чего связался с главным редактором профессором Георгом фон Гижицким, посоветовавшим ему спросить разрешение на перевод у самого писателя. В письме к Толстому Лахман объяснял по-немецки свою заинтересованность: «Исключительно из самого глубокого интереса к распространению подлинной религии с развитием понятий ее сокровенных истин, которые должен знать народ, возьмусь за перевод»[933].

Толстовская статья «Религия и нравственность» была ответом на два вопроса, которые фон Гижицкий поставил в своем журнале: «Что такое религия и может ли этика существовать независимо от религии?» В ходе рассуждений Толстой пришел к выводу: «Религия есть известное, установленное человеком отношение своей отдельной личности к бесконечному миру или началу его. Нравственность же есть всегдашнее руководство жизни, вытекающее из этого отношения»[934].

«Religion og moral» вышла в 1894 году в Копенгагене в авторизованном датском переводе без упоминания о роли Лахмана.

Из трех книг, которые Лахман прислал Толстому в конце года, отклик нашла «Weder Dogma noch Glaubensbekenntnis, sondern Religion». Чтение менее чем пятидесятистраничной книги ошеломило Толстого. Это «прекрасное» произведение в очередной раз как бы доказывало, что распространение истинного представления о христианстве уже не остановить. Недавно в Финляндии Толстой нашел соратника в лице Арвида Ярнефельта, теперь к числу единомышленников примкнул датчанин Лахман[935].

Уже на следующий день Толстой пишет Лахману:

Любезный друг.

Я получил вашу книгу и сердечно благодарю вас за нее. Книга прекрасная во всех отношениях и по важности содержания, и по искренности автора, и по мастерству изложения.

Узнавать людей, работающих сознательно ту же работу, которой я посвятил свою жизнь, составляет величайшую радость моей жизни. Жатва велика, а деятелей еще мало. Вы, вероятно, молоды и сильны, и потому перед вами открывается великая, хотя, может быть, и страдальческая в мирском смысле деятельность. Сознание служения Богу истиной да поддержит вас в ней.

Любящий вас Л. Толстой

1894 г. Декабря 31. Москва[936].

«Молоды и сильны…» Толстой сильно ошибался. Оптовик Якоб Юзеф Лахман был всего на четыре года моложе Толстого. Родившийся в 1832 году, он только в пятидесятилетнем возрасте впервые занялся интенсивным сочинительством и успел написать в общей сложности около пятидесяти произведений до своей кончины в 1903 году. Книги Лахмана остались незамеченными, спрос на них отсутствовал, и все они с большой вероятностью были напечатаны на средства автора и распространялись им самим.

Лахман называл себя «либеральным консерватором». Его первые выступления затрагивали конституцию, социальное обеспечение престарелых, отсутствие единства внутри консервативной партии. В следующих книгах он выступал как пацифист, для которого мир не является утопией[937]. Интересующийся земельным вопросом Лахман вслед за Толстым пришел к выводу, что правильное решение удалось найти американцу Генри Джорджу[938]. Лахман левеет, и социализм становится его путеводной звездой[939]. В 1890‐х годах он обращается к религии, задается вопросом – теперь на немецком – о смысле жизни и трактует христианство как нравственное учение, подчеркивая связь христианства и социализма. К государственной церкви он относится все более критически[940]. Книга объемом в сто сорок одну страницу с полемическим названием «Gott oder Kirche? – Wählet!» (1893) становится самым крупным произведением Лахмана. Писатель сам перевел ее с датского на немецкий. Толстой, однако, в нее лишь заглянул.

Сочинительством Лахман не ограничивался. В 1897‐м участникам религиозно-научного конгресса в Стокгольме, куда был приглашен и Толстой[941], он раздавал небольшую брошюру «Religion og Ethik» (1897). Главным тезисом книжки была следующая мысль: «Существование Бога есть вопрос не веры, а разума»[942]. Учение Исисуса – это этика, и без Бога невозможно ни одного нравственного понятия. Истинное служение Богу – это духовное и физическое саморазвитие, укрепление того «богочеловека», который есть в каждом, и жизнь «по истине». Только так человек участвует в создании Царства Божия на земле.

В сентябре 1899 года Лахман выступал с лекцией «Kristendom og Socialisme» («Христианство и социализм») в «Союзе рабочих» в Мальмё. По мнению датского мыслителя, социализм и христианство близки друг другу, оба против общественного устройства, в основе которого «эгоистическая организация», а не «самопожертвование»[943]. Их программа не может быть реализована внешними средствами, только внутренней работой. «Христианство – это жизнь, а не теория», – подводил итог Лахман[944]. Лекция вышла не только на датском (1899), но и на шведском (1900) и финском (1903). Американские финны-эмигранты получили возможность читать перевод, напечатанный в Фичберге, Массачусетс.

В «Gott oder Kirche – Wählet!», которую Толстой тоже получил, Лахман определяет Бога как вечную и совершенную силу, «силу, которая движет всем и делает человека живым и свободным»[945]. Истинное христианство – это не догмы, Тайная вечеря и службы, а жизненная задача. Бог живет в каждом, и, подражая примеру Христа, мы участвуем в создании Царства Божия на земле. В отличие от Толстого, Лахман не уточняет, что значит жить в соответствии с учением Христа, и лишь вскользь называет милитаризм и капитализм негативными феноменами.

Толстой в книгах Лахмана не упоминается вообще. Зато в его «Das Ziel das Lebens» («Цель жизни») раскрывается другой источник вдохновения, а именно Deutsche Gesellschaft für Ethische Kultur (Немецкое общество этической культуры). Целью движения, основанного Феликсом Адлером и распространившегося в 1860‐х годах в Америке, Англии и Германии, было создание внеконфессиональной альтернативы в период ослабления роли религии среди интеллектуалов. Необходимо было освобождать мораль от теологии, самосовершенствоваться, проводить социальные реформы, одновременно возлагая ответственность за всеобщее благо на отдельного индивида.

Толстого радовал интерес Лахмана к тому, как христианство можно и должно претворять в жизнь[946]. В «Weder Dogma, noch Glaubensbekenntnis, sondern Religion» датчанин подвергал атаке «псевдохристианскую» государственную церковь, современного «антихриста», чье существование основано на теологии, которая, по сути, «языческая» наука. Истинное же христианство – это жизнь в духе Христа и тем самым содействие созданию нового мира. В то время как современное буржуазное общество было деморализовано и далеко от христианства, социализм и рабочее движение, равно как и само христианство, обещают победить социальную несправедливость, нужду и лишения.

Толстой дал почитать «Weder Dogma noch Glaubensbekenntnis, sondern Religion» своему другу и соседу Булыгину[947], после чего книга Лахмана затерялась. На полное энтузиазма письмо Толстого от декабря 1894 года датчанин, видимо, не ответил. Заметного следа в истории религии, социологии и политики Дании Лахман не оставил.

Арвид Ярнефельт (1861–1932)

Финская литература была для Толстого неизведанным полем, и если бы не симпатии Арвида Ярнефельта к толстовству, в этой главе нельзя было бы упомянуть ни одного финского имени. В библиотеке Толстого всего четыре книги Ярнефельта: «Heräämiseni» («Мое пробуждение») на финском и шведском (обе 1894), «Innere Stimmen» («Внутренние голоса»), немецкий сборник (1910), и пьеса «Тит, разрушитель Иерусалима» («Tiitus»), изданная в 1910 году в Берлине в совместном русском переводе Ярнефельта и поклонника Толстого писателя Ивана Наживина.

Примечательно, что Ярнефельт, по-видимому, не позаботился о том, чтобы Толстой получил те его книги, которые вышли на русском: «Три судьбы» (M., 1904, «Ihmiskohtaloja») и «Чада земли» (M., 1908, «Maaemon lapset»), последняя опубликована в издательстве «Посредник». На «Три судьбы» дал, впрочем, убийственный отзыв не кто иной, как поэт Александр Блок, и Ярнефельт был, наверное, более чем доволен, что книга не попала в руки Толстого. По мнению Блока, повествование было «вялым и бледным»: «Для того, чтобы вдохнуть в произведение жизнь, необходимо дыхание таланта. Не обладая им, автор строит всю эту скучную повесть на голых понятиях. Результат – чучело повести, мертвая летучая мышь, растянутая на булавках»[948].

Однако толстовец Иван Наживин был в восторге и отмечал и тематическую важность обоих произведений (земельный вопрос в повести «Чада земли») – и «талант» Ярнефельта[949]. Разумеется, будучи близким другом Ярнефельта, Наживин судил пристрастно.

Книга «Мое пробужение» – исповедь, рассказ о том, как Ярнефельт, читая Толстого, пришел к выводам, которые кардинально изменили его мировоззрение и жизнь. В июне l895‐го настал черед Толстого читать Ярнефельта. Оценка, которую Толстой дал русскому, пока не опубликованному переводу текста «Мое пробуждение», затрагивала и литературные качества: все «искренно и умно, но слишком кропотливо, мелко»[950]. Книга все-таки была включена в «Архив Л. Н. Толстого», неподцензурный «журнал», двенадцать номеров которого печатались на пишущей машинке, а затем копировались в 40–60 экземплярах с помощью мимеографа.

В 1898 году Ярнефельт работает над драматическим произведением «Samuel Croëll» (1899, «Самюэль Кроэль»), действие в котором разворачивается в XVII веке. В письме к Толстому Ярнефельт кратко пересказывает содержание пьесы. Кроэль – главный герой, который в одиночку сражается за справедливость и правду[951]. Он защищает народ от алчной знати и спасает молодых от военной службы, в результате чего на три года попадает под стражу в крепость Кексхольм. Из заключения Кроэль выходит преображенным. В закон и в защиту со стороны власти он больше не верит, но, к разочарованию жены, отказывается и от вооруженной борьбы. Решение найдено в области частного, предлагаемые средства – смирение и прощение. Мэр Торншельд, заклятый враг Кроэля, первым испытывает его новоприобретенную добрую волю и внутренний покой. Если верить тексту пьесы, Торншельд не в силах сдержать волнения, когда Кроэль подтверждает свое великодушное прощение сильным рукопожатием.

Основываясь на кратком изложении, Толстой прокомментировал:

Содержание вашей драмы нравится мне, но не вижу внутренней связи между обращением начальника крепости (Торншельда. – Б. Х.) и его (Кроэля. – Б. Х.) отречением от насилия. Впрочем, это, вероятно, ясно в самой драме. Во всяком случае желаю ей успеха, и даже успеха материального, который для вас, вероятно, не нужен для роскоши, а для свободы от нужды, и которым вы воспользуетесь, вероятно, только в этой мере[952].

Премьера пьесы «Самюэль Кроэль» состоялась в Национальном театре Гельсингфорса в марте 1899 года, менее чем за месяц до поездки Ярнефельта в Москву. Публика приняла спектакль тепло, но без энтузиазма. В этот период тема пьесы, разумеется, получала особую актуальность в связи с выбором методов борьбы против притеснений царизма, однако «пробуждение» главного героя, его переход от активного протеста к смиренной всеобщей любви выглядели неубедительно. Возможно, именно этот момент и показался проблематичным Толстому.

Летом 1904 года Толстой обсуждал Ярнефельта с финскими студентами Яло Ландгреном и Осмо Старком. Тенденция двух последних произведений Ярнефельта, романа «Helena» (1902, «Хелена») и драмы «Orjan oppi» (1902, «Учение раба»), по мнению Толстого, хорошая, но художественности мало. Здесь со всей очевидностью имеет место искаженное воспоминание, что само по себе понятно, поскольку Калима писал воспоминания спустя четыре десятилетия после встречи. Толстой вряд ли мог судить о двух упомянутых произведениях, поскольку изданных переводов не было[953] и сам Ярнефельт ни разу не упомянул о них в письмах. На чем основывалось уничижительное мнение Толстого о творчестве Ярнефельта, таким образом остается неясным.

Если исходить из того, что Толстой так и не прочел «Три судьбы» или «Чада земли», то следующая возможность познакомиться с произведениями Ярнефельта появилась у него спустя более чем десятилетие. Корректура книги «Innere Stimmen. Dichtungen in Prosa» (Schwerin, 1910), которая есть в библиотеке Толстого, содержит шесть рассказов из сборника «Elämän meri» (1904, «Море жизни»), а также «Der Tod» («Смерть»), первый акт неопубликованной пьесы «Kuolema» (1903, «Смерть»). Переводчик Георг Болдеманн (1865–1946), чье имя в книге не упоминается, отправил корректуру письмом из Копенгагена (22.12.1909). Найти немецкого издателя для неизвестного финского автора оказалось нелегкой задачей для Болдеманна. У книги пока отсутствовало название, но, может быть, у Толстого есть какая-нибудь хорошая идея? Болдеманн рассказал, что знаком с Ярнефельтом десять лет и ровно столько же лет он читает Толстого. Немец открыто признавался в том, что в прошлом был шовинистом худшего толка, но, прочитав «Воскресение» во время пребывания в Стокгольме, ринулся покупать Библию. Цитата из Нагорной проповеди в конце романа вызвала и его «пробуждение». Кроме того, он – будучи раньше закоренелым антисемитом – обручился с еврейской девушкой.

Немецкий коммерсант Болдеманн родился в Гамбурге, но жил в Дании. Литературой он занимался на любительском уровне и, в частности, сочинил либретто для оперы, которое предлагал Сибелиусу. Именно через финского композитора, который был мужем сестры Ярнефельта, Болдеманн и Ярнефельт познакомились в 1902 году. Болдеманн перевел несколько произведений Ярнефельта на немецкий, чтобы (тщетно) предлагать их немецким издательствам и театрам. Он был женат на уроженке России Лине Аш, брат которой, богатый стокгольмский банкир Улоф Ашберг, симпатизировал левым и поддерживал контакты с советами. В начале 1930‐х Болдеманн переехал в Швецию. С Ярнефельтом его объединяли и близкие родственные связи: сын Болдеманна Хольгер женился на дочери Ярнефельта Майе.

На конверте Болдеманна Толстой написал «Хор. письмо» и попросил ответить Маковицкого[954].

Из произведений «Innere stimme» Толстой прочел «Kuolema» («Смерть»). Старая Кристина лежит на смертном одре, и ее сын Паавали охвачен горем. В разговоре Кристины и доктора с Паавали затрагивается тема жизни после смерти. Правильный ответ, который в сцене сна подтверждает сама Смерть, заключается в том, что мы продолжаем жить в любви к ближним. «Люби незнакомца как близкого» – этот посыл утешает отчаявшегося Паавали.

В 1910 году Ярнефельт работал над новой, более развернутой, версией пьесы и с интересом прислушивался к советам коллеги Толстого. Надо, к примеру, избегать слишком большого количества побочных тем, которые только затуманивают основную идею и композицию произведения. Толстой говорил это так, словно работал над этой же пьесой, отмечал впечатленный Ярнефельт[955]. Премьера «Kuolema» в новой редакции состоялась спустя год в Национальном театре Финляндии. Во втором и третьем актах опробуется тезис о том, что смерть можно победить любовью к ближнему, но столь же важными становятся метания Паавали между собственной семейной жизнью и деятельностью во благо всего человечества. Эта тема была в высшей степени близка Толстому. Однако в остальном его профессиональные советы Ярнефельту не помогли. Сегодня пьесу вспоминают лишь в связи с «Грустным вальсом» Сибелиуса, написанным специально для этой драмы.

Историческая драма «Tiitus» (1910, «Тит») также была актуальной во время визита Ярнефельта в Ясную Поляну. Ярнефельт привез ее русский перевод, напечатанный в Берлине. Толстой взял книгу, ушел к себе, а через три часа позвал автора и открыто сказал, что пьеса ему не понравилась[956]. Главный герой, римский император Тит Флавий, стремится быть добрым правителем, но сбивается с пути, всеми средствами укрепляя собственную власть, что приводит его к моральному и физическому краху. Тит слишком поздно понимает истину, которую открывает ему лекарь, тайный христианин раб Лисимах: внешняя власть не соединима с христианскими идеалами. Мир и истина обретаются только на дороге любви.

После того как Ярнефельт вечером уже вернулся в имение соседа Толстого Черткова, Толстой записал в дневнике: «Потом Эрнефельт. Драма его – драма, мало мне интересная»[957]. Но спустя два дня после отъезда финнов Толстой сомневается: «Ернефельда вновь очень полюбил и рад был, что драма его понравилась мне, и теперь чем больше думаю о ней, тем больше нравится»[958]. Впрочем, последнее слово еще не было сказано. В начале лета в гостиной Ясной Поляны снова зашла речь о пьесах Ярнефельта. Теперь Толстой никакого снисхождения не проявлял. О пьесе «Смерть» он даже не хотел говорить, настолько она слабая[959]. «Тит» немногим лучше: «„Тит“ —нехорошо. Выдумано, не живое. Слишком много картин, лиц, нагромождено. Но я к драматическим вещам очень строг. (С грустью в голосе.) А мне хотелось, чтобы понравилось»[960]. Радовало его только то, что Ярнефельт писал пьесу на протяжении восьми лет. Именно так и должен работать писатель, заключил Толстой.

Присутствовавший при этом пианист Гольденвейзер цитирует более благожелательный отзыв Толстого на «Смерть». Толстой, которому начала изменять память, спросил у Валентина Булгакова, действительно ли он читал пьесу Ярнефельта. Тот подтвердил: «Да, но поверхностно». Кроме того, в пьесе тогда недоставало одного акта. Толстой прокомментировал: «У него (Ярнефельта. – Б. Х.) хорошие мысли. Я думаю, что это должна быть хорошая вещь. И я думаю, что она может быть понятна народу. Народу доступны вещи или из их жизни, или же совершенно отдаленные»[961].

Пьеса «Тит» стала самым крупным театральным успехом Ярнефельта. После премьеры в городском театре Тампере в 1909 году ее поставили в Гельсингфорсе (Национальный театр, 1910), Або (Шведский театр, 1910), Стокгольме (Dramaten, 1911), Петрограде (Александринский театр, 1919) и Риге (1922). Чертков, придерживавшийся более высокого мнения о пьесе, чем Толстой («Именно так и должна выглядеть драма. Пьеса полна сильных сцен и характерных ситуаций»), пытался сделать так, чтобы пьесу взяли московский Малый театр или Московский Художественный театр, однако переговоры с Владимиром Давыдовым, Александром Сумбатовым-Южиным и Владимиром Немировичем-Данченко результатов не принесли[962]. Русское признание к Ярнефельту так и не пришло.

Харальд Гёффдинг (1843–1931)

На рубеже веков у Толстого проснулся интерес к психологии. Прочитав несколько центральных работ по теме, он, беседуя в 1905‐м с другом, уроженцем Франции Виктором Леброном, сказал, что «Психология Гёффдинга» лучше всех[963]. Толстой имел в виду труд «Очерки психологии, основанной на опыте» (1896), перевод на русский работы «Psykologi i Omrids paa Grundlag af Erfaring» (1892). Имя Харальда Гёффдинга, профессора философии Университета Копенгагена, было широко известно в психологии и философии, а прочитанная Толстым книга считалась главным текстом в своей области и была переведена на многие языки. Русский перевод «Очерков психологии, основанной на опыте» выдержал целых семь переизданий.

Когда Анна Ганзен, супруга Петера Ганзена, навещала Толстого в марте 1900 года, речь зашла о датской литературе. Кьеркегор оказался слишком сложным, Ибсен вовсе никуда не годился, но книге Харальда Гёффдинга Толстой дал высокую оценку[964]. В том же месяце он записал в дневнике: «Читал психологию, и с большой пользой, хотя и не для той цели, для которой читаю»[965]. И еще: «Читаю психологию. Прочел Вундта[966] и Кефтинга (Гёффдинга. – Б. Х.). Очень поучительно. Очевидна их ошибка и источник ее. Для того, чтобы быть точными, они хотят держаться одного опыта. Оно и действительно точно, но зато совершенно безполезно, и вместо субстанции души (я отрицаю ее) ставят еще более таинственный паралелизм»[967]. Здесь подразумевается параллель между духовной и плотской жизнью, сравнение деятельности сознания с функцией нервной системы[968]. Утверждение Толстого не убедило, и он начал мысленный диалог с датчанином.

Собственное видение вопроса Толстой попытался представить образно:

Я вижу и слышу, что звонят в колокола, и потом вижу народ, идущий в церкви. Одни говорят, что это происходит от того, что колокола имеют свойство вызывать в людях потребность идти в церкви, и потому причина в колоколах; другие говорят, что те самые люди, которые ходят в церкви и звонят в колокола и потом…

Тут Толстой прервался, перечеркнул записанную мысль и начал снова:

Сравнение не вышло. Надо бы сказать так: человек едет верхом, отчасти немного правит, отчасти немного лошадь везет его. Люди рассуждают, глядя на него. Одни говорят: он правит лошадью, другие говорят: лошадь везет его, его движения – последствия движения лошади. Третьи, осуждая и тех и других, важно произносят: существует паралелизм между движениями седока и лошади – она труси́т, он трясется, она станет, он станет. Все это можетъ быть, но ни то, ни другое, ни третье нисколько неинтересно. Единственно интересное – это то, откуда, куда он едет и кто его послал[969].

Как и Толстой, Гёффдинг отвергал спиритуализм, чьи сторонники не удовлетворялись эмпирическим опытом, а основывались на «идее души как самостоятельного отдельного существа (субстанции)»[970]. Важным для Толстого был и другой затрагиваемый Гёффдингом вопрос – возможности и ограничения психологического анализа. Гёффдинга занимала «загадка» индивидуальности, он полагал, что психическая индивидуальность фактически является границей научного исследования. «Обобщенная абстрактная индивидуальность, о которой говорит психология, – это лишь схема, всякий раз выполняемая по-новому. Это многообразие не исчерпывается общей психологией; оно определяется жизненным опытом и искусством, особенно поэзией, и историей»[971]. Спустя два года Толстой записал в дневнике почти в форме диалога с Гёффдингом: «Как описать, что такое каждое отдельное „я“? А кажется, можно. Потом подумал, что в этом собственно и состоит весь интерес, все значение искусства – поэзии»[972]. В качестве толстовского тезиса исследователь Л. Н. Кузина определяет «текучесть человека»: человек как изменчивый поток, человек как река[973].

Через девять лет, в 1909‐м, Толстой держал в руках другое произведение Гёффдинга. В дневнике он записывает: «Читал Новую философию. Как искуственно, ненужно»[974]. Исследователи творчества Толстого предполагали, что речь идет о книге Гёффдинга «История новейшей философии: очерки философии от Канта до наших дней» (1900), русский перевод второй части «Den nyere Filosofis Historie» (1894). Но это ошибка. В дневнике Душана Маковицкого (15.08.1909) мы находим путеводную нить. Толстой говорит: «Я читал вашу[975] книгу „Историю новейшей философии“ Геффдинга. Там есть и про французского философа Бутру, которого я не знал, а Мечников о нем пишет. Наша современная философия – это такая болтовня, это такая черта ребяческой самоуверенности, как у гимназиста, который прочел книгу и думает, что все знает»[976]. Однако в «Den nyere Filosofis Historie» имя Эмиля Бутру (1845–1921) не упоминается. Зато Гëффдинг посвящает ему одну главу в другой книге – «Moderne Filosofer» (1902), которая в 1907 году вышла и на русском под названием «Современная философия»[977]. В предисловии, написанном специально для русского издания, Гёффдинг, между прочим, сожалеет, что незнание русского языка не позволяет ему включить в книгу и русских мыслителей. Таким образом, именно эту книгу Толстой читал в 1909‐м. Он сделал вывод, что вопросы, которые ставят и на которые дают ответы современные философы (Гёффдинг, в частности, называет Вундта, Ницше и Уильяма Джеймса), плохо сформулированы, и тот, кто ищет смысл жизни, здесь ничего не найдет. Слова «искусственно и ненужно» относятся, прежде всего, к современной философии, а не к книге Гёффдинга.

В яснополянской библиотеке есть две совершенно иные работы Гёффдинга. «Sören Kierkegaard als Philosoph» (1896, «Сёрен Кьеркегор как философ») – это напоминание о том, что изначально Гёффдинг испытывал сильное влияние Кьеркегора. Упоминание Толстого в конце книги свидетельствует, что Гёффдинг был знаком с трудами русского писателя. Окончательным подтверждением тому служит статья «Problème et méthode de la psychologie de la religion» («Проблемы и метод психологии религии»), выдержка из «Rapports et comptes rendus du VI-me Congrès international de psychologie, tenu à Gèneve du 2 au 7 aoû 1909» (Женева, 1910, «Доклады и протоколы VI Международного конгресса психологов, состоявшегося в Женеве 2–7 августа 1909»). На отдельном листе, вложенном в статью, от руки написано: «Überreicht im Auftrage des Herrn Verfasser» («Вручается по просьбе автора»). Кто выступил посредником, нам неизвестно. Ни один из русских участников Шестого международного конгресса психологии в августе 1910 года не имел личных связей с Толстым.

Кнут Гамсун (1859–1952) [978]

«Что вы думаете о Толстом?» В романе Кнута Гамсуна «Мистерии» (1892) этот вопрос задают Нагелю, загадочному чужаку, который тревожит население приморского городка отталкивающим поведением и странными историями. На дворе 1891 год, и Толстой уже известен в Норвегии[979]. «Толстой – великий и выдающийся человек», – отвечает Нагель и в следующую секунду признает, что его личное отношение к Толстому резко негативное[980]. В действительности Толстой – «один из самых активных глупцов современности»[981]. Его учение «ни на волос не глубже и не умнее славословий Армии спасения», а прикованное к нему внимание объясняется лишь тем, что учение звучит из уст графа-богача[982]. Толстой не мыслитель, он лишь популяризирует и упрощает готовые идеи. Одежда и крестьянский труд – это театр, любовь к бедным и изгоям – «показная доброта»[983]. Проповедуя нравственность, он работает на то, чтобы «постоянно осушать источники человеческой радости и делать мир гладким, как плоский камень»[984]. Аскет Толстой судит молодых, призывая их к отречению, когда его собственные жизненные силы иссякли. Эта неприкрытая критика со стороны Нагеля лишь немного смягчается в переработанном издании Гамсуна «Samlede verker» (1918, Собрание сочинений). Теперь Нагель показывает, что прочел и художественные произведения Толстого: «Мне нравятся „Анна Каренина“ и „Война и мир“»[985].

Словесные выпады Нагеля вскрывают низкую самооценку персонажа, которая выражается в агрессивном иконоборчестве. Это собственные мысли Гамсуна? Когда Петер Ганзен сообщил ему, что в России в связи с переводом «Мистерий» на русский заметили «щенячий лай» Нагеля в адрес Толстого, Гамсун в ответном письме сказал, что это голос героя романа, а не автора. От своего лица он говорит, к примеру, в путевых заметках «I Æventyrland» (1903, «В сказочной стране»)[986]. Однако, как отмечает норвежский профессор Эрик Эгеберг, защита рушится[987]. Гамсун на самом деле и тут повторяет старые аргументы Нагеля.

Более того, еще в 1889 году в рецензии к толстовскому сборнику «Om Livets Betydning» («О смысле жизни») Гамсун открыто заявил, что религиозное обращение Толстого стало большой потерей для литературы: «Печально видеть, как великий писатель погружается в искаженное религиозное сочинительство, а хуже всего видеть то, как научные поиски и устремления его злят»[988].

Во время путешествия по Кавказу осенью 1899 года Гамсун размышляет о великих русских реалистах Тургеневе, Достоевском и Толстом. Несмотря на то что Достоевский – это человек Гамсуна (в 1910 году он пишет своей супруге Марии, что Достоевский – единственный писатель, который его чему-то научил, самый крупный из «русских гигантов»[989]), наибольшее внимание Гамсун все-таки уделяет Толстому. Величие Толстого не оспаривается. Гамсун прямо называет шедеврами «Войну и мир» и «Анну Каренину»: «Этим произведениям нет равных»[990]. Критика же вновь обрушивается на более поздние сочинения Толстого. Он увяз в ненастоящей роли, стал заложником позы. Как реалист, взялся за задачи, которые, по сути, не имеют отношения к писателю. Часть вины лежит и на читателях, которые начали воспринимать каждого писателя как владеющего истиной мыслителя, как источник мудрости. Проблема с Толстым заключается в том, что он не мыслитель. Его философия – это «смесь старых самоочевидных утверждений и удивительно незрелых собственных идей»[991]. «Крейцерову сонату» Гамсун даже комментировать не стал, только иронически упомянул, что здесь идеализируется «полное целомудрие и полное половое воздержание». Гамсун не может принять аскетизм Толстого, гаснущую жажду жизни, граничащую с отказом от земной жизни. Философия кратких рассказов «Много ли земли человеку нужно?» и «Какое богатство дал Бог человеку» Гамсуну вполне чужда[992]. Верно то, что мертвому нужно всего лишь три аршина земли, но живому нужен весь мир. Заключительные слова о Толстом, впрочем, звучат все-таки на удивление позитивно; Гамсун как будто сам испугался собственных суждений. Толстой, по его признанию, все-таки симпатичнее других мыслителей, поскольку «его душа безумно богата и неисчерпаема»[993].

Жесткие отзывы Гамсуна Толстой, по-видимому, не заметил[994]. Гамсун не сразу стал частью его культурного пространства. «Есть ли новые выдающиеся писатели в Норвегии?» – интересуется Толстой у Марка Левина в феврале 1910 года. «Кнут Гамсун», – отвечает тот. Имя ничего не говорит Толстому, он спрашивает, какие пьесы Гамсун написал. Важной причиной поездки Левина в Россию были на самом деле переговоры с Московским Художественным театром о постановке драмы Гамсуна «Livet ivold» («У жизни в лапах»), поэтому он охотно рассказывает о драматургии Гамсуна. Но названия пьес Толстому тоже оказались незнакомыми[995]. Софья Андреевна, правда, видела «Livets Spil» («Игра жизни») в постановке Художественного театра в мае 1907 года во время визита в Петербург[996], но сам Толстой в последние годы испытывал глубокое недоверие к современной художественной литературе и мало читал.

В Россию Гамсун пришел в 1892 году с переводом романа «Sult» (1890, «Голод»)[997]. Через несколько лет он уже культовая фигура, а примерно в 1910 году наступает пик его популярности. Одновременно выходят два собрания сочинений, каждое – рекордно крупным для России тиражом. В 1910 году увидела свет первая биография Гамсуна, написанная его русской переводчицей Марией Благовещенской и дополненная литературоведческим анализом критика Александра Измайлова.

Волна интереса к Гамсуну оставила Толстого безучастным. Позднее он утверждал, что на самом деле что-то читал из Гамсуна, неясно что, и прочитанное убедило его, что это несерьезный автор[998]. Легкой рукой Толстой поместил норвежца в большую компанию современных писателей-декадентов, чьи взгляды были далеки от его собственных. Когда кто-то из посетителей поинтересовался мнением о Гамсуне, Толстой посчитал вопрос несущественным: «Таких кнутов гамсунов в художественной области – легион, а в политико-экономической области, то есть в области общественных вопросов, – море»[999]. Раньше читали классиков, чтобы быть образованными, теперь же вместо этого довольствуются фактами о Руссо и Гюго из энциклопедий и читают самых последних модных писателей: «Как этот? Грут, Кнут… Кнут Гамсун!..»[1000] Его читали, но Толстой советовал молодежи противоположное: читайте только ту литературу, которая старше шестидесяти лет (цифра была выбрана с тем, чтобы нельзя было включить сюда его собственные произведения).

В этот период Россию охватила волна самоубийств среди молодежи. Толстой тоже получал письма от молодых людей, которые не находили смысла в жизни и обращались к нему за помощью. Толстой начал работу над статьей под названием «О безумии», в которой также рассуждал о современных властителях дум и об их ответственности. В его представлении современная литература оказывала на молодых исключительно пагубное влияние; это была пустая болтовня, воспринимавшаяся тем не менее всерьез. Ко всем этим Гамсунам, Метерлинкам, Ницше и Отто Вейнингерам относились как к мудрецам, у которых можно искать ответы на жизненно важные вопросы[1001]. В действительности же истина давно изложена в учении Христа с его главной заповедью о любви и в произведениях мыслителей и писателей прошлого. Последний большой проект Толстого заключался именно в подборе мудрых афоризмов и составлении серьезной и поучительной антологии для ежедневного чтения.

В ближайшем окружении Толстого не было никого, кто смог бы изменить его поверхностное отношение к Гамсуну. В октябре 1910 года во время визита писателя Ивана Наживина речь снова зашла о Гамсуне, чье имя тогда было у всех на устах. Наживин, сам посредственный писатель, был о норвежце весьма невысокого мнения: «Он очень посредственный писатель. Единственная вещь у него, которая заслуживает внимания, – „Пан“: современный человек среди природы. А его романы – любовные поединки»[1002]. Позднее Булгакову, секретарю Толстого, было обидно, что он сам не читал Гамсуна, когда о том зашла речь: «Увы, тогда я Кнута Гамсуна еще не знал. А как бы я расхвалил, если бы знал, например, его „Голод“!»[1003].

За месяц до смерти Толстой сидел перед огромным количеством книг, которые прислал ему «Московский комитет для всенародного распространения грамотности на религиозно-нравственном основании» для дальнейшей передачи в народную библиотеку деревни Ясной Поляны. Толстой просматривал горы небольших дешевых изданий, пораженный обилием новой литературы. Известные и неизвестные имена, глубокие авторы и поверхностные сочинители – все вперемешку. Здесь были и писатели из Северных стран. Толстого подводила память: «Кнут Гамсун… Что такое этот Кнут Гамсун? Я его совсем не знаю. Сельма Лагерлёф… Не знаю. Норвежкая? Ага!»[1004] Это, к слову, видимо, единственный случай, когда в доме Толстого упоминается имя Сельмы Лагерлёф, хотя у нее, как и у Гамсуна, в России была большая читательская аудитория. И кроме того, ее произведения активно переводились с 1895 года, в 1909‐м она получила Нобелевскую премию по литературе, и тогда же начался в России выпуск собрания ее сочинений в двенадцати томах.

Непрочитанные книги

В библиотеке Ясной Поляны представлены четыре тысячи изданий на иностранных языках, и лишь одна десятая часть, по имеющимся подтверждениям, Толстым прочитана. Объяснить это низкое соотношение можно тем, что многие оптимистично настроенные авторы присылали Толстому свои книги на языках, которыми тот не владел. В этой группе выделяются шведы, которые, видимо, надеялись на посредничество Доры, шведской супруги Льва Львовича, сына Толстого. Для таких случаев она могла воспользоваться имевшимся в библиотеке словарем: J. Cornets «Nytt Ryskt och Svenskt (samt Svensk-Ryskt) Handlexikon» (Leipzig, 1893), а «Практическая грамматика шведского языка» Биргера Лундаля (Helsingfors, 1881), судя по всему, была приобретена в связи с изучением языка Львом Львовичем. С годами его шведский стал настолько хорош, что он даже смог писать на нем художественные тексты.

Хеннинг Меландер, Х. Телл, Livssmeden и Эрик Лоренц Крюгер были все объединены увлеченностью вопросом мира. Свои мысли они излагали по-шведски в скромных маленьких брошюрах, которые издавались на собственные средства и в собственных издательствах и едва ли вызывали интерес у кого-либо, кроме узкого круга знакомых. Произрастали ли их пацифистские убеждения из чтения Толстого – об этом авторы не сообщали, но при этом все они знали, что у них есть союзник в России.

Инициатором коллективного письма Толстому о положении шведов, отказывающихся от военной службы, в 1899 году стал геодезист Государственнного управления картографии Хеннинг Меландер (1858–1933)[1005]. Из множества изданных им сочинений на эту тему он выбрал для Толстого «Är det rätt att kriga? Ett ord om krigstjänstvägran» (1900, «Правильно ли воевать? Слово об отказе от службы в армии»). «Нет ничего омерзительнее войны», – утверждал Меландер. С 1855 по 1880 год на войну было отправлено два миллиона сто восемьдесят тысяч человек. Библия и отцы церкви осуждают активную военную службу, но несмотря на это, за последние десятилетия в Швеции осудили более тридцати человек (готландцев, баптистов) за их стремление следовать заветам Христа. Для решения проблемы Меландер предлагал создать комитет, куда войдут богословы и ученые, которые будут испытывать прочность убеждений отказников. Для них военную службу можно было бы заменить на «культурную службу».

Нет пророка в своем отечестве, полагал Х. Телл, отправляя Толстому свою двадцатистраничную брошюру «Makt bakom ordet: Förslag till krigets bortskaffande» (1910, «Сила слова: предложения по упразднению войны»). Война – это «бойня, в которой гибнут разумные люди», заявляет автор. Считать поражение ближнего почетом для себя так же предосудительно, как «искусственный патриотизм». Весь земной шар – наша родина, мы должны любить все земные народы в точности, как учил нас Иисус. Телл видел выход в создании международного суда с собственной армией из 1,5 миллиона солдат. Военную службу нужно отменить и запретить все оружие, кроме охотничьего с дальнобойностью 300 м. «Makt bakom ordet» осталась единственной публикацией Телла. Неудивительно, что его выступление не привело к «упразднению» войны, поскольку круг читателей был крайне ограничен. Его небольшой труд сохранился только в нескольких шведских университетских библиотеках, Королевской библиотеке Стокгольма, библиотеке норвежского Института Нобеля в Осло и личной библиотеке Толстого.

За псевдонимом Livssmeden (Кузнец жизни) стоит Манне Борг (1878–1914), настоящая фамилия – Сëдерберг. В библиотеках Швеции можно найти только одну книгу «Кузнеца жизни»: «Livssmeden, världsfredens man» (1908, «Кузнец жизни, человек мира в мире»). Картина будущего, описанная в стихотворной форме, изображает «Кузнеца – Князя мира» на Конгрессе мира, где он заявляет, что «Время созрело для смерти гидры войны». При виде Князя мира, одетого в серебро и белый бархат, держащего в руках молот и крест, насмешки присутствующих смолкают. Провидчески смотрит он в будущее: «В самом центре земли я вижу / Мирного народа серебряную столицу / Море света раскинулось, торжествует мудрость / Царство счастья на странице времен». Кузнец-Князь мистически намекает, что ключевое слово здесь «жизнь», именно в ней и скрыто решение проблемы мира во всем мире.

Тому, кто желает познакомиться с еще одним, более ранним, вкладом Кузнеца в дело мира можно порекомендавать «Fredsgåtans lösningsblad av Livssmeden: Att genom svenska folket tillställas Fredskonferensen i Haag» (1907, «Решение загадки мира Кузнецом жизни: для представления шведским народом на конференции мира в Гааге»). Есть, однако, проблема. Прочесть эту редкую шведскую книгу можно только в библиотеке Ясной Поляны. Хранящийся там уникальный экземпляр снабжен посвящением: «Kriget varde härmed lyst i bann! Till allas vår Leo Tolstoy från Livssmeden» («Настоящим война запрещается! Всеми любимому Льву Толстому от Кузнеца жизни»). Из вложенного письма, написанного в Варберге, Швеция, ясно, что посредником должен был выступить сын Толстого, Лев Львович. Его задача заключалась в том, чтобы книга дошла до Толстого как физически, так и в плане содержания:

Сейчас речь идет не о мире, а об атаке на старую систему международного правосудия, об установлении справедливости посредством человеческой морали. С помощью цепочечного письма, «письма счастья», объединить организации мира не так уж трудно, поскольку мало кто поднимет голос за продолжение убийства людей. Так что в самом ближайшем будущем усилия Вашего отца окупятся. Передайте ему благодарность за его духовную работу, за «Одумайтесь», письма царю и военным и все то добро, которое он желает всем нам[1006].

При этом Кузнец жизни боялся остаться непонятым. Ведь его сочинение «облачено в поэмо-прозу и своеобразно сделано». В заключение мыслитель признавался: «Пусть я швед, но, прежде всего, я человек, хозяин нашей общей родины Земли». Брошюра в яснополянской библиотеке разрезана до тридцать третьей страницы, видимо, любопытным Львом Львовичем. Однако до собственно адресата – Конференции мира в Гааге – она, увы, не дошла. Участники конференции остались в неведении о том, что шведский Кузнец жизни запретил войну. В библиотеке Дворца мира книжки нет, равно как и в национальной библиографии Швеции.

В том, что Толстой не понимал шведского, фермер из Оскархамна Эрик Лоренц Крюгер (1823–1913) особой проблемы не видел, когда собирал плоды собственного творчества для отправки в Россию. В посылке находились «Kristus: Teosofiskt föredrag av E. K.» (1900, «Христос: теософская лекция Э. К.»), «Kvinnans bok: Strid för frid. Åskådningar af Erik Kreüger» (1907, «Книга женщины: борьба за мир. Наблюдения Эрика Крюгера) и «En tänkebok för alla: Åskådningar af Erik Kreüger» («Книга размышлений для всех: Наблюдения Эрика Крюгера»). Последнее издание включало в себя пять брошюр: «Hjärtats lära» (1899, «Учение сердца»), «Vårt ljus i mörkret» (1900, «Наш свет во тьме»), «Tankar om det oändliga» (1901, «Мысли о бесконечном»), «Mera ljus» (1902, «Больше света») и «Dufvoposten» (1903, «Голубиная почта»)[1007]. Посыл Крюгера заключался в том, что общество больно, причина зла в отрицании Бога, милитаризм есть раковая опухоль, а «военное искусство» – насмешка над Христом. Подлинное христианское учение – это любовь к ближнему, «Универсальное братство Христа». Идеал – «Человек Христос», в противоположность дикому зверю внутри человека. Эссе о Ницше и о природе женщины, а также стихотворения, подобные «Sparfvens visa» («Песня воробья»: «Я бы хотел петь вместе с воробушком…»), показывают, что интересы Крюгера не исчерпывались теологией.

В «Hjärtats lära» есть письменное посвящение: «Льву Толстому старшему. С уважением, Э. К.», однако собственно имя русского писателя впервые упоминается в тексте «Protest mot teosofernas och materialisternas påvemakt» (1910, «Протест против папской власти теософов и материалистов»). В представлении Крюгера, Толстой стремился сохранить «богатую теософию», которая содержится в учении Христа. «Лев Толстой идет по следам Учителя, и поэтому в душе у него царство Божие, величайшее из всех, любовь к Богу, ибо она и есть любовь к ближнему»[1008].

Крюгер высказался и в связи с подготовкой Стокгольма к Конгрессу мира в 1910 году, не дав, впрочем, никаких полезных указаний участникам в брошюре «Tänkvärda ord till vår lagstiftande församling i och för medverkan till fredskongressens framgång i Stockholm 1910. Åskådningar av E. K.» (1910, «Вдумчивые слова к нашей законодательной власти для содействия успеху Конгресса мира в Стокгольме 1910: Наблюдения Э. К.»). На основании «чистого представления о Боге» люди должны стремиться стать «Людьми Христа» и тем самым создать Универсальное братство Иисуса Христа. Все опьяняющие напитки, включая «дурман войны», нужно уничтожить. Чисто шведской проблемой на пути к вечному миру было то, что «в воображении мы часто страшимся русского и в этом заблуждении совершаем всевозможные безумства»[1009].

Школьный учитель Нильс Зеттерлунд (род. 1855?) из Сунне написал небольшую книгу «Om gudamänniskan eller hvad synes Eder om Kristus? Trenne föredrag» (1900, «О богочеловеке, или Что вы думаете о Христе? Три лекции»), издал ее в собственном издательстве в Арвике и полагал, что она, пусть и написанная по-шведски, Толстого порадует. Суть его «антропологически-христологических лекций» сводилась к тому, что Христос был и «человеческим сыном», и сыном Божьим. Как человек он был «нашим братом», и нам следует воспитывать себя самим по его подобию. Впоследствии Зеттерлунд занялся толкованием лютеранского катехизиса и псалмов, то есть вопросами, которые не представляли интереса для Толстого.

Астроном-любитель Н. А. Линдхольм сделал любопытное открытие, которым непременно хотел поделиться с Толстым. Владей Толстой шведским, книга Линдхольма «Kosmogonisk upptäckt uppdagande orsaken till traditionen om Syndafloden: Därjämte utgörande ett bidrag till lösning af det kosmogoniska problemet om sättet hvarpå rymdens verldar verkar sluta deras billionåriga evolutionstillvaro <…>» (1908, «Космогоническое открытие, которое раскрывает традиционную сущность Всемирного потопа и одновременно способствует решению космогонической задачи определения способа, коим миры Вселенной завершат свое продолжающееся миллиарды лет существование…») открыла бы русскому писателю глаза на то, что Всемирный потоп, возможно, был вызван столкновением Вселенной с Землей в ранний ледниковый период.

Серьезным исследователем был Каарле Санфрид Лаурила (1876–1947), приславший Толстому свою лицензиатскую работу по философии искусства «Versuch einer Stellungnahme zu den Hauptfragen der Kunstphilosophie» (1903, «Попытка комментария к основным вопросам философии искусства»). Имя Толстого встречается в книге неоднократно. Лаурила прочел «Что такое искусство?» в немецком переводе и был осведомлен о критике, которой толстовский взгляд на искусство подвергали такие ученые, как Конрад фон Ланге, Рене Думик и Жозефин Пеладан. Лаурила подписывался под толстовским определением сути искусства: «человеческая деятельность, направленная на то, чтобы передавать другим проявления эмоциональной жизни в осознанной и разработанной форме»[1010]. Но отвергал тезис о том, что язык искусства должен быть понятным для всех и что произведением искусства можно «заразить» всех без разбора. По его мнению, «заразительная сила» искусства в действительности относительна и ограничена, что уже подтверждено опытом. Кроме того, всем известно, что вкус индивида меняется. Произведение искусства, потрясшее в молодости, в зрелости может оставить абсолютно равнодушным[1011]. Утверждение, что истинная задача искусства – объединять людей, тоже казалось автору несостоятельным. Другие формы человеческой деятельности и коммуникации, например религия, пресса, технические изобретения (телефон) и средства передвижения, уже сближают людей друг с другом гораздо эффективнее[1012].

Несмотря на то что написанная по-немецки университетская работа Лаурилы тесно примыкала к толстовскому искусствоведческому дискурсу, книга в яснополянской библиотеке осталась неразрезанной. Рядом с собственным именем Лаурила приписал: «Magister philosphiae. Oberlehrer am Lyceum zu Sortavala. Finland» («Магистр философии. Старший преподаватель лицея в Сортавале. Финляндия»). Должность учителя в восточной Финляндии была лишь стартом его карьеры. В 1907 году он защитил диссертацию, в 1910‐м стал доцентом философии искусства в Университете Хельсинки, а в 1929‐м – экстраординарным профессором. К Толстому он возвращался снова и снова, и не только в связи с вопросами эстетики, о чем свидетельствуют названия книг: «Miten Leo Tolstoin elämäntyötä on arvosteltava?» (1910, «Как следует воспринимать дело жизни Льва Толстого?»), «Estetiikan peruskysymyksiä» (1918–1919, «Основные вопросы эстетики»), «Leo Tolstois politische Ansichten» (1923, «Политические взгляды Льва Толстого»), «Tolstoi ja Luther vuorisaarnan selittäjinä» (1944) и та же книга в немецком переводе, «Leo Tolstoi und Martin Luther als Ausleger der Bergpredigt» (1946, «Лев Толстой и Мартин Лютер как толкователи Нагорной проповеди»). В последней книге Лаурила признается, что в молодости с безраздельным энтузиазмом прочел все, что написал Толстой.

Датский историк профессор Троэльс Фредрик Троэльс-Лунд (1840–1921) прислал Толстому свою книгу «Himmelsbild und Weltanschauung im Wandel der Zeiten» (1899, «Образ неба и мировоззрение сквозь века»), подписав ее: «À Monsieur le comte Leon de Tolstoj d’ un lecteur reconnaissant Troels-Lund. Copenhagen auôt 1899» («Господину графу Льву Толстому от благодарного читателя Троэльс-Лунда. Копенгаген, август 1899»). Это был немецкий перевод книги Троэльс-Лунда «Livsbelysning» (1899, «Освещение жизни»), в которой исследовалось мировоззрение людей в Северной Европе XVI века с акцентом на отношение к религии. Позднее книга вышла и на русском (Одесса, 1912), но едва ли по рекомендации Толстого.

Среди наиболее старых книг собрания Ясной Поляны есть «Pensées de M. le comte d’ Oxenstirn sur divers sujets, avec les reflexions morales du même autor» (Гаага, 1742, «Мысли господина графа Оксеншерны на различные темы и размышления о нравственности того же автора») графа Юхана Турессона Оксеншерны (1666–1733). Ориентируясь на французских моралистов XVII века, автор сочинял афоризмы и короткие эссе на темы этики, религии и эстетики. Вряд ли Толстого интересовал «северный Монтень», и можно с уверенностью сказать, что книга попала в библиотеку еще во времена деда Толстого.

В связи с собственным новым переводом Евангелий Толстой приобретал переводы Библии и на другие языки. Среди порядка тридцати иностранных изданий Библии есть одно на шведском – «Vår Herres och Frälsares Jesu Kristi Evangelium enligt Markus» (Гельсингфорс, 1890), изданное Британским и Иностранным библейским обществом.

Информация о расторжении шведско-норвежской унии в 1905 году интересовала Толстого в силу того, что речь шла о политической тяжбе, которую решили мирным путем. Почерпнуть соответствующие сведения можно было из «The Union between Sweden and Norway: The address presented to the King by the Swedish parlament» (1905, «Союз между Швецией и Норвегией: Адрес, представленный королю шведским парламентом»). Чья-то добрая душа снабдила Толстого также немецким переводом. Финско-российский конфликт рассматривался в «Финляндский сейм: законопроект общего государственного законодательства» (1910). Сложнее представить, как в библиотеку Ясной Поляны попало сочинение К. Й. Силлéна «Ytterligare i egnahemsfrågan: För arbetare och alla samhällsklasser» (Стокгольм, 1905, «Еще раз на тему собственного жилья: для рабочих и всех общественных классов»).

Книгу «Поездка по северной Финляндии в 12 дней» (1909) Толстой получил в подарок с дарственной надписью по-русски: «Глубокочтимому и всегда любимому Гр. Льву Николаевичу – скромное подношение в виде краткого правдивого отчета от скромного любителя автора Юлии Бëкман. Гельсингфорс, 11–20 октября 1909 г.»[1013]. Бëкман (1851–1916, урожденная Тиран) в июне 1909 года осуществила двенадцатидневную поездку из Гельсингфорса до самого Торнео в обществе мужа, Владимира Бëкмана, генерал-губернатора Финляндии в 1908–1909 годах. Для него это была инспекционная поездка. Повсюду их принимали местные чиновники, им показывали достопримечательности. Юлию более всего интересовало российское влияние в виде, к примеру, православных церквей. Куда ни брось взгляд, везде было чисто и опрятно. К пристрастию жителей Торнео перейти границу, чтобы отведать шведского пунша, госпожа Бëкман отнеслась снисходительно. Она также заметила, что жизнь в Кристинестаде, что на восточном берегу Ботнического залива, при российской власти стала спокойнее. Вывод полностью совпадал со скорее практически профинской линией генерал-губернатора Бёкмана. Финны – работящий и спокойный народ, они любят свое место на земле и хотят лишь одного: «чтобы их оставили в покое и уважали их права»[1014]. Сельские жители довольны своими правами и «относительной самостоятельностью» и большего не желают.

Из художественных произведений, которые Толстой принял, но, по всей видимости, предпочел не читать, наиболее примечательно «Troens magt» (1903, «Сила веры») норвежского писателя Юхана Бойера (1872–1959). Роман имел большой успех в Европе и был переведен на шведский, финский, немецкий, английский, голландский, французский и итальянский. Однако в России Бойер оставался неизвестным. Возможно, в надежде на одобрительный отзыв Толстого автор и послал ему в 1906–1907 годах немецкий перевод своего романа, вложив в книгу визитную карточку «Johan Bojer. 47 Rue Boulard. Paris» – с припиской «Herrn Graf Leo Tolstoy mit Ehrfurcht» («Господину Графу Толстому с благоговением»). Бойер наверняка знал, что в целом Толстому придется по вкусу книга, в которой мастерски и с психологической точностью описывается, как бесчестный поступок в связи с банкротством и нарушенными долговыми обязательствами влечет за собой серию непорядочных решений и череду трагических событий. Правда оборачивается ложью, а ложь становится правдой в хитросплетениях самообмана и борьбы за выживание. В названии романа подразумевается не религиозная вера, а та слепая сила, которую порождает самообман. Вспоминается рассказ Толстого «Фальшивый купон». Прочел ли Толстой роман Бойера? Во всяком случае, он о нем никогда и нигде не упоминает.

Пьесу Эдварда Брандеса (1847–1931) «Et Besøg» (1882, «Визит») перевели на русский супруги Ганзен. В Ясной Поляне она есть в двух экземплярах: как публикация в журнале «Артист» (1892) и в виде книги (1893), которую выпустило издательство «Посредник» по инициативе Черткова. Книга Брандеса не только обращалась к актуальной теме, той же, которую раскрывал Бьёрнсон в «Перчатке» и «Единобрачии и многобрачии», но при удачных обстоятельствах могла поправить финансовое положение издательства[1015]. Как еще одно высказывание в дебатах по половому вопросу пьеса вполне могла представлять для Толстого интерес, но даже если он прочел драму о любовном треугольнике, в котором муж страдает от беспочвенной ревности из‐за добрачных отношений жены, пьесу он никогда не комментировал.

Карл Гьеллеруп (1857–1919), по-видимому, преодолел испуг, охвативший его в начале 1880‐х в Москве, когда он услышал о мрачной манере поведения и странной внешности Толстого. Его буддийский роман «Pilgrimen Kamanita» (1906, «Пилигрим Каманита») имел успех у критиков, но немецкий перевод «Der Pilger Kamanita: Ein Legenden-Roman» (1907), присланный автором в Ясную Поляну, остался неразрезанным. Тору Хедбергу (1862–1931) тоже не удалось всерьез увлечь Толстого своей «страстной историей» «Judas» (1886), в русском переводе – «Иуда» (1908). Никакого отношения к учению Иисуса это сочинение не имело, интересы автора ограничивались психологией предательства. На тридцать четвертой странице Толстой сдался.

Леонид Бельский (1855–1916) – поэт третьего ряда. Когда в 1907‐м он отправлял Толстому свои стихи, он заодно решил подарить ему и собственный сокращенный перевод «Калевалы» (1905), предназначенный для русской молодежи. Посвящение гласит: «Высокоуважаемому графу Льву Николаевичу Толстому от переводчика. 1907». Книгу Толстой, по крайней мере, пролистал, поскольку в том же году в беседе, состоявшейся в гостиной Ясной Поляны, он утверждал, что «Калевала» – важный народный эпос вроде Гомера, антологии «Тысяча и одна ночь» и некоторых русских народных сказок. «Песнь о Нибелунгах» Толстой зато отверг[1016].

В библиотеке Толстого представлены многие произведения Эммануила Сведенборга (1688–1772), в общей сложности составившие здесь 21 том[1017]. Свидетельствует ли это об интересе к творчеству шведского ученого и мистика? Трудно сказать. Сведенборгианизм Толстой, во всяком случае, относил к «прогрессивным» религиозным движениям, несмотря на его мистицизм. Имя Сведенборга Толстой знал уже в 1860‐х, когда писал «Войну и мир»[1018]. В 1890 году он получил «прекрасный» сведенборгианский журнал New Christianity («Новое христианство»), в котором черным по белому было написано то, что он чувствовал сам: «Никогда еще в мире не было столько людей, проникнутых духом христианства»[1019].

Интерес к Сведенборгу проявлял и Лев Львович. В письме к императору Николаю II от 13 декабря 1905 года он приводит цитату из Сведенборга: «Свобода делать злое кажется свободою, но на самом деле это рабство потому, что эта свобода происходит из любви к самому себе, а это любовь от ада. Свобода же делать доброе – настоящая свобода потому, что она проистекает из любви к Богу и она всегда терпима»[1020]. Лев Львович толковал это как настоятельный призыв к строгости по отношению к внутренним врагам России, всем тем, кто мешает порядку в обществе. Цитату он нашел в книге «True Christian Religion» («Истинная христианская религия»). В книжном шкафу Ясной Поляны хранится ее экземпляр с посвящением «Count Leo Tolstoi, to correct „My Religion“. From A. A. Green. № 20 Cooper Union, New York» («Графу Льву Толстому, для корректив в „My Religion“. От А. А. Грина»)[1021]. Кем был А. А. Грин, который считал, что «В чем моя вера?» нуждается в корректировках, нам неизвестно.

Во французский перевод того же сочинения «La Vraie religion chrétienne» (1878) вложена визитная карточка: «Fru Georgine Nordenskjöld née Kennedy»[1022]. Шведка Софи Шарлотта Георгин Норденшёльд, урожденная Кеннеди (1848–1924), известна как щедрый меценат сведенборгской Новой церкви в парке Тегнерлунден, Стокгольм.

В библиотеке также представлено исследование мировоззрения Сведенборга Антонио Висмараса (1839–1903) «Emanuele Swedenborg» (Милан, 1902) с посвящением «Omaggio dell’ amiratore del vostro genio e vostra forza morale» («В знак уважения от поклонника вашего гения и моральной силы»)[1023]. К сожалению, итальянский был одним из тех языков, которыми Толстой не владел.

На одной из полок в Ясной Поляне стоят два ранних финских перевода сочинений Толстого – «Kuvaelmia Sevastopolin piirityksestä» (1886, «Севастопольские рассказы»), переводчик Вальтер Гроундстрём (1866–1951), и «Kertoelmia kansalle» (1887, «Народные рассказы»). В качестве переводчика последней книги указывается Ольга, то есть Ольга Сало (1865–1932). В книгу входят семь произведений: «Кавказский пленник», «Сказка о Иване-дураке и его двух братьях», «Поликушка», «Где любовь, там и Бог», «Чем люди живы», «Свечка», «Два старика», «Бог правду видит, да не скоро скажет» и «Упустишь огонь – не потушишь». Неясно, при каких обстоятельствах Гроундстрём и Сало передали Толстому свои переводы.

А на другой полке хранится датский перевод «Конец века: о предстоящем перевороте» (1905): «Naar Tiderne skifte: Om den kommende Revolution» (Khvn, 1907), выполненный Эмилем Деном (1877–1973) с английского. Ден был датским пацифистом, членом «Датского общества мира» и «Христианского союза мира», вегетарианцем и трезвенником. Перевод он прислал в Ясную Поляну, снабдив посвящением «À ms L. N. Tolstoi avec vénération du translateur danois E. Dehn. Copenhague 13. Dec. 1907. Kastelsv. 21» («Господину Л. Н. Толстому с почтением от переводчика Э. Ден»)[1024]. В дальнейшем Ден выступил переводчиком книг Толстого «Magtens Lov og Kærlighedens Lov» (1910, «Закон насилия и закон любви»), «Arbejd mens I har Lyset!» (1911, «Ходите в свете, пока есть свет»), биографии Льва Толстого Эйлмера Мода (1911) и «Dødsstraf og Kristendom» (1945, «Смертная казнь и христианство»). Поклонника Толстого Дена не сломили ни мировые войны, ни революции.

НАГРАДЫ, НОБЕЛЕВСКИЕ ПРЕМИИ И КОНГРЕССЫ МИРА

Королевское общество наук и литературы в Гётеборге

В Отделе рукописей Государственного музея Л. Н. Толстого в Москве хранится диплом, датированный 3 декабря 1900 года. Текст гласит: «Королевское общество наук и литературы Гётеборга избрало иностранным членом писателя графа Льва Николаевича Толстого». Диплом подписали председатель А. Й. Линг и секретарь Юхан Висинг[1025].

Основанное в 1778 году Королевское общество наук и литературы —междисциплинарная научная академия, которая ставит своей задачей развитие исследований и высшего образования. Членство разделено по научному и литературному отделениям. Число членов-писателей всегда было относительно невелико – лишь десять в период с 1875 по 1953 год[1026]. Активной ролью в Обществе писатели не наделялись, несмотря на то что среди них были Вернер фон Хейденстам, Сельма Лагерлёф, Эрик Аксель Карлфельд и Яльмар Бергман.

Наряду с действующими и почетными шведскими членами избирались и иностранные. В XIX веке в их числе были русский полярный исследователь Александр Сибиряков (1879), химик Дмитрий Менделеев (1886), датский философ Харальд Гёффдинг (1895) и Фритьоф Нансен (1896). Иностранных писателей было совсем немного: до Толстого членом Общества был только Ибсен (1880), который к тому же избирался по персональной норвежской квоте.

В тот же год, что и Толстой, почетными членами стали четыре профессора, один генеральный директор, а также президент Государственного физико-технического института в Шарлоттенбурге. Почему Толстой? Ответа на этот вопрос в архиве Общества нет. Мы не знаем, кто и с какой мотивировкой предложил его кандидатуру. Было ли это оказание почестей общественному реформатору, «христианскому коммунисту», как Толстого называла социалистка Ката Дальстрем[1027], или это было признание художественной ценности его произведений? Странно, но шведская пресса обошла молчанием провокационный и неожиданный выбор Королевского общества наук и литературы[1028].

Нобелевская премия по литературе

В декабре 1902 года в европейских культурных кругах прокатился шум. «Невероятные слухи, таким образом, подтвердились», – написал Оскар Левертин в Svenska Dagbladet[1029]. Шведская академия приняла решение: первую Нобелевскую премию по литературе получит не Эмиль Золя, Эдмон Ростан, Фредерик Мистраль или Генрик Сенкевич (все они были кандидатами), не Толстой, Ибсен, Стриндберг, Анатоль Франс, Герхард Хауптман или кто-либо еще из выдающихся писателей – а французский поэт и эссеист Сюлли-Прюдом, мало читаемый салонный эстет. Кандидатуру поэта Парнасской школы предложили его коллеги по французской академии, а также П. А. Гейер, профессор новоевропейской лингвистики Уппсальского университета. Мотивировка Нобелевского комитета звучала так: «За выдающиеся писательские заслуги, особенно же за высокий идеализм, художественное совершенство, а также за необыкновенное объединение душевности и таланта, о чем свидетельствует его творчество»[1030].

В среде шведских писателей рано и обоснованно заподозрили худшее. Состав Нобелевского комитета, куда в качестве единственного настоящего писателя входил Карл Снойльский, доверия не вызывал. Когда задолго до объявления решения пошли слухи, указывавшие на Сюлли-Прюдома, профессор истории литературы Стокгольмского института (современного университета) Левертин заранее написал открытое письмо-извинение, адресовав его Толстому, писателю, который, по мнению Левертина и многих других, должен был стать само собой разумеющимся лауреатом. Предполагалось, что статья, замышлявшаяся как «маленькая бомба, направленная против действий Нобелевского комитета», будет распространяться не только в Швеции, но и в иностранной прессе[1031]. После того как «национальное унижение» стало свершившимся фактом, письмо вышло в печать:

Льву Толстому,

В связи с первым присуждением Нобелевской премии по литературе мы, нижеподписавшиеся шведские писатели, художники и критики, выражаем Вам наше восхищение. Мы видим в Вас не только почтенного патриарха современной литературы, для нас Вы один из тех великих и глубоких писателей, о которых следовало бы думать в первую очередь даже несмотря на то, что Вы, со своей стороны, никогда не стремились к наградам подобного рода. Мы твердо принуждены сообщить Вам, что, по нашему мнению, учреждение, уполномоченное принимать решение по названной премии, вследствие своего нынешнего состава не выражает ни художественное, ни общее мнение. За границей не должно распространиться представление о нашем живущем в отдалении народе как о неспособном оценить величие и несокрушимость искусства свободной мысли и свободного творчества[1032].

Подписанты представляли собой впечатляющий срез шведской художественной элиты того времени[1033]. Здесь были представлены авторитетнейшие имена: писатели Август Стриндберг, Сельма Лагерлёф, Вернер фон Хейденстам, Яльмар Сёдерберг и Эллен Кей, художники Андерс Цорн, Карл Ларссон, Бруно Лильефорс и Альберт Энгстрём, а также композиторы Вильгельм Стенхаммар и Вильгельм Петерсон-Бергер[1034]. Они хотели скорее не выразить протест против решения Академии, а извиниться за оплошность академических соотечественников.

Как автор «Войны и мира» и «Анны Карениной», Толстой напрямую в письме не упоминался, его лишь наделяли эпитетами «великий» и «вдумчивый», но, во всяком случае, Левертин в литературных достоинствах Толстого не сомневался. В газете Svenska Dagbladet он, ссылаясь на первые страницы «Воскресения», говорит: «…больше никто не способен достичь этой безоговорочной и бесконечной честности в искусстве»[1035].

Письмо сорока двух к Толстому получило резко неодобрительную реакцию. Критика и обесценивание работы Академии воспринимались как очернение Швеции в глазах иностранцев и вопиющее доказательство «недостаточной любви к родине». А кроме того: Толстого нельзя было выбрать, поскольку он отсутствовал в списке кандидатов[1036]. Будучи профессором литературы, Левертин имел право предложить кандидатуру, но не сделал этого. Возможно, здесь уместна некоторая самокритика![1037] Левертин, однако, возразил: он полагал, что восемнадцать членов Академии, которые сами имели право номинировать, не нуждались в напоминании о существовании Толстого, «самого сильного из современных прозаиков»[1038]. И если бы ключевым понятием при выборе лауреата был «идеализм», то выбор со всей очевидностью падал бы на русского писателя: «Кто мог быть более последовательным в своих идеалах, чем человек, вернувшийся к истокам христианской веры и всерьез намеревавшийся добиться их бескомпромиссного распространения после столетий компромиссов?»[1039] Но главное обвинение Левертина заключалось в том, что восемнадцать членов Академии проявили недостаточное мужество. Неясно, имел ли он в виду литературное или политическое мужество, но, по слухам, шведская Академия не отметила наградой оппозиционный голос во избежание столкновения с Российской империей, добрым соседом[1040].

Друг Толстого Юнас Стадлинг тоже быстро отреагировал на малодушное решение шведской Академии. В его глазах – равно как и в глазах сотен тысяч шведов – Толстой стоял бесконечно высоко и далеко от всех тех, кто спорил о премиальных деньгах и наградах, но представить, что «чиновники» Академии могут присудить ему Нобелевскую премию, так же невозможно, как допустить, что фарисеи и книжники наградили бы Иисуса за его учение. Так выразился Стадлинг в утешительном письме к Толстому[1041].

Толстой, поправлявший здоровье в Крыму, ответил два месяца спустя:

Chers et honorés confrères,

J’ai été très content de ce que le prix Nobel ne m’a pas été décerné. Primo, cela m’a délivré d’ un grand embarras celui de le disposer de cet argent qui, comme l’argent en général d’ après ma conviction, ne peut produire que du mal et, secondo, cela m’a procuré l’ honneur et le grand plaisir de recevoir l’ expression de sentiments sympathiques de la part de tant de gens hautement estimés quoique personnellement inconnus.

Recevez, chers confrères, l’ assurance de ma sincère reconnaissance ainsi que de mes meilleurs sentiments.

Léon Tolstoy

194/202[1042] (ТАК!)

Толстой не прокомментировал выбор Сюлли-Прюдома, но примечательно, что незадолго до этого в разговоре с французским журналистом он восхищался французским поэтом: «Votre Sully Prudhomme a exprimé de noble idées!»[1043] («Ваш Сюлли-Прюдом выражает благородные идеи»). Фраза «благородные идеи» была созвучна мнению Академии. В книге «Что такое искусство?» Сюлли-Прюдом упоминается в почетном ряду поэтов, в отличие от таких «обманщиков», как Бодлер и Верлен[1044].

Ответное письмо Толстого вышло в шведской прессе в феврале 1902-го[1045]. Шведская Академия с радостью отметила тот факт, что Толстой сам не стремился получить премию: это решало все проблемы и позволяло Нобелевскому комитету не потерять лицо.

В следующем (1902) году Толстого выдвинул наученный опытом Левертин. С этим же предложением вышли три французских профессора – Эрнест Лихтенберг (Парижский университет), Мишель Брель (Collège de France) и Людовик Галеви (французская Академия). В мотивировке все трое ссылались на «Воскресение», последний роман Толстого.

Теперь умолчать о Толстом было нельзя, требовалось мнение авторитетного эксперта. В качестве консультанта привлекли Альфреда Йенсена, журналиста, переводчика, который почти за десять лет до этого имел удовольствие воспользоваться гостеприимством Толстого в Ясной Поляне. До самой смерти в 1921 году Йенсен будет экспертом шведской Академии по славянской литературе. То, что в 1908 году премию получил поляк Генрик Сенкевич, в значительной степени его заслуга. Зато его развернутые внутренние отзывы в апреле-мае 1902‐го эффективно воспрепятствовали награждению Толстого[1046]. Йенсен ценил раннее творчество Толстого, большие романы, из которых наиболее важное значение имеет «Анна Каренина» – произведение, «пронизанное глубоким пониманием нравственности и обладающее большей художественной ценностью (чем „Война и мир“. – Б. Х.), тогда как его более поздние сочинения, как художественные произведения, так и эссе, похвалы не заслуживают»[1047]. Они «незрелы и вводят в заблуждение», содержат «ужасные натуралистичные описания», проповедуют «негативный аскетизм», «теоретический анархизм», «примитивную жизнь, оторванную от высокой культуры», «враждебное отношение к культуре» и «односторонность». Повесть «Крейцерова соната» восхваляет «неестественное воздержание». Заключение Йенсена звучало однозначно:

Если иметь в виду такие бессмертные произведения, как «Война и мир» или «Анна Каренина», то пальму первенства можно относительно легко отдать великому русскому писателю. Но препятствием здесь становятся многие другие произведения писателя, которые получили большой резонанс и не принять которые во внимание нельзя[1048].

Присудить Толстому Нобелевскую премию означало признать и поддержать общественную значимость и мировоззрение писателя. «Толстого можно назвать великой совестью России, но он не ее сердце и – надеюсь – в еще меньшей степени не ее будущее», – подытожил Йенсен[1049]. И поскольку Толстой сам официально заявлял о вреде денежных премий, лучше будет не «навязывать» большому писателю награду[1050]. В тот год премию получил немецкий историк Теодор Моммзен – явный знак того, что лауреатом сможет стать не только автор художественных текстов.

На следующий год имя Левертина в списке номинирующих отсутствовало. Зато Людовик Галеви упрямо отдавал голос Толстому; на этот раз компанию ему составили профессор Марселен Бертло, химик и политик из французской Академии, писатель Анатоль Франс и Кристен Коллин, норвежский доцент из университета Кристиании. Новый отзыв не понадобился. Академия отвергла кандидатуру Толстого, сославшись на заключение Йенсена от 1902 года.

В 1904 году рядом с Галеви стоит Альберт Сорель (Французская Академия), еще через год Галеви поддерживают профессор Бертло и Э. М. де Вогюэ, автор значимого исследования «Le Roman Russe» («Русский роман», 1886), видный норвежский инженер Аксель Обер из норвежской Академии наук и С. Г. Эстландер, финский профессор эстетики и истории литературы, а также шестнадцать других представителей Финского общества наук и культуры. На сей раз шведская Академия потрудилась получить новое оправдание отказа от Йенсена. Насколько здоровы «идеалы» писателя, который подчеркивает роль случая в истории, «не одобряет телесные контакты между законными супругами», нападает на церковь, государство и собственность и превозносит ненасилие до абсурда, риторически вопрошал тот[1051].

Последний раз имя Толстого стояло в списке кандидатов на Нобелевскую премию в 1906 году. Предложение исходило и сейчас от профессора, писателя и драматурга Галеви, который с 1902 года упрямо защищал кандидатуру Толстого перед восемнадцатью членами комитета. Трудно сказать, на чем основывался интерес француза к Толстому. Возможно, он заметил, что в «Анне Карениной» упоминается оперетта «Прекрасная Елена» (1864), либретто к которой Галеви сочинил в соавторстве с Анри Мельяком. После смерти Галеви в 1908 году никто больше не предлагал присудить премию Толстому наперекор всему.

Осенью 1906 года Толстой отправил письмо Арвиду Ярнефельту. Юрист и судья Анатолий Кони слышал, что вопрос о присуждении Нобелевской премии Толстому снова актуален. Мысль о потенциальной необходимости отказываться от премии была неприятной, и Толстой попросил своего финского друга воспользоваться шведскими контактами, возможно связаться с кем-либо в Академии, может быть с самим председателем, и заранее известить о том, что Толстой не заинтересован в награде. Написать в Академию сам он, разумеется, не мог, поскольку слух мог оказаться ложным[1052].

Ярнефельт передал просьбу Толстого «доктору Седерману», попросив его изучить ситуацию, не привлекая внимания[1053]. Здесь наверняка имеется в виду доктор Свен Седерман (1866–1930), критик из Aftonbladet, руководитель отдела культуры в Stockholms Dagblad и один из подписантов письма к Толстому. С 1911 года деятельность Седермана будет связана с Нобелевским институтом шведской Академии.

Необходимости в контактах Седермана, как оказалось, не было. Кони и другие друзья Толстого были информированы неверно. В 1906 году на баррикадах остался один Галеви, и отношение Нобелевского комитета к Толстому не изменилось. В тот год премию получил итальянский поэт Джозуэ Кардуччи.

Первая мирная конференция в Гааге, 1899

В связи с мирной конференцией в Гааге 1899 года наиболее примечателен тот факт, что ее инициатором выступил император Николай II. Предполагается, что царь прочитал книгу польско-российского экономиста Ивана Блиоха «La Guerre Future» (1898, «Будущая война и ее технические, экономические и политические последствия») и, вняв предупреждениям автора, решил созвать международную конференцию с целью «обеспечить всем народам благо действительного и прочного мира и прежде всего положить предел все увеличивающемуся развитию современных вооружений»[1054]. Одни считали, что в основе проекта императора лежит глубокая христианская вера, другие полагали, что проект возник из опасения, что Россия не сможет идти в ногу с другими странами при производстве вооружения, и видели здесь проявление стратегического мышления министра военных дел Алексея Куропаткина. В любом случае инициатива получила позитивный отклик. Берта фон Суттнер, важная фигура движения за мир, была вне себя от радости. В своем журнале Die Waffen nieder! она написала, что это «…das größte Ereignis, das bisher die Friedensbewegung aufzuweisen hat»[1055].

Швед Хеннинг Меландер (1858–1933), картограф Национального картографического управления, с некоторых пор глубоко интересовался вопросами мира и особенно ситуацией с так называемыми сознательными отказчиками от военной службы по соображениям совести. Он выступал против строгого наказания тех, кто отказывался проходить солдатское обучение, и поскольку вопрос был актуален не только для Швеции, его следовало рассмотреть на предстоящем конгрессе в Гааге. Кроме того, рассуждал Меландер, если привлечь в союзники Толстого, собравшиеся в Гааге не смогут проигнорировать обращение.

В письме к Толстому, отправленном в январе 1899 года, Меландер изложил свои мысли. За последнее десятилетие более тридцати шведских отказчиков были приговорены к исправительным работам или тюремному заключению сроком до трех лет и четырех месяцев. Жертвы тогдашней системы обязательной военной службы были также в Норвегии, Дании, Германии, Австрии, России – во всем христианском мире. В Швеции предложение заменять военную службу для сознательных отказчиков на общественно-полезный труд – например, лесные работы, строительство железных дорог или осушение болот – было передано на рассмотрение в риксдаг и правительство, но пока безрезультатно. Даже при недоверии к возможностям Гаагской конференции и сомнении в искренности намерений работать ради мира вопрос отказчиков оставался центральным и пройти мимо него было нельзя. Толстого Меландер просил привлечь к проблеме внимание императора, министров и общественности и тем самым содействовать тому, чтобы вопрос о пацифистах был рассмотрен на предстоящем конгрессе[1056].

Письмо Меландера подписали члены риксдага, профессора, учителя, врачи, редакторы, журналисты и др. Длинный список, впрочем, не впечатляет[1057]. Отсутствуют авторитетные имена, за исключением, возможно, Юнаса Стадлинга и К. П. Арнольдсона, ветерана движения за мир. У Меландера со всей очевидностью не было контактов в научной и культурной среде. Но, по сути, это не имело значения. На шведском конверте Толстой уверенно написал: «отв[етить]». В действительности он уже прокомментировал решение императора о международном конгрессе мира в виде телеграммы по запросу от The Sunday World, воскресного приложения к The New York World: «Results of declaration will be words. Universal peace can be attained only by self-respect and desobedience to state requiring taxes and military service for organized violence and murder»[1058].

Не удовлетворенная ответом Толстого, редакция The New York World повторила свой вопрос в начале 1899 года. В архиве Толстого сохранились несколько черновиков ответа:

This question was resolved nearly 1900 years ago by the teaching of Christ, how it was meant by him and not how it was perverted by the churches. All the conferences can be <solved> resumed in one sentence: all men are sons of God <and every man must love his neighbour and not kill him> and brothers and therefore must and ought to love and not to kill each other. Excuse my rudeness, all those conferences excite in me a very strong feeling of disgust for the hypocrisy which is so manifest in them[1059].

Ответное письмо Толстого (первая, неотправленная версия датируется 9/21 января 1899) выросло в статью «По поводу конгресса мира: Письмо к шведам». С ситуацией в Швеции Толстой был знаком ранее. Уже в статье «Царство Божие внутри вас» (1893) говорилось, что, несмотря на то что Швеция бросает отказчиков в тюрьму, о чем правительство умалчивает, их число растет[1060]. И о конгрессах мира Толстой слышал не впервые. В его библиотеке есть книга «Proceedings of the Universal Peace Congress, held in the West Minister Town Hall, London, from 14th to 19th July, 1890» («Материалы Всемирного конгресса мира, прошедшего в Вестминстерской ратуше, Лондон, с 14 по 19 июля 1890»), в которой «Граф Л. Н. Толстой (Москва)» неожиданно (и безосновательно) упоминается как один из вице-президентов конгресса[1061].

Толстой был согласен с Меландером и другими в том, что отказ отдельного индивида от военной службы важен. Это – как он неоднократно повторял – наиболее надежный, легкий и даже единственный путь к миру. Однако веру в то, что конгресс признает альтернативу военной службе, он считал химерой. Конференция «не может быть ничем иным, как одним из тех лицемерных учреждений, которые имеют целью не достижение мира, но, напротив, скрытие от людей того единственного средства достижения всеобщего мира»[1062].

Пункт за пунктом Толстой осуждал и критиковал в статье цели конференции, считая их неосуществимыми. Идея приостановить гонку вооружений или даже начать разоружение срывается уже из‐за того, что в военном отношении государства неравны и поэтому наиболее слабые вряд ли смогут ее одобрить. Если договариваться о разоружении, то почему бы не взять за ориентир минимум или полное разоружение? Толстой вспомнил ситуацию, свидетелем которой был в Севастополе во время Крымской войны. Князь Дмитрий Урусов, бравый офицер и блестящий шахматист, всерьез предложил генералу Дмитрию Остен-Сакену определить исход войны шахматной партией между ним и лучшим игроком англичан. Так можно было бы избежать ненужного кровопролития. Идея была логична, но ее отвергли. Недоставало – и тогда, и сейчас – доверия между партнерами-противниками и веры в то, что никто не отступит от принятого общего решения.

В окончательной версии статьи, написанной уже после публикации в шведской прессе, Толстой затрагивает и вопрос об учреждении международного арбитражного суда. Препятствием здесь тоже, по мнению Толстого, становилось отсутствие доверия между партнерами. Кроме того, кто будет контролировать справедливость принятых решений и каким средствами эти решения будут претворяться в жизнь? С помощью насилия, то есть именно того, что предполагается ограничить? Вопросов оставалось много. Третьим пунктом повестки дня был запрет на использование разрушительных взрывчатых составов. Толстой задал встречный вопрос: «И почему рана и смерть от разрывной пули хуже, чем рана в очень болезненное место от самой простой пули или осколка, от которых страдания доходят до последней степени и наступает та же самая смерть, как и от какого бы то ни было орудия?»[1063] Разве эта идея не столь же мертворожденная, как запрет дерущимся насмерть касаться наиболее чувствительных частей тела?

Толстой не мог не удивляться тому, что взрослые люди всерьез верят и работают во имя откровенно невозможных целей. По сути, это был большой обман, не имевший никакого отношения к миру во всем мире. Конференцию созвали русский император и его министры, которые ратовали за мир и вместе с тем преследовали русских духоборов, выражавших свое миролюбие не только словами, но и поступками. Таким же было отношение правительств других стран к отказчикам, как заметил Меландер. Позволить можно было все, кроме отказа, поскольку положение власти зиждилось именно на армии: «Уменьшиться и уничтожиться войска могут только против воли и никак не по воле правительства»[1064]. Толстой оптимистично верил, что когда люди воочию увидят лицемерие правящей верхушки и поймут, что спасение в их собственных руках, число отказчиков начнет стремительно расти, а вступление в «ряды убийц, называемых войском», из страха или корысти будет считаться постыдным. В последнем предложении Толстой подвел итог: «Конференция может только отвести глаза народа от единственного средства спасения и освобождения»[1065].

Завершив работу над статьей, Толстой написал Юнасу Стадлингу, одному из подписантов, и попросил его поблагодарить остальных за хорошее, побуждающее к размышлениям письмо, получение которого стало для Толстого большой честью. А можно ли сейчас отправить Стадлингу ответ для перевода и последующей публикации сначала в шведской газете, а затем за границей?[1066] Стадлинг ответил немедленно, пообещав обо всем позаботиться. Но, знакомый с почерком Толстого, предусмотрительно спросил, нельзя ли получить текст статьи, напечатанный на пишущей машинке, что значительно облегчило бы его работу[1067].

Хеннинг Меландер написал и поблагодарил Толстого (08.02.1899) за письмо, полученное днем ранее[1068]. Зная, что Стадлинг работает над переводом, он обещал, что ответ Толстого скоро будет опубликован и в Швеции, и в других странах.

В феврале Стадлинг закончил перевод «мощного» ответа на «Письмо шведов» и организовал публикацию в Aftonbladet, The Daily Chronicle (Лондон) и Berliner Lokal-Anzeiger. «Я убежден, что оно принесет пользу», – писал он Толстому[1069]. В частном порядке он жаловался на ревматизм, полученный во время путешествия в Сибирь в прошлом году. Зато он ничего не говорил о своей работе над переводом, который вопреки всему пришлось осуществлять с рукописной копии. В воспоминаниях Стадлинг признается, что работа далась ему нелегко: «Пресловутый трудно читаемый почерк Толстого разобрать было нелегко. В паре мест я советовался с двумя русскими, но и им не удалось ничего понять. Бессонной ночью я интуитивно понял, какие русские слова должны быть здесь по контексту. Утром проверил старорусский стиль письма, и проблема решилась»[1070]. Ловушки, в которую попался Петр Ганзен, вынужденный по настоянию Толстого вносить в «Послесловие» к «Крейцеровой сонате» все изменения, Стадлинг избежал. Когда в конце января – середине февраля Толстой прислал ему телеграмму и попросил внести дополнения и исправления, Стадлинг кратко ответил, что уже поздно[1071].

«Письмо к шведам» увидело свет в Aftonbladet 17 февраля 1899 года под заголовком «Лев Толстой о Международном конгрессе мира». Статья без осложнений вышла в Англии и Германии, но не в России. Русская окончательная версия была опубликована в лондонском бюллетене Владимира Черткова «Листки свободного слова» (1/1899) и в «Свободной мысли» Павла Бирюкова (1/1899), издававшейся в Женеве. Позднее она вышла и отдельным изданием: «Конференция в Гааге: Обмен мнений шведского общества и Л. Н. Толстого» (Женева, 1899). Тираж и распространение брошюр были минимальны, но предполагалось, что их нелегально ввезут в Россию для дальнейшего копирования.

Конгресс мира в Гааге собрался 18 мая 1899 года. Присутствовали представители 26 правительств. Как и предполагал Толстой, власть имущие с самого начала с сомнением отнеслись к официальным предложениям и стремились прежде всего защищать собственные интересы. Были подозрения, что за российскими инициативами скрываются военно-тактические интересы. Царившее недоверие привело к провалу решения по самому главному вопросу: ограничению военных сил и сокращению оборонных бюджетов. Принятые решения касались смягчения жестокости будущих войн и учреждения Постоянной палаты третейского суда в Гааге. Имя Толстого в дискуссиях не упоминалось, равно как и право на отказ от солдатского обучения и замену военной службы какой-либо общественной работой. Ни российская, ни шведско-норвежская делегации ни словом не затронули эти вопросы. Поскольку военные составляли более половины всех делегатов, вопрос отказа от службы в армии, естественно, рассматривался как попытка подорвать и личные, и национальные интересы. О военном долге и роли солдата вспомнили только в связи с прославлением армии как «великой школы мужества и дисциплины» и демократического элемента империи[1072].

Нобелевская премия мира

По завещанию Альфреда Нобеля, премия мира должна присуждаться «тому, кто внесет весомый вклад в сплочение народов, ликвидацию или сокращение численности постоянных армий или в развитие мирных инициатив»[1073]. «Вносящего весомый вклад» определяла комиссия из пяти человек, избираемых норвежским стортингом. Положения премии были утверждены весной 1897 года, и тем же летом дебаты уже шли полным ходом.

В качестве достойного кандидата британская The Daily News называла российского художника Василия Верещагина, известного своими полотнами, на которых реалистично и символично изображались ужасы войны, на что Aftonbladet отреагировала так: тогда почему не Толстой, который, «описывая зверства и безумие войны, сильнее, чем кто-либо из ныне живущих, способствовал пробуждению презрения к современному организованному насилию»? При этом вполне резонно предполагалось, что Толстой вряд ли примет награду только за то, что он говорит правду[1074].

Новость о том, что шведская пресса связывает его имя с премией мира, заставила Толстого принять участие в дискуссии. Как и ожидалось, в награде он был не заинтересован, но с готовностью предложил альтернативу. В открытом письме в газету Stockholms Dagblad он предложил передать премию в размере ста тысяч рублей духоборам, кавказской секте, число сторонников которой достигало 10 000 человек. «Никто в наше время не послужил и не продолжает служить делу мира действительнее и сильнее этих людей»[1075]. Убежденные в том, что христианин не должен убивать, духоборы отказывались отступать от веры и служить в армии. Пока другие говорили и молились о мире, духоборы своими действиями заявляли: «Мы христиане и поэтому не можем согласиться быть убийцами, вы можете и мучить, и убивать нас, мы не можем помешать этому, но мы не можем повиноваться вам, потому что исповедуем то самое христианство, которое и вы признаете»[1076]. Поступки духоборов показывали, что это единственно возможный способ решить мирный вопрос, подчеркивал Толстой. Власти реагировали тем, что отправляли отказчиков в штрафные батальоны или тюрьмы, а их семьи высылали в дальние регионы, где не было никаких возможностей для выживания. Поэтому духоборы крайне нуждались в поддержке, в том числе и материальной.

Первыми опубликовать текст Толстого – для газеты Stockholms Dagblad это была сенсация. Письмо вышло в номере за 16 октября 1897 года, а через два дня его перепечатали и другие газеты[1077]. Публикация не означала, что редакция разделяет мнение Толстого. По собственному комментарию Stockholms Dagblad, речь шла «о фантастичном, мягко говоря, проекте». Предложение Толстого о присуждении премии отказчикам парировалось публикацией статьи некой госпожи Мари Шипли из Лозанны, направленной против пацифизма как такового. Шипли полагала, что именно наивно близорукие пацифисты представляют собой реальную угрозу миру во всем мире[1078]. В Dagens Nyheter интересовались, как на предложение «эксцентричного общественного реформатора» отреагируют Бьёрнстьерне Бьёрнсон и друзья России из норвежского стортинга. Неужели они действительно намереваются наградить тех, кто подрывает общественное устройство и нарушает закон?[1079]

Если члены норвежского стортинга на самом деле серьезно отнеслись бы к предложению Толстого, они смогли бы получить больше информации о духоборах, например, из книги «Aandens stridsmænd: Kristne martyrer i Rusland» (1897, «Духоборы: христианские мученики России»), которую в это время выпустила в Кристиании норвежская Ассоциация мира[1080]. Кроме письма Толстого к шведам, в книгу входили также статьи Владимира Черткова, Павла Бирюкова и Ивана Трегубова, троих ярых толстовцев. Доходы от издания должны были получить духоборы.

Премию мира русским сектантам не присудили. Вместо этого Толстому пришлось помогать восьми тысячам духоборов уехать из России. Морской транспорт в Канаду финансировался в том числа и из доходов от продажи романа «Воскресение» (1898–1899).

Прошло четыре года, прежде чем стортинг выбрал первого лауреата Нобелевской премии мира. Одним из кандидатов тогда был император Николай II, по чьей инициативе созвали Конгресс мира в Гааге, другим – Толстой, выдвинутый доктором Карлом Хилти (1833–1909), швейцарским писателем, философом и профессором конституционного и гражданского права Бернского университета. На своей визитной карточке Хилти коротко написал, что Толстой «a contribué plus qu’aucun homme vivant au développement des pensées pacifiques et humanitoires de notre temps» («более, чем кто-либо другой, способствовал развитию современных идей пацифизма и гуманизма»)[1081].

Нобелевский комитет в Кристиании отреагировал на имя Толстого отрицательно, прежде всего из‐за его негативного отношения к Конгрессу мира в Гааге, высказанного в «Письме к шведам». Член комитета Бьёрнстьерне Бьёрнсон, по слухам, тоже не поддержал Толстого. Выбор русского «подстрекателя» был бы воспринят как провокация, поэтому предпочтение отдавалось кандидатам с более общепринятым взглядом на вопрос мира[1082]. Верещагин тоже не считал Толстого серьезным кандидатом. Учитывая, что Толстой не хотел получить награду, а император не нуждался в премиальных деньгах, лучшим выбором становился сам Верещагин, художник, и заинтересованный в премии, и нуждающийся в финансовой поддержке[1083].

Первая Нобелевская премия мира (1901) была поделена между швейцарцем Анри Дюнаном, основателем Красного Креста, и Фредериком Пасси, основателем «Международной лиги мира». На следующий год кандидатуру Толстого снова выдвинули, на этот раз по инициативе Макса Леманна (1845–1929), немецкого профессора истории из Геттингенского университета. Поскольку в предложении Леманна отсутствовала мотивировка, к рассмотрению его не приняли. Премию получили Эли Дюкоммен и Шарль Альбер Гоба, активисты Международного бюро мира и Межпарламентского союза (Берн) соответственно.

Прошло шесть лет. В 1908 году норвегизировавшийся русский журналист Марк Левин снова сделал актуальной кандидатуру Толстого: «Он больший друг мира, чем все остальные вместе взятые»[1084]. Постольку шведы не дали Толстому премию по литературе, Норвегия могла бы проявить смелость и присудить ему премию мира. Если это не удастся, норвежский народ мог бы объявить сбор средств и организовать детский лагерь под названием «Толстой». Блестящая идея, как полагал Бьёрнстьерне Бьёрнсон[1085]. Однако премию Толстому и в этом году не присудили (детский лагерь тоже не состоялся). Лауреатами стали швед К. П. Арнольдсон и датчанин Фредрик Байер, активные организаторы движения за мир.

В январе следующего года Левин услышал от Николая Юлиуса Сёренсена, председателя Ассоциации мира Кристиании, что премьер-министр Йорген Ловланд, председатель Нобелевского комитета, пояснил: Толстого обходили стороной по той простой причине, что долгое время никто не предлагал его кандидатуру. Левин связался с Альфредом Эриксеном, членом стортинга, обладавшим правом номинировать на премию, а тот, в свою очередь, нашел трех других представителей стортинга, готовых отстаивать выбор Толстого. Вместе они составили обращение:

Нобелевскому комитету!

Нижеподписавшиеся предлагают в этом году присудить премию мира Льву Толстому. Этот гигант, которого ценят как сторонники, так и противники во всем цивилизованном мире, словом и делом трудился во благо мира более, чем кто-либо другой, с неустанной силой стремясь искоренить мораль войны среди народов. Его мужественные действия во время Русско-японской войны должны оценить все друзья мира и гуманности.

Кристиания, 1 февраля 1909.

С почтением,

Альфред Эриксен, Адам Эгеде-Ниссен, Магнус Нильссен, А. Буэн[1086]

В ответ Нобелевский комитет прибегнул к помощи консультанта, Карла Вильгельма Хаммера, первого архивариуса норвежского министерства иностранных дел. В пространном заключении тот написал, что Толстой, разумеется, гениальный автор художественных произведений, однако его философские труды, по которым следует оценивать его заслуги как мирного активиста, основаны на «дилетантском присвоении разрозненных и бессистемных знаний»[1087].

Премию получили два французских политика, Огюст Беернарт и Поль Анри Бенжамен д’Этурнель де Констан.

Летом 1910 года вопрос о Толстом снова подняли. В газете «Русское слово» работающий в Берлине журналист Илья Троцкий (1879–1969) подверг вербальной атаке норвежский Нобелевский комитет и его председателя Йоргена Ловланда. Неприсуждение премии Толстому он объяснял трусостью: избегавший столкновений с российским правительством комитет предпочитал выбор, который был благоприятен для норвежских дипломатических интересов, награждая, к примеру, американского президента Теодора Рузвельта и игнорируя оппозиционных агитаторов за мир, которых встречали «полуизвиняющимся пожатием плеч»[1088].

Председатель Ловланд высказался в свою защиту. По его мнению, в русской критике нет ни слова правды. Решающее значение имело отношение кандидата к международной деятельности за мир[1089]. Это должно было послужить имплицитным объяснением того, почему премия не присуждалась Толстому с его скептическим отношением к организациям и международным конгрессам.

В сентябре пошли слухи, что Толстой, вопреки всему, потенциальный лауреат[1090]. Svenska Dagbladet со своей стороны сообщила, что Толстой якобы отказался от оказанной ему чести и в очередной раз предложил вместо себя

духоборов[1091]. По поручению газеты Verdens Gang Марк Левин обратился к Толстому, чтобы выяснить, насколько обоснованы новости и слухи. Уже весной, во время визита в Ясную Поляну, Левин затрагивал вопрос о возможном получении премии мира, но Толстой тогда отнесся к теме с полным равнодушием[1092]. Сейчас Толстой снова отказался от дискуссии: «Духоборам я не предполагал отдать неполученную мною премию, но просил не присуждать мне премию и тем не ставить меня в неприятное положение, так как я откажусь от нее, а отказ этот может быть неприятен моим наследникам. Отказываюсь же я потому, что убежден в безусловном вреде денег»[1093].

Кристен Коллин, норвежский историк литературы, еще в октябре 1910 года настойчиво просил вручить премию «пророку мира» Толстому. Причина того, что русского еще не наградили, заключалась, по его мнению, в том, что Толстой пацифист и, как первые христиане, стремится отвечать добром на зло и никогда не берется за оружие. Сам Иисус Христос едва ли смог бы снискать милость Нобелевского комитета, с горечью комментировал Коллин[1094].

Когда в ноябре Толстой скончался, вдова писателя Софья Андреевна получила от Нобелевского комитета телеграмму с соболезнованиями в связи с «огромной утратой, которая постигла не только народ России, но и весь цивилизованный мир»[1095]. Одновременно, как говорит профессор из Осло Гейр Хьетсо, комитет, видимо, испытал облегчение оттого, что вопрос о присуждении премии мира Толстому теперь можно снять с повестки дня. Премия в этот год была присуждена Международному бюро мира в Берне.

В том же году Коллин наглядно резюмировал дилемму Толстого и Нобелевской премии: «Слишком большой идеалист для того, чтобы получить Нобелевскую премию, предназначенную для писателей-идеалистов. Слишком большой друг мира, чтобы получить премию мира!»[1096] Профессор Хьетсо смотрит на проблему глазами самого Толстого: «Возможно, в конце жизни Толстой боялся всего двух вещей: собственной жены и Нобелевской премии. В итоге ему удалось избежать и того и другого. Но не без труда»[1097].

Конгресс мира в Стокгольме 1909/1910

Париж, Лондон, Рим, Берн, Чикаго, Антверпен, Бухарест, Гамбург, Париж, Глазго, Монако, Руан, Бостон, Люцерна, Милан, Мюнхен, Лондон… В 1909 году пришел черед Стокгольма организовывать Конгресс мира, восемнадцатый со времени старта в Париже в 1889[1098]. Конгрессы занимались в первую очередь вопросом международного арбитража. Традиционно на повестке дня стояли также вопросы разоружения и сокращения поводов для развязывания военных действий.

Председателем шведского организационного комитета предсказуемо стал барон Карл Карлсон Бонде (1850–1913) – член правления шведской Ассоциации мира и арбитража и многолетний председатель межпарламентской группы мира риксдага. Столь же заслуженным участником миротворческой деятельности был вице-председатель Эдвард Ваврински (1848–1924), который в свое время организовал Ассоциацию мира в Гётеборге и провел первую встречу Северных стран по вопросам мира. Более десяти лет Ваврински входил в комиссию Международного бюро мира в Берне. Должность секретаря занимал Вальдемар Ланглет, давний знакомый Толстого. Членами почетного комитета были, в частности, Вернер фон Хейденстам (называвший Толстого не иначе как «этот сапожник»), К. П. Арнольдсон, недавний лауреат Нобелевской премии мира, и композитор Эбба Седерстранд.

Торжественное открытие конгресса запланировали на воскресенье 29 августа с церковной службой и приемом в стокгольмской Ассоциации мира. Собственно работа с докладами и дискуссиями должна была проходить в течение пяти дней в Дворянском собрании. Планировались также вечерние экскурсии в прибрежный городок Сальтшебаден, в музей Северных стран и музей под открытым небом Скансен, а также прием короля в саду Королевского замка. В конце недели около пятисот делегатов должны были отправиться в двухдневную поездку в провинцию Даларна. Бюджет состоял из 10 000 крон, выделенных государственной казной, и 3000 крон, выделенных мэрией Стокгольма.

В числе приглашенных делегатов был и Лев Толстой. Из двух писем, отправленных организационным комитетом за пять недель до открытия конгресса, Толстой узнал, что его выбрали почетным членом и что ему предлагается выступить с докладом[1099]. Ранее Толстой скептически относился к пользе подобных конференций, теперь же неожиданно для себя самого и других он приглашение принял[1100]. Если здоровье позволит, он приедет в Стокгольм, чтобы обнародовать посыл о том, что «христианство и военная служба несовместимы»[1101]. Для восьмидесятидвухлетнего Толстого это был, со всей очевидностью, последний шанс донести до широкой публики мнение по наиболее важному для него вопросу. В Швеции он мог говорить свободно, без давления цензуры и, кроме того, рассчитывать на большую публичность.

Секретарю Николаю Гусеву Толстой продиктовал ответ Бонде:

Au Président du XVIII Congrès de la Paix, Stockholm.

Monsieur le Président,

La question traitée par le congrès est de la plus grande importance et occupe mes pensées dépuis longues années. Je tâcherai de profiter de l’ honneur que vous m’avez fait par mon élection, en tâchant d’ émettre ce que j’ai à dire devant un auditoire aussi exceptionnel comme celui qui va se rassembler au congrès. Si mes forces me le pormettent je ferai mon possible pour me rendre à Stockholm à la date indiquée, sinon, je vous ferai parvenir ce que j’аі à dire dans l’ espoir que les membres du congrès voudront bien prendre connaissance de mes opinions.

Veuillez, Monsieur, agréer l ’assurance de mes sentiments les plus distingués.

12/25 Juillet 1909[1102]

Ответ Толстого стал сенсационной новостью, и не только в Швеции[1103]. Появилась надежда, что величайший писатель современности почтит Стокгольм своим визитом!

Но возникли проблемы, связанные с супругой Софьей Андреевной. Ее первой реакций стало сомнение. Подобное сухопутное, а тем более морское путешествие не под силу восьмидесятилетнему человеку. Мужу это может стоить жизни. Опасалась Софья Андреевна и того, что Толстой воспользуется поездкой, чтобы осуществить свою мечту – бросить все и начать новую жизнь где-то в уединении. Пылкие обсуждения заканчивались истерикой. Софья Андреевна угрожала, что сделает себе укол морфия, выпьет яд и совершит самоубийство. Толстой вынужденно уступал, обещая отказаться от поездки в Стокгольм[1104].

Так развивались события 22 июля (4 августа). Однако вскоре Софья Андреевна изменила мнение. Они же могут поехать вместе! Единственной проблемой стала одежда. В Москве у нее были наряды, но их требовалось привести в порядок. Толстой страдал. «Одно спасение: жизнь в настоящем и молчание», – пишет он в дневнике[1105]. При этом он сохранил способность смотреть на происходящее с юмором. Софья Андреевна может выступить с чтением его доклада. Во всяком случае, ее никто не сделает мишенью для словесных нападок[1106]. Софья Андреевна снова впадала в нерешительность, начинала сомневаться и никак не могла принять какое-либо решение.

Толстой же интенсивно работал над докладом. Готовился, перечитывая свои старые тексты по теме, в частности фрагменты из «Царства Божия внутри вас» и «Письма к шведам» от 1899 года. Собственно, он уже сказал все, что мог. А кроме того, четко и красноречиво определил собственную позицию[1107]. И сейчас главным тезисом должна оставаться несоединимость христианства и военной службы – либо одно, либо другое. Военное образование есть, по сути, подготовка к убийству. Немногие разделяли его мысли, но их следует высказать еще раз, громко и ясно[1108]. Мир наступит только тогда, когда люди не только на словах, но и на деле начнут жить в соответствии с заповедями Христа о любви к ближнему и будут готовы принять страдания, но не нарушать божьи законы[1109].

В дневнике Толстой набросал план:

К Штокгольму: Начать с того, чтобы прочесть старые, а потом новые письма отказавшихся. Потом сказать, что все говорилось здесь очень хорошо, но похоже на то, что мы, имея каждый ключ для отпора двери той палаты, в которую хотим взойти, просим тех, кто спрятались от нас за непроницаемой дверью, отворить ее, а ключи не прилагаем к делу и учим этому и других. Главное, сказать, что корень всего – солдатство. Если мы берем и учим солдат убийству, то мы отрицаем все то, что мы можем сказать в пользу мира. Надо сказать всю правду: Разве можно говорить о мире в столицах королей, императоров, главных начальников войск, которых мы уважаем так же, как французы уважают М-r de Paris[1110]. Перестанем лгать – и нас сейчас выгонят отсюда. – Мы выражаем величайшее уважение начальникам солдатства, т. е. тех обманутых людей, которые нужны не столько для внешних врагов, сколько для удержания в покорности тех, кого мы насилуем[1111].

Кроме того, Толстой решил, что хорошо было бы включить также обзор ситуации с отказчиками в разных странах. В России по крайней мере шестнадцать молодых людей находились под стражей из‐за своих убеждений, и положение в Болгарии, Сербии и Венгрии было едва ли лучше.

Тридцатого июля (12 августа) корреспондент «Русского слова» Сергей Спиро прибыл в Ясную Поляну, дабы получить подтверждение сенсационного решения Толстого поехать в Стокгольм. Толстой ему сообщил, что работает над докладом, где намеревается повторить те идеи, которые неоднократно излагал ранее в статьях и книгах. В России эти тексты не публиковались, однако и для шведской аудитории это может послужить вызовом. «Если в комитете прочтут мое письмо в мое отсутствие, его не признают – оно сформулировано слишком остро». Поэтому важно было, чтобы на конгрессе Толстой присутствовал лично.

Однако небо было небезоблачным. Могли возникнуть личные и прочие обстоятельства (эвфемизм для капризного отношения Софьи Андреевны к возможной поездке в Стокгольм). Но прежде всего, Толстого беспокоили репортажи о забастовке в Швеции, теперь ежедневно появлявшиеся в русской прессе. Масштабная забастовка началась 22 июля (4 августа). Остановилась работа заводов, фабрик и некоторых типографий, а также трамвайное движение в Стокгольме. Максимальное число забастовщиков достигло 300 тысяч. Что если конгресс вдруг перенесут? В любом случае, Толстой не собирался отправлять доклад в Швецию до получения ответа на свое письмо от 12/25 июля[1112].

На следующий день пришло отрадное известие из Финляндии: Арвид Ярнефельт написал, что предлагает сопровождать Толстого в шведской поездке. Толстому это подходило, но в отношении финского друга у него был еще один план. Если по какой-либо причине Толстой все же не поедет, то его речь на конгрессе зачитает Ярнефельт[1113].

За две недели до начала конгресса все выглядело все-таки благополучно: 2/15 августа Толстой сообщил Владимиру Черткову, что вопрос решен – мы едем в Швецию! Софья Андреевна со своей стороны также подтвердила готовность отправиться в путь. К месту пришелся и визит юриста Александра Гольденвейзера (дяди и тезки пианиста), который рассказывал много хорошего о Швеции. Показывая на гостя, Толстой сказал: «Вот, Соня, человек, который ездил в Швецию и, как видишь, вернулся невредимым»[1114]. Гольденвейзер говорил о простом образе жизни старого короля Оскара. Туристам разрешали посещать его дворец и кабинет, даже когда король был дома. В Швеции можно было встретить крестьян с университетским образованием, к примеру медицинским, которые тем не менее предпочли заниматься сельским хозяйством. На Толстого все это произвело впечатление[1115].

Вопрос с гостиницей тоже решился. Секретарь Фанни Петтерсон известила, что отель Regina на Дроттнинггатан договорился с комитетом конгресса о проживании Толстого на протяжении всей недели[1116]. И самое главное: Толстой закончил работу над речью!

Готовый доклад от 4/17 августа никаких неожиданностей не содержал. Более мягких формулировок в нем тоже не было. Любовь к Богу и ближнему – ядро христианской веры. Заповедь «не убий» вечна и универсальна. Ни при каких обстоятельствах человек не может лишать жизни другого человека. Убийство – всегда убийство, как его ни назови. Несмотря на то что бóльшая часть человечества именует себя христианами, эта простая истина забыта. Но критическая точка уже достигнута, и теперь перед людьми встает неизбежный выбор: либо христианство с его любовью к Богу и ближнему, ко всем без различения, либо государство с его армией и военными конфликтами. Дальше лгать нельзя.

Показывать противоречие между моральными требованиями и общественной системой – значит говорить, как это делает ребенок из сказки Г. Х. Андерсена «Новое платье короля», то, что все знают, но не хотят высказывать. Восприятие таких фраз, как «служение отечеству», «героизм на войне», «военная слава», «патриотизм», не должно искажать суть, то есть «голое, преступное дело убийства»[1117].

То, что вся государственная власть основана на насилии и существовании армии, было для Толстого аксиомой. Поэтому вопросы, поднимавшиеся на конгрессах мира, предложения ограничить численность армий и арсенал вооружений звучали для него так же нелепо, как просьба к власть имущим уничтожить самих себя. Но как в таком случае защищаться от врагов, как поддерживать порядок без армии? Толстой отвечал: для того, у кого есть здравый смысл и совесть, более естественно жить безоружным, чем рабски подчиняться тем, кто наделен властью заставлять нас убивать друг друга. Нам не дано знать, как сложится жизнь народа, который откажется убивать, но такая жизнь не может быть хуже теперешней.

Собравшимся в Стокгольме Толстой предлагал сформулировать совместное воззвание, которое открыто провозгласило бы, что «война не есть, как это признается теперь большинством людей, какое-то особенно доброе, похвальное дело, а есть, как всякое убийство, гадкое и преступное дело, как для тех людей, которые свободно набирают военную деятельность, так и для тех, которые из страха наказания или из корыстных видов избирают ее»[1118]. Военная профессия постыдна и преступна, позволять призывать себя на военную службу – это то же самое, что признать, что тебя будут тренировать убивать.

В завершение Толстой просил прощения, если его слова кого-либо задели и ранили, но для него, старого человека, чья жизнь приближается к концу, «стыдно и преступно бы было не сказать всю истину, как я понимаю ее, истину, которая, как я твердо верю, только одна может избавить человечество от неисчислимых претерпеваемых им бедствий, производимых войной»[1119].

Одновременно Толстой с помощью друзей (в частности, Елены Сергеевны, франкоязычной дочери его сестры Марии и шведа аф Клеена, и ее мужа Денисенко) готовил перевод доклада на французский[1120]. Первые абзацы он перевел слово в слово, но затем, верный своей привычке, принялся переделывать текст. В итоге перевод значительно отличался от русского оригинала. Здесь весьма уместным оказался его любимый литературный прием – остранение:

L’ homme est à la maison et est occupé à ses affaires. On vient chez lui et on lui dit: voilà un fusil, prend le et va tuer l’ homme que je te désignerai. Parmi mille hommes il est douteux que puisse se trouver un seul qui sous les plus terribles menaces puisse consentir à commettre ce meurtre. Mais ce même homme est incorporé dans un régiment. On l’ habille comme des milliers d’ hommes qui sont dans les mêmes conditions, on le fait marcher, courir, sauter au çable, et après des mois, un an peut-être, l’ homme est préparé à faire tout ce qu’on exigera de lui: il tuera tous ceux qu’on lui ordonnera de tuer. Voilà la superstition, la tromperie, la suggestion que nous devons détruire[1121].

Но опасения Толстого подтвердились. Когда пошла третья неделя забастовки и никаких путей выхода не было, а были лишь подозрения, что ситуация ухудшится, комитет принял решение перенести конгресс на год. Осуществление запланированной программы для пятисот делегатов превратилось бы в рискованную затею. Иностранная пресса уже активно освещала масштабную шведскую забастовку, вызывая у иностранных гостей сомнения в безопасности поездки в Швецию. Конгресс с сокращенной программой никому не был нужен. И все же решение о его отмене принималось с трудом. Удастся ли заблаговременно связаться со всеми приглашенными?[1122] Раздавались также голоса против. Один из них принадлежал вице-председателю Ваврински, который в письме другому члену комитета Арвиду Грунделю назвал перенос поспешным[1123].

Всех приглашенных проинформировали о решении 4 (17) августа, то есть в тот же день, когда Толстой поставил точку в работе над докладом. Уже назавтра новость появилась в русской прессе. А еще через день Толстой получил короткую телеграмму от Ланглета с текстом «Congrès remis 1910» («Конгресс отложен 1910»)[1124]. Фанни Петерсон также сообщила в письме о переносе, но «J’espère alors que le calmé intérieur aura en le temps de présenter, la calmé a regrée irréprochablement pendant tout le temps de la grevé les deux derniers semaines»[1125].

Конгресс в Стокгольме отменили, в Ясной Поляне воцарился мир, но Толстому чудился скандал. Может быть, шведских организаторов испугало его обещание приехать в Швецию с речью в кармане? Узнав о решении организаторов, Толстой в тот же день поделился мыслями с Маковицким: «Я думаю, – нескромно с моей стороны, – что в отложении конгресса играли роль не одни забастовки рабочих в Швеции, а и то, что я собирался приехать, и мое письмо к ним, и статья газеты. Побоялись приезда. „Как нам быть с ним?“ Прогнать нельзя. И отложили конгресс»[1126].

Упоминаемое Толстым письмо – это положительный ответ на приглашение Комитета мира, а статья – интервью Спиро в «Русском слове». Но ни в одном Толстой не раскрывал содержание своего доклада и говорил лишь о некоторых острых формулировках. То есть уже его неожиданное «да» организаторам воспринималось им как одна из причин отмены конгресса. Но то, что из страха перед радикальными взглядами одного участника, которые к тому же были хорошо известны и ранее, организаторы могли пренебречь месяцами подготовительной работы и планами сотен других делегатов, не представляется вероятным. Если добавить сюда тот факт, что в следующем году Толстой получит новое приглашение в Стокгольм, возникнет непреодолимый соблазн назвать слова Толстого действительно нескромными.

В тот же день 7 (19) августа в разговоре со знакомым, князем Дмитрием Оболенским, Толстой выразился более дипломатично: «Я хотел говорить об идее мира, для которой я работал всю мою жизнь, но и это надежда рухнула из‐за генеральной забастовки в Швеции. Мне очень хотелось хоть раз до моей смерти видеть эту мою сокровенную надежду сбывшейся, хотелось без всякого внешнего принуждения говорить об ужасах войны и причинах войн. Но все предназначено было по-другому»[1127].

Подозрения, однако, поддержали другие, вероятно даже не зная о недоверии, которое решение организационного комитета вызывало у Толстого. Первым выступил норвежец Кристен Коллин. Как автор пока незавершенной книги «Leo Tolstoj og nutidens kulturkrise» (1910, «Лев Толстой и культурный кризис современности») он хорошо ориентировался в мире идей Толстого, включая его взгляды на вопросы мира. В газете Verdens Gang он иронизировал по поводу того, как шведы пекутся о благополучии участников. Ведь мелкие неудобства, возникшие из‐за забастовки, пустяки в сравнении с возможностью послушать речь Толстого. Проблема присутствия Толстого на конгрессе находилась скорее на внешнеполитическом плане, считал Коллин. Как отреагирует российское правительство, если «революционеру» Толстому окажут более теплый прием, чем самому императору, недавно посетившему Стокгольм?! Коллин предложил вручить Толстому Нобелевскую премию мира с тем, чтобы тот смог произнести свою речь в Кристиании, а не в Стокгольме[1128].

В Швеции инсинуации норвежца посчитали верхом наглости. Коллин, видимо, не осознал всей серьезности стокгольмской забастовки![1129]

В Финляндии, не зная о выпаде Коллина, но вторя его мыслям, с возмущением отреагировал на решение организационного комитета Арвид Ярнефельт. Из (неизвестных нам) яснополянских писем он знал, как сильно Толстой хотел принять участие в конгрессе. Семейные проблемы были улажены, начались приготовления к поездке. Теперь же уникальный шанс по легкомыслию исчез! Ведь гостиницы работают, культурная жизнь идет своим чередом. Может быть, Толстому все-таки отправили приглашение исключительно из вежливости, закрыв глаза на его жесткую критику предыдущих конгрессов мира, а затем испугались, что он действительно приедет?![1130]

Журнал Päivä тоже придерживался конспирологического объяснения, в основе которого лежал чистый вымысел. Причиной переноса мероприятия была якобы не забастовка. Руководство конгресса пригласило Толстого, пообещав особо почетный статус докладчика и как бы мимоходом попросив прислать текст выступления. Ознакомившись с текстом, они испугались. Вместо того чтобы вежливо поблагодарить за приглашение и сказать несколько красивых фраз, Толстой написал «разгромную проповедь, обличающую фарс конференций, начавшийся в Гааге». Если такая речь будет произнесена или опубликована, это поставит под сомнение саму идею конференций, чего следует избежать любой ценой! Не желая раскрывать все подробности интриги (sic!), журналист из Päivä утверждал, что шведам удалось заставить Толстого отказаться от поездки в Стокгольм. Толстой в свою очередь ответил, что уже договорился с Ярнефельтом и тот зачитает его доклад. Прижатым к стенке организаторам не оставалось ничего иного, как отменить всю конференцию, сославшись за забастовку и социалистов. Но – наслаждался мыслью автор Päivä – Толстому нельзя запретить опубликовать доклад и рассказать все, что скрыто за кулисами[1131].

Газета Hufvudstadsbladet, со своей стороны, цитировала польского журналиста Константина фон Буковски из Вильно, который спросил у секретаря и казначея конгресса, председателя женской Ассоциации мира госпожи Эмилии Бруме (1866–1925) мог ли Толстой стать причиной радикального изменения планов организаторов. Та решительно отвергла подобную мысль. Шведы боялись, что забастовка распространится на сектор общественного транспорта и прессу (что действительно уже началось) и неизбежно приведет к срыву всего мероприятия[1132].

Подписавшийся «M.» в газете Kotimaa также считал, что ход рассуждений Ярнефельта и Päivä не вызывает доверия. В бюллетене бернского Бюро мира Correspondence bi-mensuelle высказывалось сожаление по случаю отмены конгресса и одновременно признавалась необходимость этой меры[1133]. Фактически приглашение Толстого означало предоставление ему возможности участия. Кроме того, были отменены и другие международные мероприятия в Стокгольме, например соревнования по плаванию[1134].

Реплика Толстого в разговоре со знакомым 29 октября (10 ноября) рассматривалась как подтверждение того, что Толстой по-прежнему не верит в забастовку как главную причину переноса конгресса на следующий год: «Нет, этому не могло бы помешать. Но я написал для этой конференции статью на основе евангельских истин. А когда они ознакомились с моей статьей, им многое в ней не понравилось, и они написали мне, чтобы я выкинул из нее то, с чем они несогласны. Ну зачем же я буду выкидывать то, что мне самое дорогое»[1135]. Но эти слова Толстого были явно неверно процитированы. Он никогда не отправлял доклад в Швецию и никогда не обсуждал его содержание с устроителями конгресса. Требование внести сокращения пришло позднее и – как мы убедимся в дальнейшем – не со шведской, а с немецкой стороны.

В последний раз тема затрагивалась в феврале 1910-го, во время визита русско-норвежского журналиста Марка Левина. Он объяснял решение шведов категорично и однозначно. Конгресс не состоялся, «потому что хотел приехать Лев Николаевич. Его бы приняли как царя. Правительство испугалось, что он будет держать анархическую речь. „Он не мирный человек, он натравливает народ на царя“, – говорили правительственные люди»[1136].

Объяснение Левина Толстому, судя по всему, понравилось. Другой вопрос, насколько он в это поверил.

В тот же день, когда в Стокгольме приняли решение о переносе конгресса, Толстой получил письмо от берлинской Концертной дирекции Юлиуса Сакса. Сакс, известный организатор лекций и выступлений политиков и ученых, пригласил Толстого выступить в Берлине после Стокгольма, гарантируя ему полную свободу слова и солидный гонорар – 5000 франков плюс компенсацию за проезд. Если Толстой согласится выступить в десяти немецких городах, сумма составит 50 000. Деньги можно использовать на благотворительные цели, если Толстой того пожелает[1137].

Толстой продиктовал ответ Маковицкому на немецком: «Так как конгресс отложен, а я приготовил доклад, который хотел сделать бы известным, я рад воспользоваться вашим приглашением, хотя приехать не сам, а попросить одного из моих друзей и единомышленников прочесть его в вашем собрании»[1138]. В ответной телеграмме дирекция сообщила, что принимает предложение Толстого.

Далее Толстой отправил доклад своему словацкому другу Альберту Шкарвану (1869–1926) с просьбой перевести на немецкий и выяснить, готов ли Э. Шмитт (1851–1916), немецко-венгерский философ и публицист, прочесть его доклад перед публикой. Предложение Шкарвана выступить в Берлине лично Толстой сразу отверг: «О моем чтении статьи не может быть и речи. Я слишком слаб, и потом статья слишком ничтожна, и мне неприятно, что Sachs делает такой fuss из этого»[1139].

Шмитт со своей стороны согласился на просьбу Толстого представить речь. Но в Берлине возникли осложнения. При условии, что читать доклад будет не сам Толстой, местная полиция потребовала, чтобы текст предварительно прошел цензуру. Поэтому Юлиус Сакс попросил у Толстого через Шмитта разрешение показать рукопись полиции[1140].

Это уже было сверх меры. Ответ звучал категорично: либо текст читается целиком, без изменений и купюр, либо Толстой отказывается посылать его[1141]. В итоге планы выступления в Берлине были свернуты. Именно этот конфликт комментировал Толстой в разговоре со знакомым в октябре 1909 года.

Еще одно предложение выступить пришло из Швеции. Эмиль Ларссон и Кнут Сандстедт из Ассоциации мира и арбитража выражали сожаление из‐за отмены конгресса и визита Толстого в Стокгольм в связи с забастовкой. Теперь, когда общественный порядок восстановлен, Толстой может без боязни приехать, чтобы выступить на месте. Если это невозможно, шведы хотели бы организовать публикацию текста доклада[1142]. Именно Ассоциация мира и арбитража впоследствии напечатала доклад на шведском, но только в 1910 году.

С разрешения Толстого первое общественное чтение стокгольмского доклада состоялось в швейцарском городе Бьен на антимилитаристской встрече, где присутствовало около сотни делегатов. Французский перевод читал Николай Ге‐младший, сын художника и друг Толстого[1143].

Чертков хотел, чтобы доклад Толстого напечатала газета The Times, однако первая публикация состоялась 1 декабря 1909 года в синдикалистском журнале La voix du peuple (Париж) и в Der Sozialist (Берлин и Берн)[1144]. Немецкий перевод вышел также в форме книги под названием «Leo Tolstois Rede gegen den Krieg» (Берлин, 1909, «Речь Толстого против войны»).

В Швеции Бейрон Карлссон (1869–1928) уже в сентябре запросил разрешение издать шведский перевод доклада в ежегоднике клуба публицистов Julkvällen, доходы от продажи которого тридцать лет использовались для поддержки малоимущих писателей. Карлссон получил отказ, написанный Маковицким по просьбе Толстого[1145].

Просьба о публикации пришла также из Финляндии. Председатель Финского студенческого союза Аксели Никула (1885–1956), впоследствии врач, судебный психиатр и политик-младофинн, написал Толстому по-русски и попросил позволения перевести доклад на финский сразу после чтения его в Германии, поскольку идея мира была очень близка «маленькому финскому народу» и студенческому союзу[1146].

На этот раз Толстой ответил сам: «Чтение доклада в Берлине отменено вследствие препятствия со стороны полиции. Доклад же будет напечатан одновременно на разных языках. Очень рад буду, если он появится и по-фински. Печатанием доклада заведует Чертков (адрес: ст. Голицыно Московско-Брестской ж. д., им. Крекшино), и потому прошу вас как за текстом, так и за подробностями о времени появления обращаться к нему»[1147].

Студенческий союз поспешил подключить Ярнефельта. В письме к Черткову Ярнефельт ссылался на разрешение Толстого издать доклад на финском. Перевод Ярнефельт был готов взять на себя, чтобы потом издать текст в собственной серии дешевых книг для народа[1148]. Перевод Ярнефельта, однако, увидел свет в Helsingin Sanomat 15 декабря 1909 года, в тот же день, когда речь Толстого вышла во многих странах. Во вступительном комментарии Ярнефельт сообщал, что доклад предназначался для стокгольмского конгресса, который «по несущественным внешним причинам» перенесли на год. «Остается только сожалеть, что Толстой не получил возможность съездить в свободную Швецию, чтобы еще раз высказать то, о чем он не может говорить на родине, и принять участие в последующей дискуссии»[1149].

Шведский перевод вышел спустя пять недель в Dagens Nyheter. Газета утверждала, что русский текст прислал Толстой по их просьбе[1150]. Вскоре он появился и в журнале шведской Ассоциации мира и арбитража Fredsfanan[1151]. В том же году Ассоциация опубликовала толстовскую речь и в виде брошюры под названием Döda icke!

На русском доклад вышел только через год после отмены стокгольмского конгресса, в толстовском сборнике «Собрание статей по общественным вопросам за 1909 год» (1910). Книга увидела свет и в далекой Америке, а за публикацией стояла организация под названием «Русский народный университет Лос-Анджелеса».

В 1909 году Толстой согласился поехать в Швецию, но примет ли он с такой же готовностью приглашение в следующем году? Газета Dagens Nyheter в марте 1910‐го выражала сожаление, что прошлогоднему визиту помешала забастовка. Это был просчет, поскольку все надеялись, что Толстой, несмотря на возраст, почтит конференцию своим присутствием. Теперь неясно, приедет он или нет[1152]. Когда Арвид Ярнефельт в марте затронул этот вопрос во время визита в Ясную Поляну, Софья Андреевна негодующе воскликнула: «Кто хочет убить Льва Николаевича, тот пусть устраивает поездки Льву Николаевичу!»[1153]

Первый официальный контакт со Стокгольмом состоялся в виде напечатанного личного приглашения, которое подписал председатель конгресса Карл Карлсон Бонде (08.04.1910)[1154]. Там было сказано, что отсутствие ответа до 25 апреля будет расцениваться как принятие приглашения. Прилагалась также брошюра на английском языке с призывом к местным ассоциациям мира выбирать своих делегатов. Секретарь конгресса Фанни Петтерсон известила Толстого, что и на этот раз отель Regina станет идеальным местом для ночлега. Там спокойно, тихо и достаточно места для графини, секретаря и других сопровождающих[1155].

В конце мая приглашение в Стокгольм пришло снова, теперь в форме двух писем. Первое прислал Юхан Бергман (1864–1951), секретарь организационного комитета (Ланглет отказался от этой должности, сославшись на занятость), под вторым стояла подпись председателя Карла Карлсона Бонде. Бергман, доктор классической филологии, писал: «Господин граф, по поручению организационного комитета международного конгресса мира, который пройдет 1–6 августа этого года, мне предоставлена большая честь пригласить Вас, господин граф, принять участие в конгрессе. Все расходы в связи с Вашей поездкой мы берем на себя и надеемся, что Вы согласитесь приехать в этом году так же, как планировалось в прошлом 1909 г.»[1156] Со своей стороны Бонде выражал сожаление, что прошлогодний конгресс не состоялся «par des raisons insurmontables» (по непреодолимым причинам), и выражал надежду увидеть Толстого на предстоящей конференции в августе. Все участники высоко оценили бы присутствие человека, чье имя символизирует «justice, vérité, droit» (справедливость, истину, закон)[1157].

Толстой дал один ответ на оба письма:

Monsieur,

L’ état de ma santé me permettra pas d’ entreprendre le voyage de Stockholme, et c’est avec un sincère regret que je suis obligé de ne pas profiter de votre aimable invitation. J’espère cependant si j’en aurai la possibilité de présenter un mémoire sur la question de la paix au congrès de Stockholme.

Dans tous les cas je vous prie, Monsieur, d’ accepter l’ assurance de mes sentiments distingués[1158].

В это же время такой же ответ получил от Толстого и писатель Сергей Семенов: ни при каких обстоятельствах он в Швецию не поедет[1159].

Вице-председатель конгресса Эдвард Ваврински, надеясь все же увидеть Толстого в Стокгольме, отправился с супругой в Россию, чтобы передать приглашение устно. План провалился. В письме, отправленном из Тулы, Ваврински выражал сожаление, что встреча не состоялась. Когда шведы прибыли в Ясную Поляну, они не застали там ни Толстого, ни его супругу, так что удовольствия пожать Толстому руку и выразить восхищение его «благородными идеями» Ваврински лишился. Теперь они возвращались домой через Москву и Ригу. В Ригу, если Толстой того пожелает, им можно прислать письмо и – как надеялся Ваврински – подтвердить, что визит в Швецию, несмотря ни на что, состоится. В этом случае Толстой может написать доктору А. Стеллмахеру, редактору Rigaer Tageblatt[1160].

Вежливый ответ Толстого организаторам конгресса отмечался в шведской прессе. В программу уже включено выступление Толстого, писала газета Svenska Dagbladet. Он не уверен, что примет участие, но доклад он во всяком случае пришлет[1161]. Однако организационный комитет уже смирился с мыслью, что Толстого не будет. Накануне открытия ему отправили телеграмму: «Глубоко сожалеем о вашем отсутствии. С нетерпением ждем обещанный вами доклад»[1162].

Перечитав текст выступления, подготовленного к прошлому году, Толстой в целом остался доволен. Нужно только внести несколько дополнений. В день открытия шведского конгресса он записал в дневнике: «Писал ядовитую статью в Конгресс мира…»[1163] В новом вступлении есть, правда, «яд», а кроме того, дополнения дышат сильным разочарованием, вызванным тщетностью многократных обращений к «просвещенной» Европе и ее правителям:

Вы желаете, чтобы я участвовал в вашем собрании. Я как умел выразил мой взгляд на вопрос о мире в том докладе, который я приготовил для прошлогоднего конгресса. Доклад этот послан. Боюсь, однако, что доклад этот не удовлетворит требованиям <высоко просвещенных> лиц, собравшихся на конгрессе. Не удовлетворит потому, что, сколько я мог заметить, на всех конгрессах мира мои взгляды и не мои личные, а взгляды всех религиозных людей мира на этот вопрос считаются под названием неопределенного нового слова антимилитаризма исключительным, случайным проявлением личных желаний и свойств некоторых людей и потому не имеющим серьезного значения[1164].

Несколько сотен человек в России и Европе следуют завету «не убий!» и отказываются от военной службы, будучи готовыми нести за это наказание. Такие люди демонстрируют собственную волю к миру не только словом, но и делом. В пример Толстой приводит полученное накануне письмо от шведа, который решил отказаться от армейской службы[1165]. В конце датированного 20 июля (2 августа) 1910‐го дополнения к докладу от 1909 года Толстой резюмировал собственное отношение к вопросу мира:

…нужны нам <не союзы>, не конгрессы, устраиваемые императорами и королями, главными начальниками войск, не рассуждения на этих конгрессах об устройстве жизни других людей, а только одно: исполнить в жизни тот известный нам и признаваемый нами закон любви к Богу и ближнему, который ни в каком случае не совместим с готовностью к убийству и самое убийство ближнего[1166].

Конгресс мира состоялся в Дворянском собрании Стокгольма 1–5 августа; в нем приняли участие пятьсот человек. В почетный комитет, помимо «comte Leo Tolstoy», входили, в частности, Томаш Масарик, Эмиль Вандервельде, Теодор Рузвельт, Уильям Стед (Англия) и Лео Мехелин (Финляндия).

Во время открытия было решено послать приветственную телеграмму в Ясную Поляну: «Comte de Tolstoï, Veuillez agréer les salutations dévouées du Congrès de la Paix» («Примите, пожалуйста, самые искренние приветствия Конгресса мира»)[1167]. На следующий день, когда обсуждалась возможность создания большой петиции за мир, от Толстого пришла ответная телеграмма: «Congres de la Paix. Je vous remercie cordialement de votre invitation. Ce que j’ai à dire, je l’ ai dit l’ année passée, et je viens de vous l’ envoyer. Leon Tolstoî» («Благодарю сердечно за приглашение. То, что я хотел сказать, я сказал в прошлом году и послал вам»)[1168].

Впервые в Конгрессе мира принимали участие официальные российские делегаты. В группу входили депутаты Думы либералы Павел Долгоруков (1866–1927) и Иван Ефремов (1866–1945), а также член Государственного совета Александр Брянчанинов (1843–1910)[1169]. Долгоруков и Ефремов представляли Общество мира Москвы, основанное в 1908 году[1170]. Толстой был знаком с Долгоруковым по совместной работе в помощь голодающим во время голода 1892 года. В своем обзоре миротворческой работы в России «Quelques mots sur la fondation tardive de Ligues de la Paix en Russie» («Несколько слов о поздней организации Общества мира в России») Долгоруков гордился Россией как родиной великого Толстого, но, не вникая во взгляды писателя на вопросы мира, называл его лишь «ce penseur et écrivain universel, champion enthousiaste du rapprochement des peuples et de la paix universelle» («универсальным мыслителем и писателем, энтузиастом-борцом за сближение народов и мир во всем мире»)[1171].

Несмотря на разочаровавшее многих отсутствие Толстого и то, что участникам не давали текст, написанный им для конгресса 1909 года, его радикальные идеи породили бурную дискуссию. Соперниками в дебатах выступили Гастон Мош (1859–1935) и Г. Х. Перрис (1866–1920). Капитан артиллерии Мош, ветеран конгресса, представлял в Стокгольме Международный институт мира Монако. Эсперантист и активный защитник Дрейфуса, сторонник демократизации армии и немецко-французского сближения на Стокгольмской конференции, он тем не менее взял на себя роль противника Толстого. Тезис Моша предполагал право всех народов на самооборону и допускал существование справедливых войн. По мнению Моша, в прошлом году большинство сторонников мира сожалело, что Толстому вообще предоставили возможность на месте защитить свои «анархистские квакерские идеи о несуществовании зла и ослаблении армий». Перенос конгресса на год избавил их от обязанности вступать в борьбу «с прославленным писателем». Идеи непротивления злу и отказа от военной службы, «квакерский и анархистский тезис Толстого», который поддерживали и некоторые религиозные сторонники мира, у Моша не вызывали никакого понимания. Французу, рассчитывавшему на поддержку бернского Бюро мира, было важно разорвать всякую связь между организованной миротворческой деятельностью и «чрезмерно негативной точкой зрения» Толстого[1172].

Благодаря английским делегатам, которые стремились осудить все войны, предложенная Мошем резолюция о праве на национальную самооборону принята не была. Председатель группы ограничения вооружения, редактор и автор нескольких книг о Толстом Г. Х. Перрис едко заметил, что, если бы Мошу дали право решать, он бы указал Толстому на дверь[1173].

Но что случилось с докладом Толстого, о котором в телеграмме от 19.07/01.08.1910 сообщалось, что он отправлен? Павел Бирюков в подробной биографии Толстого утверждает, что «умеренные и благородные» друзья мира были скандализированы «выходкой» Толстого и воспрепятствовали чтению его выступления. Упразднение армий вследствие отказа молодых мужчин от военной службы в их глазах выглядело верхом наивности. Со снисходительной улыбкой и пустыми словами похвалы «гениальности» русского писателя доклад Толстого был убран в сторону[1174].

Другую, более вероятную, версию мы находим в письме, которое написал Толстому присутствовавший на месте Павел Долгоруков. Обещанный доклад ждали, но без уверенности, что это тот же текст, что и в прошлом году. Когда письмо с речью наконец пришло, часть участников уже находилась на прощальном ужине «в провинциальном городе»[1175]. Выступление было написано по-русски, перевод отсутствовал. Поэтому было решено разослать текст Толстого всем участникам и миротворческим организациям, а кроме того, включить его в программу конференции, которая пройдет в следующем году в Риме[1176].

По завершении конгресса его председатель Карл Карлсон Бонде отправил Толстому поздравительную телеграмму, видимо, с днем рождения[1177]. От композитора Эббы Седерстранд (1865–1946) Толстой получил две ее «песни о мире», которые исполнялись на конгрессе[1178]. Седерстранд поведала и о душевных страданиях, которые она испытывала во время Русско-японской войны, когда брат шел войной на брата. «Благодарите за присылку», – попросил Толстой своих помощников[1179].

Злоключения толстовского доклада продолжились. Конгресс в Риме, где предполагалось его прочесть, отменили в связи с Триполитанской войной. В Женеве (1912) и Гааге (1913) имя Толстого больше не упоминалось, и вопрос отказчиков не затрагивался. Гастон Мош, напротив, был заметным участником дискуссий. В 1914 году началась Первая мировая война, и ревнителям миротворческих конгрессов пришлось прерваться вплоть до 1921-го.

Если после смерти Толстого его идеи ушли из повестки дня конгрессов мира, то среди российских соратников они продолжали жить. Осенью 1914 года Валентин Булгаков сочинил воззвание против мировой войны «Опомнитесь, люди-братья!». Подстрекаемые властью миллионы людей забыли, что они созданы по подобию Божию, и пошли войной друг на друга. Ослепнув, они называли войну «священной», говорили об «освободительной» войне. Они поверили в ложь о том, что победоносная война может привести к полному разоружению, хотя, по сути, это было самоуничтожение в угоду существующему режиму, который целиком основан на государственном насилии и злоупотреблении доверием собственного народа. «Как же могут они отбросить свою единственную опору – солдатский штык?!» – вопрошал Булгаков риторически в полном соответствии духу Толстого. Решение следовало искать в учении Христа («Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих и гонящих вас»; от Матф. 5), которое церковь искажала на протяжении двух тысячелетий и которому сейчас открыто противоречила, благословляя убийство. Подписать призыв означало отказаться от войны и убийства и взамен восхвалить вечную «Правду-Истину», которая в том, чтобы служить Христовой заповеди любви ко всем людям и оставаться верными Божеской заповеди: не убий![1180]

Текст был создан в подлинно толстовском духе, что отнюдь не означало, что под ним подписались все толстовцы. Владимир Чертков даже отказался одолжить Булгакову свою печатную машинку, поскольку был принципиальным противником коллективных инициатив (не поднимая, впрочем, против войны и личного голоса). В числе 42 подписавшихся мы видим, к примеру, Душана Маковицкого, Ивана Трегубова, а также Арвида Ярнефельта, который еще до контакта с Булгаковым записал в дневнике: «Сначала нужно понять, что не существует других альтернатив, кроме личного отказа. Умереть как несознательное пушечное мясо, убивая своих братьев, не легче, чем умереть мучеником за истину. Что ты выберешь, человек?»[1181]

Экземпляр листовки Булгакова быстро попал в руки властей, и те приняли меры. В конце октября Булгакова и 27 подписавшихся арестовали по обвинению в измене родине. Однако на суде, состоявшемся в апреле 1916 года, всех освободили. Невиновным был признан и Ярнефельт, чье дело рассматривал финский суд, убедившийся после допроса в том, что Ярнефельт не намеревался вредить России, помогая ее врагам.

В 1930 году Арвид Ярнефельт оказался в обществе знаменитостей. Вместе с Альбертом Эйнштейном, Зигмундом Фрейдом, Томасом Манном, Роменом Ролланом, Бертраном Расселом, Эптоном Синклером, Рабиндранатом Тагором, Гербертом Уэллсом, Стефаном Цвейгом и другими он подписал воззвание «Против воинской повинности и военной подготовки молодежи». В формулировках, которые могли бы принадлежать Толстому, пусть и без религиозной мотивации, говорилось: «Воинская повинность подчиняет себе все индивидуальные личности. Это форма рабства. То, что нации привычно терпят ее, в очередной раз доказывает ее ослабляющееся влияние. Армейская подготовка – это обучение тела и духа искусству убивать. Это подготовка к войне. Это увековечивание военного духа. Подготовка к войне препятствует стремлению к миру»[1182].

За воззванием стоял Объединенный союз мира (The Joint Peace Council) – международная коалиция миротворческих организаций. Присутствие в списке неизвестного в других странах Арвида Ярнефельта объясняют, по-видимому, два русских имени – Валентина Булгакова и Павла Бирюкова (в 1906 году Ярнефельт перевел на финский часть написанной Бирюковым биографии Толстого). После Октябрьской революции они оба жили в эмиграции, являясь хранителями традиций толстовского пацифизма. Конкретный вопрос, принимает ли Ярнефельт тезис, что единственным эффективным способом покончить с войной является отказ от военной службы, ему задал Ранхэм Браун, секретарь организации «Интернационал против войны», с которой также сотрудничал Булгаков. Ярнефельт ответил кратко: «Разумеется, я так считаю, никаких других альтернатив у меня быть не может»[1183].

ПРОТОТИПЫ

В ранних исследованиях творчества Толстого уделяется много внимания прототипам, прообразам романных персонажей. Их находили среди членов семьи, представителей прошлых поколений рода и исторических личностей. В «Войне и мире» Толстой работал как с историческими образами, такими как Александр I, Наполеон, Сперанский, Багратион и Кутузов, так и с галереей вымышленных действующих лиц, наделенных чертами родственников, от дедушки Толстого до его свояченицы. Два других крупных романа – «Анна Каренина» и «Воскресение» – основаны на реальных событиях, рассказанных Толстому. Однако о точных отображениях речи не идет, материал интерпретируется вольно. Автор не боится ни искажений, ни приукрашиваний характеров прототипов.

«Война и мир»

В центре романа «Война и мир» – Отечественная война 1812 года. События иллюстрируют авторский тезис, что ход истории не зависит от «великих личностей», а является совокупностью бесчисленных индивидуальных решений и судеб. Планы рушатся, когда жизнью распоряжаются случай, незримое принуждение или иная трудно определяемая категория. Тот, кто думает, что ход истории можно запланировать и целенаправленно на него влиять, – заблуждающийся глупец. Таков не только Наполеон, но и иностранные генералы русской армии. Один из них – финн Густав Мориц Армфельт (1757–1814), которого Толстой кратко представляет как «шведского генерала». Предыстория героя, то есть высылка Армфельта из Швеции годом ранее из‐за вмешательства в политику королевского дома и принятое им решение поступить на службу к российскому императору, великому князю Финляндскому, не раскрывается. Функция Армфельта – продемонстрировать роковое заблуждение, в котором виноваты и его немецкие и французские коллеги. Он ненавидит Наполеона (это чувство взаимно: по воле Толстого Наполеон изливает на Армфельта желчь, называя его склочным «развратником и интриганом»[1184]), в мыслях и поступках финн проявляет большую уверенность в себе, что производит впечатление на Александра I. Но когда в июне 1812 года на военном совете, который «не был военный совет», Армфельт по-немецки излагает свой план движения войск, он делает это только для того, чтобы продемонстрировать собственные достоинства. Тот факт, что постоянно меняющаяся ситуация делает осуществление его плана маловероятным, Армфельта не беспокоит[1185]. Следовательно, Толстой судит его строго. Далее в романе читатель узнает, что только русский полководец Кутузов понимает, что у стратегического мышления и реальной жизни ничего общего нет.

Финская война 1808–1809 годов затрагивается лишь на периферии романного повествования. В одном из ранних черновиков бесхарактерный офицер Федор Долохов воюет в Финляндии. О его ратных подвигах не сообщается ничего, но, сохраняя верность себе, он увлеченно заводит романы, в том числе с дочерью пастора и баронессой Хезен (возможно Гессен)[1186]. Опыт войны в Финляндии есть и у немца Берга, расчетливого эгоиста. За «храбрость», с которой он подбирает осколки гранаты, убившей адъютанта вблизи от главнокомандующего, его награждают двумя медалями![1187] Другое, более мирное воспоминание – серебряные корзиночки для хлеба и сухарей, которые якобы делают именно в Финляндии[1188].

«Анна Каренина»

В «Анне Карениной» (1873–1877), втором большом романе Толстого, появляется шведская оперная певица, звезда того времени Кристина Нильсон (1843–1921). После международного дебюта в Париже в 1864 году ее выступлений ждали во всей Европе, в том числе и в России. В период с 1872 по 1885 год она исполнила множество ролей в оперных спектаклях Большого и Мариинского театров.

Описанная в «Анне Карениной» русская гастроль Кристины Нильсон дважды собирает весь петербургский свет. В Мариинском театре присутствуют и князь Вронский, уже безнадежно влюбленный в Анну Каренину, и его кузина-интриганка Бетси. Бетси не очень разбирается в музыке (она «ни за что бы не распознала Нильсон от всякой хористки»[1189]), но тем не менее она вне себя, когда во время концерта Вронский встает и выходит. Как можно по собственной воле покинуть выступление шведской звезды! Но вскоре и Бетси отправляется домой, чтобы подготовиться к вечернему приему. Главной темой разговоров гостей, собравшихся в ее салоне, разумеется, становится Кристина Нильсон. «Она необыкновенно хороша как актриса; видно, что она изучила Каульбаха, – говорит дипломат в кружке жены посланника, – вы заметили, как она упала…» Но княгиня Мягкая, известная своей прямотой, ставит сановника на место: «Ах, пожалуйста, не будем говорить про Нильсон! Про нее нельзя ничего сказать нового»[1190]. Фразу о Вильгельме Каульбахе (1805–1874), немецком художнике, прославившемся монументальными историческими полотнами, на которых подчеркиваются пластичность и движение, княгиня Мягкая уже устала слушать.

В романной Москве есть еще одна шведка. Встречая Вронского после «холостого обеда», Анна ревниво допрашивает его:

– Что же вы там делали, кто был? – сказала она, помолчав.

Вронский назвал гостей. – Обед был прекрасный, и гонка лодок, и все это было довольно мило, но в Москве не могут без ridicule. Явилась какая-то дама, учительница плаванья Шведской королевы, и показывала свое искусство.

– Как? плавала? – хмурясь спросила Анна.

– В каком-то красном costume de natation, старая, безобразная. Так когда же едем?

– Что за глупая фантазия! Что же, она особенно как-нибудь плавает? – не отвечая, сказала Анна.

– Решительно ничего особенного. Я и говорю, глупо ужасно. Так когда же ты думаешь ехать?[1191]

Через полтора столетия можно наконец раскрыть, что прообразом шведской пловчихи послужила Нэнси Эдберг (1832–1892), пионер обучения плаванию женщин не только в Швеции, но и во всей Европе. В 1847 году она начала учить плавать посетительниц стокгольмской женской бани с бассейном, а через четыре года стала магистром плавания. Публичная демонстрация уроков была частью ее деятельности. В 1859 году Эдберг при поддержке короля Оскара открыла собственную баню с бассейном, где лично отвечала за обучение плаванию. Среди ее учениц были знаменитости: принцесса Уэльская, сестры Александра и Дагмар Датские и шведская королева Ловиса. В 1865 году Эдберг познакомила с женской школой плавания Норвегию, а еще через год отправилась в Россию, получив стипендию короля Карла XV и королевы Ловисы. Королева снабдила ее рекомендательным письмом к петербургским придворным дамам и великим княгиням. Ее приняла бывшая ученица Дагмар, ныне Мария Федоровна, обрученная с российским престолонаследником, будущим императором Александром III. Двери в русские бассейны открылись[1192].

Мы не знаем, присутствовал ли Толстой на каком-либо из показов Эдберг. В 1860‐х в Петербурге он не бывал, но программа русского визита шведки, возможно, предполагала и выступления в Москве. То, что Вронский видит ее в Москве позже, уже в середине семидесятых, следует рассматривать как художественную вольность. Но «старая, безобразная»? Ко времени выхода «Анны Карениной» Эдберг едва за сорок. Вронский, видимо, лжет вынужденно, чтобы обуздать приступ ревности со стороны Анны.

В «Анне Карениной» фигурирует и третий швед, молодой светловолосый граф, который, как Китти и ее родители, поправляет физическое и душевное здоровье на немецком курорте. Китти известно его имя, которое, впрочем, читателю не раскрывается. Шведский граф вхож в круг госпожи Шталь, и поскольку читатели быстро начинают разделять негативное отношение Китти к этой деспотичной ханже, такое же отношение распространяется и на шведского ученого. Это один из многочисленных второстепенных персонажей, его действия сводятся к знакомству с отцом Китти и обещанию послать госпоже Шталь книгу – вероятно, духовной направленности[1193]. Если мы захотим найти прообраз, то это будет Виктор аф Клеен, большая любовь сестры Толстого Марии, пусть даже между ним и действующим лицом романа общего не много.

В последний период совместной жизни отношения Анны Карениной и Вронского отравлены ее безосновательными подозрениями. Невинный разговор с товарищем Вронского ротмистром Яшвиным ведет к несоразмерным последствиям. Яшвин – закоренелый холостяк, но Вронский дает понять, что в жизни друга есть женщина, которую он не может забыть, и это было в Гельсингфорсе. Анне становится неприятно само слово «Гельсингфорс», потому что его произносит Вронский, с которым она только что ссорилась[1194]. В ее подсознании Гельсингфорс ассоциируется с предательством и легкомысленными эротическими встречами.

«Воскресение»

Два центральных персонажа «Воскресения», третьего большого романа Толстого, имеют, по-видимому, финский и шведский прототипы. И хотя связь с Северными странами в обоих случаях спорна, будет небезынтересно ее проследить.

В начале 1870‐х перед петербургским судом предстала уличная девица Розалия Они, обвиняемая в воровстве у клиента ста рублей и приговоренная за это к четырем месяцам тюрьмы. Пока она отбывала наказание, к Анатолию Кони, прокурору окружного суда, обратился молодой дворянин, министерский служащий. Он просил разрешения жениться на этой спившейся и пропащей женщине. За неожиданной просьбой скрывалась, как выяснилось, примечательная история. Розалия была дочерью вдовца, арендовавшего имение в одной из финляндских губерний. Тяжело заболев, он попросил богатую хозяйку имения позаботиться о его дочери. Молодой родственник хозяйки (тот самый дворянин, который обратился к Кони) ее соблазнил, а когда Розалия забеременела, ее выставили за дверь. Ребенка отдали в воспитательный дом, а его мать стала проституткой в большом городе. Соблазнитель случайно оказался одним из присяжных на суде по ее делу. Он узнал ее, отчего в нем пробудилась совесть, и, полный раскаяния, решил жениться на осужденной. Ему разрешили несколько свиданий во время заключения, но женитьба не состоялась, потому что девушка заболела сыпным тифом и скоропостижно скончалась[1195].

Летом 1887 года, во время визита в Ясную Поляну, Кони рассказал Толстому историю о Розалии и раскаявшемся дворянине. Толстой остался под сильным впечатлением и через год попросил у Кони разрешения использовать историю в романе, поскольку тема «очень хороша и нужна»[1196]. Ведь это конкретный пример того, как любой аморальный поступок из прошлого рано или поздно сказывается на настоящем. В «Воскресении», которое вышло в свет в 1899 году, после десятилетней работы, история, рассказанная Кони, изложена в общих чертах. Толстой назвал героиню Екатериной (Катюшей) Масловой и сделал ее русской.

Имя прототипа Масловой само по себе спорно. Русской Розалии со всей очевидностью соответствует распространенное в Финляндии имя Rosalia. Фамилия Они – это, возможно, финское onni (счастье), но это мужское личное имя, а не фамилия. Оба имени могут, конечно, быть вымышленными, женщина, возможно, представлялась так, знакомясь с клиентами на улицах вблизи Сенной площади. По словам Кони, отец Розалии арендовал имение в Финляндии, но, с другой стороны, он говорит не «усадьба», а «мыза» – так в России именовались поместья в Эстонии, Латвии и Ингерманландии, но не в Финляндии. Кони также называет Розалию не финкой, а «чухонкой», а «чухонцами» были не только финские жители Петербурга и окрестностей, но также ингерманландцы и эстонцы. Таким образом, финское происхождение Розалии Они оказывается под вопросом.

Вместе с Катюшей Масловой ждут отправки в Сибирь и политические заключенные. Одну из них, Марию Павловну Щетинину, мы видим и в тюрьме, и во время этапа. Один из ее прямых прототипов – революционерка-народница Наталья Александровна Армфельд (1850–1887)[1197]. Наталья училась в Гейдельберге, к слову, вместе с Софьей Ковалевской, но, вернувшись в Россию, эта образованная, владевшая многими языками и любившая музыку и живопись молодая дама примкнула к радикальным кругам. Убежденная народница, она вела активную антигосударственную пропаганду среди крестьян. Во время облавы в 1879 году в Киеве одного из жандармов убили из ее револьвера. Стреляла не Наталья, но ради спасения товарища она взяла вину на себя. Ее приговорили к четырнадцати годам и десяти месяцам исправительных работ и вечной ссылке. Отказавшись подавать прошение о помиловании, она умерла от туберкулеза в Сибири в 1887 году.

Личность и судьба Натальи Армфельд вызвали интерес у Толстого. Он изучил материалы дела, прочел протоколы заседаний суда и письма девушки к родным, а весной 1884 года навестил ее семью в Москве. Взяв за основу переписку Натальи, он создал о ней собственное представление: «Высокого строя. Тип легкомысленный, честный, веселый, даровитый и добрый»[1198]. В этот период Толстой мог испытывать некоторую симпатию к революционерам. За терактами и взрывами стояло понятное для него критическое отношение к царскому режиму и обществу в целом, не находившее легального выражения. Несмотря на то, что это казалось унизительным[1199], он через родственницу Александру Андреевну Толстую обратился к императрице с просьбой, но не о помиловании (он считал правильным, что Армфельд не воспользовалась этой возможностью), а о смягчении внешних условий содержания. Благодаря Александре Толстой мать Натальи получила разрешение находиться рядом с дочерью. Но сапоги, которые Толстой намеревался сшить для Натальи, так и не были изготовлены.

В ноябре 1885‐го американский журналист Джордж Кеннан во время поездки в Сибирь к ссыльным три раза встречался с «Miss Nathalie Armfeldt» на шахтах у реки Кара в Забайкалье[1200]. Ей и другим политическим узникам Кеннан пообещал по возвращении в центральную Россию встретиться с Толстым, которого те считали своим союзником, чтобы сообщить об их положении. Следующим летом, когда Кеннан приехал в Ясную Поляну и рассказал о своей поездке и встречах со ссыльными, он почувствовал, что Толстой, несмотря на сильное сочувствие к политическим заключенным, решил полностью отстраниться от их методов[1201]. Они применяли насилие и поэтому должны быть готовы к тому, что и с ними будут бороться с помощью насилия[1202].

Наталья Армфельд представлена в романе как прототип Марии Павловны Щетининой – идеализированной, красивой, эмпатичной, неэгоистичной, участливой и подчеркнуто целомудренной героини. В девятнадцать лет из протеста против российской социальной несправедливости она отказывается от привилегированной жизни в богатой генеральской семье. Далее истории жизни Армфельд и Щетининой совпадают: изготовление и распространение запрещенной литературы и приговор за прозвучавший при обыске выстрел, который сделал другой человек.

Как Наталья Армфельд связана со Швецией? Она родилась в Москве, ее отец Александр Осипович Армфельд (1806–1868), получивший образование в Тарту и Москве, был профессором судебной медицины в Московском университете, а дед по отцу, коллежский регистратор Юзеф Людвиг (1771 или 1772 – 1844), прибыл в Россию из Австрии в конце XVIII века. Наталья, ее отец и дед в Дворянском календаре Швеции отсутствуют, но можно предположить, что дед Натальи Юзеф Людвиг был внебрачным сыном Эрика Людвига Армфельта (род. 1741 в Або, ум. 1814 в Карлскруне). До женитьбы он как офицер шведской армии в 1870‐х годах проживал на континенте. Примечательно, что Людвиг – одно из имен деда Натальи, то есть возможного сына Эрика Людвига Армфельта.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Существовало ли некое внутреннее родство между Толстым и Финляндией? Существовало – так, во всяком случае, считал Горький, который посещал Толстого весной 1900 года. Когда после встречи его попросили поделиться впечатлениями, он ответил: «Да как тебе сказать?.. Финляндия какая‐то. Ни родное, ни чужое, да и холодно»[1203].

«Мне нравятся французы и шведы», – признавался Толстой сыну Льву Львовичу[1204]. Можно предположить, что Толстой подразумевал босоногого философа Абрагама фон Бунде, альтруиста Юнаса Стадлинга, эсперантиста Вальдемара Ланглета и свою милую невестку Дору Вестерлунд. Но что чувствовал он, когда Лев Львович благодарил Швецию за то, что эта страна исцелила его от отцовских идей?

Важным норвежцем был для Толстого Эдвард Григ. Григовское фортепианное переложение песни «Люблю тебя» вызывало у него слезы. Это было последнее музыкальное произведение, которое Толстой прослушал в исполнении сына Сергея 25 октября 1910 года[1205]. В черновике к книге «Что такое искусство?» Григ, единственный композитор Северных стран, которого Толстой знал, назван среди примеров хорошего искусства[1206]. Впрочем, не без оговорок: «Он чувствовал оригинальность Грига, – пишет Сергей об отце, – но, прослушав „Марш Троллей“, он сказал: „Это уже слишком григисто“»[1207].

Единственным художником Северных стран, кого заметил Толстой, был Альберт Эдельфельт. Толстой восхищался его картинами и рисунками, прежде всего портретами и пейзажами из «La Finlande au 19e siècle» (1894) – книги, полученной в подарок от Георга Фразера в 1900 году[1208]. Смерть Эдельфельта в 1905‐м заставила Толстого еще раз вспомнить о творчестве финского художника. При этом Толстой также хвалил архитектуру Гельсингфорса, которую знал по фотографиям и рисункам: «Я равнодушен к архитектуре, но видно, что эта осмысленна, вытекает из удобства»[1209].

Для детей Толстого Дания означала Kongen af Danmark – пастилки, которые отлично помогали от боли в горле и кашля. Это же лекарство продавалось в России в виде раствора, подлинность его рецептуры вызвала сомнения, но оно прочно ассоциировалось с Данией. Лекарство с анисовым вкусом любил, в частности, Илья, и, если не получалось иначе, ему приходилось притворяться простуженным, чтобы снова насладиться «Каплями датского короля»[1210].

СОКРАЩЕНИЯ

ЛитНас 37–38 – Л. Н. Толстой. II. Литературное наследство. Т. 37–38. М., 1939.

ЛитНас 75 – Толстой и зарубежный мир. Литературное наследство. Т. 75: 1–2. M., 1965.

ЛитНас 90 – Маковицкий Д. П. «У Толстого»: Яснополянские записки 1904–1910. Литературное наследство. Т. 90. Т. 1–5. M., 1979–1981.

ОР ГМТ – Отдел рукописей Государственного музея Л. Н. Толстого, Москва.

ПСС – Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: В 90 т. М., 1928–1958.

Hki – Helsinki

Khvn – København

Sthlm – Stockholm

Примечания

1

Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: В 90 т. Т. 59. М., 1935. С. 30. Письмо от 13.02.1849. Далее этот источник обозначается как ПСС и номер тома.

2

Цакни Е. Неизвестный портрет Толстого // Л. Н. Толстой. II. Литературное наследство. Т. 37–38. М., 1939. С. 698–699. Далее этот источник указывается как ЛитНас 37–38.

3

Наживин И. Из жизни Л. Н. Толстого. M., 1911. С. 36.

4

ПСС 84. С. 134.

5

Brandes G. Indtryk fra Rusland // Samlede skrifter. Tiende bind. Khvn, 1902. S. 544. По словам Брандеса, так говорил его русский знакомый. По описанию можно определить, что речь идет об Александре Урусове (1848–1900), с которым Брандес познакомился в Петербурге весной 1887 года.

6

Baedeker K. Russland: Handbuch für Reisende. Leipzig: Vierte Auflage, 1897. S. 359.

7

Русские источники содержат значительный объем неверных сведений о Викторе аф Клеене. Часто его именуют Гектором, встречается написание Klaine, годы жизни указываются как 1831–1873, иногда – 1874. Выражаю благодарность Карлу Юхану аф Клеену и Эрику аф Клеену за информацию о Викторе аф Клеене.

8

Переписка Л. Н. Толстого с сестрой и братьями. M., 1990. С. 249. Письмо от января 1862.

9

Оболенская-Толстая Е. В. Моя мать и Лев Николаевич» // Октябрь 9–10 (1928). С. 216–217.

10

Переписка Л. Н. Толстого с сестрой и братьями. М., 1990. С. 272. Письмо от октября 1863.

11

Толстой Л. Н. Письма к М. Н. Толстой // Лев Николаевич Толстой: Юбилейный сб. M.; Л., 1928. С. 50.

12

Kleen V. Kommunen: Insurrektionen i Paris 1871. Sthlm, 1876, [I].

13

Tegnér Esaias. Ninives och Babylons kilskrifter. Sthlm, 1875. Задняя сторонка обложки. http://runeberg.org/ninives/0132.html

14

Оболенская Е. В. Моя мать и Лев Николаевич // Летописи Государственного литературного музея. Кн. 2. M., 1938. С. 287. Упомянутое письмо не найдено.

15

Lange T. Fra Rusland: Skildringer og Stemninger. Khvn, 1882. S. 50.

16

Ibid. S. 51.

17

Lange T. Forord // Tolstoj L. Fortællinger og Skildringer fra Sebastopol. Khvn, 1884. S. III.

18

Lange T. Wesnà: Skildringer og Stemninger fra den Russiske Litteratur. Khvn, 1886. S. 232.

19

Ibid. S. 237.

20

См: Толстой И. Мои воспоминания. M., 2000. С. 57–58.

21

Lange 1886. S. 240–241.

22

Gjellerup K. Vandreaaret: Skildringer og Betragtninger. Khvn, 1885. S. 359.

23

Толстой упоминает Сару Бернар и в «Так что же нам делать?» (1884–1886), и в «Смерти Ивана Ильича» (1886) как пример расточительства высшего класса посреди океана страданий и нужды.

24

ПСС. Т. 49. С. 58. Запись от 05.10.1881.

25

Поливановы М. А. и Л. И. В большую перемену // Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников: В 2 т. T. 1. M., 1978. С. 283.

26

Gjellerup K. Vandreaaret: Skildringer og Betragtninger. S. 358–359. Имеется в виду «Исповедь».

27

Sørensen A. Thor Lange. Khvn, 1915. S. 78. В более поздней статье («Tolstoj og Danmark») Эмиль Фредриксен также, не уточняя, утверждает, что Ланге встречался с Толстым несколько раз (Tilskueren, окт. 1928. S. 228).

28

ПСС. Т. 86. С. 188. Письмо от 17.11.1888.

29

Л. Н. Толстой в США: Переписка. M., 2004. С. 309. Письмо от 30.11.1888. В книге Стокгэм о визите в Ясную Поляну это предложение опущено так же, как и в ПСС Толстого.

30

Там же. С. 312. Письмо от 18.09.1899.

31

Finland. 21.09.1889. Nya Pressen. 24.09.1889.

32

Stockham A. B. Tolstoi: A Man of Peace. Chicago, [1900]. P. 5–6.

33

Finland. 28.09.1889.

34

Stockham A. B. Tolstoi: A Man of Peace. P. 7.

35

Ibid. P. 13.

36

Псевдоним Эдельвейс восходит к христианскому сестринскому движению, основанному матерью Хульдине. Поддержку этого движения дочь считала своим долгом. Следует упомянуть, что обе дочери Хульдине были тесно связаны с нацизмом. Карин (ум. 1931) была замужем за Германом Герингом, а мужем Мери стал граф Эрик фон Розен, убежденный нацист и один из основателей Национал-социалистического блока в Швеции.

37

Л. Н. Толстой в США. С. 314. Письмо от 28.09.1889.

38

Там же. С. 315. Письмо от 28.09./10.10.1889.

39

Edelweiss. Tre bilder ur Leo Tolstoys liv. Sthlm, 1891. S. 15.

40

Вероятно, Вера Кузьминская, дочь сестры Софьи Андреевны, или Вера Николаевна Толстая, дочь брата Толстого.

41

Edelweiss. Tre bilder ur Leo Tolstoys liv. S. 16.

42

Stockham A. B. Tolstoi: A Man of Peace. P. 19.

43

Ibid. P. 24.

44

Edelweiss. Tre bilder ur Leo Tolstoys liv. P. 16.

45

Stockham A. B. Tolstoi: A Man of Peace. P. 20.

46

Ко времени написания воспоминаний Стокгэм уже знала, что Толстой отказался от подобных чаепитий, потому что это противоречило его убеждениям.

47

Stockham A. B. Tolstoi: A Man of Peace. P. 27.

48

Толстая С. А. Моя жизнь. Т. 2. M., 2011. С. 101–102.

49

Edelweiss. Tre bilder ur Leo Tolstoys liv. P. 16.

50

Ibid. P. 17.

51

Stockham A. B. Tolstoi: A Man of Peace. P. 39–40.

52

Ibid. P. 38.

53

Ibid. P. 45.

54

Ibid.

55

Толстая С. А. Моя жизнь. Т. 2. С. 102.

56

Edelweiss. Tre bilder ur Leo Tolstoys liv. P. 17.

57

Stockham A. B. Tolstoi: A Man of Peace. P. 50.

58

ПСС. Т. 50. С. 153. Запись от 03.10.1889.

59

Edelweiss. Tre bilder ur Leo Tolstoys liv. P. 19.

60

Stockham A. B. Tolstoi: A Man of Peace. P. 27.

61

Edelweiss. Tre bilder ur Leo Tolstoys liv. P. 22.

62

ПСС. Т. 64. С. 312. Письмо от 02.10.1889.

63

Там же. С. 314. Письмо И. Д. Ругину от 03.10.1889.

64

В ППС приводится сокращение Толстого «Стокг», неверно истолкованное как фамилия Стокгэм, которую Толстой в том же предложении, однако, сокращает как «Шт». Из нижеследующего очевидно, что подразумевается «стокгольмчанка», то есть госпожа Хульдине Бимиш.

65

The World’ s Advance-Thought, англо-американский журнал о спиритуализме, выходивший в 1886–1918 годах.

66

ПСС. Т. 50. С. 152–153.

67

Практическое христианство – понятие, которое ввел проповедник радикального христианства американец Адин Баллоу (Adin Ballou) (1803–1890), означающее, что христианство должно стать видимым в будничной жизни и служить основой нового миропорядка. Как христианский пацифист, Баллоу был важным авторитетом для Толстого, одним из апостолов Нового времени, и Толстой активно содействовал переводу его сочинений на русский.

68

ПСС. Т. 50. С. 153. Запись от 03.10.1889.

69

Л. Н. Толстой в США. С. 320. Письмо от 17.12.1892.

70

Там же. С. 321. Письмо от 03.10.1893.

71

Там же. С. 324. Письмо от 23.06.1900.

72

Ганзен-Кожевникова М. П. И. А. Гончаров: Переписка с П. Г. Ганзеном // Литературный архив: Материалы по истории литературы и общественного движения. Т. 6. М.; Л., 1961. С. 45. Письмо от 21.02.1878.

73

Там же. С. 89. Письмо от 30.08.1878.

74

Там же. С. 81. Письмо от 17.07.1878.

75

В качестве переводчика указывается Эдвард Брандес, но в письме 1884 года к писателю Й. П. Якобсену он признавался, что работу выполнила некая «дама», а он лишь предоставил свое имя (Hvidt K. Et Venskab: En Brevveksling mellem J. P. Jacobsen og Edvard Brandes. Khvn, 1988. S. 137).

76

Анонимный перевод – «Barndom» («Детство») был опубликован в Morgenbladet уже в августе – сентябре 1882-го.

77

Библиотека Льва Толстого в Ясной Поляне: Библиографическое описание. Т. 3: II. Тула, 1999. С. 436.

78

Ганзен ссылается на рецензию Эдварда Брандеса «Barndom og Drengeaar» в Politiken 19.09.1885. Брандес полагал, что книги имеют как литературно-историческое, так и художественное значение, а тонкий стиль Толстого прекрасно передан на датском.

79

Hansen P. E. Forord // Tolstoj L. Ungdom. Khvn, 1886. S. III.

80

«Hvor megen Jord har vel et Menneske nødig?» («Много ли человеку земли нужно?»), «De tre gamle Mænd» («Три старца») и «Gudsønnen» («Крестник»).

81

«En Bladartikel i Anledning af Folketællingen i Moskov 1882» («О переписи в Москве»), «Hvad der holder Folk i Live» («Чем люди живы»), «Sluk Ilden, før den griber om sig» («Упустишь огонь, не потушишь»), «En Valfart til den hellige Grav» («Два старика») och «Gud er i Kjærlighed» («Где любовь, там и Бог»).

82

Библиотека Л. Н. Толстого. 3: II. С. 453.

83

Там же. С. 458.

84

Иностранная почта Толстого. 3. Петер Эмануэль Ганзен // Толстой и зарубежный мир. Литературное наследство. Т. 75: 1. M., 1965. С. 317–318. Далее этот источник указывается как ЛитНас 75.

85

ПСС. Т. 50. С. 191. Запись от 10.12.1889.

86

Библиотека Л. Н. Толстого. 3: II. С. 464.

87

Подробный анализ реакций на «Крейцерову сонату»: Møller P. U. Efterspil til Kreutzersonaten: Tolstoj og kønsmoraldebatten i russisk litteratur i 1890erne. Khvn, 1983.

88

ЛитНас 75: 1. С. 321. Письмо от 27.01.1890.

89

Literatur og Kritik. 1889. S. 597–604. Автором рецензии за подписью «x», вне сомнений, был Рудольф Шмидт. Рецензент выражает уважение к Толстому как к «искателю правды», но называет его «поверхностным мыслителем». В сборнике «I Kamp for Lykken» он видит доказательство художественного мастерства и напряженную работу мысли. Высокохудожественными он считал в первую очередь пьесу «Власть тьмы», «Смерть Ивана Ильича» и народный рассказ «Крестник».

90

ПСС. Т. 87. С. 4. Письмо от 15.01.1890 к В. Черткову.

91

Время, проведенное в Ясной Поляне, Ганзен описал в статье: Пять дней в Ясной Поляне: в апреле 1980 г. // Исторический вестник. 1917. № 1. С. 140–161. С незначительными изменениями статья была напечатана на датском в газете Politiken (Khvn) 20, 21, 22 и 25 мая 1918 (Hos Tolstoj).

92

ПСС. Т. 65. С. 59. Письмо от 25.03.1890.

93

Там же. Письмо от 25.03.1890.

94

ПСС. Т. 65. С. 78.

95

ПСС. Т. 27. С. 630.

96

ПСС. Т. 51. С. 33. Заметки от 01.04.1890.

97

Толстая С. А. Моя жизнь. Т. 2. С. 308.

98

ЛитНас 75: 1. С. 324. Письмо от 16.04.1890.

99

Literatur og Kritik. 1889. S. 597–604.

100

Письмо Ганзена Рудольфу Шмидту 4/16.04.1890. Архив Рудольфа Шмидта. Новое королевское собрание 1181, 4º. Собрание рукописей. Королевская библиотека. Копенгаген.

101

Библиотека Л. Н. Толстого 3: II. С. 314.

102

ЛитНас 75: 1. С. 325. Ганзен, по-видимому, сдержал обещание, поскольку Хуго Ганз (Före katastrofen: En blick in i tsarriket. Sthlm, 1904. S. 234) подтверждает, что видел учебник датского рядом с «Over Ævne» Бьёрнсона на книжной полке в Ясной Поляне весной 1904 года.

103

ПСС. Т. 65. С. 79. Письмо 25.04.1890.

104

ЛитНас 75: 1. С. 326. Письмо от 30.04.1890.

105

Tolstoy L. N. Kreutzer-sonaten jämte efterskrift för svenska upplagan. Sthlm, 1893. S. 193.

106

Цитируется в: Hjelm-Milczyn. «Gud nåde alla fattiga översättare»: Glimtar ur svensk skönlitterär översättningshistoria fram till år 1900. Sthlm, 1996. S. 323. Письмо от 06.06.1890.

107

Ibid. S. 323–324. Письмо от 17.06.1890.

108

ЛитНас 75: 1. С. 326–328. Письмо от 03.08.1891.

109

Там же. С. 328.

110

Йохансен Д. С., Мëллер П. У. Переписка С. А. Толстой с П. Г. Ганзеном // Scando-Slavica. 1978. № 24. С. 50–51.

111

ЛитНас 75: 1. С. 329. Письмо от 07.08.1891.

112

Nolin Bertil o. Lundberg B. A. A Letter from Lev Tolstoj to P. E. Hansen… // Scando-Slavica. 1967. № 13. S. 61. Письмо от 14.09.1891.

113

Библиотека Л. Н. Толстого 3: II. С. 447.

114

Гётцше не считал свой ранний интерес к мировоззрению Толстого важным и достойным упоминания в мемуарах «Livserindringer» (1955).

115

Л. Н. Толстой и С. А. Толстая: Переписка с Н. Н. Страховым / Ред. А. А. Донсков. Оттава, 2000. С. 260. Письмо от 11.01.1893.

116

Там же. С. 80. Письмо конца декабря 1894; см. также: Юханзен, Мëллер. Указ. соч. С. 60.

117

ЛитНас 75: 1. С. 334. Письмо к Толстому от 21.09.1891. Статья Страхова опубликована в журнале «Вопросы философии и психологии» № 9 (1891). С. 98–132.

118

Библиотека Л. Н. Толстого 1: I. С. 149.

119

ПСС. Т. 29. С. 106.

120

Статья опубликована в «Русских ведомостях» 06.11.1891. На шведском вышла в Göteborgs Handels – och Sjöfartstidning 27.11.1891 («Tolstoj om nöden i Ryssland»), на датском в Politiken 27.11.1891 («Grev Leo Tolstoj om Nøden i Rusland»).

121

Йохансен, Мëллер. Указ. соч. С. 51–52.

122

В датской газете Morgenbladet также были опубликованы статьи Ааге Мейера (1866–1927) «Mennesker i Nød» (05.11.1891), «Fra Leo Tolstojs Virksomhed» (01.01.1892) и «Tolstojs Spisehus» (15.01.1892).

123

По словам Павла Бирюкова (Биография Толстого, II. С. 193), статья «О голоде» была отправлена в Данию для перевода.

124

Письмо Софьи Андреевны опубликовано под заголовком «Mennesker i Nød» в Morgenbladet 24.11.1891), Politiken (24.11.1891) и Aarhus Stiftstidende (25.11.1891). Описание борьбы с голодом из письма Софьи Андреевны к подруге в Мюнхен также получило распространение в Дании (Nationaltidende. 06.01.1892; Morgenbladet. 07.01.1892).

125

Йохансен, Мëллер. Указ. соч. С. 57.

126

Aarhus Stiftstidende. 15.01.1892.

127

Йохансен, Мëллер. Указ. соч. С. 56.

128

Ett bref från grefvinnan Tolstoj // Aftonbladet. 11.02.1892. Пер. со швед.

129

Meddelanden från Ryssland: Ett bref från en svensk // Aftonbladet. 15.03.1892.

130

Insamlingen för de nödlidande ryska bönderna // Aftonbladet. 30.04.1892.

131

Läffler L.Fr., Laurent Edv. Redovisning // Aftonbladet. 21.05.1892.

132

Rydberg V. Insamlingen för de nödlidande ryssarna // Aftonbladet. 09.05.1892.

133

Djursholminsamlingen för de nödlidande ryssarna // Göteborgs Handels – och Sjöfartstidning. 23.05.1892. Сделанная от руки приписка на экземпляре из собрания автографов Фритца Леффлера (КВ 1/14. Собрание писем и рукописей. Королевская библиотека. Стокгольм) подтверждает, что письмо вручено Эдварду Лоренту.

134

Djursholmsinsamlingen för de nödlidande i Ryssland // Aftonbladet. 14.07.1892.

135

Insamlingen till de nödlidande bönderna i Ryssland // Aftonbladet. 09.06.1892.

136

Djursholmsinsamlingen för nödlidande i Ryssland // Aftonbladet. 14.07.1892.

137

Собрание автографов Фритца Леффлера. Королевская библиотека. Частично опубликовано на шведском в Aftonbladet 14.07.1892: «Monsieur, прошу Вас выразить мою признательность М. Карлу фон Платену за 150 крон, которые я получила для несчастных жертв голода в России. Со скорбью мы предвидим еще один ужасный год, когда в большинстве российских губерний ожидается неурожай. Благодарю Вас, Monsieur, за Вашу симпатию и помощь в нашей беде и прошу принять мое глубочайшее почтение, 24.06. Июнь 1892. Графиня С. Толстая» (пер. со швед.).

138

Insamlingen för de nödlidande ryssarne // Aftonbladet. 09.06.1892.

139

Till förmån för de nödlidande i Ryssland // Aftonbladet. 26.09.1892.

140

Письмо от 10.10.1892. Архив Юнаса Стадлинга. Государственный архив, Остерсунд, Швеция.

141

Från grefvinnan S. Tolstoi // Aftonbladet. 09.05.1892.

142

Svensk gåfva tilll de nödlidande i Ryssland // Aftonbladet. 11.04.1892. Письмо хранится в архиве Альберта Бонниера в Центре истории предпринимательства (Centrum för Näringslivshistoria), Стокгольм.

143

J. S. Från Grefve Tolstojs högkvarter // Aftonbladet. 07.04.1892.

144

ПСС. Т. 29. С. 179.

145

Там же. С. 202.

146

Иностранная почта Толстого: 3. Юнас Стадлинг // ЛитНас 75: 1. С. 422. Письмо к Толстому от 02.03.1893.

147

Письмо от 18/30.05.1893. Архив Юнаса Стадлинга, Государственный архив, Остерсунд.

148

Björneborgs tidning. 27.11.1891; Kotka. 17.12.1891; Nya Pressen. 14.12.1891; Hufvudstadsbladet. 21.02.1892.

149

Finlands allmänna tidning. 08.12.1891.

150

Отчет в Nya Pressen. 05.02.1892. Фердинанд фон Вальберг (1847–1920), врач и писатель, родился в немецкой колонии Екатериненштадт под Саратовом. Служил военврачом в Финском гвардейском батальоне в 1877–1878‐х во время русско-турецкой войны.

151

Отчеты // Nya Pressen. 08.06.1892.

152

Йохансен, Мëллер. Указ. соч. С. 54.

153

Там же. С. 53.

154

Там же. С. 55. Ганзен прокомментировал ответ Хьелланна в письме к Бьёрнстьерне Бьёрнсону: «Предложение Хьелланна не принимает в расчет реальность, поскольку русский народ считает царя богоизбранным. Царь, мол, заботится о народе, но в вопросах голода его могли ввести в заблуждение придворные» (Там же. Письмо от 19.02.1892).

155

Ett möte med grefve Leo Tolstoj // Aftonbladet. 15.03.1892. Также в: Nya Pressen. 21.03.1892.

156

«Какие симпатичные и хорошие страны! Только конфликт между Норвегией и Швецией вызывает большое сожаление».

157

Раевский Е. И. Лев Николаевич Толстой среди голодающих // Лев Толстой: летописи Государственного литературного музея 12: I. M., 1938. С. 401.

158

См: Reeves F. B. Russia Then and Now 1892–1917: My Mission to Russia during the Famine of 1891–1892 with Data Bearing upon Russia of To-Day. New York, 1917. P. 57–66. Ривз приехал в Россию как представитель The Philadelphia Permanent Relief Committee. Программа визита включала Богородицк и Бегичевку.

159

Schulman A. Här är mitt liv. Sthlm, 1986. S. 15–17. Благодарю Лейфа Шульмана (Стокгольм), который обратил мое внимание на книгу воспоминаний своего отца Аллана Шульмана-мл., частично основанную на рассказах его отца Моргана.

160

Ibid. S. 18.

161

Стадлинг получил прямой доступ к реалиям русских штундистов благодаря Хелене фон Киршнер, учительнице Императорского института благородных девиц Тбилиси, которая после того как примкнула к штундистам, подверглась преследованию властей. Ей удалось сбежать в Швецию, где первым приютом стал для нее дом Стадлинга. В Швеции Киршнер издавала русскоязычный периодический бюллетень о штундистах, который нелегально доставляли в Россию (Stadling J. Minnen vid slutet av vägen. Uppsala, 1930. S. 48). В 1892 году Киршнер отправилась вместе со Стадлингом в Россию, где какое-то время работала в Самарской губернии, после чего вернулась в Швецию (ЛитНас 75: 1. С. 422–423. Письмо от 02.03.1893). Умерла от сыпного тифа во время Первой мировой войны, в которой принимала участие как сестра милосердия (Stadling J. Op. cit. P. 49).

162

Stadling J. Från det hungrande Ryssland: Skildringar. Sthlm, 1893. S. 2. Пер. со швед.

163

Stadling J. Tolstoyana: Studier och minnen. Sthlm, 1906. S. 156.

164

Stadling J. Från det hungrande Ryssland: Skildringar. S. 15.

165

Stadling J. Från det hungrande Ryssland: Skildringar. S. 16.

166

Stadling J. Minnen vid slutet av vägen. S. 49.

167

J. S. Från grefve Tolstojs högkvarter // Aftonbladet. 06.04.1892; 07.04.1892; J. S. Nöden i Ryssland // Aftonbladet. 23.04.1892, J. S. Från de tyska Volgakolonierna // Aftonbladet. 25.08.1892; J. S. En lördagsafton hos grefve Tolstoy // Aftonbladet. 15.10.1892. Репортаж Стадлинга опубликовала также газета Göteborgs Handels – och Sjöfartstidning.

168

В книгах Стадлинга использовались его собственные фото или рисунки известных шведских художников Герды и Юхана Тирéна.

169

Перевод Баратынской, по-видимому, не был опубликован, как можно предположить, – из‐за выхода в 1891 году перевода супругов Ганзен.

170

Stadling J. Från det hungrande Ryssland: Skildringar. S. 30.

171

Ibid. S. 32.

172

Ibid. S. 33.

173

Aftonbladet. 15.10.1892.

174

Stadling J. Från det hungrande Ryssland: Skildringar. S. 66.

175

Ibid. S. 67.

176

Ibid. S. 61–62.

177

Ibid. S. 68.

178

Ibid. S. 68–69.

179

Ibid. S. 79.

180

Раевская E. И. Лев Николаевич Толстой среди голодающих. М., 1938. С. 410.

181

Stadling J. Från det hungrande Ryssland: Skildringar. S. 72.

182

Stadling J. Minnen vid slutet av vägen. S. 49.

183

Ibid. S. 50.

184

Ibid.

185

Stadling J. Från det hungrande Ryssland: Skildringar. S. 84.

186

Ibid. S. 79.

187

Stadling J. Från det hungrande Ryssland: Skildringar. S. 83. Мормоны прислали Толстому книгу «The Book of Mormon» и другие тексты.

188

Ibid. S. 82.

189

ПСС. Т. 84. С. 496. Толстая С. А. Моя жизнь. Т. 2. С. 270.

190

Раевская Е. И. Лев Николаевич Толстой среди голодающих. С. 413; ПСС. Т. 84. С. 130 (письмо к жене от 29.02.1893) и 133 (письмо к жене от 04.03.1893).

191

Толстой Л. Л. В голодные годы: Записки и статьи. M., 1900. С. 86.

192

Stadling J. Från det hungrande Ryssland: Skildringar. S. 111.

193

Stadling J. Tolstojs familjeförhållanden // Aftonbladet. 29.12.1910.

194

Письма хранятся в архиве Юнаса Стадлинга в Региональном государственном архиве, Эстерсунд (Швеция).

195

«В Патровке я получил еще 12 вагонов кукурузы от американцев. Это было как раз вовремя, потому что в весенние месяцы земства мало помогают крестьянам».

196

«В этом году положение вещей в пострадавших от голода районах не лучше, а фактически даже хуже, чем в прошлом. С кукурузой все примерно так же, но овса нет, и, поскольку в прошлом году крестьяне продали скотину и все, что можно было продать, у них больше нет ничего, что могло бы им помочь, даже разобранные на топливо крыши не перестелены заново и по-прежнему используются для отопления домов. Неплохо только с картофелем, это все, чем они могут питаться. Правительство немного помогает, но меньше, чем в прошлом году».

197

Ett möte med grefve Tolstoj // Nya Pressen, Hufvudstadsbladet. 21.03.1892 (из Aftonbladet); У графа Толстого: Очерк американца [sic!] Стадлинга // Новое время, прил. 5. 07.06.1893; Stadling J. With Tolstoy in the Russian Famine // The Century: Illustrated Monthly Magazine. NY. 1893. Vol. 46. № 2, June. P. 249–263.

198

Статья впоследствии перепечатывалась трижды: Стадлинг Ю. У графа Л. Н. Толстого в голодный год: Рассказ американца Стадлинга // Лев Толстой и голод. Н. Новгород, 1912. С. 166–177, Стадлинг Ю. С Толстым на голоде в России // Литературное обозрение. 1978. № 9. С. 83–93, Стадлинг Ю. С Толстым на голоде в России // Прометей: Критико-биографический альманах. T. 12. M., 1980. С. 314–322.

199

Stadling J. Minnen vid slutet av vägen. S. 58–59.

200

Dillon E. J. Count Leo Tolstoy: A New Portrait. London, 1934. P. 137–138. Э. Дж. Диллон (1854–1933) – ирландский журналист, лингвист и переводчик, который в это время находился в России и поддерживал контакты с Толстым.

201

Раевская Е. И. Лев Николаевич Толстой среди голодающих. С. 421.

202

У фамилии шведского дворянского рода Bonde нет приставки фон. В родословной книге Швеции имя Abraham Bonde не встречается. Еще одно противоречие заключается в том, что Толстой (ПСС. Т. 66. С. 227) и другие (напр. Попов Е. И. Двадцать лет вблизи Льва Николаевича Толстого: Из воспоминаний // Л. Н. Толстой и его близкие. M., 1986. С. 194) воспринимали Бунде как еврея – возможно, из‐за имени Абрагам.

203

Попов Е. И. Двадцать лет вблизи Льва Николаевича Толстого // Л. Н. Толстой и его близкие. С. 194–195.

204

Сухотина-Толстая Т. А. Воспоминания. M., 1976. С. 309.

205

Там же.

206

ПСС. Т. 87. С. 145. Письмо к Черткову от 28.04.1892.

207

Сухотина-Толстая Т. А. Воспоминания. С. 310.

208

ПСС. Т. 84. С. 148. Письмо к Софье Толстой от 02.05.1892.

209

Бунде считается прототипом старого бродяги из «Воскресения» (ч. 3, гл. 21) (Сухотина-Толстая Т. А. Воспоминания. С. 490).

210

ПСС. Т. 87. С. 145. Письмо к Черткову от 28.04.1892.

211

ПСС. Т. 84. С. 146. Письмо к Софье Толстой от 01.05.1892.

212

ПСС. Т. 52. С. 66. Запись от 26.05.1892.

213

Раевская Е. И. Лев Николаевич Толстой среди голодающих. С. 419.

214

Попов Е. И. Двадцать лет вблизи Льва Николаевича Толстого. С. 195.

215

Величкина В. В голодный год с Толстым: Воспоминания. М., 1928. С. 98.

216

Скороходов В. Толстой среди голодающих. Цит. по: Бирюков // Биография Толстого, II. С. 208.

217

ПСС. Т. 84. С. 150. Письмо к Софье Толстой 12.05.1892.

218

ПСС. Т. 66. С. 227. Письмо от 03/16.06.1892.

219

Чиновник, посещавший Бегичевку, утверждал, что у Бунде был норвежский паспорт (Раевская. Указ. соч. С. 416). Возможно, поэтому Софья Андреевна сначала называла Бунде норвежцем.

220

Reeves F. B. Op. cit. P. 69–70.

221

Сухотина-Толстая Т. А. Воспоминания. С. 307.

222

Там же. С. 310. В коллекции изображений Государственного архива музея Толстого портрет не обнаружен.

223

Раевская Е. И. Указ. соч. С. 417.

224

Толстая С. А. Моя жизнь. Т. 2. С. 280.

225

Сухотина-Толстая Т. А. Воспоминания. С. 311.

226

Там же. С. 313.

227

ПСС. Т. 84. С. 152. Письмо к Софье Толстой от 16.05.1892.

228

Попов Е. И. Двадцать лет вблизи Льва Николаевича Толстого. С. 197.

229

Диллон (Dillon E. J. Op. cit. P. 138) утверждает, что Бунде скрылся из Ясной Поляны посреди ночи, унеся с собой некоторые ценные предметы.

230

Лев Толстой и В. В. Стасов: Переписка 1878–1906. Л., 1929. С. 88.

231

Weer E. Leo Tolstojs underlige gäst // Svenska Dagbladet 31.01.1915; Böök F. Tolstoj och tolstojanerna // Svenska Dagbladet. 24.10.1927. Глава об Абрахаме фон Бунде опубликована также в Dagens Nyheter 12.08.1956 (Suchotina-Tolstaja T. Svensken hos Tolstoj).

232

Школьница по имени Фани была очень рада, когда я дал ей вашу «Азбуку».

233

Дорогой товарищ Толстой! Коварное провидение не позволило нашим друзьям в Петербурге принять меня или проводить в отель: я остался ночевать на улице, меня забрали в полицию, где у меня отняли все деньги.

234

Поэтому, пожалуйста, напишите ей письмо на мой адрес. Поскольку ваше имя и философия здесь известны и тепло принимаются, то, если вы пришлете рекомендательное письмо, это поможет мне в моей работе.

235

Я мог бы потратить некоторые средства на собственный комфорт, но если они мне действительно «понадобятся», пусть провидение в вашем лице решит.

236

ОР ГМТ. Письмо к Л. Н. Толстому от 02.09.1892.

237

Йенсен не указывает дату визита, но упоминает, что одновременно к Толстому приехал Николай Страхов. Последний гостил тем летом в Ясной Поляне дважды: с 20 июня по 5 июля (ПСС. Т. 87. С. 154) и в начале августа (Опульская Л. Д. Лев Николаевич Толстой: Материалы к биографии с 1892 по 1899 год. M., 1998. С. 10). Йенсен пишет, что прибыл сентябрьским утром, то есть в середине августа по русскому календарю.

238

Jensen A. Slavia: Kulturbilder från Volga till Donau I. Sthlm, 1896. S. 227. Первая версия рассказа Йенсена о встрече с Толстым опубликована в датской газете Politiken (Jørgensen J. J. Hos Leo Tolstoi // Politiken. 15.09.1892), затем в Svenska Dagbladet (22.09.1892). Материал основан на письме, которое Йенсен отправил датскому писателю Йоханнесу Йоргенсену.

239

Неясно, какую картину Йенсен имеет в виду. Возможно, «Христос и грешница» Василия Поленова (1887). Однако в газетной версии упоминается литография «Христос-утешитель».

240

В библиотеке Толстого хранятся несколько частей «Борьбы с Западом в нашей литературе» с памятной подписью Страхова без даты. Возможно, в этот раз он привез последнее издание, то есть часть 2 от 1890 года.

241

Jensen A. Slavia: Kulturbilder från Volga till Donau I. S. 230.

242

Jensen A. Slavia: Kulturbilder från Volga till Donau I. S. 232.

243

Jensen A. Österut!: Ett besök hos Tolstoj // Göteborgs Handels – och Sjöfartstidning. 10.09.1892.

244

Jensen A. Slavia: Kulturbilder från Volga till Donau I. S. 232.

245

Ibid. S. 238.

246

Письмо Толстого от 7…15.09.1892 не найдено (ПСС. Т. 66. С. 462).

247

Zöller E. Schweden: Land und Volk. Lindau und Leipzig, 1882. S. 3–6.

248

Библиотека Л. Н. Толстого 3: II. С. 639.

249

Linder P. Hos Leo Tolstoj på Jasnaja Poljana // Vasabladet. 11.02.1939. Финский перевод включен в: Linder P. Keisarillinen kaartin upseerina. Hki, 1938. S. 22–28.

250

Langlet V. Impresoj de svedoj, vojaĝantaj en Rusujo // Lingvo internacia. Monata gazeto por la Lingvo Esperanto (Uppsala). Provonumero. Decembro 1895. Статья в изложении: Ланглет В. Vojaĝimpresoj. Tyresö, Svedio, 2001–2002. S. 5–7. См.: eo – langlet, valdemar – vojagximpresoj. http://i-espero.info/files/elibroj/. Пучковский – вероятно, И. Звович-Пучковский, председатель Петербургского общества «Espero» 1902–1904[?].

251

Иван Трегубов умер в ссылке в Казахстане в 1931 году.

252

Дата визита определена, исходя из информации о пребывании Толстого в Москве с 31 мая по 3 июня 1895-го.

253

В том же году Ланглет и Этзель издали небольшую книгу на русском «Некоторые из новейших отзывов о международном языке эсперанто» (СПб., 1895, отпечатано в Варшаве), которая помимо статьи Ланглета включала письмо Толстого к эсперантистам, датированное апрелем 1894 года.

254

Langlet V. Till häst genom Ryssland. Sthlm, 1898. S. 45.

255

Ibid. S. 46.

256

Svenska studenter hos Tolstoj // Kalmar. 21.08.1895. (Из газеты «Гражданин».)

257

Hos Leo Tolstoj // Åbo tidning. 10.07.1895.

258

Видимо, эти заметки Ланглет не опубликовал. В небольшой статье «Impresoj de svedoj, vojaĝantaj en Rusujo», вышедшей после его возвращения в Швецию, он, что странно, вообще ничего не говорит о визите к Толстому.

259

Kalmar. 21.08.1895.

260

ПСС. Т. 53. С. 59. Запись от 06.10.1895.

261

Там же. S. 59–60.

262

ПСС. Т. 68. С. 207. Письмо от 05.10.1895.

263

Artisten S. Wetterhoff Asp // Hufvudstadsbladet. 16.01.1896.

264

Den fria utställningen // Hufvudstadsbladet. 11.12.1896.

265

O-o. Hufvudstadsbref // Kristinesstadstidningen. 27.10.1900.

266

Дату предполагаемого визита определить сложно. Выставка в Нижнем Новгороде открылась 28 мая (10 июня) и работала до октября.

267

Содержание статьи изложено в: Halén H., Tukkinen T. Elämän ja kuoleman kello: Sigurd Wettenhovi-Aspan elämä ja teot. Hki, 1984. S. 73. По сведениям Халена и Туккинена, статья, озаглавленная «Et finsk besøg: Sigurd Wetterhof-Asp. Maleren Wetterhof-Asp, Finlands Haab», была опубликована в норвежской газете 06.03.1901. Статья с таким названием есть в Norske Intelligenssedler от 06.03.1901, однако Толстой в ней не упоминается. В статье «Finsk konst» («Финское искусство») из Verdens Gang от 08.03.1901 говорится лишь, что картина «Граф Лев Толстой» – «интересное полотно в своей самобытности». Цитируемую статью не удалось найти и в архиве Веттерхофф-Аспа в библиотеке Университета Турку.

268

Halén H., Tukkinen T. Op. cit. S. 73–74.

269

Troyat H. Tolstoy. New York, 1969. P. 619.

270

Finska Konstföreningens vårexposition // Hufvudstadsbladet. 11.05.1899.

271

Halén H., Tukkinen T. Op. cit. S. 182.

272

Толстая С. А. Моя жизнь. Т. 2. С. 437.

273

Толстой Л. Л. Опыт моей жизни: Переписка Л. Н. и Л. Л. Толстых. M., 2014. С. 321. Письмо от 19.02.1896.

274

Там же.

275

Там же. С. 322–323. Письмо от 27.03/08.04.1896.

276

Там же. С. 323. Письмо от 05.04.1896.

277

Там же. С. 324. Письмо от 25.04/07.05.1896.

278

Сухотина-Толстая Т. Л. Дневник. С. 389–390. Запись от 15.05.1896.

279

Толстой Л. Л. Опыт моей жизни: Переписка Л. Н. и Л. Л. Толстых. M., 2014. С. 325–326. Письмо от 08.06.1896.

280

Там же. С. 63.

281

ПСС. Т. 53. С. 106. Запись от 14.09.1896.

282

Толстой Л. Л. Опыт моей жизни. С. 65.

283

Сухотина-Толстая Т. А. Указ. соч. С. 403. Запись от 15.03.1897.

284

Толстая С. А. Моя жизнь. Т. 2. С. 464.

285

Маковицкий Д. У Толстого. Яснополянские записки. Литературное наследство 90:2. M. 1979, 575. Запись 27.11.1907. Ниже данный источник указывается как ЛитНас 90.

286

ПСС. Т. 69. С. 161. Письмо от 10–11.10.1896.

287

Толстая С. А. Моя жизнь. Т. 2. С. 452.

288

Tolstoy Paul (Pala). Mamma Dora Tolstoys liv. 1965. (Неопубликованная рукопись.)

289

Толстая С. А. Дневники. T. I. С. 284. Запись от 14.08.1897.

290

Там же. С. 286.

291

Langlet V. Till häst genom Ryssland. Sthlm, 1898. S. 400–403.

292

ЛитНас 90: 1. С. 321. Запись от 23.06.1905.

293

Толстой Л. Л. Опыт моей жизни. С. 331. Письмо от 23.03.1898.

294

Толстая С. А. Дневники: В 2 т. T. I. С. 379. Запись от 29.04.1898.

295

Tolstoy Paul (Pala). Mamma Dora Tolstoys liv.

296

Толстая С. А. Дневники. T. I. С. 394. Запись от 26.06.1898.

297

Толстая С. А. Дневники. T. I. С. 433. Запись от 24.12.1898.

298

Там же. С. 434. Запись от 25.12.1898.

299

Толстая С. А. Моя жизнь. Т. 2. С. 565.

300

Толстой Л. Л. Опыт моей жизни. С. 335. Письмо от 21.12.1900.

301

Толстая С. А. Письма к Л. Н. Толстому. M.; Л., 1936. С. 738–741. Письмо от 26.12.1900.

302

Толстой Л. Л. Опыт моей жизни. С. 336. Письмо 30.12.1900.

303

Толстая С. А. Дневники. T. I. С. 468. Запись от 23.12.1900.

304

Толстая С. А. Дневники. T. II. С. 20. Запись от 14.06.1901.

305

ПСС. Т. 73. С. 225. Письмо от 23.03.1902.

306

Толстой Л. Л. Опыт моей жизни. С. 347. Письмо от 26.07.1902.

307

У Татьяны Львовны случилось несколько выкидышей.

308

ПСС. Т. 74. С. 5. Письмо от 04.01.1903.

309

ОР ГМТ. Письмо 08.01.1903 Д. Вестерлунд (Толстой).

310

ПСС. Т. 74. С. 21. Письмо от 21.01.1903.

311

Там же. С. 136. Письмо от конца мая 1903 года.

312

Там же. С. 174. Письмо от 04.09.1903.

313

Толстой Л. Л. Опыт моей жизни. С. 365. Письмо от 26.04.1904.

314

Толстая С. А. Дневники. T. II. С. 233. Запись от 28.04.1905.

315

ПСС. Т. 75. С. 255. Письмо от 16.06.1905.

316

Tolstoy Paul (Pala). Mamma Dora Tolstoys liv.

317

ЛитНас 90: 2. С. 168. Запись от 16.06.1906.

318

Там же. С. 178. Запись от 18.07.1906.

319

Там же. С. 186. Запись от 24.07.1906.

320

Толстая С. А. Дневники. T. II. С. 264. Запись от 04.05.1907.

321

Толстой Л. Л. Опыт моей жизни. С. 378. Письмо от 21.03.1908.

322

Толстой Л. Л. Опыт моей жизни. С. 385. Письмо 17.01.1910.

323

Сухотина-Толстая Т. А. Указ. соч. С. 491. Запись от 06.03.1916.

324

Там же.

325

Tolstoy Paul (Pala). Mamma Dora Tolstoys liv.

326

Книга Ланглета «Till häst genom Ryssland» (1898) проиллюстрирована фотографиями, часть которых сделана автором. То, что в качестве иллюстратора указывается Александр Ланглет, брат Вальдемара, в свое время сотрудник петербургского предприятия братьев Нобелей, означает лишь, что он занимался финальным оформлением иллюстраций. В путешествии длительностью около полугода он со всей очевидностью участия не принимал.

327

Langlet V. Till häst genom Ryssland. Sthlm, 1898. S. 52.

328

Ibid. S. 54–55.

329

Софья Андреевна рассказывает, что Толстой часто практиковал «шведскую гимнастику» П. Линга и с детьми (Бирюков П. Биография Л. Н. Толстого. Т. 1. М., 2000. С. 412).

330

Langlet V. Till häst genom Ryssland. S. 59–60.

331

Ibid. S. 63.

332

Ibid. S. 68.

333

Ibid. S. 68–69.

334

Langlet V. Till häst genom Ryssland. S. 69.

335

Ibid. S. 70. Книга «Трудолюбие и тунеядство, или Торжество земледельца» (1888) Тимофея Бондарева (1820–1898) на шведский не переводилась. Однако его «Arbetet» («Работа») включена в антологию Л. Н. Толстого «Lastbara nöjen jämte andra uppsatser i sociala frågor» (1892).

336

Langlet V. Till häst genom Ryssland. S. 73–74.

337

Langlet V. Till häst genom Ryssland. S. 83.

338

Ibid. S. 83–84.

339

Ibid. S. 85.

340

Ibid. S. 87.

341

Langlet V. Till häst genom Ryssland. S. 395.

342

Varjag (=Ланглет). Jasnaja Poljana: Ett minne // Svenska Dagbladet. 21.11.1910.

343

ПСС. Т. 88. С. 49. Письмо к Черткову от 02.09.1897.

344

Varjag // Svenska Dagbladet. 21.11.1910.

345

ПСС. Т. 70. С. 148. По ошибке Толстой датировал оба своих письма четвертым октября (по новому стилю) вместо третьего. Когда письмо было опубликовано в шведской прессе, дата указывалась как пятое октября. Написанный от руки шведский перевод письма Толстого хранится в архиве Королевской библиотеки, Стокгольм.

346

Langlet V. Till häst genom Ryssland. S. 403.

347

Ibid. S. 399.

348

ОР ГМТ. Письмо от 11.12.1897. «Hvad är konsten?» вышла в 1898 году в переводе Вальборг Хедберг.

349

Гермониус-Финн А. В Ясной Поляне: у Льва Толстого // Интервью и беседы с Толстым / Под ред. В. Я. Лакшина. M., 1987. С. 117. Первая публикация – «Одесский листок», 30.10.1897.

350

См.: Ketola K. Ryssän koulussa: Suomalaiset Venäjän stipendiaatit autonomian aikana 1812–1917. Vammala, 2007.

351

Heikkilä R. Ida Aalberg: Näyttelijä jumalan armosta. Hki, 1998. S. 368–369.

352

Библиотека Л. Н. Толстого 3: II. С. 462.

353

Письмо Аалберга WSOY 25.11.1898. Архив издательства (Борго).

354

Письмо Аалберга WSOY 17.03.1899. Архив издательства (Борго).

355

Heikkilä R. Ida Aalberg: Näyttelijä jumalan armosta. S. 369. Ида Аалберг опубликовала выдержки из письма в Uusi Suometar ([Aalberg, Jalmari], Kreiwi Leo Tolstoi Suomen asiasta // Uusi Suometar. 22.03.1899). Перевод с финского.

356

Архив Иды Аалберг. Письмо от 23.09.1899.

357

Kansan Toveri vuodelle 1900 // Kansan Toveri. 22 (1899). S. 336.

358

Толстой Л. Л. Опыт моей жизни. С. 66.

359

Толстая С. А. Дневники. T. I. С. 395. Запись от 28.06.1898.

360

Толстой Л. Л. Опыт моей жизни. С. 322. Письмо от 26.02/09.03.1896.

361

Толстая С. А. Дневники. T. I. С. 391–392. Запись от 20–21.06.1898.

362

ПСС. Т. 53. С. 199.

363

Толстой Л. Л. Опыт моей жизни. С. 334. Письмо от 19/31.12.1899.

364

Толстая С. А. Моя жизнь. Т. 2. С. 516.

365

Толстая С. А. Дневники. T. I. С. 395. Запись от 28.06.1898.

366

Толстой Л. Л. Опыт моей жизни. С. 336. Письмо 30.12.1900.

367

Толстой Л. Л. Современная Швеция. М., 1900. С. 169.

368

Сухотин М. С. Из записей в дневнике 1907 // Толстой в воспоминаниях современников. Т. II. M., 1978. С. 374.

369

Helge. Doktor E. O. T. Westerlund 70 år: En intervju med den berömde Enköpingsläkaren // Aftonbladet. 18.10.1909.

370

Tolstoj sinnesförvirrad? // Hufvudstadsbladet. 15.11.1910.

371

J. S. Förföljelse mot Leo Tolstoi och hans anhängare // Aftonbladet. 18.03.1897.

372

ОР ГМТ. Письмо к Толстому от 02.03.1893. При публикации письма (в ЛитНас 75: I. С. 423) антисемитизм Стадлинга был отцензурован. Но он выплыл в 1894 году, когда «Царство Божие внутри вас» вышло на шведском языке в издательстве «еврея» Бонниера. Перевод Хедберг Стадлинг оценил как крайне слабый, полагая, что он сам, вместе с фон Киршнер, наверняка сделал бы перевод намного лучше (ОР ГМТ. Письмо к Толстому от 04.10.1895).

373

Поскольку Толстой уехал в Москву 2 декабря, а однодневный визит Софьи Андреевны в Ясную Поляну имел место 30 ноября, то Стадлинг, видимо, прибыл в Ясную Поляну 28 ноября и остался до 1 декабря 1898-го.

374

Stadling J. Genom Sibirien: På spaning efter Andrée. Sthlm, 1901. S. 277.

375

Ibid. S. 279.

376

Stadling J. Genom Sibirien: På spaning efter Andrée. S. 279.

377

Ibid. S. 280.

378

Ibid.

379

Stadling J. Minnen vid slutet av vägen. Uppsala, 1930. S. 68–69.

380

Ibid. S. 71.

381

Stadling J. Minnen vid slutet av vägen. S. 69–70. Позднее Стадлинг написал книгу на тему шаманизма в Северной Азии: «Shamanismen i norra Asien: Några drag ur shamanväsendets utveckling bland naturfolken i Sibirien» (1912).

382

Ibid. S. 71.

383

Stadling J. Upprop till förmån för de hungrande i Ryssland // Aftonbladet. 02.06.1899.

384

ОР ГМТ. Письма от 21.06.1899, 03.07.1899.

385

ПСС. Т. 72. С. 131. Письмо в редакцию газеты «Русские ведомости» от 29.05.1899.

386

Там же. С. 160. Письмо редакторам «Русских ведомостей» и «Восточного обозрения» от 24.07.1899.

387

Там же. С. 214. Письмо Стадлингу от 09.10.1899.

388

ЛитНас 90: 2. С. 411. Запись от 10.04.1907.

389

ОР ГМТ. Письмо от 02.03.1907. К письму Фразер прилагал свою визитную карточку: «Captaine de la garde [от руки: en retraite] et littérateur». Толстой просил Татьяну Львовну ответить его старому знакомому, которого он в 1899–1900 годах трижды принимал в московском доме по поводу «финского вопроса» (ПСС. Т. 77. С. 290).

390

ОР ГМТ. Письмо от 23.11.1907.

391

См. письмо Л. Л. Толстого Альберту Бонниеру от 01/13.11.1898. Архив Альберта Бонниера (Centrum för Näringslivshistoria, Стокгольм).

392

ОР ГМТ. Письмо Стадлинга Толстому от 07.01.1899.

393

ОР ГМТ. Переписка Альберта Бонниера, Владимира Черткова и Павла Бирюкова. Архив П. Бирюкова. Фонд 7 (материалы об издании «Воскресения»).

394

«Smaa Breve» Хильдича о встречах с Толстым (Hos Leo Tolstoj) опубликованы в Dagbladet (Кристиания) 29 мая (№ 161), 2 июня (№ 166) и 5 июня (№ 169) 1899 года. О встречах Я. Хильдича с Толстым см.: Nag M. To nordmenn hos Tolstoj. Oslo, 1979. S. 3–14, а также Хьетсо Г. Посещение Л. Н. Толстого норвежским писателем Якобом Хильдичем в 1899 году // Scando-Slavica. № 44. 1998. S. 49–56.

395

Dagbladet от 30.04 и 02.05.1899.

396

En medborgerlig hyllning för det fria ordet // Flyttfågeln: Ströskrift (Helsingfors). 07.04.1899. S. 3.

397

Dagbladet. 30.04.1899.

398

Dagbladet. 05.05, 21.05 и 24.05.1899.

399

В Королевском придворном и правительственном календаре Дании (Kongelig Dansk Hof – og Statskalender) за 1899‐й (Khvn, 1899. S. 308) его имя записано как Frederik Edstrøm. П. Ф. Эдстрём приехал в Россию в 1890 году, преподавал французский и жил в Москве по адресу: Мясницкая, 3. Занимал должность датского вице-консула до Октябрьской революции 1917 года, летом 1919‐го уехал из страны (Werkström L. Privatpersoner i Ryska Utredningskommissionen 1919–1924, 12. http://www.genealogi.net/pdf/2009_SGS1B9-A_Ryska_utredningskommissionen_1919-2.pdf).

400

L[ødrup] H[ans] P. Jacob Hilditch er 60 aar // Aftenposten (Oslo). 20.01.1924.

401

Установить точную дату визита Хильдича невозможно. В письмах он датирует гельсингфорсские и петербургские визиты «апрелем», а московские «весной 1899». В Москву он, по-видимому, приехал 28–31 марта (9–12 апреля) 1899 года. Арвиду Ярнефельту, который посетил Толстого, по всей видимости, 31 марта (12 апреля) и 1 (13) апреля, Толстой рассказывал о недавнем визите одного норвежца (Järnefelt A. Matkaltani Venäjällä ja Leo Tolstoin luona keväällä 1899. Hki 1899. S. 71). Кем тогда были два финна, о которых Толстой рассказывал Хильдичу, также приезжавших к писателю незадолго до этого? Поскольку Арвид и Ээро Ярнефельт на эти роли не подходят, то речь предположительно идет о Яльмари Аалберге и каком-то его знакомом, которые, видимо, были у Толстого семнадцатого марта, т. е. 05/17.03 или 17/29.03.1899 (неясно, по какому календарю определяется дата).

402

Dagbladet. 02.06.1899. Здесь и далее.

403

Lødrup // Aftenposten. 20.01.1924.

404

Через одиннадцать лет Хильдич передаст критику Толстого в адрес финнов в более явной форме: «Финны живут поверхностно, не ищут Бога и единую правду, надеются на человека и человеческую силу, не стремятся туда, где единственно возможно обрести помощь и спасение» (Hilditch J. Fra ett Besøk hos Leo Tolstoj // Morgenbladets kvällsnummer. 31.12.1910).

405

Dagbladet. 05.06.1899. Здесь и далее.

406

Ganz H. The Land of Riddles: Russia of To-Day. N. Y.; London, 1904. Р. 325–326.

407

Ett besök hos Leo Tolstoj // Nya Pressen. 07.06.1899.

408

Järnefelt A. Heräämiseni. Hki, 1894. S. 143.

409

Переписка опубликована на русском: Переписка Льва Толстого и Арвида Ярнефельта / Публ. Э. Карху // Север (Петрозаводск). 2001. № 3. С. 36–51; а также на финском: Carelia. 2003. № 11. S. 82–113. Более ранняя неполная публикация писем: Nokkala A. Järnefeltin kirjeet Tolstoille // Valvoja. 1957. № 1. S. 3–30. В этих публикациях отсутствует письмо Ярнефельта от 31.07.1909 о Конгрессе мира в Стокгольме.

410

ПСС. Т. 68. С. 22. Письмо от 01/13.02.1895.

411

Рукописный перевод на русский сохранился в архиве Черткова (Москва: РГАЛИ). Толстой получил перевод главы в феврале, а всей книги – в мае 1895 года.

412

ПСС. Т. 68. С. 286. Письмо от 22.12.1895/03.01.1896.

413

Мать Ярнефельта Элизабет познакомилась с Владимиром Чертковым во время визита в Петербург в 1896 году. В письме к сыну от 08/20.02.1896 года она пишет: «Он (Чертков. – Б. Х.) совсем не такой, каким я его представляла. Крупный и солидный мужчина, блондин, он выглядел таким серьезным и строгим, и я испытывала к нему такое почтение, что не знала, как к нему обратиться, но потом это исчезло, и я думаю, что со знакомыми он очень мил. Супруга тоже чрезвычайно приятна» (Häkli P. Arvid Järnefelt ja hänen lähimaailmansa. Porvoo–Hki, 1955. S. 259).

414

ПСС. Т. 71. С. 410. Письмо от 17.07.1898.

415

Шохор-Троцкий K. С. Вступительная статья // Ярнефельт А. Мое пробуждение. M., 1921. С. XX–XXI, примеч. 2.

416

Переписка Льва Толстого и Арвида Ярнефельта. С. 39. Письмо от 14.12.1898.

417

ПСС. Т. 71. С. 516. Письмо от 16.12.1898.

418

В письме (28.03/09.04) к жене из Петербурга Ээро Ярнефельт сообщает, что на следующий день покидает Москву (Eero ja Saimi Järnefeltin kirjeenvaihtoa ja päiväkirjamerkintöjä 1889–1914. Toim. M. Toppi. Hki, 2009. S. 275), в то время как в письме Арвида Ярнефельта к Толстому их приезд в Москву датируется 31.03/12.04 (Переписка Льва Толстого и Арвида Ярнефельта. С. 41) – дата, которая представляется верной. В книге Ярнефельта о путешествии Россию 4/16 апреля 1899 года ошибочно указывается как дата прибытия в Москву. В целом даты, которые приводятся в путевых заметках, неточны – возможно, из‐за разницы календарей.

419

Предполагалось, что Ээро Ярнефельт не сопровождал брата во время визита к Толстому (см.: Lindqvist L. Taitelijan tiellä: Eero Järnefelt 1863–1937. Hki, 2002. S. 119), но Георгу Фразеру Толстой 4/16 апреля сказал: «Два молодых финна посетили меня на прошлой неделе. Вы знакомы с братьями Ярнефельт?» (Mina besök hos Grefve Tolstoy. Sthlm, 1901. S. 7). В Vanhempieni romaani (ч. III. Porvoo 1930, S. 111) Ярнефельт пишет, что они были двумя посыльными, которым поручили нанести визит Толстому. Впоследствии Толстой в письмах к Арвиду всегда передавал привет Ээро Ярнефельту, из чего следует, что они, может быть, все же встречались в какой-то из двух визитов.

420

Järnefelt A. Päiväkirja matkaltani Venäjällä ja käynti Leo Tolstoin luona keväällä 1899. Hki, 1899. S. 62.

421

Ibid.

422

Ibid. S. 63.

423

Ibid. S. 66.

424

Предположение основано на том, что другие норвежцы в этот период Толстого заведомо не посещали. Против этого предположения может использоваться тот факт, что Толстой говорит о «молодом» человеке (Хильдичу на данный момент уже 35 лет), Хильдич в своих статьях не упоминает о беседе с Толстым о Норвегии и словах Толстого о том, что его недавно посетили два финна. Как констатировано выше, речь здесь может идти не о братьях Ярнефельтах, а о двух других финнах, возможно Яльмари Аалберге и каком-то его знакомом.

425

Järnefelt A. Päiväkirja matkaltani Venäjällä ja käynti Leo Tolstoin luona keväällä 1899. S. 71.

426

Ibid. S. 71–72.

427

Ibid. S. 81.

428

Ibid. S. 85.

429

Järnefelt A. Päiväkirja matkaltani Venäjällä ja käynti Leo Tolstoin luona keväällä 1899. S. 87.

430

В виде книги сочинение «Кто был Иисус Христос? Опровержение догмата личной божественности Иисуса Христа по данным Евангелия» вышло лишь через десять лет, и не в России, а в Бургасе, Болгария.

431

Ibid. S. 88.

432

Ibid. S. 89.

433

Ibid. S. 90.

434

Ibid. S. 91.

435

Järnefelt A. Päiväkirja matkaltani Venäjällä ja käynti Leo Tolstoin luona keväällä 1899. S. 94.

436

Hill E. Obituaries: Sir Ellis Hovell Minns (1874–1953) // The Slavonic and East European Review. № 32. 1953. P. 237. Выражаю благодарность доктору Джону Гурни (Wadham College, University of Oxford) и доктору Дж. С. Рингроузу (Pembroke College, University of Cambridge) за помощь в идентификации иностранного гостя Толстого.

437

Удивительное совпадение произошло менее чем через две недели, когда в русскую Страстную пятницу 16/28 апреля к Толстому приехал еще один выдающийся специалист бахаи, немецкий доцент Фридрих С. Андреас (Andreas-Salomé L. Lebensrückblick. Frankfurt am Mein, 1968. S. 285) в сопровождении супруги Лу Андреас Саломé и поэта Райнера Мария Рильке. В сентябре того же года Рильке прислал Толстому набор книг, куда входило и небольшое сочинение Андреаса «Die Babi’s in Persien, ihre Geschichte und Lehren» (Leipzig, 1896), обсуждавшееся во время визита на Пасху (Rilke und Russland: Briefe. Erinnerungen. Gedichte / Asadowski K. (red.). Berlin und Weimar, 1986. S. 108–109).

438

Выражаю благодарность Г. А. Алексееву (Ясная Поляна) за помощь в идентификации русского гостя Толстого.

439

Järnefelt A. Päiväkirja matkaltani Venäjällä ja käynti Leo Tolstoin luona keväällä 1899. S. 101.

440

Järnefelt A. Päiväkirja matkaltani Venäjällä ja käynti Leo Tolstoin luona keväällä 1899. S. 102.

441

Ibid. S. 102–103.

442

Ibid. S. 103.

443

Järnefelt A. Vanhempien romaani. III. Porvoo, 1930. S. 116.

444

Ibid. S. 117.

445

Переписка Льва Толстого и Арвида Ярнефельта. С. 42. Письмо от 22.04/04.05.1899.

446

Переписка Льва Толстого и Арвида Ярнефельта. С. 42. Письмо от 22.04/04.05.1899.

447

s. a. [Fraser G.]. Mina besök hos grefve Leo Tolstoy. Stockholm, 1901. Все цитаты приводятся по данному изданию.

448

s. a. [Fraser G.]. Mina besök hos grefve Leo Tolstoy. S. 37. Фраза «за спиной царя», по-видимому, добавлена Фразером.

449

Финляндская тактика // Свободная мысль. № 4. 1899; Трансвааль и Финляндия. № 1. 1900; Финляндия. № 2. 1900; Русское хозяйничание в Финляндии. № 3. 1900; Агония Финляндии. № 7. 1900; Прокламация в Гельсингфорсе. № 16. 1901. В «Свободном слове» была опубликована статья «Отказы финляндцев» (№ 4. 1903). Наиболее сильным профинляндским материалом стала брошюра «Финляндский разгром» (Purleigh, Essex, 1900) из серии Черткова «Издание свободного слова». В нее, в частности, была включена статья Эдварда Вестермарка «Финляндия и царь» из Contemporary Review.

450

s. a. [Fraser G.]. Mina besök hos grefve Leo Tolstoy. S. 52.

451

В действительности Мария Федоровна была полностью на стороне Финляндии в политическом кризисе (она называла себя «лучшим и самым верным другом Финляндии»), но ее попытки заставить сына, Николая II, отменить новые распоряжения и отозвать генерал-губернатора Бобрикова успехом не увенчались (Hall C. Little Mother of Russia: A Biography of the Empress Marie Feodorovna (1847–1928). New York; London, 1999. S. 195–197).

452

Весной 1941 года отдельная глава будущих воспоминаний Краруп вышла в датской газете Berlingske Tidende.

453

Krarup T. 42 Aar i Czarriget og Sovjet. Khvn, 1941. S. 13.

454

Краснова Е. В. Художник Теодора Краруп: Жизнь в России: http: kunstkamera.ru/files/lib/978-5-88431-162-6/978-5-88431-162-6_30.pdf.

455

Fabritius E. Thedora Krarup 1862–1941: www.kvinfo.dk/side/597/bio/524.

456

Krarup T. 42 Aar i Czarriget og Sovjet. S. 105–106.

457

Ibid.

458

Эта версия тоже оспаривается, см.: Bartlett R. Tolstoy: A Russian Life. London, 2010. S. 13–14 и Kjetsaa G. Lev Tolstoj: Den russiske jords store dikter. Oslo, 1999. S. 13–14.

459

Löwenfeld R. Leo N. Tolstoi: Sein Leben, seine Werke, seine Weltanschaung. Berlin, 1892. S. 4. Когда американец Евгений Шулер в 1868‐м посещал Ясную Поляну, он тоже слышал, что род Толстых происходит от датчанина Дика (Dick) (Schuyler E. Selected Essays. London, 1901. S. 231). В 1892 году от одного друга семьи Толстых эту теорию услышал и Стадлинг (Stadling J. Från det hungrande Ryssland: Skildringar. S. 20).

460

Толстой планировал роман о Петре Первом в начале 1870‐х. Упоминаемый дипломат – Петр Толстой (1645?–1729), был одним из близких соратников Петра Первого, несмотря на периоды недоверия и разногласий. Петр Толстой был назначен послом России в Константинополе в 1701 году, в Копенгаген он прибыл в 1716 году для обсуждения возможного нападения на Швецию. В 1718‐м он вел допрос, то есть пытал сына Петра Первого, подозреваемого в заговоре против царя, и подписывал ему смертный приговор. Графский титул Толстой получил в 1723‐м, незадолго до смерти, в знак признания долгой и верной службы.

461

Hagelstam W. Österut: Reseminnen. Helsingfors, 1903. S. 59–67. Все цитаты приводятся по данной книге. Идентичное издание вышло в Швеции под заголовком «Genom Ryssland: Kaukasien – Krim – Konstantinopel» (Sthlm, 1903).

462

Шалюгин Г. Собеседник Толстого и Чехова: www.proza.ru/2009/04/23/235. Шалюгину удалось определить даты визита, руководствуясь текстом Хагельштама «Österut».

463

Hagelstam W. Österut: Reseminnen. S. 64.

464

Bäckman I. Farliga färder och roliga: Journalistiska ströftåg. III. Ryssland. Sthlm, 1906. S. 133–144. Все цитаты приводятся по данной книге. Первая публикация: Hos Grefve Tolstoj // Sydsvenska Dagbladet Snällposten. 31.08.1902. Под заголовком «Ett besök hos Tolstoy» несколько измененная версия вышла в Brands Månadshäfte в сентябре 1908 года.

465

Combüchen S. Den umbärliga. Sthlm, 2014. S. 203–208.

466

Bäckman I. Farliga färder och roliga: Journalistiska ströftåg. III. Ryssland. S. 137–138.

467

Статья «Обращение к духовенству», датированная 01.11.1902, опубликована в том же году за пределами России.

468

Толстой, очевидно, имеет в виду «Vergleichende Übersicht (Vollständige Synopsis) der vier Evangelien in unverkürztem Wortlaut» (Leipzig 1897), автор С. Е. Верус, он же Питер ван Дюк (ум. 1900). Верус отмечает противоречия, пропуски, заимствования, непоследовательность и дополнения к библейским текстам. В библиотеке Ясной Поляны книга отсутствует.

469

Bäckman I. Farliga färder och roliga: Journalistiska ströftåg. III. Ryssland. S. 138–139.

470

О том, что Толстой был знаком с творчеством Вернера фон Хейденстама, упоминается только в репортаже Бэкманн и ни в каких иных источниках. В библиотеке Ясной Поляны есть сборники «Шведские рассказы» (СПб., 1899) и «Шведские и норвежские рассказы» (Рига, 1902), в которые включены две главы («Skuggan» и «Mejseln») из романа Ханса Алениуса, а также фрагмент «En sylvesternatt på dödens hotell» («Ночь под Новый год»).

471

Роман фон Поленца имел большой успех в России и Советском Союзе 1920‐х. Парадоксально, но книга была одной из любимых у Гитлера, в частности из‐за ее антисемитизма.

472

Törngren A. Murrosajoilta: Muistoja ja kokemuksia I. Porvoo, 1918. S. 357–359.

473

Возможно, журналист Николай Фельтен (1884–1940) и Алексей Сергеенко (1886–1961), убежденный толстовец.

474

Решение было отменено революционной осенью 1905 года, чего Толстой не заметил.

475

Статья «Одумайтесь! По поводу Русско-японской войны» вышла сначала в английском переводе в The Times (27.06.1904). На русском опубликована в том же году в «Свободном слове» в Англии. В России была запрещена.

476

Kalima J. Leo Tolstoi ja suomalaisen ylioppilaan Venäjän-matka // Uusi Suomi. 16.02.1941.

477

Дубодел И., Мироненко А. Булыгины // Яснополянский сборник – 2000. Тула, 2000. С. 270–272. См. также: Рашковская М. А., Рашковский Е. В. Милые братья и сестры: Страницы истории толстовского движения 1914–1917 // Религии мира: История и современность. 1989–1990. M., 1993. С. 162.

478

ПСС. Т. 55. С. 63. Запись от 07.07.1904.

479

Сухотина-Толстая Т. А. Воспоминания. С. 236. Запись от 23.10.1904.

480

ЛитНас 90: I. С. 145.

481

К примеру, Альфред Йенсен был в Москве в 1905 году, но это было на Пасху (конец апреля), и среди писателей, с которыми он встречался, Толстой не упоминается (Jensen A. Tsardömet vid skiljevägen: Nutidsskildringar från Ryssland. Sthlm, 1905).

482

Kalima E. Sattumaa ja johdatusta: Muistelmia. Porvoo, 1962. S. 134–144. Первая публикация главы о визите к Толстому – Kalima E. Muistelmia käynnistä Leo Tolstoin luona // Aika. 1911. S. 693–700.

483

Дневник Душана Маковицкого (ЛитНас 90: I. С. 254. Запись от 23.05.1905) помогает нам определить даты встреч в Ясной Поляне.

484

ЛитНас 90: I. С. 254.

485

ЛитНас 90: I. С. 234.

486

Софья Андреевна в марте 1905 года написала письмо о своем отношении к войне как ответ на провоенную статью сына Льва Львовича в «Новом времени» и отправила ее Черткову в Англию для перевода и публикации. За день до приезда Ландгрена она получила номер The Times со своей статьей, оформленной как письмо другу (Толстая С. А. Дневники. T. II. С. 232–233). В статье открыто говорилось об антипатии к газетам, которые, подобно «Новому времени», требуют продолжения войны. Продолжение влечет за собой лишь новые страдания и внутреннее беспокойство. Мир, в том числе и с потерями территорий, – это не позор в то время, как патриотизм, напротив, идет в разрез с христианским принципом любви к ближнему. Статья заканчивалась призывом в феминистском ключе: «But if Tsars and Generals are afraid of the disgrace of peace, then let us mothers of all masses revolt against the slaughters which have so rent our hearts» («Но если цари и генералы опасаются позорного мира, то давайте, мы, матери всех людей, восстанем против бойни, которая разрывала нам сердца». – Countess Sophie Tolstoy on the War // Times. 27.04.1905. Пер. с англ.).

487

Jukonen H. Hetki suuren kirjailijan kodissa: Muistelma käynnistäni Leo Tolstoin luona Jasnaja Poljanassa // Helsingin Sanomat. Viikkoliite. 09.09.1928. № 37.

488

См: Поль В. Встречи с Толстым // Новый мир. 1960. № 12. С. 244–247.

489

Юконен пишет, что прибыл в Ясную Поляну в самом конце июня, но неясно, по какому стилю. Однако, поскольку отмечается присутствие Черткова, то это должен быть один из одиннадцати дней, когда Чертков оставался в имении, то есть 24.05–04.06.1905.

490

Bäckmann I. Riksduman och Polen: Ett samtal med Leo Tolstoi // Dagens Nyheter. 11.10.1905.

491

Ahola-Valo A., Suvanto R. Leo Tolstoita tapaamassa // Optimisti: Hämäläinen kirjallisuuslehti. 1987. № 3. S. 13–15. Ритва Ахола, не подвергая критическому отношению, передает рассказ Ахола-Вало о визите к Толстому в 1904 году в форме романа: Aika laulaa laulujaan: Kertomus suomalaisen suvun vaiheista Pietarisssa ja Inkerinmaalla 1860-luvulta vuoteen 1919. Vantaa, 2007. S. 102–104.

492

Saarinen S. Tapasin Tolstoin: Taiteilija Ahola-Valon muistikuvia Repinistä Rytiin. [Hki], 2015. S. 15–17.

493

Гусев Н. Н. Два года с Л. Н. Толстым. M., 1973. С. 45–47.

494

Ahola-Valo A. Koulupojan päiväkirja. Osa 3. Jyväskylä, 1992. S. 414–415.

495

28 октября Толстой ушел из дома – возможно, именно поэтому Ахола-Вало придерживается этой даты.

496

ЛитНас 90: III. С. 221–222. Запись от 11.10.1908.

497

В 1909 году Армия спасения официально обратилась к русскому правительству, но прошение разрешить деятельность в России было отклонено.

498

Ryssland // Brand. 1902. № 10. S. 5.

499

ОР ГМТ. Из письма (30.10.1909) Винсенсу Гансену от Эмиля Гуллерса (род.1869), адвоката и активиста-миротворца, ясно, что именно Гуллерс снабдил Гансена экземплярами воззвания.

500

ЛитНас 90: III. С. 222.

501

«Нужно больше любви» (нем.).

502

ОР ГМТ. Письмо от 24.10/06.11.1908.

503

H. B. Tolstoy // Brands Månadshäfte. 1908. № 9. S. 6.

504

ОР ГМТ. Письмо от 08/21.11.1908.

505

Leo Tolstoy till Stockholm? // Svenska Dagbladet. 17.11.1908; Dagens Nyheter. 17.11.1908.

506

Arbetarbladet. 18.11.1908.

507

ОР ГМТ. Письмо 18.11.1908.

508

Världsskandalen // Arbetarbladet. 19.11.1908.

509

Leo Tolstois Sveriges-besök: En fullständig anka // Aftonbladet. 19.11.1908.

510

В шведском переводе «Не убий» опубликовано Бонниером под заголовком «Du skall icke dräpa» в 1903 году. В 1910‐м статья вошла в сборник Толстого «Mina sista ord». В 1916‐м, во время Первой мировой войны, статью опубликовало Шведское общество мира и арбитража вместе с речью для Стокгольмского конгресса.

511

ОР ГМТ. Письмо от 27.12.1908.

512

Hansen V. Leo Tolstoj är död // Fredsfanan. 1910. № 12. S. 130. В этом же номере цитировалась телеграмма с соболезнованиями, отправленная Шведским обществом мира и арбитража Софье Андреевне: «Шведское общество мира и арбитража вместе со всем миром скорбит в связи с кончиной вашего супруга, великого пророка России» (130).

513

О Марке Левине см.: Nag M. To nordmenn hos Tolstoj. Meddelelser 20. Slavisk-baltisk institutt. Universitetet i Oslo. Oslo, 1979. S. 15–32.

514

ПСС. Т. 76. С. 279.

515

О встречах с Толстым Левин написал серию из шести статей «En dag hos Tolstoi», которая вышла в норвежской Morgenbladet (24.06, 26.06, 29.06, 3.07, 21.07. и 11.08.1910). Цитаты приводятся по тексту из Morgenbladet, если не указано иное.

516

Толстая С. А. Дневники. T. II. С. 306. Запись от 20.02.1910.

517

Булгаков В. Ф. Л. Н. Толстой в последний год его жизни. M., 1989. С. 84. Запись от 20.02.1910.

518

Lewin M. Tolstoi – et Forslag // Kringsjaa 1908. Band 32. S. 171–172.

519

Nag M. To nordmenn hos Tolstoj. S. 21. Открытка из собрания Бьёрнстьерне Бьёрнсона. Отдел рукописей Университетской библиотеки (Осло).

520

Работа над книгой «Детская мудрость» так и осталась незаконченной. Сохранившиеся части текста впервые опубликованы в 1911 году – в Посмертных произведениях Толстого, т. 2.

521

Lewin M. Grev Leo Tolstois flugt // Verdens Gang. 20.11.1910.

522

ЛитНас 90: IV. С. 184. Запись от 20.02.1910.

523

Николай Гусев (1882–1967), с 1907 по 1909 год работавший секретарем Толстого, был арестован в августе 1909 года, обвинен в распространении сочинений Толстого и выслан в Чердынь Пермской губернии.

524

Толстой имеет в виду Мэри Шанкс (1866–1949), дочь английского бизнесмена в Москве. Вместе с немкой Наталией Йенкен Шанкс занималась сельским хозяйством в имении Покровка. Обеих сослали в Англию, где они скончались. Шанкс была знакомой Татьяны Львовны со времен Академии художеств. В Ясную Поляну она приезжала 30–31 января 1910 года.

525

Булгаков В. Ф. Л. Н. Толстой в последний год его жизни. С. 86.

526

Там же.

527

Там же.

528

ЛитНас 90: IV. С. 185.

529

Карху Э. Переписка Льва Толстого и Арвида Ярнефельта. С. 46. Письмо Ярнефельта Толстому от 12.07.1902.

530

Там же. Письмо Толстого Ярнефельту 15/28.07.1902.

531

См.: Отказы от военной службы: отказы финляндцев // Свободное слово. 1903. № 4. С. 11–12. В статье, в частности, говорится так: «События в Финляндии сейчас представляют собой неслыханный интерес. Представители финского народа проявляют удивительную выдержку и политический такт. У нас есть блестящий пример пассивного сопротивления, против которого трудно бороться даже русскому правительству».

532

Järnefelt A. Onko Tolstoi pidettävä Venäjän vallankumouksen isänä? // Sininen kirja. 1928. № 8. S. 15–16.

533

ПСС. Т. 76. С. 201–202. Письмо от 25.09.1906.

534

ПСС. Т. 76. С. 207. Письмо от 03.10.1906. Фото находится на видном месте в рабочем кабинете Толстого.

535

Переписка Льва Толстого и Арвида Ярнефельта. С. 48. Письмо от 26.10.1904.

536

Судя по заметкам Маковицкого, в разговорах осенью революционного 1905 года Толстой однозначно высказывался за автономию Финляндии (ЛитНас 90: I. С. 430. Запись от 17.10.1905).

537

Переписка Льва Толстого и Арвида Ярнефельта. С. 49. Письмо от 07.03.1908.

538

ПСС. Т. 78. С. 71. Письмо от 28.02.1908. Сокращенная русская версия («Толстой о Финляндии») вышла в «Огоньке» (1908. № 14. С. 12). В финском переводе письмо опубликовано в Valvoja (1908. S. 228. Suomen-ystäviä Suomen ulkopuolella: Leo Tolstoi). Примечательно, что в статье «Не могу молчать», написанной спустя примерно два месяца, Толстой открыто осуждает российскую политику в Финляндии. Он жаловался на вмешательство российских политиков и чиновников в жизнь финнов и навязывание им собственных желаний (ПСС. Т. 37. С. 86). В одном из набросков содержится также выпад против премьер-министра Петра Столыпина, который «говорит бесчеловечные, глупые, чтоб не сказать, отвратительные, спокойные речи, старательно придуманные глупости о Финляндии» (ПСС. Т. 37. С. 392).

539

Järnefelt A. Valvojan toimitukselle // Valvoja. 1908. № 3. S. 229–230.

540

Järnefelt A. Tolstoi // Päivä. 1908. № 35. S. 277–278.

541

Переписка Льва Толстого и Арвида Ярнефельта. С. 49–50. Письмо от 04.09.1908.

542

Häkli P. Arvid Järnefelt ja hänen lähimaailmansa. S. 393–394.

543

Дети писали и рассказывали о поездке и встрече с Толстым, в то время как сам Ярнефельт описал встречу с Толстым только в письме к Черткову от 28.03.1910 (ПСС. Т. 58. С. 345–346) и без излишних деталей в статье: Onko Tolstoi pidettävä Venäjän vallankumouksen isänä? // Sininen kirja. 1928. № 8. S. 13–15.

544

Häkli P. Arvid Järnefelt ja hänen lähimaailmansa. S. 396.

545

Järnefelt E. Leo Tolstoin luona // Helsingin Sanomat 16.04.1910. Путевые заметки впоследствии опубликованы также в Helsingin Sanomat 19. och 24.04.1910.

546

Wathén R. Isä ja minä: Elämä on oppimista alusta loppuun // Suomen Kuvalehti. № 50. 1972. S. 62. Интервью с дочерью Арвида Ярнефельта Лийсой Пийппонен.

547

Ibid.

548

ПСС. Т. 58. С. 345. Письмо Ярнефельта Черткову от 28.03.1910.

549

Толстого попросили написать комедию для молодежи из деревни Черткова Телятники. Результатом стала пьеса о проклятии алкоголя «От ней все качества», опубликованная посмертно и впервые сыгранная в Телятниках в 1912 году.

550

Järnefelt Eero // Helsingin Sanomat. 19.04.1910.

551

Булгаков В. Ф. Л. Н. Толстой в последний год его жизни. С. 120–121. Запись от 21.03.1910.

552

ПСС. Т. 58. С. 345. Письмо Ярнефельта Черткову.

553

ЛитНас 90: IV. С. 205. Запись от 21.03.1910.

554

Булгаков В. Ф. Л. Н. Толстой в последний год его жизни. С. 122. Запись от 22.03.1910.

555

Там же.

556

ПСС. Т. 81. С. 171. Письмо от 22.03.1910.

557

ЛитНас 90: IV. С. 206.

558

Там же.

559

Булгаков В. Ф. Л. Н. Толстой в последний год его жизни. С. 121.

560

ЛитНас 90: IV. С. 206.

561

Издание на месяц было приостановлено в июле 1912 года.

562

Häkli P. Arvid Järnefelt ja hänen lähimaailmansa. S. 395. Фотография еще висит на стене столовой дома Ярнефельта Рантала в Виркбю.

563

Булгаков В. Ф. Л. Н. Толстой в последний год его жизни. С. 122. Дневник 22.03.1910.

564

Булгаков В. Ф. Лев Толстой: его друзья и близкие: Воспоминания и рассказы. Тула, 1970. С. 268.

565

ЛитНас 69: II. M., 1961. С. 222. Запись от 22.03.1910.

566

ЛитНас 69: II. M., 1961. С. 222. Запись от 22.03.1910.

567

Переписка Льва Толстого и Арвида Ярнефельта. С. 51.

568

Там же.

569

Järnefelt A. Tolstoin lähtö perheensä luota // Helsingin Sanomat. 15.11.1910.

570

На встрече с Павлом Бирюковым в Берлине в 1922 году Ярнефельт услышал другую версию событий. Бирюков был скорее готов обвинять Черткова, а не Софью Андреевну (Rakas äitini! Armas, Eero, Arvid ja Kasper Järnefeltin sekä Aino Sibeliuksen kirjeitä äidilleen Elisabeth Järnefeltille 1879–1928. Toim. S. Talas. Hämeenlinna, 2014. С. 467. Письмо к Элизабет Ярнефельт от 16.11.1922.

571

V[ilja]nen L. Leo Tolstoin oikea sankaruus: Millaisena Arvid Järnefelt muistaa hänet // Helsingin Sanomat 9.09.1928.

572

Järnefelt A. // Helsingin Sanomat. 14.11.1910.

573

В 1918 году Ярнефельт издал еще одну книгу на эту тему, «Kirjeitä sukupuolikysymyksistä», где повторил все аргументы в пользу «идеала чистоты».

574

Boldemann M. Lisäys // Järnefelt A. Lalli. 2 painos. Hki–Porvoo, 1933. S. 145.

575

О Пауле Ольберге см. Blomqvist H. Lost Worlds of Labour: Paul Olberg, the Jewish Labour Bund, and Menshevik Socialism // Götz Norbert (ed.). The Sea of Identities: A Century of Baltic and East European Experiences with Nationality, Class, and Gender. Huddinge, 2014. S. 139–172.

576

ПСС. Т. 58. С. 32. Дневник от 31.03.1910.

577

Этот фрагмент в финском переводе Ольберга впервые опубликован в 1952 году. У него сохранились стенографические записи, и он смог пересмотреть версию, опубликованную в Hufvudstadsbladet в 1910‐м.

578

Adler [= Olberg Paul]. Leo Tolstoj om den finska krisen: Intervju af Hufvudstadsbladets speciella korrespondent // Hufvudstadsbladet 20.04.1910; Olberg P. Leo Tolstoi ja Suomen vapaustaistelu // Suomen Sosiaalidemokraatti. 04.01.1952.

579

ЛитНас 90: IV. С. 215. Дневник 31.03.1910.

580

Главный редактор Hufvudstadsbladet Артур Френкелл поблагодарил Толстого телеграммой за милостивый прием их корреспондента Адлера (то есть Ольберга) (ЛитНас 90: IV. С. 219. Запись от 05.04.1910).

581

Там же.

582

M[еньшик]ов M. Страдает ли граф Толстой? // Новое время. 13.04.1910.

583

ЛитНас 90: IV. С. 225. Дневник от 16.04.1910.

584

Blomqvist H. Lost Worlds of Labour. S. 143–144.

585

Kuès M. Tolstoï vivant: Notes et souvenirs. Paris, 1988. P. 106. «Я горячо люблю вас, Лев Николаевич, потому что вы добрый человек, любите животных, а ваша голова как будто создана для того, чтобы с нее создавались скульптуры».

586

О Трубецком и его шведской жене см.: Grioni J. S. Swedes in Troubetzkoy’s Life // Konsthistorisk tidskrift 1984. S. 121–124; Svensk frånskild fru blev rysk furstinna Troubetzkoy и Furstinnan Troubetzkoy’s öde klarlagt (публикации Понтуса Мёллера) // Подборка статей и исследовательских материалов. 1935–2009: http://pontusmoller.se/2007/10/30.

587

Толстой Л. Л. Опыт моей жизни. С. 383.

588

ПСС. Т. 58. С. 59.

589

Булгаков В. Ф. Л. Н. Толстой в последний год его жизни. С. 234. Запись от 30.05.1910.

590

Гольденвейзер А. Б. Вблизи Толстого: Воспоминания. M., 2002. С. 304. Запись от 30.05.1910.

591

Там же.

592

Kuès M. Tolstoï vivant: Notes et souvenirs. P. 98. «Прелестная блондинка-шведка, которая с милой невинностью болтала по-французски».

593

ЛитНас 90: IV. С. 281. Дневник от 20.06.1910; Булгаков В. Ф. Л. Н. Толстой в последний год его жизни. С. 255. Дневник от 20.06.1910.

594

Булгаков В. Ф. Л. Н. Толстой в последний год его жизни. С. 287.

595

Jaya. Tolstoy till häst: Den ryske bildhuggaren furst Trubetskoj i Stockholm: En intervju // Aftonbladet. 14.07.1910.

596

Jaya. Den ryske bildhuggaren berättar: Konstnärsförhållanden i Ryssland // Aftonbladet. 15.07.1910.

597

Толстой Л. Л. Опыт моей жизни. С. 126.

598

ЛитНас 90: IV. С. 294. Запись от 06.07.1910.

599

Булгаков В. Ф. Л. Н. Толстой в последний год его жизни. С. 292. Запись от 22.07.1910. ЛитНас 90: IV. С. 304. Запись от 22.07.1910. Все три автора русских дневников называют ее Лемпи Карловна без фамилии. Фамилия упоминается в: Ketola K. Ryssän koulussa: Suomalaiset Venäjän stipendiaatit autonomian aikana 1812–1917. Vammala, 2007. S. 141, 243.

600

В архиве Толстого русский перевод Тукиайнен хранится вместе со шведским оригиналом.

601

ОР ГМТ. Письмо от 24.07.1910.

602

Толстая С. А. Дневники. T. II. С. 154. Запись от 22.07.1910.

603

Slaawilainen Yhdistys // Helsingin Sanomat. 27.09.1910.

604

Hedersbetygelse för Tolstojs minne // Nya Pressen. 21.11.1910.

605

Hämeen Sanomat. 20.12.1910.

606

См. интервью по случаю 60-летнего юбилея Тукиайнен // Helsingin Sanomat. 03.04.1942.

607

Цитируемые в этой главе письма (если не указывается иное) хранятся в Отделе рукописных фондов Государственного музея Л. Н. Толстого (ОР ГМТ, Москва).

608

Наживин И. Из жизни Толстого. M., 1911. С. 34.

609

Maude A. The Life of Tolstoy. Vol. 2. London; New York; Toronto, 1953. P. 137.

610

Лебрен В. А. Лев Толстой: человек, писатель, реформатор. Рим, 2005. P. 85–86.

611

Подробное изложение мировоззрения Седерхольма приводится в: Gothoni R. Carl Robert Sederholms liv, verk och intellektuella individuation. Bidrag till kännedom av Finlands natur och folk 150. Helsingfors, 1996.

612

[Sederholm C. R.]. Andens eller det rena förnuftets religion. Hfors 1883, [1].

613

Ibid. S. 200.

614

[Sederholm C. R.]. Jesu glada Budskap om Guds eller förnuftets rike. Sthlm, 1886. S. 7.

615

Wetterhoff Karl. Sederomanen i Ryssland. III // Finsk Tidskrift. 1885. № 5. S. 369.

616

Хеллман Б. «Совпадение наших взглядов поразительно…»: Неопубликованная переписка Л. Н. Толстого и Карла Роберта Седерхольма // Scando-Slavica. 2009. S. 37–38.

617

Ibid. S. 38.

618

[Sederholm C. R.]. Jesu glada Budskap om Guds eller förnuftets rike. S. 8.

619

Толстой Л. Н. Четвероевангелие: Соединение и перевод четырех Евангелий. M., 2001. С. 19.

620

[Sederholm C. R.]. Jesu glada Budskap om Guds eller förnuftets rike. S. 30.

621

Ibid. S. 27.

622

[Sederholm C. R.]. Jesu glada Budskap om Guds eller förnuftets rike. S. 29.

623

Хеллман Б. «Совпадение наших взглядов поразительно…». С. 39.

624

Там же.

625

Cederholm A. Två episoder ur general Carl Sederholms lif // Finsk tidskrift. LXV. 1908. S. 212.

626

Nordström V. Carl Robert Sederholm // Finsk Tidskrift. LIV. 1903. S. 418.

627

[Sederholm C. R.]. Jesu glada Budskap om Guds eller förnuftets rike. S. 44.

628

Хеллман Б. «Совпадение наших взглядов поразительно…». С. 40.

629

Толстой Л. Н. Четвероевангелие. С. 371.

630

[Sederholm C. R.]. Jesu glada Budskap om Guds eller förnuftets rike. S. 13.

631

Ibid. S. 61.

632

C. S. Det glada budskapet om förnuftets rike. Hfors, 1898. S. 83.

633

Хеллман Б. «Совпадение наших взглядов поразительно…». С. 40.

634

[Sederholm C. R.]. Jesu glada Budskap om Guds eller förnuftets rike. S. 67.

635

ПСС. Т. 86. С. 76. Письмо от 27.08.1887.

636

Хеллман Б. «Совпадение наших взглядов поразительно…». С. 41–42.

637

[Седерхольм K. Р.] Благовестия о царстве разума. Берлин, 1892. С. IX.

638

Reppke G. Fire sogne omkring Solbjerg: Egnshistorie fra Tiset, Astrupo, Tulstrup og Hvilsted sogne. Bind 2. [Solbjerg] 1981. S. 74–75.

639

В письме 1892 года (ОР ГМТ) Франс Франсен из города Маарслет, Дания, сообщил, что тремя годами ранее составил по просьбе Юргена Сёренсена текст письма к Толстому на немецком.

640

Содержание восстановлено по ответному письму Толстого.

641

Дорогой друг! Я с радостью получил твое письмо. Неудивительно, что мы одинаково думаем о жизни. Отличие самой жизни и наших мыслей о ней есть лишь видимость, истинная жизнь едина для всех и везде, и она не может быть иной, потому что все живое живет не само по себе, а (как мы это почувствовали) во всякой вещи и в каждом из нас, и у всех нас один и тот же Бог. Мой перевод Евангелия не завершен и очень объемный, кроме того, у меня пока нет экземпляра. Но я хотел бы, чтобы ты смог прочесть мою книгу «О жизни». Она издана в Германии, экземпляра у меня нет, но, если тебе трудно ее достать, я попрошу переводчика прислать ее тебе. «Отче наш» я еще не получил. Твоя трактовка меня интересует.

Твой брат Л. Толстой

642

ПСС. Т. 87. С. 4. Письмо от 15.01.1890.

643

Толстой ошибочно называет его Ландгрен.

644

ПСС. Т. 78. С. 357. Заметка от 08.09.1908.

645

ПСС. Т. 78. С. 338.

646

A. B. N. Veckans konst // Idun. № 42. 1909. S. 503.

647

Bremer F. Hemmen i den nya verlden II. Sthlm, 1853. S. 372–377.

648

«Обращение к духовничеству», или просто «К духовничеству», датировано 01.11.1902. Статья была опубликована за границей в 1903 году, в России в 1906‐м.

649

«Великому писателю, смелому мыслителю, пророку интеллектуального и морального возрождения Союз художников и писателей Финляндии выражает глубокое восхищение и искреннее признание. Эдельфельт, председатель».

650

Бирюков П. Биография Л. Н. Толстого. Том 2. M., 2000. С. 546.

651

Примечательно, что в финском переводе «Крейцерова соната» вышла лишь в 1900‐м. Послесловие было впервые переведено в 1946 году.

652

Kianto I. Leo Tolstoi-suhteeni // Kaltio. № 4. 1948. P. 81. В том же году Толстой долгое время прожил в крымской Гаспре, но приехал туда только в сентябре.

653

I. C. Arvon Veli A. J. // Päivälehti 10.11.1901 134 B. Позднее Кианто проклинал свою «ложную скромность», из‐за которой он так и не побывал в Ясной Поляне (Kianto I. Moskovan maisteri. Helsinki, 1946. P. 452).

654

Nokkala A. Tolstoilaisuus Suomessa: Aatehistoriallinen tutkimus. Helsinki, 1958. P. 138. «Хаджи-Мурат» был опубликован только после смерти Толстого. Финский перевод 1912 года выполнил Арвид Ярнефельт.

655

ОР ГМТ. Письмо от 05.09.1903.

656

ПСС. Т. 74. С. 179–180. Оригинал («четыре страницы шелковой бумаги»), видимо, утрачен, когда дом Кианто в Суомуссалми сгорел во время Зимней войны 1939 года. С другой стороны, в 1948‐м он утверждал, что письмо исчезло, несмотря на то что он хранил его в банковской ячейке, снимал с него копии и распространял за рубежом через «министров посольств» Финляндии! (Kaltio 4 / 1948, 81).

657

Переписка Толстого с Чарльзом Андерсеном опубликована в: Л. Н. Толстой в США: Переписка. M., 2004. С. 483–486. Первая публикация: Whittaker R. Tolstoy’s American Mailbag // TriQuarterly (Evanston). Winter 1995–96. № 95. P. 38–39.

658

ПСС. Т. 65. С. 149–150. Письмо от 25.08.1890.

659

ПСС. Т. 36. С. 163.

660

Brooke S. Christ in Modern Life: Sermons preached in St. James’s Chapel. London, 1892. P. 79.

661

Brooke S. Christ in Modern Life. P. 7.

662

Гусев Н. Н. Два года с Толстым. M., 1973. С. 54. Заметка от 03.10.1907.

663

Во время погромов в Кишиневе в апреле 1903 года были убиты пятьдесят евреев и 600 получили ранения. Толстой выступил с открытым письмом протеста.

664

В Сети можно найти женщину по имени Каролина Ольссон из Ведбю (1858–1952), но у нее был только один ребенок.

665

ПСС. Т. 76. С. 294. Речь, по всей видимости, идет об Александре Голенищеве-Кутузове-Толстом (1867–1914), французском лейтененате флота, живущем в Париже. Он происходил из нетитулованной ветви рода Толстого. Внуком Толстого он не был.

666

ПСС. Т. 77. С. 312.

667

Возможно, имеется в виду шведский перевод «Царство Божие внутри вас» (1894).

668

ПСС. Т. 78. С. 341.

669

Возможно, писатель Эдвард Сёдерберг (1869–1906), который писал в духе соцреализма о жизни бедного народа и о собственной религиозной борьбе?

670

ПСС. Т. 58. С. 117. Дневник от 12/25.10.1910.

671

ПСС. Т. 78. С. 346. Люси Маллори (1846–1920) – американская журналистка, автор книги «World’ s Advance Thought». Несмотря на ее теософские и спиритические интересы, Толстой нашел в ее статьях много мыслей, достойных цитирования. С 1903 года Толстой и Маллори состояли в переписке.

672

В ПСС. Т. 81. С. 298 письмо датируется 18.04.1910, а фамилия шведа неправильно воспроизводится как Ральф.

673

Ligue internationale de la paix et de la liberté была основана в 1867 году в Швейцарии Фредериком Пасси.

674

Видимо, Ольга Константиновна Дитерихс, первая жена Андрея, сына Толстого.

675

Впоследствии Кианто с иронией добавил: «Конечно, знал, совершенно достаточно!» (Kianto I. Moskovan maisteri. 1946. S. 477), намекая, что языковая проблема была только ложным предлогом.

676

Впоследствии Кианто добавит: «Тому духовному стаду, которое скакало вокруг старика Толстого, ты бы, пожалуй, отлично подошел» (Ibid.).

677

Seiling M. Mainländer, ein neuer Messias: Eine frohe Botschaft inmitten der herrschenden Geistesverwirrung. München, 1888. S. 98.

678

Ibid. S. 101.

679

Ibid. S. 144.

680

http://fi.paranormaali.wikia.com/wiki/Max_Seiling. Сейлинг опубликовал статью в журнале Аксакова Psychische Studien.

681

Пьеса опубликована в Гельсингфорсе в 1897‐м. Кроме нее пьеса Studeranden Greta eller Titelfrågan: Enaktare (1895) – единственный опубликованный текст Фройденталь.

682

Bloch O. Om Døden: En almenfattelig Fremstillning. I. Khvn, 1903. S. 394.

683

В Национальной библиотеке Финляндии хранится и «Was ist Kunst?» (1908) и «Gegen der Moderne Kunst» (1898) с подписью Хирна.

684

Королевская библиотека. Рукописный отдел (письма). Архив Ааге Маделунга. NKS 2418, 2º. Письмо упоминается в ПСС. Т. 80. С. 297.

685

ПСС. Т. 38. С. 167.

686

ПСС. Т. 81. С. 276. Письмо 09.02.1910. В ПСС имя автора письма написано как Стровгоард-Педерсен. Идентификация его как С. А. Сковгаард-Петерсена сделана без доступа к оригиналу письма.

687

ПСС. Т. 82. С. 241. Заметки от 26.05.1910.

688

Здесь, по-видимому, имеется в виду «Gud er i Kjærlighed» («Где любовь, там и Бог»). Непрямой перевод названия Стоххольм дает в письме к Толстому. Ганзен также отправил Толстому собственный перевод 1889 года, первоначально опубликованный в томе «Livsspørgsmaal» (1888).

689

«Сердечно благодарю за письмо и содержащиеся в нем чрезвычайно важные для меня сведения, и спешу выполнить вашу просьбу. Имя пишется так – Adin Ballou. Это американизированное французское имя. Примите, уважаемый господин, мое высочайшее почтение, Léon Tolstoj» (ПСС. Т. 66. С. 411). Письмо хранится в собрании писем Королевской библиотеки.

690

ПСС. Т. 84. С. 201. Письмо от 27.10.1893.

691

Повесть «Смерть Ивана Ильича» впервые вышла на норвежском под названием «Iwan Grabowins død» (Берген, [1906]) в переводе Абрахама Каарана.

692

В ПСС письмо Александера Нюберга не упоминается. Зато утверждается (ПСС. Т. 75. С. 268), что некий О. Сайяниелли (O. Sajanielli) из Финляндии именно в ноябре 1904‐го попросил разрешения на перевод. Здесь точно подразумевается Юзеппи (Осип) Сайаниеми (1872–1945), директор школы в Форрсе, упоминаемый в письме Нюберга как гарант серьезности намерений последнего.

693

Другая, еще более поразительная, отсылка к Толстому в произведении Кианто дается в сцене, где Милька Сорге говорит, что хорошо знает Толстого (60). Она работала гувернанткой в семье профессора Салтыкова, к которому приходил Толстой. В реальном окружении Толстого никакого профессора Салтыкова, по-видимому, не было.

694

Nokkala A. Tolstoilaisuus Suomessa: Aatehistoriallinen tutkimus. S. 139–142.

695

ПСС. Т. 76. С. 270. Ответное письмо Толстого отсутствует в архиве К. Суомалайнена (Национальная библиотека Финляндии, Хельсинки).

696

ПСС. Т. 76. С. 294.

697

Алексеева Г. Личная библиотека Л. Н. Толстого: http://ypmuseum.ru/ru/muzey/nauchnaya-rabota/580-2012-03-02-11-15-36.html.

698

Brandes G. Leo Tolstoj (1910) // Fugleperspektiv. Khvn-Kristiania, 1913. S. 365.

699

ПСС. Т. 47. С. 108. Дневник от 01.01.1857.

700

Перевод был впервые опубликован в «Лев Толстой. Неизданные тексты». M., 1933. В ПСС – Т. 40. С. 403.

701

ПСС. Т. 47. С. 202. Заметка от 16/28.02.1857.

702

Горький А. М. Лев Толстой // Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. Т. 2. M., 1978. С. 478.

703

Интервью и беседы с Львом Толстым / Сост., коммент., вступ. статья В. Я. Лакшина. M., 1986. С. 258–259.

704

ПСС. Т. 28. С. 218.

705

ПСС. Т. 55. С. 75–76. Дневник от 15.08.1904.

706

ПСС. Т. 78. С. 137. Письмо от 10.05.1908. – «Que crève les yeux» = «очевидно».

707

ЛитНас 90. Т. IV. С. 105. Дневник от 17.11.1909.

708

ЛитНас 90. Т. II, С. 318. Дневник от 03.12.1906.

709

ПСС. Т. 58. С. 24. Дневник от 11.03.1910.

710

ПСС. Т. 38. С. 124.

711

Ленин В. Полное собрание сочинений. 5‐е изд. Т. 17. M., 1961. С. 209.

712

Объемный роман Густава Фрейтага «Soll und Haben» (1855), типичный пример «буржуазного реализма», был наиболее читаемой книгой середины XIX века. Критика антисемитских мотивов романа началась позднее.

713

ПСС. Т. 47. С. 141. Дневник от 27.06/09.07.1857.

714

ПСС. Т. 48. С. 3. Дневник от 07.01.1858.

715

ПСС. Т. 60. С. 257. Письмо от 24.03.1858.

716

ПСС. Т. 47. С. 475.

717

ПСС. Т. 55. С. 89. Дневник от 15.09.1904.

718

ЛитНас 90. Т. II. С. 541. Дневник от 22.10.1907.

719

Горький М. Собрание сочинений: В 18 т. T. 18. M., 1963. С. 57.

720

Йохансен Д. С., Мëллер П. У. Переписка С. А. Толстой с П. Г. Ганзеном // Scando-Slavica. T. 24. 1978. С. 60.

721

Микулич В. Встречи с писателями. Л., 1929. С. 66.

722

Об отражении жизни в «Анне Карениной». Из воспоминаний С. Л. Толстого // ЛитНас. Т. 37–38. С. 567.

723

Bremer F. Grannarna. Sthlm, 1963. S. 31.

724

Бремер Ф. Соседи // Финский вестник. T. XVIII: 6. 1847. С. 5–128.

725

ПСС. Т. 47. С. 133–134.

726

Там же. С. 152.

727

Ганзен-Кожевникова М. П. И. А. Гончаров. Переписка с П. Г. Ганзеном // Литературный архив. Материалы по истории литературы и общественного движения. T. 6. M.; Л., 1961. С. 73.

728

Кьеркегор С. Эстетические и этические начала в развитии личности // Северный вестник. 1885. № 1: II. С. 109–134; 1885. № 3: II. С. 52–93; 1885. № 4: II. С. 20–57.

729

Северный вестник. 1885. № 1: II. С. 105–108.

730

ЛитНас 75. Т. 1. С. 316. Письмо от 16.11.1885.

731

Там же.

732

Дарья Лунгина полагает, что перевод не был получен, поскольку он отсутствует в библиотеке и архиве Толстого (Loungina D. Russia. Kierkegaard’ s Reception through Tsarism, Communism, and Liberation // Kierkegaard’ s International Reception. Tome II. Southern, Central and Eastern Europe / Ed. Jon Stewart. Surrey, Burlington, 2009. P. 248.) Вероятнее всего, Ганзен не отправил перевод, который, к слову, так никогда и не был опубликован.

733

Библиотека Л. Н. Толстого. Т. 1: I. 1972. С. 352. В библиотеке Толстого статья сохранилась как перепечатка из №№ 1 и 4 «Северного вестника», а также собственно в журнале «Северный вестник» № 3 за 1885.

734

ЛитНас. T. 75: 1. С. 318. Письмо от 09.05.1888.

735

Там же. С. 321.

736

Афоризмы эстетика // Вестник Европы. 1886. № 5. С. 104–127. Текст Кьеркегора передан практически in toto. В библиотеке Толстого этого номера нет.

737

Л. Н. Толстой и Н. Н. Страхов. Полное собрание переписки / Ред. А. А. Донсков. T. II. Письма 1879–1896. M.–Оттава, 2003. С. 799 и 802. Письма от 13.08.1889 и 31.08.1889.

738

Наиболее вероятно, что речь идет о двух неопубликованных переводах, которые двумя неделями ранее в Ясную Поляну привез Ганзен и которых поэтому не оказалось на месте, когда Ганзен попросил их вернуть.

739

Л. Н. Толстой и Н. Н. Страхов. Т. II. С. 815. Письмо 24.04.1890.

740

Обе эти рукописи сохранились в библиотеке Ясной Поляны, но отсутствовали, когда в августе 1891 года Ганзен попросил их вернуть. То есть весьма вероятно, что в это время они находились у Страхова (Johansen D. S., Møller P. U. Tolstoj, Bjørnson, Hansen. Træk af det russisk-skandinaviske litterære samkvem // Fund og Forskning. 1978. № 23. S. 160.

741

В 1847‐м Кьеркегор был грубо высмеян в сатирическом журнале Corsaren. Ганзен нашел афоризмы в Af Søren Kierkegaards efterladte Papirer III. Khvn, 1877.

742

Loungina D. Russia. Kierkegaard’ s Reception through Tsarism, Communism, and Liberation. С. 251.

743

Кьеркегор С. Отрывки из дневника 1847 года (в переводе П. Ганзена с оценками Л. Толстого // Вестник РХД (Париж). 1986. № 148. С. 63.

744

Там же. С. 72.

745

Ганзен П. Пять дней в Ясной Поляне (в апреле 1890 г.) // Исторический вестник. 1917. № 1. С. 145.

746

Там же.

747

Ганзен П. Пять дней в Ясной Поляне (в апреле 1890 г.). С. 154–155. Чертков Л. Сёрен Кьеркегор в русской литературе // Вестник РХД. 1986. № 148 С. 31.

748

Löwenfeld R. Hos Tolstoj. Övers. Johannes Marer. Khvn, 1891. S. 80.

749

Stadling J. Från det hungrande Ryssland. Sthlm, 1893. S. 84.

750

Чертков Л. Указ. соч. С. 30.

751

ЛитНас. T. 75: 1. С. 325. Письмо от 16.04.1890.

752

Книга «Enten – Eller. Et Livs-Fragment. Vol. 2. B’s Papiere. Breve til A». 3‐е изд. Khvn, 1865 хранится в библиотеке Ясной Поляны (T. 3: I. С. 570).

753

ПСС. Т. 65. С. 78. Письмо от 25.04.1890.

754

ЛитНас. T 75: 1. С. 329. Письмо от 07.08.1891. Неясно, что имеет в виду Ганзен. Возможно, ранее он передавал Толстому первый из «Двух малых этико-религиозных трактатов», из которых состоит «Lilien paa Marken og Fuglen under Himlen» («Полевая лилия и птица небесная»), а сейчас закончил перевод второго. В России статьи опубликованы не были, поскольку их запретила церковная цензура (Hansen E. Brev fra Bjørnstjerne Bjørnson // Politiken. 02.11.1924).

755

ПСС. Т. 66. С. 45. Письмо от 14.09.1891. Вторая публикация письма: Nolin B., Lundberg B. A. A Letter from Lev Tolstoj to P. E. Hansen plus some Remarks on the Text of the Jubilee Edition of Tolstoj’s Collected Works // Scando-Slavica. 1967. T. 13. P. 60–61.

756

ПСС. Т. 65. С. 45. Письмо от 21.09.1891. Также в ЛитНас. T. 75: I. С. 334.

757

Чертков Л. Указ. соч. С. 32–33.

758

Loungina D. Russia. Kierkegaard’ s Reception through Tsarism, Communism, and Liberation. С. 250–251.

759

Юхансен Д. С., Мëллер П. У. Переписка С. А. Толстой с П. Г. Ганзеном // Scando-Slavica. 1978. № 24. С. 61.

760

ЛитНас. Т. 90: I. С. 404. Дневник от 24.09.1905. Лепсиус известен как свидетель, задокументировавший уничтожение мирного армянского населения во время Первой мировой войны. В статье «Jesus und der Krieg» («Иисус и война») он упоминает о встрече с Толстым (Der Christliche Orient. 1915. 5–6. S. 39).

761

Библиотека Л. Н. Толстого. T. 3: I. С. 570.

762

Kierkegaard’ s International Reception. Tome I. Northern and Western Europe / Ed. J. S. Surrey. Burlington, 1988. S. 424.

763

Höffding H. S. Kierkegaard als Philosoph. Stuttgart, 1896. S. 169.

764

Ibid. S. 123.

765

Ibid. S. 61.

766

За двумя штутгартскими изданиями стоит писатель и теолог Кристоф Шремпф, уволенный пастор-пацифист с ярко выраженной симпатией к Толстому. В одной из книг сохранился рекламный листок журнала Шремпфа Die Wahrheit, в котором, помимо прочего, была опубликована написанная самим редактором статья «Tolstoi als Profet» («Толстой как пророк»).

767

О Брандесе и Толстом см.: Knudsen J. Georg Brandes: Symbolet og manden 1883–1895. Første bind. Khvn, 1994. S. 302–304; Nolin B. Den gode européen. Studier i Georg Brandes’ idéutveckling 1871–1893. Uppsala, 1965. S. 245–251; Møller P. U. A New King Lear. Danish Responses to the Demise of Tolstoj // Revue des études slaves (Paris). 2010. T. LXXXI/1. 2010. P. 85–98.

768

В 1880 году Брандес видел инсценировку романа «Война и мир» в одном берлинском театре. Через два года он прочитал по-немецки «Детство»; датский перевод вышел в том же году в Morgenbladet по его совету. В библиотеке Брандеса со временем появились все важные произведения Толстого – в датских, французских и немецких переводах (Nolin B. Den gode européen. S. 245–246).

769

Brandes G. Levned II. Khvn, 1908. S. 202. Софья Андреевна не упоминает об этом событии ни в дневнике, ни в воспоминаниях, но у Татьяны есть отзыв 1910 года: «Брандес мне очень не понравился, слышала его лекцию» (ЛитНас.Т. 90: IV. С. 184. Дневник от 20.02.1910). По ее мнению, проблема заключалась в том, что Брандес судил о произведениях, не читая их в оригинале.

770

Будущий президент Чехословакии Т. Масарик, слушавший выступление Брандеса, утверждает, что вместе с датчанином посещал Толстого в Москве, но в этом он, вероятно, ошибается. Масарик был у Толстого одновременно с Николаем Гротом 19 апреля, то есть за четыре дня до приезда Брандеса в Москву. А в конце месяца (27–29 апреля) он провел пару дней в Ясной Поляне по приглашению Толстого. Сам Брандес никогда не упоминал о встрече с Толстым.

771

Brandes G. Dyret i Mennesken // Samlede skrifter. Syvende bind. Khvn og Kristiania, 1901. S. 211.

772

Ганзен П. Пять дней в Ясной Поляне (в апреле 1890 г.). С. 157.

773

ПСС. Т. 35. С. 682.

774

ПСС. Т. 35. С. 219.

775

Там же. С. 257.

776

Brandes G. Shakespeare. Tolstoj contra Shakespeare // Samlede skrifter. Attende bind. Khvn og Kristiania, 1910. S. 106–110. Петер Ульф Мёллер (Møller P. U. A New King Lear. S. 93) отвергает предположение Брандеса о том, что критика Толстого стала отчасти следствием слабого перевода на русский его исследования творчества Шекспира. Хуже было то, что в датском, английском и немецком переводах шекспировской книжки Толстого использовался не оригинальный текст Брандеса, а цитаты из его русского перевода.

777

ЛитНас. Т. 90: I. С. 290. Дневник от 21.05.1905. Однако через пять лет Толстой сделал хорошую мину, выслушивая рассказ Марка Левина о том, что Брандес продуктивен и много делает для того, чтобы такие писатели, как Бьёрнсон и Ибсен, получили известность во всем мире.

778

Репринт статьи Брандеса вышел в ЛитНас. Т. 75: I. С. 566–568. Датский перевод с комментарием содержится в: Møller P. U. En russisk artikel af Georg Brandes om Lev Tolstoj // Nordisk Øst-Forum. 2010. № 3. S. 95–98. Переработанная версия представлена в: Brandes G. Fugleperspektiv. Khvn–Kristiania, 1913. S. 362–367.

779

Møller P. U. A New King Lear. S. 98.

780

Bjørnstjerne Bjørnsons brevveksling med danske 1875–1910. Bd. 1. 1875–1889. Khvn; Oslo, 1953. S. 331. Письмо 11.10.1888.

781

Op. cit., 419. Открытка без даты, начало декабря 1888.

782

Löwenfeld R. Hos Tolstoj. S. 77.

783

ПСС. Т. 51. С. 158. Заметка от 03.08.1890.

784

Löwenfeld R. Hos Tolstoj. S. 121.

785

ПСС. Т. 51. С. 75. Заметка от 11.08.1890.

786

Там же. С. 83. Дневник от 28.08.1890.

787

Вестник иностранной литературы. 1891. № 7. С. 4.

788

ЛитНас. T. 75:1. С. 330. Письмо от 07.08.1891.

789

Библиотека Л. Н. Толстого. T. 1: I. 1958. С. 111.

790

П. Г. Предисловие // Бьёрнсон Б. Перчатка. СПб., 1892. С. 5.

791

Hansen E. Brev fra Bjørnstjerne Bjørnson // Politiken. 02.11.1924. Ганзен едва ли имел основания считать себя более компетентным переводчиком драматургических произведений. Одной из причин провала постановки «Мария Стюарт в Шотландии» в петербургском Александринском театре в 1892 году стал именно слабый перевод супругов Ганзен (Nilsson N. Å. Strindbergs ryska översättare // August Strindberg och hans översättare. Red. Meidal B., Nilsson N. Å. Sthlm, 1995. S. 64).

792

Толстой Л. Л. Прелюдия Шопена. M., 1900. С. 33.

793

ПСС. Т. 51. С. 92. Дневник от 04.10.1890.

794

ПСС. Т. 65. С. 185. Письмо от 14.11.1890.

795

ПСС. Т. 66. С. 45. Письмо от 14.09.1991. См. также: Nolin B., Lundberg B. A. A Letter from Lev Tolstoj to P. E. Hansen. S. 60.

796

ПСС. Т. 52. С. 43. Заметка от 25.07.1891. Фрагмент из четвертой главы пятой части романа.

797

ПСС. Т. 66. С. 45. Письмо от 14.09.1891.

798

Там же. С. 41. Письмо от 06–11.09.1891. «Новые веяния» могут быть тем произведением, о котором упоминает родственница Толстого Александра Андреевна Толстая в воспоминаниях о визите в Ясную Поляну в 1891 году: «После чая Лев читал нам вслух норвежские повести в русском переводе, которыми он восхищался, читал прекрасно, хотя слегка конфузился, когда попадались опасные, то есть не совсем приличные места» (цит. по: Бирюков П. Биография Л. Н. Толстого. Кн. 2. M., 2000. С. 166.).

799

Bjørnstjerne Bjørnsons brevveksling med danske. Bd. 2. 1890–1900. Khvn; Oslo, 1953. S. 73–74. Письмо от 27.08.1891.

800

Keel A. (red.). Bjørnstjerne Bjørnsons Briefwechsel mit Deutschen. Teil II. 1899–1909. Beiträge zur nordischen Philologie. № 17. Basel, 1987. S. 517. Письмо от 07.02.1902.

801

ЛитНас. Т. 75: I. С. 329. Письмо от 07.08.1891. См. также: Johansen D. S., Møller P. U. Tolstoj, Bjørnson, Hansen. S. 164.

802

ЛитНас. T. 75: I. С. 329. Письмо от 07.08.1891.

803

Библиотека Л. Н. Толстого. Т. 1: I. 1958. С. 110.

804

Цитируется по: Nag M. Tolstojs gjennombrudd i Norge. Oslo, 1980. S. 19. См. также: Алексеева Г. «Единообразие и многообразие» Б. Бьёрнсона и «Крейцерова соната» Л. Толстого: Публицистика как ключ к прочтению художественного текста // Лев Толстой и мировая культура. Тула, 2012. C. 223–234.

805

Bjørnstjerne Bjørnsons brevveksling med danske. Т. 2. S. 73. Письмо от 27.08.1991.

806

Arnoldson K. P. Är världsfred möjlig? En historisk framställning af sträfvandena för lag och rätt mellan folken. Sthlm, 1890. S. 22.

807

Bjørnstjerne Bjørnsons brevveksling med danske. T. 2. S. 74.

808

Впоследствии Григ от этой идеи отказался, и только спустя несколько десятилетий текст Бьёрнсона положил на музыку другой норвежский композитор, Торвальд Ламмерс.

809

Bjørnstjerne Bjørnsons brevveksling med danske. T. 2. S. 74.

810

Библиотека Толстого. T. 1: I. 1958. C. 110.

811

Johansen D. S., Møller P. U. Tolstoj, Bjørnson, Hansen. S. 57.

812

ПСС. Т. 70. C. 36–37. Письмо от 26.02.1897. «Дорогая madame Brümmer, я очень благодарен за предоставленную вами возможность сообщить Бьёрнсону, что я получил его книгу Der König, которую высоко оценил (говорю это совершено искренне, не из вежливости; я прочел ее вслух многим из моих друзей и обратил их внимание на те хорошие места, которые произвели на меня наибольшее впечатление), и я сердечно благодарен ему за то, что он помнит обо мне. Это один из современных писателей, которых я наиболее ценю, каждое прочитанное его произведение не только доставляло мне большое удовольствие, но и открывало новую для меня точку зрения. Если вы, высокоуважаемая madame, будете ему писать, расскажите ему об этом. Еще раз благодарю за то, что вы написали мне, и прошу принять мое высочайшее почтение».

813

Hansen E. Brev fra Bjørnstjerne Bjørnson // Politiken. 02.11.1924.

814

ПСС. Т. 87. С. 304–305. Письмо от 26.11.1894 В. Черткову.

815

Hilditch J. «Hos Leo Tolstoi» // Dagbladet. 05.06.1899.

816

Статьи представлены в книге «Mine brev til Peterburgskija Vjedomosti» (Khvn, 1898).

817

Bäckmann I. Farliga färder och roliga: Journalistiska ströftåg. III. Ryssland. Sthlm, 1906. S. 142.

818

www.nobelprize.org/nobel_prizes/literature/laureates/1903/bjornson-speech-no.html.

819

Hoem E. Det evige forår: Bjørnstjerne Bjørnson 1899–1910. Oslo, 2013. S. 327.

820

ЛитНас. T. 90: I. С. 125. Дневник от 06.01.1905.

821

Keel A. (red.). Bjørnstjerne Bjørnsons Briefwechsel mit Deutschen. Teil II. S. 658. Письмо от 14.09.1907.

822

Письмо приводится в Gerenscér Z. Auch Tolstoi gegen die Ungarn? Die Geschichte einer Fälschung // Ungarn-Jahrbuch 21 (1993/1994). S. 164.

823

ОР ГМТ. «Высокоуважаемый мастер! Сердечно благодарю Вас за Вашу ценную поддержку против венгров. Позволю себе отправить Вам два номера Märtz через Альберта Лангена в Мюнхене. Две статьи: „Der Friede und die Friedensfreunde“ („Мир и друзья мира“) и „Die Magyaren als unterdrücker“ („Венгры как угнетатели“). С почтением, Бьёрнстьерне Бьёрнсон».

824

Gerenscér Z. Auch Tolstoi gegen die Ungarn? S. 159.

825

На основе статьи русского писателя-эмигранта Михаила Сукенникова «Bjørnstjerne Bjørnson og Leo Tolstoj», напечатанной в Verdens gang (08.12.1945), Альдо Киль (Bjørnstjerne Bjørnsons Briefwechsel mit Deutschen. Teil II. S. 667) сделал вывод, что за фальсификацией стоял доктор Маковицкий. В статье Сукенников не утверждает это прямо (а лишь делился подозрением), кроме того, маловероятно, что Маковицкий, несмотря на явные симпатии к словакам, смог бы отважиться на подобную интригу за спиной своего глубоко уважаемого друга. Если предположить, что фальсификатором двигал националистический азарт или целью была провокация, то кандидатом становится другой словак – Владимир Кривош (1865–1942), друг Черткова, одновременно агент охранки, эксперт по стенографии и криптографии и дальний кузен Маковицкого. Открытому письму и позднее ошибочно приписывалось авторство Толстого. См., например: Keel A. Bjørnson i kamp for Europas undertrykte folk. Oslo, 2010. S. 100–101, и Hoem E. Det evige forår. S. 479.

826

Gerenscér Z. Auch Tolstoi gegen die Ungarn? S. 170. Письмо от 10/23.10.1907. Ниже приводится перевод оригинала, который хранится в Университетской библиотеке Осло, а не неточная копия, представленная в ПСС. Т. 77. С. 218. «Уважаемый господин, я никогда и нигде не писал об Апоньи, до того, как я получил Ваше письмо и вырезку из газеты именно на эту тему, я не имел ни малейшего представления о существовании господина Апоньи. Моя статья о его деятельности – это мошенничество. В любом случае, мне приятно установить письменный контакт с Вами, кого я давно знаю и чьи труды высоко ценю, даже если причиной этого письма стало недоразумение. Лев Толстой».

827

ЛитНас. Т. 90: II. С. 531. Дневник 09.10.1907.

828

Опубликовано также в Neue Freie Pressen 17.09.1907 и Le Courrier Européen (La paix et les pacifistes) № 38. 20.09.1907.

829

Опубликовано также в Le Courrier Européen (L’ oppression Magyare) № 41. 11.10.1906.

830

Keel A. (red.). Bjørnstjerne Bjørnsons Briefwechsel mit Deutschen. Teil II. S. 667. Письмо от 16.10.1907.

831

ЛитНас. Т. 90: II. С. 579. Дневник от 03.12.1907.

832

Там же. С. 531. Дневник от 09.10.1907.

833

ЛитНас. Т. 90: III. С. 461. Комментарии 10.03.1908, сноска 6.

834

Там же. С. 54. Дневник от 10.04.1908.

835

ЛитНас. Т. 90: IV. С. 100. Дневник от 12.11.1909. – «А ваш отец верит в бога?» – «Да, и думаю, что вы тоже верите». – «Я? Конечно, нет. Ни во все эти священные истины, ни в жизни после смерти». – «Но откуда же вы черпаете нравственность? В наших произведениях вы выступаете за нравственность». – «Чтобы быть счастливым в земной жизни, надо быть честным и добрым».

836

Булгаков В. Ф. Как прожита жизнь. Воспоминания последнего секретаря Л. Н. Толстого. M., 2012. С. 399.

837

ЛитНас. Т. 90: III. С. 54. 10.04.1908.

838

Трудно определить, какое произведение Толстого имеет в виду Бьёрнсон. Возможно, он здесь путает Толстого с Иваном Тургеневым.

839

Bjørnstjerne Bjørnsons brevveksling med danske 1875–1910. Bd. III. 1901–1910. Khvn; Oslo, 1953. S. 260. Письмо от 23.07.1908. Поздравление Бьёрнсона было опубликовано в сборнике «О Толстом: Международный толстовский альманах» (М., 1909. С. [5]), вышедшем под редакцией П. Сергеенко. Публикуется в переводе с оригинала.

840

ОР ГМТ.

841

ЛитНас. Т. 90: IV. С. 181. Дневник от 12.02.1910.

842

Lewin M. En dag hos Tolstoj // Morgenbladet. 29.06.1910.

843

Гольденвейзер А. Воспоминания. M., 2002. С. 326; Велеминский К. В Ясной Поляне (1910) // Ясная Поляна: Неизвестные страницы. Чешские и словацкие воспоминания о Льве Толстом. СПб., 2013. С. 170–171.

844

Велеминский К. В Ясной Поляне (1910). С. 160.

845

Об Ибсене и России, см.: Nilsson N. Å. Ibsen in Russland. Actas Universitatis Stockholmiensis. Sthlm, 1958; Nag M. Ibsen i russisk åndsliv. Oslo, 1967; Шайкевич Б. А. Ибсен и русская культура: Очерки. Киев, 1974; Шарыпкин Д. М. Скандинавская литература в России. Л., 1980. С. 271–305.

846

Hansen E. Tolstoj og Ibsen // Politiken. 25.12.1917.

847

Henrik Ibsens skrifter 14. Письмо 1880–89. Oslo, 2009. S. 502. Письмо от 27.11.1888.

848

ПСС. Т. 50. С. 180. Дневник от 19.11.1889.

849

Löwenfeld R. Hos Tolstoj. S. 77.

850

Löwenfeld R. Hos Tolstoj. S. 121.

851

ПСС. Т. 51. С. 158. Заметка от 03.08.1890.

852

Судя по комментариям к письму к Марии Шмидт (1891), Толстой был готов отдать ей три тома «Moderne Dramen 1889–90» Ибсена (ПСС. Т. 66. С. 42, ссылка 5). Однако подтверждения, что это издание у него было, отсутствуют.

853

ПСС. Т. 51. С. 79. Дневник от 20.08.1890.

854

Beaunier A. Notes sur la Russie. Paris, 1901. P. 109–110. Интервью, вышедшее в Le Temps в январе 1898-го, цитировалось в Verdens Gang 18.01.1898 («Tolstoy morning Ibsen») и в Samtiden 1900 («Et besøg hos Tolstoj». S. 184). На русском текст есть в: Вблизи Толстого: Корреспонденции Андре Бонье в «Temps» // ЛитНас. T. 75: II. С. 87. – «Быть может, ваши новые писатели и глубоки, но я их не понимаю. Они так же темны, как Ибсен. Что до Ибсена, то я просто не знаю, что он хочет сказать. Если вам нравится его „Дикая утка“, то не откажите мне в любезности ее объяснить. Впрочем, ведь он скандинав, это не так странно. А вот Франция, страна ясности и естественности!»

855

http://www.lib.ru/INPROZ/IBSEN/ibsen_utka.txt.

856

ПСС. Т. 51. С. 80. Дневник от 01.08.1890.

857

Шарыпкин Д. М. Скандинавская литература в России. С. 286.

858

Абрикосов Х. Н. Двадцать лет около Толстого. Из воспоминаний // Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников: В 2 т. Т. II. Изд. 2‐е. M., 1960. С. 147.

859

ПСС. Т. 52. С. 53. Дневник от 13.09.1891.

860

Немирович-Данченко В. И. Воспоминания о Толстом // Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. T. II. M., 1960. С. 141.

861

ПСС. Т. 66. С. 45. Письмо от 14.09.1891.

862

ПСС. Т. 30. С. 373.

863

Там же. С. 483 («О том, что называют искусством»).

864

ЛитНас. Т. 75: I. С. 330. Письмо от 07.08.1891.

865

ПСС. Т. 66. С. 45. Письмо от 14.09.1891.

866

ЛитНас. Т. 75: I. М., 1965. С. 334. Письмо от 21.09.1891.

867

Л. Н. Толстой и Н. Н. Страхов. Полное собрание переписки. T. 2. Письма 1879–1896. M.; Оттава, 2003. С. 876. Письмо от 17.09.1891.

868

Русанов Г. А. Поездка в Ясную Поляну // Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. M., 1960. С. 323.

869

Шарыпкин Д. М. Скандинавская литература в России. С. 290–291.

870

[Фейг]ин [Я. А.] Письма о современном искусстве // Русская мысль. 1899. № 12: II. С. 182.

871

ЛитНас. T. 90: I. С. 202. Дневник от 06.03.1905.

872

ПСС. Т. 66. С. 41. Письмо от 06–11.09.1891.

873

Пчельников П. М. Из дневника // Толстой в воспоминаниях современников. T. I. M., 1960. С. 529.

874

Бирюков П. Биография Толстого. Т. 2. M., 2000. С. 312.

875

Интервью и беседы с Львом Толстым / Сост., коммент., вступ. статья В. Я. Лакшина. С. 75. Интервью в «Новом времени» от 22.04.1894.

876

Прозор М. Характер Ибсенских драм. По поводу «Маленького Эйольфа» // Северный вестник. 1895. № 6: I. С. 40.

877

ПСС. Т. 53. С. 35. Дневник от 04.06.1895.

878

ПСС. Т. 30. С. 321.

879

Там же. С. 83.

880

Поссе В. А. Толстой // Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. T. II. M., 1960. С. 55.

881

Гуревич Л. Я. Из воспоминаний о Л. Н. Толстом // Толстой в воспоминаниях современников. M., 1960. С. 536.

882

Bäckmann I. Farliga färder och roliga: Journalistiska ströftåg. III. Ryssland. S. 142.

883

Erdmann N. Tolstoj och konsten // Finsk Tidskrift. 1898. T. XLV. S. 352.

884

ПСС. Т. 30. С. 105 («Что такое искусство?»).

885

ПСС. Т. 34. С. 522, 526. Набросок к предисловию к роману В. фон Поленца «Крестьянин».

886

ПСС. Т. 33. С. 114.

887

Brandes G. Leo Tolstoj. S. 108. Левинский рассказал о встрече с Толстым своему близкому другу Брандесу вскоре после поездки в Москву. В толстоведении этот визит не упоминается.

888

Hilditch J. «Hos Leo Tolstoi» // Dagbladet. 05.06.1899.

889

Tostrup H. [Интервью с Ибсеном] // Ørebladet. 19.03.1898. Цит. в: Ibsen H. Samlede verker. Bd. XIX. Tillegg. Oslo, 1952. S. 214.

890

Gosse E. Henrik Ibsen. New York, 1908. S. 223.

891

Интервью и беседы с Львом Толстым / Сост., коммент., вступ. статья В. Я. Лакшина. С. 144–145. Первоначально в «Русский листок» от 08.01.1900.

892

Там же. С. 149. Первоначально в «Новости дня» от 09.01.1900.

893

Цингер А. Ненаписанный рассказ Толстого // Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. T. II. M., 1960. С. 144.

894

Немирович-Данченко В. И. Воспоминания о Толстом // Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. T. II. M., 1960. С. 142.

895

Гольденвейзер А. Б. Вблизи Толстого. M., 1959. С. 81. Заметка от 27.12.1900.

896

ЛитНас. Т. 90: II. С. 282. Дневник от 24.10.1906.

897

Там же. С. 334. Дневник от 18.12.1906.

898

Там же. С. 380. Дневник от 20.02.1907.

899

Редко A. E. Толстой и Ибсен по автобиографическим данным // Русское богатство. 1907. № 1: II. С. 96.

900

Булгаков В. Л. Н. Толстой в последний год его жизни. M., 1989. С. 72. Заметка от 12.02.1910.

901

Булгаков В. О Толстом. Воспоминания и рассказы. Тула, 1964. С. 114.

902

Булгаков В. О Толстом. Воспоминания и рассказы. С. 263. Булгаков В. Ф. Как прожита жизнь. С. 399.

903

ПСС. Т. 35. С. 568. Варианты к статье «О Шекспире и о драме».

904

Библиотека Толстого. Т. 3: I. С. 652.

905

ПСС. Т. 66. С. 41. Письмо от 06…11.09.1891. Под В. М. С., видимо, могут скрываться Владимир Саблин (ок. 1873 – 1916) или Вера Спасская (1855–?).

906

Л. Н. Толстой в США: Переписка. M., 2004. С. 639. Письмо от 21.08.1891.

907

Там же. С. 641. Письмо от 28.08/09.09.1891.

908

См. напр. Los Angeles Herald. Т. 43. № 148. 08.03.1895, где письмо Толстого приводится полностью. Статья озаглавлена «Комментарий Толстого».

909

Л. Н. Толстой в США. С. 643. Письмо от 10.10.1891.

910

Там же. С. 645–646. Письмо от 19.11.1891.

911

Там же. С. 647. Письмо от 31.10.1895. Сотрудничал ли Гронлунд когда-либо с русской прессой, неизвестно.

912

Strindberg A. Brev 5. 1885 – juli 1886. Sthlm, 1956. S. 209.

913

Kalinowski M. Fröken Julie – designed in Russia! Om Strindbergs skuld till Tjernysjevskijs Vad bör göras? // Nordisk drama. Fornyelser og transgressioner. Gdansk, 2010. P. 492.

914

Об Элпидине, см. Senn A. E. M. K. Elpidin: revolutionary publisher // Russian Review. 1982. № 41: 1. P. 1123.

915

В библиотеке Толстого есть книга «Софья Ковалевская» А. Ш. Леффлер в русском переводе (СПб., 1893).

916

Элпидин, среди прочего, опубликовал «Какова моя жизнь» (1886, то есть 20 глав книги «Так что же нам делать?»), «Так что же нам делать?» (1887), «Краткое изложение Евангелия» (1890), «О жизни» (1891), «Критика догматического богословия» (1891–92), «Учение М. К. [то есть T. M.] Бондарева» (1892), «Соединение и перевод четырех Евангелий графа Л. Н. Толстого» (1892–1894) и «Синод смешит Толстого анафемой» (1900).

917

Strindberg A. Brev 4. 1884. Sthlm, 1954. S. 338. Письмо от 07.10.1884. Книжный магазин и сам Элпидин описаны в: Likt och olikt. II. Samlade skrifter. T. 17. Sthlm, 1913. S. 30–31.

918

Strindberg A. Brev 5. Sthlm, 1956. S. 80. Письмо от 17.05.1885.

919

Strindberg A. Samlade verk. T. 23. Sthlm, 1985. S. 12.

920

Strindberg A. Brev 8. Januari 1890 – december 1891. Sthlm, 1964. S. 117.

921

См: Шарыпкин Д. М. Стриндберг в России // Исторические связи Скандинавии и России IX–XX вв.: Сб. статей. Л., 1970. С. 294–312; Nilsson N.‐Å. The Reception of Strindberg in Russia: The Introductory Years // Russian Literature. 1996. № 40: 3. С. 231–254.

922

Рейнгольдт А. Письма о новых писателях. Письмо третье // Север. 1892. № 30, 35. С. 1523–1528 и 1773–1778.

923

Стриндберг А. Мучение совести // Русская мысль. 1894. № 5. С. 65–80.

924

Лазурский В. Ф. Дневник // Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. Т. 2. M., 1978. S. 52.

925

Шарыпкин Д. Скандинавская литература в России. С. 260–264.

926

ЛитНас. Т. 90: I. С. 145. Дневник от 21.01.1905.

927

Лев Львович перевел пьесу «Играть с огнем» для газеты «Новое время» (1898).

928

Толстой Л. Л. Современная Швеция в письмах, очерках и иллюстрациях. M., 1900. С. 189–194, 200.

929

Bäckmann I. Farliga färder och roliga: Journalistiska ströftåg. III. Ryssland. S. 143.

930

ЛитНас. Т. 90: II. С. 282. Дневник от 24.10.1906.

931

В ПСС его ошибочно называют Ф. Ф. Лахман.

932

Библиотека Л. Н. Толстого. Т. 3: I. С. 603.

933

ОР ГМТ. Письмо от 11.01.1894.

934

ПСС. Т. 39. С. 26.

935

ПСС. Т. 68. С. 26–27. Письмо к Эугену Шмиту от 01.02.1895.

936

ПСС. Т. 67. С. 292–293. Письмо от 31.12.1894. Оригинал не сохранился.

937

Saaledes forholder det sig! Af en Fredsven. Khvn, 1885 (франц. пер. – 1889); Er Fredsbestræbelserne Utopi? Khvn, 1888.

938

Løsrevne Blade af Henry George’s Værker. Religiøse og sociale Nutidsbetragtninger. Et Par Ord til Eftertanke. Khvn, 1889.

939

Til Socialismens Modstandere. Khvn, 1890.

940

См.: Das Ziel des Lebens und das in der Natur gegründete ethische Gesetz: Eine Lebensanschauung (Khvn, 1894); Kristendom, Theologi og sand Religion. Aktuelle Livsbetragtninger til Overvejelse (Khvn, 1896).

941

Напечатанное приглашение с программой мероприятия хранится в отделе рукописей музея Толстого.

942

Lachmann J. J. Religion og Ethik. Khvn, 1897. S. 7.

943

Lachmann J. J. Kristendom och socialism. Malmö, 1903. S. 7.

944

Ibid. S. 12.

945

Lachmann J. J. Gott oder Kirche – Wählet! Berlin, 1893. S. VI.

946

ПСС. Т. 68. С. 24. Письмо к Г. А. Русанову от 01–02.02.1895.

947

ПСС. Т. 53. С. 265.

948

Блок А. А. Полное собрание сочинений: В 20 т. Т. 7. M., 2003. С. 174. Рецензия опубликована в журнале «Вопросы жизни» № 7 (1905), с. 217–218. Номер хранится в библиотеке Ясной Поляны.

949

Наживин И. Арвид Ярнефельт: Краткая биография // Календарь для каждого на 1908 год. M., 1908. С. 137–138.

950

ПСС. Т. 53. С. 44. Дневник от 19.06.1895.

951

Карху Э. Переписка Льва Толстого и Арвида Ярнефельта // Север. 2001. № 3. С. 38. Письмо 14.12.1898.

952

ПСС. Т. 71. С. 517. Письмо от 16.12.1898.

953

В 1903 году русским переводом «Orjan oppi», первой версии драмы «Tiitus», Ярнефельт через свою московскую знакомую госпожу Фэрман тщетно пытался заинтересовать московские театры (Häkli P. Arvid Järnefelt ja hänen lähimaailmansa. Porvoo; Hki, 1955. С. 339). Рукопись могла, разумеется, попасть и к Толстому.

954

ПСС. Т. 80. С. 301. Декабрь 1909.

955

ПСС. Т. 58. С. 345. Письмо к Черткову, принято 28.03.1910.

956

ЛитНас. Т. 90: IV. С. 206. Заметка от 21.03.1910.

957

ПСС. Т. 58. С. 28. Запись в дневнике 21.03.1910.

958

ПСС. Т. 89. С. 178. Письмо к Черткову 24.03.1910.

959

ЛитНас. Т. 90: IV. С. 269. Заметка от 05.06.1910.

960

Толстой о литературе и искусстве. Записи В. Г. Черткова и П. А. Сергеенко // ЛитНас. T. 37–38: II. С. 537.

961

Гольденвейзер А. Воспоминания. С. 311. Заметка от 05.06.1910.

962

Häkli P. Arvid Järnefelt ja hänen lähimaailmansa. S. 399–400.

963

Неопубликованная часть «Яснополянских записок» Д. Маковицкого. Цитируется в ПСС. Т. 33. С. 392. Дневник от 16.08.1905.

964

Johansen D. S., Møller P. U. Tolstoj, Bjørnson, Hansen. S. 61.

965

ПСС. Т. 54. С. 15. Дневник от 19.03.1900.

966

Здесь подразумевается Вильгельм Вундт (1832–1920) и его «Grundriss der Psychologie» (1896), в русском переводе – «Очерки психологии» (1897). Вундт был основоположником так называемой экспериментальной психологии.

967

ПСС. Т. 54. С. 18. Дневник от 24.03.1900.

968

Høffding H. Psykologi i Omrids paa Grundlag af Erfaring. Khvn, 1898. S. 59.

969

ПСС. Т. 54. С. 19.

970

Høffding H. Psykologi i Omrids paa Grundlag af Erfaring. S. 13.

971

Ibid. S. 378.

972

ПСС. Т. 54. С. 140. Дневник от 26.09.1902.

973

Кузина Л. Н. К новым способам психологического анализа в романе // Роман Л. Н. Толстого «Воскресение»: Историко-функциональное исследование. M., 1991. С. 84 и далее.

974

ПСС. Т. 57. С. 116. Дневник от 15.08.1909.

975

«Вашу» относится либо к Маковицкому, либо к Гольденвейзеру, которые оба присутствовали при разговоре. Это объясняет также, почему книги нет в библиотеке Толстого.

976

ЛитНас. Т. 90: IV. С. 46.

977

Возможно, Толстой проявил особый интерес к Эмилю Бутру, поскольку тот был противником материализма в науке и защищал тезис о совместимости науки и религии. С другой стороны, именно этот аспект философии Бутру Гёффдинг не затрагивал.

978

О Гамсуне в России, см.: Nag M. Hamsun i russisk åndsliv. Oslo, 1969.

979

Гамсун упоминает Толстого в письме уже в 1888/1889: «Den mand er der nogen besynderlige ting at si om» («Об этом человеке говорят много странного») (Næss H. (red.). Knut Hamsuns brev. Т. I. 1879–1895. Oslo, 1994. S. 105).

980

Hamsun K. Mysterier. Khvn, 1892. S. 191.

981

Ibid. S. 289.

982

Ibid. S. 291.

983

Ibid. S. 298.

984

Ibid. S. 292.

985

Hamsun K. Samlede verker. II bind. Khvn, 1918. S. 104. Норвежские переводы романов «Война и мир» и «Анна Каренина» вышли позднее (в 1928 и 1911 годах соответственно), но Нагель, разумеется, мог прочесть их на датском или шведском.

986

Knut Hamsuns brev. T. III. 1908–1914. Oslo, 1996 S. 25. Письмо от 25.03.[1908?].

987

Egeberg E. Tilbake til jorden. Hamsun og Tolstoj // Hamsun i Tromsø. T. II. Rapport fra den 2. Internasjonale Hamsun-konferanse. [Norge], 1999. S. 220.

988

Цит. в: Nag M. Tolstojs gjennombrudt i Norge. Flekkefjord, 1980. S. 12.

989

Knut Hamsuns brev. T. III. S. 315. Письмо от 27.07.1910.

990

Hamsun K. Samlede verker. Bind 3. Oslo, 1963. S. 255.

991

Ibid. S. 256.

992

Рассказ «Какое богатство дал Бог человеку» входил в сборник Толстого «For børn» (Bergen, 1889), а «Много ли земли человеку нужно?» Гамсун, видимо, читал на датском (Smaafortællinger. Khvn, 1899) или шведском (På spaning efter lyckan. Sthlm, 1887). Возможно, он также слышал о похожей реакции Чехова на «Много ли земли человеку нужно?».

993

Hamsun K. I Æventyrland // Samlede verker. Bind 3. Oslo, 1963. S. 259.

994

«Мистерии» вышли на русском в 1908 и 1910 годах, а публикация «В сказочной стране» состоялась уже в 1906‐м. К примеру, в статье В. Брусянина «Кнут Гамсун о России и русской литературе» (Образование. 1909. № 3: III. S. 45–60) цитируются все комментарии о Толстом из этих двух произведений.

995

ЛитНас. Т. 90: IV. С. 183. Дневник от 20.02.1910.

996

Толстая С. А. Дневники. Т. II. M., 1978. С. 264. Дневник от 04.05.1907.

997

Весь доход от тиража в 2500 экземпляров ушел в помощь жертвам голода в России в 1892 году. (Кнут Гамсун в России: Библиографический указатель. M., 2009. С. 21.)

998

ЛитНас. Т. 90: IV. С. 315. Дневник от 04.08.1910.

999

ЛитНас. Т. 90: IV. С. 246. Булгаков В. Л. Н. Толстой в последний год его жизни. С. 202. Дневник от 04.05.1910.

1000

Там же. С. 245. Дневник от 13.06.1910.

1001

ПСС. Т. 38. С. 401; Т. 58. С. 109. Дневник от 10.09.1910.

1002

ЛитНас. Т. 90: IV. С. 376–377. Дневник от 11.10.1910.

1003

Булгаков В. Ф. О Толстом. Тула, 1964. С. 115.

1004

Булгаков В. Л. Н. Толстой в последний год его жизни. С. 363. Дневник от 01.10.1910. Видимо, речь идет об изданиях серии «Библиотека Копейка», куда в 1910 году входили и Гамсун, и Сельма Лагерлёф.

1005

См. следующую главу, с. 479.

1006

Письмо, вложенное в «Fredsgåtans lösningsblad av Livssmeden». Библиотека Ясной Поляны.

1007

Может показаться, что восемь – это максимальное число творений, которыми авторы пытались привлечь внимание Толстого. Однако Эрику Крюгеру далеко до рекорда, установленного английским священником Чарльзом Войси (1828–1912), основателем церкви теистов, который бомбардировал Толстого 254 произведениями и многочисленными номерами собственного журнала Theistic Sermons.

1008

Kreüger E. Protest mot teosofernas och materialisternas påvemakt. Åskådningar. Oskarshamn, 1910. S. 7.

1009

E[rik] K[reüger]. Tänkvärda ord till vår lagstiftande församling i och för medverkan till fredskongressens framgång i Stockholm 1910. Åskådningar av E. K. Oskarshamn. 1910. S. 6.

1010

Laurila K. S. Versuch einer Stellungnahme zu den Hauptfragen der Kunstphilosophie. Helsingfors, 1903. S. 125.

1011

Ibid. S. 129–130.

1012

Ibid. S. 191–192.

1013

Библиотека Л. Н. Толстого. T. 1: II. С. 503.

1014

Ю[лия] Б[ëкман]. Поездка по северной Финляндии в 12 дней. Гельсингфорс, 1909. С. 16.

1015

Møller P. U. Efterspil til Kreutzersonaten. Khvn, 1983. S. 212–213.

1016

ЛитНас 90: II. С. 424. Дневник от 29.05.1907.

1017

Десять из них – «Arcana Coelestis (The Heavenly arcana)» (1872–1907[?]).

1018

ПСС. Т. 15. С. 195.

1019

ПСС. Т. 65. С. 42. Письмо от 06–09.03.1890.

1020

«Время идет интереснейшее…»: Письма Л. Л. Толстого к Николаю II / Публ. В. Абросимовой и С. Зориной // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1992 год. СПб., 1994. C. 144.

1021

Библиотека Л. Н. Толстого. Т. 3: II. С. 404.

1022

Там же.

1023

Там же. С. 529.

1024

Библиотека Л. Н. Толстого. Т. 3: II. С. 463.

1025

Репродукция диплома представлена в ЛитНас 75: 1. С. 425.

1026

Eriksson N. Kungl. Vetenskaps- och Vitterhets-Samhället i Göteborg 1875–1953. Göteborg, 1985. S. 124.

1027

Dalström K. Leo Tolstoy som kristen samhällsreformator. Karlstad, 1908. S. 5.

1028

Выражаю благодарность профессору Бу Линдбергу (Гётеборг) за информацию об избрании Толстого.

1029

Levertin O. Det litterära Nobelpriset // För och mot: Artiklar i dagens frågor. Samlade skrifter 24. Sthlm, 1910. S. 219. Впервые статья опубликована в Svenska Dagbladet 12.12.1901.

1030

Svensén Bo (red.). Nobelpriset i litteratur: Nomineringar och utlåtanden 1901–1950. Del 1. 1901–1920. Sthlm, 2001. S. 14.

1031

Söderhjelm W. Oscar Levertin: En minnesteckning I. Sthlm, 1914. S. 41.

1032

Uppseendeväckande adress // Svenska Dagbladet. 14.12.1901.

1033

Källstrand G. Medaljens framsida: Nobelpriset i pressen 1897–1911. Sthlm, 2012. S. 222.

1034

Полный список: Эдвард Алькман, Акке Андерссон, Хильма Ангеред-Страндберг, Тор Аулин, Хеннинг Бергер, Рикард Берг, Оскар Бьёрк, Альберт Энгстрём, Кристиан Эрикссон, Даниэль Фалльстрём, Карл Эрик Форслунд, Клас Фораэус, Густав аф Гейерстам, Андреас Халлен, Пер Халльстрём, Тор Хедберг, Вернер фон Хейденстам, Эушен Янссон, Эллен Кей, Нильс Крюгер, Сельма Лагерлёф, Карл Ларссон, Оскар Левертин, Бруно Лильефорс, Хеллен Линдгрен, Аксель Лундегард, Хеннинг фон Мелстед, Георг Норденсван, Карл Нордстрём, Георг Паули, Вильгельм Петерсон-Бергер, Эмиль Шегрен, Пер Стофф, Вильгельм Стенхаммар, Август Стриндберг, Отто Сильван, Яльмар Сёдерберг, Свен Седерман, Роберт Тегерстрем, Густав Викман и Андерс Цорн.

1035

Levertin O. Det litterära Nobelpriset. S. 222. В газетной рецензии на «Воскресение» (первую часть романа) Левертин употребил целый ряд критических формулировок, например «чрезмерный размах», «неестественная композиция», «недостаток вкуса», одновременно похвалив первые сто страниц – «великолепное описание жизни, беспощадно серьезное, свойственное великому автору „Анны Карениной“ и „Ивана Ильича“» (Levertin O. Leo Tolstoy: Uppståndelse // Svenska Dagbladet. 19.08.1899).

1036

Среди 25 предложенных имен был писатель, который имел отношение к Толстому, – французский литературовед Осип Лурье. Его «рассуждения о предполагаемом философском содержании» трудов Толстого в «La philosophie de Tolstoï» (1899) не снискали внимания Нобелевского комитета и были отвергнуты без обсуждения (Nobelpriset i litteratur. S. 8).

1037

Nobelpriset i litteratur // Aftonbladet. 13.12.1901.

1038

Levertin O. Det litterära Nobelpriset // Svenska Dagbladet. 14.12.1901; Levertin O. Adressen till Leo Tolstoy // Svenska Dagbladet. 16.12.1901.

1039

Levertin O. Det litterära Nobelpriset. S. 223.

1040

Söderhjelm W. Oscar Levertin. S. 414.

1041

ЛитНас 75:1. С. 427. Письмо от 14.12.1901.

1042

Собрание писем Оскара Левертина (Ep. L. 14a:3. Отдел рукописей Королевской библиотеки, Стокгольм). Письмо опубликовано в ПСС. Т. 73. С. 204. – «Дорогие и уважаемые коллеги, я чрезвычайно обрадовался тому, что не получил Нобелевскую премию. Во-первых, тем самым я избежал необходимости распоряжаться деньгами, которые, как и всякие другие деньги, по моему твердому убеждению, есть только зло, а во-вторых, как следствие, я имел честь и удовольствие получить выражение симпатии от множества людей, которых я не знаю, но к которым испытываю глубокое уважением. Примите, дорогие коллеги, это выражение моей искренней благодарности и наилучших чувств».

1043

Beaunier A. Notes sur la Russie. Paris, 1901. P. 110.

1044

ПСС. Т. 30. С. 99.

1045

Ett svar från Tolstoy // Svenska Dagbladet. 21.02.1902.

1046

Неопубликованное мнение Йенсена хранится в архиве шведской Академии. Эти же идеи Йенсен повторил в том же году в содержательной статье «Grefve Lev N. Tolstoj: En litterär studie» (Finsk Tidskrift. 1902. № 2–3. S. 81–106, 195–205. Итоговый отзыв Академии также основан на высказывании Йенсена (Nobelpriset i litteratur. S. 30–31).

1047

Nobelpriset i litteratur. S. 31.

1048

Nobelpriset i litteratur. S. 31.

1049

Хьетсо Г. Лев Толстой и Нобелевская премия // A Centenary of Slavic Studies in Norway: The Olaf Broch Symposium. Det Norske Videnskaps-Akademi. II. Hist.-Filos. Klasse. Skrifter. Ny Serie. № 20. Oslo, 1998. S. 146. Формулировка повторяется в: Jensen 1902. S. 204.

1050

Nobelpriset i litteratur. S. 31.

1051

Ibid. S. 85.

1052

ПСС. Т. 76. С. 201–202. Письмо от 25.09.1906.

1053

Карху Э. Переписка Льва Толстого и Арвида Ярнефельта // Север. 2001. № 3. С. 49. Письмо доставлено в Тулу 04.10.1906.

1054

Русская официальная нота 30 декабря 1898 / 11 января 1899.

1055

von Suttner B. Memoiren. Bremen, 1965. S. 365: «…на данный момент самое большое событие, которое движение за мир смогло показать».

1056

ПСС. Т. 72. С. 14–16. Немецкий оригинал хранится в ОР ГМТ.

1057

Помимо Ю. Стадлинга и К. П. Арнольдсона среди подписантов были члены риксдага Якоб Бюстрём, Эдвард Ваврински, Магнус Хойер и Фритьоф Берг, журналист А. Ф. Окерберг, редактор Й. Бергстен, профессора Отто Ф. Мюрберг и Г. Клейн, пасторы К. Й. Монтелиус, Аксель Риц, А. Т. и Йозеф Е. Борьесон, бухгалтер Клас Юхан Дальберг, директор школы С. Альмквист, учитель Адольф Драке, практикующий врач Хенрик Берг, Кнут Сандстедт из Шведской ассоциации мира и арбитража, Виктор Хоканссон, Эрик Бергстрём, Эмиль Леклер и несколько неразборчивых имен (среди которых пастор, редактор и доктор теологии).

1058

ПСС. Т. 71. С. 430. Телеграмма от 21.08.1898: «Следствием декларации будут слова. Всеобщий мир может быть достигнут только самоуважением и неповиновением государству, требующему податей и военной службы для организованного насилия и убийства». Запрос от издания Les Droits de l’ homme об инициативе императора Толстой зато оставил без ответа (09.09.1898) (Чистякова M. Толстой и европейские конгрессы мира: http://antimilitary.narod.ru/antology/tolstoj/chistyakova_tolstoj_congress.htm).

1059

ПСС. Т. 72. С. 116: «Этот вопрос был разрешен 1900 лет тому назад учением Христа так, как оно им понималось, а не так, как оно было искажено церквами. Все конференции могут быть выражены одним изречением: все люди сыны Божьи <и каждый человек должен любить ближнего, а не убивать его> и братья и потому должны любить, а не убивать друг друга. Извините мою резкость, но все эти конференции вызывают во мне сильное чувство отвращения за лицемерие, столь в них явное».

1060

ПСС. Т. 28. С. 181, 322.

1061

Proceedings of the Universal Peace Congress, held in the Westminster Town Hall, London, from 14th to 19th July, 1890. London, 1900. P. 233. Среди вице-президентов упоминается также «Countess Tolstoi (Графиня Толстой), London [!])».

1062

ПСС. Т. 90. С. 60.

1063

ПСС. Т. 90. С. 63.

1064

Там же. С. 65.

1065

Там же. С. 66.

1066

ПСС. Т. 72. С. 31. Письмо от 12/24.01.1899.

1067

Там же. С. 32. Сноска 2. Письмо от 19/31.01.1899.

1068

Письмо не подписано, но адрес Westmannagatan, 19 свидетельствует, что оно от Меландера.

1069

ЛитНас 75: I. С. 426. Письмо от 02/14.03.1899. Оригинал письма Толстого утерян. В воспоминаниях Стадлинг пишет, что оно попало в «чужие руки» и его не удалось вернуть (Stadling J. Minnen vid slutet av vägen. Uppsala, 1930. S. 102).

1070

Stadling J. Minnen vid slutet av vägen. S. 102.

1071

ПСС. Т. 72. С. 546; Т. 90. С. 368.

1072

Holls F. Peace Conference at The Hague. London, 1900. P. 6.

1073

Stenersen Ø, Libæk I, Asle S. Nobels fredspris: Hundre år for fred. Prisvinnere 1901–2000. Oslo, 2001. S. 12.

1074

Veresttchagin kandidat till Nobelska fredspriset? // Aftonbladet. 21.08.1897.

1075

ПСС. Т. 70. С. 149. Письмо от 04.10.1897.

1076

Там же. С. 150.

1077

Leo Tolstoi och det Nobelska fredspriset // Dagens Nyheter, Göteborgs Handels- och Sjöfartstidning, Svenska Dagbladet och Stockholms-Tidningen. 18.10.1897. На русском письмо впервые опубликовано в бюллетене Павла Бирюкова «Свободная мысль» (Женева, 1899. № 4. С. 10–13).

1078

Två kontraster: Nobelpris eller straffarbete? // Stockholms Dagblad. 16.10.1897.

1079

Leo Tolstoi och det Nobelska fredspriset: Hvem är den värdigaste? // Dagens Nyheter. 18.10.1897.

1080

Оригинальное русское издание «Помогите! Обращение к обществу по поводу гонений на кавказских духоборов», опубликованное Чертковым в Лондоне в 1897 году. На шведском о духоборах можно было прочитать в книге Толстого «Du skall icke dräpa, jämte andra uppsatser» (1903). Статья «Religionsförföljelser i Ryssland 1895» («Религиозные гонения в России в 1895») в переводе Вальборг Хедберг подробно описывала преследования русских сектантов.

1081

Хьетсо Г. Лев Толстой и Нобелевская премия. С. 148.

1082

Там же.

1083

Hellman B. «He had a special liking for our country…»: Vasilii Vereshchagin and Finland // Kahla Elina (ed.). The Unlimited Gaze: Essays in Honour of Natalia Baschmakoff. Aleksanteri Series 2. Helsinki, 2009. S. 334–338.

1084

Lewin M. Tolstoi – et Forslag // Kringsjaa. 1908. № 9. S. 171.

1085

Nag M. To nordmenn hos Tolstoj // Meddelser Nr 20. Slavist-baltisk institutt. Universitetet i Oslo. Oslo, 1979. S. 21.

1086

Kjetsaa G. Lev Tolstoj: Den russiske jords store dikter. Oslo, 1999. S. 323–324. Обращение опубликовано также в Dagens Nyheter от 02.02.1909 (Fredspriset åt Tolstoi?).

1087

Kjetsaa G. Lev Tolstoj: Den russiske jords store dikter. S. 324.

1088

Ryskt angrepp på norska Nobelkommittén // Svenska Dagbladet. 29.08.1910.

1089

Lövland och angreppen på norska Nobelkommittén // Stockholms Dagblad. 14.09.1910.

1090

По свидетельствам, новость впервые опубликована в выходившей в Бухаресте немецкой газете Pester Lloyd.

1091

Tolstoj och fredspriset // Svenska Dagbladet. 09.09.1910. В России новость опубликована в «Русском слове» 14.09.1910 («Отказ Толстого от Нобелевской премии»).

1092

Lewin M. Tolstoi og fredsprisen // Verdens Gang. 25.10.1910.

1093

ПСС. Т. 82. С. 167. Письмо к Левину от 24.09.1910. Цитируется в Verdens Gang от 14.10.1910. В ОР ГМТ сохранился только черновик.

1094

Collin Chr. Leo Tolstoj og fredssagen // Tidens Tegn. 16.10.1910.

1095

ЛитНас 75: II. С. 420.

1096

Collin Chr. Leo Tolstoi: Ruslands digter-profet. (3‐е изд. книги Коллина «Tolstoi og nutidens kulturkris».) Kristiania, 1920. S. 60.

1097

Kjetsaa G. Lev Tolstoj: Den russiske jords store dikter. S. 323.

1098

Определить местонахождение архива Стокгольмской конференции 1909 и 1910 годов не удалось. Его нет в собраниях Swarthmore College Peace Collection (Пенсильвания, США), Международного бюро мира (Берн), библиотеки Дворца мира (Гаага), в архиве Лиги Наций ООН (Женева), Государственном архиве Швеции (Стокгольм), городском архиве Стокгольма и архиве Ассоциации мира и арбитража (Стокгольм).

1099

Приглашение в Стокгольм хранится в отделе рукописей музея Толстого в виде небольшой брошюры, в которой говорится об избрании Толстого почетным членом (среди прочих, вместе с анархистом Петром Кропоткиным). Дата шведского почтового штемпеля – 01.07.1909, в почтовое отделение Ясенки отправление прибыло 26.06 (09.07) 1909.

1100

В 1900 году Толстой получил приглашение войти в почетный комитет в качестве покровителя девятого Международного конгресса мира в Париже. Организаторы хотели лишь получить разрешение на использование его имени, но истолковавший письмо как приглашение выступить с докладом Толстой отказался, сославшись на здоровье и творческие планы (ПСС. Т. 71. С. 297–298).

1101

ЛитНас 90: IV. С. 13. Дневник от 09/22.07.1909.

1102

ПСС. Т. 80. С. 22–23. – «Господин председатель. Вопрос, который подлежит обсуждению конгресса, чрезвычайно важен и интересует меня в течение уже многих лет. Я постараюсь воспользоваться честью, которую мне оказали моим избранием, изложив то, что я имею сказать по данному вопросу перед столь исключительной аудиторией, как та, которая соберется на конгрессе. Если силы мне позволят, я сделаю все возможное, чтобы прибыть в Стокгольм к назначенному сроку: если же нет, я пришлю вам то, что хотел бы сказать, в надежде, что члены конгресса пожелают ознакомиться с моим мнением. Примите, милостивый государь, уверение в моем совершенном уважении. 12/25 июля 1909».

1103

См., напр.: Ett bref från Leo Tolstoj // Dagens Nyheter. 02.08.1909.

1104

Гусев Н. Н. Два года с Толстым. M., 1973. С. 278. Дневник от 22.07/04.08.1909; см. также: ЛитНас 90: IV. С. 23. Дневник от 28.07/10.08.1909.

1105

ПСС. Т. 57. С. 111. Дневник от 05/18.08.1909.

1106

ЛитНас 90: IV, 27. Дневник 2/15.08.1909.

1107

ПСС 57, 98. Дневник 20.07./2.08.1909.

1108

Гольденвейзер А. Вблизи Толстого. М., 1959. С. 282. Дневник от 31.07.1909.

1109

ПСС. Т. 80. С. 14. Письмо к А. В. Варнавскому от 10/23.07.1909.

1110

«M-r de Paris», то есть палач Парижа. Первоначально так называли Шарля Анри Сансона (1739–1806).

1111

ПСС. Т. 57. С. 95–96. Дневник от 14/27.07.09.

1112

Спиро С. У Л. Н. Толстого // Русское слово. 02/15.08.1909.

1113

ЛитНас 90: IV. С. 25. Дневник от 31.07/13.08.1909.

1114

Гольденвейзер А. Вблизи Толстого. С. 282.

1115

ЛитНас 90: IV. С. 29. Дневник от 03/16.08.1909.

1116

ОР ГМТ. Письмо от 01/14.08.1910. – Фанни Петтерсон (1856–1915) родилась в Нарве, была одним из пионеров миротворческого движения в Швеции, возглавляла шведское отделение миротворческой организации Internationalis Concordia.

1117

ПСС. Т. 38. С. 124.

1118

Там же. С. 122.

1119

Там же. С. 125.

1120

ЛитНас 90: IV. С. 27. Дневник от 02/15.08.1909.

1121

ПСС. Т. 38. С. 314. – «Человек дома и занят своими делами. К нему приходят и говорят: вот тебе ружье, иди и убей того человека, на которого я тебе укажу. Сомнительно, чтобы нашелся один из тысячи, который, под самыми страшными угрозами, согласился бы совершить подобное убийство. Но тот же человек введен в состав полка. Его одевают, как тысячи людей, находящихся в тех же условиях, его заставляют ходить, бегать, прыгать через веревку и спустя несколько месяцев, может быть, года, человек этот готов исполнять все, что от него потребуют, и убивать всех, кого ему прикажут убивать. И вот эти-то суеверия, обманы и внушения мы должны уничтожить».

1122

30 августа в зале Виктории был устроен вечер мира для тех иностранных делегатов, которые все же оказались в Стокгольме. Среди них были замечены итальянец, нобелиат-1907 Эрнесто Монета, венгр Шандор Гиссвайн и пара Эдвин и Эймс Мид из Бостона. Вальдемар Ланглет работал на вечере переводчиком (En «fredsafton» // Svenska Dagbladet. 31.08.1909).

1123

Письмо Э. Ваврински к Арвиду Грунделю от 17.08.1909 (Архив Арвида Грунделя. Конгресс мира 1909–1910. Sveriges Liberala parti vol. 9. Государственный архив, Стокгольм).

1124

ОР ГМТ. Телеграммы.

1125

ОР ГМТ. Письмо от 20.08.1909. – «Я надеюсь, что обстановка будет спокойнее, чем то, что мы переживаем в последние две недели в связи с забастовкой, и все вернется в норму».

1126

ЛитНас 90: IV. С. 30. Дневник от 06/19.08.1909.

1127

Оболенский Д. Д. У Л. Н. Толстого // Русское слово. 09/22.08.1909. – Цитируется в: Collin C. Tolstoi // Verldens Gang. 29.09.1909, где ошибочно утверждается, что реплика взята из письма Толстого к немецкому журналисту. В Fredsfanan (1909. № 9. S. 94), однако говорится, что сказанное взято из комментария, данного князю Оболенскому.

1128

Collin C. Tolstoi. Статья цитируется в Nya Pressen (Гельсингфорс) 02.09.1909 и в Hufvudstadsbladet 03.09.1909.

1129

Fredspris till Tolstoi? En insidiös framställning av fredskongressens uppskjutande // Dagens Nyheter. 01.09.1909.

1130

Järnefelt A. Rauhankongressi ja Leo Tolstoi // Helsingin Sanomat. 31.08.1909. Статья от 29.08.1909 цитируется, в частности, в Hufvudstadsbladet 01.09.1909 (Fredskongressen och Leo Tolstoj).

1131

Miksi Tukholman rauhankonferenssi peruutettiin // Päivä. 31.08.1909. № 31–32. S. 266. Статья не подписана, предположить, кто из сотрудников журнала мог ее написать, не представляется возможным. В социалистической газете Österbottens Folkblad (24.12.1909) говорится, что за статьей стоит Арвид Ярнефельт, но с учетом ее явно безосновательных утверждений его авторство представляется маловероятным.

1132

En polsk tidningsman // Hufvudstadsbladet. 06.10.1909.

1133

Международное бюро мира (Берн) опубликовало новость о решении 16, 19.09.1910 (Le Congrès de la Paix n’a pas lieu). Выражалось сожаление по поводу тщетно проделанной работы и несвоевременного извещения всех участников об отмене события. В качестве причины для принятого шведами решения называлась не только забастовка, но и тот факт, что в сложившихся обстоятельствах поездка в Стокгольм вызывала беспокойство у многих приглашенных участников.

1134

M. Walitettawana seikkana // Kotimaa. 17.09.1909.

1135

Морозов В. С. Свидание с Л. Н. Толстым в волостном правлении // Новые материалы о Л. Н. Толстом: из архива Н. Н. Гусева. Оттава–М., 2002. С. 263.

1136

ЛитНас 90: IV. С. 184. Дневник от 20.02.1910.

1137

Там же. С. 35. Дневник от 09/22.08.1909.

1138

ЛитНас 90: IV. С. 36. Дневник от 09/22.08.1909. – Толстой повторил ответ в телеграмме к Die Berliner Morgenpost: «Не могу приехать лично в Берлин. Поручаю одному другу прочесть в зале собрания Закс мою речь, приготовленную для конгресса в Стокгольме» (ПСС. Т. 80. С. 59).

1139

ПСС. Т. 80. С. 70. Письмо от 26.08.1909.

1140

Там же. С. 106. Письмо к Шмитту 11/24.09.1909.

1141

Там же. С. 105. Письмо к Шмитту 22.09/05.10.1909.

1142

ОР ГМТ. Письмо на немецком от 10.09.1909.

1143

Событие освещала и американская пресса: «Призыв прекратить рост армии и флота адресовался не правительствам, а напрямую простому народу и его здравому смыслу» (Tolstoi’s Appeal Reaches World: Urges People not to Serve as Soldiers; Killing in War a Crime // San Francisco Call. 23.11.1909).

1144

Толстой сам заблаговременно предложил перевод на эсперанто в письме к Йозефу Эйдельнанту 17/30.08.1909 (ПСС 80, 64–65). В итоге издание Internacia socia revuo (Гаага, 1910. № 7. С. 49–52) опубликовало сокращенный вариант текста.

1145

ОР ГМТ. Письмо от Карлссона 08.09.1909. Ответ 08/21.09.1909 (ПСС. Т. 80. С. 287).

1146

ОР ГМТ. Письмо от 04.10.1909.

1147

ПСС. Т. 80. С. 112–113. Письмо от 26.09/09.10.1909.

1148

Архив В. Черткова. РГАЛИ (Москва). Письмо от 03.12.1909.

1149

Leo Tolstoin puhe «Rauhan» kongressille // Helsingin Sanomat. 15.12.1909. В опубликованной версии было несколько важных дополнений и исправлений. Редактор собрания сочинений Толстого (ПСС. Т. 80. С. 113) неверно утверждает, что доклад никогда не публиковался на финском. Это у себя на родине, где Толстой не мог опубликоваться. В Финляндии же статья получила широкое распространение. Кроме Helsingin Sanomat, пацифистский призыв Толстого вышел 16 декабря в Suomalainen Kansa, 18 декабря в Ilkka и Terijoki, 19 декабря в Aamulehti, Turun Sanomat и Työ, 22 декабря в Kaleva, Wiipuri и Karjala, 23 декабря в Suupohjan Kaiku и Kansan Lehti, а также 24 декабря в Maakansa и Rajavahti. Шведский перевод («Leo Tolstois tal till fredskongressen») опубликован в Hufvudstadsbladet 16.12.1909, где также указывалось, что Ярнефельт использовал версию текста, полученную им лично от Толстого.

1150

Döda icke! Det tal som skulle hållits på fredskongressen i Stockholm af Leo Tolstoj // Dagens Nyheter 21.01.1910.

1151

Döda icke! Det tal som skulle hållits på fredskongressen i Stockholm af Leo Tolstoj // Fredsfanan. 1910. № 3–4. S. 44–47.

1152

Världsfredskongress i sommar i Riddarhuset // Dagens Nyheter. 14.03.1910.

1153

ПСС. Т. 58. С. 345. Письмо к Черткову, получено 28.03.1910.

1154

ОР ГМТ. – Газета Svenska Dagbladet (Tolstoj till Stockholm? 17.03.1910) писала, что, по полученным из Петербурга сведениям, Толстой, помимо приглашения на летний конгресс от «шведских друзей мира», получил также приглашение на съезд молодежи Северных стран, который должен был проходить в Стокгольме тем же летом. Проверить достоверность этой информации не представляется возможным.

1155

ОР ГМТ. Письмо от 15.05.1910. Фанни Петтерсон, кажется, и есть та приветливая шведская дама, «поклонница Толстого», которая, по словам Валентина Булгакова, предложила проживание в роскошных номерах для супружеской четы, а также для секретаря и доктора. Толстой поблагодарил за предложение и сообщил, что не намерен приезжать на конгресс (Булгаков В. Л. Н. Толстой в последний год его жизни. M., 1989. С. 207. Дневник от 09/22.05.1910).

1156

ОР ГМТ. Письмо от 16/29.05.1910.

1157

ОР ГМТ. Письмо на французском от 31.05/13.06.1910. На конверте Толстой написал: «ответ. 12 июня 1910».

1158

ПСС. Т. 82. С. 56. Черновик письма от конца мая / начала июня: «Милостивый государь, состояние моего здоровья не позволит мне предпринять путешествие в Стокгольм, и потому искренне сожалею, что я не могу воспользоваться вашим любезным приглашением. Все же надеюсь, если мне удастся, представить Стокгольмскому конгрессу доклад по вопросу о мире. Во всяком случае прошу вас, милостивый государь, принять уверение в моем искренном почтении. Л. Т.».

1159

Гольденвейзер А. Вблизи Толстого. M., 2002. С. 311. Дневник от 05/18.06.1910.

1160

ОР ГМТ. Письмо от 15/28.06.1910. 12–22 июня Толстой навещал Черткова в селе Столбовом.

1161

Världsfredskongressen // Svenska Dagbladet 10.07.1910.

1162

ОР ГМТ. Русская (в транслитерации) телеграмма, подписанная генеральным секретарем Юханом Бергманом, принята 17/30.07.1910. Опубликована, к примеру, в Östra Finland 01.08.1910 («Fredskongressen») как цитата из русской прессы.

1163

ПСС. Т. 58. С. 80. Дневник от 19.07/01.08.1910.

1164

ПСС. Т. 38. С. 419.

1165

Толстой, видимо, имеет в виду Эскиля Юхансена, молодого человека из Арвики, который в действительности хотел лишь получить совет на эту тему. См. выше.

1166

ПСС. Т. 38. С. 420.

1167

XVIII:e congrès universel de la paix à Stockholm du 1:er au 5 août 1910. Sthlm, 1911. S. 17.

1168

Ibid. S. 55. Маковицкий (ЛитНас 90: IV. С. 303) упоминает телеграмму Толстого в своем дневнике 19.07/01.08.1910. Через два дня она была опубликована в русской прессе (Телеграмма Л. Н. Толстого // Русское слово. 21.07/03.08.1910).

1169

От Евгения Семенова (1861–1944), председателя Общества мира Санкт-Петербурга и редактора журнала «Мир», пришла приветственная телеграмма.

1170

Когда аналогичное общество мира в том же году было основано в Петербурге, Долгоруков написал в Ясную Поляну и спросил, что Толстой думает об этой инициативе. Скептически настроенный ко всем организациям и конференциям Толстой ответил, что «это – очень легкомысленное отношение к таким важным вопросам» (Гусев Н. Н. Два года с Толстым. С. 202. Дневник от 07.09.1908).

1171

XVIII:e congrès universel… 1911. S. 116. Во время экскурсии в Лександ, после завершения собственно программы конференции, Долгоруков произнес имевшую большой успех речь, в которой призывал прекратить праздновать военные победы, то есть убийство людей, и утверждал, что Россия и Швеция никогда больше не будут воевать друг с другом. Единственное, что русские должны взять у Швеции, – это «уважение к закону и порядку и любовь к свободе» (Троцкий И. Итоги конгресса мира // Русское слово. 01/14.08.1910).

1172

XVIII:e congrès universel… 1911. S. 218–219. Världsfredskongressen // Svenska Dagbladet. 06.08.1910.

1173

XVIII:e congrès universel… 1911. S. 227.

1174

Бирюков П. Биография Л. Н. Толстого. Т. 2. M., 2000. С. 575.

1175

Последним пунктом назначения мероприятия был Гётеборг. Здесь, видимо, имеется в виду Тролльхэттан.

1176

ЛитНас 90: IV. С. 359. Письмо от Долгорукова 22.09.1910. Толстой поблагодарил за письмо 30.09.1910, оставив вопрос об итогах конгресса без комментариев.

1177

ОР ГМТ. Телеграммы.

1178

ОР ГМТ. Письмо от 29.08.1910. Одна из песен «Lägg vapnen ned» («Сложи оружие») напечатана в песеннике «Vita bandets sångbok» (1915), изданном Шведской евангелической миссией. Автор слов – Матильда Роос. http://runeberg.org/vitaband/0126.html

1179

ПСС. Т. 82. С. 263. Письмо от 29.08.1910.

1180

Булгаков Вал. Опомнитесь, люди-братья! M., 1922. С. 36–37.

1181

Niemi J. Arvid Järnefelt: Kirjailija ajassa ja ikuisuudessa. Hki, 2005. S. 121. Дневник от 29.09.1914.

1182

Manifesto against Conscription and the Military System / С. Bartolf (ed.). Berlin: Gandhi-Informations-Zentrum, 2001. http://www.fredsakademiet.dk/library/tolstoj/tolstoy2.htm. – «Conscription subjects individual personalities to militarism. It is a form of servitude. That nations routinely tolerate it, is just one more proof of its debilitating influence. Military training is schooling of body and spirit in the art of killing. Military training is education for war. It is the perpetuation of war spirit. It hinders the development of the desire for peace».

1183

Häkli P. Arvid Järnefelt ja hänen lähimaailmansa. Porvoo, 1955. S. 547.

1184

ПСС. Т. 11. С. 26.

1185

ПСС. Т. 11. С. 50.

1186

ПСС. Т. 13. С. 820, 839–840, 845.

1187

ПСС. Т. 10. С. 186.

1188

ПСС. Т. 13. С. 729.

1189

ПСС. Т. 18. С. 137.

1190

ПСС. Т. 18. С. 141.

1191

ПСС. Т. 19. С. 322.

1192

J. N. Nancy Edberg // Idun 15 (1890). S. 173–174.

1193

ПСС. Т. 18. С. 226, 243–244.

1194

ПСС. Т. 19. С. 329.

1195

Кони А. Ф. На жизненном пути: Из записок судебного заседателя. Т. 2. СПб., 1912. С. 25–32.

1196

ПСС. Т. 64. С. 162.

1197

Русские носители фамилии Армфельт писали ее как Армфельд.

1198

ПСС. Т. 49. С. 81. Дневник 11/23.04.1884.

1199

Там же. С. 83. Дневник 17/29.04.1884.

1200

Kennan G. Siberia and the Exile System. Vol. 2. New York, 1891. P. 168–190.

1201

Ibid. P. 194, ссылка 1.

1202

Kennan G. A Visit to Count Tolstoy // Sekirin Peter (ed.). Americans in Conversation with Tolstoy: Selected Accounts, 1887–1923. Jefferson, North Carolina and London, 2006. P. 21.

1203

Поссе В. А. «Толстой» // Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников II. М., 1978. С. 256.

1204

Tolstoj L. L. Tolstoj intime. Sthlm, 1923. С. 43.

1205

ПСС. Т. 58. С. 268, 559.

1206

ПСС. Т. 30. С. 415.

1207

Толстой С. Музыка в жизни Л. Н. Толстого // Лев Николаевич Толстой: Юбилейный сб. / Под ред. Н. Н. Гусева. M.; Л., 1928. С. 315. См. также: Кузьминская Т. А. В Ясной Поляне осенью 1907 г. // Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников II. M., 1978. С. 346; Альмединген Н. Два дня в Ясной Поляне // Там же. С. 425.

1208

Дневник В. Ф. Лазурского // ЛитНас 37/38. С. 498. Заметка от 11.04.1899.

1209

ЛитНас 90: I. С. 396. Заметка от 06.09.1905.

1210

Толстой И. Мои воспоминания. M., 2000. С. 58.

Content

Бен Хеллман
Северные гости Льва Толстого Встречи в жизни и творчестве

ВВЕДЕНИЕ

ВИЗИТЫ

Виктор аф Клеен – 1861–1863

Тур (Тор) Ланге – 1882

Хульдине Бимиш – 1889

Петер (Петр) Эмануэль Ганзен – 1890

Голод 1891–1892

Неизвестный финн – 1892

Аллан Шульман – 1892

Юнас Стадлинг – 1892

Абрагам Бунде – 1892

Альфред Йенсен – 1892

Хуго Стандершёльд и Пауль Линдер – 1894

Вальдемар Ланглет – 1895

Американский финн – 1895

Сигурд Веттерхофф-Асп – 1896

Дора Вестерлунд – 1896–1906

Вальдемар Ланглет – 1897

Аксель Гермониус – 1897

Яльмари Аалберг – 1898–1899

Эрнст и Нина Вестерлунд – 1898, 1900

Юнас Стадлинг – 1898

Якоб Хильдич – 1899

Арвид Ярнефельт – 1899

Георг Фразер – 1899, 1900

Теодора Краруп – ок. 1900

Венцель и Мария Хагельстам – 1902

Ида Бэкманн и Альма Сундквист – 1902

Адольф Тëрнгрен – 1904

Яло Ландгрен и Осмо Старк – 1904

Неизвестный датский странник – 1904

Олег из Швеции – 1905

Эйно Ландгрен – 1905

Ханнес Юконен – 1905

Ида Бэкманн – 1905

Алексантери Ахола-Вало – 1904 или 1906

Винсенс Хансен – 1908

Марк Левин – 1910

Арвид, Ээро и Лийса Ярнефельт – 1910

Пауль Ольберг – 1910

Элин Сундстрём – 1910

Лемпи Тукиайнен – 1910

ПЕРЕПИСКА

«Совпадение наших взглядов поразительно»

«Рассвет нового дня»

Горячие поздравления

«Объясните несчастному юноше…»

«У края пропасти в ужасном отчаянии…»

«Я всегда включаю Вас в мои заступнические молитвы»

«Благородный Лео, услышьте мои мольбы»

«Строчка, написанная любимой рукой»

«Вы хотите поговорить с народами далеких планет?»

«Какова Ваша позиция?»

Кто такой Майнлендер?!

Переводчики и переводы

ЧТЕНИЕ

Библиотека

Ганс Христиан Андерсен (1805–1875)

Фредрика Бремер (1801–1865)

Сёрен Кьеркегор (1813–1855)

Георг Брандес (1842–1927)

Бьёрнстьерне Бьёрнсон (1832–1910)

Генрик Ибсен (1828–1906)

Виктория Бенедиктсон (1850–1888)

Лоренс Гронлунд (1846–1899)

Александр Хьелланн (1849–1906)

Август Стриндберг (1849–1912)

Я. Ю. Лахман (1832–1903)

Арвид Ярнефельт (1861–1932)

Харальд Гёффдинг (1843–1931)

Кнут Гамсун (1859–1952)

Непрочитанные книги

НАГРАДЫ, НОБЕЛЕВСКИЕ ПРЕМИИ И КОНГРЕССЫ МИРА

Королевское общество наук и литературы в Гётеборге

Нобелевская премия по литературе

Первая мирная конференция в Гааге, 1899

Нобелевская премия мира

Конгресс мира в Стокгольме 1909/1910

ПРОТОТИПЫ

«Война и мир»

«Анна Каренина»

«Воскресение»

ПОСЛЕСЛОВИЕ

СОКРАЩЕНИЯ

Примечания