Павел Гигаури

Соб@чий глюк

«Это роман о собачьей жизни. Но в высшем смысле!»

Виктор Ерофеев, писатель, литературовед, телеведущий.

© П. Гигаури, текст, 2020

© Де'Либри, издание, 2020

* * *

Унизительно чувствовать себя инкубатором для гриппозного вируса: поддерживать в своем теле нужную ему температуру, служить питательной средой для его бесконтрольного размножения и безропотно терпеть все эти страдания. Да, мое тело как-то боролось с вирусом, но я в этом участия не принимал. Оно само, там, внутри меня, выпускало какие-то гормоны, протеины, проводило мобилизацию нужных клеток и при этом просило меня не мешать ему бороться, то есть лежать на диване, и никуда не рыпаться, и ничего не предпринимать. Что я и делал, чувствуя себя абсолютно бесполезным и никому ненужным, даже собственному телу.

Мои страдания усиливались еще и тем, что я выгнал свою жену. Она изменила мне с моим лучшим, как еще недавно казалось, другом. Я тупо застукал их в собственной кровати. В первый момент у меня еще была надежда, что они оба, голые, падут к моим ногам и скажут: «Прости нас! Мы любим друг друга и не можем жить друг без друга!» Но на мой вопрос «И на фига вам это надо?» они ответили, что от скуки, так, дескать, вышло, не обращай внимания, мол, дело житейское. Ну а что? Моя жена хорошо трахается, у нее большие сиськи, круглая задница. А у моего друга есть член, вот оно и сошлось.

Я их без истерик выгнал, поел приготовленный женой ужин, удивляясь собственному спокойствию, лег спать, а на следующий день заболел.

И вот я лежу на диване и страдаю изо всех сил, стараюсь не шевелиться, смотрю в плоское пространство перед собой и думаю, что, может, моя болезнь заслоняет от меня всю эту мороку с женой и лучшим другом, а когда я вернусь в себя, они оба уже будут бывшими? Ко мне подошел пес. Мой пес Собакин – кроткое существо необъятных размеров с мохнатой шерстью, свисающей от ушей до лап. Я его взял совсем щенком с московской улицы.

Лабиринты московских улиц хранят множество тайн исторического масштаба и просто мелких житейских секретов своих обитателей. К последним относится происхождение Собакина. Трудно сказать, какая порода, точнее, смешение каких пород породило моего пса, – московские улицы надежно хранят эту тайну. Это оказался настоящий кот в мешке. Я взял Собакина, не предполагая, какого размера пес вырастет из лохматого комочка.

Но щенок рос, рос, рос и на моих все шире открывающихся глазах превратился в большущего лохматого пса неопределенного окраса. Его вольно свисающие пряди пестрили всей палитрой от темно-серого до оранжевого с разными оттенками коричневого, медного и пегого. Пес был огромного размера, особенно для московской квартиры, а главное – он гадил в количестве, вполне сравнимом с человеческим, и я, гуляя с ним по московским улицам, должен был собирать и носить с собой его вонючее собачье дерьмо. В остальном это был замечательный пес: меланхоличный, умный, скрытно-нахальный.

Собакин подошел ко мне – его морда была на уровне моих глаз – и ткнулся холодным мокрым носом мне в лицо. Я посмотрел в его коричневые глаза, запрятанные в свисающую шерсть, и сказал:

– Ты мой единственный, настоящий, преданный друг: ты не обманешь, не всадишь нож в спину, не станешь трахать мою жену, умеешь слушать.

Собакин опять понюхал меня влажным кожаным носом и вдруг чихнул мне прямо в лицо. Меня обдало холодными собачьими слюнями и соплями. Я замер от неожиданности, а Собакин спокойно отошел и лег неподалеку, не обращая на меня никакого внимания. «Сволочь, – подумал я, холодея от бессилия. – Сегодня жрать не будешь». В обычной ситуации такая выходка псу даром бы не прошла, но сейчас, когда каждое движение, даже движение глаз и мыслей, вызывало боль, вставать и что-то делать с собакой не представлялось возможным. Более насущным оказался вопрос, что делать с мокрым лицом? По-хорошему, надо бы встать и умыться с мылом, но сама мысль о том, чтобы подняться с дивана, вызывала панику во всех органах и системах моего измученного организма. И я смалодушничал: утерся обоими рукавами толстовки и решил, что умоюсь позже. Потом посмотрел на мирно лежащего пса и сказал:

– Ты сволочь, гад поганый.

Собака не реагировала.

И вот когда я наконец успокоился, расслабился, отключил мысли и начал погружаться в гриппозную лихорадку, раздался звонок в дверь. От досады я даже не выругался. Я не встал, чтобы смыть с лица собачьи сопли, а теперь должен вставать, чтобы открыть дверь человеку, которого я за этот звонок уже ненавижу?

Я не знал, кто звонит в дверь, и поэтому решил проигнорировать всю ситуацию: мне никто не нужен, а это значит, что я тоже никому не нужен.

И только я начал медленно сливаться с тишиной, опять воцарившейся в квартире, звонок повторился. На этот раз я все-таки выругался: «Отцепись», – но в душе понимал, что человек за дверью вряд ли это сделает. Значит, нужно запасаться терпением. Звонок повторился. Потом еще и еще, паузы между звонками укорачивались. Я твердо держал оборону и даже засунул голову под подушку, чтобы усилить впечатление, что в квартире никого нет.

Рядом завибрировал телефон – это была полномасштабная агрессия. Я взглянул на экран и не удивился: звонила моя мама. Это она за дверью давит на кнопку звонка. Придется отвечать.

– Да, – хрипло сказал я.

– Артем, ты дома? – услышал я в трубке взволнованный голос.

– Мама, скажи, как можно было назвать ребенка Артемом? – ответил я, уклоняясь от поставленного вопроса.

– Ты дома? – повторила мама.

– И да, и нет, – ответил я, изнемогая всем организмом.

– Тогда не валяй дурака, открывай дверь, – приказала мама.

Моя мама в семейной армии – генералиссимус, а отец не дослужился даже до ефрейтора. А я дезертир – с тех пор, как покинул ее утробу и не хочу возвращаться. О том, что бывают другие, невоенизированные формы семейной жизни, мама даже не задумывается.

Собакин заскулил под дверью – предатель, он на ее стороне. Надо открывать ворота и сдаваться на милость победителя. Кряхтя, как старый дед, я встал и пошел к двери. У двери пхнул Собакина ногой в отместку за чих мне в лицо и открыл дверь. И тут же повернулся и пошел обратно на диван.

– Я получила от Светы эсэмэску, что ты ее выгнал, – сказала мама настороженно, а потом добавила осторожно: – Из-за меня.

– А она тебе не написала, что я застал ее трахающейся с Игоряшей? – тихо ответил я, с ужасом осознавая, что сейчас начнутся шумовые эффекты.

– Что? Не может быть! Слава богу! Мои молитвы дошли до небес! – воскликнула мама.

– Ты молилась о том, чтобы Светка и Игоряша вступили в половой союз против меня?

– Нет, – строго сказала генералиссимус, – я молилась о том, чтобы ты мог выгнать эту дрянь без всякого зазрения совести! Ты ведь не позовешь ее обратно? Мальчик мой, ты переживаешь? Тут, на этом диване!

– Мама, у меня грипп, и твой голос меня сейчас особенно мучает, потому что во мне воспалено все, включая барабанные перепонки.

– Мой бедный мальчик! Я сейчас скажу папе, чтобы он приехал и привез курицу, я сделаю суп. Тебе нужны какие-то лекарства?

– Нет. И супа не надо из убитой курицы. Ты, если можешь, выведи этого лохматого придурка, а то он обоссытся скоро, – вяло попросил я.

– Папа придет, и я его отправлю на прогулку с собакой, пока буду готовить суп.

– Мам, ты бы отцу хоть повысила звание, из рядовых хоть ефрейтора дала бы.

– Обойдется. Лучше иметь сына-придурка, чем мужа-ефрейтора.

– Спасибо.

– На здоровье. Поправляйся, – сурово сказала генералиссимус. – Женился на этой блядине, теперь получай. У меня подруга работает в поликлинике, куда твоя ходила, так она посмотрела ее карту – она замуж выходила уже не девственницей, потеряла девственность в семнадцать лет.

– Это она еще засиделась. Мама, сейчас двадцать первый век. Где найдешь девственницу? И что мне с ней делать? И потом, это я у нее первый и был, когда она еще в школе училась. Так что свою девственность она потеряла у нас в квартире. Ты, кстати, ее не находила, когда убирала? И оставь, не мучай меня звуком своего командного голоса. Кстати, я знал одну девушку с Кавказа, так она до замужества занималась анальным и оральным сексом, а потом вышла замуж целкой.

– Не говори гадости.

– Это реальность.

Мама взяла телефон:

– Гоша, давай бери курицу из холодильника и приезжай к Артему. У него грипп. Зайди по дороге в аптеку и возьми лекарства. Что значит «какие лекарства»? Ты что, вчера родился? От гриппа!

Мое имя царапает мне слух: ар-ар-ар-ар, как удар клювом по голове. Вот собаке я дал хорошее имя – Собакин, легкое, мягкое, хотя собака оказалась неблагодарной сволочью – так чихнуть на меня!

Я на какое-то время забылся и не слышал, как пришел отец с курицей, как мать отправила его гулять с Собакиным и как он вернулся.

Отец – большой, располневший, с мясистым лицом, с большим животом, спокойный и невозмутимый – казалось, всем своим видом просил, чтобы им командовали. Мне он очень напоминал индийского слона: большого, сильного, способного снести все на своем пути, но при этом на нем сидят более слабые существа, хлопают его по ушам и заставляют работать.

– Проснулся? Выпей куриного бульона, – сказала мама, неся мне большую кружку со свежесваренным бульоном.

Мысль о курином бульоне не показалась мне такой уж неприятной. Я даже ощутил внутри какую-то пустоту, отдаленно напоминающую чувство голода.

Мама подошла ко мне с кружкой, я приподнялся и сел на диване. Собака лежала у моих ног, мама слегка пхнула пса ногой, чтобы он подвинулся. Собакин недовольно переместился.

– А что это ты на диване, а не в постели? Там же удобнее болеть, – поинтересовался отец.

– Папа, там моя бывшая жена трахалась с моим бывшим лучшим другом, то ли вчера, то ли позавчера, у меня в голове все смешалось. Я белье не выкинул, поэтому лечь в эту постель я не могу.

– Чего? Ух ты! Да-а, – нечленораздельно высказался отец.

– Так, Гоша, я сейчас сниму белье с постели, а ты иди во двор и выкинь все в мусорный бак, даже стирать его не надо. Хотя лучше иди и сам сними его и выкинь, а я пока помою посуду.

Отец молча ушел в спальню. Я пригубил душистый горячий бульон. Он притушил пожар в горле и плавно опустился внутрь, смазал мои заржавевшие внутренности и улучшил их взаимодействие. Тепло бульона, разливаясь по телу, рождало волну примитивных положительных эмоций.

– Мама, юноши должны жениться на мамах. Всегда будешь одет, обут, накормлен, ухожен, а если загуляешь с кем-нибудь, то мама всегда простит. Вот!

– Ты мой дорогой мальчик! Не переживай, мы найдем тебе хорошую, порядочную девушку.

– Стоять! – сказал я из последних сил. – Если ты хоть раз – слышишь? – хоть раз попробуешь это сделать, я уеду в Америку. Или Африку. Понятно?

– Что тут происходит? – поинтересовался отец, вернувшись с очередного боевого задания.

– Ниче… – и я начал безудержно чихать.

В носу открылось невообразимое щекотание, которое я никак не мог вычихнуть наружу. Шатаясь от чихания, я отправился в ванну промывать нос. Согнувшись над раковиной, я втягивал носом воду и тут же выдувал ее, а родители вдвоем стояли в двери и давали мне советы.

Наконец я вернулся на свой диван, мама быстро застелила кровать чистым бельем, и они с отцом засобирались домой.

– Мы возьмем твоего кобеля, пока ты болеешь. Гоша будет его выгуливать, а ты сможешь отлежаться. А когда выздоровеешь, мы привезем его обратно. Насовсем он нам не нужен.

– Он нам совсем не нужен, – вставил отец.

– Ну что, доигрался? – спросил я пса.

Собакин привстал, потоптался на одном месте, а потом опять сел.

– Я тебя прощаю, – сказал я, сочувствуя псу и пытаясь его морально поддержать.

Родители и Собакин ушли, я остался один.

Прошел еще день или два, и я почувствовал себя лучше. Впереди замаячила нормальная жизнь. И тут мне позвонила мама, она была очень взволнована:

– Артем, он меня укусил!

– Мама, Собакин не умеет кусаться. Он даже шавок, которые на него бросаются на улице, не кусает, – проворчал я, недоумевая.

– Да нет же! Меня папа укусил!

– Мам, вы уже не в том возрасте, чтобы глупостями заниматься. И я уж точно ничего не хочу знать о ваших игрищах! – взмолился я.

– Прекрати сейчас же! Он меня укусил в лифте!

– Вы что, подростки, что ли? В самом деле, остановись!

– Прекрати!

– Это ты прекрати!

– Он решил помочиться в лифте, я дала ему затрещину, а он укусил меня! – выпалила мать.

– Подожди, ты говоришь о Собакине? – с надеждой спросил я.

– Нет, о твоем отце!

– Боже! Кто-то в этой ситуации сошел с ума: ты, или я, или отец. Единственное нормальное существо в семье – это Собакин. И, возможно, моя сестра, хотя она всегда была странная. Что происходит? Мой отец не может писать в лифте.

– А то, что он укусил меня, тебя не удивляет?

– Нет. Я удивляюсь, что он не сделал этого раньше.

– От тебя нет никакой помощи, – упавшим голосом сказала мама.

– У него прививка от бешенства есть? – я попытался направить разговор в практическое русло.

– Что мне делать? – спросила мама совсем женским голосом. Генералиссимус куда-то пропал.

– Я сейчас приеду заберу собаку, а то вдруг отец ее тоже покусает, а у нее прививка от бешенства просрочена. А по дороге попробую подумать о том, что же все-таки происходит.

– Приезжай, сынок.

Я отключился. На телефоне высветилась эсэмэска от Светки: «Мне надо с тобой поговорить!» Я быстро ответил: «Иди в жопу не до тебя».

Я был раздосадован поворотом событий: теперь надо ехать забирать собаку, участвовать во всех этих семейных разговорах, слушать взаимные упреки, а я все-таки еще неважнецки себя чувствую.

Но что делать, пришлось без всякого энтузиазма собираться и ехать к родителям. Поехал на метро – служебную машину вызывать уже поздно, к тому же пробки. Метро быстрее и надежнее, а вот обратно поедем с Собакиным на такси. Все дорогу от своего дома на «Спортивной» до родительской «Калужской» я чихал и перестал только у подъезда.

Только я вошел, Собакин прыгнул на меня передними лапами и стал нетерпеливо подпрыгивать, будто прося: «Поехали, поехали, поехали, поехали!»

Смурной отец сидел на кухне. Я сел напротив. Он исподлобья посмотрел на меня и отвел взгляд.

– Папа, можно даже сказать, отец, ты зачем хотел поссать в лифте? Ты что, не мог потерпеть несколько этажей? – вкрадчиво спросил я.

– Очень писать захотелось, – ответил отец, не глядя на меня.

– А потерпеть ну никак?

– А зачем? – удивился отец.

– Конечно, зачем? А зачем маму укусил? – так же вкрадчиво продолжил я без какой-либо надежды на вразумительный ответ.

– А она меня ударила. Что, лучше было ее тоже ударить? – удивился отец.

Простота его ответов меня разоружила. Я понял, что это не деменция. Действительно, когда очень хочется писать, зачем терпеть? И лучше уж укусить человека, чем долбануть от души и что-нибудь ему сломать или вызвать сотрясение мозга. Все логично. Только было в этой логике что-то настораживающее, и прежде всего сам отец. Смирный, тихий слон вдруг выходит за флажки и обретает необычную для него свободу. Тут что-то не так.

– Мама, дорогой генералиссимус, а ты что скажешь? Что ты за меня прячешься? Что ты, дорогая, об этом думаешь? Какое твое мнение? Или после того, как бить его стало опасно, ты боишься что-то сказать? – обратился я к молча стоящей у стене матери.

– А что она? У нее на старости лет бешенство матки открылось! – вдруг выпалил отец.

– Так, все, я пошел, – я встал из-за стола. – Давайте на этом остановимся. Кобель, иди сюда! Нам пора. Разбирайтесь тут сами, только не убейте друг друга.

– Гоша, ну что ты такое говоришь? – неожиданно мягким голосом сказала мама.

– Так, все молчат, пока я не ушел, – приказал я и пошел в прихожую.

Я вышел на улицу, не вызвав такси: дольше оставаться с родителями было опасно. Я позвонил в такси:

– Нужна машина от «Калужской» до «Спортивной», два пассажира, один из них большая собака, но мирная.

– А другой? – спросили меня в телефоне.

– Другой? Другой тоже собака, но раздраженная.

Я посмотрел на пса, он сидел у моих ног и смотрел на меня влюбленными глазами.

– И кто из нас кто? – спросил я его.

Следующий день я решил сделать присутственным днем, то есть пойти на работу. Время поджимало – надо было запускать новый продукт. Я неофициально считаюсь главным вирусологом страны – человеком, который разрабатывает защиту от компьютерных глюков и сам создает такие глюки. Этим занимается моя контора, в которой все – молодые, сексуально активные, жадные до денег и приключений.

Схема бизнеса очень проста: сначала мы пишем вирус, который может погасить много компьютерных экранов, а потом создаем от него защиту. Это стадия разработки. Потом начинается маркетинг с распространением и продажей защиты от злобного вируса. Битые и бывалые покупают защиту сразу. Молодые и глупые отмахиваются. А потом мы выпускаем вирус на волю. Те, кто купил защиту, чувствуют себя великолепно, а у остальных гаснут экраны, и они идут к нам за помощью. А это уже дороже.

Иногда пишем вирусы на спецзаказ, без защиты, но это история отдельная, очень личная, а поэтому для заказчиков недешевая. От нас при этом требуется умение не только писать вирусы, но и молчать, а это и дороже, чем вся работа, и опасней.

Водитель прислал эсэмэску, что он у подъезда, и я вышел на улицу. Чувствовал я себя все еще хреново, но уже на пути к выздоровлению. На мне пиджак, джинсы, дорогие туфли – эдакий молодой компьютерный интеллектуал, у которого своя компания и который разъезжает на роллс-ройсе с водителем. Автомобили меня особенно не интересуют, я мог бы ездить и на обычном мерсе, но правление решило, что я есть лицо конторы, поэтому должен разъезжать на чем-то престижном, олицетворяя собою успех и монетарное благополучие. Я отказываться не стал – чего не сделаешь ради своей компании. Не знаю, помогло ли это компании, но то, что это помогло моему члену, – однозначно. Оказалось, что подавляющее большинство (я не говорю «все», чтобы не прослыть мизогинистом, и оставляю для себя возможность сохранить приличное выражение лица в непростой ситуации) представительниц женского пола не в состоянии отказать мужику на роллс-ройсе. Вся сложность эмоциональных отношений между мужчиной и женщиной, в сильно упрощенном виде, сводится к очень простой формуле:

– Девушка, вы когда-нибудь трахались в роллс-ройсе?

– Нет.

– А попробовать хотите?

– Да.

Однажды я подумал: а что, если попадется та, которая на первый вопрос ответит да? Чисто гипотетически. Тогда я спрошу: «А еще хотите?» Что она скажет на это? Скорее всего, тоже да. Больше вероятности получить отказ от целомудренной девочки-колокольчика – я о таких читал в книжках, которые уже перестал читать.

Я сел в авто, и мы тронулись.

– Как дела, Петр? Что нового? – обратился я к водителю, мужику средних лет, который за годы работы стал мне как член семьи и знает обо мне больше, чем непосредственные члены моей семьи, и это позволяет предполагать, что он работает на кого-то еще, – уж слишком много разной информации через него проходит, а информация – это деньги.

– Да ничего особенного. Все по-старому. И слава богу, – философски отозвался Петр.

Я чихнул в знак согласия.

– А вы, я слышал, приболели? – поинтересовался водитель.

– Да. Но так, ничего особенного, обычная простуда. Уже поправился.

– От простуды водка с перцем или медом помогает. Хотя вы же не пьете, – с досадой отозвался Петр.

– Я больше бульоном из мертвой курицы, – как бы извиняясь, ответил я.

Так каждый раз: когда разговор заходит о том, что я не пью, в моем голосе против воли появляются извиняющиеся нотки. Тяжело быть непьющим человеком. Особенно в России.

Мы медленно толкались в московском трафике. Казалось, что жизнь на улице замерла. Все личные автомобили, когда они не двигаются или медленно ползут, напоминают гробы, в которых заключено тело владельца, и чем медленнее двигаются машины, тем больше они напоминают гробы. А все гробы с точки зрения покойника, который находится внутри, одинаковы, и заграничный гроб «Роллс-Ройс» немногим лучше отечественного гроба «Жигули». Конечно, роллс-ройс комфортнее, но, опять же, зачем комфорт человеку, которого везут на кладбище?

Я тайно еще с детства влюблен в московское метро. Это моя первая любовь. Там, под землей, – жизнь, там ритм, там великое смешение спешащих людей. Лица и глаза в таком изобилии и в таком быстром движении, какого не увидишь нигде больше. И все лица видишь только однажды. Они сродни секундам, их настолько много, что отличить одно от другого просто невозможно, они идут нескончаемым потоком, образуя особую визуальную ткань времени.

У всех этих людей совсем разные судьбы, но вот на несколько минут судьба сводит их в одном вагоне, объединяет в одном пронзительном движении, а потом вновь разводит по пересадочным тоннелям и линиям разного цвета. Мерцающая ткань времени скользит перед глазами, не повторяясь ни в одной черте своей бесформенности, сколько бы ты ни ездил в этих тоннелях.

Люди, несущиеся по подземным станциям и переходам, стремятся вырваться из подземелья наверх, на воздух, к свету, обзавестись своим роллс-ройсом, или мерсом, или BMW, или чем угодно, и стоять вот так в пробке, и думать о том, что стоящий автомобиль напоминает гроб.

– Петр, мы скоро приедем? – задал я глупый вопрос. Потом поправился, оправдываясь: – Может, там, впереди, все рассосалось? У тебя нет сводки?

– Сейчас кольцо пройдем, и станет легче. А может, и нет.

– Спасибо, успокоил.

Мы опять замолчали.

Когда мы наконец подъехали к зданию конторы, я чувствовал себя старше, чем утром, и почему-то хотелось ругаться. Появилось ощущение, что болезнь вернулась ко мне.

Я вошел в кабинет, за мной зашла моя Ларочка, секретарша необыкновенной красоты.

– Как вы себя чувствуете, Артем Георгиевич? – поинтересовалась Лара.

– Спасибо, херово, – отозвался я и чихнул.

– Может, нужно полечиться? У вас еще пятнадцать минут до совещания, – предложила Лара.

Я поначалу не мог понять, зачем ей это нужно, что за похотливость такая, но потом понял: когда она трахает меня в моем же кабинете, этим она как бы трахает всю компанию, от подвала до пятого этажа, всех моих замов, всех начальников отделов и завкадрами и уж тем более всю офисную мелочь. Через факт полового акта со мной в моем офисе она становится секретаршей от слова «секрет», она становится созидательницей и хранительницей настоящего секрета.

А я человек слабовольный, не могу отказать красивой женщине, поэтому часто иду у нее на поводу прямо на столе. Но сейчас я был не в лучшей форме: грипп не отставал, хотелось горячего чаю и в постель, и не двигаться. Езда в машине сквозь пробки совсем меня расстроила.

– Нет, Ларочка, милая, не могу. Знобит, плохо мне. Надо побыстрей закончить совещание и обратно домой, у койку.

– Сделать горячего чаю с лимоном и вареньем? – сочувственно предложила Лара.

– Это будет приравниваться к оргазму, – согласился я.

– Но не для меня, – усмехнулась Лара.

– Не будь эгоисткой. Лучше расскажи, что нового в конторе. Какие слухи?

– Да ничего нового. Скукотища. Все как обычно, контора пишет, – разочарованно ответила секретарша Лара.

– Это хорошо. Катаклизмы нам не нужны, – заверил я ее.

– А правда, Артем Георгиевич, что вы жену выгнали? – вдруг спросила Лара.

– Та-ак. Это кого касается? Говори быстро, откуда знаешь, кто тебе это сказал и что знаешь?

– Лучшая подруга вашей жены работает у нас. Она ей все по секрету рассказала. Ну, вот весь офис и знает, – быстро ответила Лара.

– Ну, знают и пусть знают. Если честно, мне по барабану. Меня грипп больше мучает, чем катавасия с женой и Игоряшей. Одно не могу понять: на хрена им это нужно было? Неужели у моей жены такой недотрах, что она на Игоряшу бросилась? А Игоряша, друг моего детства, неужели так ненавидит меня, что полез на мою жену? Я было понадеялся, что у них любовь, с которой они ничего не могут поделать…

– Любовь с кем? С Игоряшей? – перебила Лара. – Вы шутите?

– Что, любви с ним быть не может, а секс – может? Любовь все-таки зла – полюбишь и козла. Вот я и говорю, что не понимаю, зачем им это было нужно, хотя вообще-то малоинтересно. Шекспировская комедия. Много шума из ничего.

– Для того, чтобы избежать подобной ситуации, – нравоучительно заметила Лара, – жена должна быть лучшим другом.

– Где ее, такую, взять? Все сказки заканчиваются словами: «А дальше они жили долго и счастливо и умерли в один день» – и нет никаких ни сказок, ни романов о счастливой жизни после свадьбы. Почему? Почему счастливая жизнь не годится для беллетристики? Потому, что где-то в процессе Василиса Прекрасная даст Кощею Бессмертному? А Варвара Краса – длинная коса начнет потихоньку бегать к Соловью-разбойнику под дуб, а Иванушка-дурачок вырастет в Ивана-дурака и запьет? Ну в этом нет ничего интересного, все это люди и так знают по собственному опыту. Скажи мне лучше, мудрая секретная Лара, – кстати, чай отличный, просто оргазм в высшей своей форме – что мне делать с Игоряшей? Выгнать его с работы? Вроде мелочно. Оставить?

– У Игоряши уже начались проблемы.

– Что ты имеешь в виду?

– У него есть телка в отделе качества. Она говорит, что у него больше не стоит. Она и так и сяк к нему, и никак.

– Это что, его совесть мучает?

– Может, совесть, а может, от страха. Испугался сильно, что вы его сильно прибьете, как-никак черный пояс по тхэквондо, а он по натуре трус. Сильный эмоциональный стресс – и привет!

– Я думаю, пусть остается, работает. Если решит сам уйти, то скатертью дорога, – решил я.

– Это очень мудро, – одобрила Лара. – Вам пора на совещание. Все, наверное, уже собрались.

Совещание прошло. А потом прошло около месяца после совещания, время ускорялось, обретая в своем течении то ли скорость свободного падения, то ли центробежную силу, но это ускорение вызывало в душе невнятное беспокойство. Это было просто ощущение, нигде не висел плакат «Граждане, сейчас придет уздец!», но этот самый уздец конденсировался прямо из воздуха и, как дорожная пыль, оседал на машинах, ботинках, в мозгу, он был в движении машин и самолетов, в потоке людей на улицах города, в оптимистичных сводках с биржевых торгов. Образованные люди называют это интуицией, менее образованные – очком, или просто очковательством.

В течение этого месяца все чаще стали появляться странные, подчас смешные или глупые новости, над которыми можно было бы посмеяться и забыть, если бы не их нарастающая частота и все более вопиющая курьезность.

Вот пожилой дедушка, заслуженный учитель и прочее и прочее у всех на глазах пописал на станции метро. Вот молоденькая пара занялась сексом в вагоне метро, а тут женщина среднего возраста пришла в магазин в роскошном пальто, а когда стала расплачиваться, то расстегнула его, и под пальто ничего не оказалось – только голое тело. В школах, в старших классах, участились случаи мастурбации на уроках, как среди учеников, так и среди учителей. Я вспомнил своего писающего в лифте папашу, который покусал мою родительницу. Все это вызывало тревогу. Я не мог понять, что происходит, но что-то точно происходило. А может, я просто сходил с ума.

По городу поползли слухи: что кто-то хочет дестабилизировать ситуацию в стране, скорее всего, западные спецслужбы, и что это волна гражданского неповиновения. Вдруг пошли слухи, что в Государственной думе на заседании были замечены случаи активной мастурбации, причем среди депутатов от всех партий. Спикер Госдумы выступил с туманным заявлением, в котором резко опроверг нелепые сплетни, не указывая, что конкретно он имеет в виду. Потом в Интернете появилось видео, на котором несколько мужчин и одна женщина-депутат мастурбируют во время обсуждения проекта закона. Ситуацию спасли только новые видео, на которых то же самое происходило в правительствах и парламентах ближнего зарубежья, а также в Западной Европе и в США. Причем массовая мастурбация в конгрессе и сенате, демонстрируемая во всех средствах массовой информации, вызвала панику. И от испуга рухнула святая святых цивилизованного мира – биржевой рынок.

Новости полились, как из прорвавшей канализационной трубы, – то кто-то не там пописал, то кто-то сел срать прямо под деревом на улице, кто-то прилюдно мастурбирует, а кто-то занимается сексом в публичном месте, причем все нарушители демонстрируют агрессивное поведение. Стали поговаривать о том, что скоро введут чрезвычайное положение, а может, даже выведут на улицы войска для поддержания порядка.

Мне позвонила перепуганная Лара и сказала, что в офисе все перетрахались друг с другом без особого разбора и загадили лифт. Я строго приказал Ларе гнать всех по домам, чтобы они работали или не работали из дома. А она чтоб приехала ко мне домой для более детального отчета о происходящем. На эсэмэску от жены, которая очень хотела срочно поговорить со мной, я ответил коротко: «Сгинь, не до тебя».

И вот среди всей этой суматохи раздался телефонный звонок, точнее, шипение змеи – это означало, что звонит моя старшая сестра, Ксения. А у нее на мой звонок установлен собачий лай. Ксения старше меня на четыре года, два месяца и четыре дня. Если я вобрал черты обоих родителей, то сестра – увеличенная копия нашей мамы, поэтому общаться они не могут – это опасно. Я могу общаться с Ксюхой, но недолго, впрочем, как и с мамой. Ксения посвятила жизнь науке и очень рано стала доктором наук, академиком и в итоге возглавила Институт вирусологии и стала ведущим специалистом по разного рода заразе. Ирония судьбы в том, что мы оба специалисты по вирусам, но на этом наша схожесть заканчивается.

– Приветствую тебя, дорогая сестрица, – сразу сказал я в телефон, не дожидаясь признаков жизни на другом конце.

– Кончай трепаться, придурок, – услышал я ответ, который кому-то мог показаться грубым.

– Чего звонишь, девственница?

– Срочно ко мне в институт, – действительно грубо сказала сестра.

– Да, сейчас. Только шнурки на ботинках поглажу, а то неудобно как-то ехать к академику с ненаглаженными шнурками, – не сдавался я, ощущая физическое удовольствие от приближения момента, когда сестра взорвется и начнет орать. Такая вот месть за мое бесправное детство.

В телефоне образовалась физическая тишина, какая обычно сопровождает шаровую молнию. Я, затаив дыхание, ждал, когда же она разрядится мне прямо в ухо. Но тишина затянулась, и вдруг сестра произнесла голосом человека, который прямо в этот момент поднимает штангу весом в сто пятьдесят килограммов:

– Артем Георгиевич, срочно приезжайте ко мне. Дело государственной важности.

Такого я не слышал никогда! Сестра первый раз в жизни назвала меня по имени-отчеству и почему-то на вы. Это моя-то сестра, которая с самого детства не называла меня иначе, как придурок, урод, козел, кобель, недоумок, мудозвон и кабыздох. Я отвечал ей приблизительно в том же ключе: целка престарелая (начиная с восемнадцати лет), уродина (да, плагиат), просто сука, мужик без яиц и еще много всего. А тут Артем Георгиевич, да еще на вы. Да еще дело государственной важности. С одной стороны, какое у нее может быть дело государственной важности? Но с другой стороны, время такое, что может быть все что угодно.

– У тебя что, в институте все компьютеры сели? – примирительно спросил я. – Это будет непросто починить, у меня весь офис перетрахался и обоссался.

– Нет, – коротко ответила сестра-мать, – приезжай срочно.

– Хорошо, – по-отцовски кротко ответил я. А про себя подумал: «Ну где же Ларка, хорошо бы отдрючить ее до отъезда к сестре, а то на душе как-то совсем неспокойно».

Раздался звонок в домофон.

– Входи.

В вестибюле сестринского института меня поджидал охранник, чтобы незамедлительно проводить в кабинет директора, то есть все той же моей сестры. Охранник меня насторожил, это был не типичный трутень бюджетной организации с подпитым лицом, одетый в мешковатую форму невзрачного цвета, – он был подтянут, чисто выбрит, на щеках и на всей голове ни жиринки, из волос на голове – только брови, взгляд сосредоточенный. Такой взгляд часто встречаешь на татами перед спаррингом.

– Артем Георгиевич, прошу, следуйте за мной, – и пошел вперед, ни разу не обернувшись. Он прошел мимо секретарши сестры, только кивнул ей, та нажала на селектор и сообщила, что я прибыл. Почти не замедляя шага, охранник подошел к двери, открыл ее и пропустил меня вперед.

Я вошел в кабинет. Здесь я еще не был, но ничего в увиденном меня не удивило – это все же моя сестра. Никого ведь не удивляет панцирь у черепахи, удивит отсутствие панциря. Так и сестринский кабинет: казарма и есть казарма. За большим письменным столом с аккуратными стопками бумаг и большим монитором сидела Ксения.

– Ксения Георгиевна, я буду в приемной, – сказал охранник и вышел, тихо закрыв за собой дверь. Мы с сестрой остались вдвоем.

– Проходи, садись, – по-деловому сказала она вместо приветствия.

– Ну, во-первых, здравствуй, сестрица, – я улыбнулся.

– Иди в жопу со своими приветствиями! Уже здоровались, – грубо оборвала меня сестра.

– Я пришел с миром, хоть и временным, а ты нарываешься на грубость. Я сейчас развернусь и уеду. И тогда, если тебе нужно, сама будешь за мной гоняться.

– Никуда ты отсюда уже не уедешь. Видел мужика в моей приемной?

– Меня мужиком пугаешь? Так мы можем вместе с ним уйти. Я ему помогу, а он мне еще и выход покажет.

– Он тебя, дурака, застрелит на хрен, если рыпнешься! Понял? И хватит. Давай перейдем к делу.

– Переходи, – ответил я, садясь за посетительский стол перед столом директрисы. Уверен, она проводит экзекуции своих подчиненных именно на этом месте – такой своего рода местный эшафот, лобное место в институте моей сестры – царевны самодурши.

– Ты не мог не заметить, что в мире происходит что-то несуразное и совершенно неестественное.

– Нет, не заметил ничего неестественного, – ответил я.

– Как не заметил? – вспылила сестра. – То, что люди публично делают вещи, которые считаются неприличными, это, по-твоему, естественно?

– А, ты об этом! Так они делают самые естественные вещи. Диоген все это делал на рыночной площади и стал знаменитым. А то, что депутаты в Госдуме, или сенаторы в других странах, или журналисты повсюду занимаются публичной мастурбацией, меня ничуть не удивляет. Они перешли к наглядной демонстрации того, чем они на самом деле занимаются. И так веселее.

– А обычные люди? Твой отец не Диоген и не депутат. Какого хрена он стал себя так вести?

– Не знаю. Сын за отца не ответчик.

– Ты можешь придуриваться сколько хочешь, но сейчас ты перестанешь это делать, – зловеще произнесла сестра.

– Ну, на самом деле мне не до придуриваний. У меня в офисе все перетрахались безразборно. Меня это совершенно не касается, это их личное дело, лишь бы работу делали, но они ведь обоссали лифт. Я пока всех разогнал, вызвал клининговую компанию, но что делать дальше, не знаю. Если их просто вернуть в офис, все может повториться. Прям не знаю, что делать. Может, выгнать кого-нибудь для острастки?

– Не поможет, – уверенно сказала сестра. – Какое у тебя объяснение происходящему?

– Да никакого! Сумасшествие какое-то, массовый психоз или СМИ раздувают эти истории, а они на самом деле не соответствуют реальности. С другой стороны, мой офис – дело реальное. Так что мой ответ тебе: не знаю.

– Не надейся, все очень реально. На человечество обрушилась неизвестная эпидемия, которая… Эта эпидемия вызвана странным вирусом. Вирус очень контагиозный, он сродни вирусу гриппа, но имеет серьезные отличия. И, что интересно, эпидемия началась в Москве.

– По правде сказать, в Москве и до этого в лифтах и подъездах ссали, – вяло заметил я.

– Правда, но это вряд ли было из-за вируса. Люди, которые заражаются, сначала переносят что-то вроде гриппа, а потом у них по нарастающей появляются признаки хронической болезни в виде гиперсексуальности, особенно у молодежи: потеря чувства стыда, люди ведут себя так, будто у них нет тормозов, будто они не знают о правилах приличия, иногда проявляют агрессивность. Но главное – полная потеря чувства стыда.

– Да, люди всегда какали, пукали, ссали, трахались, носили сиськи, жопы, члены, но как-то не выставляли это уж совсем напоказ. А сейчас что-то меняется, – согласился я.

– Самое интересное впереди. Мы выделили вирус. Он состоит из вируса гриппа, но еще в нем есть собачья ДНК и, – сестра сделала многозначительную паузу, – какое-то бессмысленное сочетание нуклеотидов.

– Что, совсем новый вирус? – удивился я. – А откуда же он взялся? Кто его написал?

– А вот об этом я как раз хочу тебя спросить, – сказала сестра-академик, пристально глядя мне в глаза.

– Почему меня? Я собачьими вирусами не занимаюсь, – я совсем растерялся.

Сестра проигнорировала мое недоумение.

– Мы проанализировали распространение вируса. Мы знали, что он начался в Москве, и сделали регрессионный анализ распространения. И этот анализ привел нас к твоему дому. У тебя в доме только один подъезд.

– И что? При чем здесь я? – спросил я, чувствуя, как холодеет моя печень, затем почки, а потом и глаза.

– При том. В твоем доме только две собаки: твой кобель и маленькая сучка одной из жительниц, которая никогда ничем не болеет и не болела. А у тебя был грипп, по времени как раз совпавший с зарождением вируса. И в то время, когда ты болел, вирус мутировал. На тебе. Господи, ну почему из всех людей, живущих на земле, в этой стране, в этом городе, мой родной брат оказался самым вредоносным? – закончила сестра, давая мне понять, какая я все-таки сволочь.

– Подожди, что ты мутишь! Ну при чем здесь моя собака, при чем здесь, что я болел? Бред какой-то. Давай возьмем ДНК моего пса на анализ.

– Уже взяли. Полное совпадение!

– Когда? – удивился я.

– Это забота того самого мужчины, который сидит сейчас в приемной и терпеливо ждет, когда мы закончим разговор. И по результатам нашего разговора он решит: едешь ты к себе домой или он везет тебя в Лефортово, чтобы вернуть тебе память, – вкрадчиво сказала сестра.

– За что в Лефортово? Вы что, охренели совсем, что ли? Полный беспредел! – возмутился я, в душе осознавая, что дела выходят из-под контроля, и чем все может кончиться, совершенно не ясно.

– Давай говори, как ты смешал свою ДНК с собачьей? – строго спросила сестра.

Тут даже страх Лефортово не мог меня удержать:

– Ты совсем охренела! – закричал я. На звук моего голоса в кабинет вошел вышеупомянутый офицер из приемной. – Ты хочешь сказать, что я трахал свою собаку? Ты что? Даже наша мать не пришла бы с таким подозрением!

– По обмену ДНК больше похоже, что твой пес трахнул тебя, – ехидно заметила Ксения.

Я посмотрел на офицера:

– Везите меня в Лефортово.

– Не надо горячиться. Сейчас, конечно, нравы распущенные, но мы и в мыслях не можем допустить, что вы вступили в интимные отношения со своей собакой, – спокойным голосом сказал офицер. – Но передача ДНК состоялась.

Он сделал паузу.

– Постарайтесь вспомнить, что могло произойти в вашем доме. Может, он обоссался, потому что вы болели и не вывели его вовремя, или обосрался, а вы стали за ним убирать? Понимаете, о чем я говорю? Это очень важно.

– Я болел, все было как в тумане, плюс еще семейные обстоятельства неожиданные, – растягивая слова, начал я.

– Это какие у тебя семейные обстоятельства? – переспросила сестра.

– Артему Георгиевичу изменила жена с другом детства, – по-деловому сказал офицер. – Вы не волнуйтесь, Артем Георгиевич, постарайтесь вспомнить дни, когда вы болели. От вас, скорее всего, заразился ваш отец, значит, что-то произошло до его прихода.

– А, Светка тебе рога наставила! И правильно сделала. Терпеть такого кретина, как ты, – не удержалась сестра.

– Ксения Георгиевна, не надо сейчас затевать семейные разборки, – спокойно сказал офицер. – Итак, Артем Георгиевич, постарайтесь вспомнить тот день, когда пришли ваши родители. Что вы делали?

Я стал напрягать мышцы головы. Каким-то непонятным образом мышцы на черепе связаны с мозгом и центрами памяти. Стоит напрячь мышцы под кожей головы, а еще лучше – обхватить голову пальцами, как начинается движение внутри черепа. Я так и сделал.

– Что я делал? – переспросил я сам себя и ответил: – Я лежал на диване и молча исходил говном из-за этой простуды.

– А что делала ваша собака, где она была: рядом с вами на диване, рядом на полу? – подсказывал офицер.

И вдруг меня осенило: вспомнил!

Сестра и офицер с надеждой посмотрели на меня.

– Как я уже сказал, я лежал на диване, и мне было совсем хреново. Пес подошел, понюхал меня, его голова была на уровне моей, а потом вдруг чихнул мне прямо в лицо, – от признания мне стало легче на душе.

– А дальше, зная своего брата, могу сказать, что он, будучи свиньей от рождения, даже не пошел и не умылся, – сказала сестра, полная торжествующего сарказма.

Я промолчал.

– Ну вот видите, – сказал офицер, обращаясь неизвестно к кому, – кусочки складываются вместе. Картинка проявляется. И не нужно никакого Лефортово.

«Ну просто гуманист», – подумал я про себя.

– Да, складываются, – согласилась сестра. – Но теперь надо понять, что это за сочетание нуклеотидов, которое мы не можем расшифровать. Оно же совершенно бессмысленное с точки зрения биологии. И, что интересно, вирус не производит собачьи протеины у самих собак, не производит их в лабораторных условиях у крыс и мышей, даже у обезьян не производит – только у людей. В человеческом организме его что-то стимулирует, и он активируется, то есть начинает производить белки, которые заставляют человека вести себя странно, я бы сказала, по-собачьи. И я думаю, что отгадка – в этих нуклеотидах! – заключила сестра-вирусолог.

– Тут, Ксения Георгиевна, я вам помочь не могу, но если надо привлечь какие-то ресурсы, дайте знать. К сожалению, времени у нас нет, – сдержанно заметил офицер.

– Если хотите, – начал я осторожно, – я могу прогнать ваши сочетания через компьютер и попробовать выявить в них хоть какую-то закономерность. Не думаю, что это будет суперсложно, если только кто-то специально не зашифровал там что-то, как это делают разведчики, – я многозначительно посмотрел на офицера.

– Разведка там ничего не шифровала, – уверенно ответил тот.

– Давайте мне флешку с этой последовательностью, я поеду в офис и начну прогон.

Сестра вопросительно посмотрела на офицера, тот согласно кивнул, а потом сказал:

– Я поеду с вами, подвезу вас, ну и составлю компанию, чтобы вам не было скучно.

Я подумал: «А на хера ты мне там сдался?» – но вслух ответил:

– Да, конечно. Как вас зовут? Как мне к вам обращаться?

– А зовите меня Кум, – без всякого промедления ответил офицер и весело подмигнул сестре.

– Кум так Кум, – отозвался я без особого энтузиазма.

– И давай на ты. Дело становится интимным, если не выгорит, то я, ты и твоя сестра будем сидеть в жопе, причем каждый не в своей, а в специально для него предназначенной: я – в Ужопенске, ты, создатель бактериологического оружия, в Поджопенске, а твоя сестра будет заведовать НИИЖОПА. Я понятно объяснил?

– Да, но я не создатель бактериологического оружия, а его жертва. Случайная жертва стечения обстоятельств.

– В этом-то все и дело. Если мы это дело не раскопаем, как раз нужны будут жертвы. А что может быть лучше, чем нерадивый оперативник, компьютерщик с темной биографией и псевдоученая, которая, к тому же, является родственницей этого самого компьютерщика? Поверьте мне, это плохо, – с легкой издевкой, но абсолютно серьезно описал наше будущее Кум.

– Ну, вы, – сестра запнулась, видимо, хотела назвать его по имени, но сказала: – Дорогой куманек, говорите, да не заговаривайтесь! Ситуация серьезная, но рассудок терять не надо и пугать нас тоже не надо.

– А почему это вдруг у меня темная биография? – спросил я, несколько удивленный.

– А это я тебе по дороге расскажу. Поехали спасать наши жопы, а заодно и человечество. А то вон посмотри, что в Америке творится. С этим вашим собачьим вирусом прям кино. Ты смотрел «Собачье сердце»?

– Я не только смотрел, но и читал.

– Не умничай, – строго сказал Кум.

Мы попрощались с сестрой и пошли к выходу. Кум шел по институту, как по своему двору, и привел нас к боковому выходу, который я сам вряд ли нашел бы, даже если бы он мне был нужен.

– Ты на чем приехал? – спросил Кум.

– На метро.

– Что, правда, что ли? – удивился он. – А чего не на роллс-ройсе или своем джипе?

– Неохота в пробках толкаться. Метро надежнее.

– Надежнее, – передразнил Кум. – Извини, отсюда поедем на ненадежном «гелендвагене». Но доедем быстро, я обещаю.

– Поехали, мне все равно. Хоть на «запорожце».

– У моего деда был «запор» – чудная машина, но ничего, люди ездили, – усмехнулся Кум.

Мы подошли к запаркованному на тротуаре черному «гелендвагену» и забрались внутрь. Кум резко подъехал к съезду на улицу, забитую машинами. Чуть притормозив, включил мигалки под лобовым стеклом, мигание которых сопровождалось рычанием, и полез в самую гущу. Машины послушно расступались перед ним.

Когда мы выбрались на Кольцо, он вышел на резервную полосу, и мы пошли, подгоняемые собственными звуками и синими проблесками. Я физически чувствовал ненависть, которая, как гранатами, летела в нашу воющую и сверкающую машину, нахально несущуюся поверх пробки.

– Вы, я вижу, обо мне все знаете. Какие машины у меня, где я работаю. Очень впечатляет, – начал я разговор. – Но вот насчет темной биографии – это вы переборщили.

– Да что машины, что работа, – усмехнулся Кум. – Мы знаем о тебе то, что ты сам о себе не знаешь.

– Это вы ко мне в подсознание можете залезть без моего ведома?

– Ты, друг мой ситцевый, свою секретаршу Лару трахаешь? – душевно спросил Кум.

– Это не секрет. Весь офис это знает, – усмехнулся я.

– Весь офис, конечно, и жена твоя знает. Не секрет. А ты знаешь, что твоя Ларочка – трансвестит?

Одна из гранат, с ненавистью брошенная в нас из стоящих в пробке машин, таки влетела к нам в салон и взорвалась. Я заорал и попытался встать во весь рост, ударился головой о потолок, при этом мое сознание так быстро метнулось куда-то в сторону, что собственный крик я услышал с некоторым запозданием, а боль от удара головой добралась до сознания одновременно с параличом, который заглатывал меня, как удав.

– Не может быть! – прохрипел я. – Ты все врешь.

Кум был доволен произведенным эффектом.

– Нет, не вру. Двенадцать лет назад он начал свое превращение и стал, или стала, или стало Ларой. И хрен сразу вот так скажешь. Баба как баба. Даже очень привлекательная.

– Останови! Останови! А то я сейчас блевану прямо в машине, – прохрипел я, чувствуя, как комок чего-то из желудка подкатился к горлу.

– Ты это прекрати, останавливаться некогда, блюй в окно. Только осторожней.

Кум опустил стекло с моей стороны. Я вылез по пояс в окно, меня за плечи обхватил ветер, замешанный на выхлопных газах, я вдохнул выхлопные газы, зависшие над дорогой, всей грудью и издал небывалый для центра города звериный рык в надежде извергнуть наружу собственный желудок, кишки, а заодно и мозги. Но кроме рыка, ничего не вышло. Я сделал еще несколько глубоких вдохов выхлопными газами, и мое сознание чуть помутилось и стало оседать на дно меня же самого. Тошнота ушла. Я вернул свое туловище внутрь машины.

– Ну, бля ваще! – сказал я, осознавая смехотворность положения. Я представил секретаршу. А что? Может быть! Как же я сразу не засек? А как тут засечешь? Какой я все-таки наивный. Мне стало жаль самого себя. А еще меня начал бесить Кум, который явно наслаждался моим, мягко говоря, замешательством.

– А вы тоже хороши! Вы для чего существуете? Для того, чтобы следить за безопасностью граждан! А вы что? Знали, что я ежечасно и ежедневно подвергаю свою жизнь опасности, и не попытались меня предупредить!

– Да на хер ты нам сдался. И потом, все эти трансы – народ безобидный. Я вот с одним, или одной, или хер поймешь с кем работал. Был мужик, переделался в бабу, а потом заявил, что он лесбиянка. Я ему говорю: чудик, на хрена было затеваться со всем этим базаром со сменой пола, если ты все равно в итоге хочешь баб трахать? Оставался бы мужиком, и не надо было бы столько денег тратить.

– А он что?

– А она мне сказала, что она, он, оно себя так чувствует, так себя ощущает. И все!

– Они пусть себя переделывают хоть в собак! Но должны тогда, обязаны честным людям дать знать: я, мол, переделанный мужик или баба. Хоть я и баба по виду и на ощупь, но генетический код у меня мужской. Я имею право это знать! – я страстно вступился за права наивного большинства.

– Кстати, о собаках. Ты источник этой заразы, она в тебе зародилась, ау тебя у самого какие признаки заболевания? Трахаться хочется больше, или вздрочнуть прилюдно, или помочиться в общественном месте, или еще что? – вдруг спросил Кум.

– Сексуальная активность у меня всегда была высокая, не могу пожаловаться, и совсем не изменилась. Насчет мастурбации – вовсе не тянет, ни в общественном месте, ни в туалете. А насчет помочиться в общественном месте, так один раз пришлось, но это было задолго до этого гребаного вируса. Ехал в машине, попал в пробку, и так захотелось ссать, что либо мочиться в штаны, либо выходить из машины и писать на тротуаре. Я выбрал второе. Обычно у меня для этого есть в машине какая-нибудь емкость, а тут, как назло, ничего. Вышел из машины и среди бела дня под деревце при всем честном народе поссал. Но это было до всего.

– То есть получается, что у тебя вируса особенно и нет.

– Так получается, – согласился я. – Это первая хорошая новость за весь день. А у тебя?

– Ничего. Совсем ничего, – уверенно ответил Кум.

– А что сексуальность? – настойчиво поинтересовался я.

– А что сексуальность? – переспросил Кум.

– Она у тебя есть? – сочувственным тоном спросил я.

– Не борзей! – огрызнулся Кум.

– Ага, вот видишь! – вскрикнул я.

– Что видишь? – растерялся Кум.

– Ты заговорил по-собачьи, – заговорщицки сказал я.

– Ты что мутишь?

– Я не мучу. Ты сказал «оборзел», а это от слова «борзая». Порода собак.

– Иди в жопу, вредитель хренов. Сам эту кашу с собаками заварил и еще смеется. Хотя вообще не до смеха. Ситуация в мире нагнетается.

– Это как нагнетается? Ну, трахаются без разбора, ну мочатся в неположенных местах, жрут, как свиньи! Но ничего особо вредоносного в этом нет. У людей всегда склонность к этому была. Что тут нового?

– Ты, Кулибин, не сечешь ситуацию. Обычным лохам это все до гороха. А вот солдат на посту, ему надо охранять объект, а у него потребность возникла – он пост бросил и побежал ее удовлетворять.

– А че ты, Кум, на простого солдата сразу все свалил? Генерал, может, еще больше будет виноват, – заступился я за неизвестного мне солдата.

– Я генералов не выгораживаю. Они тоже могут много вреда принести. Или ОМОН, им надо разгонять кого-то, а они кто ссать, кто трахаться, а кто жрать. Ситуация может совсем дестабилизироваться, – зловеще сказал Кум.

– А что чекисты, которые всегда на посту с холодной головой? – сдержанно спросил я.

– За нас ты не волнуйся, – угрожающе проговорил Кум.

– Как же мне не волноваться? А если вы тоже слабину дадите и вас ЦРУ начнет вербовать направо и налево? Болезнь есть болезнь. Или у вас вместо члена пламенный мотор? Или это у летчиков пламенный мотор? Уже не помню.

– Если это болезнь, они тоже оступятся, и мы их тоже завербуем, – сквозь зубы сказал Кум, прищурившись на дорогу.

– Так, может, это путь к миру и пониманию? Они завербуют всех наших, а наши завербуют всех ихних, и наступит полный мир, не будет никаких секретов, – предположил я.

– А секретов и так нет. Они все знают о нас, а мы все знаем о них. Дело не в секретах.

– А в чем? – спросил я в недоумении.

– А в том, что это игра в моргалки. Уставились в глаза друг другу, и кто первый моргнет, тот и получит затрещину.

– А зачем? – удивился я такой картине мира.

– А я откуда знаю? – ответил Кум.

– Кум, ты понял, что сейчас сказал?

Кум оторвал глаза от дороги и недобро, но с некоторым недоумением посмотрел на меня.

– Опять умничаешь, вредитель.

– В глаза, в упор смотрят друг другу собаки, и кто первый глаза отведет, тот отступает, а если оба пса пялятся друг на друга, то начинают рычать, а потом драка. Опять, получается, собаки!

– Подъезжаем, – прервал разговор Кум.

Он подъехал к повороту к зданию офиса. Я здесь всегда неизвестно сколько жду, пока можно будет пересечь встречную полосу, но Кум, включив сирену и мигалку, борзо повернул, почти не замедляя хода. Машина, которую Кум бесцеремонно подсек, едва успела затормозить, чуть не въехав в нас с моей стороны.

– Ты что, пидор, глаза разуй! Не видишь, люди едут мир спасать! – почти проорал Кум, завершая поворот.

Мы подъехали к главному входу. Кум остановился прямо у него, даже не думая где-то еще парковаться.

Мы вышли из машины. Я ввел довольно замысловатый код. Вахтера в здании не было – у меня он только на дневное время, а в ночное время камеры и сигнализация – это надежнее, чем держать какого-то алкоголика, который за бутылку все продаст.

– Ну что, страж без страха и упрека, нарушитель дорожных правил, не подвластный собачьему вирусу импотент, пойдем в компьютерную лабораторию. Пистолет не забудь, а то вдруг вирус на нас из компьютера прыгнет, – радостно объявил я, осознавая, что мне предстоит много часов работы, да еще в присутствии этого незваного ангела-неизвестно-от-кого-хранителя.

– Я б тебе сейчас дал в тыкву, но нельзя, ты ж сейчас ею работать будешь, – достаточно мирно сказал Кум.

– А мой черный пояс тебя не остановит? – спросил я, удивляясь, что же дает ему такую самоуверенность.

– Понимаешь, Кулибин, я когда в бой ввязываюсь, то не думаю о всякой фигне, о последствиях там, у кого какой пояс, что мне за это будет. Я иду на разрыв от уха до уха. И инстинкта самосохранения у меня в этот момент нет. Либо я повешу тебя на твоем черном поясе, либо умру. Третьего не дано. Понял? – решительно сказал Кум. А потом мирно добавил: – Ты ведь, глядя на меня, тоже догадываешься, что я в спортзале не на пианино учился играть.

– Вот ведь ситуация какая получается! У кого нет инстинкта самосохранения?

– У кого?

– У некоторых пород собак. Видишь, все опять к собакам сводится. Куда ни повернись, везде нас подстерегает собачья суть. Или ссуть, – философски заметил я.

Мы пошли сразу в лабораторию. Я включил компьютер, ввел пароль, вставил флешку с записью неизвестного отрезка вируса. И пока я это делал, мне в голову пришла идея, как сейчас можно будет неплохо развлечься. Чтоб не заснуть от усталости и скуки. И я тихо подключился к системе, о которой в офисе совсем мало кто знал.

– Есть хочется, – вдруг сказал Кум.

– Ты меня не отвлекай. Мне надо сосредоточиться. Закажи что-нибудь.

– Ты закажи.

– Так ты еще и жлоб, – я оторвался от экрана.

– Я бедный офицер, а ты буржуй, – убежденно ответил Кум. – Вот ты и заказывай.

– Так ты же голодный. И потом, бедные на «гелендвагенах» не ездят.

– Слышишь, вредитель, кончай мелочиться, в самом деле. Закажи пожрать что-нибудь. А я спущусь принесу доставку.

– Еще раз вредителем меня назовешь, будешь, как медведь, сосать лапу. Понял?

– Слушай, Кулибин, ну че ты начал жабу давить, – очень примирительно сказал Кум.

– Пиццу?

– Давай пиццу, – согласился Кум.

Я открыл ап в телефоне и начал вводить заказ. У меня было все отработано: карта введена, отправляешь заказ, все уже оплачено и через двадцать минут доставлено, надо только дать чаевые доставщику.

– Дай мне запустить прогон, не отвлекай меня, – попросил я Кума.

– У тебя здесь в конторе есть что-нибудь выпить? А то еда будет, а хряпнуть для аппетита нечего, – пожаловался Кум.

– Вода под краном. И не похоже, что ты страдаешь отсутствием аппетита. Если ты все обо мне знаешь, то должен знать, что я вообще не пью.

– Я знаю, но, может, для гостей у тебя есть? – не сдавался Кум.

– Для гостей, может, и есть.

– Вот видишь! – обрадовался чекист.

– Видишь что?

– Для гостей же есть.

– Да, для гостей. А какой ты, на хрен, гость! Я что, тебя в гости звал? Ты сам со мной увязался, отвлекаешь меня, не даешь работать, – сказал я, все больше раздражаясь.

– Ну, последняя просьба, и буду нем как рыба. Ты-то занят будешь, а мне что делать?

– А ты иди на хер! Достал меня! – я не выдержал и пошел в кабинет за бутылкой.

В это время пришло сообщение, что заказ уже в пути.

– Вот бутылка, вот стакан. Пицца будет через три минуты. Иди принимай пиццу, дай чаевые, дверь не захлопни, а то будешь на улице сидеть, я тебе открывать не буду.

– Все, ухожу.

И Кум ушел.

Я начал прогон непонятного сочетания четырех букв нуклеотидов через первую программу.

Появился Кум с пиццей.

– А ты че сидишь не работаешь? – поинтересовался он.

– А откуда ты знаешь, что я не работаю? Потому что я лопатой не махаю?

– Сидишь просто. Даже на экран компьютера не смотришь. Че ты такой злобный? Спросить уже нельзя, – досадливо сказал Кум.

– Я думаю.

– Иди съешь пиццы, тогда думать будет легче.

– Пожалуй, съем.

Так называемая компьютерная комната была довольно просторным помещением с несколькими столами и мониторами подальше от входа и большим длинным столом посередине. Здесь проводились самые сложные и не очень гласные разработки и моделирование. В комнате не было телефонов.

Кум расположился за длинным столом с пиццей и бутылкой коньяка. Я решил тоже перекусить, пока загружались нужные программы.

– Объясни мне, что сейчас делаешь? – спросил Кум, наливая коньяк в кружку для кофе.

Он взял кружку, быстро выдохнул в сторону и залпом опрокинул коньяк в глотку. Потом на секунду замер, будто ушел в другой мир, и вернулся к жизни, еще более живой и всем довольный.

– Расскажи мне, что сейчас происходит. Ух, коньяк хороший!

– Чем определяется хорошесть коньяка? – вместо ответа спросил я.

– В хорошем коньяке, настоянном в дубовой бочке, есть удивительный вкус. Когда его выпиваешь, аромат и тепло разносятся по всему телу, – умиленно улыбнулся Кум. И тут же налил себе еще.

– И дуб доходит до мозгов и там оседает, и мозги дубеют, – закончил я в тон собеседнику.

– Ну при чем здесь дуб и мозги, – обиженно сказал Кум, – как я тебе могу объяснить вкус коньяка, если ты его никогда не пробовал?

– А как я тебе объясню, что я делаю, если ты понятия не имеешь, что такое математический анализ?

– Коньяк сродни искусству – хрен выразишь, а математика – наука, – сказал Кум, явно довольный своим определением.

– Предположим, есть текст, написанный на языке суахили, но русскими буквами. Тебе приносят этот текст, и если ты знаешь суахили, то сразу поймешь, о чем речь. Но если ты его не знаешь, то не врубишься, что же там написано. И пойдешь к тому, кто знает, как помочь. И этот человек на компьютере прогонит текст через алгоритмы разных языков и обнаружит, что это суахили. И выдаст тебе текст, написанный на суахили буквами суахили, а не кириллицей-мефодицей.

– А какая мне разница, какими буквами написано, если я все равно не пойму, что там?

– Справедливо. Но ты можешь найти переводчика. У вас в африканском отделе наверняка есть люди, которые знают этот не самый популярный в России язык. Вот ты идешь к ним, и они переводят тебе текст, который звучит так: «Кум, как ты меня затрахал своими разговорами и не даешь мне сосредоточиться».

– Чего это я тебе не даю сосредоточиться? Ты вон пиццу жуешь. При чем здесь я? – возмутился Кум. – Все! Иди в жопу, Кулибин! Давай сосредотачивайся, напрягай головной мозг, смотри только, чтобы от напряжения у тебя геморрой не случился.

Я встал из-за стола и пошел к компьютеру. Как-то все было не совсем понятно. Программы, через которые я прогонял сочетание нуклеотидов, отпадали одна за другой, результатом была какая-то белиберда. Я подумал: может, в этом сочетании и нет никакого смысла? Но вирус же не дурак, чтобы таскать на себе всякую бессмыслицу. Смысл определенно должен быть.

Вирус упрямился, но пришла радость и в мой дом: у Кума зазвонил телефон. Он алекнул. Я уставился в экран своего компьютера, где появился номер звонившего, и по экрану побежал текст.

«Здравствуй, Сергей Иванович. Как дела? Что слышно с нашим делом?»

– Да пока ничего нового. Работаем. (Ага, кто-то работает, а кто-то коньяк трескает!) Вот тут наш Кулибин-вредитель, сидит колдует на компьютере.

Так тебя Сергей Иваныч зовут, Кум хренов!

Сергей Иваныч – Кум громко сказал в телефон, чтобы я слышал:

– Кулибина-вредителя запирать будем?

«На кой хрен он нам сдался?» – побежала строка в самом низу моего экрана.

– А, хорошо, посмотрю по обстоятельствам, – так же громко ответил Сергей Иванович.

«Ладно, работай, держи нас в курсе дела. Помни, что вся информация уходит на самый верх».

– Не волнуйтесь, Владислав Николаевич, к утру все будет сделано. Дело техники, – опять очень громко сказал Кум и отключился.

– Кум, ты зачем сказал про утро? – спросил я настороженно.

– А затем! Не сделаешь – тебя приказано посадить. И будешь сидеть, пока не сделаешь.

– А у вас там что, есть вычислительный центр?

– У нас там есть все! – заносчиво отозвался Кум.

– Путем, – сказал я, предвкушая удовольствие.

Кум сидел в стороне и мой экран не видел. А я влез в его телефон, сбросил себе его контакты, потом полез в фотографии. Вот это находка!

Итак, потеха начинается! Я напечатал: «Сергей Иванович, вы зачем направили гражданке Белоусовой Нине Владимировне фотографию мужского члена?» Эсэмэска ушла. Я затаился и стать ждать результата. Ждать долго не пришлось. Кум вскочил, как будто его кто-то ткнул иглой в часть тела, на которой он сидел. Он сделал несколько шагов туда-сюда, потом опять опустился на кресло. Долго смотрел на экран телефона, затем позвонил на номер, с которого пришла эсэмэска. Стоит ли говорить, что механический голос телефонной компании сообщил ему, что такого номера не существует. Я напечатал: «Ну, конечно, Сергей Иванович, прям разбежался. Не стесняйся, печатай эсэмэски». И отправил написанное.

Кум лихорадочно дернулся в кресле. И почти тут же пришел ответ: «Пошел на х… мудила. Поймаю убью».

Просматривая контакты, я заметил комментарии у некоторых женских телефонов. Вот какая-то Мила с припиской: «Хорошо сосет». Я написал: «Милка, приезжай отсоси», и отправил бедной Милке с кумовского номера. Время было уже позднее. Ответ Куму пришел очень быстро: «Ты что, идиот, делаешь? Муж рядом».

«Интересно, что будет дальше?» – подумал я, перебирая контакты Кума.

Кум встал из-за стола, явно в смешанных чувствах и не понимая, что же ему сейчас делать.

Надо чуть усилить ситуацию. Вот некая Ириша с припиской – «анал». Отлично. Я отправил Иришке эсэмэску: «Приезжай, Иришка, я тебе в задницу вдую». Ответ Куму пришел достаточно быстро: «Куда приезжать?»

Не затягивая паузы, я отправил Куму: «Сергей Иванович, не нагнетай ситуацию. Я – Джеймс Бонд из ЦРУ и буду тебя вербовать. Предлагаю тебе пожизненные фудстемпы, постоянный вид на жительство и бесплатное место на кладбище, когда помрешь».

«Ты, урод, я тебе ноги из жопы вырву».

Кум стоял, глядя на экран телефона, тяжело дышал и качался из стороны в сторону.

«Зря», – ответил я за Джеймса Бонда.

Вот в контактах Маринка, приписка – «хорошо дает». Как-то неопределенно, но надо использовать. Я отправил сообщение: «Приезжай, отдеру». Вместо ответа к Куму вернулся звонок с Маринкиного номера. Кум сразу же ответил.

– Ти урод, ти если мужчина, приезжай, я тебя сам отдиру в жопу. Я твой мама…

Кум в отчаянии заорал в телефон:

– Заткнись, урод, урюк еб…

Я успел отправить эсэмэску: «Вербуйся, пока не поздно, хуже будет».

Тут Кум зарычал, как раненый дракон, со всего маху шарахнул телефон об пол и начал топтать его ногами. Было слышно, как под неистовыми ударами каблуков крошится пластик.

– Эй, Кум, у тебя что, белая горячка началась? – заорал я из-за компьютера.

– Заткнись! – заорал в ответ разъяренный Кум.

– Уйди на хер из комнаты, ты мне мешаешь! – заорал я в ответ.

Кум откуда-то выхватил пистолет, подбежал ко мне и направил его в мою голову, зловеще рыча:

– Заткнись! Застрелю!

Я посмотрел на черное отверстие. «Аргумент», – подумал я.

Кум тяжело дышал. Надо подождать, пока он чуть-чуть успокоится, а то сдуру нажмет на курок, и тогда из черной дырочки вылетит птичка и меня съест. Я молчал, Кум смотрел на меня через мушку наставленного пистолета и очень в данный момент меня ненавидел.

Самое интересное было то, что ненавидел он меня за дело, но сам об этом не догадывался. Я завороженно смотрел на черную дырочку ствола, стараясь не колебать пространство ни словом, ни движением, ни мыслью. И вдруг боковым зрением заметил, что экран компьютера начал быстро заполняться. Я перевел взгляд на экран, по нему валил текст.

– Нашел! – крикнул я.

– Чего нашел? – спросил Кум, опуская пистолет.

– Мент, убирай свою волыну! Расшифровка кода есть! – обрадовался я, не зная точно, чему больше: то ли тому, что нашелся ключ к коду, то ли тому, что Кум убрал пистолет.

– И что там? – достаточно миролюбиво спросил меня человек, который еще секунду назад был на грани совершения убийства.

– Не знаю.

– Так что ты тогда нашел? – разочарованно спросил Кум.

– Еще не знаю что, но в этом есть какой-то смысл. Одна из программ нашла язык, на котором все написано. Сейчас узнаем, что это. Терпение, мой несдержанный друг, терпение. Ты, кстати, помнишь, что Феликс Эдмундович сказал о холодной голове чекиста? Или у тебя правда от коньяка случился приступ белой горячки?

Кум смотрел на меня в упор и играл желваками на квадратных челюстях.

– Ладно, ладно. Давай посмотрим, что это, – сказал я примирительно.

Я уставился в экран.

– Блядью буду, – вырвалось у меня от неожиданности.

– Если надо, то будешь, – сурово сказал Кум. – Ну, что?

– Это мой вирус! Я его сам написал. Можно сказать, родил в муках. Зверь, а не вирус. Компьютерный рак, моя последняя гордость. Как он, на хрен, здесь оказался?

– Я же говорю, что ты вредитель, – отозвался Кум.

– Дай мне все перепроверить, – сказал я возбужденно, – вдруг какая-то ошибка!

– Да нет никакой ошибки. Ты навредил, создал не поймешь что, это в твоем духе, – уверенно заявил Кум.

– Ты уже и в моем духе разобрался, Фрейд хренов, – огрызнулся я.

Проверка показала, что ошибки нет.

Я взял телефон, чтобы позвонить сестре. Там висела эсэмэска от Светки: «Мне очень нужно с тобой поговорить». «Отвали, не до тебя», – ответил я и позвонил сестре.

– Слушаю тебя, – отозвалась Ксюха.

– Пытаешься уснуть или рукоблудием занимаешься?

– Говори, чего звонишь в четыре утра? – сказала сестра, а потом добавила: – Сволочь.

– Что, уже четыре утра?

– Говори.

– Я нашел расшифровку твоих нуклеотидов, – торжественно объявил я.

– И что там?

– У меня нет этому объяснения, это сюр, но это глюк, который я сам написал несколько месяцев назад.

– Компьютерный вирус? – переспросила сестра.

– А какой еще? Я что, могу другие писать?

– Так, через час у меня в кабинете, – скомандовала сестра и повесила трубку.

Я посмотрел на Кума, тот сидел со сдвинутыми бровями.

– Дай мне телефон. Мне надо сообщить начальству о продвижении в деле, – решительно сказал он.

– Хрена тебе лысого, а не телефон, – так же решительно ответил я.

– Мне нужен телефон, я только разочек позвоню, – примирительно сказал Кум.

– Ты – луддит, разрушитель телефонов. Как я могу тебе доверить свой аппарат после того, что ты сделал со своим? Если ты свой не пожалел, то мой и подавно можешь раскрошить. Поэтому нет. А потом ты мент, я не могу тебе доверить свои связи, свои файлы. Кто тебя знает? Иди в мой кабинет и звони оттуда.

– Ох, и зануда ты, – вздохнул Кум, вставая.

– Зато с тобой весело. Давай звони и поедем к генеральше. Слышал, она сказала через час у нее.

– Хорошо, будем выходить, позвоню, – вяло сказал Кум.

– Тогда потопали.

Я скачал данные на флешку, и мы вышли в коридор. По дороге зашли в мою приемной, и я показал Куму на телефон на столе у Лары.

– Что мне сказать? – спросил он.

– Скажи, что код расшифровали. Это компьютерный вирус, но что это значит, пока непонятно.

Кум устало подошел к телефону и набрал номер. В трубке послышался сонный голос.

– Владислав Николаевич, это я. Кулибин расшифровал код, но что это значит, непонятно.

– Сергей Иванович, – послышалось в трубке, – какой на хер расшифровали, если непонятно, что это такое? Ты себя слышишь?

– Я в смысле, что расшифровали код – это компьютерный вирус, но что это значит, для чего он в вирусе гриппа, пока непонятно. Сейчас едем к Ксении Георгиевне, чтобы все обсудить.

– Так и говори. Хорошо, держи меня в курсе дела.

Кум положил трубку.

– Ага, Сергей Иванович, бдительность ослабил, – вредным голосом сказал я.

Кум ничего не сказал, только посмотрел на меня посылающим взглядом.

Мы вышли на улицу. Там было еще темно, осенний холод наводил на грустные мысли о предстоящей зиме. Свет фонарей казался бесприютным, сиротским.

Всю дорогу до сестры мы молчали: оба устали, было не до разговоров. Только один раз Сергей Иванович заметил:

– Я вот не пойму, вы с Ксенией брат и сестра, а ругаетесь, как кошка с собакой.

– Это, наверное, потому что у одного из нас собачий вирус, а у другого – кошачий.

После этого Кум всю оставшуюся дорогу молчал.

Когда мы вошли в кабинет к сестре, она уже сидела за столом и пила кофе, уткнувшись в экран компьютера.

– Сестра, дай нам кофе, – вместо приветствия сказал я.

– Пожалуйста, Ксения Георгиевна, – очень вежливо попросил Кум.

– Хорошо, пожалуйста, только у меня растворимый. Мне некогда варить обычный, – сказала сестра деловым тоном.

– А кофеварку не пробовала? Она сама варит. Только такую капсулку вставляешь, и все.

– Нет, не пробовала, – отрезала сестра.

Мы вскипятили воду, растворили в ней кофе. Вообще этот напиток трудно было назвать кофе, но он был хотя бы горячим и, похоже, содержал кофеин. Я вбухал побольше молока. Кум сел на диван, блаженно вдохнул пар и торжественно сделал первый глоток:

– Лепота, – протянул он.

– Какая, на хрен, Кум, лепота. Напиток одинокой нетраханной бабы, – вырвалось у меня.

Сестра, на удивление, сдержалась, только укоризненно посмотрела на меня. Но за нее вступился Кум:

– Ксения Георгиевна, брат у вас ну полный придурок. Я за то время, что провел с ним, чуть его не застрелил с досады.

– А досада называется белая горячка, – вставил я.

– Да, Сергей Иванович, я знаю, что у брата проблемы с психикой. У него тяжелый случай вялотекущей психической болезни. От него даже жена ушла, не выдержала. Очень, кстати, хорошая женщина, – сказала сестра спокойно, – И хватит. Давайте о деле. Расскажи, что нашел.

– Я тебе уже все рассказал. То, что ты мне дала, сочетание этих нуклеотидов, оказалось компьютерным вирусом, который я сам написал пару месяцев назад. Сам, собственноручно. Как это получилось, я объяснить не могу, но за базар отвечаю.

– Послушай, может, у тебя компьютер засорился? – тихо спросила сестра.

– Это что, унитаз, по-твоему? Засорился, – взнегодовал я. – В нуклеотидах функция программного языка, выраженного четырьмя знаками. Это не случайность. Я объяснял Малюте, что текст на суахили можно записать русскими буквами, и если не знаешь суахили, то ничего не поймешь, но если знаешь, то русские буквы не помешают.

– Слышь, ты, вредитель, задолбал ты своим сухили, – бесцеремонно влез Кум.

– То есть ошибки быть не может? – серьезно спросила сестра.

– Нет, – отрезал я.

– Как ты это объяснишь? Как вирус, написанный тобой, оказался в вирусе гриппа, да еще с собачьими генами? И все это распространяется среди людей!

– Я уже сказал, что объяснить не могу. Но за факт ручаюсь. А что, как и почему – понятия не имею. Можно, я поеду домой? Спать хочется. И потом хотел к родителям заехать.

– Да, езжай спи. Я попробую найти объяснение. У меня есть несколько добровольцев, которые готовы отдаться на благо науки.

– Лучше бы ты сама кому-нибудь отдалась. А то родители ждут внуков, а у меня семейная жизнь иссякла. И жена не ушла от меня, а я ее выгнал, потому что она мне изменила с Игоряшей.

– Светка – хорошая баба, это ты ее довел до такого, что она тебе даже с Игоряшей изменила. Надо же так довести женщину!

– Ладно, довел – не довел, теперь неважно, – философски заключил я. – Смотри, Малюта на твоем диване задремал. Эй, товарищ на боевом посту! Подъем. Труба трубит побудку!

Я толкнул Кума в плечо. Кум мгновенно открыл глаза.

– Надо же, так сладко задремал, а открываю глаза – твоя рожа, – пробурчал Кум.

– Поехали. Добросишь меня до метро, тебе все равно сейчас делать нечего, пока магазины не откроются. Тебе же новый телефон нужен, – злорадно сказал я. И краем глаза поймал любопытный взгляд сестры.

– Я думаю, мне потребуется дня три-четыре, чтобы разобраться. Я вам обоим дам знать, когда надо будет встретиться, – напутствовала нас сестра.

– Я могу доложить начальству, что вирус просчитан. Надо установить, как он появился, как этот лиходей-вредитель, ваш братец, сумел его смостырить, – подытожил Кум.

– Вирус мутировал, знаем, когда и в ком, но не знаем, как это произошло. А главное – мы не знаем, как он влияет на поведение человека. Но это вопрос нескольких дней. Я должна провести эксперименты на добровольцах.

Мы распрощались. Кум добросил меня до метро, и я наконец добрался до дома. Дома меня встретил несчастный пес, которому надо было срочно на улицу. Я стал надевать на него ошейник, приговаривая:

– Ты, беспородный хрен знает кто, заварил кашу вселенского масштаба, теперь вон президенты всех стран ломают голову, что делать с гражданами, которые совсем охренели. А все из-за тебя! Зачем чихнул на меня?

Собака смотрела на меня, и ее взгляд ясно говорил: «Выведи меня быстрей на улицу, мудила. А то я прям здесь сейчас обоссусь, и какой из этого вирус получится, никто не знает».

Я сидел на кухне родителей и ел мамин борщ, отец сидел напротив тоже с тарелкой борща и прозрачным, круглым, но с длинной шеей графинчиком с водочкой. Графин запотел, как и наполненная рюмка, все выглядело очень аппетитно даже для непьющего человека. Мать то появлялась на кухне, то исчезала, было такое чувство, что она тяготится моим присутствием, хотя и очень рада, что я пришел.

– Что теперь делать собираешься? – спросил отец, выслушав мой рассказ о событиях этой ночи.

– Не знаю, еще не думал. Надо чуть в себя прийти, столько всего произошло, что трудно понять, где реальность, а где сон. Если все реальность, то хочется уснуть поглубже, а если все кошмарный сон – то поскорее проснуться. Жена и друг детства потерялись вместе – это может быть реальностью, но история с собаками, вирусами, компьютерными и обычными, сестра, Кум, публичные мастурбации, половые акты, испражнения на людях – лучше бы были сном.

– Нет, сынок, все правда. Новости лучше не смотреть, все об одном: кто где нассал, кто где сексом занимался, в европейском парламенте ввели специальные комнаты, где члены парламента могут пойти и справить нужду, когда она у них возникнет, иногда идут прям парами.

– Вот это цивилизованный подход, – подхватила вошедшая на кухню мать. – Если это болезнь, то и относиться к ней надо с пониманием и сочувствием.

– Еще в новостях говорят, что эпидемия распространяется быстрее, чем любая пандемия до сих пор, и люди не выздоравливают, – грустно сказал отец.

– Это значит, что ты продолжаешь писать в лифте? – поинтересовался я.

– Я из дома никуда не выхожу, от греха подальше. Но вот твоя мать совсем…

– Так, тихо! Ты хочешь, чтобы я ушел? – нервно спросил я.

– Нет. Я просто жалуюсь, – ответил отец.

– Поздно жаловаться. Ты ее больше не кусаешь?

– Нет.

– А она тебя?

– Иногда.

– То есть ничего нового. Значит, полный порядок, – заключил я.

– Я думаю съездить в деревню на несколько денечков, может, все уляжется, образуется, – нерешительно сказал отец.

– В дедовский дом?

– Да, я туда каждое лето, осень и весну езжу. Только зимой нет. Для дома плохо, если его вдруг начать топить в холод. Хочешь, поедем со мной. Ты там уже столько лет не был.

Я задумался. Дедов дом. В дальней деревне, в глубине Владимировской области. Когда я там был последний раз? Даже и не помню. Почему, собственно, и не съездить?

– А что, может, и вправду съездить с тобой? – сказал я неуверенно.

– Давай, поехали. Там в баньке дедовской попаримся. Можно шашлычков пожарить. Погулять, грибов пособирать. И никакого вируса. Людей вокруг нет. Только поехали на твоей машине, у тебя все-таки джип, а дороги там сам знаешь какие, – радостно заговорил отец.

– Ага, на моей машине! А ты мочиться в ней будешь, – настороженно сказал я.

– Нет, не буду. Если что, то остановишь где придется. Выедем пораньше, чтоб людей не было, за город выйдем, а там пошел, полный вперед!

Таким оживленным я отца не видел очень давно.

– А что генералиссимус скажет? – спросил я. Матери в этот момент на кухне не было.

– Она против деревни ничего не имеет. Это я отвоевал, тем более, что с тобой. Лады?

– Лады. Собаку возьмем с собой, я боюсь его с матерью оставлять, они еще съедят друг друга.

– Это ты зря. Мама собаку любит, – заступился отец за жену. – Но кобель пусть едет с нами, у него же тоже вирус, ему надо проветриться. Давай, заезжай за мной в шесть. Я буду готов как штык, – подытожил отец.

– В шесть? Вечера? – с досадой спросил я.

– Нет, конечно. Утра, – не понял моего сарказма отец.

– Отец, ты меня совсем не жалеешь.

– А хочешь, я поеду к тебе и у тебя переночую, и мы поедем прям от тебя? – еще больше оживился отец.

– Нет, ты поедешь завтра отсюда, – на кухне опять появилась мать, – даже не выдумывай. Артем заедет завтра за тобой, и вы спокойно поедете.

Отец выпил рюмку, которая перестала потеть, и принялся за борщ.

Спорить бесполезно. Я тоже начал есть борщ. Борщ был вкусный, мать умела его готовить, красно-золотистый цвет исходил из накала страсти, которая мать вкладывала в процесс готовки.

– Родители, а сколько мне лет было, когда дед Труша умер?

– Пять, – тут же отозвался отец.

– С половиной, – уточнила мать. – А почему ты спрашиваешь?

– С одной стороны, я его как бы помню, а с другой стороны – как бы и не очень, – невнятно объяснил я.

– Чего и говорить, дед был совсем чудной, – безапелляционно сказала мать.

– Это почему это чудной? – насторожился отец, и в его глазах загорелись живые огоньки. Он налил себе из пузатого графина, поднял рюмку перед собой и строго посмотрел на мать.

– Ты знаешь, что все над ним смеялись. Чудной он был, – повторила мать.

– Мать, не будь голословной, приведи пример, – сказал я, опасаясь за реакцию отца в условиях собачьего вируса.

– Ну вот, пожалуйста! Он отказывался телевизор смотреть и никогда не имел телевизора, говорил, что оттуда за ним могут подсматривать. И как ему ни объясняли, что такого быть не может, он отказывался верить и так никогда и не купил телевизор. Мы с Гошей и сами предлагали ему купить, Гоша хотел наладить антенну. Ну, разве не смешно? – вполне добродушно сказала мать.

Я краем глаза заметил, как отец набычился и пристально уставился на мать: «Сейчас точно покусает», – промелькнуло у меня в голове. И я пришел на защиту одновременно матери, деду и отцу.

– Мать, дед был провидцем. Он видел будущее, он видел сегодняшний день. Сегодня через телевизоры можно подслушивать, а через некоторые – и подсматривать. Вот так-то! Дед смотрел в корень. А уж компьютеры – вообще витрина.

Отец облегченно обмяк, выпил и стал доедать борщ.

– Что, правда, что ли? – искренне удивилась мать.

– Чистая правда. Так что если бы дед был писателем и написал какой-нибудь футуристический роман про телевизоры, то все сейчас говорили бы, что он предвосхитил будущее, а поскольку дед жил в глубокой деревне, никто это не знает. А суть одна, – завершил я свою внезапную мысль.

– Ну, а когда он совсем старый был, мы его звали жить к нам, а он категорически отказывался, – начала новое наступление генералиссимус.

– Правильно сделал, – отрезал я категорически, – и поэтому прожил еще несколько лет. Мамаша, ну кто же с вами жить сможет? Это как раз очень нормальная реакция. Я могу вам, родители, сказать, что дед, которого я плохо помню, мне нравится все больше и больше.

– Свинья ты неблагодарная, – огрызнулась мать и вышла из кухни.

– Отец, продержись до утра. Не вздумай ее кусать! Завтра в шесть, – сказал я и встал из-за стола.

На следующий день я заехал за отцом, как и договорились, в шесть утра. Отец уже был собран и готов отправиться в дорогу, как мне кажется, еще с прошлого вечера. Из Москвы мы выскочили без проблем.

Отец находился в приподнятом, я бы сказал, в чуть перевозбужденном состоянии и все время пытался завязать со мной разговор. А я никак не мог проснуться и поэтому из разговора выпадал.

– Ты, наверное, дедовского дома и не помнишь толком? – сказал отец, мягко улыбаясь, как будто мысль о том, что я толком не помню дедовского дома, вызывала у него в душе массу приятных ощущений.

– В целом помню, общий вид, так сказать, ощущение, – ответил я, соображая, когда же там был в последний раз.

– После деда там практически ничего не изменилось. Я все старался поддерживать, как было. Иногда кажется, что вот сидишь в избе, и вдруг прям дед войдет, – мечтательно сказал отец. – И детство вспоминается. Хорошо там! Я если вдруг овдовею, то перееду туда жить – решительно сказал отец.

– Только попробуй, – так же решительно и угрожающе ответил я.

– Это почему? – удивился отец.

– Ты что, хочешь меня с собой в могилу забрать? – спросил я.

– Это почему еще? – а потом после паузы, видимо, осмыслив, откуда я захожу, добавил: – Я, между прочим, к деду ездил каждый месяц, когда он старый уже стал.

– А мне придется к тебе ездить каждый день, – невозмутимо ответил я. – Дед там прожил всю жизнь, он привык к той жизни, у него все налажено было. Если бы его переселили в город, он там сразу бы умер, а ты погибнешь в деревне. И потом, неужели ты и вправду думаешь, что переживешь мать? Это нереально, она переживет нас всех.

– Ты, конечно, прав, – сдался отец, – мне просто приятно думать о том, что однажды я перееду жить в деревню, в дедовский дом.

– Ну, продолжай думать, только меня не пугай, – одобрил я отцовские фантазии.

– Дед всегда говорил, что человек должен быть к земле прикреплен, на земле жить, что без земли человек пропадет, его хоть в три горла бесплатно корми, а он все равно пропадет. Ему твоя мать говорила на это, что, мол, крепостных крестьян к земле прикрепляли, поэтому и назывались они крепостные. А он ей говорил, что крепостные они назывались, потому что крепкие были, крепость для всех городов и правительства, для всей страны. И еще добавлял, что рабство при царе пережили, и советское колхозное рабство переживем, и таки пережил. Покойный Трофим Иванович имел понятие о жизни, – заключил обычно немногословный отец свою тираду.

– Понятие о жизни? – переспросил я.

– Да. Некоторые люди живут без понятия о жизни, просто живут, а некоторые – с понятием. Твой дед жил с понятием, – подтвердил отец.

– Интересно. Вчера после нашего разговора стал деда вспоминать и вспомнил, как я его видел в последний раз. Он уже болел, мы поехали его навещать, мать мне запрещала его обнять при встрече, говорила, что у него рак, вдруг он заразный. И она настаивала на этом, а мне пять лет, я к ней тогда еще прислушивался.

Мы вошли в дом, в доме деда не было, я выбежал на улицу, пошел за дом в огород, а там баня. И вот смотрю, дед сидит на ступеньках бани, просто сидит и смотрит куда-то в сторону. Я растерялся и не знаю, что делать: ведь мне мать сказала его не обнимать и не касаться.

– Ты уж из матери совсем монстра сделал. Чего ты придумываешь насчет обнять не разрешала, – недоверчиво сказал отец.

– Точно тебе говорю, на всю жизнь запомнил. Я к матери претензий не имею, мать есть мать. Что с нее возьмешь.

– Она, кстати, когда деду совсем плохо стало, взяла целый месяц и жила в деревне с дедом, а потом уже я. Дед при мне и помер.

– Я про мать ничего и не говорю, и вообще сейчас речь не о ней. Так вот, я стою и не знаю, что мне делать, надо как-то незаметно исчезнуть. А тут дед, словно почувствовал что-то, обернулся, увидел меня и так руки распахнул и говорит: «Темушка, птенец мой!» И я сразу же забыл про наставления матери, бросился к нему, обнял его, прижался к нему, а он меня обнял, так крепко-крепко. И помню его небритую щеку.

– А мать чего?

– Не помню. Ничего вроде. Да ее не было тогда с нами.

– Мать и дед тебя любили больше всех. Мать хоть никогда не признает, но любит тебя больше Ксении, а дед тебя любил и Ксению любил, но Ксения была вредная, она тебя постоянно поддевала, подначивала, а дед за тебя заступался. И называл тебя так ласково: Темушка, птенец, воробушек. И надо же, ты это помнишь!

– Если честно, когда стал тебе рассказывать, тогда и вспомнил, – честно признался я. – А Ксения стерва-то была с самого детства. Теперь все совсем понятно. Слушай, а может, она поэтому и остервенела, что мать меня больше любит, дед меня больше любит, и у нее возник недостаток любви, и обидки начались? Ты, отец, кого больше любишь, меня или сестру? Или себя? Или мы оба тебе надоели?

– Уж точно не себя, – испуганно отмахнулся отец. – Я вас обоих одинаково люблю. Как я могу одного любить больше, чем другого? Этого я не представляю. И надоели вы мне тоже одинаково, – попробовал пошутить отец.

Отец не умел шутить, то чувство, которое называется чувством юмора, у него отсутствовало напрочь.

Заканчивался пятый час пути. Мы уже подъезжали. Дорога становилась все неопределенней по бокам, а колея – все глубже и глубже. Не слишком крутой подъем сменялся пологим спуском, обычный мягкий проселок – то вверх, то вниз. «Но если пройдет сильный ливень, в деревне придется зимовать», – подумал я.

Волнистая местность была расписана желто-красно-зелеными красками, серое небо с грязно-белыми облаками грузно лежало на низких холмах, холодный солнечный свет разливался от горизонта до наших глаз и, смешиваясь с ветром, качал верхушки одиноких деревьев вдоль дороги. Впереди вдоль обеих сторон дороги показались дома. С вершины нашего подъема мы хорошо видели деревню на плоской лысой макушке следующего холма. Нам предстояло спуститься в низину, а потом подняться.

– В деревне уже почти не осталось постоянных жителей, – грустно сказал отец, – круглый год живет только семьи три, а может, и две. Мой приятель, Сергей Иваныч, один из них. Он за домом присматривает, ему все гостинцы и везем.

– Надеюсь, твой Сергей Иваныч душевнее моего. А то два Сергей Иваныча за одну неделю может быть многовато.

– Он отличный мужик, – уверенно сказал отец.

– Я разве против?

И вот наконец мы остановились у дедовского дома. Я вышел из машины и смачно потянулся, прогнувшись назад, вытягивая руки и ноги, и сделал глубокий вдох, чтобы расправить смятую за пять часов езды грудную клетку. Холодный чистый воздух был невидим, но имел вкус и запах, – он объединял все окружающее пространство от горизонта до горизонта и нес в себе солнечный свет, который благодаря воздуху проникал в каждую щель.

Я оглянулся вокруг, пространство отличала первозданная целомудренность, оно не было раздроблено человеческим присутствием. Прижатая к земле дедовская изба имела естественный цвет состарившегося дерева, окна были закрыты ставнями. Казалось, что дом больше принадлежит окружающему воздуху, облакам, деревьям, чем людям. Чуть вдали, тоже на холме, как забытая многоступенчатая космическая ракета, стояла заброшенная церковь. Ее вертикаль выделялась среди мягкой волнистости земли и горизонта. Кругом покой и пустота.

К моему удивлению, дедовский дом хорошо сохранился, в нем не было заброшенности кривых линий и перекошенных углов: все линии были параллельны, углы перпендикулярны, даже наличники на окнах несли свои узоры без потерь, что само по себе было чудом.

Только ворота чуть-чуть покосились, но их не открывали тысячу лет, зато калитка висела прямо и легко открылась, когда отец, приподняв проволочный обруч, толкнул ее внутрь.

– Ну, вот, слава богу, приехали. Давай разгружай машину, а я открою дом, ставни, помогу тебе разгрузиться, затопим печку и баню. И нужно будет воды натаскать, – при этом отец посмотрел на меня.

Это значило, что воду таскать придется мне.

– Понял, – ответил я коротко.

Я выпустил Собакина из машины, тот радостно прыгнул на землю и остолбенел от неведомых ему запахов. Будучи горожанином от рождения, он привык к миллиарду разных запахов, которые перемешиваются в городском воздухе: выхлопы машин, мужские одеколоны и женские духи, произведенные в разных концах мира, как настоящие, так и контрафактные, шкуры убитых животных в виде курток, перчаток и ботинок, меха натуральные и синтетические, запах кремов и лосьонов, манящие запахи из кухонь ресторанов, кафе, метки других собак под каждым кустом – такое количество запахов перемешано в урбаносфере, что все вместе они просто не имеют смысла, количество разрушает качество. А тут полная свобода носа, каждый запах сам по себе и что-то значит.

Я открыл багажное отделение машины и начал выгружать сумки и вносить их в дом. Внутри дом поразил отсутствием признаков времени. Нельзя было сказать наверняка, какой век царит внутри: слева от стены к центру выдается большая русская печь, между печью и окнами стол, в дальнем углу кровать, которую можно задернуть занавеской.

Я вдруг вспомнил, что мать требовала стену вместо занавески, но дед говорил, что стена мешает проходить теплу. Вдоль стен – лавки, какой-то незамысловатый шкаф с утварью. В центре избы под потолком на проводе висит лампочка без абажура. Если отбросить лампочку Ильича, то какой век, сказать с первого взгляда нельзя: может, двадцатый, может, девятнадцатый, а может, и четырнадцатый. Внутри дом я толком не помнил – только какие-то детали вроде ведра с чистой водой на лавке. Сейчас лавка была, а ведра не было.

Отец по-хозяйски, уверенно приводил дом в активное состояние: распахнул ставни, открыл дверцу печки, начал укладывать туда бумагу, щепки, дрова.

– Давай, там в сенцах ведра, принеси ведро воды, и еще надо для бани. С дороги баня – первое дело. Пропаримся, и все вирусы к чертям собачьим сдохнут, – оживленно говорил отец.

Я смотрел на отца и удивлялся тому, как из полусонного вялого толстяка он превратился в живого, подвижного, разговорчивого толстяка. Что обладало таким чудодейственным свойством: расстояние, место или и то и другое?

– Колодец направо из калитки, мы его проезжали, если ты заметил.

– Нет, не заметил.

Монотонные походы к колодцу и обратно навели меня на мысль о том, что водопровод – это благо. Открыл кран, и вода сама бежит к тебе, не надо надрываться и переть полные ведра, которые еще и расплескиваются на джинсы и ботинки.

Хотя и водопровод тоже может подвести, вон в Древнем Риме люди пили водичку из водопровода, радовались, а трубы-то из свинца, и добром это не кончилось. Или если трубу прорвет. Но в целом вещь полезная.

Лень – двигатель прогресса. Человеку лень воду таскать – он водопровод придумал, лень на себе что-то тащить – он колесо придумал, лень мозги напрягать, чтобы считать, – придумал счеты, а потом и калькулятор, а там и ваще… Но лень – вещь коварная, мягко стелет…

Пока я таскал воду в дом и в баню, отец уже затопил обе печи.

– Давай чуть перекусим, так, немножко, а то перед баней сильно наедаться не надо. А там и банька поспеет. Что-то странно – Сергей Иваныча не видно, – все еще возбужденно говорил отец.

Мы перекусили. Отец открыл одну из привезенных бутылок водки и с аппетитом хряпнул рюмку:

– Больше перед баней нельзя!

– Это кто такое правило придумал? – поинтересовался я.

– Это правило у каждого свое, оно звучит так: знай свой организм и свою меру. Если я выпью перед баней две рюмки, мне баня может быть не в кайф. А кто-то может и стакан жахнуть и ничего, а кто-то вовсе пить не станет. У каждого свой подход, – заключил отец.

– Я так понимаю, что все эти правила были наработаны методом проб и ошибок.

– Уж не без этого, – согласил отец.

Мы отправились в баню. Раздевшись в крошечном предбаннике, вошли в парилку. Отец начал поддавать пар, он понемногу плескал воду на раскаленные камни, и вода с низким шипеньем тут же обращалась в белый пар и вздымалась вверх.

Отец терпеливо, маленькими порциями подбавлял воду:

– Сразу много нельзя, а то камни быстро остынут. Процесс нарушится!

И вот наконец густой белый пар заполнил парилку, горячо обнял тело, стал капельками оседать на коже, смешиваясь с потом, и тело с благодарностью впитывало в себя жар, принесенный паром, расслабляясь и размякая всеми порами, мышцами, суставами, мыслями.

Очертания комнаты растворились в белом паре, и горячее облако, потеряв видимые границы, заполняло все воображаемое пространство, ища его пределы. Облако из нашей баньки слилось с паром из Сандунов, Тифлисских бань, бань в Стамбуле и римских бань, со старой баней для моряков в американском Челси. Поплыло время. Вертикальные черточки, отделяющие друг от друга дни, месяцы, года, века, растворились в этом тумане, и время вырвалось на волю и заклубилось вместе с горячим паром.

Вот мысль о Геродоте, который сказал, что видел, как наши предки парились в бане, но так и не понял, зачем они это делают: то ли в наказание, то ли в удовольствие. А вроде умный мужик был.

А вот Пушкин о Тифлисских банях, и Куприн о бане, и опять в глубь времени – святой Августин о нумидийских банях в своей «Исповеди», и, конечно же, «Ирония судьбы», и Высоцкий с «Банькой по-белому», и «Калина красная».

– Иди, я тебя веничком постегаю, – отец указал на полок.

Я смотрел на своего голого отца: поредевшие волосы, сиськи, как у бабы, большой отвислый живот. Всю жизнь я старался быть не как он, быть его противоположностью во всем. Он толстый и неуклюжий, я стал атлетом с черным поясом по тхэквондо; им мать командует, как хочет, у меня бабы рта не открывают; он любит рюмку пропустить – я вообще не пью; он инженер по железу, а я программист, он руками может собрать все что угодно, я могу все только на бумаге или компьютере. Но сейчас такое чувство, что что-то не так.

Я лег на полок, руки вдоль тела, щекой на доски, отсоединил мышцы от костей, и скелет остался лежать на досках без мышечного тонуса, вот-вот распадется на отдельные кости. Мозги начали плавиться внутри костяной коробки, и мысли испарялись из головы: а ну их на хрен, толку-то от них сейчас. Не жара, а жар проплывал сквозь все тело, не разбирая границ между кожей, кровью, печенью, почками, мышцами, размягчая тело в единую вязкую субстанцию сродни глине, из которой и был, видимо, сделан первый человек.

– Хватит! Пойдем обольемся холодной водицей. Жалко, реки нет, – сказал отец, тяжело дыша.

Я, находясь в первозданном размягченном состоянии, шатаясь, выбрался на улицу и опрокинул на себя ушат с ледяной колодезной водой. Отец сделал то же самое. Мы сели на деревянный приступ и привалились спиной к срубу бани. От тел шел пар. Холод стал возвращать моему телу форму, опять собирал его вместе, как детали конструктора, но это было уже новое тело.

– Ну, что скажешь? – радостно спросил отец.

– Ничего не скажу. Говорить не хочется, – отозвался я.

– Эту баню ни с какой не сравнишь. Эту баню еще мой дед построил, твой прадед, а мой отец, Трофим Иваныч, ее подремонтировал чуть-чуть, в ней уже четыре поколения парятся. Дед баню очень любил, не только париться, но саму баню. Когда мы приезжали, оставлял нас спать в доме, а сам шел спать в баню. С самого-самого детства помню, как каждую субботу отец говорил: «Ну, Егорка, пойдем в баню неделю отмывать».

– Тебя дед Егоркой называл?

– Да, Егором.

– Дед хороший был, – сказал я, пытаясь вспомнить его внешность. Воспоминание, как всегда, получалось расплывчатым.

– Уж сколько лет прошло, а мне его не хватает. Мама умерла рано, а он так и не женился опять. А знаешь, как в деревне тяжело одному, что мужику, что бабе. Это тебе не в городе.

– А что не женился? Бабушку очень любил?

– Я никогда не слышал, чтоб он о любви говорил. Единственное, помню, говорил: «Не хочу, чтоб у Егорки мачеха была».

День отходил, тени от предметов разрослись, слились между собой и стали сгущаться в сумерки, наползая на нас со всех сторон.

Мы обсохли, пар от нас больше не поднимался, и меня начал пробивать легкий озноб.

– Что, пойдем внутрь? – предложил я. – Теперь моя очередь тебя веником стегать.

– Пойдем, – согласился отец.

Когда мы закончили париться, на улице уже стемнело. В доме было тепло, печка растопилась, единственная лампочка тускло освещала единственную комнату. Отец достал привезенную колбасу, сыр, помидоры, черный хлеб, материнские котлеты и поставил на стол уже открытую бутылку водки.

Я, сомлевший, сидел, навалившись локтями на стол, и наблюдал, как отец уверенно расставляет тарелки, режет колбасу, ставит на стол стаканы. В его движениях была радость. А моя телесная радость определялась тем, что двигаться не хотелось, и не потому, что я устал или мышцы ослабли, – просто тело перешло в такое состояние, когда все векторы направления движений погасили друг друга взаимной противоположностью, нейтрализовали друг друга, образуя все уравнивающий и все успокаивающий ноль, точку полной блаженной удовлетворенности.

– Интересно, где Сергей Иваныч? Куда запропастился? Уже темно. Хотя еще и не поздно совсем.

Я понимал, что, помимо обычного любопытства – куда же подевался Сергей Иванович? – отцу нужен был человек, с кем можно выпить. Сейчас я для него бесполезен. Неотвратимый момент, когда надо садиться за стол и начинать есть, а значит, и выпить первую рюмку, неминуемо приближался, а Сергей Иваныча все не было.

– Он обычно приходит почти сразу, а тут, может, и заходил, да видел, что мы в бане, и решил зайти попозже или завтра, – с досадой рассуждал отец.

Наконец стол накрыт, все готово, а Сергей Иваныча все нет. Отец безнадежно посмотрел на входную дверь:

– Ладно, давай садиться.

– А я давно сижу, – изъявил я свою готовность.

И вот когда отца совсем победила безнадежность, в сенях что-то загремело, и входная дверь открылась.

– Хозяева, можно? – раздался из открытой двери голос, а затем, следуя за голосом, появился и источник звука – мужик среднего роста, одетый во флотский бушлат и кепку-картуз, которых теперь встретишь совсем редко. Я вспомнил, что такой же картуз был у деда. У пришедшего была широкая улыбка и большие глаза, обрамленные неожиданно густыми длинными ресницами, так что понять точно, какого они цвета, было нельзя.

– А, Сергей Иваныч, – обрадовался отец, – а я думаю, куда Сергей Иваныч запропастился? Уж не заболел ли, чего доброго?

– Да я заходимши раньше, а вы в бане парились! Как попарились? – радостно, в тон отцу отозвался пришелец, входя и на ходу снимая картуз.

– Давай, садись за стол. Я вот для тебя и тарелку уже приготовил, и стакан, – отец указал на место, приготовленное для приятеля.

Отец встал из-за стола, и они обнялись с гостем.

– Ну, здорово живешь, Егор Трофимыч! А это, значит, наследник? – спросил Сергей Иванович, глядя на меня. – Ты меня и не помнишь, наверное? Когда я тебя видел последний раз, ты вот такой был, – и он указал рукой на расстояние от пола чуть выше дедовского стола. – Надо же, вымахал! Совсем мужик взрослый. Во времечко бежит!

– Здравствуйте, Сергей Иванович, – отозвался я, – совсем вас не помню. Но много про вас слышал, – соврал я.

– Ты, это, брось выкать. Давай на ты. Мы почти семья. Я твоего отца знаю с самого детства, и все это время дружили. И наши отцы дружили. Так что кончай это, давай на ты. Ты вон мужик уже, выше отца.

– Давай на ты, – согласился я.

– А мне супруга давеча говорит: тут какая-то чужая машина проехамши, совсем чужая. Так я сразу и не понял, кто это был. А потом смотрю – дым над вашим домом, ну, думаю, Егор Трофимыч приехал, – никак не мог успокоиться Сергей Иваныч.

– Давай, давай за стол. И по стаканчику за встречу, – нетерпеливо сказал отец.

Сергей Иванович уселся на отведенное ему место и достал бутылку без этикетки, с закручивающейся пробкой. Он увидел, как отец потянулся к «Русскому стандарту».

– Нет, давай моей фирменной, я ее делаю по особому рецепту, прогоняю дважды. В ней секретные добавки, для особенного вкуса и здоровья. Такой нигде не купишь и не попробуешь! – уверенно заявил гость.

– Че ты меня уговариваешь. Я за. А эта от нас никуда не убежит, – отец кивнул на «Русский стандарт», – а я еще «Белугу» привез. Вот это знатная водка!

Сергей Иванович налил стакан отцу, а потом потянулся ко мне и, не увидев стакана, вопросительно посмотрел на отца.

– А где стакан у наследника? – поинтересовался он.

– Я не пью, – вяло отозвался я.

Сергей Иванович замер с поднятой бутылкой:

– Че, совсем завязал?

– Никогда и не развязывал, – ответил я.

– Что, так никогда и не пробовал?

– Нет.

– А ты попробуй. Может, и начнешь, – сочувственно предложил Сергей Иванович.

Я посмотрел на отца, тот пожал плечами.

– Ты ведь сегодня парился в бане? – спросил удивленно Сергей Иванович.

Я кивнул.

– А как же ты можешь после этого не выпить? – совсем обескураженно спросил гость.

– Сам не знаю, – удивился я. А в голове промелькнули две параллельные, совсем не пересекающееся мысли: «Этот не отстанет» и – вторая мысль удивила меня самого – «А может, жахнуть чуть-чуть?». И где-то в голове эти две мысли все-таки пересеклись:

– Хорошо, Сергей Иваныч, налей немного, полстакана и все, больше не приставай. Один раз выпью с вами, а дальше вы с отцом уже сами двигайте.

Я поймал краем глаза изменившееся лицо отца: его глаза, брови, ресницы, уши пришли в движение – все, что можно было потянуть назад, потянулось назад, а все, что можно было сдвинуть вперед, тоже напряглось и потянулось, отчего по его лицу прошла очень странная волна, выражающая крайнее удивление. Отец тихо проговорил:

– Вот это да!

Потом достал граненый стакан и поставил передо мной.

Сергей Иванович налил чуть больше половины, но я торговаться не стал.

– Сынок, за тебя! – сказал отец, поднимая стакан.

– Почему за меня? За встречу! За хороший день! За повторное знакомство с соседом! За нас с вами и за фиг с ними! – начал перечислять я.

– Ты хочешь все уместить в один стакан. Так нельзя. За встречу! – заключил Сергей Иванович и в пару мощных глотков богатырски выпил содержимое.

– За встречу! – отозвался отец. – И за тебя, Артем!

– За встречу, – эхом отозвался я, посмотрел вглубь стакана, сделал глубокий вдох, как перед погружением под воду, и начал вливать в себя жидкость из стакана. Стакан быстро опустел, жидкость оставила во рту горящий след. Ничего приятного в этом процессе не было.

– Закусывай, – строго сказал отец.

– Ну, как? – нетерпеливо спросил Сергей Иванович.

– Гадость, – сорванным голосом ответил я.

– Это с непривычки так, – примирительно ответил Сергей Иванович.

Все начали активно закусывать. Сергей Иванович молча разлил по второй отцу и себе, посмотрел на меня, как бы предлагая налить. Я отрицательно покачал головой. Он не стал настаивать.

Они с отцом выпили по второй за родителей. Поставили стаканы на стол и активно поработали челюстями.

Дурной вкус от самогонки во рту пропал, я уминал материнские котлеты вприкуску с помидорами и черным хлебом.

Мои внутренности, на которые я плеснул огненную воду, выделяли внутренний пар сродни банному, который стал меня согревать, расслабляя и без того обмякшее тело и мозги. И это было хорошо.

– А че, правда, что в Москве люди в собак превращаются? – вдруг спросил друг папиного детства.

– Не-е, брешут, – ответил отец, жуя котлету, и почему-то посмотрел на меня.

– Правда, – кивнул я.

– Да ты че! Это как же? – удивился Сергей Иванович.

– Вирус пошел такой.

– И что, лаять начинают и шерстью обрастают? – перестав жевать, спросил Сергей Иванович.

– Нет. С виду обычные люди, а поведение собачье, – ответил я.

– Так че тут нового? – опять удивился сосед.

– Ничего, – спокойно ответил я и подумал про себя, что, может, весь этот ажиотаж собачий – бред и ничего больше. Я посмотрел на своего Собакина, который, набегавшись за день на улице, спал в углу глубочайшим сном, что полностью исключало возможность, что он сегодня ночью будет нас охранять. Собакин спал мирно, по-детски и совсем не был похож на источник каких-то дурных наклонностей. Может, мы все чокнулись, у всех одновременно потекла крыша? Думать об этом не хотелось – хотелось спать. Я сказал об этом отцу, и тот отправил меня на печку.

Я забрался под тяжелое ватное одеяло. Матрас был мягкий и теплый, подушка пуховая. После бани, ужина и первого в жизни стакана водки это было идеальное завершение дня.

Тело, которое сначала распалось на части в бане, потом сошлось вместе кусочками под холодной водой и, наконец, было склеено изнутри водкой, требовало покоя, чтобы все кусочки организма опять срослись вместе, в одно неразъемное целое. В голове тоже происходило какое-то обновление, которое заключалось в том, что как только я коснулся пуховой подушки, все мысли разбежались. Осталась одна потерянная мысль, которая была олицетворением детского счастья: просто засыпать сытым, чистым и хмельным, без тревог и желаний, под голоса отца и его друга.

Это как в детстве, лежишь в постели сонный, и ожидаешь, когда придет неизбежный сон, и слушаешь, не вникая, голоса взрослых, которые о чем-то разговаривают за столом и с энтузиазмом выпивают водку. Для счастья в детстве много не нужно было, а почему потом детское счастье пропадает? Родители в детстве есть? Так они и сейчас есть. Забот в детстве нет? Так зато все в детстве понукают тобой. Почему мы вырастаем, и счастье уходит?

Моя единственная мысль в пустой голове чувствовала себя очень одиноко. Мы перестаем быть счастливыми, когда появляется желание трахаться. Это желание каким-то образом лишает нас детского счастья, подумал я и уснул.

Я проснулся среди ночи от отцовского храпа. Он лежал рядом со мной на печке и храпел, как только может храпеть толстый, изрядно выпивший мужик. Его обычно молчаливая гортань, отпущенная отключенными мозгами на волю, пыталась о чем-то кричать, напрочь разрушая ночную тишину.

Переливы, перехрипы, подсвисты чередовались с непредсказуемой частотой, и это полностью лишило меня сна. То детское счастье, которое было во мне, когда я засыпал, куда-то ушло, а храп отца, как назойливый стук в дверь, не давал опять отключиться. Я понял, что надо толкнуть его, чтобы он перестал храпеть, а потом быстро успеть уснуть, пока он не храпит. Я толкнул отца в бок – безрезультатно. Потом еще и еще.

Наконец отец перестал храпеть, сонно пробормотал что-то и повернулся на другой бок. Наступило затишье. Это был мой шанс. Я быстро закрыл глаза и затаился в ожидании, когда на меня спустится сон. Но сон не приходил: я был слишком напряжен. Нужно расслабиться, расслабить все мышцы, а за ними расслабятся и мысли, которых, в общем-то, в голове сейчас нет, но есть какое-то напряжение. Я начал расслаблять все мышцы начиная с макушки и мысленно следуя вниз, к пяткам, как советуют йоги.

Как только мое мысленное путешествие подошло к пяткам и я почувствовал, что все тело немного расслабилось, а сознание затуманила дрема, совсем рядом раздался сначала короткий оборванный хрюк, а потом за ним последовал протяжный раскатистый храп, который быстро выдернул меня обратно в реальность, к самой макушке. Пришлось все повторить сначала: пихнуть храпящего отца, улечься поудобнее, затаиться и опять начать мысленное путешествие вдоль тела сверху вниз.

Я стал расслабляться в сеансе самогипноза, восстановленная тишина успокоительно действовала на нервы, появилась надежда уснуть. И вдруг среди этой тишины я услышал, как кто-то прошел по дому. Показалось, решил я. И опять сосредоточился на своей макушке, чтобы еще раз начать мысленное путешествие к пяткам, но только я дошел до живота, как услышал, как кто-то глубоко вздохнул и сделал несколько шагов. Половицы чуть заскрипели.

Сознание опять вернулось в голову. «Какого хрена? – неопределенно спросил я сам себя. – Кто это? Может, все кажется?» – подумал я с надеждой. Мне не было страшно, но очень не хотелось сейчас выяснять, кто это там ходит и вздыхает. «Может, Сергей Иваныч остался ночевать, – подумал я, – и не может уснуть из-за храпа отца? Но зачем ему оставаться ночевать, когда он живет где-то в соседнем доме, – ответил я сам себе. – А может, это Собакин мается?» – предположил я. Надо его позвать.

Я тихо позвал пса. Он загремел медальоном на ошейнике и подошел к печке. Я в темноте не мог его рассмотреть, но слышал, как Собакин где-то совсем близко отряхнулся и улегся на пол рядом с печкой. Наступила тишина.

Я опять остался один в этой тишине. Шаги Собакина меня успокоили: мне все показалось спросонья. И, может быть, это Собакин вздыхал, он так умеет. Я успокоился и начал поудобнее укладывать голову на подушке, готовясь к виртуальному путешествию вдоль тела к пяткам: «Как мыслью по древу», – подумал я, получается, что я дерево. Интересно, какое я дерево? Дуб? Или осина? Или береза? Дуб – мужского рода, но как-то обидно. Ель, сосна – тоже женского рода. Что тогда, кроме дуба? Ясень. Мог бы я быть ясенем? Или тополем? Я заблудился в деревьях и был уже почти готов совсем в них потеряться во сне, как очень четко услышал, как кто-то осторожно прошелся по дому.

Я оторвал голову от подушки и прислушался в оба уха. Среди полной тишины я услышал глубокий вздох – это был не Собакин. Кричать с печки «Кто там?» глупо. Надо или вставать, включать свет и разбираться, в чем дело, или забить болт на все и уснуть. В конце концов, Собакин не позволил бы чужаку бродить по дому. И интуиция мне говорила, что ничего опасного в этом нет. Просто что-то невероятное-очевидное. Я прислушался еще раз – все было тихо.

Я положил голову на подушку. Мне захотелось спать, и не надо было бродить по собственному телу для расслабления, веки отяжелели, глаза закрылись, и чтобы их приоткрыть, надо было приложить усилие. Вот Собакин повернулся, гремя ошейником, и вдруг у меня под ухом, словно раздуваемый изнутри кузнечным мехом, во весь голос захрапел отец.

Отец издавал на вдохе рычащие, угрожающие звуки, а на выдохе – что-то жалобное и жалкое. Отцовский храп глушил все остальные звуки в доме. Мне предстояло решить, что я предпочитаю: громогласный отцовский храп или чье-то тихое хождение и вздохи. Я выбрал отцовский храп и тихо лежал, качаясь на его штормовых волнах, пока незаметно не ушел на дно.

Когда я проснулся, отца на печке не было, в избе было тепло и светло. Совсем рядом звучали голоса отца и Сергея Ивановича.

Я сполз с печки, сел за стол, пытаясь проснуться всей головой, еще затуманенной сном. Хотелось кофе, но кофе на столе не было, зато стояла бутылка самогона.

– А что, кофе нет? – поинтересовался я.

– Да какой кофе! От него один вред, – заверил меня Сергей Иванович. – Как тебе спалось на печи?

– А то? – подхватил радостный отец. – Спал, поди, без задних ног! Вон, проснуться не может никак!

– Вы бы, папаша, совесть поимели так говорить. Спал я без задних ног и проснуться никак не могу, – передразнил я. – Вы, папаша, храпели, как тонущий бегемот! Вы меня, папаша, чуть совсем до греха не довели, чуть отцеубийцей я не сделался. Как спал? Херово!

– Что, правда, что ли? – удивился отец. – Ну, ты толкнул бы меня в бок. Я бы перевернулся и перестал бы храпеть.

– Я именно так и делал, и знаешь что?

– Что?

– Ты переворачивался, но храпеть не переставал! И кофе нет!

– Подожди, должен быть чай где-то, – засуетился отец.

Пес подошел ко мне, положил голову на колени и пытался смотреть на меня из этого положения.

– Собакин, я тебя покормлю, обязательно, но после того, как попью чаю.

– Да ладно вам, мужики, чай-кофе. Вон мухоморовка со вчерашнего осталась, давайте по чуть-чуть хряпнем и сразу проснемся, – предложил Сергей Иванович.

Я насторожился.

– Сергей Иваныч, это почему мухоморовка? – вкрадчиво спросил я.

– Это я так, для смеха. Я на всю бутылку капаю только одну капельку мухоморной настойки, это как в этой, гамапатии! Как муха пописала. Ну, для лучшего восприятия и стимул для существования тела, – вразумительно объяснил Сергей Иванович.

– Иваныч, ты че, охерел совсем! Мухомором людей травить! Ну ты даешь, гомеопат хренов. Ну теперь я все понимаю, понятно, почему у меня ночью глюки были! Теперь все понятно, откуда у меня это!

– Че ты распереживался так! Вон твой отец выпил мухоморовки больше тебя, и сам говоришь, храпел всю ночь и встал бодрячком, – горячо возразил Сергей Иванович.

– А что за глюки у тебя были? – участливо спросил отец.

– Казалось, что кто-то по дому ходит, и это не Собакин. Иваныч, ты после своей мухоморовки у нас не остался ночевать? Может, это ты был? – без особой надежды спросил я.

– Я не оставался, я к себе пошел. Зачем мне у вас оставаться, что, у меня дома нет, что ли? Да и супруга заволнуется, если я не приду. А это по дому ходил и все вздыхал?

– Да, ходил и вздыхал, – подтвердил я, чувствуя, что разговор идет не туда.

– Так это домовой, – сказал Сергей Иванович.

– Какой домовой? Где? – поперхнулся я.

– Обычный. Который в этом доме живет, – пояснил Сергей Иванович.

– Иваныч! Ты че, совсем с катушек слетел? Ты завязывай пить свою мухоморовку, а лучше вообще завязывай! Какой на хер домовой? Ты посмотри на улицу. Там двадцать первый век!

Иваныч равнодушно посмотрел на улицу. За окном было видно часть дороги с разбитой колеей и покосившийся соседский забор на другой стороне улицы.

– И где он?

– Кто он?

– Твой двадцать первый век. За окном.

– Люди в космос летают, компьютеры, телефоны. А ты – домовой! – возмутился я.

– Это все у вас там. А у нас домовой, – спокойно сказал Иваныч.

– А в лесу леший? – с нескрываемым сарказмом спросил я.

– А как же без лешего? Иногда в лес зайдешь, и он как начнет тебя водить, как начнет водить, так насилу из леса выберешься. А вроде и дорогу знаешь, и был там тысячу раз.

– Хватит вам, братцы, о леших да о домовых. Вот чай, считай что чифирь. Проснешься вмиг. А мы уж по мухоморовке выпьем, чтобы день задался, – примирительно сказал отец.

Но Сергей Иваныч завелся:

– Если ты такой Эйнштейн ученый, то пойдем я тебя отведу на речку, к месту, где водяной живет, там речушка совсем неширокая. Если ты доплывешь до места, которое я тебе укажу, и вернешься и скажешь, что водяного нет, я принесу огромного леща, которого сам засолил и завялил. Лещ прям как акула. А если скажешь, что водяной есть, то ты мне должен пять тысяч. По рукам?

Я вопросительно посмотрел на отца. Мой взгляд говорил: «Он что, всегда такой был?»

– Че, боишься? – не унимался Иваныч.

– Купальный сезон кончился, причем давно, – ответил я.

– Вот, испугался!

– Артем у меня ничего не боится! Даже матери, – заступился за меня отец.

Сергей Иванович разлил самогонку по стаканам – себе и отцу. Они чокнулись и молча выпили.

– В чем загвоздка-то тогда? – по-деловому спросил Иваныч. – Замерзнуть, что ли, боишься? Так ведь не январь, да ив январе не дадим замерзнуть.

– Я боюсь прослыть идиотом, который, подстрекаемый двумя алкашами, опившимися какой-то мухоморной отравы, полез в реку в полную холодрыгу, чтобы доказать – кому?! – что водяного не существует. Это нормально?

– Но ведь если не полезешь в реку, то вопрос так и останется открытым, – поднял указательный палец Иваныч.

– Для кого?

– А хотя бы и для меня. Или я не в счет?

– Не в счет! Если ты хочешь считать, что в реке живет водяной, то имеешь полное право так считать. Я здесь ни при чем, – попытался возразить я.

– Не-е, ты при том, что когда с кем-то зайдет разговор, я покажу людям это место на реке и скажу, что вот городской умник из двадцать первого века поплыть туда испугался. И тем самым показал, что допускает, что водяной есть.

– Не допускаю, – ответил я со следами тоски в голосе. Меня посетило смутное предчувствие, что плыть придется.

– А че отказываешься плыть?

– Папаша, вы сказали бы что-нибудь, – без особой надежды обратился я к отцу.

– А че ты, сплавай, что ли, леща жирного поедим. Сергей Иваныч их коптит особенно, – просто ответил отец.

– Особенно? Ртутью их натирает?

За столом воцарилась тишина, только Собакин глубоко вздохнул о своей собачьей доле.

– Егорыч, ну что? Поплывешь? – спросил Сергей Иваныч.

Я тоскливо посмотрел на Иваныча, на отца, а потом на Собакина:

– Не везет мне на Сергеев Ивановичей чего-то в наши дни. Да и вообще жизнь принимает странные обороты. Пожалуй, сходить в гости к водяному – самый незамысловатый вариант из всех навернувшихся. Пойдемте, мракобесы и чревоугодники! Только сначала надо Собакина покормить. А ты, Иваныч, беги за своим лещом, чтобы время потом не терять.

– За лещом всегда успеется, – отозвался Сергей Иваныч, закупоривая бутылку с мухоморовкой. – Может пригодиться, – пояснил он.

Река оказалась совсем близко от деревни, около километра, в детстве она казалась дальше. Стоял прохладный, но ясный солнечный день, точнее, утро, все холмистые окрестности были позолочены солнечным светом и накрыты ясным безоблачным небом. Плавный мягкий ветерок был лишен внезапных поворотов и острых углов, которыми мог зацепить в своем порыве. Во всем бы чувствовалась красота и гармония, если бы не наша идиотская затея.

Сначала мы подошли к месту на берегу, которое в летнее время используется как пляж, а потом двинули по узенькой тропинке вверх по течению. Мы шли друг за другом: Сергей Иваныч, я, отец, а где-то позади семенил Собакин. Мы пропетляли по тропинке минут десять, пока не вышли на пологий берег. Это была небольшая полянка, окруженная кустарником, спуск к реке вполне ровный и удобный для входа в воду, а другой берег отвесный и высокий, с него хорошо прыгать в реку, особенно если не нужно выбираться обратно. Река совсем неширокая, течение медленное, совсем незаметное, казалось, что темная вода стоит неподвижно, как в озере, и только легкая рябь от ветерка пробегала по поверхности.

Мы выбрались на открытую полянку и встали неровным кругом, Собакин начал обнюхивать землю вокруг.

– Вон там он и живет, – Сергей Иваныч указал на воду под крутым берегом.

– Давай, Иваныч, четко, какая моя задача? Чтоб потом без дураков. Мол, я не выполнил, о чем договаривались, что ты имел в виду совсем другое, а я тебя не понял, и прочая хренотень! Говори! Отец и Собакин свидетели.

– Егорыч, задача у тебя самая простая: доплываешь до того берега и обратно. И все.

– Должен я дотронуться до берега? – спросил я для пущей ясности.

– Не, не надо. Приблизительно метр-два и обратно, – спокойно сказал Сергей Иваныч.

– Так метр или два? – не унимался я.

– Ну, кто там замерять будет? Приблизительно.

– Ага, а ты потом скажешь, что я не доплыл куда надо. И поэтому это все не считается. Для вас, водяных, домовых и леших, объективная реальность – вещь растяжимая, – упрямо сказал я.

– Тогда доплывай до самого берега и обратно. Так ни у кого не будет вопросов, уж если ты такой недоверчивый, – сказал Сергей Иваныч, сосредоточенно глядя на другой берег.

Я начал раздеваться. Когда я снял с себя трусы и остался в самом первозданном виде, Иваныч спросил:

– А ты че, без трусов поплывешь?

– Иваныч, а зачем мне трусы для свидания с водяным? Он что, смущается при виде мужского члена? Зачем мне трусы мочить? Я лучше их потом сухими надену.

– А, ну-ну, – пробормотал Иваныч в ответ.

Я направился к кромке воды, со мной пошел и Собакин – он обычно всегда лезет за мной в воду.

– Не могу поверить, что это делаю! Лучше никому не рассказывать!

Собакин посмотрел на меня сквозь свои лохмы и пару раз вильнул хвостом.

– Ты, Собакин, тоже думаешь, что я мудак? И ты, наверное, прав. Единственное, что я могу сказать в свое оправдание, Собакин, что я это делаю ради науки и здравого образа мыслей, ради борьбы с предрассудками. Вот!

Я повернулся к отцу, который держал небольшой пластиковый пакетик с полотенцем и недопитой бутылкой мухоморовки.

– А вам, папаша, меня не жалко? Вдруг я пневмонией заболею? – попытался я пристыдить собственного отца.

– Да че с тобой сделается? Здоровый, как бык. От тебя любая пневмония отскочит, как горох от стены. Давай уже, лезь в воду, – нетерпеливо ответил отец.

– Понял.

Я потрогал ногой воду – она была неприветливая, говоря мягко, а по-простому – как кипяток с обратным значением.

Все-таки приятней плыть в холодной воде, чем в кипящей, попробовал я подбодрить себя. Собакин наклонился к воде и понюхал ее – шерсть на его спине поднялась, и собака глухо зарычала.

– Ты что, гадина, обстановку нагнетаешь, – ругнулся я на пса.

– Ты идешь в воду иль все стоять будешь, яйца проветривать? – нетерпеливо крикнул Иваныч.

– А ты куда торопишься? – отозвался я и начал медленно заходить в воду.

Дно было илистое, и ноги проваливались в жижу по щиколотки. Я сделал всего пару шагов и был уже по пояс в воде – дно круто шло вниз. Холод набросился на меня, как косяк пираний, и начал терзать плоть, пытаясь вырвать маленькие кусочки. Я издал трубный рев и, выставив руки вперед, бухнулся в воду.

От обрушившегося холода дыхание зацепилось за какой-то рефлекс в мозгу и остановилось. Я яростно поплыл, работая изо всех сил руками и ногами, и усилием воли привел дыхание в движение. Краем глаза я заметил, что Собакин не поплыл за мной, а стоял на берегу и лаял. Вот она, настоящая – в кавычках – дружба! То чихнет на меня, то оставляет одного в ледяной воде!

Я молотил руками по воде, разбрызгивая ее во все стороны, мне казалось, что я почти лечу. Я посмотрел, где я. Больше половины позади, до крутого берега оставалось совсем чуть. Я морж. Я настоящий осенний морж. Я морж по кличке Моржуй, я гроза… в пьесе «Гроза» кто-то сиганул с такого же крутого берега, а мы идем другой дорогой, как сказал… Я – Моржуй, гроза всех водя…

Моя моржовая, рожденная в ледяной воде мысль не успела прийти к завершению, как была вероломно прервана сильным, хорошо поставленным ударом под дых.

Я издал звук лопнувшей шины и весь согнулся, погрузившись под воду. Как только моя голова оказалась под водой, я получил молниеносный удар прямо в левый глаз и тут же услышал, как в воде зашипели вылетевшие из него гаснущие фейерверковые искры. Неожиданно.

Я не понимал, что происходит, и рефлекторно попытался собраться в стойку, потом открыл под водой глаза в надежде увидеть хоть что-то, но получил еще один удар чуть ниже правого уха. Единственное, что я увидел, это стремительно пролетающая мимо тень. Я сделал отчаянный кик в сторону этой тени – в нормальных условиях земной гравитации, на суше, этот удар мог бы унести чью-то жизнь, но здесь, в воде, река повисла на руках и ногах, поэтому мои движения были замедленны и сильно отставали от течения времени. Это я тут же почувствовал, когда получил удар по яйцам. Эта боль заслонила собой все остальные мелкие боли в глазу, в ребрах, за ухом, и как человек, имеющий черный пояс по тхэквондо и опыт множества поединков, я понял, что нужно срочно сваливать, уплывать отсюда быстрее, чем приплыл.

Собравшись с силами, я развернулся к родному пологому берегу и, делая разные агрессивные движения в надежде отпугнуть нападавшего, старался одновременно грести в сторону, откуда приплыл. Я стремительно преодолел несколько метров и уже начал чувствовать облегчение, как вдруг кто-то грубо и сильно схватил меня за член и резко дернул так, что я почти полностью погрузился под воду.

С неимоверной злобой я лягнул пространство под собой, но ничего и никого не настиг. Мое замедленное движение растворилось в воде, однако мой член отпустили, и я с утроенной силой заработал ногами и руками, направляясь к компании, стоящей на берегу. Пока я плыл к берегу, кто-то пытался ухватить меня за ногу, и это действовало на меня, как шпоры на лошадь.

Наконец я почувствовал под собой вязкое дно, поставил обе ноги на грунт и в тот момент, когда начал выпрямляться, получил прощальный пинок в задницу, да так, что, потеряв равновесие, плюхнулся всем телом вперед. Мои руки увязли в илистом дне, голова ушла под воду. Но я тут же вскочил и ломанулся к берегу. Собакин отчаянно лаял в пространство за мной, а два друга стояли, замерев, у самой воды и смотрели на меня.

Я выбрался на твердь со сжатыми кулаками и резко повернулся к воде, но на ней были только круги – то ли от меня, то ли от кого-то еще. Я был готов продолжить бой на суше, но круги на воде успокаивались, никаких видимых признаков присутствия кого-то в воде не было.

– Выходи биться на сушу, гребаный карась! Пидор водяной! – заорал я во все горло.

– Не выйдет, – уверенно сказал Иваныч и протянул мне открытую бутылку мухоморовки.

Я выхватил бутылку из его рук и припал к горлышку. Я стоял голый в позе горниста, огненная вода лилась внутрь, и с каждым глотком чувствовал, как жизнь возвращается в мое тело, хотя рассудок возвращаться пока отказывался – ему, видимо, было уютней вне меня.

Весь остававшийся самогон перетек из бутыли в меня. Наконец я опустил бутылку и сделал глубокий вдох. Холодный свежий воздух, смешавшись с сивухой, ожег мне рот, гортань и легкие. Я опять посмотрел на поверхность реки и, издав звериный истошный рык, что есть сил швырнул пустую бутылку в реку.

Иваныч чуть озадачился.

– Ты это, зря бутыль бросил, хорошая, вместительная бутыль была, – то ли с сожалением, то ли с осуждением сказал он.

Пес продолжал лаять.

– Ух ты, как глаз у тебя заплыл! – сказал отец, в упор глядя на мой левый глаз, и в этот момент прилетевшая неизвестно откуда бутылка шарахнула его по голове.

– У, бля, – растерянно сказал отец и медленно сел на желтую траву.

– Егор Трофимыч! – закричал Сергей Иваныч. – Ты как? Ты ничего?

Потом он наклонился и поднял бутыль с земли.

– Надо же, не разбилась, – удивился он и спрятал бутылку в сумку.

– Отец, ты как?

– Я нормально. Ты давай вытирайся, вон полотенце. Я просто от неожиданности. Понимаешь, херак бутылью по кумполу. Уж очень неожиданно, – сказал отец, вставая с земли. – Хотя шишак будет приличный.

– Собакин, заткнись! Разлаялся тут! А за мной не поплыл, предатель!

Сражение было проиграно не только в воде, но и на суше. Я посмотрел на отца, который периодически трогал свою голову.

Сергей Иванович тоже посмотрел на меня и протянул:

– Глаза у тебя почти не видно.

– И я им почти ничего не вижу, – сказал я с досадой. – Холодно, надо одеваться и проваливать отсюда на хрен.

Мое тело на ветру быстро обсохло и стало покрываться мурашками. Я взял трусы и, прежде чем надеть их, посмотрел на свой скукоженный от холода детородный орган.

– Ты чего его рассматриваешь? – с деловым видом спросил Сергей Иванович.

– Он, сука, меня за хер дернул, пока я плыл. Смотрю, не повредил ли чего, – ответил я, натягивая сухие трусы.

– Это не он – это русалки. Это они так балуют. Отчего, ты думаешь, люди купаются в купальниках и в трусах? Это чтобы не провоцировать.

– Что не провоцировать? – не понял я сразу.

– Ну когда люди купаются в одежде, они что, друг от друга свои интимные части прячут? Да нет же! Вот ты, Артем Егорович, что, голой бабы не видевши? Видевши. Так чего им от тебя прятаться? А это для самосохранения. Потому что, говорят, если голая баба в реку заберется, то водяной может пристроиться сзади и вдуть ей по самое не балуйсь. А мужика, если он без трусов, русалка может дернуть за хер, да так, что и утопить может.

– Сергей Иваныч, ты это загибаешь, – отозвался отец, – если бы это была правда, то одинокие бабы из воды бы не вылазили.

Пока мои старшие напарники рассуждали о делах очень важных и насущных, я надел джинсы, носки, майку, свитер и ощутил тихое блаженство от тепла, исходящего изнутри.

Мухоморовка проскользнула мимо пустого желудка вообще без задержки и сразу же воцарилась в голове и начала там нажимать разные тумблеры и кнопки, приводя в движение все системы организма, как мотор самолета перед взлетом.

Глаз болел, ребра ощущались при каждом вдохе, за ухом свербело, но все это вдруг показалось пустяком.

– Я хочу заметить вам, господа, что хотя он меня и отмудохал по первое число, я его не испугался, потому что я не трус, – заявил я гордо.

– А я сразу сказал, что мой Артем ничего не боится, – гордо заявил отец.

– Ты, Артем Егорыч, не из робкого десятка, это точно. Молодец, – согласился Сергей Иванович. – А теперь давайте потопаем отсюда, пока топор из воды не вылетел. А то кто его знает, что там под водой есть у него под рукой от нашего недогляда.

Сергей Иваныч возражений не встретил.

Мы деловым шагом шли под холодным осенним солнцем. Впереди, на правом пригорке, виднелась деревня – несколько домов, в том числе и дедовский, второй с краю, а напротив, на другом пригорке, стояла церковь-ракета. Я шел последним в цепочке, не считая Собакина, который семенил за мной.

Я остановился и стал правым глазом рассматривать церковь. Левый глаз не открывался и вместе с левым полем зрения я потерял трехмерность. Все выглядело совсем плоским, как на почтовой открытке, которую я получил из прошлого от самого себя.

Мне одиннадцать-двенадцать лет, мы с мальчишками, которые, как и я, приехали в деревню на лето, лазим по порожнему зданию церкви. Под ногами битый кирпич, на стенах едва проглядывает стершаяся побелка, в окнах нет стекол, свет вливается снаружи беспрепятственно, но потом быстро растворяется в сумерках между стенами церкви.

Мы поднимаемся по узкой винтовой лестнице, ведущей к звоннице, и оттуда сверху смотрим на окрестности. Человеку нравится смотреть на землю сверху: то ли тесно на земле, то ли летать хочется, то ли кажется, что, забравшись телом наверх, душу тоже поднимаем наверх, поскольку душа ведь при теле.

Холмы, река, рощи – все перед глазами на все четыре стороны, но все – одно целое. Ветер непрерывным воздушным потоком, не замедляясь ни на секунду, рвется через колокольню и словно ищет крылья, чтобы подхватить тебя и унести. Давно было. Но вот вспомнилось.

– Иваныч, а церковь так и не восстановили? – спросил я громко, чтобы мой голос догнал впереди идущих.

Иваныч, а за ним и отец остановились, я быстро нагнал их.

– А кому восстанавливать-то? Местных почти и не осталось, а тем, кто на лето приезжает, им это зачем? – отозвался Сергей Иванович.

– А дед ведь у церкви похоронен? – обратился я к отцу.

– Да, там, на старом кладбище.

– Сходим?

– А туда сейчас не попадешь, – ответил за отца Сергей Иваныч, – осенью и весной низину заливает, мостки сгнили, новые делать некому. Вот и получается, что на кладбище можно попасть только летом. Конечно, можно и зимой попробовать, но снегу порой столько, что туда просто так и не доберешься.

– Получается, Иваныч, что помирать тебе можно только летом, – резонно заключил я.

– Если чтоб похоронили на старом кладбище, то да, – смиренно согласился Сергей Иваныч.

– Жалко. Хотелось бы к деду, – вдохнул я.

– Ничего, летом сходим. Может, вот на Троицу и сходим, – предложил отец.

Мы вышли на дорогу, ведущую в деревню, и уже подходили к дому. Тут Сергей Иваныч откололся от нас, сказав, что ему срочно нужно сбегать домой.

– Давай быстрей, – напутствовал его отец. – Я привез «Белугу» – суперская водка, надо же попробовать.

– А че ее пробовать, выпьем, и делу конец. Все равно лучше моей мухоморовки не бывает, – решительно заявил Иваныч.

Мы вошли в дом, отец начал собирать на стол. Я подошел к старому, чуть замутненному зеркалу, которое еще хранило в себе изображение деда, молодого отца, а может, даже и бабушки, и заглянул в него правым глазом. Тот, увидев отражение левого брателло, пришел в ужас. Оба века и все, что было вокруг, раздулось и приобрело неприятный темно-синий цвет.

– Вот сука водяная! Чем он меня, ногой, что ли? Отец, что с глазом-то делать? Может, примочки какие-нибудь?

– Какие тут в деревне примочки? Льда нет. Попробуй тряпку с колодезной водой, она холодная. Старики говорили, пятак приложить медный – помогает.

– Отец, какой пятак? О чем ты? Это твои старики говорили о царском пятаке! А сейчас какое время?

– Вот-вот, время – лучший лекарь, приложи время к глазу, и все само пройдет, – философски заключил отец.

– Время тоже в дефиците, оно, похоже, здесь остановилось, – проворчал я, продолжая рассматривать правым глазом свой левый. – Да хрен с ним, рассосется.

– Организм молодой, все заживет, как на собаке, – подтвердил отец.

– Опять собаки, везде собаки, – хмыкнул я, отходя от зеркала.

В сенцах послышался шум, и в дом вошел Сергей Иванович:

– Здорово, мужики, давно не виделись, – поприветствовал он нас и положил на стол какой-то сверток.

– Что это? – спросил отец.

– Это мой лещ!

– Так я же проиграл спор, это я должен тебе пять тысяч, – чуть удивился я.

– Конечно! Гони пять тысяч, раз проиграл, – радостно отозвался Иваныч. – Но! Меня совесть мучает.

– Это почему? – поинтересовался отец.

– Потому что, говорят, из двух спорящих один мудак, а другой – гондон, – торжественно заявил Сергей Иванович.

– Я, понятное дело, мудак. А почему ты гондон? – спросил я, не очень понимая, куда он клонит.

– Мудак – потому что не знает, а все равно спорит. А гондон знает, а все равно спорит.

– И откуда ты знал, что там водяной живет? Он тебя тоже отмудохал в свое время? – спросил я.

– Нет. Зачем? Мне отец еще говорил: «Не плавай у кручи, там водяной живет. Он не любит, когда люди туда лезут», – сказал Сергей Иваныч.

– И ты отцу поверил?

– А то как же! – удивленный моим вопросом, отозвался он.

– То есть сам ты не пробовал там плавать?

– Нет. Я что, чумовой, что ли? – отозвался Сергей Иванович. – Но когда ты решил полезть в воду, мне интересно стало. Думаю, а что из этого выйдет? Вдруг водяной переехал куда?

– Да. На повышение пошел. А вы, папаша, что скажете? Вам ваш отец, мой дед говорил про водяного? – спросил я отца.

– А как же! Говорил, – отозвался отец.

– Говорил. Ага! А что же ты меня не отговаривал лезть в воду?

Отец чуть замялся:

– А мне самому было интересно, что будет. Да и потом, ты бы меня не послушал все равно.

– Папаша, а если бы водяной утопил меня прям на ваших глазах? Вас бы совесть не мучила? – спросил я с обидой.

– Водяной людей не топит, – вмешался Иваныч, – это все сказки. Люди сами тонут. Нажрутся и лезут в воду. Дурь свою распускают. Или нырнут спьяну, не зная броду. Человек сам себе больше враг, чем водяные да лешие.

– Понятно. То есть шансов у меня не было. Все меня втихаря сдали, даже ты, Собакин, дармоед, – заключил я и пошел доставать бумажник, чтобы отдать проспоренные деньги.

– Ладно, Егор Трофимович, доставай свою необычную водку, – подвел черту Иваныч. – Давай выпьем за Егорыча, он храбрый мужик.

– Хоть и мудак, – вставил я.

– Я тебе скажу, что не каждый в своем уме останется после такого, – заступился за меня Сергей Иваныч.

Отец достал из ведра с холодной водой бутылку водки и стал обтирать с нее воду, а Сергей Иванович развернул свой сверток, в котором покоился неимоверных размеров копченый лещ, и начал его чистить.

Наконец бутылка была открыта, рыба почищена, хлеб нарезан. Отец поднял бутылку над столом и чуть наклонил ее, готовый разливать неприятную на вкус бесцветную жидкость:

– Ты будешь? – спросил он.

– Буду, – строго ответил я, с одной стороны, чувствуя, что надо промыть себя изнутри, а другой стороны – сделать так, чтобы меньше досталось моим теперь уже собутыльникам.

У отца чуть поднялись брови, но он молча налил мне, потом Иванычу и себе.

– За тебя, Артем Егорыч! Ты настоящий мужик! Молодец! – провозгласил тост Иваныч.

– За тебя, сын! – отозвался отец.

– И вам здоровья! – отозвался я и выпил свою дозу.

Отец и Сергей Иваныч последовали моему примеру. На несколько секунд воцарилось молчание – рты у всех были заняты.

– Я тебе так скажу, – прервал молчание Сергей Иваныч, – не каждый полезет в такой холод в воду. Даже не в водяном дело, а вот просто, вот так собраться, поспорить, залезть в такой собачий холод в воду, с водяным подраться. В людях куражу нет, а у тебя есть!

– Кураж – слово иностранное, а по-русски – дурь. Иными словами: сто верст для бешеной собаки не крюк, – заключил я. – Но что есть, то есть. Не говорите никому, – попросил я. – Давай, отец, наливай по второй.

Отец удивленно глянул на меня, но опять ничего не сказал, взял бутылку и разлил в той же последовательности.

– А вы заметили, как часто мы говорим про собак? – спросил я, чувствуя, как невкусная прозрачная жидкость смешивается с моей кровью. – Сто верст для бешеной собаки, заживет, как на собаке… Кстати, отец, как твоя голова после бутылки?

– Шишак приличный, – подтвердил отец, – но ничего, пройдет.

– Собачий холод, – продолжил я, – собачья жизнь…

– Хер собачий, – поддержал Сергей Иваныч.

– Ты к чему все это про собак? – спросил отец.

– Мы даже в космос сперва собак запустили. Не обезьян, от которых, по всей видимости, произошли, а собак!

– Обезьяну в космос запустить – это все равно, что ей гранату дать. Она там начнет все кнопки нажимать, и корабль уйдет хер знает куда, – пояснил Иваныч.

– Я думаю, что мы произошли не от обезьян, а от собак, – выдвинул я свою гипотезу происхождения человека.

– Нет, – тут же возразил мой отец, – это собаки произошли от нас.

– Это вы оба не свистите! Собаки произошли от волков, – тут же отреагировал Сергей Иваныч. – Хватить трепаться! Давайте жахнем и начнем шашлыки жарить.

– За что пьем? – спросил отец.

– За нас! Чтоб хер стоял и деньги были! – провозгласил тост Иваныч.

Мы выпили. Собакин сидел рядом со столом и поочередно глядел на нас, он явно хотел жрать.

– Что сидишь и молчишь? – спросил я Собакина.

Собакин ничего мне не ответил, но посмотрел на меня трехэтажным матом.

– Это ты брось, – строго я сказал ему и встал из-за стола, чтобы достать из машины новую банку собачей еды. Отец с Сергеем Ивановичем стали соображать шашлыки, точнее, разжигать дрова в мангале.

Я дал Собакину еду у входа в дом, а сам пошел за баню – вспомнил, что у деда там был огород и несколько яблонь. Захотелось посмотреть, что от этого осталось, может, хоть какие-то деревья уцелели? Но яблонь не было. Среди желтой полегшей травы торчали пеньки: наверное, отец спилил деревья. Огорода тоже не было, там, где когда-то был огород, на годами удобряемой земле, разрослись роскошные дикие кусты.

Я стоял и смотрел на то место, где когда-то, при деде, был огород, а слева стояла церковь и издали смотрела на меня. Там, где-то у подножья этой церкви, похоронен мой дед, дедушка Труша. Я его почти не помню, помню его тепло, когда он прижимал меня к себе.

Сзади тихо подошел Собакин и сел рядом с моей ногой.

– Что, косматый, поел уже? – задал я Собакину риторический вопрос. Все вопросы собакам риторические, потому что собаки не дают ответов, и мы сами же на них отвечаем со всей очевидностью.

Собакин привстал, повилял хвостом и опять сел.

– Пойдем, Собакин, посмотрим, что там эти два мухомора делают. Я тебе обещаю кусок шашлыка, просто так, не потому, что заслужил, а просто так. Ты хороший, хоть и заварил эту кашу с вирусом собачьим. И характер у тебя хороший, если б ты был человеком, то был бы порядочным.

Собакин сквозь нависающую челку посмотрел на меня по-доброму, но во взгляде было заметно беспокойство по поводу того, что я начал пить.

– Не волнуйся, – успокоил я пса, – в Москву приедем, больше не буду. Да и завтра с утра за руль садиться, так что сегодня еще ничего, а завтра уже все. Понял?

Собакин опять встал, потоптался на месте и посмотрел куда-то в сторону, в кусты. Потом порычал неизвестно на кого в кустах.

– Пойдем. А то если еще и с лешим надо драться, у меня глаз не хватит. Он у них здесь, наверное, последний дан черного пояса.

Мы с Собакиным подошли к дворику слева от дома. Здесь в небольшом сарае дед в свое время держал кроликов. Дворик не зарос травой.

Там царил мангал с ярко горящим огнем. Около него, глядя на огонь, стояли два друга, отец держал в руках металлическую фляжку.

– Понятно, – заключил я, – без фляги никуда. А то вдруг трезвость неожиданно наступит, что тогда делать?

– Ты не ерничай, – невозмутимо ответил мне отец. – Мы отдыхаем.

– Отдыхаете от трезвой жизни, – продолжил я. – Конечно, трезвяк мозги утомляет.

– Егорыч, ты че? Че пристал вдруг? – удивился Сергей Иваныч.

– Ниче, – ответил я и взял из рук отца флягу. Сделал глубокий выдох, потом еще более глубокий вдох, опять выдохнул и опрокинул флягу в рот.

И в меня полилась, толкаясь и булькая у горлышка фляги, мгновенно заполняя всю полость рта, вызывая ломоту в зубах, чистейшая ледяная колодезная вода. От такой неожиданности я оторвал флягу от губ, и вода из нее плеснула мне в лицо.

– Что это? – вскрикнул я, вытаращив на отца глаза.

– Вода для углей, – спокойно ответил отец. – А ты думал, это что?

Это был его момент торжества. Я вытерся рукавом.

– Что-то день у меня сегодня странный. Все надо мной потешаются, – признался я своим спутникам.

– А ты будь добрее, и народ к тебе потянется, – посоветовал отец, в упор глядя на меня.

– Это уж очень большое разочарование, когда думаешь, что хлопнешь водки, а там вода, – посочувствовал Иваныч, – но разочарование поправимое. Сейчас схожу в дом и принесу водочки.

– И еще воды принеси, а то ничего, наверное, не осталось для углей, – сказал отец и громко засмеялся. – Всю борец за трезвость выпил!

Мы стояли вокруг мангала, тепло от углей грело наши лица, а наши спины были подставлены вселенскому холоду снаружи, и контраст тепла и холода, созданный мангалом, наводил на нас философское питейное настроение.

– Я тебе такую вещь скажу, – непонятно к кому обращаясь, произнес Сергей Иванович, держа в руках стакан, – вот человек живет, и ему все нужно и важно. Деньги, машина, еще больше денег, самолет, кучу баб, а время пришло помирать – так вроде все это и неважно.

– Ты откуда это знаешь? – спросил я. – Ты что, помирал уже и не знал, куда деньги да машины девать? Так ты их всем своим бабам раздай, – посоветовал я не от всего сердца.

– Со смертью не шутят. Она никого не обойдет, у каждого свое время. Каждый ее встретит, она страшная, а чтоб ее не бояться – силы нужны, – серьезно проговорил Сергей Иваныч захмелевшим голосом. – А где эти силы взять? Уж точно не в деньгах, бабах и машинах, а в себе.

– Совесть нужно чистую иметь, тогда и силы будут, – спокойно сказал отец, – а деньги, есть они или нет, и все остальное – неважно. Если за деньги совесть отдал, тогда помирать плохо, а если все честно заработал, то тоже ничего плохого.

– Ты не понимаешь меня, я ж не говорю, что что-то плохое. Я говорю, что деньги и все, что тебя так волновало, не поможет. Ты эту самую силу перед смертью за деньги не купишь, – разъяснил свою позицию Сергей Иваныч.

– Иваныч, ты прав, – просто согласился я. – Но давайте лучше поговорим о чем-то более веселом.

– Это о чем? О бабах, что ли? – переспросил Иваныч.

– Для Артема бабы – тоже невеселая тема, – сказал отец. – От него жена ушла.

– Че это? – удивился Сергей Иваныч.

– Долгая история, – отмахнулся я. – Папаша, и чевой-то это вы, на ночь глядя, помянули мою бывшую?

– Да так, к слову, – отозвался отец. – Давайте выпьем. И пора шашлыки на угли ставить. И в дом.

Мы поели шашлыки, выпили еще водки, разговор разбрелся, отец и Сергей Иванович ударились в воспоминания о днях минувших, причем их воспоминания носили очень ассоциативный характер, постороннему человеку непонятный, как будто эти двое говорили на собственном языке. На этом я объявил себя Емелей и забрался на печку.

Там было уютно, тепло; невнятный, но очень оживленный разговор за столом создавал вокруг меня оболочку, внутри которой, как в яичной скорлупе, плыл я.

Тишина вокруг была материальна, она была замешена на тепле печки, и подкреплена пуховой периной и пуховой подушкой, и накрыта сверху толстым ватным одеялом. В узком пространстве между периной, подушкой и одеялом я слышал свое ровное дыхание – это был мой микромир, мое местное, никому не заметное счастье, возникшее из ниоткуда, обусловленное просто фактом моего существования.

И хотя левый глаз пульсировал сквозь спиртовую анестезию, он не вызывал неприятных чувств, он просто напоминал мне, что я не только идея, но еще и материальное тело. И в этом счастливом единстве материального и идеального я незаметно для себя перешел в беззащитное состояние детского сна.

Мне снилось, что я бегу по зеленому лугу, по мягкой-мягкой траве, и мне в лицо дует свежий ветерок, и мне так хорошо, и я бегу куда-то вперед, именно вперед, а не назад, и тут мне навстречу выбегает огромный бык, и издает страшный рык, и, опустив рога, начинает бежать в мою сторону. Я просыпаюсь в ужасе и совсем рядом слышу бычий храп родного отца.

Кругом темно, тихо, и только этот храп сотрясает окружающий воздух и, возможно, избу. Мой отец такой неспортивный, толстый, совсем не воинственный, физически неразвитый, а способен издавать такие воинственные звуки. Все-таки удивительно, что человеческие дыхательные трубки способны на такое, какое количество накопленной энергии должно быть израсходовано, чтобы издавать такие звуковые колебания, которые могут физически раскачивать предметы?

Наверное, так и родилась легенда об иерихонской трубе, от звука которой рухнули крепостные стены. Мне даже стало не по себе: а вдруг от владимирской трубы рухнет печка, на которой мы так уютно устроились? Я толкнул отца в надежде предотвратить разрушение печки. Отец умолк. Я толкнул его еще раз для профилактики. Он спросонья пробормотал что-то и повернулся на бок.

Наступила тишина, как в вакууме, и барабанные перепонки под давлением изнутри черепа стали выдавливаться наружу. Я перевел дыхание, чтобы избавиться от ужаса, вызванного то ли сном с атакующим быком, то ли бычьим храпом отца.

Тишина установила равновесие с обеих сторон черепной коробки. Надо срочно уснуть. Я вспомнил свои мучения прошлой ночью, вспомнил про домового и уже хотел мысленно посмеяться то ли над собой, то ли над Сергеем Ивановичем, как вдруг услышал: кто-то прошел по избе, скрипя половицами, остановился, глубоко, как-то грустно вздохнул, и опять стало тихо.

Может, мне надо слезть с печи и познакомиться с домовым? Хотя водяной меня уже отпинькал то ли сегодня, то ли вчера – в зависимости от того, сколько сейчас времени, а домовой еще нет. Но здесь я хотя бы в привычной среде, это, в конце концов, дом моего деда, и я его будущий владелец, и потом, я не боюсь никого.

Надо заставить себя в этой темноте слезть с печи и все увидеть собственными глазами! Но голос малодушия, такой непопулярный в дневное время в городе, здесь, на печке звучал довольно ясно, и он советовал не лезть на рожон. С другой стороны, надо же раздвигать горизонты человеческих знаний: люди ездят невесть куда, чтобы увидеть и узнать что-то новое, ныряют под воду, летают в космос, поднимаются на высоченные горы, а тут под носом творится не поймешь что, и ни у кого никакого понятия об этом нет. Я буду первооткрывателем.

Мысль о том, что я буду первооткрывателем, вдохновила меня, а потом она и заставший меня врасплох гортанный храп отца, который вернулся на стезю ночного хулиганства, слились в одну силу, которая подняла мое тело и опустила его на пол рядом с печкой. В темноте я чуть не наступил на Собакина, который преданно спал у печки с моей стороны. Извини, Собакин, спи спокойно.

Я вышел на середину дома, между печкой и столом, и огляделся. Было темно, но я различал предметы в лунном свете, хотя глаза должны еще больше привыкнуть к темноте. Чуть осмотревшись, я сел на край лавки, которая стояла вдоль стены между окнами.

Этой лавке было лет пятьсот или хотя бы сто, я ее помню с самого детства. Это была широкая, плотно сколоченная, по-моему, даже без гвоздей, лавка, почти что диван. Я почему-то вспомнил вдруг, как иногда дед Труша ложился на нее передохнуть. Чего только не вспомнишь вот так вот неожиданно в темном доме, который хранит столько забытых воспоминаний.

Я сел на лавку, оперся о стену, опять осмотрелся. Ни единого движения вокруг, кроме волн звука, которые создавал мой отец на печке. Но было странное чувство, что кто-то за мной наблюдает.

Я решил: была не была, и позвал тихим голосом:

– Эй, домовой, ты здесь? Выходи!

Ответа не последовало. Я выдержал паузу и, приободренный тишиной, уже смелее позвал опять:

– Домовой, если ты есть, то выходи!

Вдруг, как мне показалось, откуда-то из дальнего угла избы раздался голос:

– А ты драться не будешь?

Я замер от неожиданности. Трудно привыкнуть к тому, что в жизни происходит что-то совсем из ряда вон выходящее, даже после драки с водяным.

– А с чего это вдруг я должен драться, – ответил я, – я хочу познакомиться, я никогда не видел домовых.

– Ну тогда ладно, – услышал я в ответ.

И из темноты дальнего правого угла избы появилась маленькая фигура и направилась в мою сторону. У меня сперло дыхание, я подумал: настоящий или глюки от мухомора и водки? Но короткое замыкание в голове заставило меня дотронуться до своего левого глаза, который отозвался реальной болью. Это не столько вернуло меня к реальности, сколько напомнило об обстоятельствах, при которых я получил фингал.

Фигура показалась более реальной в лунном свете. Это был дедушка ростом меньше метра пятидесяти с длинными белыми волосами и белой, до груди, бородой. На нем была подпоясанная навыпуск рубашка непонятного цвета, широкие штаны, а обувь я не рассмотрел.

Что-то было в нем нереальное, но при этом он очень даже реально стоял передо мной. Старичок застенчиво подошел к противоположному краю лавки и присел на нее. Мы оба погрузились в тишину, которая периодически прерывалась отцовским храпом. Пауза затягивалась.

– Ты настоящий? – спросил я.

– Сам иногда толком не знаю, – отозвался старичок, – все один да один. От одиночества вроде как и время остановилось.

– Я не хочу тебя обидеть, просто если ты настоящий, то это хорошо, все нормально, а если нет, то мне надо будет лечить голову. А у меня голова за последнее время и так перегружена, – осторожно объяснил я свой вопрос. – И как мне тебя называть?

– Называй просто – Дедушка, – сказал мой новый знакомый.

Я осторожно покосился на Дедушку: он сидел на скамейке, свесив ноги, которые не доставали до пола, и смотрел в пространство перед собой.

– Дедушка, а почему ты спросил, буду ли я драться?

– Ну, ты же с водяным подрался! Я же не знаю, что там у вас с ним произошло. Хотя, по совести сказать, водяной всегда был буян и драчун. Дикий совсем, живет в воде, людей вокруг нет: одни рыбы да русалки. Того и гляди сам такой же стану от одиночества. Хорошо, хоть твой отец иногда приезжает. Жизнь совсем другая стала.

– Я с водяным драку не начинал. Я поплыл, а он на меня напал, – объяснил я. – И честно говоря, хорошо отделал. Вон глаз подбил.

– Ты в его омут полез, что ли? – спросил Дедушка по-деловому.

– А кто его знает? – честно признался я. – Иваныч сказал, что там живет водяной, доплыви туда и обратно, и все.

– И ты знал, что он там, а все равно поплыл? – неодобрительно покачал головой Дедушка.

– Я не верил, что водяные существуют, – оправдался я.

– А теперь?

– А теперь у меня синяк под глазом, – ответил я. – Странно все…

– Что странно? – переспросил Дедушка.

– А все, Дедушка, странно. Вся жизнь странная.

– Это правда. Вся жизнь так поменялась, что и непонятно, что происходит с людьми. Все разбежались, хорошо, иногда на лето приезжают, детишек привозят, а многие как в воду канули.

– Ты это про что, Дедушка? – спросил я.

– Люди пропадают, – грустно ответил домовой.

– В каком смысле? – не понял я.

– В таком. Были семьи, люди жили себе и жили, вот на этой печке детей заделывали, маленькие человечки рождались, росли, шумели. Старики на погост, а им на смену маленькие приходили, так оно все и крутилось. А сейчас?

– А что сейчас? То же самое, – ответил я.

– То же – да не то же, – передразнил меня Дедушка. – Все дома пустые стоят, на всю деревню три семьи, да и у тех все дети уехали. Вот и твой отец уехал из родного дома.

– Люди в городе живут, что тут особенного? – не понял я.

– Я о городах говорить не могу – там не жил. Но то, что дома опустели здесь, я вижу. А дом без хозяина – сирота. А дома нет – и домового нет.

– А куда домовой девается, если дом разрушается? – задал я вопрос, одолеваемый любопытством.

Вместо ответа Дедушка повернул голову в мою сторону, и в лунном свете я увидел его светящиеся глаза, в которых была грустная усмешка. Он чуть пожал плечами. А потом, помолчав, неуверенно сказал:

– Я слышал, некоторые обратно в лешие подались, но я думаю, что навряд ли. Домовые раньше лешими были, но потом как-то так получилось, что люди леса рубили, дома строили, вот в этих домах лешие прижились и стали домовыми. Но жить домовому среди леших не подарок, лешие дикие, грубые, вроде твоего водяного, драчуны. А домовой, он к дому, к семье привык, потому и зовут его – домовой. Так что нет дома – нет и домового.

– Дедушка, иди ко мне жить. У меня большая квартира, я теперь вообще один живу, с псом.

– Спасибо за приглашение. Очень благодарен. Но не может домовой жить в городе, уж так мир устроен, люди там другие совсем, – как-то неопределенно ответил Дедушка.

– Места у меня там достаточно, моя квартира больше, чем эта изба, в несколько раз, балкон есть свежим воздухом подышать, – не унимался я. Уж очень мне было жалко нашего домового.

– Я же тебе говорю, в городе жизнь другая совсем, люди другие, – не изменил своего объяснения Дедушка.

– Объясни, чем? Я понимаю, что другая, но почему ты там не можешь жить?

– Люди там по-другому живут, свободу потеряли совсем, – попытался объяснить мне домовой.

– Мне кажется, что в городе больше свободы, чем здесь, – возразил я.

– То, что ты называешь свободой, оно вовсе и не свобода даже. Ты видел когда-нибудь, как цепной пес свою нужду детородную справляет? – вдруг спросил Дедушка.

– Нет, не приходилось, – честно признался я в нехватке жизненного опыта.

– А вот так! Он, бедный, на цепи, подруги у него нет, он сам по себе. Так вот, он достает свою красную залупу, стоит на трех лапах, а четвертой эту самую залупу трогает, пока малафья не потечет. Это все от несвободы, от цепи. А скажи мне теперь, по-честному, разве люди в городе не так себя ведут? Как псы подневольные? – совсем грустно спросил Дедушка.

– Я вижу, что ты мысль глубокую, Дедушка, развил. Я так сразу тебе ответить не могу, чтобы поверхностным дураком не выставиться, но на первый взгляд люди в городе трахаются не переставая, и особых ограничений нет – полная свобода. С кем хочешь, когда хочешь, где хочешь, сколько хочешь или можешь!

– Была бы елда – найдется… – многозначительно не закончил фразу Дедушка. – То, что ты говоришь, – это все пустое, они этим занимаются, а деток не рожают, это значит, что больше как цепные псы, чтобы жжение внутри удовлетворить. А выхода этому нет. А так вот на такой печке мужик свою бабенку приголубит, а она от этого под сердцем понесла, а там, глядишь, и маленького человечка родила, и все порядком.

С нашей печки раздался богатырский храп.

– По совести сказать, Дедушка, люди сейчас больше об удовольствиях думают, чем о детях, – ответил я на замечание домового.

– Нет, не об удовольствии, – не согласился домовой, – какое удовольствие и радость может быть больше, чем растить человечка?

– А о чем же они думают? – не понял я.

– В том-то все и дело, что ни о чем! Но каждый человек, даже самый окаянный, в душе, иногда совсем в сумерках в душе знает, что хорошо, а что плохо. Головой они могут и не знать, а там, где-то в душе, понимание есть. Вот, к примеру, те, кто здешний храм разорили, все плохо кончили: кто спился, кто от несчастного случая ушел, кто от болезни. Народ говорил: это их Бог наказал. А Богу что, больше делать нечего, как дураков наказывать? Дурак сам себя накажет без божьей помощи. Это и к твоему двоюродному прадеду относится, он был один из них. Так к чему я это говорю? К тому, что люди в душе понимают, что живут поганой жизнью, и поэтому не хотят детей в эту жизнь рождать.

Я посмотрел на Дедушку, он сидел, чуть опустив голову, его белая голова и борода серебрились в рассеянном лунном свете. В избе наступила тишина, даже отец перестал храпеть. «Это все реально или я в бреду делириума?» – подумал я в отчаянии.

– Глаз потрогай, – посоветовал домовой.

Я потрогал глаз, он по-прежнему болел при прикосновении, хотя, кажется, отек чуть спал.

– Дедушка, а что ты говорил про моего прадеда?

– Не прадеда – брата прадеда, – поправил меня дедушка. – Он был среди тех, кто церковь разорял, иконы жег, колокол сбросил с колокольни. Твой прадед, он был старше, как-то подрался с ним и руку ему сломал, рука неправильно срослась, и его в деревне так и прозвали – Криворукий. Он однажды зимой напился самогонки, упал в сугроб и замерз. Непутевый человек был. А твой прадед был хороший мужик. Погиб на войне.

– Ты их всех помнишь? – спросил я, не зная, то ли удивляться, то ли сомневаться. Про прадеда я знал, что он погиб на войне.

– А как же! Я лет восемьсот как переселился из муромских лесов. Так из поколения в поколение с твоими и живу, – с гордостью сказал домовой. – А память у меня абсолютная, я все помню. Фотографическая память!

– А откуда ты знаешь про фотографическую память? – опять удивился я. То что домовой помнил восемьсот лет моих предков, меня уже не удивляло, но его слова про фотографическую память звучали странно. – Ты что, Дедушка, научно-популярные журналы читаешь?

– Почему популярные? – Дедушка хитро на меня посмотрел светящимися глазами. – У меня времени много. Я и языки учу, вот закончил индоевропейскую группу, начал суахили.

– Почему вдруг суахили? – в очередной раз удивился я.

– А почему нет?

– Может, что-то более близкое к нашим первоисточникам, например иврит?

– Иврит и заодно арабский я давно уже выучил. Думаю, слишком мы в евроцентризм впали, надо расширять горизонты, – почему-то грустно сказал Дедушка, а потом так же грустно добавил: – Чем только заниматься не станешь, лишь бы не думать о главном.

– Слушай, Дедушка, расскажи мне о моих предках! Я ведь о них ничего не знаю, знаю, что прадед на войне погиб, а дальше ничего – как будто пустота, и жизни до этого не было! А ведь были же они.

– Еще как были! Жизнь ключом била, – вдруг оживился Дедушка. Он повернулся ко мне лицом, сев на лавку по-турецки, маленькими руками расправил белую бороду и уверенно сказал: – Всего и за год не расскажешь, но расскажу, чего в голову придет.

Скажу тебе так, что знаменитостей у тебя в роду не было, хотя боярская кровь замешалась, многие воевали, был разбойник, но в основном люди трудом своих рук жили. Вот не так давно, лет сто назад, был кузнец Петр, по прозвищу Гуськов, его так прозвали, потому что у него много гусей было.

Добротный мужик был, имел кузнецу, гусей, семь сыновей, и одна дочка Анюта, он ее избаловал совсем. Женат он был на Марье, она была женщина красивая, статная, а Петр Гуськов был роста небольшого, хотя и сильный, даром что кузнец.

Так Марья стеснялась, что он ростом поменьше, и в церковь, бывало, идут врозь, она с подругами, а он с мужиками. Но жили душа в душу. А еще была Матрена Богатырь, здоровенная баба, сильная – теленка могла поднять. Ее мужики боялись. Достался ей мужичонка маленький, хлипкий, но вредный – она его пришибала периодически. Но прожили вместе долго.

– Дедушка, а как боярская кровь замешалась? – поинтересовался я, предвкушая интересную историю.

– Да был такой мужик в твоем роду, давно, не хочу его имени называть, но несмотря на то, что был женат на красивой бабе, к бабам его не тянуло.

Мужик видный, все бабы в деревне завидовали его жене: мол, вон какого красавца отхватила, и работящий, и непьющий. А того, что он от жены бегает и своего супружеского долгу не исполняет, они не знали. Она его приперла к стене, а он ей по-честному говорит: мол, нет у меня стояка на баб, хоть голову руби.

То, что у него стояк на мужиков, он этого супруге не сказал, но вроде зажили как друзья. Ей дитя хотелось, а он ни в какую. А тут местный воевода проезжал, то ли случайно получилось, то ли заприметил красоту-бабу, а остановился на ночь в их избе. Муж ейный исчез из избы, а там у воеводы с этой бабой и сладилось. И так этому воеводе эта красавица запала, что он потом долго наведывался, а она родила двоих деток от него. Он ей с детками помогал, мужа куда-то на службу отправил с глаз долой.

– И чем эта любовная история кончилась?

– Царь этого воеводу на дыбу вздернул. Чего-то у них с царем размолвка получилась. А баба эта безбедно остаток жизни прожила, детей вырастила.

– А разбойник кто?

– Горячая голова. Федор Полено – его так прозвали, потому что он одного боярского слугу поленом огрел, да так, что тот дух испустил. Федор в бега, ушел в муромские леса, а там у него целая шайка таких отчаянных собралась, они по всем дорогам промышляли. И никак их поймать не могли. Своих да служивых они не трогали, а все больше заезжих да боярских, их местные побаивались, но уважали. Вдовам да сиротам помогали.

– И что с ним сделалось? – спросил я с душевным трепетом, опасаясь за окончание жизни местного Робин Гуда, к которому я имел определенное отношение.

– А вот однажды взял все и оставил, подался в монастырь. Монахом его сделать было нельзя, так он жил при монастыре простым служкой, грехи свои замаливал. Монахи уважали его за кротость и усердие. Так и умер в монастыре. Говорят, что песня про атамана Кудеяра – это про него, но я не думаю. Имя Кудеяр – персидское, вроде Бахтеяр, а он наш, владимирский.

А еще был, как его звали, Прохор-елда – бабья беда. Про него говорили, что если какая баба его попробует, то отстать от него уже не может. Он был высок, красив, в плечах косая сажень, нес себя, как воевода, говорил веско, спокойно, глаза серые, волос густой, вьющийся – ну никакая баба устоять не могла.

Он, родимый, их тоже любил. Отсюда много у него бед приключалось, то ктой-то из мужей за ним с вилами гоняется, то с рогатиной, то с топором. На кулаках с ним было тяжело, он здоровенный был, и кулак у него, как кувалда.

– И как он кончил свою жизнь? Умер своей смертью или настигли его вилы ревнивого мужа?

– Угомонился он и сам умер. Но не так сразу. Нарвалась на него одна знатная баба в городе, он туда отвозил что-то. У той дворянки муж был никудышный, пьянчужка и картежник, это-то было не так давно, лет двести назад. Так вот, она его заприметила, то да се, и поехало дело.

Он в город зачастил на заработки, местные мужики вздохнули с облегчением, а местные бабы пригорюнились. Он туда все ездил, а эта дворянская особа детей нарожала от него. Дети как бы от пьянчужки-мужа. И вот тут наш красавец-то загрустил: дети-то не его, он к ним отношения не имеет. У него, понятное дело, жена в деревне была, он так к ней сердцем и вернулся, остепенился, детей нарожали кучу. Хотя иногда в город ездил посмотреть на господских детей, которые его чада.

– И не запил? – удивился я.

– Нет. Он мужик сильный был.

– Расскажи еще, – попросил я.

– Эх, миленький, рассказывать тебе истории я могу и целый год, за почти тысячу лет их в твоей семье тьма накопилась, да тебе надо отдохнуть чуть-чуть. Скоро уже светать будет, а тебе в дорогу, да неблизкую. Я тебе могу на прощание сказать, как все заканчивается.

– Как?

– А так. Есть у всех этих предков всего два потомка, брат и сестра, оба видные люди, но деток у них нет, поэтому вся их тысячелетняя линия обрывается. Ты понимаешь, о ком я?

– Понимаю, Дедушка, – отозвался я. – Как-то не складывается ни у меня, ни у Ксении. Ксения стерва, от нее мужики шарахаются, как от Матрены Богатыря. А мне с бабой не повезло, рога мне наставила.

– Ты какой незадачливый! – в голосе домового слышалась ирония, и это меня насторожило. – С Ксенией все понятно, ей ручной мужичок нужен. Спокойный, душевный, не ершистый – и все будет окей.

– Дедушка! Ты откуда слова такие знаешь? – вскрикнул я, удивляясь тому, что продолжаю удивляться и источник моих удивлений никак не иссякнет.

– Это глобализация меня достает, – объяснил свой словарный оборот домовой, – подчас и не такое выскочит, сам диву даюсь, – и продолжил: – Не каждой бабе Соловей-разбойник нужен, особенно если эта баба – Баба-яга.

Среди твоих прапрапрадедов и бабок был такой случай. Давно совсем было. Он был драчун, безбожник, гуляка, за всеми бабами бегал в округе, бит не раз был, короче, его жене был и позор, и обида, правда, детей у них было пятеро. Звали его Егорий Мраль, что это значило и откуда взялось такое прозвище, толком никто не знал, а женка его была Татьяна Гадючка. Народ прозвище просто так не даст, было в ней что-то подколодное.

Так вот, Егорий этот гулял-гулял да догулялся. Опоила его Гадючка однажды зельем сонным, уснул Егорий крепким сном, а проснулся уже без яиц – их эта самая Татьяна серпом отрезала, прежде перевязав мошонку бечевой. И все.

– Вот это да! И что ей за это было? – удивился я, на этот раз темпераменту и колоритности поступков своих дальних предков.

– А ничего не было. Егорий проснулся без яиц. Больно. Поэтому драться не полез. А потом сообразил, что пойдешь воеводе жаловаться – ее, конечно, накажут, скорее всего, до смерти, но ему придется жить евнухом до конца дней своих среди сельчан, которые его не любят за блядство. И уж можешь не сомневаться, что дразниться будут, не жалеючи ни его, ни его детей.

Он подумал-подумал, да и не пошел никуда, а так без яиц и доживал свой век тише воды ниже травы. Так что ты, мой друг любезный, легко отделался, – неожиданно перевел стрелки на меня дедушка. – Ты на женку свою жалуешься, а сам-то каков, изблядовался ведь весь.

Я не ожидал такого наезда и был застигнут врасплох.

– Дедушка, так я же…

– Она баба хорошая, хоть твоей мамаше и не нравится, ей хочется детей, семьи, она тебя любит, – не обращая внимания на мои слова, продолжил домовой.

– Если меня любит, то чего в постель с этим придурком полезла?

– А оттого, что любит, и полезла. Если бы ты ей был по фигу, то она либо ушла бы от тебя, либо жила себе, как и жила. Гуляла бы от тебя, а ты бы ничего и не узнал. А она специально так сделала, чтобы внимание твое привлечь, а дальше пан или пропал!

– Внимание мое она привлекла и получился «пропал», попытка не удалась! – недобро ответил я. – Теперь вопрос времени – развестись официально и все.

– Ишь ты, какой горячий да обидчивый! Сразу развод. Вот раньше разводов не было, и люди ко всему по-другому относились: вот поймал бабу с другим мужиком, ее на конюшне вожжами отодрал, и живут дальше. А куда деваться-то?

– А она ему яйца отрезала и привет! Непонятно, как жить дальше, – в тон Дедушке ответил я. – Уж лучше разводиться.

– Не в том дело, это все крайности. Люди понимали, что надо как-то жить вместе, а для этого надо прощать, – назидательно сказал Дедушка. – Ты должен ее простить!

– Я никому ничего не должен! – вскипел я.

– Должен, еще как должен! – не унимался домовой.

– Допустим. Но не могу я ее простить. Сказать можно все. Я могу сказать: я ее прощаю. Но это будет неправда, в душе у меня к ней ненависть и презрение! И я не думаю, что есть возможность ее простить. Это против всех инстинктов. Так, чтобы в душе простить. Невозможно это, Дедушка.

– Я тебе так скажу – возможно. Но до этого дойти надо. Это дело непростое. Тонкая душевная организация нужна и сильный характер – они оба у тебя есть. Так что попробуй. Светлана к тебе обратится с просьбой пойти к доктору по психическому устройству души, так ты не отказывайся. Попробуй. Что ты теряешь?

– Не знаю, Дедушка. Обещаю попробовать. Ты вроде как старший в нашей семье. Всех помнишь, всех и все знаешь. Может, поедешь жить ко мне? Поможешь с примирением? – опять попробовал я заманить домового.

– Нет уж, ты давай там свои дела разруливай и приезжай сам, а лучше с детками, я за ними присмотрю и расскажу про твоих прапращуров. А сейчас хватит нам болтать, давай отдохни малек, а то скоро вставать твоему отцу. Он уже вон храпеть устал. Ты бы сказал ему, чтобы он к врачу сходил насчет апноэ, чтоб ему машину прописали, БиПАП, а то так совсем плохо ему станет, днем дремать постоянно будет, отпышка появится, эрекционная дисфункция.

– Дедушка, меньше всего мне хочется знать об эрекционной функции моего родителя. Но обещаю – поговорю, хотя он и упрямый, – ответил я на предложение.

– А вы все такие были почти тысячу лет. Давай, миленький, ложись на этой лавке, душегрейку свою положи под голову и вздремни чуток. Эта лавка помнит твоего деда, и прадеда, и прапрадеда, она всю усталость вмиг из тебя выберет.

Дедушка спрыгнул с лавки, давая мне возможность растянуться на ней.

– Вот так, ложись и подремли, – ласково сказал Дедушка.

– Спасибо тебе, Дедушка, за все. Очень здорово было с тобой поговорить. Ты не уходи никуда из этого дома. Я приезжать буду. Дом в порядок приведу. Ты только не уходи.

– Куда ж я, миленький, из этого дома денусь? Я же домовой: пока дом стоит – я здесь. Ну, давай, закрывай глаза, – заботливо сказал Дедушка-домовой.

Я закрыл глаза.

Когда я глаза открыл, в доме было уже совсем светло, одетый отец накрывал завтрак, все сумки собраны и, как оказалось, даже Собакин накормлен. Отца, видимо, глодало чувство вины, что он выхрапел меня с печки на лавку.

Я сел, потянулся, осмотрелся, тело чуть затекло, но никакой усталости не было и в помине. Я смотрел на окружающий меня мир избы и в душе радовался безо всякой причины, как слегка душевнобольной. Потом поймал виноватый взгляд отца, и мне беспричинно стало его жалко, даже захотелось как-то утешить, сказать что-то доброе.

– Как вам спалось, папаша? – спросил я и тут же спохватился, потому что увидел, как виноватость в глазах отца выросла до полного отчаяния. Он воспринял мой вопрос как тяжелый сарказм человека, лишенного ночлега по чьей-то глупости.

– Сынок, ну ты растолкал бы меня посильнее. Что ж ты с печи-то слез? Тебе за руль садиться, а ты толком не спал. Хочешь, я за руль сяду?

– И что ты будешь, сидя за рулем, делать? – попытался я отшутиться, но явно неудачно, потому что отец сразу же перешел в атаку:

– Я за рулем провел больше времени, чем ты живешь!

Но я не обиделся, а попробовал зайти с другой стороны, чтобы отвлечь отца от грустных мыслей о его назойливом храпе.

– Я не устал. Я был внизу, потому что с нашим домовым полночи разговаривал, – радостно я сообщил ему.

– С кем? – переспросил он.

– С нашим домовым, который в нашем доме живет, – и для воссоздания правдоподобной картины потрогал свой подбитый глаз. – Помнишь, что Сергей Иванович сказал, когда я рассказал ему, мол, кто-то полночи по дому ходил и вздыхал? Он сказал, что это домовой.

Отец призадумался на секунду, а потом коротко ответил:

– Помню.

– Так вот, когда ты разбудил меня своим храпом, – при этих словах отец насупился, опять в его лице появилась виноватость, и если бы у него был хвост, как у собаки, он им непременно завилял бы, – то я опять услышал, как кто-то ходит и вздыхает. Я тогда спустился с печки и познакомился с нашим домовым.

– Ты хоть с ним-то не подрался? – с тревогой спросил отец.

– Да что ты! Он мирный, совсем маленький дедушка…

Я бы рассказал отцу все о наших с домовым посиделках и его истории, но тут в сенцах раздался шум. Интересно, что даже за такой короткий срок в деревне я заметил, что каждый индивидуум создает в сенцах свой шум: у отца – более плавный, чуть замедленный, острожный, а у Сергей Иваныча – более быстрый, более неорганизованный, более шумный. И точно, в дверях появился он. Он снял фуражку и выпрямил голову.

Я и отец закричали в один голос:

– Ух ты! Иваныч, бля, где тебя так?

А отец еще добавил:

– Серега, кто тебя так?

У Сергей Иваныча правого глаза видно не было, два черных века были наполнены старой запекшейся кровью, как два кожаных бурдюка, и от натянутого состояния поблескивали даже в тусклом свете. Глаз не моргал и не открывался.

– Что, заметно? Да? – кротко спросил он нас.

– Да нет! Только если при ярком свете присматриваться, – злорадно сказал я.

– Сергей Иваныч, ты охерел, что ли? – задал риторический вопрос мой отец. – Твой фонарь всю улицу освещает!

– Вот блядство какое, – пожаловался Сергей Иванович.

– Рассказывай, – предложил я.

– Да особо и рассказывать-то нечего, – скромно начал рассказ Сергей Иваныч. – Я вчера вернулся домой, жена уже спит. Я думаю: вот, баба, счастье-то тебе привалило! И нырь в постель. Думаю, сотворю сейчас брачный акт, потому как я в духе, а это нечасто бывает.

Я к ней подлез, а она: отстань! Я опять, а она опять: отстань. Ну, думаю, не на того ты напала, моя дорогая, не понимаешь ты своего счастья, и привалился посильней, а она: «Вот, леший, пристал!» – и отмахнулась от меня рукой, и как раз локтем мне прям в глаз, тут у меня свет-то в обоих глазах и выключило. Так и пролежал выключенный до утра, – поведал свою горькую повесть сосед.

– А что утром? – спросил я. – Признала Баба-яга свою вину?

– Признала. Говорит, делай со мной что хошь. А оно мне надо? С подбитым глазом и болью в голове? Егор, водка у тебя осталась?

– Сейчас налью. Есть на посошок чуть-чуть, – с готовностью отозвался отец.

– Да нет! Мне примочку сделать, – виновато попросил Сергей Иванович.

– Да разбежался, водку переводить! Давай сделаем примочки изнутри, это эффективнее, – строго сказал отец.

– Ну, давай изнутри, – не стал сопротивляться Сергей Иванович.

И вот мы на улице, готовы к отъезду. Как только я открыл багажную дверь джипа, Собакин, не дожидаясь особых приглашений, запрыгнул внутрь и стал укладываться поудобней: он любил смотреть в заднее стекло и наблюдать за убегающей дорогой.

Вещи были уложены, осталось только сесть в машину и тронуться в путь. Отец и Сергей Иванович сдержанно обменивались планами насчет следующего приезда. А я стоял и смотрел на окружающие желто-красные окрестности, заброшенную ракету-церковь, на дедовскую избу, так естественно вписывающуюся в окружающий мир своими некрашенными, состарившимися бревнами, с железной крышей с ободранной когда-то красной краской. И над всем этим, как символ неунимающейся жизненной силы, светился фонарь в правом глазу Сергей Иваныча.

Я мысленно начал формировать фронт работ по восстановлению дедовского дома, бани, забора, ворот. Я еще не уехал, но мне уже хотелось обратно.

Наконец мы сели в машину и отправились в обратный путь. Сначала молчали – молчание казалось самым естественным состоянием, как естественным оно кажется, когда человек выныривает из глубины океана, но по мере удаления от деревни во мне началось легкое кружение разных неорганизованных мыслей, которые требовали упорядочения. Я, на свою голову, решил привлечь к этому отца:

– Отец, а почему ты мать не бросил? Она ведь стервозная, тебя гоняет постоянно, командует тобой!

– Она дает хорошо.

Я ударил по тормозам с такой силой, что мой непристегнутый отец всем лицом въехал в лобовое стекло, а Собакин наполовину перелетел из багажного отделения на заднее сиденье, где были уложены сумки.

– Сукин сын! Мудила! – вскрикнул отец, отпадая к спинке сиденья и хватаясь руками за лицо. – Ты что, охренел совсем?

– Папаша, вы такого мне больше не говорите никогда! Я ничего подобного о ваших с мамашей отношениях слышать не хочу! Моя детская психика может этого не выдержать! – прокричал я.

– Ты че по тормозам так лупишь? Так можно и через стекло вылететь! – проговорил отец, явно сдерживая эмоции.

– Хорошо, не на шоссе были, – согласился я с ним. – Кстати, папаша, вы мою достопочтенную мамашу сукой обозвали. И вам не стыдно?

– Это когда я ее так обозвал? – отозвался отец, своей интонацией всячески подчеркивая, что я недоумок и не знаю, о чем говорю.

– Ты назвал меня сукиным сыном. А я чей сын? Своей матери, – развивал я логическую цепочку.

– Хорошо. Отвечу тебе на вопрос, – сказал отец решительно.

– Только осторожно, а то точно в аварию попадем, – предупредил я.

– Она нормальная баба. Да, стервозная, но все время дома и все для дома, вы, дети, всегда были чистые, накормленные, ухоженные, и я тоже. Не гулящая, преданная. Что еще надо? Да, стервозная. Такая уж досталась, сам выбирал. Чего уходить?

– А мозги выносит? – настаивал я.

– Собака лает – ветер носит, – заключил отец.

– Вот, опять ты ее собакой назвал. Хотя и подсознательно, – вставил я.

– Отстань со своими собаками. Ты уже на собаках совсем помешался, крыша у тебя совсем плывет, – отмахнулся отец.

– Поплывет тут, когда на большой земле не поймешь что творится. Собачий глюк людей косит направо и налево, как тут не тронуться рассудком? – объяснил я свою озабоченность собаками.

Я посмотрел в заднее зеркало. Собакин перебрался на заднее сиденье, к сумкам.

– И все началось из-за этого дармоеда. Чего ты сидишь на сумках, ведь неудобно?

Собакин положил мне голову на плечо.

– Послюнявь меня еще, а то во мне вируса твоего недостает, – проворчал я на Собакина, но прогонять не стал. – Давай новости послушаем, узнаем, что произошло в мире, пока мы отсиживались в исторической глубинке и дрались с водяными, Бабами-ягами и налаживали контакт с домовыми. Может, в мире уже всеобщий пипец наступил, людей не осталось?

– Размечтался! – вяло отозвался отец. – Мир – это самое скучное место во вселенной.

Я включил радио и начал перебирать радиостанции. «Для тех, кто сидит или мечтает сесть, чтобы на себе почувствовать всю романтику этих песен…» – проехали сразу. «Радиостанция «Полнолуние» – для всех страдающих от предменструального синдрома, как женщин, так и их мужей!» – идем дальше, «Время – деньги» – для настоящих бизнес-людей, умеющих превращать деньги во время, потому что почти каждый идиот может превращать время в деньги, в эфире песня…» – идем дальше, это бред: люди обожают деньги и не любят время, все время его торопят и гонят, пока не приходит время помирать.

– Это точно, – согласился отец, – вот раньше один «Маяк» был, и было все проще.

– Так просто, что и приемника не надо было, – не совсем согласился я.

На волне следующей радиостанции к нам в салон джипа приплыла песня с искрометным припевом: «Проткни меня, проткни меня, но не насквозь!» – песню исполняла Саламандра. Я перепрыгнул на следующую станцию.

– Найди «Сундук», там старые хорошие песни крутят, – попросил отец.

– Отец, мне новости нужны, а не песни. В твое время было три певицы, два певца, три-четыре композитора – и это на всю нашу страну, поэтому им и «Маяка» было много. Импортная музыка по талонам к праздничным заказам.

– Зато безвкусицы меньше было, – сказал отец.

– Это тоже вопрос спорный. Я один раз слышал песню в какой-то передаче, сейчас уже не помню, но называлась она «Любовь и БАМ». И чем это лучше, чем «Проткни меня»? «Проткни меня», может, на какой-то дискотеке запустят, а «Любовь и БАМ»? Тогда точно так же говно людям в уши вдували, как и сейчас. Сейчас дерьмо другое. Если спросить любого старшеклассника или студента про что, по их мнению, может быть песня «Любовь и БАМ», они точно ответят, что про еблю. А как же еще?

– Может, ты в чем-то и прав, но дерьмо другим не бывает. Дерьмо – оно и есть дерьмо, конечный продукт, – начал философскую тираду отец, но тут я наткнулся на очередную радиостанцию.

«Если вы за рулем и вам не спится, если у вас в душе заноза, то приложите к больному месту песню из «Подорожника», и вам станет легче. А сейчас новости, от которых вам, возможно, не станет легче! Но после новостей, так сказать, на запивку, мы предложим вам хорошие, радостные песни, – задорно сообщил ведущий. – А сейчас главная новость дня! Образование новой партии, сокращенное название ДДС, что значит «Дети Диогена Собаки».

Я насторожился и бросил быстрый взгляд на отца. Отец не отрываясь смотрел на дорогу, но было видно, что он сосредоточенно слушает.

«Партия собралась на учредительный съезд, где приняла программу. Съезд прошел на собачьей площадке в одном из московских районов».

При этих словах у меня внутри все напряглось, я почувствовал смутную тревогу.

«Мы взяли короткое интервью у одного из основателей партии, почетного Диогена партии Мухтара Канина».

– Мухтар, скажите, почему «Дети Диогена Собаки» и почему съезд на собачьей площадке?

– Величайший древнегреческий философ Диоген называл себя собакой. Он проповедовал натуральную жизнь, жизнь, лишенную условностей человеческой цивилизации, которые есть символ порабощения человека. Условности стыда порождены людьми как результат духовной слабости, желания заменить настоящую духовную силу ее суррогатом, стыд – это синоним страха. Поэтому мы выбрали местом для сбора собачью площадку, это подчеркивает символизм нашей идеи. Вся жизнь – это собачья площадка!

– Мухтар, скажите, каковы основные пункты программы партии?

– Наша программа состоит из двух разделов: программа-минимум и программа-максимум. Программа-минимум – это заявить о себе всей стране, чтобы люди знали, что есть альтернатива рабскому состоянию стыдливости.

Программа-максимум состоит из многих пунктов, она рассчитана на длительный период времени: среди них проход в Думу, замена гимна России на мелодию, известную в народе под уничижительным названием «Собачий вальс», потребовать от Китая прекратить есть собак и посмертно лишить звания лауреата Нобелевской премии академика Павлова, который безнаказанно проводил собачий геноцид.

– Диоген жил на рынке в бочке, не имел собственности и отвергал всякое участие в каких-либо общественных организациях. А вы хотите пройти в Думу, и телефон у вас вон последней марки, самой дорогой модели, как это…

– Если ты не понимаешь, о чем тебе говорят, придурок, то пошел на… бип-бип-бип, – забипкало в эфире радиостанции.

«Вот на такой лающей ноте закончилось наше интервью с основателем партии ДДС – «Дети Диогена Собаки». По данным Интернета, «Дети Диогена» трендятся, их страница в соцсети набрала миллион с лишним лайков только за прошедшие выходные. Оставайтесь с нами: радио «Подорожник» – для тех, кому не спится за рулем!

Я выключил радио. Мы оба молчали. То ли дорога бежала под машину, то ли машина бежала по дороге, эффект был один и тот же: мы стояли на месте. Мысли отказывались двигаться под тяжестью абсурда, отказывались воспринимать реальное движение, они углубились в тьму обратной стороны сознания и глухо там залегли.

Мои глаза следили за огнями впереди идущей машины, мы уже подъезжали к Москве, движение стало плотнее. Погода под наступающие сумерки испортилась: порывы ветра набрасывались на машину, как океанские волны, а мелкий дождик оседал на лобовом стекле и сливался в большие капли. Я посмотрел на термометр на панели: пять градусов.

– Собачий холод, – нарушил я молчание.

– Скоро так говорить будет неполиткорректно, – заметил отец.

Я с надеждой искал сарказм в его интонации, но не находил.

– Нехорошее у меня чувство обо всем этом. Ох, нехорошее. Пока мы были у деда в деревне, у меня было чувство, что все, что случилось в Москве, просто бред, дурной сон. Мы вернемся в город, и все будет нормально, как раньше. Ан нет! Собачья партия!

– Я думаю, она быстро станет популярной, – подлил масла в огонь отец. – Слушай, у меня физиономия справа болит, осталось там что-то после того как я в лобовое стекло въехал?

Он повернулся ко мне правой частью лица.

– Лицо потеряло симметрию, – уклончиво ответил я.

– Где оно его потеряло? – раздраженно спросил отец. – Раздуло?

– Раздуло, – смиренно констатировал я очевидное, – но синяка нет! – попытался я разбавить плохое известие оптимистичной ноткой.

– Завтра будет, – уверенно сказал отец.

– Завтра вообще ничего не будет, – заверил я его. – Я думаю, что вся эта собачья активность связана с вирусом, – сказал я, обращаясь ни к кому конкретно, поскольку отец был занят своим распухшим лицом.

– Если связан, то не напрямую, – отозвался отец.

– Это как?

– Сам вирус тут ни при чем, но у людей на этой почве развивается массовый психоз. Что-то читают, что-то слышат. И пошло-поехало. Наверняка уже есть конспирологические теории.

– Я уверен, что Интернет уже кишмя ими кишит, – согласился я. – И никому в голову не придет, что все вышло случайно. Одна собака-дармоед чихнула на хозяина, а у хозяина в голове, кроме гриппа, куча всякой всячины: от жены-бляди до компьютерных программ, и вот пожалуйте!

Пока я это говорил, в голове задвигались мысли: всячина напоминает – ветчина, может получиться «куча всякой ветчины». Это, видимо, вернулось мышление с обратной стороны сознания и неудачно попробовало встрять в разговор.

– Во-первых, жена твоя не блядь, а во-вторых, при чем здесь она и при чем здесь твоя голова с компьютерными программами?

Я не рассказывал отцу об особенностях нового вируса, это было решено держать в тайне, хотя бы до поры до времени.

– Ни при чем, но несчастливое состояние души может родить что-нибудь гадкое скорее, чем спокойная, а уж тем более счастливая душа, – уклончиво ответил я.

Наш разговор мог бы тянуться еще долго, но мы подъехали к дому родителей. Я остановился подъезда, вышел из машины, достал с заднего сиденья отцовскую сумку и вытолкал Собакина наружу с приказом размяться и оправиться. Отец, кряхтя, выбрался из машины.

– Артем, может, поднимешься, с матерью поздороваешься, поешь? Она наверняка что-то вкусное приготовила и будет очень рада тебя видеть.

– Нет, спасибо! Я знаю, что будет рада. Но уже темно. А она как нас увидит: я с фингалом под глазом, ты с раздутым лицом – расспросов будет до утра. Спасибо, батя, тебе! Спасибо, что с собой взял.

– Ну, как знаешь. Езжай осторожно. И Собакина своего не забудь здесь на улице, – как-то смущенно проговорил отец, а потом неопределенно махнул мне рукой: – Давай, бывай, – и пошел в подъезд.

Я дождался, пока он скроется в подъезде, и свистнул Собакина. Он не появился. «Сволочь!» – подумал я и свистнул громче, а для пущей строгости позвал его еще и по имени. Собакин выпрыгнул с заднего сиденья машины и издевательски завилял хвостом.

– Издеваешься? – строго спросил я его. Он вместо ответа опять запрыгнул на заднее сиденье. Я захлопнул за ним дверь, приговаривая, что он, Собакин, не дал мне на чай, и сел за руль.

Выехав со двора, я тут же крикнул телефону, чтобы он позвонил сестре. Телефон не понял и стал перечислять варианты. Сестры среди этих вариантов не было. Я задумался, потом сказал позвонить Ксении, телефон опять стал перебирать варианты, и опять среди этих вариантов сестры не было.

– Ты, безмозглый мудак, элементарного запроса сделать не можешь, у тебя вместо ИИ жопа! – обругал я телефон, понимая, что сейчас придется его искать номер сестры на ходу.

– Звоню «Жопа», – отозвался телефон.

Тут я со смущением вспомнил, что сохранил номер сестры под этим именем. Я часто менял ее клички в телефоне и подзабыл, как она была закодирована в последний раз.

Телефонные сигналы улетели в город искать мою сестру, закодированную четырьмя буквами русского алфавита. Сестра откликнулась очень быстро, видимо, не осознавая, на что откликается. Впрочем, я ведь тоже не знал, что высветилось у нее на экране.

– Артем, ну где тебя носит? – вместо приветствия выпалила Ксения.

Артем – это хорошо, это почти признание в любви, я сомлел от неожиданности.

– Во-первых, здравствуй! Во-вторых, ты же знаешь, что я с отцом ездил в дедовскую деревню, – ответил я.

– Я помню, помню! Но события разворачиваются так быстро, что я просто не успеваю за ними, – торопливо сказала сестра.

– Это точно, что быстро! Первое, что я слышу по возвращении на большую землю, это об образовании партии ДДС. Похоже, вирус набирает силу, распространяется с небывалой скоростью.

– Ты еще не знаешь всего! Это только часть айсберга, – заговорщицки сказала сестра. – Я закончила исследования, можно сказать, скоропостижно, но теперь картина вырисовывается достаточно ясно. Я все говорить тебе по телефону не буду, завтра жду тебя в семь утра. У меня собирается рабочая группа, созданная по указу правительства, чтобы координировать действия по борьбе с эпидемией. Не опаздывай. До завтра.

– До завтра, – отозвался я, и сестра отключилась.

Что еще происходит? Головка айсберга! Правительство! Вот занесло. Жил, себе, жил, и вот пожалуйста! «Завтра узнаем, в чем дело», – смиренно подумал я.

В городе стало совсем темно, я катил по набережной между огнями фонарей вдоль дороги и их отражениями в реке; набережная была пуста, машин почти не было, это была особая московская пустота, которая появляется в городе как новое измерение пространства в преддверии больших перемен. «Только этого не хватало», – подумал я.

Я подъехал к дому и запарковал машину. Собакин радостно выпрыгнул на свободу. «Надо его выгулять перед сном», – решил я и зацепил поводок за ошейник. На набережной было ветрено и холодно, гулять с собакой в такую погоду было не самым приятным занятием.

Зазвонил телефон: Светка. Хочет, на ночь глядя, выяснять отношения. Только этого сейчас не хватало. Но я вспомнил о домовом, о своей тонкой душевной организации и сильном характере и ответил.

– Я тебя слушаю, – спокойно сказал я и даже ничего к этому не добавил.

– Артем, здравствуй, ну, наконец-то дозвонилась, – быстро проговорила Светка.

Ее голос оказался очень знакомым: тембр, интонации, выговор букв – довольно твердая «р» и какая-то мягкая, размытая «л».

– На чей конец ты дозвонилась? – не удержался я.

– На твой, – жестко ответила Светка и тут же добавила, не давая мне ничего сказать: – Мне надо поговорить с тобой, очень серьезно, очень-очень серьезно.

– Говори.

– Можно я приеду?

– Приезжай наконец, – сказал я, не скрывая сарказма. – На мой!

– Еду, – отозвалась Светка торопливо.

– Жрать привези. У меня ничего нет. Пусто.

– Что ты хочешь? – с готовностью спросила Светка.

– Еды.

– Нет, ну правда.

– Неважно. Что-нибудь.

– Хорошо, – ответила Светка разочарованно и повесила трубку.

Интересный вечер предстоит. Надо будет выслушивать все фигню, которая она припасла для меня. Я почти точно знаю, что она будет говорить.

Светка приехала относительно быстро.

– О боже, что с твоим глазом? – воскликнула она вместо приветствия.

– А что с моим глазом?

– У тебя огромный фингал!

– Не может быть! Где?

– Ну, вот же, вокруг левого глаза! – воскликнула Светка, но потом поняла, что я придуриваюсь. – Кто это тебя так?

– Никто. У меня от душевных страданий по поводу твоей измены сосуд лопнул. Врачи сказали, что хорошо, что снаружи мозга, а не внутри. А то мне бы совсем кирдык настал.

– Нет, ну правда, что случилось? – не унималась Светка. – Георгий Трофимович вернулся с распухшей скулой, ты – с подбитым глазом, вы что, с отцом подрались?

– Светлана, я опускаю вопрос, откуда ты узнала про скулу отца, я не буду вдаваться в рассуждения о заповеди не бить родителей, я даже не буду говорить, что мой удар оставит на скуле больше, чем синячок и опухлость, – эти вопросы имеют очевидные ответы. Но скажи мне, при всем твоем воображении, при всем твоем логическом уме: мой отец способен поставить такой фингал в принципе?

Светка на секунду задумалась, видимо, поднимая в своем воображении образ отца, потом посмотрела на мой глаз и, тяжко вздохнув, коротко ответила:

– Нет.

– Вот видишь! – назидательно сказал я. – Общение с моей сестрой-девственницей не идет тебе на пользу.

– А откуда ты знаешь, что я с ней разговаривала? – удивилась Светка.

– Светлана, это же просто. Могла ли ты общаться с моей матерью?

– Нет, – одновременно ответили мы на этот вопрос.

– Могла ли ты говорить с отцом? Могла, – упредил я Светкин ответ, – но отец не стал бы тебе говорить про распухшую скулу, да еще не объясняя, что случилось. Значит, единственным соединяющим звеном является моя сестра, которая говорила с моей, не к ночи будет сказано, мамашей. С каких это пор вы подружились?

– Мы давно дружим, – ответила Светка.

– Это она научила тебя трахнуть моего бывшего друга детства? – спросил я, чувствуя, как из меня начинает сочиться злость.

– Нет, у меня свои мозги есть, – твердо ответила Светка.

– Судя по тому, что ты сделала, мозгов у тебя нет. Говори, зачем приехала!

– Так, спокойно, Артем Георгиевич! Давай я сначала тебя покормлю, а потом будем говорить, и не здесь, в прихожей, – спокойно сказала Светка.

– Корми, – сменил я гнев на милость.

Мы прошли на кухню, Светка осмотрелась, как будто очень давно не была здесь, потом подошла к столу рядом с плитой и начала выкладывать из нее наскоро приготовленный ужин.

– Все должно быть еще теплое, я все закутала в полотенце. Сейчас быстро порежу помидоры в салат, и все будет готово.

Она взяла фартук, накинула его на шею и завязала вокруг талии. Фартук обхватил грудь Светки и ее бедра, не оставив ни единой морщинки.

Я сел за стол и молча наблюдал, как Светка режет салат, выкладывает на тарелки цыплячьи ножки и картошку.

И вот ужин на столе, Светка сняла фартук.

– Я хочу что-то выпить, – сказала она и полезла в шкаф. Достала бутылку белого вина, хрустальный бокал на длинной ножке и поставила их на стол перед собой.

– Я тоже выпью, – сказал я неожиданно для самого себя.

– То есть как? – остолбенела Светка.

– А вот так. Я начал пить, – сказал я трагическим голосом.

– Ой, Артемчик, зачем тебе это надо? Боже, как же так? – запричитала Светка.

– Давай стакан, то есть, извини, бокал – безапелляционно сказал я.

– Хорошо, сейчас, – засуетилась Светка.

Я был доволен произведенным эффектом. Светка достала еще один бокал, открыла бутылку и как-то неуверенно налила нам вина.

– За что пить будем? – спросила она.

– А за что ты собиралась пить одна? – вопросом ответил я.

– Ни за что. Просто так, – неуверенно ответила Светка.

– Ну, вот давай и выпьем ни за что, за просто так, – предложил я.

– Нет, ну когда люди пьют вдвоем, то надо за что-то, – настояла Светка.

– Кто сказал? – не унимался я.

– Это народная мудрость. Люди пьют вместе, потому что их что-то объединяет. Радость или горе, – грустно сказала Светка.

Светкины глаза были как у ламы: темные длинные пушистые ресницы скрывали какое-то беспокойство во взгляде. Короткие густые волосы, больше похожие на гриву, свободно спускались вниз, немного не доставая до изгиба шеи.

О, эта линия перехода шеи в плечо, отпечатанная в моем мозге и очерченная чернилами моих зрачков, знакомая до запаха и прикосновения и лишающая воли и здравого смысла.

– Давай, выпьем за то, что ты предложишь, – сказал я.

– Тогда за нас с тобой, чтобы мы были опять вместе и начали новую жизнь, – тихо сказала Света.

– Давай за нас с тобой по отдельности, – сказал я.

– Ты сказал, что выпьешь за то, что я предложу, – тихо настояла Светка.

– Я не могу за вместе пить. Просто не могу, – отрезал я тихим голосом.

– Хорошо, за тебя и за меня, – сказала Светка и пригубила вино.

Я поднял бокал в приветствии и тоже чуть-чуть отпил. Вино оказалось очень даже приятным на вкус.

Мы молча ужинали, тостов больше не произнося, а просто запивая еду вином. Наконец мы закончили.

Светка долила вина в бокалы.

– Я знаю, зачем ты пришла, – начал я. – Я тебе скажу честно: я не знаю, как простить тебя. Я имею в виду, что сказать все можно, но как простить в душе, так, чтобы не болело, не напоминало о себе постоянно, я не знаю. Один очень мудрый, – я запнулся, я не знал, как назвать домового: он вроде не человек, поэтому назвать его мудрым человеком нельзя, но как еще его определить, я не знал. Наконец сообразил: – Дедушка. Один мудрый Дедушка сказал, что это возможно, но не сказал как.

– Но ведь возможно, – с надеждой сказала Светка. – Главное, если у тебя есть желание, то мы можем попробовать сделать это вместе, именно вместе.

– Я не знаю, есть ли у меня желание. Меня захлестывает злость, крепкая, как стакан водки, злость. Иногда хочется тебя убить, просто забить до смерти, а заодно и Игоряшу.

– Убей, – смиренно сказала Светка, – убей, если тебе так будет легче.

– Убить-то можно, а вдруг не поможет? И потом, меня родители еще в детстве учили, что убивать нехорошо.

Я посмотрел Светке в глаза и чувствовал свою беспомощность перед злостью, наполнявшей мою душу. Но глядя на изгиб ее шеи, плавно переходящий в плечо, я вдруг почувствовал, как моя злость начала выстраиваться в организованные когорты для наступления и от этого перестала быть хаотичной и стихийной. Пора отступать прошла.

– Иди разденься и ляг в кровать, будем изгонять мою злость. И не жди пощады, – зловеще сказал я, чувствуя нарастающий шум легионов на марше.

– Хорошо, – кивнула Светка, и пряди ее волос, не достающие до плеч, метнулись к лицу.

Утром первым проснулся будильник в моем телефоне, потом Светка, я просыпаться отказывался. Интересно, как нехватка сна разделяет человека на составные части: все пять чувств отказываются функционировать синхронно, каждое из них само по себе, потому что руководящие центры отказываются просыпаться. Тело же, оставленное на произвол, хочет только одного – не двигаться, а то, что мы называем осознанием собственного «я», не хочет осознаваться, а хочет потеряться где-то в темноте полного забвения и не иметь дела со всем этим хаосом. Поэтому звуки внешнего мира доходят до головы как через толщу воды, а собственный голос звучит как по радио. Тишина и темнота, вошедшие внутрь нас ночью, начинают растворяться под воздействием посторонних звуков и навязчивого света.

Мы пытаемся сильнее зажмурить глаза, отключиться от звуков, но безжалостная действительность вторгается внутрь организма и устраивает казарменный подъем всем чувствам, мозговым центрам, добираясь до самого центра нашего существования. Наконец глаза открываются: вот она, действительность нового осеннего дня в свете включенной настольной лампы на тумбочке.

Перед тем как открыть глаза, я ощутил Светкино тело вдоль моего, ее большую грудь, привалившуюся к моему сердцу, ее живот, ее ноги вдоль моих, моя левая рука была в плену под Светкой. Я открыл глаза, Светка лежала, облокотившись на руку, и смотрела на меня. Она сонно улыбалась.

– Ну что, стало легче? Злость уменьшилась? – спросила она.

Я заглянул в глубокий колодец, чтобы понять, что же там происходит и что я чувствую в данный момент: «Пошел в жопу, придурок!» – услышал я из глубины.

– Нет, легче не стало, – ответил я неуверенно, а потом добавил: – Может, чуть-чуть.

– Ум-м, вот задача! Завтра продолжим изгнание из тебя злости, – заговорщицки сказала Светка.

– А почему не сегодня? Что у тебя такого неотложного, что ты оставляешь меня накапливать злость? – удивился я.

– У меня у мамы будет небольшая операция, – объяснила Светка.

– Кому она будет делать операцию?

– Не кому, а ей будут делать операцию, мне надо будет с ней провести ночь, присмотреть за ней.

– Твоя мать – моя теща здоровее нас обоих! Какая операция? Ты еще скажи, что операцию будут делать под наркозом, – не унимался я.

– Да, под общим. Поэтому я и должна быть с ней, – пояснила Светка.

– Совсем избаловали тещу! Зачем ей наркоз? Это баловство, излишний риск. От наркоза могут быть осложнения, – продолжил я свою мысль.

– А что же, ее без наркоза оперировать? – удивилась Светка.

– Прям по живому и резать. Что она, ради дочери любимой потерпеть чуть-чуть не может? Какой эгоизм! – возмутился я запросами тещи.

– Ты безжалостный садист! И всегда был таким! Я вот сейчас тебе дам наркоз, придушу чуть-чуть, так, слегка, – Светка сбросила с меня одеяло, запрыгнула на меня, беспомощного, верхом и, наклонившись вперед, накрыла мое лицо грудью, перекрыв движение воздуха. – Вот так! Дыши теперь! Садюга!

Я попытался что-то сказать через пространство между большими Светкиными сиськами, но у меня ничего не получилось, кроме глубокого урчанья.

– Что? Что ты говоришь? – Светка приподнялась, давая мне возможность сказать что-нибудь.

– Я дышать не могу, потому что твоя жопа у меня на животе! Сдвинься пониже! – прохрипел я.

– Ага! Не жопа, а попка!

– До замужества она была попкой! Сдвинься пониже, тебе говорят! – сказал я, переводя дыхание.

Светка наклонилась лицом к моему лицу, так что я увидел ее широкие зрачки совсем напротив моих глаз, уперлась руками в мои плечи и медленно сползла всем телом вниз.

«К сестре на встречу я опоздаю, – подумал я отрешенно, – а с другой стороны, зачем она так рано назначает встречи!»

Когда я приехал к сестре, Кум уже был там.

– Ну, где тебя носи… Ух ты! Кто этот благородный и замечательный человек, который навесил тебе этот фонарь? – воскликнул Кум вместо приветствия.

– Правда, Артем, ты опоздал! – констатировала сестра очевидное. – Слушай, а правда, что у тебя с глазом? Что случилось? Отец приехал с распухшей скулой, ты – с синяком под глазом! Где вы были? Что случилось? – не переставала задавать вопросы сестра.

Кум смотрел на меня с явным злорадством.

– Сестра, могу тебя заверить, что с отцом мы не дрались, хотя я отчасти виноват в его скуле. Это был несчастный случай, фрейдистская реакция на слова отца, но никакого рукоприкладства. А что случилось со мной – чем правдивее я тебе расскажу, тем меньше ты мне поверишь. Поэтому давай не будем заострять внимание на моем глазе, а сосредоточимся на том, ради чего мы собрались.

– Хорошо. Из-за твоего опоздания у нас меньше времени, но постараюсь все изложить быстро и внятно. Итак, что мы имеем? – начала сестра, одновременно включая компьютер и большой монитор на стене. – Давайте подведем итоги.

– Куда? – не удержался я.

– Транзистор, в натуре, остынь! Дай умному человеку сказать по делу, – наехал на меня Кум.

– Итак, вирус состоит из трех компонентов: вируса гриппа, собачьих протеинов и кода компьютерного вируса, – начала Ксения, не обращая внимания на наши выступления. – Мы знаем, что вирус чрезвычайно контагиозный…

– Конта… чего? – не понял Кум.

– Заразный очень, – пояснил я не без удовольствия.

Сестра кивнула головой, одобряя мой ответ.

– Люди заражаются, вирус через какое-то время начинает вырабатывать собачьи протеины, и люди начинают вести себя как собаки. Я провела эксперименты на мышах, самих собаках и даже на обезьянах – ни у кого нет такой реакции. Только у людей, и не у всех людей, а чем моложе, тем ярче реакция.

За прошедшие выходные весь институт работал не покладая рук, мы обследовали зараженных людей, включая и наших сотрудников, потому что зараженных оказалось много, и вот что обнаружилось… – сестра сделала паузу и торжествующе посмотрела на нас с Кумом. Мы замерли в ожидании.

– Мы выяснили, что собачьи протеины начинают вырабатываться, когда человек подключается к Интернету! Этот самый компьютерный код в вирусе активируется Интернетом, а тот, в свою очередь, активирует синтез собачьих протеинов. Вот вам цепочка патогенеза! – радостно воскликнула сестра.

– Ты чему так радуешься? – холодно спросил я.

– Я радуюсь, что мы открыли патогенез до сих пор неизвестного заболевания, – с гордостью ученого сказала сестра. – И притом в кратчайшие строки!

– Ксения Георгиевна, вы уверены в своих выводах? – спросил Кум с выражением лица Сергея Ивановича.

– Абсолютно! Ошибки быть не может! – заявила сестра, полная гордости.

– Я могу передать информацию наверх? – спросил Сергей Иванович.

– Да. Скоро сюда приедет рабочая группа по борьбе с эпидемией, и я официально представлю наши результаты, – сказала сестра.

– И что теперь будет? – задал я глупый вопрос.

– Я по просьбе академии собрала рабочую группу. Скоро все приедут сюда, мы обсудим ситуацию и будем думать, как из нее выбраться, – уверенно сказала Ксения, бодро глядя на нас.

– Я одного не понимаю, при чем здесь Интернет?

– Интернет при том, что он обладает свойством активировать твой вирус, как я уже сказала.

– Какие сегменты Интернета? Интернет ведь разный, – осторожно сказал я, чувствуя, что приближается большая буря столетнего масштаба.

– Ты прав, братец, конечно, не весь Интернет, а определенные его сегменты, как ты заметил. Особенно социальные сети. Вот, смотри, – сестра закрыла свои непонятные слайды на огромном мониторе на стене и подключилась к «Голографу», одной из самой популярной соцсетей. Так, что сегодня самое посещаемое? Ага, вот олимпийская чемпионка, ее страничка, сегодня – ее день, то есть уже вчера: голая, стоит спиной, показывает всем свою жопу.

На большом мониторе воцарилось черно-белое фото, сделанное профессиональным фотографом: голая женщина, стоящая спиной к нам, руки закинуты за голову.

Я невольно засмотрелся, гадая, использовал ли фотограф «Фотошоп».

– Зря это она сделала, – задумчиво, с глубоким сожалением заметил Сергей Иванович.

– Это вы так думаете, потому что у вас стыд остался, а у нее его не осталось. Зато она получила за одну эту фотографию семьдесят тысяч лайков и у нее четыреста тысяч подписчиков, – оживленно ответила сестра.

– Да я о татуировке на… – замялся Кум. – Внизу талии, зря она ее сделала.

На жопе олимпийской чемпионки была крошечная татуировка, чуть больше родимого пятна. Что там было изображено, сказать трудно, тату вообще не бросалось в глаза, но Кум заметил.

Моя сестра с разочарованием посмотрела на Сергея Ивановича. Я пожал плечами:

– Красивая попка.

– А вот еще танцовщица, тоже голая. А вот боксерша, тоже голая, смотри, руками чуть грудь прикрывает и губы выставила. Она что, дебилка? Почему они все губы выпячивают? – разволновалась моя сестра. – А вот финансовый директор большой компании в бикини на краю бассейна чуть приспустила большим пальцем свои трусики. Что это?

– Мне надо срочно сделать звонок, – взволнованно сказал Кум и торопливо вышел из кабинета.

– Хорошо, что вышел, а не стал дрочить при нас, – сказал я с облегчением.

– Да ладно тебе, – оторопела сестра.

– А то! – уверил ее я. – Только я думаю, что ты завидуешь этим девочкам. У них красивые попки, большие сиськи, а у тебя жопа большая, сиськи маленькие, ты до сих пор целка, всю молодость потратила на диссертации, науку! Да, теперь ты директор, академик, тебе из правительства дают важные задания, а жизнь-то проходит. Мужик тебе нужен! – сурово сказал я.

– Мужик, – передразнила меня сестра, – а где его взять? Где нормального мужика найти? – разговор задел ее за живое, видимо, вирус сидел в ней тоже, и Интернет подействовал и на нее.

– Я тебе так скажу, сестрица, пока этот придурок дрочит в туалете, я был в нашей деревне и узнал много о наших дальних предках. И одна из вещей, которую я понял, тебе нормальный мужик не нужен. Тебе нужен мужик, которого ты будешь гонять, руководить им, как своим институтом. И у меня такой мужик есть, ты только коленки вместе не держи. Нашей семье нужны дети.

– Тебя кто-то сильно по башке шибанул! – радостно сказала сестра. – О детях заговорил. Ты бы помирился со своей Светкой, она хорошая баба.

– Я обещать не могу, но попробую. По-честному. Это очень непросто, это очень глубоко сидит. А ты слушай меня, я должен кой-какие условности уладить и приведу тебе мужика, как барана на забой, и ты его забьешь своим сильным нутром, и всем будет хорошо. Только не сопротивляйся моему плану, а прояви твердость. У нас в роду была Матрена по прозвищу Богатырь, говорят, теленка могла поднять, здоровенная баба, так она своего мужа била, когда провинится. А иногда, я думаю, и для профилактики. Поняла?

– Откуда ты это знаешь?

– Это сейчас неважно. Как-нибудь расскажу, – ответил я. – А твоя теория про Интернет, похоже, работает. Смотри, сколько нашего орла нет. А ты, кстати, вирусом заражена?

– Да.

– Вот, и на тебя подействовало, – заключил я.

– А почему на тебя не подействовало? – удивилась сестра. – Ведь ты же разнес эту заразу.

– Я думаю, потому что я со Светкой всю ночь протрахался и только кончил час назад, у меня уже протеинов в организме или чего там еще надо не осталось. Я весь опустошен.

– Так ты со Светкой помирился? – обрадовалась Ксения.

– Ксения, ты шутишь, что ли! Нет, конечно! Это только первый шаг на долгом пути. Если бы все было так просто!

Дверь открылась, и в кабинет вернулся Кум.

– Позвонил? – спросил я.

– Да, – коротко ответил Кум.

– А руки хоть помыл? – опять спросил я.

– Ты это о чем? – заволновался Кум.

– Да все о том же. Спасибо, что не стал этого делать при нас, как в Госдуме, – поблагодарил я Сергея Ивановича.

– Транзистор, бля, какой же ты гад все-таки! – с усталой досадой, но от души сказал Сергей Иванович.

– Не будем переходить на личности, – включилась в разговор сестра. – Давайте продолжим разговор о вирусе. Мне хочется глубже понять роль Интернета. Это не только сексуальная энергия: мы показывали зараженным порнофото – вирус на это не реагировал. Но как только Интернет, причем достаточно невинные по сравнению с порнографией картинки, как вирус начинает активизироваться так, что трудно контролировать ситуацию. А когда показали порно по Интернету, один доброволец вообще в кому вошел, еле вытащили! Расскажи об Интернете чуть подробнее, – попросила сестра.

– Ну, что тебе сказать об Интернете? – начал я, прикидывая, откуда начать. – Интернет, Ксения, он разный. И функции у него разные. Глубина разная. Цвет разный. Это новая среда обитания. Среда, в которой ничего не исчезает. Интернет, вся паутина, так задумана, что там ничего не исчезает. Вот, предположим, Кум пишет любовнице послание, что хочет с ней встретиться и от души потрахаться на конспиративной квартире.

– Ты опять?

– Не перебивай. Кум отправил послание, а потом стер его, чтобы жена не застукала. Но это любовное послание не исчезло, оно ушло в глубокий Интернет. И дело не в том, что люди из ЦРУ могут его найти, а в том, что подсознательно у людей возникает чувство всесильности Сети, ее великого могущества, почти бесконечности, а когда человек подключается к ней, то у него появляется ощущение, что он управляет этой системой.

Что все, что он ни напишет, становится вечным. Интернет дал лузерам ощущение значимости. Каждый может высказать свое мнение. Раньше этот двухсоткилограммовый кабан или кабаниха сидели на диване, жрали, не останавливаясь, всем были по херу, никто их ни о чем не спрашивал. Их и теперь никто ни о чем не спрашивает, но они могут высказать свое мнение, стать активными хейтерами или обожателями кого-то.

– Ты зря так говоришь о людях. Интернет – это настоящая свобода, – сказала сестра с волнением.

– Ты ошибаешься. Собака брешет на цепи, она что, свободна? – спросил я назидательным тоном. – Мы вернемся к этому. Итак, есть Интернет для идиотов, это социальные сети – попки, сиськи, всякая галиматья, которую люди выставляют о своей жизни: щеночки, котята, кто с кем и почему, люди высказывают свои банальные мысли, о которых их никто не спрашивает.

Те, кто половчее, делают там бабки, и подчас немалые. Это, кстати, мечта каждого идиота. Также это такой обезьянник, из которого собирают данные о людях, пробуют на них разные алгоритмы, проводят, так сказать, испытания искусственного интеллекта, впаривают разные концепции, товары, услуги. И, похоже, твой вирус очень живо реагирует на эту часть Интернета. Правда, Кум?

Кум смотрел на меня исподлобья, играя желваками и двигая лысой кожей на голове.

– Сергей Иванович, ты чего так разнервничался? – не удержался я от вопроса. – Что тебя так смущает?

– Я не понимаю, о чем ты, – сурово ответил Кум.

– Дальше. Есть просто бизнес-интернет – огромный поток информации для каждой специальности, для каждой грани человеческой деятельности. Это скучно.

И есть глубокий Интернет. Это подвал, куда сваливается вся информация, все черновики, поскольку ничто никуда не исчезает. Тоже скучно. Хотя там очень много интересного.

Дальше – темный Интернет. Это для упырей вроде нашего Кума. Через него работают разведки и прочие жулики, контрабандисты, наркоторговцы, педофилы и прочая нечисть. Там можно купить что угодно, заказать замочить кого-то, правда, с оговоркой, что, скорее всего, попадешь к Куму на допрос, а потом на кичу.

– Как это может существовать незаметно? – удивилась сестра.

– Когда ты идешь в заповедник или на сафари, тебя водят по дорожкам, и ты с этих дорожек не сходишь. А есть люди, которые ходят по чащобам. Идея была такая, что, например, создается вебсайт, ну, скажем, о вреде онанизма, – я многозначительно посмотрел на Кума, – и все могут зайти на этот сайт и почитать статьи о вреде или пользе рукоблудия. Но одновременно под прикрытием этого сайта можно незаметно сбрасывать информацию для какого-нибудь шпиона. Чувствуешь, Кум, интригу?

– Мы онанистов не ловим, – гордо заявил Сергей Иванович и поиграл желваками.

– Зато вербуете педиков в мусульманских странах, где гомосексуализм запрещен, – в тон ему ответил я, – и Интернет в этом вам помогает. И вот самая главная часть Интернета, она не для простых смертных идиотов, не для развлечений и общения, – я понизил голос и сделал паузу.

Кум сдвинул брови, а сестра шире открыла глаза в ожидании, что я скажу.

– Это часть мировой паутины, которая все регулирует. Сидят огромные пауки, которые свили эту сеть, и смотрят на букашек, которые барахтаются в паутине, и если кто-то барахтается чересчур сильно, то в него вонзают жало и впрыскивают сок, чтобы сварить его изнутри. Это называется арахнократия. Это к слову о свободе, о которой ты, сестрица, говорила.

Там же, в руках этих пауков, нитки к смене правительств в странах, нитки, которые могут начать революции, массовые волнения, погромы, нитки к очень демократическим выборам, на которых голосуют идиоты, а поэтому результат всегда один и тот же.

– Боже, а как же это происходит? – по-детски удивилась сестра.

– Это тема отдельного разговора. Может, наш разведчик расскажет об этом больше, – я посмотрел на Сергея Ивановича, а он смотрел на меня с небольшой толикой уважения. – Хотя наш Кум, скорее всего, не по этой части. А происходит это приблизительно как в весеннем Ебипте.

Раньше это было хлопотнее, а теперь даже не нужен агент, который создал бы сайт. Просто выбирается из толпы лузеров достаточно бойкий чувачок, который пишет о наболевшем, как это было в Ебипте, а люди действительно устали от придурков у власти, и вот пауки организовывают этому чувачку серьезный трафик через его посты, так что он начинает высвечиваться, когда люди ищут нужную информацию.

Они смотрят: о, за два дня триста тысяч народу прошло, это интересно. И алгоритм поиска выдает сайт этого чувачка, и вот уже на нем висит масса народу, что-то обсуждают, а упыри ведь тоже участвуют в этом обсуждении, подзуживают. Страсти накаляются. А потом какой-то упырек бросит фразу: «Ребята, давайте все на такую-то площадь через полчаса», а там уже скрытые упыри поджидают, народ собирается, начинает бузить, шуметь, площадь превращается в эрогенную зону.

Приходят упыри от правительства, обстановка накаляется еще больше, а Интернет работает, показывает картинки, иногда даже не из этой эрогенной зоны, но кто в этой неразберихе заметит? А там кирпичом по башке кого-то огрели или стрельнули по кому-то, и все началось! А этому чувачку говорят: ты начал революцию! Ты поднял людей! А он, бедный, от страха готов обосраться. Только я думаю, что твой вирус, Ксения, к этой части Интернета отношения не имеет.

– Вообще-то, братец, это твой вирус. Это ты его сварганил каким-то образом.

– А вдруг нашего Транзистора использовали, как ебипетского чувачка? – спросил Сергей Иванович заговорщицким тоном.

Мне мысль понравилась. Это была неожиданная мысль, особенно от Сергей Ивановича. Я задумался.

– Чего молчишь? – спросил Кум.

– Думаю, – ответил я. – Думаю, как меня можно было использовать? Я пишу вирусы, потом защиту к ним, это все у меня в голове. Потом вирус гриппа, потом Собакин чихает на меня, потом мутация. Как пауки могли все это организовать? Тут без магии не обошлось бы.

– Нет, – заступилась за меня сестра, – математическая модель показала, где и когда это случилось, и это было стечением случайностей.

– А вирус, который ты придумал, отличается чем-то необычным? – спросил Кум.

– Он достаточно простой, не то что герпес, половым путем не передается, и защита от него простая. Что-то вроде презерватива.

– То есть вирус – это случайность? – переспросил Сергей Иванович.

– Случайность, – сказала сестра, – в смысле, никто его специально не конструировал, но это эволюция в действии. А эволюция использует случайности для естественного отбора. Это обернулось еще одной зависимостью для человека – зависимостью вроде наркотиков. То, что все считали просто привычкой, обернулось биологической зависимостью.

Итак, мы можем подвести итог: мы знаем структуру вируса, мы знаем, что он находится в организме человека, как герпес, стимулируется Интернетом и управляет человеческим поведением, которое определяется собачьими протеинами и гормонами. Человек перестает себя контролировать, становится кем-то вроде собаки в человеческом облике. И отсюда множество проблем.

Это заслуга наших российских ученых – они выяснили течение заболевания, определили структуру вируса, его патологическое воздействие на организм, а главное – его связь с Интернетом. Поэтому мы должны прийти с названием заболевания, – гордо сказала сестра.

– Согласен, – отозвался Сергей Иванович. – Я думаю, что первая часть задачи выполнена: мы определили, откуда берется эта зараза и что это за зараза. Я могу доложить об этом. А следующий этап – это как бороться с болезнью!

– Вы, Сергей Иванович, докладывайте по своим каналам, а я по своим. Следующий этап: нам нужно срочно собрать международную группу ученых из ближнего и дальнего зарубежья, специалистов разного профиля и обсудить пути лечения. Я думаю, одним нам справиться с пандемией не удастся, она обрела поистине планетарный масштаб. Итак, название заболевания. Думаю, его следует назвать так: инфекционная вирусная киноцефалия, – уверенно сказала сестра.

– Что значит «киноцефалия»? – спросил Кум.

– «Собачья голова» по-гречески, – объяснила сестра. – Этот термин объясняет поведение носителя вируса.

– А человека, заболевшего этой болезнью, я предлагаю называть членовеком, – предложил я. – Это когда вместо чела, то есть лба, головы, у человека член, получается членовек.

Кум засмеялся:

– А что? Мне нравится!

– Это не научный термин, – серьезно возразила сестра. – Артем, ты мог бы написать несколько слов о твоей части вируса, о переводе компьютерного языка на нуклеотидный код? Сделать небольшую презентацию на конференции?

– Да запросто. Какие проблемы? – я был готов послужить делу науки.

– Слушай, Артем Георгиевич, а ты кто в паутине, лузер или паук? – как-то официально обратился ко мне Кум.

– Я – никто, но такой никто, который может дернуть паука за лапку. За что мне и платят.

– Хм. И кто платит? – вкрадчиво спросил Кум.

– А ты у своих поспрашивай. Они же все знают.

– Я вот и поспрашивал.

– И что?

– Ты мне тысячу долларов должен, – вдруг заявил Кум.

– С чего это вдруг? И что так мало? – удивился я неожиданному повороту событий.

– А с того! Я пошел к своим в киберконтору и рассказал, что случилось с моим телефоном. Они порылись в своих компьютерах и говорят: ты что, был в конторе этого долбаного вирусолога? Я говорю: да, был. А они говорят, что это ему скучно стало, и он с тобой поигрался.

Представляете, Ксения Георгиевна, я там с ума схожу, у меня в телефоне творится не поймешь что, а он сидит, как ни в чем не бывало, и смотрит, как я собственный телефон растоптал. Так что давай гони деньги! Это ты упырь, только компьютерный.

– Так с чего я тебе должен деньги давать? Ты сам свой телефон грохнул об пол и растоптал. Кстати, действительно смешно было! – я опять рассмеялся. – И чего ты поперся за мной, тебя что, звали? Ты же там только мешал! А еще, Ксения, наставил на меня свое табельное оружие, – пожаловался я сестре.

Ксения сидела за столом с очень удивленным и недовольным видом. Она не понимала, как мы можем обсуждать какую-то ерунду, когда перед нами такие серьезные задачи мирового масштаба. Она напоминала отличницу, наблюдающую за безобразиями двоечников во время урока.

– Вы прекратите или нет? – строго сказала сестра.

– Пусть он деньги отдаст за телефон! – угрюмо сказал Кум. – А то я на тебя опять табельное оружие направлю и уже не ручаюсь, что сдержусь! Тогда ты меня просто довел, а сейчас я знаю, что ты за штучка! И пули на тебя не жалко!

– Только не в моем кабинете! – строго сказала Ксения.

– Я тебе мужика хочу найти, а ты меня сдаешь этому упырю? – обиделся я.

– Отдай ему деньги! – приказала сестра.

– Его телефон этого не стоит! – ответил я твердо. – От силы триста долларов, говно у него было, а не телефон.

– О чем ты? Отличный телефон! Он бы мне еще тыщу лет прослужил! Хорошо, семьсот!

– Пятьсот, – еще тверже сказал я. – Хочешь – бери, не хочешь – ничего не получишь!

– Хорошо. Хотя и несправедливо, – отозвался Кум.

– Все? Успокоились? – спросила сестра.

– А я и не волновался, – ответил я спокойно.

Сергей Иванович кивнул головой.

– Тогда план такой: послезавтра в институте соберется международная группа. Сегодня вечером у меня будет интервью, видимо, после того, как правительство сделает заявление. Я не знаю, Сергей Иванович, чем вы будете заниматься, а тебя, Артем, я прошу сделать небольшой доклад. На сегодня все. Основной вопрос – как бороться с этим собачьим вирусом, который вызывает киноцефалию?

– И превращает человека в членовека, – отозвался я эхом.

– Ты, членовек, деньги гони! – вернулся к своему Кум.

– Какой ты, право, неуемный! Тут цивилизация рушится, а он о своих пятистах долларах! – попытался я пристыдить Кума, но бесполезно.

– Ты за цивилизацию не прячься, а давай деньги гони!

– Ты что думаешь, у меня пятьсот баксов вот так прям в кармане лежат? – спросил я Кума. – Если хочешь деньги свои сегодня, то поехали ко мне в офис, там я тебе отдам. Я приехал на метро. Хочешь, поедем вместе на метро, а хочешь – я тебе деньги отдам на этой сестринской конференции? Или поехали на твоей мигалке.

– Поехали, я тебя довезу. Тебе верить нельзя. Скажешь «отдам на конференции», а сам возьмешь и помрешь, – проворчал Кум.

– Типун вам на язык, Сергей Иванович! – воскликнула сестра. – Что вы такое говорите!

– А что? Народ пошел очень безответственный, – посетовал Кум.

Мы распрощались с сестрой и с мигалкой и сиреной полетели через город в мой офис.

Сергей Иванович сосредоточенно ругался в адрес неповоротливых водителей, а потом вдруг сказал:

– А сестра у тебя – баба ничего!

– Забудь! – коротко ответил я. – Ей муж нужен, она в девках засиделась. А ты не просто бабник, но еще и членовек. Скажи по-честному, вирус себя часто проявляет?

– Я насчет Ксении просто так. А вирус меня мучает – даже жену трахнул!

– Не может быть!

– Честно.

– И как?

– Да вроде ничего. Она только очень удивилась, – задумчиво сказал Кум.

– Тогда получается, что вирус укрепляет семью, – предположил я не совсем искренне.

– Я по утрам бегаю, – без предисловия начал Кум, – по лесопарку. Бегу себе, бегу. Навстречу девчонка молодая, в трико, сиськами трясет, пробежала и так на меня зыркнула, что у меня все внутри загорелось, но я думаю: нельзя вирусу поддаваться. Бегу дальше, слушаю музыку в наушниках через телефон. А бегу по кругу, бегу, вижу – эта молодая девчонка стоит на дороге. Я чуть замедляю бег, вынимаю один наушник из уха и спрашиваю ее, все ли в порядке. А она мне глупость какую-то говорит в ответ, я даже не понял толком что.

Девчонка лет двадцати пяти. Смотрю, она говорит со мной играючи, и вижу: у нее соски вошли в состояние эрекции, вперлись в меня, как два глаза, в упор смотрят. Я ей говорю напрямую: «Девушка, что у вас на уме? Если то же, что и у меня, то пойдем вон в те кусты, у меня предохранение с собой». И показал ей презерватив.

– Кум, как это у тебя гондон с собой оказался? – удивился я.

– У меня презерватив всегда с собой! – гордо ответил Кум и достал из внутреннего кармана пиджака ленту презервативов. – Без них никуда!

– Ты ответственный товарищ! – восхитился я.

– Она мне говорит: пойдем быстрее. И мы пошли! Ты представляешь себе?

– Не очень хочу представлять, как ты кого-то дрючишь. Но ты понял, что получилось?

– Что?

– А то, что перед тем, как это случилось, ты в Интернете висел! – воскликнул я.

– Я музыку слушал, – чуть перепуганно сказал Сергей Иванович.

– Музыку, но через Интернет. И потом, о чем все песни? Все о том же! Что голые попки смотреть – что песни слушать! Один хрен! – высказал я вполне очевидную мысль.

– Точно, а что же нам делать? Когда вирус разыгрывается, то сладу с ним нет, – с грустью сказал Кум. – Я думаю, что эта девчонка тоже была членовек, хоть и баба. И ей невтерпеж стало, тоже вирус разыгрался. И, кстати, у нее тоже телефон с наушниками был! Вот какие дела получаются, – совсем расстроенно сказал Кум.

– Сергей Иванович, а что ты так расстраиваешься? Молоденькую девчонку трахнул, так бы хрен она на тебя посмотрела, а вирус вас соединил, – попытался я приободрить Кума.

– Это еще вопрос, посмотрела бы она или нет! – воспалился Кум. – Я в отличной форме и у меня «гелик». Но дело в том, что уж чересчур этот вирус сильный, он точно человека превращает в членовека. Не нравится мне это!

– Нравится, не нравится – спи, моя красавица! – отозвался я совсем неопределенно.

– Это точно, – так же неопределенно согласился Кум. – А на тебя вирус действует? Ты же всю эту вирусную кашу заварил. Ты членовек или нет?

– Если совсем честно, то я не знаю. Я всегда был сексуально активный, особого усиления не чувствую. Может, поскольку я работаю с Интернетом, то у меня на него иммунитет? А может, я еще не попадал в такую ситуацию. Думаю, время покажет. И потом я сейчас на жене сосредоточен, думаю, как не злиться на нее, как жить дальше, – сказал я, представляя Светкин голый образ.

– Я тебе насчет твоей жены скажу так: мы тебя проверяли по полной программе, тебя и все твое окружение, потому что не было ясно, какая твоя роль во всей этой истории с вирусом. Так вот, жена твоя – хорошая баба. Она на стороне никогда не трахалась, а Игоряша этот – это чтобы тебя проучить, привлечь внимание.

– Кум, это же дурь!

– А что ей терять?

Мы подъехали к офису. Кум стал парковать машину.

– Не дергайся, – сказал я, доставая пятьсот долларов из кармана пиджака, – вот, держи! Спасибо, что подвез.

Кум взял деньги и незло сказал:

– Ну и скользкий же ты гад. Дай Бог здоровья тому человеку, который глаз тебе подбил.

Я чуть наклонился к Куму и хрипло прошептал:

– Кум, это был не человек!

– А кто?

– Водяной!

– Тьфу ты, придурок! – отмахнулся Кум.

Я поднялся на свой этаж, где мне предстояло встретиться с секретаршей Ларой, которая была трансвеститом. Что я должен сказать и сделать? Какие варианты?

Первый: сделать вид, что ничего не произошло, но полностью исключить неформальное общение.

Второе: сказать ей-ему, что я думаю обо всем, что нельзя так злоупотреблять доверием наивных мужчин, и как я ей-ему могу верить, если оно меня так обмануло. В конце концов, когда идешь на половую близость, то имеешь право знать, с кем ты идешь на это. Потому что психологическая травма может оказаться абсолютно окончательной.

Я вошел в секретарский предбанник. Лара сидела за своим компьютером. Услышав мои шаги, она повернулась всем телом в мою сторону, а потом встала навстречу.

– Здравствуйте, Артем Георгиевич! – радостно сказала она.

Я всеми глазами впился в ее лицо, ища признаки мужского пола. Крупные черты лица, голос, может, низковат, но так ни в жизнь не догадаешься. У меня чуть отлегло от сердца, мысль о том, что узнать в Ларе мужчину практически невозможно, меня утешала: мол, такое может случиться с каждым неразборчивым мужчиной. И тут же проскочила мысль: с этим собачьим вирусом вот им будет раздолье!

Вместо приветствия я сурово сказал:

– Игоряшу ко мне! Срочно!

– Что-то случилось? – растерянно спросила Лара.

– Да, но сейчас об этом говорить не будем, – строго сказал я, предотвращая дальнейшие расспросы.

Я прошел в кабинет и закрыл за собой дверь. Игоряша появился довольно быстро. Он вошел в дверь боком и остановился перед моим столом в нерешительности. Он не знал, что ему делать дальше: то ли садиться, не дожидаясь приглашения, то ли что-то говорить, то ли стоять и молчать.

Я выдерживал паузу и молча смотрел на Игоряшу. Игоряша, в принципе, был симпатичный мужик: худой, высокий, узкое лицо. Все в нем было как бы вытянутым, растянутым до предела. Волосы длинные, прикрывают оттопыренные уши – это я знал еще с детства, длинный нос, длинный подбородок, чуть раскосые глаза. «Если из него сделать бабу, то получилась бы вполне симпатичная баба», – подумал я про себя, а вслух сказал:

– Садись!

Игоряша сел за стол для посетителей. Видя мое спокойствие, он осмелел.

– Артем, я виноват перед тобой. У меня не было духу поговорить с тобой. Но я себя чувствую…

– Мне насрать, как ты себя чувствуешь, – грубо прервал я его, – я позвал тебя сюда не говорить о твоих чувствах. У тебя, как у честного человека, два выхода. Хотя ты человек не честный, ты членовек. А это подразумевает любые поступки. Но если ты хочешь быть порядочным человеком, то у тебя два выхода: первый – это застрелиться!

Глаза Игоряши распахнулись от ужаса. Я знаком приказал ему молчать.

– Второй вариант – еще более жестокий, но он вернет тебе честь и оставит на данной работе, которую ты потеряешь, если застрелишься. Второй вариант – это жениться на моей сестре! Понял? – крикнул я.

– Но как? А вдруг она не захочет? И она старше меня, – заговорил Игоряша с некоторым облегчением.

– Старинная русская мудрость говорит, что член ровесника не ищет! Если она не захочет, то тебе надо стреляться. Она уважаемый человек, академик, засиделась в девках, симпатичная баба, характер, правда, очень сильный и резкий, но это наказание за твое предательство. Прожить остаток жизни с моей сестрой – это искупит любой грех. Что выбираешь? – сурово спросил я.

Игоряша растерянно смотрел на меня, пытаясь собраться с мыслями. Я не давал ему очухаться.

– Я жду ответа!

– Да, конечно, я попробую, – заговорил Игоряша растерянно.

– Попробуешь застрелиться? – не унимался я.

– Нет, попробую с твоей сестрой, – он запнулся, не зная, как определить то, что он хотел попробовать.

– Нет, – резко сказал я, – никаких попробую. Ты сделаешь все как надо. И если она мне пожалуется на тебя и скажет, что ты ведешь себя как придурок, пеняй на себя!

– Что я должен делать? – с готовностью спросил Игоряша.

– Сейчас узнаем, – сказал я и взял телефон.

Сестра откликнулась достаточно быстро.

– Ты что сегодня вечером делаешь? – спросил я ее.

– Ничего. Я так устала за эти дни, что хочется просто рухнуть, лежать и не двигаться. А послезавтра эта встреча…

– Хорошо, я понял, ты хочешь лежать и не двигаться. Это мы организуем. Я отправляю тебе массажиста, он все сделает сам, а ты будешь лежать и не двигаться. И это на всю жизнь!

– Ты это о чем? – насторожилась сестра.

– Ксения, помнишь, я тебе говорил о мужике, который будет исполнять любое твое желание? Так вот, он сегодня к тебе приедет, ты только еду организуй. И никаких ему поблажек, пусть пашет! Ему нужна твердая рука. И еще, он очень хочет семью, жениться, чтобы все как у людей. Поняла?

– Поняла, – ответила сестра. – А ты не очень события форсируешь?

– Нет. Это вопрос его жизни и смерти, – я многозначительно посмотрел на Игоряшу. – Он в тебя влюблен с детского сада.

– Кто это? – как-то игриво спросила Ксения. – С какого детского сада? Я в детский сад не ходила.

– С его детского сада, Ксения! Он тебя помнит со своего детского сада. И так он настрадался за эти годы, что готов на все, готов отдаться тебе весь безоговорочно.

– А кто это? – сестра совсем размякла.

– Это Игоряша! – коротко ответил я и замер.

– Кто? Какой Игоряша? – металлическим голосом спросила Ксения. – Тот, который тебе рога наставил?

– Да, тот самый. Он так распереживался, что решил стреляться. Пришел прощаться со мной, а я ему сказал, что он хочет слишком легко отделаться. И если он хочет действительно заслужить прощение, то должен по моему велению, по твоему хотению быть в рабстве у тебя всю оставшуюся жизнь. И тут он мне признался, что любит тебя с детского сада или старших классов – он точно не уверен.

– Я его последний раз видела на вашем выпускном, – неопределенно сказала сестра.

– А он с тех пор почти не изменился. Он сейчас сидит передо мной и все слышит. И я говорю вам обоим: никаких формальностей. Ты, Ксения, берешь его за цугундер и делаешь с ним что хочешь. А ты, Игоряша, удовлетворяешь свою госпожу всеми известными способами, и если ты ее ослушаешься или прогневишь, она тебя отмудохает. Она тоже когда-то тхэквондо занималась. Все. Во сколько ему быть у тебя?

– Сейчас сколько? Полдень. В пять. Нет, в четыре, – быстро ответила Ксения.

– Игоряша, подай голос! Скажи: Ксюша, буду у тебя ровно в четыре! Давай, скажи.

– Ксения, я могу раньше! – неожиданно крикнул Игоряша.

– Тогда три! – тут же откликнулась Ксения.

– Чего вы мелочитесь, давайте уже в два, – предложил я.

– Можно и в два, – согласился Игоряша.

Я почувствовал колебание на той стороне.

– Ксения, ты будешь лежать и не двигаться! – подзадорил я ее.

– Хорошо, два, – согласилась Ксения.

– Отлично! Завтра жду отчета от обеих сторон. Конец связи, – и отключился.

– Вот тебе ее телефон и адрес, – я сбросил контакт сестры на Игоряшин телефон. – Иди готовься к свиданию: цветы, шампанское, язык и все остальное. Начинается новая жизнь! Причем не только для тебя. Завтра можешь опоздать на работу. Иди!

– До свидания, – Игоряша попрощался и вышел из кабинета.

Я отправил сестре эсэмэску: «Запомни! Твердой рукой императрицы! Твое желание закон!»

В ответ я получил эмоджи поцелуйчика. Вот же, сестра блядью оказалась, хоть и академик, вздохнул я. Срастется, я думаю. И пипец тебе, Игоряша, не открутишься. Если только сейчас не убежишь куда-нибудь на Чукотку.

Лара зашла в кабинет, хотя я ее и не звал. Вид у нее был серьезный. Хотя, может, она и притворялась, потому что ей хотелось выглядеть серьезно. Видимо, она думала, что я раздосадован семейными делами, которые к ней отношения не имеют.

Я уставился на нее в упор, откровенно рассматривая и пытаясь понять, как же я так лопухнулся? И все равно не мог ни за что зацепиться.

«Вот она, современная наука и технологии, из мужика сделают бабу так, что не отличишь ни на глаз, ни на ощупь. Врачи-вредители! Недаром их товарищ Сталин невзлюбил. А хотя кого товарищ Сталин любил? Так! Меня уносит», – подумал я, теряя последовательность мышления.

– Что стряслось? – заботливо спросила Лара, видимо, сгорая от любопытства.

«Любопытно тебе. Ну что ж, можно удовлетворить твое любопытство», – решил я.

– Вот бывает в жизни так, веришь людям, а они тебя предают один за другим, бессовестно обманывают. Трудно жить после этого. Не на кого положиться, не с кем поделиться обидой, потому что все обманывают, – расставил я сети.

– Ну уж прям и все! – Лара вздернула подбородок. – Есть честные преданные люди, которые не подведут, не предадут, не обманут.

– Не думаю. Кто это? Где? Где искать таких людей? – продолжал я так же отчаянно.

– Я понимаю, что ты ищешь людей в разных местах, а самая бескорыстная дружба может быть под боком, но это недостойно твоего внимания, тебе подавай что-то особенное.

– Под боком – это ты на себя намекаешь? – обострил я ситуацию.

– Да, на себя! Но ты не считаешь это важным, поэтому не замечаешь моей дружбы и преданности, – слезливым голосом сказала Лара.

Вот он, момент моего выпада. Пришло время для трагедии, не зря же у нее (или у него) слезы навернулись. Недолгая пауза.

– Преданности? Я тебе верил, как себе! А ты меня обманывала все это время! Все это время! Как мне это перенести: жена, друг, теперь ты! И ты говоришь о честности и преданности!

Получилось неплохо, пафосно, с напором.

– О чем вы, Артем Георгиевич? – почти крикнула Лара, выброшенная с дороги на неожиданном крутом повороте.

– Все о том же! – отозвался я неопределенно.

– О чем о том же? – искренне отказывалась понимать Лара.

Я пристально уставился ей в глаза суровым взглядом человека, сильно пострадавшего от неправды.

– Тебе нечего мне сказать? – спросил я холодно.

– Нет. Я не понимаю, о чем ты говоришь, – взмолилась Лара.

Тут в моей голове пронеслась крамольная мысль: а вдруг Лара – обычная баба, а блядский Кум просто посмеялся надо мной? Я заволновался, поэтому сразу же перешел в атаку, чтобы полностью прояснить ситуацию.

– Ты была мужиком? – спросил я напрямую.

Лара на секунду замерла, чуть поменяла осанку, едва заметно расправила плечи и без особых колебаний сказала:

– Да, была. А какое это имеет отношение к делу?

– Самое прямое. Ты мне врала! – сказал я с облегчением.

– Нет, – твердо ответила Лара. – Ты меня никогда не спрашивал.

– А откровенно сказать об этом перед вступлением в сексуальные отношения, по-твоему, не нужно? Скрыть такую информацию – это все равно, что не сказать, что болеешь СПИДом!

– Ну ты сравнил! СПИД – это болезнь, а какой у меня пол когда-то был, никого не касается, – возразила Лара.

– Еще как касается! От такого секса у человека может быть глубочайшая психологическая травма! Которая может вызвать необратимые процессы в голове: фобии, импотенцию, псориаз на нервной почве, депрессию. Эта информация, если ее не скрывать, может лишить тебя кучи мужиков, поэтому, конечно же, тебе удобней промолчать. Вот и получается, что и тебе верить нельзя!

– Я, может, и сказала бы тебе, если бы у меня была возможность. Ты помнишь, как ты на меня наехал в первый раз? У меня особо и возможности-то что-то сказать не было. А потом уже как-то неловко было говорить. И потом, тебе что, со мной плохо было? Что, мои минеты не нравились?

– То есть я во всем виноват!

– Не во всем. Так получилось. И потом, я не понимаю, в чем проблема? О том, что я транс, весь офис знает, тут особого секрета нет. Я думала, что и ты знаешь.

Пауза в нашем разговоре наступила неожиданно, причем не по моей воле. Центр в голове, отвечающий за членораздельную речь, погас от перевозбуждения, и мой язык бессильно повис, лишенный способности производить человеческую речь.

Когда же возбуждение чуть улеглось и установилась определенная иерархия словесных посланий, то, как и следовало ожидать, победило самое мудрое послание от моего мозга:

– То есть как?

– Так, все знают. Ни для кого это не секрет, – уверенно сказала Лара.

– И все знали о том, что мы трахались, и все ничего?

– Все думали, что ты находишь в этом определенную пикантность, эдакие необычные острые ощущения, экзотика, – объяснила Лара.

– Если все знали, то и Игоряша знал, и Светка знала, – догадался я о вполне очевидном.

– Конечно. Если хочешь знать, то я думаю, что твоя Светка замутила с Игоряшей из-за этого!

– Из-за чего? – не въехал я сразу.

– Я думаю, что она решила, что раз муж трахается с трансом, значит, совсем потерял к ней интерес, и решила обратить на себя внимание таким способом. Я ее, как женщина женщину, понимаю.

– Какая у меня интересная жизнь! – посетовал я.

– Мне увольняться? – по-деловому спросила Лара.

– Зачем? – не понял я.

– Я же вышла из доверия, – сказала Лара.

– Как вышла, так и войдешь. Не надо путать секс с бизнесом. И потом, ты открыла мне глаза на офис, а это в данной ситуации дорогого стоит. Ты хорошая секретарша. Суки офисные! Это я про всех, – пояснил я.

Я посмотрел на Лару, которая продолжала стоять перед моим столом.

– Можно спросить тебя об одной вещи?

– Спрашивай.

– Почему ты выбрала имя Лара?

– В честь Ларисы Рейснер. Ты слышал о такой?

– Слышал, но не помню, – ответил я с некоторым смущением.

– Троцкий называл ее музой революции, а остальные – богиней революции, – пафосно сказала Лара.

– Хм, интересно. А почему? – не понял я.

– Почему Троцкий называл музой, а остальные богиней? – переспросила Лара.

– Да. Почему вдруг такое почитание? – недоумевал я.

– Она была необычайно красивой, – начала Лара.

– И что?

– Я не закончила. Она была необычайно красивой и очень неординарной личностью. Из обрусевших немцев, очень образованная, писала стихи, книги, очерки. Она была замужем, но их брак был открытым, то есть она имела кучу любовников. Для своей эпохи Рейснер была символом сексуальной свободы и свободы вообще!

Ее первой и несчастной любовью был Николай Гумилев, а дальше – Маяковский, Блок, Троцкий, куча разных большевиков, революционеров. Она была жестокой, убила кучу людей, даже стала прототипом комиссарши из «Оптимистической трагедии», а Пастернак назвал главную героиню «Доктора Живаго» Ларой тоже в ее честь.

– Кто сейчас читает «Оптимистическую трагедию»? – задал я риторический вопрос.

– Это неважно!

– Важно, – настоял я. – Если ты стал или стала героем книги, которую никто не читает, это значит, что ты попал в неправильную книгу, и, значит, герой ты неправильный.

– Но не каждый становится героем книги! Ими становятся люди с яркой, интересной жизнью! – не сдавалась Лара.

– Мне кажется, что она просто маньячка, которая убивала людей и занималась сексом с такими же маньяками или знаменитостями и при этом, наверное, говорила, что все это ради революции и светлого будущего.

– По словам очевидцев, она была жестокой и безрассудно храброй. Это признавали даже бывалые матросы, которые уж видали виды, – опять заступилась Лара за Ларису.

– Вот я и говорю, что адреналина ей не хватало, нужна была постоянная стимуляция, любила острые ощущения: одного мужика убить, а с другим тут же потрахаться. Синдром Клеопатры. Знаешь, почему Троцкий называл ее музой, а остальные – богиней?

– Нет, – настороженно ответила Лара, опасаясь подвоха.

– Потому что сам Троцкий был богом революции, и никаких других богов или богинь быть рядом не могло! – уверенно сказал я. – И как кончила твоя богиня?

– Выпила несвежего молока и умерла от этого. Ей было тридцать лет. Совсем молодая, – с глубоким сожалением сказала Лара.

– Надо же, прям по Булгакову, – восхитился я.

– При чем здесь Булгаков? – растерялась Лара.

– При том. «Вам отрежут голову…» – «Кто, белогвардейцы? Интервенты?» – «Нет, комсомолка». Так и здесь, воевала, убивала, а умерла от прокисшего молока, – объяснил я. – Совсем не героическая смерть.

– Да, нелепая. Она очень переживала расстрел Гумилева. Наверное, он был ее единственной настоящей любовью. Но во всем есть символика, – провозгласила Лара. – Смерть Ларисы стала символом смерти революции. Умерла Лариса – умерла и революция. Выродилась, переродилась.

– И получилось: белогвардейца Гумилева расстреляли, а Лариса умерла нелепой смертью от молока – и это символичный итог тех буйных лет. А упало, Б пропало, кто остался на трубе? Ну а ты-то почему назвала себя Ларой? Что тебя привлекло в ней? – недоумевал я.

– А то, что она неординарная женщина. Я храню ее дух, память о ней – бесстрашной, красивой, сексуальной, не боящейся убить мужчин. Когда-нибудь она появится опять! – продекларировала Лара.

– Понятно. Революции хочется. Одного мужика ты уже убила. Остановись на этом. И не делай меня вторым убиенным, – попросил я. – Все, можешь идти, я кое-что закончу и пойду домой. В рот фронт тебе, комиссарша! До послезавтра.

Лара повернулась и пошла к выходу. Я посмотрел на ее задницу и длинные стройные ноги: ох, и дурачат нашего брата. Никакого больше секса с ней. Но мысль о другой Ларисе запала мне в голову, и я полез в Интернет посмотреть на портрет Рейснер.

Утро пришло, хотя его об этом никто не просил. Больше того, оно началось звонком Кума, голос которого звучал очень озабоченно. Мне стало себя очень жаль: мало того, что меня разбудили, да к тому же первое, что я услышал в наступившем утре, это голос Кума. В некоторых днях заложена фатальность каким-то неопределимым, хаотичным стечением микроскопических событий, не заслуживающих внимания, но в результате игнорирования мелочей получаешь голос Кума вместо утренней авроры.

– Сергей Иванович, ты что, совсем охерел так рано звонить? – задал я вопрос, уже зная ответ на него и осознавая свою полную беспомощность перед голосом из телефонной трубки.

– Какой рано? Уже девятый час! – возбужденно ответил Кум.

– И что?

– Твоя сестра пропала! На работу не пришла. На телефон не отвечает. Она должна была быть в институте в семь, сегодня последний день перед завтрашней конференцией! Люди начали приезжать уже, звонят, а Ксении Георгиевны нет! – взволнованно сообщил Сергей Иванович.

– Интересно, – протянул я и подумал: неужели я перестарался, и Игоряша со страху или от безысходности ее прибил и сбежал? Вот гад!

– Что интересного? Где она может быть? – почти прокричал Сергей Иванович.

– Не ори с утра. Дай мне позвонить ей и еще кой-кому. Будь на телефоне, я тебе перезвоню через пять минут.

– Не командуй! – огрызнулся Кум.

– Иди в жопу, – посоветовал я и отключился.

Я сел в кровати. За окном было уже светло, молодой организм требовал утреннего оргазма, но вместо этого я должен звонить сестре. «Обойдешься», – обратился я к собственному организму: надо воспитывать силу воли и не поддаваться влиянию вируса.

Я посмотрел на экран телефона. Там высветилась эсэмэска от Светки: «Доброе утро! Как спалось?» Я не удержался и ответил: «Утро не доброе. Как спалось, не помню. Сестра пропала».

Я понял, что Светка тут же начнет спрашивать меня про всякие глупости, пришлет эсэмэску «Как пропала?», но времени на это не было. Я нажал на сестринский номер: звонок ушел и, как бумеранг после неудачного удара, вернулся пустым. Та-а-к, интрига затягивается туже. Надо звонить Игоряше. Если оба не отвечают, то что тогда? Тут пришло сообщение от Светки: «Как пропала?»

Поистине мудрый вопрос, очень остро поставленный, прямо скажем, ребром.

«Нечего шляться, где ни попадя, блядина, – грубо написал я, посмотрел на написанное и последнее слово стер. – Должна быть при муже. У меня эрекция, а тебя нет. Вынуждаешь меня».

Сейчас звонить будет. Надо звонить Игоряше. Собакин подошел к постели и сел, всем своим видом говоря, что ему что-то надо.

– Ты, Собакин, чего сейчас больше хочешь: ссать или есть?

Собакин в ответ помахал хвостом.

– Если не знаешь точно, то думай.

Я нажал на Игоряшин номер и довольно быстро услышал ответ.

– Алло, – Игоряша тяжело дышал.

– Сестра где? – спросил я вкрадчиво, опасаясь, что он начнет мне гнать, что они вчера не встретились или он от нее ушел и больше с ней не разговаривал.

– Вот здесь, рядом, – радостно ответил Игоряша.

– Живая?

– Еще как!

– Дай ей трубу, – так же очень мягко, с некоторым облегчением сказал я.

В телефоне послышалось какое-то шуршание, потом я услышал голос сестры.

– Что тебе надо?

– Мне от тебя сейчас ничего не надо. А вот твой гребаный институт тебя потерял. Мне звонят спозаранку, потому что завтра конференция, а тебя нет. И никто не знает, где ты, – выпалил я.

– Обойдутся! Я занята сейчас. Имею я право на личную жизнь? – напористо ответила Ксения.

– Имеешь. Но личную жизнь надо как-то совмещать с работой, а не противопоставлять одно другому. Меня начинают раздражать твои брошенные сотрудники, – попробовал я урезонить взбунтовавшуюся сестру. – Ты можешь объяснить, что происходит? Я хочу знать, что с тобой все в порядке, что ты не говоришь сейчас под прицелом пистолета. Игоряша же душегуб, для него человека застрелить – все равно что комара раздавить.

– Да, я сейчас под пистолетом, – вдруг игриво ответила мне сестра.

– Если ты, моя сестра Ксения, не перестанешь придуриваться, я к тебе вышлю Кума, и он с вами разберется.

В телефоне возникла тишина, меня поставили на мьют. И вдруг из телефона, как из обоймы, начали выстреливать сообщения о том, что мне пришли фотки. Фотки приходили с сестринского телефона. Я решил посмотреть.

Несколько лет назад у сестры была собака – большой лабрадудл, необыкновенно тупой, упрямый и злобный. Он был предметом моих насмешек, а еще я периодически высказывал сестре свои подозрения о том, что она имеет интимные отношения со своим псом. Сестра реагировала на это очень болезненно, и неизвестно, чем бы все кончилось, если бы пес, по своей тупости, не попал под машину депутата Госдумы.

Пес сдох на месте, а депутат обругал сестру за то, что она не держит собаку на поводке. Так вот, этот поводок с ошейником висел у сестры в прихожей как напоминание о том, чтобы она больше никогда не заводила собак. Потому что «Дама с собачкой» была написана в другую эпоху, а сейчас царит другой жанр – «Баба с кобелем», и не каждый в этот жанр может вписаться.

Но сестра вписалась. На фотографиях я увидел то, что младшему брату видеть не следовало. Голый Игоряша в ошейнике на поводке стоя на четвереньках с высунутым языком; опять он в ошейнике на поводке лежа на спине, а над ним, как можно догадаться по голой ноге, стоит сестра; опять Игоряша в ошейнике, поводок не имеет значения, коленки сестры на плечах Игоряши.

Досматривать все фотки я не стал.

– Ты же мне говорила, что так устала, что не хочешь двигаться! – сказал я с некоторым удивлением.

– Все понял? – спросила сестра.

– А ты? – переспросил я.

– Все, не отвлекай меня. Я занята! – крикнула Ксения и отключилась.

«Ну, во всяком случае, хотя бы жива», – подумал я, ошеломленный увиденным. Вот до чего доводит воздержание. Целка, целка, а потом бац! И поводок на шее у мужика. И Игоряша, похоже, тоже нашел себя. Срастется. Надо их додавить до женитьбы, нечего блядством просто так заниматься.

Но что делать с институтом и предстоящей конференцией по инфекционной, как его там? Забыл! Собачьеголовости! Мне сейчас только не хватало забот о сестринском институте и ее конференции. Что делать? Прямо Ленин-Чернышевский! Снять штаны и бегать! Надо звонить в органы, точнее, в орган – Куму.

Я набрал Кума.

– Ну что? – тут же откликнулся Кум.

– Через плечо! – отозвался я. – Ксения жива, дома, трахается с мужиком и не может остановиться.

– Прекрати свои дурацкие шуточки! Сейчас не до шуток! Мне уже звонили сверху, спрашивали, как у нас дела. Все как на иголках, ждут, что наука скажет. А ты все придуриваешься, как кенгуру!

– Сергей Иванович, а почему кенгуру придуривается? Нет, почему кенгуру придуривается?

– Не выноси мне мозги!

– Это ты выносишь мне мозги с кенгуру! Я с тобой не буду говорить о деле, а мне есть что сказать, пока ты не скажешь, почему кенгуру придуривается! – настаивал я.

– Потому что! Так к слову пришлось! – окончательно вышел из терпения Кум.

– Ответ не подходит! Загляни в себя, напрягись и скажи, почему кенгуру придуривается! – не унимался я.

– Блядь, мудак… – я услышал с трудом сдерживаемое рычание.

– Говори!

– Потому что не ходит, как все нормальные люди и звери, а прыгает, как придурок! – выпалил Кум.

– Насчет того, что Ксения остановиться не может, это правда, а не шутка. Я думаю, что ты должен поехать к ней и привезти ее на работу.

В телефоне опять молчание: Кум переключался с кенгуру на Ксению.

– Если она не берет трубку, она и дверь не откроет, – резонно заключил Сергей Иванович.

– А ты сломай дверь. Позови участкового и при нем сломай дверь, – предложил я.

– Ты совсем омудел, Транзистор! Ты вообще соображаешь, что говоришь? Офицер госбезопасности вламывается в квартиру известного академика, которая трахается со своим мужиком! Меня за это со службы выгонят! Тут же!

– Сергей Иванович, ты сгущаешь краски. С другой стороны, этот академик не выходит на работу в самый критический момент, международная конференция, которая должна определить, как бороться с новой инфекцией, в опасности. Брат с ней говорил, но она как-то странно звучала. Возникло подозрение, что ее захватили террористы! Понимаешь? Это твоя легенда. И ты решил проверить все на месте. Приезжаешь, а тебе никто не открывает, и тогда ты…

– Нет, не подходит, – отрезал Кум.

– Никто же не знает, что она трахается, как бешеная собака. А может, она заболела… Стоп! Есть идея! – во мне загорелась тихая надежда.

– Такая же идиотская, как и первая? Я никуда вламываться не буду, – не поверил мне Сергей Иванович.

– Слушай, скорее всего, моя сестра и ее мужик подцепили вирус. Если она права, и вирус индуцируется Интернетом, надо у нее в квартире отключить кислород. Может, тогда они сдуются? – предположил я. Меня радовало, что можно не только сбросить с плеч заботу о сестринском институте, но и обломать кайф сестре и Игоряше.

– Хм, а как отключить Интернет? – по-деловому спросил Кум. Идея его заинтересовала.

– Позвони своим, которые тебе меня сдали, они знают, как это сделать. Так им и скажи: нужно отключить кислород на хате, – напутствовал я его.

– Понял. До связи.

Я выполз из кровати. Кризис предотвращен или хотя бы отсрочен. Собакин, сидевший рядом с кроватью, тоже встал, завилял хвостом и жалобно заскулил. Собакин, извини, друг. Но с другой стороны, ты сам виноват. Это ты заварил всю кашу с вирусом. Пошли на выгул.

Собакин радостно побежал к двери. Я напялил на себя тренировочные штаны, куртку, пристегнул поводок к ошейнику Собакина, и мы пошли на улицу.

В холодном осеннем воздухе плыл запах опавшей листвы. Он не растворялся в пространстве, а наполнял собой город, и его колючие частички проникали в легкие и там растворялись в кровотоке, наполняли собой ткани тела, размывая границы между телом и окружающим осенним миром. Вдыхать этот запах было приятно, дыхание само по себе доставляло удовольствие, это было что-то противоположное курению, когда люди получают удовольствие, вдыхая дым и наполняя свое тело говном.

В кармане завибрировал телефон. Либо Светка, либо Кум. Лучше бы Светка. Я достал телефон – так и есть.

– Артем, ну что ты такое говоришь? Я же у мамы, мне надо с ней сидеть после операции.

– А откуда я знаю, что ты у мамы? Может, ты говоришь, что у мамы, а сама на блядках. Как я могу тебе верить? – решил я обострить ситуацию.

– Тема, о чем ты говоришь? – в ее голосе слышалась растерянность, смешанная с чувством вины.

– Все о том же, – неопределенно сказал я, чувствуя удовольствие от ее смущения.

– Хочешь, позвони маме.

– Нет хорошего времени суток, чтобы звонить твоей матери. Утром позвонишь – весь день кувырком пойдет, а вечером позвонишь – всю ночь кошмары будут сниться. Нет уж, уволь.

– Артем, я нашла одного очень хорошего психотерапевта. Она училась в Америке и может принять нас сегодня. Я заеду к тебе пораньше, мы решим несколько проблем, подготовимся и поедем на прием, – вкрадчиво сказала Светка.

– Приезжать приезжай, но насчет психотерапевта я обещать не могу. Что она скажет такого, чего я не знаю? – ответил я.

– Я застолблю место в ее графике. Если мы не пойдем, то извинюсь и заплачу за пропущенный прием, ничего страшного. Думаю, нам надо попробовать. Иногда полезно увидеть, как проблема выглядит со стороны, – тихо ответила Светка.

– Хорошо, но приезжай как можно раньше, я весь день буду дома. А то во мне злость накапливается и накапливается, – предупредил я, – нужно ее куда-то излить.

– Боже, до чего мы дожили! Сексом занимаемся не от любви, а от злости. Мы же переживем это? – грустно спросила Света.

– Переживем. Или нет. Кто знает? Никто. Потому что непонятно, от кого или чего это зависит, – честно ответил я.

– Артем, это от тебя зависит, – сказала Светка с надеждой в голосе.

– В том-то и дело, что нет. Я сейчас не завишу от своей воли, во мне что-то перевернулось. Я не могу избавиться от злости, от обиды. Не-мо-гу, понятно? Отодрал тебя со злостью – вроде чуть легче стало, Игоряшу сдал сестре в вечное сексуальное рабство – еще чуть легче стало, но это лечение симптомов, а не болезни. Болезнь глубоко сидит, и, может, она неизлечима, как рак. Только в результате этой болезни умру не я, а ты. Ты для меня, – уточнил я.

В телефоне воцарилась тишина.

– Тема, я тебя люблю, – услышал я дрожащий Светкин голос.

– Оставь это про любовь. Где твоя любовь была, когда ты с Игоряшей трахалась в нашей постели? О какой любви ты думала? – зловеще спросил я, получая удовольствие от каждого слова.

– Я думала о любви, которой ты занимаешься с Ларой-трансвеститом, – просто ответила Светка.

Я растерялся от такого ответа. Глупо было бы говорить, что я не знал, что Лара транс, а другого ответа в голове не было, поэтому я решил притвориться дурачком:

– А причем здесь трансвестизм?

– А при том, – вдруг живо заговорила Светка, – я поняла…

– Ладно, оставим разговоры. Приезжай давай побыстрее, я надругаюсь над тобой, а потом будем говорить. А то я сейчас разозлюсь не на шутку, и ничего хорошего из этого не получится. Видишь, я терпелив. Стараюсь. Тебя не побил, не убил, разговариваю. Кстати, вышлю тебе пару картинок от сестры. Очень забавно, – сказал я.

– Какие картинки от сестры? – с готовностью переключилась на другую тему Светка.

– Увидишь. Очень забавно. Все, пока. Поторапливайся давай, – грубовато закончил я разговор.

– Хорошо. Все, бегу. До встречи, – отозвалась Светка и отключилась.

Первой отключилась, сука. Меня почему-то этот факт разозлил. Пошлю-ка ей Игоряшины фотки, пусть любуется.

Собакин терпеливо ждал, когда я закончу возню с телефоном.

– Что, Собакин, следуем по твоему алгоритму: ты поссал, теперь надо кормиться. А гадить когда будешь? Вечером?

Собакин смотрел мне в глаза и нетерпеливо крутил задницей.

– Хорошо, пойдем домой. Буду тебя кормить.

И мы пошли домой.

Новостей ни от сестры, ни от Кума не было. Я решил не ходить вокруг да около, а позвонить прямо Ксении.

К моему удивлению, она тут же ответила. Голос звучал одновременно озабоченно и приподнято – такого голоса у нее я никогда не слышал.

– Ты где, сексуальная маньячка? – спросил я напрямую.

– В такси, лечу в институт. Прям атас какой-то, – возбужденно проговорила сестра.

– Ксения, институтка из благородных девиц, откуда ты знаешь слово «атас»? Может, ты знаешь и слово «блядь»? – спросил я очень вежливо.

– Я не знаю, что на меня нашло, прям какая-то невероятная сила во мне пробудилась. Мы всю ночь протрахались, как заводные. И откуда только силы взялись? – радостно сообщила сестра.

– Игоряша меня не подвел? – спросил я ее.

– О-о нет! Игоряша был на высоте. Точнее, и на высоте, и внизу, куда хочешь – туда и лез! Прям неугомонный! – восхитилась Ксения.

– А как вы угомонились? – поинтересовался я.

– Не знаю, как-то устали наконец, – с грустью сказала сестра.

– Устали вдруг? Я тебе так скажу: вы оба подцепили вирус, и когда оказались вместе, то оба подключились к Интернету через твой вай-фай, и понеслась между вами несусветная похоть-прелюбодейство. Ты даже забыла про свой любимый институт и свой долг перед страной – все променяла на игрища. Не стыдно тебе? – неискренне пристыдил я сестру.

– Нет, не стыдно. Ты знаешь, какой у Игоряши язык длинный? – издеваясь, спросила Ксения. – Я понимаю, почему Светка с ним трахнулась.

Этого удара я не ожидал. Но обижаться или злиться было поздно.

– Ты, Ксения, особенно не гоношись! Ведь это я вас свел, ему в качестве наказания. А во-вторых, это я отключил у вас Интернет, чтобы обломать вам кайф и вернуть обществу академика-вирусолога. Понятно?

Но в ответ я услышал, как Ксения кричит на кого-то мимо телефона:

– Эй ты, придурок, ты чем занимаешься во время езды? Держи руль двумя руками и смотри на дорогу! Угробишь нас обоих!

– Эй, что там у тебя происходит? – закричал я в телефон.

– Да таксист, идиот, начал мастурбировать прям за рулем! – закричала Ксения.

– Скажи ему, чтобы отключил вай-фай, – тут же отреагировал я.

– Ты, дебил, отключи вай-фай сейчас же! – заорала Ксения в сторону.

В ответ кто-то что-то пробурчал мужским голосом.

– Вот так! И смотри на дорогу!

– Отключил, – констатировала сестра с некоторым облегчением.

– Перестал?

– Вроде да, – успокаиваясь, сказала Ксения. – Неужели Интернет так сильно влияет?

– Похоже, что даже компьютера не нужно. Вирус в голове, вай-фай – и все! Человек превращается в членовека. Мы с тобой, сестра, будем знаменитыми, – заключил я. – Может, нам Нобелевскую премию дадут!

– А мне плевать! Подумаешь, премия. Мужик в постели лучше премии, – развязно ответила сестра, а потом прикрикнула на водилу: – Давай на дорогу смотри, нечего на меня пялиться! Надо сейчас думать, как этот вирус использовать на благо людей, – продолжила она.

– Это как мирный атом?

– Вот приходишь домой уставшая, не до секса, и муж уставший, ему тоже не до этого, а тут подключил вай-фай – и все, полный вперед на всю ночь нон-стоп! Это же классно! Сколько семей это спасет, рождаемость повысит! – возбужденно говорила сестра.

– А если рука не поднимется отключить вай-фай? Что тогда? Трахаться до смерти? Эдакий секс-камикадзе? Ты же не могла остановиться! Что было бы, если б я не догадался Интернет тебе отключить? – задал я резонный вопрос.

– Я не знаю. Надо будет провести эксперименты, – ответила Ксения.

– А что? Здорово! Нобелевская премия за обуздание безудержного вируса и направление его действия на благо человека, – подпел я. – Лечение полового бессилия, половой апатии, повышение рождаемости в странах с низкой рождаемостью. Только ты поосторожней с экспериментами, без жертв.

– Не учи ученого, – огрызнулась сестра.

– Тут вопрос, кто ученый? У тебя стаж-то – только одна ночь, да и та под вирусом! И, кстати, я твои фотки Светке отправил, пусть полюбуется на Игоряшу, – сказал я, надеясь, что Ксения смутится, но ничего подобного не произошло.

– И что? Мне плевать, – равнодушно ответила сестра. – Кстати, хоть ты и придурок и отключил у меня Интернет, за Игоряшу спасибо! Клево было! Все, я подъезжаю. Дам тебе знать, где и когда завтра. И подключи Интернет обратно, можешь отключить его в пять утра на всякий случай!

– Еще один положительный момент вируса! – сказал я.

– Это какой?

– Такой, что люди становятся настолько бесстыжими, что их уже не смущает обнаженка, разные интимные секс-упражнения. Это хорошо, а то сколько трагедий из-за этого было. А тут новые времена – новые нравы. Эволюция в действии!

– Все, до связи, Дарвин, – сказала сестра голосом директора института и отключилась.

От Светки пришла эсэмэска: «Не верю глзм. Какой ужас! ☺» А потом еще одна: «У тебя есть еще один ошейник?:)»

Я ответил: «У Собакина. У меня есть плетка».

Из соседнего подъезда вышел подросток. Не отрываясь от экрана телефона, он вышел на тротуар и, не глядя вокруг, пошел мне навстречу. Молния на его джинсах была расстегнута.

– Ширинку застегни! А то вирус залетит, – предостерег я молодого человека.

– А? Что? Спасибо! – он свободной рукой застегнул молнию и пошел дальше.

Вот, Собакин, как меняются времена! Но одно остается постоянным – это эволюция, а для эволюции главное – это секс, потому что секс – главный двигатель эволюции. Без секса не может быть изменчивости видов. Но странно, когда секс меняется быстрее видов и эволюции. Эволюция этого не любит. Это по Дарвину. Собакин что-то невнятно прорычал – он не любил Дарвина.

Офис психотерапевта находился в «Москоу-Сити». Когда мы вошли в приемную, нас встретило большое окно с видом на центр города. Уже начинало темнеть и огни города стали хаотично включаться, мелькая, как мушки перед усталыми глазами.

В просторной приемной никого не было, кроме секретаря – молодого метросексуала за модерновым столом с огромным компьютерным экраном и идеально сложенными бумагами по краям.

Он очень внимательно нас приветствовал. Светка вступила с ним в переговоры, а я начал осматривать приемную. На стенах висели картины, точнее, репродукции Пикассо, в углу – небольшой холодильник со стеклянной дверью, в котором аккуратно лежали бутылочки с водой для посетителей, рядом – кофеварка со сваренным кофе.

Играла так называемая расслабляющая музыка, которая всегда неимоверно меня раздражает. Ее пишут бездари и лузеры, не способные сочинить нормальную, хорошую музыку, и их бездарность так сильно пропитывает их творения, что они начинают действовать на нервы и вместо успокоения дают обратный эффект. В дальнем углу приемной, между стеной и широким окном, сидел какой-то лысый здоровяк, уткнувшийся в журнал. Было видно, что он борется со сном, и сон его одолевал, качая лысую голову вверх и вниз.

– Воды хочешь? – спросила Светка.

– Нет.

– А я выпью водички, жажда мучает, – тихо сказала Светка и достала из холодильника пластиковую бутылку.

– Пожалуйста, присаживайтесь, – предложил метро-секретарь, – доктор будет с вами через пару минут.

– Спасибо, – отозвалась Светка и села в кресло у стены.

Я сел в соседнее кресло.

– Скажите, а почему у вас играет эта идиотская музыка? – спросил я метро-секретаря.

– Вам не нравится? – спросил он в ответ.

– А почему вы отвечаете вопросом на вопрос? Это невежливо.

– Извините, – отозвался секретарь и полез в компьютер. Через секунду в приемной стало тихо.

Эта тишина так ударила по голове сидящего в углу человека, что она рухнула вниз и оторвалась бы, если бы не могучая шея, выдержавшая свободное падение лысого шара. От рывка сидящий вздрогнул, подхватил падающую голову и широко открыл тяжелые веки, потом осмотрелся, чуть поменял позу и опять сонными глазами уткнулся в журнал.

Я поймал взволнованный взгляд Светки и кивнул ей, мол, в чем дело?

– Артем, ты что? Недотрахался, что ли? Что на тебя нашло? – шепотом спросила она.

– Нет, я себя настраиваю на откровенный лад. Мне надо говорить, что я думаю. А иначе зачем мы сюда пришли? – ответил я обычным голосом.

В этот момент из кабинета вышла психотерапевт:

– Светлана Георгиевна и Артем Георгиевич?

– Да, это мы, – отозвалась Светка, вставая.

– У вас одинаковые отчества, – с улыбкой подметила очевидное психотерапевт.

– Но мы не брат и сестра, – сказал я цинично, – я бы не стал делать с сестрой то, что делаю со Светланой Георгиевной.

Я торжествующе посмотрел в широко открытые глаза секретаря и даже заметил краем глаза, как лысый человек в углу оторвался от журнала.

– Ну, пойдемте в кабинет, – сказала психотерапевт, пропуская нас вперед.

Кабинет был не очень большой, но просторный, в середине полукругом стояли четыре глубоких, с высокими спинками и комфортными мягкими подлокотниками, темно-бордовых кресла. Психотерапевт предложила нам расположиться в креслах, сама села напротив.

На стенах висели большие фотографии пейзажей, которые, по задумке, должны вселять идею о натуральной гармонии или что-то в этом роде. Но проблема в том, что эти фотографии были настолько задрочены «Фотошопом», что оказывали тот же эффект, что и музыка для релаксации, – хотелось, чтоб они исчезли.

Психотерапевт несколько секунд молча с улыбкой смотрела на нас. Она была, как я заметил, небольшого роста, блондинка с каре, глаза светлые, нос с едва заметной горбинкой и мощный волевой подбородок с чуть неправильным прикусом. Наконец она очень вежливо представилась:

– Ольга Борисовна.

Она старалась говорить так, чтобы не вызвать у собеседника никаких эмоций.

И это стало меня раздражать. Вообще вся затея нравилась мне все меньше и меньше. Светка закинула ногу на ногу и довольно высоко оголила бедро. Я решил сосредоточиться на нем – это было самое эстетичное зрелище во всем кабинете.

– Итак, давайте начнем с простого разговора о том, что вас привело ко мне и чего вы ожидаете от этой встречи. Иными словами, как вы думаете, чем я могу вам помочь? – сказала Ольга Борисовна, четко выговаривая слова и глядя на нас по очереди.

– Видите ли, Ольга Борисовна, у нас проблема, которую мы не знаем, как решить, – начала Светка издалека. – Эта проблема очень сложная, очень эмоциональная, и поэтому нам нужен кто-то, кто, может быть, направит нас в нужном направлении.

Я оторвал глаза от Светкиного бедра. Хоть бы юбку повыше задрала.

– Я думаю, что помочь нам не может никто. Мы должны сами во всем разобраться, это как уравнение, которое надо решить самому. Если его кто-то решит за тебя, это ничего не даст, – высказался я очень даже, как мне показалось, образно.

– То есть вы считаете, что помощь вам не нужна, но все-таки пришли на встречу? – переспросила психотерапевт.

Я красноречиво посмотрел на Светку.

– В какой-то степени да, я уговорила его прийти и попробовать поговорить, – ответила за меня Светка.

– Хорошо. Мы еще вернемся к тому, что вы говорите, что вам помощь не нужна, – сделала заметку Ольга Борисовна. – А сейчас давайте попробуем сформулировать проблему, которая вас сюда привела.

– Мы женаты уже девять лет, а вместе еще больше, – начала издалека Светка.

– И у вас пропала острота отношений? – попыталась подсказать психотерапевт.

– Как раз наоборот, наши отношения очень обострились после того, как Светлана Георгиевна, как это сказать культурно, чтобы не резало слух, скажем так, выебала друга моего раннего детства, лузера Игоряшу. И это поставило нашу женитьбу под угрозу развала. И я думаю, что из жалости к прожитым вместе годам, чтобы не вычеркивать их из жизни, не выбрасывать на помойку, мы пытаемся сохранить семью. Или что-то в этом роде, – разбил я лед нашего первоначального стеснения.

Ольга Борисовна подняла брови.

– Артем Георгиевич, я прошу вас не употреблять таких выражений, – сдержанно сказала психотерапевт.

– Блять, каких выражений? – не понял я. – Это вы о чем?

– Я понимаю, что вы раздражены и вас захлестывают эмоции, но давайте использовать для выражения чувств нормативную лексику, – твердо сказала Ольга Борисовна.

– Это будет сложно, – честно признался я, – мне хочется выразиться как можно точнее, не ходить вокруг да около, а высказать свои ощущения так, как я их чувствую. А это очень трудно сделать нормативной лексикой.

– И тем не менее давайте попробуем. Скажите, Артем Георгиевич, что в этом факте – что ваша жена имела половые отношения с вашим другом – больше всего вас задело?

– У меня не было с ним половых отношений, – встрепенулась Светка, – это было только один раз.

– Это сейчас не имеет значения, – обратилась психолог к Светке. – Что вас, Артем Георгиевич, больше всего задевает в этой ситуации?

– Все.

– Что все? Самолюбие? Гордость? Мужское достоинство? Обида? Боязнь слухов?

– Все, кроме слухов. Слухов я не боюсь. Слухи и чье-то мнение меня не волнуют.

– А мужское достоинство и гордость, самолюбие страдают?

– Все остальное страдает.

– И эти страдания мешают вам дальше жить с женой?

– Мешают. И еще я не могу больше ей верить.

– О восстановлении доверия мы поговорим отдельно, а вот об уязвленной гордости и самолюбии нам следует поговорить сейчас. Последние установки Американской академии психологов говорят о так называемой токсической маскулинности, или, говоря обычным языком, распространенного стереотипа поведения мужчин. Стереотип мужчины как сурового воина, мачо, который скрывает свои эмоции, потому что не хочет показаться слабым, на самом деле крайне вреден для психического здоровья. Это вредит как окружающим людям, так и самому мужчине. Он должен научиться выражать свои чувства не стесняясь, не должен бояться заплакать, – объясняла Ольга Борисовна нам точку зрения американской академии и, видимо, свою тоже.

Я молчал, Светка с любопытством смотрела то на меня, то на психотерапевта.

– Вы должны дать выход своим эмоциям, не стесняясь. Не надо бояться слез, они – естественный выход наших переживаний, – настаивала психотерапевт.

– Я своих чувств не стесняюсь. Я прямо говорю, что мне херово, – честно признался я.

– Вы должны понять, что этот мужской мачизм, эта псевдосуровость ни к чему не приведут. Вы должны выпустить наружу свои эмоции, осознать, что вы не супермен, не воин, а простой мужчина, которому изменила жена. Таких, как вы, тысячи. Им так же, как и вам, изменяют жены, и ничего необычного или странного в этом нет. Дайте выход эмоциям, лучше всего через слезы, – настаивала Ольга Борисовна.

Я понял, что задачей психотерапевта было продвинуть теорию о токсическом мужестве.

– Девушка, вам здесь… – начал я.

– Я не девушка!

– Хорошо, женщина!

– Я вам не женщина!

– Вот видите, вы даже сами точно не знаете, кто вы, а пытаетесь давать мне советы. Я дам выход моим эмоциям. Я не хочу плакать, хоть убейте меня, не хочу. Даже если Светка перетрахается со всеми мужиками, которых я знаю! Мне плакать не захочется! Мужчины не любят плакать. Неужели это непонятно? Эволюция нас сделала другими. Когда печенеги или половцы осаждают крепость, это женщины начинают плакать, а мужики готовятся отражать нападение, потому что знают: если печенеги или половцы захватят город, то выебут всех – и мужиков, и баб. И вы говорите чушь, потому что если к вам в квартиру…

– Прекратите сейчас же!

– Я даю выход своим эмоциям!

Светка вжалась в кресло.

– Прекратите сейчас же и убирайтесь отсюда! – крикнула психотерапевт.

– Если к вам в квартиру залезут бандиты, и двое будут держать вас за руки и ноги, а третий будет вас драть, а потом они поменяются местами, а ваш муж будет стоять рядом и плакать, это вряд ли вам понравится. Хотя, конечно, возможно, что вы будете получать удовольствие от всего этого…

– Пошел вон отсюда, ублюдок! – крикнула Ольга Борисовна.

Она, видимо, нажала скрытую кнопку вызова помощи, потому что в кабинете появился тот самый человек, который сидел в приемной с журналом. Это был большой мужчина, загородивший собой почти весь дверной проем. Он не выглядел таким большим, когда сидел. Почти лысая голова с выпученными глазами, которые нахально светились превосходством. Большой, качок, подумал я, но драться не умеет. Это не Кум, по которому сразу видно: борец, а этот пугает своим видом, и только.

– Что шумим? Давай отсюда по-быстрому сам, а то помогу тебе и твоей бабенке, а заодно и второй глаз разрисую, – развязно сказал бугай.

Я ничего не сказал, только посмотрел ему в глаза, пристально, не моргая. Я на секунду почувствовал себя удавом и ощутил, как собрались мышцы во всем теле, не напряглись, а собрались в узел, концентрируя энергию в одной точке.

Бугай воспринял мой пристальный взгляд как вызов и призыв к действию и лениво потянул руку, чтобы схватить меня за шиворот.

Моя рука вылетела вперед, неся на сжатых костяшках всю энергию тела. Она, как кистень, въехала в центр нижней челюсти, где сходятся ее правая и левая части, сбросила всю энергию в эту точку соприкосновения и отскочила обратно. Второй удар не понадобился.

Энергия, сорвавшаяся с кулака, расщепила нижнюю челюсть на правую и левую части, вошла в мозг и убрала из глаз охранника нахальное выражение, лишив их вообще какого бы то ни было выражения, а затем длинным замыканием выключила мозговые центры, отвечающие за понимание, положение в пространстве и взаимодействие частей тела. Туловище, лишенное руководства, рухнуло на пол.

Полы пиджака на бугае распахнулись, и я увидел у него на поясе электрошокер в чехле. Я нагнулся, отстегнул электрошокер, достал его из футляра. Молча повернулся к психотерапевту. Ольга Борисовна стояла, боясь пошевелиться. Я вытянул руку так, что клеммы шокера оказались на уровне наших глаз, и нажал кнопку. Между клеммами появилась шипящая дуга. Я выключил шокер и в полной тишине сказал:

– Ты, сука, мужиков плакать призываешь, а сама, когда обосралась, не позвала какого-то плаксу-кляксу, а этого бугая двухэтажного вызвала. Вот и вся твоя американская академия. Здесь тебе, блядь, не Америка! Пойдем, Светик! – позвал я жену, которая сидела в кресле, не спуская с меня глаз. – Пойдем.

Света встала и боком обошла лежащего бугая, который к этому моменту начал подавать признаки жизни. Я наклонился к нему, держа шокер в руке:

– Я это забираю как трофей, – и положил шокер в карман. Потом достал свою визитку и положил ее в нагрудный карман бугайского пиджака. – Позвони мне. У меня есть хороший адвокат, он научит, как слупить бабки с этой суки. Ты, как-никак, на работе пострадал.

Бугай непонимающе мотал головой.

Я вышел в приемную. Секретарь за столом явно был чем-то озабочен.

– Ты плачешь? – спросил я его.

– В каком смысле?

– Ну, бывает, что плачешь? Если обидно или больно? – попытался уточнить я.

– Случалось, – ответил растерянный метро-секретарь.

– Плакса-клякса! – недобро сказал я. – Давай, Светлана Георгиевна, плати за прием и пойдем. Мне явно стало легче.

Светка трясущимися руками заплатила, я подхватил ее за локоть и мы направились к выходу.

Мы ехали к Светкиной матери, точнее, я вез ее туда, чтобы она продолжила выполнять дочерний долг. Мы толкались по проспекту Вернадского, удаляясь от центра. Светку надо будет высадить на юго-западе, а потом опять пилить к себе в центр – пустая трата времени.

– Видишь, Светик-семицветик, не получается у меня. Не знаю, то ли эта баба дура, то ли я быкую, но как-то глупо получилось. Не хочу я плакать. Наверное, уже не склеить того, что разбито. Я где-то понимаю, баба-дура говорит: ты поплачь, сопли польются, этими соплями все и склеишь. Только на соплях ничего не держится долго. Да и на сперме тоже держаться не будет, – грустно заключил я.

– Артем, не торопись с выводами. Эта психотерапевт и вправду очень странная. Давай пока оставим все как есть. Я найду другого, лучше, чем эта. Я, кажется, поняла, что нам надо. Ты занимайся своими делами и дай мне немножко времени все организовать, – тихо попросила Светка.

– Мне торопиться некуда. Но я не уверен, что это имеет смысл. Давай смотреть правде в глаза.

– А я верю, что имеет. Я верю, что мы созданы друг для друга!

– Света, еще одно слово, и я сделаю с тобой то же, что и с бугаем из психушного офиса. Осторожно в выражениях. Не наглей, Светик-минетик. Хорошо? – не очень вежливо попросил я.

– Хорошо, – чуть испуганно сказала Светка.

– Так-то оно лучше.

Мы на какое-то время замолчали.

– Артем, – спустя какое-то время Светка опять заговорила, – а кто тебе глаз подбил? Это же должен быть очень умелый человек.

– Это был не человек, – ответил я.

– А кто?

– Водяной.

– А где ты его нашел?

– В реке.

– А зачем он тебе понадобился?

– Я не верил, что он существует. Мы поспорили, что я сплаваю до его места и обратно.

– И?

– Сплавал. Правда, пока я плыл, он меня отмудохал, а я ничего сделать не смог. Он в воде, как я на суше, а я в воде не очень. И еще русалки меня за член дернули, просто так, для потехи, – объяснил я ей ситуацию.

– Вот бляди! – разгорячилась вдруг Светка.

– Кто?

– Русалки!

– То, что мне водяной глаз подбил, тебя не смущает, а то, что русалки за хер дернули, возмущает. Где логика? – не понял я.

– С водяным вы сами разберетесь, а эти поблядушки чего лезут и хватают руками, что не их? – никак не могла успокоиться Светка.

– Понятно, – заключил я, ничего на самом деле не понимая.

– Хорошо, а откуда у Георгия Трофимовича скула подбита? – продолжала расспросы Светка.

– Это он в лобовое стекло в машине въехал, – объяснил я.

– А почему? – никак не унималась Светка.

– Я тебе этого говорить не буду, потому что если я начну рассказывать, ты еще тоже ненароком в лобовое стекло въедешь – у меня может флешбэк случиться, – предостерег я Светку.

– Это случайно получилось?

– Ну не специально же. Я вдарил по тормозам, и он всей физиономией прям в стекло. Я испугался, что он мне стекло разнесет. Но обошлось.

Мы подъехали дому, где жила Светкина мать.

– Ну вот, приехали, – с сожалением сказала Светка.

– Угу, приехали, – согласился я.

– Будем на связи. Дай мне знать, если что-то нужно. А я попробую найти нормального консультанта. Поцеловать тебя можно на прощание?

– С каких это пор ты стала такая стеснительная?

Светка положила мне правую ладонь на шею, быстро наклонилась и поцеловала, привалившись грудью.

– Осторожно, – предупредил я, – а то разбудишь во мне спящего зверя, что тогда?

– Тогда что-нибудь придумаем, – сказала Светка, открывая дверь.

– Вот, Светлана Георгиевна, держи трофейный шокер. Если теще обезболивающие помогать не будут, ты попробуй шокер, он точно полный наркоз даст, – посоветовал я.

– Не искушай, – побоялась взять шокер Светка.

– Бери, не бойся, может пригодиться, – настоял я.

– Хорошо. Давай сюда. Может, на тебе попробую, чтоб память стереть. Так все и образуется!

– Эх, Светлана, легких путей в жизни ищешь. Все норовишь на дурочку проскочить. Не получится! – упрекнул я Светку. – Пока!

– Пока, – попрощалась Светка и легко захлопнула за собой дверь.

Я остался в машине один.

Утро в день конференции, как бы уже по традиции, началось со звонка Кума. Правда, я к этому времени уже встал, принял душ и начал одеваться: костюм, хорошая рубашка с галстуком, носки, которые должны подходить по цвету к брюкам и ботинкам, – все это выводило меня из привычного джинсово-пинжачного состояния души.

– Слушай, Транзистор, Ксения опять опаздывает! – крикнул Кум.

– Сергей Иванович, ты, падла, в пять утра у нее вай-фай отключил? – крикнул я телефон.

– У, бля, забыл, – сдавленно отозвался Кум.

– Давай быстро! Ничего тебе поручить нельзя! – кричал я в телефон, чувствуя себя при этом если не главой ФСБ, то как минимум генералом, орущим на своего подчиненного. – Разжалую тебя! – вошел я в роль.

– Да прям сейчас! Хер тебе поперек корыта, – оправился от первоначального шока Кум.

– Давай действуй! Пока конференция не сорвалась! Родина в опасности! А на тебя положиться нельзя!

– Транзистор, кончай наезжать, – примирительно сказал Кум.

– А ты не называй меня Транзистором. Я не Транзистор!

– А кто ты?

– Я хакер.

В телефоне возникла пауза.

– Не подходит.

– Почему?

– Слишком на «хер» похоже.

– Кто о чем! – сокрушился я.

– Слушай, ты не обижайся. Это у меня тогда сорвалось и уже прилипло к языку, ничего с этим поделать не могу, – стал оправдываться Кум.

– Так, кончай треп. Отключай сестре кислород!

– Все. До связи! – попрощался Сергей Иванович.

– Удачи тебе, пастор Шлаг! – напутствовал я Кума.

– Ну ты, бля, ваще! – и отключился.

Конференция была организованна по самым высоким западным стандартам политкорректности. Политики запада потребовали признать инфекционную киноцефалию тяжелым недугом, а значит, преследовать болеющих этой болезнью или ущемлять их права нельзя, а наоборот, надо помочь несчастным и создать им более комфортные условия для того, чтобы переносить заболевание. Они не должны подвергаться критике или насмешкам со стороны более здоровых членов общества.

Более того, общество должно взять на себя расходы по обустройству быта больных.

В этом коренное отличие России от Запада. В России народ стал организовываться в Детей Диогена и придавать событиям бунтарский окрас, а общество на Западе раскрыло объятия страждущим. Организаторы конференции, среди которых была моя сестра и Сергей Иванович, чтобы избежать ненужных столкновений, решили последовать западному стандарту.

В свете влияния политкорректности вокруг конференц-зала были установлены кабинки для кормящих матерей, чтобы те могли сцеживать молоко, кабинки для одиночной медитации (по терминологии Кума, который был главным организатором конференции, – дрочильные кабинки) и кабинки для медитации вдвоем (по той же самой терминологии – сношальники).

Кабинки пользовались невероятной популярностью среди участников конференции, причем кабинки для кормящих матерей использовались явно не по назначению, потому что из них все время выходили великовозрастные мужики-вирусологи, а кормящих матерей среди участников не оказалось.

Моя сестра прибежала на конференцию с небольшим опозданием – запыхавшаяся, чуть небрежно одетая, с распущенными волосами до плеч, юбка в обтяжку чуть прикрывает колени, коротенький пиджак, белая кофточка, пуговицы расстегнуты чуть ниже, чем следовало бы для научной конференции, а главное – горящие глаза и улыбка женщины, только что вылезшей из постели.

Она была высокая и чуть громоздкая, но то, что я всегда воспринимал как кобылистость, вдруг оказалось яркой броской сексуальностью. Моя сестра оказалась красавицей, и я в душе восхитился ею. Вот Игоряша подлец, что натворил. Сестра пронесла за собой по пространству цунами феромонов, и народ кинулся в кабинки. Это был успех конференции. Дальше все пошло как по маслу.

Ксения открыла конференцию и сделала вводный доклад, рассказав о вирусе, его структуре, патогенезе, клинических проявлениях, влиянии Интернета, и поставила главный вопрос: как бороться с болезнью?

Дальше выступил я. Просто и доходчиво я рассказал о том, что компьютерный вирус, а точнее, чтобы его отличать от биологического собрата, назовем его по-нашему – глюк, – так вот, этот вирус в голове человека позволяет Интернету подключаться к нему через вай-фай, и это стимулирует продукцию собачьих протеинов, которые влияют на поведение человека, превращая человека в членовека.

Последнее открытие – это то, что наличие вируса позволяет подключаться Интернету к человеку без всякого кода или пароля. Членовеку достаточно сидеть в сфере действия вай-фая или даже перед экраном телефона или подключенного к Интернету компьютера, и при этом происходит стимуляция собачьих протеинов – это работает, как блютуз.

Мой доклад был встречен гробовым молчанием, что очень контрастировало с живыми аплодисментами моей сестре. Я спросил, есть ли у кого-то вопросы, и молчание углубилось.

«Полные ебанаты», – сокрушенно подумал я и закончил на этом свое выступление.

Дальше началось обсуждение. Все несли какую-то чушь, но общая идея сводилась к тому, что вирус есть, он никуда не денется, и надо как-то с ним жить. А вот как противостоять ему, мнения разделись. Одни предлагали вакцинацию, другие говорили, что со временем выработается иммунитет, а третьи предлагали перевести мою защиту от этого глюка на нуклеотиды ДНК, вставить его в другой вирус и ввести его в членовека, чтобы антиглюк заблокировал глюк.

Все горячо обсуждали эти предложения, периодически выбегая в кабинки для медитации. Наконец-то конференция кончилась, и все начали устало разбредаться из конференц-зала. Я пошел в кабинет сестры, где встретил удрученного Кума. Он с трудом переносил происходящее.

– Кум, ты кабинки задействовал на благо родины, подключил к своим коллегам? – поинтересовался я.

– Да ну их на фиг! Люди совсем стыд потеряли. Никого ничем не удивишь, всем все пофигу! Раньше запишешь, как один мужик другого в задницу трахает, и все, можно использовать в работе, или замужняя женщина у кого-то отсасывает – тоже можно привлечь. А теперь? Все друг друга трахают, все друг у друга отсасывают, никакого порядка нет! Люди действительно в собак превратились, работать невозможно стало!

– Бедный, ты так без работы останешься! – посочувствовал я.

– Это вряд ли, но будет сложнее, – констатировал Кум.

– А я в этом вижу плюс, – вмешалась сестра, – люди могут не бояться за то, что они делают в постели, с кем они спят, это уже не является поводом для осуждения или вербовки – значит, больше свободы! Получается, что вирус принес людям освобождение.

– Срать посреди площади или трахаться в публичном месте – это свобода? – переспросил Кум.

– Сергей Иванович, ты ханжа, – сказал я осуждающе. – Подумаешь, кто-то пописал в вагоне метро или молодежь чуть перепихнулась в автобусе. Это издержки свободы. Ученые мужи уже смирились с вирусом, обсуждают, как с ним жить.

– Вы, друзья, очень уж сгущаете краски! Даже собаку можно приучить не гадить дома. И, потом, все мои коллеги реально смотрят на вещи, лечение для вируса сразу не найдешь, нужно время, – объяснила сестра.

– Все эти ученые, вы меня простите, конечно, Ксения Георгиевна, но они, как один, ебанаты, – с легким раздражением сказал Кум.

– Сергей Иванович дело говорит. Ты, понятное дело, вирус защищаешь и очень благодушно настроена, понятно почему. Но вообще ситуация серьезная, а твои коллеги и правда ебанаты. Они словно все одной породы, хотя и из разных стран.

Я достал из кармана список участников конференции и развернул листок.

– Вот, смотри, у всех почти одна фамилия! – с удивлением констатировал я.

Сестра и Кум не успели заглянуть в свои листки, как я начал перечислять.

– По алфавиту: Аргентина – Ебанерос, Армения – двое: Ебанян и Ебанянц, Болгария – Ебанатов. А Грузия прислала двоих – Ебанидзе и Ебанишвили.

– Не может быть! – засмеялся Кум во весь голос. – А кто от Америки?

– Ебанстон, – ответил я.

Сестра только махнула на меня рукой, ее глаза смеялись.

– От Азербайджана – Ебан-заде. От Литвы – Ебанайтис.

– А от Украины? Ебанько? – задорно спросил Сергей Иванович.

– Ты как в воду смотришь! – подзадорил его я. – А от Швеции…

– Ебансон, – вставила моя сестра с некоторой долей смущения.

– Ты, как всегда, права, моя сестра – секс-бомба. От Германии – Ебанштофф.

– А кто от Голландии? – поинтересовался Кум.

– Ван Ебаанат, – ответил я. – А от Израиля Эбанштейн.

– Это почему все начинаются на «е», а из Израиля – на «э»? – удивился Сергей Иванович.

– Потому что евреи не могут как все, – ответил я Куму.

– Пожалуй, – согласился тот.

– А кто представляет нашу могучую родину? – спросила сестра.

– Помимо брата и сестры Скименковых, Артема и Ксении, еще несколько человек: Ебанашкин, Ебаньков, Ебанов и Ебанауллин.

– Эй, Ебанауллин – татарин! – строго вставил Кум.

– А что, татарин не может представлять нашу родину? – вступился я за татар.

– Конечно, может! – поддержала меня и татар сестра.

– А я что, против? Я просто уточнил, – оправдался Кум.

– Ой, мальчики, может, по рюмочке коньячка выпьем? У меня тут есть в шкафчике французский. Давно стоит неоткрытый, – улыбаясь во весь рот, предложила сестра.

– Ох, Ксения, ты все больше меня поражаешь. Что папа с мамой скажут? Трахаешься нон-стоп, выпивать начала, работу пытаешься прогуливать. Совсем загуляла. Так и в нормального человека превратишься. Как потом выкарабкиваться будешь? И потом, какое влияние на младшего брата?

– Ксения Георгиевна, вы его не слушайте! Он хоть и ваш брат, но чтобы вас не обидеть, так скажем, уж очень чудной! – сказал Кум, глядя на меня.

Сестра достала две рюмки, бутылку коньяка, который оказался «Наполеоном».

– Подойдет? – спросила она, глядя больше на Кума.

– Конечно!

– А ты что, сама пить не будешь? – спросил я сестру.

– Почему не буду? – возмутилась Ксения.

– А почему тогда только две рюмки? – наехал я на нее.

– Ты же не пьешь! – оправдываясь, ответила Ксения.

– Это кто тебе сказал? – прикинулся я.

– Как кто? – растерялась сестра.

Кум с любопытством смотрел то на сестру, то на меня.

– Это клевета! – все больше заводился я.

– Транзистор! Ты что? – со страхом в голосе спросил Кум.

– Без паники, – успокоил я сестру и Кума. – Доставай себе рюмку, – обратился я к сестре, – а ты, Сергей Иваныч, открывай и разливай. У меня есть тост!

Сестра опять полезла в шкафчик, достала еще одну рюмку и коробку конфет, которую тут же открыла. Все это она делала с несколько испуганным видом, периодически тревожно поглядывая на меня.

Когда на сестринском столе для посетителей появились три полные рюмки коньяка и открытая коробка конфет, мы встали вокруг, я и Кум – с одной стороны стола, а Ксения – с другой. Я взял рюмку с темно-янтарной жидкостью и приподнял ее до уровня подбородка. Остальные последовали моему примеру.

– Господа, – начал я торжественно, – сегодня мы услышали много ужасных слов о том, что этот поганый вирус-глюк делает с человеком. Он превращает нормальных людей в членовеков. Люди ведут себя все больше и больше как собаки. И кажется, что нет спасения от этого ужасного собачьего глюка, и всем нам пришел пипец. Но надежда есть! Есть одна вещь, которую собаки не делают, и эта вещь отличает нас от собак – собаки не пьют! Так давайте же выпьем этот коньяк в знак нашей несобачности, в знак нашего, все-таки, отличия от собак!

Я поднял свою рюмку еще выше и взял ею на прицел сначала сестру, а потом Кума.

– Артем Георгич, я тебя просто уважаю за этот тост, – первым откликнулся Кум, на его глаза навернулись слезы, – есть надежда, что мы победим этот гребаный вирус. Мы люди! – провозгласил Кум и шарахнул свой коньяк.

За ним молча, чуть поморщившись, выпила сестра и поставила рюмку на стол.

– Братик мой, – растроганно сказала Ксения, наклоняясь ко мне через стол. – Вырос совсем, я все думала, что ты придурок недорослый, а ты вон, взрослый стал, серьезные вещи говоришь. Дай тебя обниму.

Она наклонилась еще больше и тем самым полностью открыла для всеобщего обозрения глубокий разрез между своей грудью. Каким-то непонятным образом разрез между женской грудью является симметричным отражением борозды между полушариями мужского мозга. Возникает удивительная конгруэнтность форм, так что обе женские груди могут уместиться в мужском мозгу, на каждое полушарие по груди. Сестра стояла, наклонившись вперед в ожидании моего объятия, ее груди двигались в такт дыханию, как Сцилла и Харибда, ожидая жертвы.

– А ты совсем блядью стала! Что ты свои сиськи выставила? Встала тут раком, сиськи вперед! – начал возмущаться я, но Кум меня перебил:

– Транзистор, ты что на старшую сестру голос повышаешь? Тебе не нравится – ты и не смотри! А другие люди красоту ценят! Ксения Георгиевна, вы его не слушайте, это он из вредности!

– Какой вредности? Мне противно это видеть! И у нее совести нет, она со мной в детстве в одной ванной купалась! А теперь…

– С тобой, придурком, купалась, а вот с Сергей Иванычем нет, – вдруг игриво сказала Ксения.

Кум замер от предчувствия, что ему может что-то обломиться.

– О-о-о! – только и смог произнести я, полностью оглушенный услышанным.

Оживившийся Кум схватился за бутылку:

– Давайте выпьем за нашу человечность! – предложил он, разливая коньяк.

– С удовольствием! – кокетливо отозвалась сестра.

– Быстро пароль от твоего компьютера! – приказал я сестре.

– Киноцеф, – не задумываясь ответила Ксения.

Я быстро подбежал к сестринскому письменному столу, ввел пароль.

– Я отключаю кислород всему твоему блядскому институту, – предупредил я.

– Что? – не врубилась сестра.

Кум понял меня быстрее, поскольку был вовлечен в отключение кислорода в Ксениной квартире:

– Георгич, ну будь человеком! Не обламывай кайф! От тебя что, убудет? – взмолился он.

– Хрена тебе лысого, лысый хрен! – коротко ответил я.

Через минуту вай-фай во всем институте был отключен.

– А теперь, дорогие друзья, разбежались! Ты – к своему Игоряше, а ты, Кум, куда хочешь! У тебя записная книжка большая! Все! По коням!

Несостоявшиеся любовники виновато посмотрели друг на друга, как подростки, которых разогнали родители, а потом на меня.

– Эх, – вздохнул Кум, – давайте хоть за человечность выпьем, а то я уже разлил.

Сестра заколебалась.

Я молча взял рюмку, сестра тоже взяла свою. Кум поднял рюмку и торжественно сказал:

– За нас, не собак!

– Будем здоровы, – подхватила Ксения.

– За вас, не собак! – отозвался я.

Все без энтузиазма выпили и взяли по конфете.

– Слушай, Транзистор, у меня такое чувство, что на тебя вирус не очень действует, – заговорщицки сказал Кум. – Это почему? Вся зараза с тебя пошла, а тебе хоть бы хны! Может, ты это специально замутил? Или, может, ты шпион-диверсант?

– Может быть, – ответил я мрачно.

– Это вы зря так, Сергей Иванович, – вступилась за меня сестра. – Я же вам говорила, что специально так сделать невозможно.

– Это я к слову. Но ведь согласитесь, Ксения Георгиевна, вирус, похоже, на него не действует. Может, на нем эксперимент какой-нибудь поставить? – с надеждой спросил Кум.

– Я тебе что, собака – эксперименты на мне ставить. Злопамятный ты, Кум, – отозвался я.

– Мне докопаться хочется, почему вирус на тебя, засранца, не действует, – честно признался Сергей Иванович.

– А с чего ты решил, что он на меня не действует? То, что я на сестринские сиськи не бросился? Или то, что я дрочить не бегаю?

– А хотя бы и это!

– Если совсем честно, то не знаю сам. Но мозги у меня заняты чем-то другим. Чем точно, я определить не могу, но другим. А может, связь с трансом меня доконала? А может, Светка?

– С каким трансом? – вмешалась сестра. – Это что, правда?

– И ты знала? – беспомощно спросил я.

– Да, мне Света говорила, но я ей не поверила.

– Ладно. По домам! Ты, Кум, думай, почему глюк на меня не действует. Узнаешь – скажи, – подытожил я вечер.

– Хорошо. Слушай, Георгич, ты на «ройсе»? – мирно спросил Кум.

– Да.

– Подвези, – вкрадчиво попросил Кум.

– А твой «гелик»? Что, сломался?

– Нет. Я его здесь оставлю. У меня принцип: либо глинтвейн – либо «гелендваген»! Вот!

– Надо же, эфэсбэшник, а такой принципиальный! У тебя же и сирены, и жужжалки, и мигалки!

– Принцип есть принцип, – настоял Кум.

– Принцип уважительный. Поехали. Только сначала отвезем меня, а потом уже тебя, – предупредил я.

– А мне так даже лучше. Я на «роллс-ройсе» ни разу не катался, – сказал Сергей Иванович, а потом добавил: – Раз уж такие дела, то давайте на посошок.

– Я пас, – отказался я.

– Я тоже не хочу, – отозвалась смущенная сестра.

– Я один не могу, – настоял Кум.

– Не можешь – не пей, – парировал я.

– Ксения Георгиевна, пожалуйста! – попросил Сергей Иванович.

– Ксюха, не ломайся. Только что была готова отдаться, а сейчас рюмку боишься выпить, – подзудил я, желая уже наконец выбраться из института.

– Ну, хорошо, – согласилась сестра.

Кум быстро налил две рюмки и провозгласил тост:

– За человечность!

Они с сестрой чокнулись, быстро выпили, закусили конфетами, и мы наконец-то разошлись.

Придя домой, первым делом я пошел выгуливать Собакина – пять километров. Моя цель пройти эти пять километров как можно быстрее, а задача Собакина – обнюхать каждый фонарный столб и каждый куст. То есть задачи у нас противоположные, поэтому поводок мы тянем в противоположные стороны. Всегда послушный и флегматичный, Собакин на прогулке чувствует себя в своем праве: что его – то его. Мои призывы к собачьей совести не работают, более того, он в ответ сам взывает к моей совести:

– Ты целый день где-то шлялся, а я сидел в четырех стенах один. Поэтому молчи в тряпочку или говори по своему телефону.

Я решил последовать совету Собакина и позвонить Светке. Она тут прислала эсэмэску с вопросом, как прошел день. Удивительное дело, меня раздражает, когда Светка присылает мне эсэмэски со своими глупыми вопросами: как прошел день? как ты себя чувствуешь? я соскучилась и прочее. Какая-то показуха телеграммная. С другой стороны, если она ничего не присылает, это меня тоже раздражает.

Светка откликнулась тут же и сразу же спросила, как прошла конференция. Я коротко рассказал, но она хотела подробностей и проявляла живой интерес к конференции и этим тоже меня злила.

– Ты когда приедешь? У меня злости накопилось море, вирус в моей крови размножается и усиливает злость. Я чувствую, что могу потерять контроль над собой, – начал я легкий шантаж.

– Тема, милый, ну потерпи, сегодня последняя ночь. Завтра буду в твоей постели, – успокаивала меня Светка.

– До завтра надо еще дожить! – отрезал я. – Вирус вызывает у меня отравление крови, и деваться мне некуда. Вирус требует тебя! А ты взялась за тещей ухаживать! – прокричал я в телефон. Злость действительно нарастала.

– Артем, миленький, но ведь это здорово!

– Что в этом здорового? Теща все равно твою сестру любит больше тебя. И, кстати, правильно делает. Я тоже твою сестру скоро буду любить больше тебя. Я думаю, что она возражать не будет, – меня несло.

– Артем, это же здорово, что твой вирус реагирует только на меня! – на обращая внимая на мою тираду, радостно сказала Светка.

– Вирус – дурак. Он от Собакина, у него мозги собачьи. Значит так, срочно мне секстани, срочно! Я сейчас приду домой и сразу отрублю себе кислород и телефон отключу, а то в организме сексуальная революционная ситуация случится. Мозги могут этого не выдержать. Хоть мастурбировать начинай!

– Ну а что? Лучше, чем с ума сойти, – вкрадчиво сказала Светка.

– Нет, я болезни не сдаюсь! Хватит трепаться, давай быстро за дело. У тебя осталось минут пятнадцать, – строго сказал я.

– Все поняла. Пока. До завтра!

– Пока, – буркнул я.

Собакин остановился у дерева и сначала обнюхал его, а потом прыснул на ствол, задрав заднюю ногу.

– Собакин, ну что за варварское желание обоссать весь город? – упрекнул я пса. – Красивый город на семи холмах, почти средневековый Багдад, ты родился где-то на его улицах, а норовишь его весь обоссать. Ты, Собакин, дикарь и невежа, – продолжал тихо возмущаться я. – Все хочешь пометить, показать, что это твое, чувство собственничества в тебе развито чересчур. Вот что, тебе легче от того, что ты на это дерево пописал? Это дерево как стояло, так и будет стоять, и к тебе оно никакого отношения не имеет.

Собакин закончил свое дело, с пренебрежением посмотрел на меня и потянул нас дальше.

Наконец мы добрели домой. Я чувствовал внутри своего организма беспокойство, которое подогревалось вай-фаем, и решился на небывалый поступок – посмотреть новости по телевизору. Я включил телевизор и отключил у себя в квартире кислород. Я сделал это собственными руками.

Я развалился на диване перед телевизором, Собакин развалился перед диваном, и мы начали смотреть новости. Выключенный вай-фай вызывал чувство обреченного спокойствия. Сначала было не по себе, но потом все как-то улеглось, и во внутренних органах наступила тишина. Хаос в голове тоже улегся, и все мозговые силы сфокусировались на одном – на новостях. А новости действительно были новые.

Все говорили о собачьем глюке, инфекционной киноцефалии, членовеках.

Первая новость – о конгрессе вирусологов и инфекционистов, интервью с моей сестрой, рассуждающей о вирусе, его заразности, клинических проявлениях и о неясных путях борьбы с ним. Ксения выглядела на экране эффектно, но больше походила на порнозвезду, чем на академика, о чем я тут же сообщил ей эсэмэской. Короткий ответ пришел очень быстро. Я ответ проигнорировал.

На экране проплыли все ебанаты с конгресса, и мельком показали меня, выступающего с трибуне.

– Видишь, Собакин, это я. Людям дело говорю, а они не очень врубаются.

Собакин тоже не врубался, а положил голову на лапы и мирно подремывал.

Дальше показали экстренное вечернее заседание Госдумы. Там разгорелись горячие споры о том, как бороться с эпидемией собачьего глюка, какие государственные меры принять, чтобы обуздать поганую болезнь.

Первым показали выступление председателя партии Демо-демократов, который начал буквально кричать с трибуны: «Все зло от собак! Развелось этих дармоедов куча! От них никакой пользы! Только ходят и гадят повсюду, везде собачье дерьмо, ссут везде!»

– Вот видишь, Собакин, в Госдуме депутатам тоже не нравится, что ты ссышь где ни попадя, – обратил я внимание Собакина на новости.

Но Собакин не был сильно впечатлен этими упреками государственного мужа.

Демо-демократ продолжил: «Я предлагаю переловить всех собак, из их шкур пошить шапки и шубы для малоимущих россиян, а мясо превратить в собачью тушенку и отправить в Китай!»

– Собакин, ты чувствуешь, куда ветер дует? – с тревогой сказал я, обращаясь к псу. Пес почувствовал опасность и сел, уставившись на меня своими собачьими глазами.

– Если ты, Собакин, не научишься гадить, как коты, в коробку, тебе пипец! Как я тебя буду скрывать от судебных приставов или кого они там назначат следить за собаками? Я не знаю, чего они так на вас взъелись. Может, из-за твоих сородичей, которые наркотики вынюхивают и их заработка лишают?

Собакин занервничал, потоптался на месте, присел, потом опять встал и полез ко мне мохнатой мордой.

– Отстань! Ты уже раз чихнул на меня, и видишь, что из этого вышло? Сиди и не дрейфь. Я тебя не сдам. Если, конечно же, ты меня совсем не достанешь.

Собакин с тяжелым вздохом лег на пол, прижавшись к дивану.

Вопрос, что делать с собаками, депутаты оставили открытым. Дальше они переключились на «Детей Диогена». Очень быстро эта организация была объявлена неконституционной, не партией, а стаей, а поскольку «Дети Диогена» считают себя собаками, то в предстоящих выборах им участвовать не разрешили, поскольку, по Конституции, в выборах могут участвовать только люди. А ветеринарной службе России было поручено разобраться, кто должен обеспечивать медицинское обслуживание этих субъектов.

Дальше ведущая программы переключилась на международные новости. Первой была Америка. Там люди не могли договориться ни о чем, кроме того, что публичная мастурбация есть признак демократии, и это делали все журналисты на всех главных телеканалах и в Интернете. Следуя демократическим традициям, Америка поделилась на три неравных лагеря. Первый лагерь – это правые, те, кто говорил, что мастурбировать можно только правой рукой и что мастурбация левой рукой есть извращение, отход от традиций и несет в себе опасность разрушения общества. Левые же утверждали абсолютно обратное – что мастурбация правой рукой есть признак отсталости и тупоголовости. Они призвали людей не здороваться с правыми за руку, потому что именно этой рукой правые мастурбируют. И была еще одна группа людей, самая маленькая – двурушники, те, кто не решил, какой рукой это делать, поэтому делал это то правой, то левой рукой. За их сердца и боролись и левые, и правые, потому что их голоса определяли результаты выборов. О собаках в Америке не говорили.

– Собакин, может, нам в Америку податься? Там тебя не тронут. Правда, яйца тут же отрежут.

При этих моих словах Собакин вскочил и ушел в другую комнату. «Патриот», – подумал я.

Дальше в новостях переключились на Ближний Восток. Там ситуация накалилась до предела, хотя не то чтобы там когда-либо в последние три тысячи лет было спокойно – там постоянно что-то происходит, народы, живущие на Ближнем Востоке, меняются, а обстановка – нет. Просто сковородка земли, кто туда задницей попадет, тот начинает очень беспокоиться. На этот раз ортодоксальные евреи нашли в Торе место, где говорилось: перед приходом Мессии на земли будут жить собакоголовые люди, то есть киноцефалы, или, по моему определению, членовеки. А отсюда родился призыв, что пришло время разрушить мечеть на Храмовой горе и восстановить храм. Этот призыв не мог остаться незамеченным у арабов, и начались разборки. Причем ортодоксы, заварившие эту кошерную кашу, в армии и полиции не служат, а отдуваться приходится всем остальным. В этой новости больше всего меня насторожило предсказание о собакоголовых людях.

Новости продолжали литься из телевизора, как из рога изобилия, они заполнили всю комнату, и в этом нескончаемом потоке нельзя было понять, где вранье, а где правда. И что есть правда? К чему отнести специально не сказанную новость? И где граница между высказанным личным мнением о событии и объективным фактом? Я горжусь тем, что у меня есть собственное мнение обо всем, и это мнение чаще всего не совпадает ни с чьим другим. Но раз оно не совпадает ни с чьим, мое мнение никому не интересно, потому что чужое мнение интересно людям только тогда, когда оно совпадает с их собственным. Поэтому я держу свое мнение при себе – это очень личное, как секс или деньги.

Я нажал кнопку на пульте, и телевизор погас. Вокруг наступила тишина и спокойствие. Я опять нажал кнопку, и поток чужой речи опять наполнил комнату. Дед Труша был прав. Что вы забыли в моем доме, почему вы так рветесь в мою квартиру? И главный вопрос: почему я все это смотрю? Я окончательно выключил телевизор.

Наверное, от одиночества. Перед телевизором хорошо засыпать. Спать действительно хочется, мозг от телевизора выключается.

Я слез с дивана и отправился в спальню, стараясь не расплескать сонливость слишком резкими движениями. В спальне рядом с моей стороной кровати, свернувшись в большой калач, спал Собакин. Я сбросил одежду и осторожно, чтобы не наступить на Собакина, подошел к кровати и откинул одеяло. Потом посмотрел на Светкину сторону. «Вот блядь», – незло подумал я неизвестно о чем.

Собакин, разбуженный этой мыслью, поднял голову и вопросительно посмотрел на меня, а потом поднялся и сонно сел рядом. Я погладил его по мохнатой голове:

– Собакин, ты настоящий друг, хоть и чихнул на меня. Но это случается между друзьями. Я тебе вот что скажу. Я тебе никогда не разрешал этого делать, но сейчас говорю: давай запрыгивай в кровать. Ты заслуживаешь этого.

Я забрался под одеяло и похлопал рукой по одеялу около своего бедра:

– Иди сюда! Иди!

Собакин не мог поверить в такое счастье и начал топтаться в нерешительности.

– Давай, иди сюда! – опять позвал я его. Собакин прыгнул на кровать, я подвинулся ближе к середине, чтобы освободить ему побольше места, и потрепал пса по шее. Он стал неуклюже укладываться рядом, положив голову мне на живот.

Псу не разрешалось спать на кровати или диване – никогда и ни при каких обстоятельствах. Он, конечно же, тайком делал это и оставлял свои слюни на диванной обивке, за что получал нагоняй, но при мне никогда не нарушал правил.

– Собакин, это несправедливо, что люди так ополчились на собак, хотят всех отправить в Китай, обзывают друг друга собаками. Многие люди значительно хуже собак, а ты лучше, чем многие люди, которых я знаю. Ты человекообразная собака, ты как человек, у тебя глаза говорящие, разве что говорить не можешь.

– А если могу? Значит, найдем общий язык. Пойдем прогуляемся. Дело есть, очень важное.

– Большое или маленькое? Я же тебя выгуливал пять километров, ты все сделал. Что тебя среди ночи приспичило, обожрался всякого дерьма на улице? Имей совесть, ты хоть и мой лучший друг, но тащиться с тобой среди ночи, чтобы ты погадил, это слишком. Ты злоупотребляешь нашей дружбой, – попытался я усовестить Собакина.

– Артемхатеб, открой глаза!

– Не могу, спать хочется, – отказался я.

– Тебя не удивляет, что твой лучший друг Собакин разговаривает?

– Нет. Меня с недавнего времени ничего не удивляет.

– Тогда открывай глаза, надо поговорить, – продолжал настаивать Собакин.

– Нет. Отстань от меня. Потом поговорим. Что тебе среди ночи приспичило говорить? Молчал, молчал, а теперь среди ночи надо поговорить! До утра потерпеть не можешь? – раздраженно, но вяло ответил я.

– У нас мало времени, – твердо сказал Собакин.

– У меня его предостаточно. А почему его у тебя мало? Отстал бы ты от меня до утра, – взмолился я, понимая, что это бестолковое препирательство отнимает у меня сон.

– У нас важное дело, а времени мало. Давай открывай глаза и поднимайся, нам пора в путь! – твердо сказал Собакин.

– Почему ты говоришь нам? «У нас важное дело». Это у тебя важное дело, а у меня сейчас нет важнее дела, чем заснуть. Отвали по-хорошему, пока не огрел тебя между ушей, – строго предупредил я. В конце концов, надо и совесть знать и помнить, кто есть кто.

Но тут Собакин стал сильно трясти меня за плечо, так сильно, что игнорировать это было невозможно. Я зло пытался оттолкнуть его, потом открыл глаза и приподнялся на локте, чтобы посмотреть, как Собакин может так трясти меня. Но Собакина в постели не было.

В свете луны, ярко льющемся через окно спальни, рядом с кроватью стояла фигура с головой Собакина, но телом человека. Тело было молодое, мускулистое, высокое, плечи широкие – можно было сказать, что это атлет, если бы не голова собаки, точнее, моего Собакина.

– Оп-па! – эта глубокая мысль вырвалась из меня, как пробка из бутылки шампанского.

Я сел на кровати и молча уставился на фигуру Собакина-человека. На его груди лежала золотая полукруглая пластина, на бедрах – что-то вроде юбки из очень плотного материала, расшитого вертикальными узорами. Собакин был босиком.

– Собакин, что с тобой?

– Со мной ничего.

– Тогда что со мной? Что это, вирусный делирий? Собачий глюк? Я сплю, и мне снится кошмар, и у меня раздвоение личности, так что я не могу из-за этого проснуться? Где я в своем сознании?

– Ты так не переживай, – успокоил меня Собакин. – Ты не бойся, у тебя есть поручители. Но времени у нас мало, надо торопиться. Надо торопиться, если хочешь проснуться.

– Так, значит, я сплю, – сделал я вывод.

– Нет. Но можешь уснуть, – ответил Собакин.

– Собакин, ты меня совсем запутал.

– Вообще-то я не Собакин, а Анубис, – сказал Собакин, – давай пойдем скорее.

– Сейчас, только треники и куртку надену, – сказал я обреченно.

Я напялил тренировочный костюм.

– Все, пошли, – нетерпеливо сказал Собакин.

– А кроссовки?

– Обойдешься! Пойдешь босиком, как я, – безапелляционно сказал Собакин.

– Хорошо. Пойдем босиком, – согласился я. – Куда идти? Может, такси вызовем?

– Нет, не надо такси, мы по вай-фаю.

– Я его отключил вечером, – сказал я.

– Я его уже опять включил, – ответил мне Собакин. – Дай мне свою руку.

– Не дам!

– Почему?

– Ты, Собакин, какой-то странный!

– Я не Собакин.

– Тем более!

– Ну ты и фрукт!

Собакин подошел к моей башне, вырвал из нее провод, потом протянул конец провода мне, второй он держал сам.

– Вот, держи и смотри мне в глаза, – сказал Собакин.

Я посмотрел ему в глаза – в добрые глаза моего Собакина.

– Ты же Собакин, я это по глазам вижу, – сказал я и отключился.

Когда я включился, все было другим. И дело даже не в том, что оказался в каком-то незнакомом месте, а в том, что все было сделано из другого материала, и ничего не имело значения, кроме того, что происходило сейчас перед глазами. А перед моими глазами стоял Собакин, за ним виднелся человек с орлиной головой, или орел с человеческим туловищем, а справа от человека-орла было странное существо с головой крокодила, туловищем леопарда и задницей бегемота. Это существо вызывало у меня опасение и тревогу – слишком уж загибридизировано и совсем ничего нет от человека, ни туловища, ни головы.

Где-то вдалеке слева виднелись какие-то фигуры – люди и наполовину животные.

Откуда шел тусклый свет, понять было нельзя. Я обвел пространство глазами: оно тоже было из другого материала.

– Собакин, где мы? – спросил я шепотом.

– Я не Собакин, – последовал ответ.

– Собакин-Анубис, – громко произнес человек-орел, – ты привел своего подопечного для суда его сердца. Ты веришь, что он может пройти суд и способен справиться с задачей?

– Да, господин, – ответил Собакин.

– Артемхатеб, сейчас на твоих глазах Собакин-Анубис взвесит дела твоего сердца против Духа Истины бытия, и если твои дела окажутся легче, чем вес Духа Истины, ты получаешь надежду.

– А если нет? – спросил я с замиранием сердца.

– Тогда тебе пипец! Пойдешь к нему, и он тебя съест, – сказал человек-орел, указывая на крокодило-леопардо-бегемота.

– Подождите, подождите!

Я не знал, как назвать человека-орла, и назвал его по аналогии с виртуальным Львом Львовичем.

– Орел Орлович, моего согласия на все это никто не спрашивал. Я к вам не имею никакого отношения. С чего вы решили меня судить? – взволновался я.

– Во-первых, нам твое согласие не нужно. Во-вторых, все имеют к нам отношение, хотя и не знают об этом. Все происходит по договоренности. И в-третьих, прекрати себя щипать, ты все равно не проснешься. Смотри, руку себе почти до крови расковырял, – ровным голосом сказал человек-орел.

– Я что, умер? – спросил я потерянным голосом.

– Пока нет, – ответил человек-орел, а потом громко провозгласил: – Собакин, начинай взвешивание дел Артемхатеба!

– Это все с твоей легкой руки, – проворчал Собакин и стал налаживать весы. – Вот на этой чаше – дела Артемхатеба, а на этой – Дух Истины, – громко объявил Собакин.

На чаше, где должны были лежать мои поступки, появилось голографическое сердце, а на другой чаше появился отблеск света вроде солнечного зайчика.

Собакин поднял весы в воздух, и мое сердце, как на детских качелях, подбросило Дух Истины высоко в воздух, а само безнадежно просело на землю.

Зрители слева закричали в ужасе, Орел Орлович удивленно повернул орлиную голову к Собакину, а чудовище радостно зашевелилось.

– И что я тебе плохого сделал? – обратился я к Собакину.

– Может, перевзвесить? – обратился Орел Орлович к Собакину.

– Весы работают четко, – сказал Собакин, – ошибки быть не может.

– Тогда в чем дело? – сурово спросил человек-орел.

– А я почем знаю? – почесывая затылок, ответил Собакин. – Он вроде приличный человек, конечно, не всегда, но в основном.

– Кто за него ручался или просил? – спросил человек-орел.

– Дедушка из муромских лесов, – ответил Собакин с готовностью. – Он сказал, что Артемхатеб не совсем конченый мудак. Есть надежда. Я там был, когда они с Дедушкой по душам говорили. Я свидетель.

– А что за история с водяным? Что водяной говорит о нем? – строго спросил человек-орел.

– Орел Орлович, да дался вам этот водяной! Недоразумение вышло с ним, – попытался я встать на собственную защиту.

– Водяной психически не очень уравновешенный тип, на него полагаться нельзя, – согласился человек-орел, – но даже он отозвался о тебе с симпатией, и особенно русалки. Все как-то не имеет смысла. Странно.

Пока мы говорили, крокодило-леопардо-бегемот, урча, все ближе и ближе, сантиметр за сантиметром, подползал ко мне.

– Чего оно хочет? – спросил я неопределенно кого.

– Сожрать тебя хочет, – пояснил Собакин.

– А ну назад! – крикнул человек-орел чудовищу.

Чудовище послушно отползло на исходную позицию.

– Господин, – обратился Собакин к человеку-орлу, – все как-то не так. Давайте заглянем в дело Артемхатеба и выясним, что ему вменяется.

– Пусть принесут папирус с делом Артемхатеба! – приказал человек-орел.

Кто-то из сидящих слева удалился и скоро вернулся с папирусным свитком.

– Собакин-Анубис, читай написанное! – опять приказал человек-орел.

– Слушаю и повинуюсь, господин, – ответил Собакин и развернул переданный ему свиток.

Я начал мысленно готовиться к последнему бою. Здесь я хотя бы не в воде и вижу противников. Первое, надо обезвредить вожака – это орел, затем чудовище – оно мерзкое и видно, что кровожадное. На Собакина надо заорать как следует, в нем, может, сработает собачий инстинкт, а остальные, потеряв вожака, испугаются и убегут. Или нет. И мне наступит пипец, и я умру, но как настоящий мужик, с высоко поднятой головой, или проснусь от всего этого кошмара.

Собакин начал громко читать:

– Артемхатебу вменяются следующие грехи, отмеченные за время его жизни: это сексизм, лукизм, эйболизм, атлетизм, фактизм, мудизм в легкой форме тяжести, блядизм в тяжелой форме тяжести, токсический маскулизм и похуизм.

Я начал натягивать внутреннюю становую жилу для последнего боя: с холодным наслаждением я чувствовал, как словно муравьи поползли под моей кожей, – это адреналин начал просачиваться через поры кожи наружу. Вот он, мой «последний и решительный», не знаю где, с кем и почему, но я готов. Во мне нет страха. Я весь сжался в эвклидову точку, подобно тому, как огромная звезда сжимается в черную дыру, поглощая любую материю, пролетающую мимо.

– Что за херня такая? – удивленно сказал человек-орел. – Кто составлял этот список? Что в нем записано?

– Сексизм – это когда… – начал объяснять Собакин.

– Заткнись, Собакин! Я знаю, что такое сексизм, лукизм и эйболизм и прочее! Только, слушая этот список, я понимаю, что Артемхатеб – человек с неограниченными возможностями! Кто составлял этот список? Мы чуть не скормили его нашему крокодилу! А он храбрый токсичный мужик! Кстати, Артемхатеб, вернись в реальность, разожми кулаки. А то я тебя клюну в голову для профилактики – мало не покажется. Ты соображай, с кем драться собираешься, – посоветовал человек-орел.

– Орел Орлович, а что мне оставалось делать? – честно признался я.

– Молодец, не трусливый, – похвалил человек-орел. – Кто составлял список Артемхатеба? Кто вел его дело?

Собакин опять развернул папирусный свиток и стал в нем что-то рассматривать.

– Вот тут подпись: Небамуж, – объявил Собакин.

– Что? Кто это? – раздраженно переспросил человек-орел.

– Тут написано: составлено по поручению Комитета Равных Возможностей Небамужем в год и так далее.

– Кто такой Небамуж? Почему я его не знаю? – еще строже спросил человек-орел.

– Это из новеньких, – пояснил Собакин. – Очень интересное явление.

– Чем оно интересное?

– Тем, что вот ты – полуорел-получеловек, я – полусобака-получеловек, а он или она и не мужского рода, и не женского, и никто не знает, как к нему или к ней обращаться. То ли он, то ли она, то ли оно. Ведь оно не полумужчина-полуженщина, а и не мужчина, и не женщина. Сплошная отрицаловка!

– А спросить его или ее не пробовали?

– Нет. Потому что никто его или ее не видел.

– Интересно получается! Мы чуть не отправили на съедение этой жопе бегемота нормального мужика! Какой-то Небамуж, которого никто не видел, мутит воду и отправляет на съедение нормальных мужиков, а все молчат! И никому нет дела! Кстати, что за Комитет Равных Возможностей? Откуда он взялся? Кто в него входит? Анубис, отвечай!

– Я не знаю, я был в командировке. Я присматривался вот к этому субъекту! – оправдался Собакин.

– Орел Орлович, я могу объяснить, кто входит в этот комитет, – предложил я свои услуги.

– Объясни, – разрешил человек-орел.

– Туда входят люди, которые, не останавливаясь, жрут все подряд, недобровольно воздерживающиеся от половой жизни, проще говоря, им никто не дает, откровенно страшные внешне, но завистливые, и всякого рода лузеры, сконцентрированные только на себе и не способные радоваться за других. Поскольку дурака видно только рядом с умным, а толстого – рядом с худым, а некрасивый выглядит еще некрасивее рядом с красивым, то вся задача этих комитетчиков – избавиться от худых, умных, красивых, спортивных и прочее и открыть пространство для существования им. Потому-то меня чуть не скормили этой жопе бегемота, – выдал я тираду.

– Да, многое изменилось за пять тысяч лет! – тяжело вздохнул человек-орел. – Будем с этим разбираться. Выяснять, что да откуда. Как только у людей еды вдоволь – сразу дуреют! Нуда ладно, разберемся. Не в первый раз. Давайте поговорим о главном, о том, ради чего мы пригласили сюда Артемхатеба.

– Извините, Орел Орлович, но это не было приглашением. Меня насильно притащил сюда Собакин, не спрашивая моего согласия, здесь меня чуть не скормили этому чудовищу – это все признаки насилия над личностью. Мне обидно, что со мной так обошлись, – высказался я напрямую, не скрывая своего возмущения.

– Артемхатеб, ты что, из Комитета Равных Возможностей, что возмущаешься? Нет? Тогда переживешь. Не до личных обид сейчас. Притащили тебя, потому что ты очень нужен! – бесцеремонно сказал человек-орел.

– Кому?

– Человечеству!

– С чего это вдруг? Оно вам, Орел Орлович, само об этом сказало? – поинтересовался я, понимая, что попал в какую-то очень неординарную историю.

– Человечество само не знает, чего оно хочет! А оно в опасности! Ты же видишь, что творится с людьми, – страстно сказал Орел Орлович.

– А что творится с людьми? – прикинулся я дураком.

– Не прикидывайся дураком! Ты отлично знаешь, что пандемия вируса, к которому ты, кстати, имеешь самое прямое отношение, косит людей и превращает их в членовеков.

– А, вы о собачьем глюке? Так все началось вот с него, – я указал на Собакина, – если бы он не чихнул на меня, то я бы просто отболел своей простудой, и ничего такого не было бы.

– У меня случайно так получилось. Я тебя понюхал, а от тебя женской промежностью пахло, я чихнул от неожиданности, – оправдался Собакин.

– В этой жизни случайностей нет! – провозгласил человек-орел. – Сейчас все это неважно, а важно то, что надо спасать человечество!

– Я думаю, что вы, Орел Орлович, не по адресу. Человечество спасают американские супергерои – Супермен там, Человек-паук, Бэтмен, он же Человек – летучая мышь. Они, кстати, не из ваших? Все с примесью животных. А я обычный парень из Москвы, я не знаю, как спасать человечество, у меня этого в крови нет. Я могу, как Илья Муромец, подраться с Соловьем-разбойником, но на этом все и заканчивается. Кстати, с водяным я подрался неудачно. Я не знаю, как спасать мир, это не русская тема. Русские классически маются сами с собой, сами в себе разобраться не могут. Онегин, Печорин, Обломов, Чацкий – сплошное горе от ума. Какое тут спасение мира?

– А ты забыл про «Ностальгию» и «Жертвоприношение»? – прервал меня Орел Орлович.

– В «Жертвоприношении» главный герой был шведом, – возразил я, понимая, что увиливаю от правды.

– Последний раз тебя предупреждаю! Еще раз дураком прикинешься – клюну, – строго сказал человек-орел.

– Что я должен сделать для человечества? – смиренно спросил я.

– Вот, это другой разговор, – одобрительно заметил собеседник.

Собакин стоял справа от меня, периодически отгоняя крокодило-леопардо-бегемота, который настырно пытался подкрасться поближе. Зрители слева сидели смирно и внимательно наблюдали за нами, не выражая никаких эмоций. Полутемное помещение с каменными стенами и необычным светом, идущим из ниоткуда, вызвали во мне странное чувство отчуждения от самого себя. Тело легкое и сильное, подвластное моей воле, а я сам вне этого тела, и это был кайф.

– Ты среди этого собачьего глюка, когда люди повсюду превращаются в собакоголовых членовеков, должен сделать то, чего не могут сделать собаки, – начал свое объяснение человек-орел.

– Я уже сделал это! – крикнул я, обрадованный своей прозорливостью.

– Что ты сделал? – не понял человек-орел.

– Я сделал то, что собаки не могут сделать! Я выпил коньяка! – радостно сообщил я и тут же, без паузы, получил молниеносный удар острым клювом в темечко.

Я взвыл от боли, которая вошла в мое темечко и, как молния, проделала путь по моему телу и вышла жжением наружу через мою левую пятку. Я на секунду потерял равновесие, но устоял на ногах.

– Довел-таки меня, – с некоторым сожалением сказал орел, – я же тебя предупреждал.

– Больно, – констатировал я, почесывая темечко.

– Заслужил. Так вот, ты должен сделать то, что не могут собаки, – орел-человек сделал многозначительную паузу, которую я выдержал, и потом продолжил: – Ты должен простить Светку!

– А за что собакам прощать Светку? Она собакам ничего плохого не сделала, поэтому собакам прощать Светку не надо! – расставляя каждое слово, сказал я и внутренне напрягся, ожидая еще одного удара клювом.

– Собакам Светку прощать незачем, а вот ты прости. Прости от сердца, по-настоящему, как тебе Дедушка советовал, тогда спасешь человечество, – продолжил человек-орел, не реагируя на мою реплику. – Это задача непростая, но мы верим, что ты можешь с нею справиться, и Дедушка такого же мнения. Не простить каждый дурак может. А вот простить из глубины души, отпустить обиду из сердца – это дело для человека, который может устоять от удара клювом и еще сохранить нахальство.

– А вдруг она не стоит того?

– Она стоит того. И ты в глубине своей души знаешь это. И еще много чего ты знаешь в глубине своей души, но до этого надо докопаться. Кстати, вполне русское занятие – заниматься душевными раскопками, – примирительно сказал Орел Орлович.

– А вдруг я не смогу этого сделать? Просто не смогу. Ну никак. Душе и сердцу не прикажешь, а они не захотят меня слушать. Что тогда?

Я уныло посмотрел на жопу бегемота с головой крокодила, которая смотрела на меня не отрываясь.

– Тогда погибнет все человечество, – ответил мне человек-орел, и при его словах я почувствовал в воздухе мелкую вибрацию, которая своей колебательной энергией превратила трехмерный мир вокруг в плоский, словно в картинку на листке бумаги, а потом стала разрушать эту картинку, разбивая ее на мелкие частички, которые растворялись в пространстве, как гуашь в воде.

Я открыл глаза. За окном было уже светло, Собакина на кровати рядом со мной не было, на тумбочке около кровати вибрировал телефон.

Звонила Светка. Я ответил и услышал возбужденное приветствие.

– Тема, доброе утро! Я нашла другого психолога, мне его очень рекомендовали, предупредили, что он немного странный, но очень умный и знающий.

– Светка, – отозвался я хриплым голосом, – ты меня хочешь на кичу отправить? Ведь рано или поздно я не удержусь и прибью кого-нибудь из них или их охраны. Может, ты этого и добиваешься?

– Тема, что у тебя с голосом? Ты не заболел? – вдруг проявила озабоченность Светка.

– Нет, не заболел. Но голова раскалывается. Сон приснился какой-то совсем чудной. Такое чувство, что меня отмудохали ночью, все тело болит, голова болит, – я потрогал свое темечко и почувствовал запекшуюся кровь на довольно глубокой распухшей ссадине.

«Вот это совсем интересно», – подумал я про себя, но не мог сообразить, что думать дальше, поэтому вернулся к разговору со Светкой.

– Фатима, я прошу тебя, узнай получше насчет психолога, чтобы опять не получилось неприятностей. Чтоб без причуд, чтобы не драться с охраной, – попросил я.

– Тема, у этого нет никакой охраны, нет секретаря. У него офис где-то на Старом Арбате, совсем крошечный. Он, правда, дорогущий, но его отношение такое: не хочешь платить – твое дело, не приходи, ищи дешевого. И приходить надо на весь день. Проводишь весь день с ним, вместе – утренний кофе, вместе – ланч, обед, а следующие дни – по необходимости.

– Весь день! Ты шутишь? К концу дня я его точно прибью. Как можно терпеть незнакомого человека весь день? Фатима, у меня плохое предчувствие насчет всего этого, – заключил я откровенно.

– А почему вдруг ты стал называть меня Фатимой? – осторожно спросила Светка.

– Фатима, откуда я знаю? Навеяло. Что ты имеешь против Фатимы?

– Ничего. Просто неожиданно.

– Во мне идут сложные метаморфозы, моя тонкая душевная организация сочится говном, я сам не понимаю, что со мной происходит, а ты пристаешь с глупостями. Вот и спросим у твоего гениального психотерапехта, почему я вдруг стал называть тебя Фатимой. Все, давай прощаться. Мне надо лекарство принять, а то голова лопнет. И еще кобеля надо вывести.

– Хорошо. Мне заехать? – игриво спросила Светка.

– Как хочешь. Я не могу понять, чего я хочу, кроме таблетки.

– Ты можешь пойти к психологу через два дня на весь день? У него этот день открыт.

– Могу, – не задумываясь, ответил я.

Мы распрощались.

Я окончательно проснулся. Надо начинать день. Первое – это таблетки: голова ночью явно пострадала. Я встал с кровати, начал натягивать на себя треники и увидел на полу кабель от моей башни. Где эта гнида?

– Собакин! – позвал я зверя, и звук моего же голоса ударил меня по голове, как молоток по кастрюле. Я даже прищурился от боли.

Собакин не появлялся. Я хотел крикнуть еще раз, но пожалел себя и вместо этого отправился на поиски пса. Сделав несколько шагов, я поменял пункт назначения и отправился на кухню за таблетками. Выпив лекарство, сразу же почувствовал себя лучше – просто от того факта, что помощь в пути, она всасывается в моем пустом желудке, потом поступит в кровоток, который я слышу в своих ушах изнутри, и с кровотоком прибудет в мозг, а заодно и к моему темечку и облегчит мои страдания. Собакина я нашел смиренно сидящим у входной двери. Это значило, что он больше хочет ссать, чем есть.

– Ну что, Анубис, смотришь на меня невинными глазами? Слил ты меня. Сдал с потрохами. Я тебя считал другом, а ты оказался лазутчиком, засланным шпионить за мной. Нет у тебя совести, Анубис, только желудок и мочевой пузырь. И еще я по башке получил из-за тебя. По большому счету, ты заслуживаешь сурового наказания.

В этот момент в кармане треников брякнул телефон, сообщая об эсэмэске. Собакин отвел глаза в сторону и чуть повиливал хвостом. Я достал телефон. На экране светился незнакомый номер, а эсэмэска гласила: «С самых древних времен собака есть самый преданный друг человека. Берегите собак!»

– Собакин, скотина, ты что, теперь со мной будешь эсэмэсками разговаривать? – обратился я к Собакину, но тот по-прежнему смотрел в сторону. – С тобой все понятно, пойдем выведу тебя, пока ты в доме не обоссался.

Я взял поводок, пристегнул его к ошейнику пса, и мы вышли за дверь.

Утро выдалось холодным и неприятным, ветер задувал во все щели в одежде, и хотя дождя не было, в воздухе висела сырость, а позавчерашние лужи лежали на асфальте мутными, неприветливыми пятнами. Было ясно, что наступила поздняя осень. Это уже не золотая осень и еще не снежная зима, это то самое время года, которое никто не любит, время апатии, безразличия к происходящему вокруг, время отсутствия желаний. Неспроста именно это время года выбрали большевики для своей революции.

Таблетка и холодный воздух оказали на мою голову благотворное влияние, мысли начали шевелиться, хотя и вяло.

– Анубис, он же Собакин, ты меня сдал Орлу Орловичу спасать человечество, и при этом меня никто не спросил, хочу ли я это делать. Все решили, что человечество надо спасать. А может, ну его на хер? Может, его не надо спасать, это сборище мудаков? Люди только и могут, что жрать, трахаться и все это выставлять в Сеть. И это еще не самое худшее. С математической точки зрения, Собакин, это самое человечество ведет себя как рак. Растет и по мере роста сжирает организм, в котором живет. Знаешь, почему рак прозвали раком? Не потому, что у опухоли щупальцы, как у рака, а потому, что он весь организм раком ставит.

Мы остановились у перехода и стали ждать своего света, с другой стороны улицы, вопреки всем правилам, две девчонки побежали перед идущими машинам, прыгая через прокисшие лужи. Собакин, который сидел у моей ноги и, казалось, не обращал никакого внимания на мои слова, поднял мохнатую голову и сквозь спутанную шерсть посмотрел мне прямо в глаза.

– Анубис, это очень простая и поверхностная мысль. Дети вырастают во взрослых. Я сам когда-то был ребенком, и вот вырос.

Собакин безнадежно отвернулся от меня. Мы тронулись дальше.

– Я вырос, и что из меня получилось? Говоря о том, что человечество мудаки, я не исключаю себя из этой группы. Вот, посмотри, с виду я не пью, не курю, спортивный, могу кого угодно послать на хер – из принципа, денег у меня много, а что я делаю? Девок трахаю, живу в свое удовольствие, а помог ли я кому-то? Вся Африка голодает. Да хрен с ней, с Африкой, даже тут, дома, сколько людей нуждается в помощи. Помог ли я кому-то? Нет. А почему? По-честному? Не знаю, Собакин. Не волнует меня ничего. И вроде есть у меня чувство сострадания, ведь взял я тебя, маленького лохматого беззащитного щеночка-сироту – правда, ты оказался Анубисом, но это детали. Есть во мне чувства, но где они, не знаю. И видишь, Собакин, – я остановился, присел перед псом, который преданно смотрел на меня, положил ему руку на шею, – мне изменила жена. Хорошим мужьям хорошие жены не изменяют. Может, я хороший муж, а она плохая жена? По правде, между нами, Собакин, я муж в лучшем случае никакой, а в худшем – плохой. Многие бабы мечтают о таком, чтобы было бабло, можно было сидеть дома, шляться по магазинам, фитнесам, потрахиваться на стороне, и жизнь удалась. Но Светка не такая, и я это знаю.

То, что я плохой муж, делает ли ее автоматически хорошей женой? Нет. Это вопрос, Собакин. Она мне изменила, значит, уже не хорошая. Чего она хотела? Перепихнуться? Я же не импотент, никогда ей не отказывал. Да и потом, с кем, Игоряшей? Кстати, с Игоряшей я здорово расправился, его сестра будет на ошейнике всю оставшуюся жизнь держать. А знаешь, чего Светка хотела? – обратился я к Собакину шепотом. – Она хотела убить меня. Убить на смерть. Меня в себе, меня во мне. Раз и навсегда. Но у нее этого не получилось. И теперь, видишь ли, мы застряли, и мне надо спасать человечество.

Я поднялся с корточек, и мы пошли дальше.

– Говорят, что легко любить все человечество и трудно любить отдельного человека. Я тебе могу сказать, Собакин, абсолютно честно, что человечество у меня любви не вызывает, а отдельные люди мне могут нравиться. Поэтому начну я спасение человечества с себя, а там посмотрим.

У меня в кармане зазвонил телефон – сестра.

– Здравствуй, вавилонская блудница! Что-то ты рановато выбралась из пут интернет-стимулятора. Или затрахала Игоряшу до смерти? – приветствовал я Ксению.

– Да будет тебе известно, мой рогоносный брат, мы с Игоряшей решили пожениться, – торжественно объявила сестра. – Кстати, Игоряша запрограммировал вай-фай так, что он отключается в определенное время сам, так что я уже на работе. И опять же, я возьму Игоряшу к себе в замы по ай-ти.

– Сестра, это первая хорошая новость за долгое время. Пипец Игоряше наступил. Счастья тебе! Я Игоряше приданого дам и прослежу, чтобы он не сбежал. А насчет рогоносного брата – ты сука. Пожалела бы чувства младшего брата!

– Пусть тебя Светка жалеет. Она баба хорошая, хотя и невезучая – такой мудозвон достался. Ну, хватит трепаться. Можешь ко мне подъехать? Твой Кум сейчас подъедет, у него какие-то новости, ну и надо подвести итог всему и обсудить, что же реально мы можем сделать против вируса, – серьезным тоном сказала Ксения.

– Ксюха, Кум не мой, а твой! Ты же его чуть не изнасиловала у себя в кабинете. Я, кстати, об этом нашему жениху скажу… – я не успел закончить.

– Только попробуй, урод несчастный. Я тебя точно тогда прибью! – закричала сестра.

– Обязательно скажу, но после свадьбы, – успокоил я ее.

– После свадьбы говори, – успокоилась сестра.

– Во сколько сбор?

– Через час.

– Хорошо. Пока меня не будет, ты за себя ручаешься? Может, Игоряшу выслать?

– Не волнуйся, он давно уже здесь – восстанавливает в институте Интернет, который ты отключил, – с гордостью сказала сестра.

– Ну, обложили меня со всех сторон! Сестра, ты с ним построже! Хорошо? – засмеялся я.

– Не волнуйся, ты нашу маму знаешь – я в нее! – отозвалась сестра.

У меня на сердце стало уютно и тепло: Игоряше наступил полный и окончательный… Да!

– Ну, что, Анубис, вопрос с человечеством мы решили, а теперь пойдем в душ и завтракать.

Когда я приехал к сестре, Кум был уже там.

– Господа, – обратился я к присутствующим, – я надеюсь, вы держали себя в руках? Не позволяли себе вольностей?

– Артем Георгиевич, ты серьезный человек, а ведешь себя как пацан, – с легким осуждением заявил Сергей Иванович.

– Даже и не знаю, что тебе на это ответить, Сергей Иванович! Я что, придумываю что-то? Мои опасения базируются на реальных фактах, событиях, свидетелем которых я являюсь и которые чуть не произошли вот в этом самом кабинете, и только мое вмешательство спасло честь вот этой самой новоиспеченной невесты, – указал я на сестру.

– Невесты? – удивился Кум.

– Ты что, Ксения Георгиевна, под носом у госбезопасности тайком пытаешься выскочить замуж? Это даже странно! – удивился я.

– А ты тоже хорош! Ты должен все обо всех знать, а ты не знаешь! Как тебя еще не выгнали? – не унимался я.

– Ты ночью с кровати не падал? – спокойно спросил Кум.

– Нет, меня орел в голову клюнул, – спокойно ответил я. – Вот смотри, как темечко раздуло и кровь запеклась. Болит, – я наклонил голову, чтобы показать Куму, а потом и сестре свою рану.

– Может, доктору позвонить? – спросил Кум сестру.

– Да нет, так заживет, – ответил я, растроганный вниманием Сергея Ивановича.

– Психиатру, – очень спокойным голосом сказал Кум.

– Ты это, Сергей Иванович, брось! Это тебе не советские времена, когда людей упекали в психушку по направлению от лечащего кагэбэшника. Сейчас другие времена, – возмутился я.

– Артем, а каком орле ты говоришь? – с испугом в голосе спросила сестра.

– Так, дружно забыли об орле! – скомандовал я, почувствовав опасность. – Вот! Сестра, посмотри на мое темечко. Видишь, рана?

Сестра вышла из-за своего письменного стола, подошла ко мне сидящему и наклонилась над моей головой.

– Вот это да! – вскрикнула она. – Где это тебя так? Слушай, может йодом помазать?

– Себе помажь что-нибудь йодом, – огрызнулся я, – я уже одеколоном побрызгал – чуть из окна не выпрыгнул.

Кум, сидящий за столом напротив, привстал и тоже глянул на мое темечко:

– Ерунда, заживет. Значит, таки с кровати упал.

– Я с кровати не падал.

– Слушай, я забыл совсем, что у тебя дома, помимо пса, еще и орел живет. Он тебя и клюнул, когда ты его кормил, – начал издеваться надо мной Кум. – Слушай, давай найдем компромисс! Пусть это будет не орел, а сокол. Ты занялся соколиной охотой – у богатых ведь свои привычки – прямо здесь, в городе! А то голуби тебе всю машину засрали, и ты решил их разогнать! Завел себе сокола, а он тебя клюнул. Бывает!

Сестра удивленно смотрела на Кума. Я тоже замер от неожиданности.

– Кум, прости, что считал тебя идиотом, – сказал я, – я не знал, что ты знаешь слово «компромисс», и мне очень нравится твоя версия. Очень жизненная.

– Сам дурак, – ответил Кум. – Слушай, Транзистор, а может, это у тебя мысли изнутри пробиваются наружу? В голове не умещаются, вот и прут напролом?

Сестра встрепенулась:

– Так, хватит! Давайте займемся делом. Артем, ты где ни появишься, везде вызываешь беспорядок и бардак.

– Беспорядок и бардак – одно и то же, – тут же ответил я.

– Заткнись! – приказала сестра.

– Ты так со своим Игоряшей разговаривай, – парировал я.

– А что, Ксения Георгиевна, вы выходите замуж за того самого Игоряшу, который рога наставил Артему Георгиевичу? – голосом пятиклассника спросил Кум.

– Да, – коротко ответила сестра.

– Это ему пожизненное наказание за предательство, – сухо ответил я на выпад.

– Какие сложные семейные отношения! – неискренне удивился Кум.

– Стоп! – крикнула сестра и несильно хлопнула ладонью по столу. – Хватит! О деле.

– Хорошо, давай о деле, – согласился я.

Сестра положила руки на стол, сцепила пальцы и начала:

– Мы знаем о вирусе много, но не знаем главного – как бороться с ним, как избежать заражения, как снизить его воздействие, если уже заразился. Это проблема мирового значения, вирус никого не щадит: ни богатых, ни бедных, ни белых, ни цветных. Как противостоять этому вирусу – вот вопрос вопросов, – горячо говорила сестра. – Со своей стороны, могу сказать: разработка вакцины займет пару-тройку лет, если такая вакцина вообще возможна, а чтобы создать эффективное, надежное, без побочных действий лекарство, времени понадобится еще больше. Что можно сделать уже сегодня? Какие меры принять? Какие будут соображения?

– Пусть Сергей Иванович начинает, он тут самый умный, – предложил я.

– Зловредный ты человек, Транзистор! Но я тебе так скажу: я не по научной части, но кое-что у меня есть. Кто владеет информацией – тот рулит!

– Тогда давай, рули, – откликнулся я.

– А информация такая: твои коллеги в Кремниевой долине начинают – подожди, сейчас, – Кум достал листочек бумаги и заглянул в него. – Вот! массовая деплатформизация! – выговорил Кум с видимым удовольствием. – Они начинают эту самую массовую деплатформизацию как средство борьбы с вирусом. Вот!

– Шпионишь, значит? – констатировал я очевидное.

– Работаю, – отозвался Кум.

– Что это такое? – спросила заинтригованная Ксения. Сестра и Кум уставились на меня в ожидании ответа.

– Это то, что пауки-арахнократы обсуждают за стаканом чая? – спросил я Кума. – Деплатформировать – значить отнять голос в Интернете. Человек может выходить в Интернет и читать там все, что угодно, но сам сказать ничего не может. Как это помешает распространению и стимуляции вируса в башке у людей, я не понимаю. Что-то тебе, Кум, твои шпионы не то принесли, не из той оперы.

– Транзистор, ты где рос? Шпионы – это у них, а у нас – разведчики. Понял? – заступился Кум за коллег.

– Давай я позвоню своим разведчикам, – сказал я, доставая телефон.

Я набрал номер и включил громкую связь. Мой собеседник взял трубку.

– Здравствуй, Аркаша, – поприветствовал я своего сотрудника.

– И тебе, шеф, крепкой иммунной системы! – услышал я в ответ.

– А что, остальные системы неважны? – поинтересовался я. – Кстати, ты на громкой связи.

– В наше время вирусов иммунная система – самая важная, – уверенно отозвался Аркаша.

Кум развел руками, как бы говоря: «Это еще что за хренотень?», а моя сестра негромко кашлянула, давая знать о своем присутствии.

– Аркаша, тут такое дело, до меня доходят слухи, что тараканы зачем-то затевают какую-то массовую деплатформизацию, а я об этом ничего не знаю! Непорядок! Нехорошо! – пристыдил я Аркашу.

– Это пока на уровне обсуждения, но идея все та же: хотят всех нагнуть. План такой: вирус был сделан в России, тобой или кем-то еще, а тебя просто подставили для отвода глаз, но главная идея – что этот русский глюк создан для дестабилизации западного общества и Америки в частности. И, по этой теории, все, кто заразился, становятся прорусскими троллями-дрочунами и своим сознательным или бессознательным антисоциальным поведением разрушают основы демократического общества. Именно поэтому надо отключить всех, кто пытается высказать что-то не в струю, потому что они заражены этим вирусом, и их надо лишить платформы. Сразу понятно, шеф, что к вирусу это никакого отношения не имеет, но под этим соусом они выкинут много юзеров, как своих, так и наших. И создадут целую армию своих троллей, которая не встретит никакого сопротивления. Вот и все! – отрапортовал Аркаша.

– Аркаша, ты гений! А ты глубоко в жопу к тараканам влез! Будь осторожней, – посоветовал я.

– Шеф, я достал, так скажем, интимные, очень интимные фотки блондинки их тараканов, ты понимаешь, о ком я? Такие сочные, просто класс! Ваще! Классная телка!

– Тебе не стыдно рыться в личных файлах? – пристыдил я Аркашу.

– Нет.

– Потом покажешь, – строго сказал я.

– Шеф, а как насчет нарушения личного виртуального пространства и проникновения в интимные сферы человеческой жизни без согласия вовлеченной личности?

– Об одном прошу тебя, Аркадий, не говори красиво, а заодно иди в жопу! А в общем, молодец!

– Рад, что оказался полезен. Кстати…

– Хорошо, я выпишу тебе премию. Какой ты небескорыстный! – упрекнул его я.

– У меня организм молодой, очень много всего требует, – ответил Аркаша, изображая вину.

– Пока, – попрощался я и нажал отбой.

– У Аркашки голова, как целый «Майкрософт», – пояснил я развязность своего сотрудника, – приходиться терпеть. И вот вам ответ на массовую деплатформизацию. Кстати, грустно.

– Что грустно? – спросила Ксения.

– Как видите, дорогие мои, к вирусу это никакого отношения не имеет. А грустно то, что Интернет со всеми вытекающими последствиями: вирусами, глюками, дебилизмом, глупостью, голыми жопами и сиськами, где каждый лузер может сказать что хочет, хотя никому это и не интересно, каждая глупость и пошлятина плавает там беспрепятственно, и это свобода, а что бы вы хотели? Какие мы – такой и интернет. А эти суки хотят исправить отражение, а не оригинал. И еще во всем обвинить меня.

– Но как мы можем повлиять на вирус через Интернет? – опять спросила сестра.

– Ксения, не прикидывайся глупее, чем ты есть. Если Интернет стимулирует вирус в мозгах, надо отключать либо мозги, либо Интернет. И то и другое невозможно. Значит, мы должны жить с этим вирусом, – урезонил я сестру.

– Ну, должен же быть какой-то выход! – не унималась Ксения.

– Должен. Только этот выход может никому не понравиться, – философски заключил Кум. – А кстати, чьи фотографии твой Аркаша накопал?

– Бабы одной из долины, она там одна из главных, классная телка, – сказал я, понимая, что у Кума к этим фотографиям совсем не сексуальный интерес.

– Глянуть можно?

– Только осторожно.

– Это дело государственной важности, – напирал Кум.

– Кремлевая долина против Кремниевой долины. Вопросов нет. Но ты видел сам, что молодой организм много требует, надо его отблагодарить. Мне лично ничего не надо, а Аркашу надо чуть-чуть поддержать материально. Твоя понимайт?

– Ага, конечно! Ведь если надо, то мы можем и так изъять, – вдруг забыковал Кум.

– Изъять что?

– Фотографии.

– Какие фотографии? О чем ты, Кум? Ты что, шуток не понимаешь? Фотографии – это шутка, жаргон…

– Так, это вы потом разберетесь! – вмешалась сестра. – Возвращаясь к нашей теме: то есть никаких идей нет?

– Ксения, сестрица, ну какие тут могут быть идеи? – развел руками я. – Либо мозги, либо Интернет. И это вопрос очень даже философский. Для чего человеку мозги? Что такое хорошие мозги или слабые мозги? Вот, Сергей Иванович, баба по видеонету рассказывает всему миру, как правильно делать минет, как заниматься анальным сексом. Скажи мне, глупая она или дура?

– Она блядь, – заключил Кум.

– Понятно. А у нее сотни тысяч подписчиков, и она получает тысяч тридцать в неделю. Долларов. Так кто она? Умная, или дура, или блядь?

– Умная блядь, – поправился Кум.

– А следующий вопрос: кто ее подписчики? Ну, скажи, вирусолог медицинский, – обратился я к сестре.

– Неужели больные вирусом?

– Конечно же! И получается, что этой самой умной бляди очень выгоден этот вирус. Она на нем делает хорошие бабки. Народу этот вирус нужен, потому что одни могут показывать жопу и сиськи в Интернете, а другие могут эти жопы и сиськи там смотреть. У каждого своя роль. В Кремниевой долине тем, кто много болтает, отключат кислород, а Кремлевая долина отставать не будет, тоже захочет укрепить в обществе мораль, а заодно – и свою власть. Получается, что вирус нужен всем.

– То, что ты говоришь, ужасно! – расстроилась сестра. – Неужели нет ни одной хорошей новости?

– Есть, Ксения Георгиевна, есть хорошая новость! – вдруг возбудился Кум. – Вам и мне дадут высокие государственные награды. За борьбу с пандемией инфекционного киноцефалита, в простонародье величаемого собачий глюк.

– Правда? – обрадовалась сестра. – Как здорово!

– И что здорового в этой новости? – не понял я.

– А что плохого? Награда – это всегда приятно! – уверенно сказал Кум.

– Так, подожди, подожди! А мне орден? – спросил я, подозревая, что сейчас прямо на моих глазах вскроется глубокая несправедливость.

– А тебе нет, – уверенно ответил Кум. – За что тебе?

– Ты че, Кум, охренел, что ли? За что? За то, что если бы я не открыл зависимость вируса от Интернета, ты до сих пор сидел бы в сортире и подрачивал! Кто расшифровал код в вирусе, который оказался глюком?

– Артем Георгиевич, ты газеты читаешь? Телевизор смотришь? Ты же умный, серьезный человек…

– Это с каких пор я стал серьезным человеком? – крикнул я, вставая со своего места.

– А с тех пор, как тебе стал светить серьезный срок! – в ответ мне крикнул Кум, тоже вставая с места.

– Какой срок? За что? – удивилась моя сестра.

– За то, Ксения Георгиевна, что ваш братец, по существу, создал вирус, из-за которого люди попали в наркотическую биологическую зависимость от компьютеров, Интернета и прочей хренотени, да так, что страдают все государства, кроме самых недоразвитых! Всех раком поставил!

– Ты мне льстишь, Сергей Иванович! – отозвался я на такое лестное обвинение.

– Сергей Иванович, это не так! Этот вирус не был создан человеком, это результат эволюции! – заступилась за меня сестра.

– А вы объясните это политикам, и там, и здесь! Там кричат, что русские создали этот вирус, чтобы разложить их общество. И, кстати, ФБР требовало твоей выдачи для допроса и следствия, но мы, естественно, им хер показали. Однако факт остается фактом: ты в центре внимания. А наши думают, не сварганил ли ты эту заразу, чтобы дестабилизировать ситуацию здесь, дома, и вызвать вирусную революцию? И тебя хотели запереть и прощупать. А там кто его знает, может, ты бы во всем и признался. Слава богу, трезвые головы перевесили, и все поняли, что ты вирус не варганил. Так что награждать тебя нельзя по политическим соображениям.

– А как в эту схему укладывается тот факт, что я официально расшифровал и представил на конференции глючную часть вируса? Кто бы это сделал, кроме меня, так быстро? А? Сестра, скажи! Это же серьезное открытие!

– Да, Сергей Иванович, это ключевой вопрос. Было непонятно, почему вирус в организме реагирует на Интернет, а Артем это быстро расшифровал, – твердо сказала Ксения.

– Поэтому его на каторгу и не отправят, – утешил Кум.

– Плевать я хотел на каторгу! Дело принципа. Если я заслужил, то хочу орден. Сделали из меня Левшу! – продолжал я возмущаться, опять же из принципа.

– Ты не свисти, никто из тебя левшу не делал! Как был правша, так правшой и остался! А вы, Ксения Георгиевна, поймите, что если его наградить официально, то получится, что правительство поощряет создателя этой заразы, которая весь мир трясет. И это может обернуться большим международным скандалом! – прояснил ситуацию Кум.

– Скандала испугались! А где справедливость? Слушай, Кум, а может, меня американцам выдать? Они меня помучают, помучают, а потом грин-карту дадут. Раз меня здесь не ценят, то, может, за океаном оценят? – предложил я.

– За океаном тебя точно оценят. Только ты помнишь, как человек серьезный, что у них срока еще серьезнее. У нас двадцатка максимум, а там – пятьдесят лет, семьдесят, сто пятьдесят, два пожизненных – это на случай, если ты Кощей Бессмертный! – начал стращать меня Кум.

– Ты, Кум, меня не пугай! Ты на меня пистолет наставлял и знаешь, что я не пугливый! Ничего личного ни к тебе, Ксения, ни даже к тебе, Куманек, но я ухожу, и меня больше с этим собачьим глюком не беспокоить! Всем привет!

Я встал и вышел под прицелом двух двуствольных взглядов.

В метро я задумался: и чего я завелся из-за этих наград? Не знаю, просто стало обидно, что меня, как презерватив, после траха в машине выбросили в окно, а машина уехала. Вроде работали, напрягали мозги вместе, а потом – бац! Еще и срок светит! Дело не в самой награде, а в обиженном самолюбии. Это если честно говорить.

Значение ордена в мирное время для меня остается загадкой, это больше вопрос принципа. В военное время убил кого-то или спас, жизнью рисковал, храбрец-молодец – получи орден. Справедливо и ясно. Все знают, что это храбрый человек. А в мирное время? Если сделал что-то ну очень нужное и полезное, то отвалите деньжищ побольше, чтобы человек до конца дней ни в чем не нуждался. Может, для того и придумали мирные ордена, чтобы деньги сэкономить?

Электронный голос объявил, что двери закрываются, и двери действительно закрылись. Вагон метро начал стремительно набирать скорость, уходя в трубу тоннеля. В вагоне народу было не очень много, час пик прошел, цунами людей просочилась через паутину линий метрополитена и осела в офисах, магазинах, учреждениях, а постоянные ручейки, текущие по переходам, эскалаторам, вагонам, связывали весь надземный организм в одно целое, живущее этим днем.

Вагон плавно покачивался от борта к борту, то периодически ускорялся, то цеплялся колесами за рельсы, сбрасывая скорость, играя с пассажирами в игру и заставляя их балансировать на месте во время движения. Глубина рефлексов балансирования зависит от опыта пассажира. Согласно учению Ивана Петровича Павлова, человек, ездящий в метро каждый день, имеет рефлексы на сверхбыстрых процессорах, он устойчив, как скала. «И-и Пе Павлова», – объявляла дикторша в пражском метро. Павлов своим учением живет в каждом пассажире любого метро, и это есть международное признание безусловной важности условных рефлексов.

Во времена, когда я еще выезжал за границу, в каждом городе, где было метро, подземка, сабвей, я проезжал на метро, подземке, сабвее просто так, как коллекционер, собирающий впечатления и ощущения от пребывания под землей с другими людьми, которые, сами того не осознавая, разделяют со мной время и пространство, а значит, и судьбу, пусть даже на очень короткий промежуток жизни. Это дает ощущение сопричастности к чему-то большему и глубокому. Это моя странность.

То ли игра балансирования, то ли присутствие незнакомых людей, с которыми ничем не связан, кроме самого факта присутствия, но поездка в метро меня успокоила. И вот меня больше не волнует награда – хрен с ней, с наградой. Да, я себя чувствую Левшой, но это лучше, чем быть Кощеем Бессмертным с двумя пожизненными сроками.

А вот люди в вагоне даже не подозревают, что их нужно спасать. Все едут вместе дальше, чем они даже думают, все, как один, уткнулись носами в телефоны. А о своем спасении не думают, я должен за них думать.

Вон мужик с одутловатым расплывшимся лицом, с портфелем и животом на коленях смотрит в телефон, его спасти, пожалуй, будет трудно. Ему киноцефалия не так страшна, как инфаркт. Наверняка курит, спортом не занимается, жрет все подряд, пьет все подряд, но больше, наверное, пиво. Как такого спасти? А вот девчушка сидит, конечно, на таких каблуках стоять трудно, ноги в обтянутых джинсах хоть и в сидячем положении, но видно, что как две Останкинские башни, и личико такое нежное над шарфиком – такую красотулю хотелось бы спасти лично. Но нельзя отвлекаться на частности, надо спасать всех.

Толстый куряще-пьющий мужик, не заботящийся о здоровье, вызывает раздражение своей бессмысленностью, девушка-Останкино тоже вызывает напряжение, я бы сказал, выводит из равновесия. Нужно что-то нейтральное, успокаивающее, невинное, трогательное.

Там, наверху, люди в своих автомобилях, как моллюски в раковинах, о них можно судить только по раковинам-машинам, а здесь все как на ладони, видно насквозь. Ага, вот бабушка с внучкой. Бабушка в старомодной шляпке и плаще, застегнутом до самого верха, и внучка в вязаной шапочке, туго затянутой под подбородком, так что щечки на ее лице становятся больше, и куртка на девочке тоже застегнута до самого верха, и шарфик завязан на шее.

Бабушкин долг исполнен полностью, девочка упакована почти герметично, как в космический скафандр. Бедная упакованная девочка не догадывается, что виновата во всем вовсе не бабушка, а прабабушка, которую девочка никогда даже не видела.

Интересно, где моя зараза-жена? Объявится она сегодня или нет? Я потрогал запекшуюся ранку на темечке. Надо будет показать Светке. Она начнет причитать: ой, Артем, откуда это у тебя? Что случилось? А я ей прямо скажу, что это Орел Орлович меня тюкнул. А она спросит: какой Орел Орлович? А я скажу, что это начальник Собакина. И тут Светка решит, что я окончательно умом тронулся, по-русски говоря, ебанулся. Хотя удивить Светку трудно.

Мой вагон в составе поезда вырвался из подземелья на станцию, вытянулся вдоль платформы, и голос объявил, что мне пора покинуть поезд. Что я и сделал.

Молоденькая парочка стояла у колонны. Он придавил ее всем телом к мрамору и залез рукой сбоку под юбку, а она запустила одну руку ему под куртку, а другой крепко обхватила за шею. Где была его другая рука, я не увидел.

Что это: скульптура Родена «Поздняя осень в Москве» или членовеки прилюдно пытаются трахнуться? Я спросил себя без особой надежды получить ответ.

– Боже, Артем, обо что ты так ударился? Рана какая глубокая! – воскликнула Светка.

– Злые языки утверждают, что это мои скрытые, задавленные мысли пробуравливаются наружу вопреки моей воле, – ответил я, держа Светку за бедра, пока она рассматривала мое темечко.

– А что было на самом деле? – спросила Светка, не меняя положения и не двигаясь, хотя уже закончила осматривать мою раненую голову.

– А на самом деле меня клюнул в голову человек-орел, он же Орел Орлович, по наводке Собакина-Анубиса!

– Ты пытался с ним подраться?

– Нет.

– Умничал?

– Да. Немножко.

– Вот видишь!

– Что видишь?

– Ты не понимаешь, что иногда надо придержать свой язык, и рискуешь получить по башке.

– Страх боли сильнее, чем сама боль от получения по башке. Страх делает человека рабом, рабом боли, рабом пауков, общественного мнения, рабом чего угодно.

– Ты мой бесстрашный, – сказала Светка и прижала мою голову к себе, – за это я тебя и люблю.

– Светка, не начинай, – ответил я сдержанно.

– Давай я тебе рану обработаю чуть-чуть, – сказала Светка, высвободилась из моих рук и ушла из кухни за перекисью.

Когда она вернулась, я занял исходную позицию и положил руки ей на ягодицы.

– Это для анестезии, – пояснил я. – Хотя, пожалуй, тут нужна более глубокая анестезия, – сказал я и переместил правую руку Светке под юбку.

– Это не больно, – успокоила меня Светка глуховатым голосом.

– Заметь, я сестре этого не позволил сделать, – сказал я многозначительно.

– Потому что ты вряд ли полез бы сестре в трусы, – заметила Светка.

Я вскрикнул и попытался встать.

– Сидеть! – приказала Светка хриплым голосом.

Мы пыхтя поднимались на третий этаж маленького трехэтажного арбатского дома. Лестница была настолько неудобно спланирована, что казалось, будто она рассчитана не на нормальных людей, а на каких-то других существ или людей уменьшенного размера, а может, даже детей.

А может, это просто очень специальное место во Вселенной? Вся Вселенная расширяется, и мы расширяемся вместе с ней, а эта лестница сохраняет первозданный размер, и получается, что нормальному человеку трудно на ней уместиться? И ничего удивительного в этом нет. В мире много удивительных мест и вещей, например, я подозреваю, что бесконечность живет в почти пустом тюбике зубной пасты.

Тюбик уже кажется совсем пустым, пасты там совсем не осталось, но каждый раз, который мне кажется последним, мне удается выдавить достаточно пасты, чтобы почистить зубы, а потом еще и еще, и начинает казаться, что в тюбике поселилась бесконечность, и паста никогда не кончится: так продолжается, пока не кончается мое терпение, и я выбрасываю тюбик вместе с поселившейся в нем бесконечностью.

Бесконечность может просто свести с ума, как и узкая лестница.

На первом этаже здания было бюро путешествий, на втором – юридическая консультация и нотариальная контора, а на третьем ждали нас со Светкой.

И вот мы оказались перед единственной дверью на третьем этаже, едва освещенной единственной лампочкой на стене, перед безымянной дверью: на ней не было ни надписи, ни даже номера. Это была старая, или даже старинная, дверь, покрытая масляной краской одного из темных, грязных оттенков коричневого цвета, неразличимого в сумерках.

Мы остановились перед дверью. Светка повернулась ко мне.

– Артем, я прошу тебя, попробуй не злиться. Ведь нам терять нечего. Я тебе, со своей стороны, могу сказать, что если бы я могла вернуть все назад и сделать так, чтобы ничего не было и нам не нужно было идти сегодня сюда, я бы так сделала, даже если бы мне нужно было отдать за это руку, – грустно сказала Светка.

Я посмотрел в Светкины глаза, в тусклом свете они сливались с окружающим пространством, радужки не было видно. Я наклонился совсем близко к ее лицу, пытаясь рассмотреть зеницы, так что от напряжения почувствовал боль в собственных зрачках.

– Именно поэтому, наверное, Венера Милосская осталась без обеих рук. Пойдем, Венера, – сказал я, поворачиваясь к двери.

– Ты неисправим.

Звонок на двери отсутствовал. Я надавил на ручку, дверь открылась, и мы вошли в малюсенькую комнату. В комнате никого не было. В левом углу комнаты стоял непропорционально большой, мощный старинный письменный стол, видимо, из дуба. Стол нес в себе тайну, и не своей огромной поверхностью, на которой стоял широкий монитор и лежала масса книг, а вопросом: как этот огромный стол попал в малюсенькую комнату? Уж точно не по узкой лестнице, по которой мы со Светкой только что вскарабкались на третий этаж.

То ли этот стол много-много лет назад был посажен в это здание, как зернышко, в виде дубовой табуретки и со временем вырос в дубовый стол, то ли где-то здесь есть проход в другое измерение, через которое этот стол и был внесен в комнату. Я начал осматривать комнату в надежде найти потайной ход в другое пространство, откуда прибыл стол, но все стены от пола до потолка были заставлены книгами, которые искусно маскировали тайну.

В правом углу комнаты, напротив входа, также окруженная книжными полками, была видна дверь. Она вдруг открылась, и оттуда вышел Карл Маркс. Он был совсем невысоким, с большим животом и пухлыми руками. В нем не было вождизма, потому что он не был в компании Энгельса, Ленина и уж тем более Сталина или Мао Цзэдуна, которые обычно все дружно смотрели в одну сторону, а не на людей перед ними. Он был сам по себе.

– Светлана Георгиевна? Артем Георгиевич? – то ли спросил, то ли поздоровался Карл Маркс.

– А вы Карл Маркс? – спросил я.

– Максим Иванович? – то ли спросила, то ли поздоровалась Светка.

Карл Маркс кивнул.

– Пожалуйста, проходите, – пригласил Максим Иванович, исчезая в дверном проеме.

Мы последовали за ним и через маленький коротенький коридорчик, из которого был вход в туалет, прошли в неожиданно просторную комнату-зал. Вдоль правой стены располагались небольшие окна, через которые был виден дом напротив, но его, словно отражение в разбитом зеркале, перечеркивали голые ветви деревьев.

Между первым и вторым окнами стояла музыкальная установка, между вторым и третьим – столик с журналами. Вдоль стены напротив поместились кухонный стол и плита, микроволновка, кофеварка и небольшой холодильник. Вдоль левой стены находился глубокий диван, обитый коричневым бархатом, чуть сбоку от дивана, высокой спинкой к нам, громоздилось кресло, между креслом и диваном виднелся журнальный столик – точнее, стол, квадратный и необъятный, видимо, двоюродный брат письменного стола из первой комнаты. Над диваном в узкой темно-бордовой рамке, под углом к стене, висела большая репродукция, изображающая суд над умершими.

– Вот он, Собакин-Анубис! – не удержался я. – И Орел Орлович, а вон эта жопа бегемота с крокодиловой головой!

Светка впилась глазами в картину.

– Вы интересуетесь Древним Египтом? – с явным удивлением спросил Карл Маркс.

– Активно не интересуюсь, – отозвался я.

Карл Маркс поднял брови, но, видимо, решил не вдаваться в детали моего ответа.

– Вы оба присаживайтесь на диван, а я сяду вот в это кресло. Хотите кофе?

Мы оба кивнули.

– Черный? Или со сливками? Сахар? – Карл Маркс отправился к кофеварке.

Я попросил со сливками без сахара, а Светка – со сливками и с сахаром.

– Я предлагаю перейти на имена без отчеств. Друзья называют меня Максом.

– Марксом? – переспросил я.

Я поймал жалобный Светкин взгляд.

– Вас смущает, что я похож на Карла Маркса? – откровенно спросил меня Карл Маркс.

– Честно говоря, несколько отвлекает, – признался я.

– Хорошо, я соберу волосы в хвостик, надеюсь, это вам поможет.

– Однозначно. Я никогда не видел Карла Маркса с хвостиком, – сразу же отозвался я.

Макс вышел из комнаты и очень быстро вернулся. Его волосы были собраны в короткий хвостик. Одному локону, видимо, не хватало длины, поэтому он свисал справа от лица.

– Ну вот, кофе готов. Мы сядем, и я вам расскажу о плане на сегодня. Если все пойдет хорошо, мы проведем вместе около двенадцати часов. А там посмотрим, нужно ли нам еще время.

– Вы хотите взять нас измором? – спросил я.

– Артем, пожалуйста, – взмолилась Светка.

– Вы называйте меня Максом, а я буду называть вас Светлана и Артем. Хорошо? Так вот, Светлана, это важный вопрос, хочу ли я взять вас измором. Этот вопрос можно перефразировать так: чего вообще хочу я в данной ситуации? И это вопрос номер два, а вопрос номер один – чего хотите вы?

Ведь это вы пришли ко мне, а не я к вам. И совпадают ли желания каждого из вас или у вас разные ожидания от этой встречи? Не отвечайте сейчас, не надо. Я просто хочу набросать общий план того, куда мы будем двигаться. И двигаться мы будем не по прямой, а вкось и поперек, куда кривая выведет. Поэтому нам нужно время.

Мы здесь будем есть, пить кофе, чай, если хотите чего покрепче, тоже можно. Я, например, люблю иногда во время разговора курнуть травки – чуть-чуть, для заряда. Нам нужна полная раскрепощенность мыслей и полная откровенность, тогда мы сможем добраться до сути проблемы и так или иначе решить ее.

В свете вышесказанного чего каждый из вас хочет от этой встречи? В идеале вы выходите после многих часов, проведенных здесь, и понимаете, что все отлично, время, проведенное здесь, не пропало даром. Что это должно быть? Хочу вам напомнить одну вещь: прошлого я поменять не могу, что случилось, то случилось. Я не могу сделать так, чтобы вы все забыли, не могу ничего стереть из вашей памяти. То есть теоретически я мог бы попробовать, но вы тогда и друг друга не вспомнили бы. Итак, произошло нарушение брачного контракта, мы будем сегодня выбирать нейтральные термины, вы оба молодые, красивые, успешные, детей нет – могли бы разбежаться и забыть друг о друге. Люди разводятся каждый день, почти пятьдесят процентов свадеб заканчиваются разводами. А вы пришли ко мне, значит… Артем, вы начните.

– Светка хотела, чтобы я пришел, – ответил я, понимая, что сморозил глупость.

– Лукавите. Хорошо, Светлана, вы были инициатором этого визита. Почему?

– Я его люблю, я хочу быть с ним. Я это сделала…

– Стоп. Пока, Светлана, давайте остановимся на этом. Вы его любите. Остальное позже, у нас уйма времени. Светлана, как часто за время вашей семейной жизни Артем делал то, что вы хотели?

– Не помню. Никогда.

– А тут стал послушным. Артем, попробуйте еще раз. Какого идеального результата вы хотели бы от этой встречи? Ведь раз пришли, значит, хотите быть со Светланой. Или она вас уломала, вы поддались ее напору, но, если честно, вам все по барабану? Тогда мы, увы, теряем время. Тут нужно быть предельно откровенными. И если это так, то мы нашли выход из ситуации, вам не нужно быть вместе, потому что ваш брак рано или поздно развалится. Артем?

Я для солидности сдвинул брови и сделал задумчивое лицо. Карл Маркс с хвостиком ставит вопрос ребром. Как на него ответить?

– Я не знаю, как ответить на этот вопрос, – честно признался. – Я сам понимаю, что раз приперся сюда, значит, хочу, чтобы мы со Светкой были вместе. Но с другой стороны, в глубине души я понимаю, что это невозможно. Разбитую вазу можно склеить, но трещина остается, ваза все равно не целая. Получается одна видимость.

Я посмотрел на Светку и увидел ее глаза, полные слез. Мне стало ее жаль.

– А я могу привести вам другую аллегорию, – спокойно сказал Макс. – Вот, к примеру, человек получает рану. Какую хотите! Ножевую, огнестрельную…

– Или орел клюнул в темечко, – вставил я.

Карл Маркс запнулся, пристально посмотрел на меня и продолжил:

– Или орел клюнул в темечко. И рана болит. Болит, но приходит хирург и оперирует, сшивает, накладывает повязку, и в итоге рана заживает. От раны остается шрам, рубец, который не болит. Он может напоминать о себе к непогоде, ломить, но человек живет нормальной жизнью. А если рану не лечить, она воспалится, нагноится, и из-за какого-то удара клювом придется отрезать всю голову, – заключил Карл Маркс с хвостиком.

– Намек понял. У меня в душе два чувства: это злость, которая то нарастает, то чуть притупляется – в зависимости от того, что я делаю, и боль тупая, ноющая, не проходящая ни на секунду. Эта боль хуже, чем удар клювом по голове или кулаком в глаз. Она живет во мне, как раковая опухоль, которая не только болит, но и говорит о приближающейся смерти. Я могу сказать: Светка, я прощаю тебя! Ничего страшного, что было, то было. Я тоже перед тобой виноват. Все уболтается. Заживем по-новому, и все будет пучком. Я так могу сказать, но боль никуда не денется, потому что предательство останется предательством.

– Я могу сказать, что для вас идеальным исходом было бы, если пропала эта боль? – спросил Макс.

– Да, – ответил я и почувствовал что-то новое внутри себя, словно в равномерном потоке боли случился глюк, заикание, что-то непоколебимое дрогнуло.

– А скажите мне по поводу злости. Вы сказали, что злость то нарастает, то уменьшается в зависимости от того, что вы делаете. Что вы делаете, чтобы уменьшить злость?

– Трахаю Светку, я бы сказал, деру во все дыры: орально, вагинально, анально – прям зверею, становится легче на какое-то время, а потом опять.

Карл Маркс перевел глаза на Светку, потом опять на меня, а потом сдержанно сказал:

– Если вы оба не возражаете… я дуну.

И, не дожидаясь нашего одобрения, он достал из выдвижного ящика журнального стола маленькую трубочку и зажигалку, подпалил трубочку, сделал два, а не один, глубоких втяга, откинулся на спинку кресла и выдохнул.

– Уф, иногда надо перегруппироваться! Все нормально! А вы не хотите дунуть чуть-чуть? – и он достал из ящика еще две трубочки и прозрачный целлофановый пакетик с коричневым шариком внутри.

Мы оба деликатно отказались.

– Положительно в этой ситуации то, что Артем не стал искать выхода своим эмоциям с другими женщинами. Хотя так часто бывает, – Карл Маркс опять взял маленькую трубочку, подпалил ее и еще раз глубоко затянулся.

– Точно не хотите? – переспросил он.

– Пока нет, – ответил я за обоих.

– Светлана, а как вы относитесь к тому, что Артем борется со своими эмоциями сексуально, так сказать, трансформирует отрицательные эмоции в секс?

Светка чуть потупилась. Она сидела на краешке дивана, перекрестив ноги и сцепив пальцы рук на коленях.

– Очень положительно, – сдержанно ответила Светка, глядя в пол. – Хотя обидно! – вдруг сказала она, поднимая глаза на меня. – С одной стороны, зверюга в постели, а с другой стороны – что должно было случиться, чтобы этот зверь проснулся! Обидно.

– Давайте оставим обиды на попозже. А пока ясно одно – что вы не готовы расстаться. У вас есть естественная потребность друг в друге. И это та основа, на которой мы будем строить нашу сессию, – подвел некоторый итог Карл Маркс с хвостиком. – А теперь давайте вернемся в прошлое, вспомните, как начинались ваши отношения, как оно было тогда, много лет назад. Кто начнет?

– Пусть Артем начинает. Он первый заговорил со мной, – сказала Светка уверенно.

– Вот, все свалила на меня. Я плохо помню детали, была какая-то пьянка где-то у кого-то, меня ребята притащили туда, а я не пью, не курю – мне было как-то неуютно. Но смотрю – классная телка, я подкатил к ней, слово за слово, и все как-то пошло.

– Не очень романтично вы рассказываете, – посетовал Карл Маркс, – что вас в ней поразило или привлекло по сравнению с остальными вашими девушками?

– Она была моя первая девушка, – ответил я.

– То есть как? – не понял Макс.

– А так. Это долгая история, – уклонился я от прямого ответа.

– Артем, у нас уйма времени. Именно для долгих историй, – подбодрил меня Карл Маркс. – Расскажите свою длинную историю.

– Что тут рассказывать? В школе я был ботаником, точнее, математиком. Все время на математику, репетиторов, потому что я шел впереди программы, вечерние курсы и прочее, и не было времени на спорт. И школьная шпана меня долбила, деньги отнимала, все как положено. Справедливости ради надо сказать, что я никогда не сдавался добровольно. Деньги есть? Да. Гони сюда! Да, прям сейчас. Бум, в рыло получил, деньги все равно отняли. Но это вопрос принципа. Так что авторитет у меня в школе был ниже плинтуса, какие тут девочки. Девчонки в мою сторону даже не смотрели. Из друзей – один только Игоряша.

– Тот самый Игоряша? – осторожно спросил Карл Маркс.

– Да, он. Игоряша никогда не бодался со шпаной. Деньги есть? Да. Гони сюда! Вот, пожалуйста. Однажды они поймали нас, деньги отняли, но этого им мало показалось. Они скрутили меня, а Игоряше приказали дать мне пендаля или самому получить по рылу.

Светка смотрела на меня полными удивления глазами, она никогда не слышала этой истории, а Маркс замер и, казалось, затаил дыхание, глядя на меня.

– Игоряша отказался и получил по рылу, – закончил я эту часть рассказа.

Маркс одобрительно кивнул.

– Дальше я пошел в школу тхэквондо, и не знаю, чем я занимался больше, математикой или тхэквондо, но к концу одиннадцатого класса я восстановил справедливость, хотя было уже поздно. Девчонки по-прежнему мною не интересовались. А в универе я учился на математике, а какие бабы на математике? И первый курс был тяжелым, надо было как-то перестраиваться, не до баб было. Так, в душе тихонечко вздрочнешь, и на занятия. А на втором курсе все уже как-то образовалось, появилось немного времени. Вот тогда я Светку и встретил.

– А ты помнишь, что ты мне сказал при первой встрече? – растерянно улыбаясь, спросила меня Светка.

– Нет. Не помню.

– Ты подошел ко мне и спросил, как меня зовут, а потом сказал: «Света, пойдем отсюда». Я сказала: «Как же так? Мы только пришли». А ты сказал: «Мы пришли сюда, чтобы встретить друг друга. Мы встретились. Нам здесь делать больше нечего». И мы ушли. Я тогда была в десятом классе и пришла туда с подругой, которая была старше меня. Все было интересно, ребята уже студенты, все казались намного старше, все по-взрослому. Но пробыла я там пятнадцать минут и ушла с второкурсником. И тут началось! – засмеялась Светка.

– И что началось? – спросил Маркс.

– Звонки папе! – сказал я.

– Звонки папе? – не понял Карл Маркс.

– У меня папа был очень строгий и хотел все контролировать. Он постоянно требовал, чтобы я отчитывалась, где я, с кем и что делаю. Мне постоянно приходилось думать о своем алиби. И вот однажды мы очень активно занимаемся любовью, и тут звонит мой папа. Я отвечаю на звонок, а Артем продолжает, не останавливается, я кое-как поговорила с папой, сказала, что у подруги или что-то в этом роде.

А потом Артем мне говорит: слушай, позвони своему папаше еще, меня заводит, когда ты с ним на телефоне и объясняешь, как тяжело ты занимаешься с подругой. Я сначала отказывалась, мол, что я ему скажу и прочее, но потом позвонила, а Артем тащился от этого. И это стало нашей шифровкой – «позвонить папе». Мы могли прилюдно сказать что-то вроде: да, нам надо туда-то и туда-то, но надо еще успеть позвонить папе по дороге.

– Мы попробовали проделать то же самое с моей мамашей, но прокололись. Я сплоховал. Я не мог нормально говорить, дыхание спирало, я неровно дышал, голос срывался, и мамаша просекла! «Артем! Ты чем занимаешься сейчас? Как ты смеешь!» И прочее. С тех пор она невзлюбила Светку до самой глубины души.

– Очень забавно. И как дела шли дальше? – поинтересовался Маркс.

– Я в институте, а Светка еще школьница. Когда Светка закончила школу, я закончил третий курс, начал подрабатывать в ИТ-компании, платили неплохо. Светка поступила в институт, я снял квартиру, и мы начали жить вместе. Ее папаша сходил с ума, хотел меня побить, но у него не получилось. Моя мамаша надрывалась от досады, но нас это не трогало. Помнишь первую поездку вместе? Куда поедем? Она: конечно, в Париж. Бабы есть бабы!

– Макс, знаете, что Артем предложил? Куда поехать?

Макс пожал плечами.

– В Урюпинск!

– Куда?

– В Урюпинск!

– Что, я правда это предложил? – удивился я сам себе.

– Да! Ты сказал, что поездка в Париж – это пошлый стереотип. В Париже только ленивый не был. И потом, что туда ехать, если Париж – праздник, который и так всегда с тобой? А бедный Урюпинск, в который все друг друга посылают, но никто никогда туда не ездит, является на самом деле белым пятном на карте для всех, кто там не живет. И потом, поездка в Урюпинск дешевле! – вспомнила всю подноготную Светка.

– Оригинальничали? Или денег было жалко? – спросил Карл Маркс.

– Если честно, то не помню. Светке голову легко задурить, может, шутил, а может, и вправду хотел. Кто сейчас разберет. Хотя, справедливости ради, в Париже мы были уже несколько раз, а в Урюпинске так и не побывали.

– И как прошла поездка в Париж?

– Ой, замечательно! – воскликнула Светка, горя глазами. – Это было здорово, такой город! Там все как будто с детства знакомо. Мы бродили по улицам дни напролет, и каждое название как поэма: Лувр, Елисейские поля, Нотр-Дам-де-Пари, кораблики по Сене, и шампанское наливают стаканами!

– В этом и оказался подвох. Так купил бутылку – выпил ее, и знаешь меру. Но французы – народ хитрый, они наливают бокал, а за ним еще, и еще, и еще, и если все эти бокалы посчитать, то окажется, что выпил две бутылки. И вот Светик после романтической прогулки по вечернему Парижу потом полночи блевала, обняв унитаз. Романтика! То же самое можно было и в Урюпинске делать.

– Артем, какой ты занудный и неромантичный! Это только в один вечер я не рассчитала силы, а остальные дни были как сказка, – настаивала на своем Светка.

– Хорошая была поездка, – сдался я наконец.

– Время подходит к ланчу. Давайте прервемся, закажем что-нибудь поесть. А там двинем дальше, – предложил Маркс. – Еда на мне.

Мы согласно кивнули. Светкины глаза смеялись в первый раз за долгое время, я уже и не помнил, когда видел ее такой.

– Я закажу из грузинского ресторана. Вот меню, посмотрите, – Маркс достал из стола меню ресторана.

Светка заказала долму, а я – хинкали и бутылку боржоми. Макс позвонил в ресторан и сделал заказ.

Мы встали со своих мест и стали топтаться по комнате, заглядывая в окна и рассматривая журналы на столике.

– Артем, а что вы думаете по поводу инфекционной киноцефалии? Я пишу книгу об этом с точки зрения психологии, о том, как вирус влияет на психологические функции человека, и мне интересно мнение людей разных специальностей.

– Человека или членовека? – спросил я.

– Макс, а вы знаете, Артем к этому вирусу имеет самое прямое отношение! – вдруг сказала Светка.

– Да? Это какое же? Артем, расскажите.

Я начал рассказ про собачий глюк, его рождение, о том, что открыла сестра, а что – я, как вирус влияет на мозг человека и превращает человека в членовека, о том, что вирус стимулируется Интернетом, просто присутствием Интернета, даже без вай-фая, без пароля, без прямого подключении, и неясно, как с ним бороться.

– Это просто потрясающе! – восхищался Карл Маркс. – Вам, наверное, дадут Нобеля. Это удивительное открытие!

– Мне обещали, что меня не отправят на каторгу, – сдержанно ответил я.

– Почему? Почему на каторгу? За что? – удивился Маркс.

– За то, что вирус во мне мутировал, и мой глюк стал частью его структуры. Слава богу, что они не увидели в этом злого умысла. Хотя сестре дадут орден, – объяснил я ситуацию.

– А что вы думаете по этому поводу? – не унимался Маркс.

– По поводу ордена или каторги?

– По поводу самого вируса и всей ситуации. Ведь человек оказался физически привязан к Интернету, он стал его частью, возможно, зависимой частью! – восхищался неизвестно чем Маркс.

– Я вам, Маркс, простите, Макс, так скажу…

– Вы если хотите, можете называть меня Марксом, не запинайтесь, а то ход мысли потеряете, – вставил Маркс Макс.

– Ход мысли потерять сложно, она возвращается, как бумеранг, только если зазеваешься, может неожиданно долбануть по голове с неожиданной стороны. Так вот, Интернет – это свобода, а русская пословица говорит: дай дураку волю – заведет в неволю. Похоже, так и получилось. Люди письками прилипли к паутине, и пауки-арахнократы будут их пожирать; сначала переваривать изнутри, а потом высасывать суп из оболочки, – закончил я прерванную мысль.

– Меня интересуют две вещи, которые в совокупности образуют новую науку: первая – это эволюция, естественный отбор и психология, и вторая – как эти две вещи влияют друг на друга. Как эволюция меняет психологию человека и как психология влияет на естественный отбор? Это мой академический интерес.

– И что вы думаете по этому поводу? – живо заинтересовалась Светка.

– Я думаю… – тут Маркс посмотрел на телефон. – Вот, пожалуйста, Интернет говорит, что еда будет здесь через пять минут. Это потрясающий технический прогресс, огромный поток информации, новые виды деятельности, экономический рост. Но! Интернет снижет КПД сексуальной деятельности человека.

– Это как? – удивилась Светка. – Ведь, если что, люди с Интернетом занимаются сексом больше, а не меньше!

– Совершенно верно, Светлана! Люди занимаются сексом больше, потому что в Интернете много голых или почти голых попок, сисек, мощных голых торсов, и уж если совсем вкрутую, то полно порнухи. А сколько надо совершить половых актов, чтобы зачать одного ребенка?

– Ебливость в обществе повышается, а рождаемость падает. Об этом меня один дедушка предупреждал, – согласился я с Марксом.

– Умный дедушка! – восхитился Маркс. – Академик?

– Нет. Простой, точнее, очень непростой Дедушка из Владимирской губернии.

– А кто это?

– Это длинная история.

– Артем, вы полны длинных историй, – восхитился Маркс. – Расскажете?

– Как-нибудь потом, – отнекивался я.

– Хорошо. Ловлю на слове. Так вот, с Интернетом все напоминает массовую ловушку для естественного отбора. Знаете, был случай, когда молодой человек, толстоватый, вроде меня, неспортивный, любил компьютерные игры, и вот однажды он играл в компьютере, точно не помню сколько, то ли сутки, то ли больше, пил кофе, всякие стимулирующие напитки, а потом упал замертво. Что скажете?

– Кто-то написал классную игру, по-настоящему захватывающую, – констатировал я очевидное.

– Артем! – вскрикнула Светка.

– Это драматизированный пример естественного отбора, – сделал свое заключение Маркс.

– Согласен. Двойной отбор. Кто-то написал игру и получил за это деньги, и немалые, а кто-то доигрался.

– И другой вопрос о вирусе: почему именно собачьи протеины? Почему, например, не обезьяньи? – таинственным полушепотом спросил Маркс.

– Потому что у меня дома нет обезьяны, – так же полушепотом ответил я, – у меня Собакин, который, гаденыш шерстяной, чихнул на меня. Чихнула бы обезьяна или кот, был бы обезьяний протеин или кошачий. Все просто.

– А вот и нет! Тут как раз не все так просто! Это кажется, что все просто и случайно, но совсем нет.

– Об этом мне Орел Орлович и Анубис говорили, – согласился я в целом.

– Собака оказалась в этой истории с вирусом не случайно, это подтвердило мою теорию. Я сделал очень важное эволюционное открытие.

Я смотрел в горящие глаза Карла Маркса и понимал, что Светке очень тяжело находиться в одной комнате с двумя сумасшедшими.

– Мое открытие в том, что человек произошел от собаки, а не от обезьяны! – глухим голосом, подчеркивая каждое слово, сказал Карл Маркс с хвостиком.

– А как же… – начала было Светка, но запнулась, глядя то на меня, то на Маркса.

– Должен признаться, что вы не застали меня врасплох своим выводом, – сказал я после короткой паузы, – даже и не знаю, что сказать, а такое бывает нечасто. Впрочем, я в биологии не силен. Хотя справедливости ради, замечу как сторонний наблюдатель, что внешне человек больше похож на обезьяну, чем на собаку.

– Конечно, я с вами абсолютно согласен! Поэтому-то все и повелись, это ведь вроде как очевидно, – продолжил мысль Маркс.

– Тогда, следуя вашей теории, получается, что и обезьяна произошла от собаки, – предположил я.

– Обезьяны меня не интересуют, – честно признался Маркс. – Но для вас тот факт, что человек произошел от собаки, есть спасение. У меня есть рекомендация для вас, что нужно сделать, чтобы избавиться от боли, чтобы вы могли вернуться к нормальной жизни. Но еще не время.

Мы сосредоточились на еде. Ели молча, Светка и Маркс думали каждый о своем, а я не думал вообще ни о чем. Я был рад перерыву, вкусная еда обладает этим волшебным свойством – отвлекать мысли от неприятного. Вкусовые сосочки на языке, минуя желудок, напрямую присоединены к головному мозгу, к центрам, отвечающим за удовольствия.

Но, в отличие от природного процесса получения сексуального удовольствия, ведущего к оргазму, вкусовая стимуляция очень субъективная. Я как-то был в китайском магазине, и там народ с энтузиазмом брал тухлые яйца, вид и запах которых вызывал у меня тошноту. Также я видел американца, который убежал блевать, попробовав холодец.

Каждому свое, причем свое очень приятное, оно, это приятное на вкус, способно отвлечь от многих проблем. Чувствовать вкус любимой еды – это как заниматься сексом без оргазма, можно почти до бесконечности. Проблема в том, что еда, отдав вкус мозгам, опускается в желудок, люди стимулируют мозги вкусом, а желудок наполняется едой. Вот поэтому столько толстых вокруг.

Мы закончили есть, выбросили одноразовую посуду в мусорное ведерко под раковиной и опять заняли свои места на диване под репродукцией, изображающей суд умерших с участием Анубиса и Орла Орловича в натуральную величину.

– Давайте вернемся к тому моменту, когда вы были в Париже. Все было хорошо. Когда все стало давать сбой, когда пробежала трещина?

– Я точно могу сказать. Когда Артем открыл свою компанию, – сказала Светка, – тогда все покатилось вниз.

– Да, пожалуй, – согласился я.

Это было очевидно, и я понимал почему.

– Артем, почему так? – спросил Маркс.

– Я оказался слабовольным человеком, – признался я.

– То есть?

– Я не мог отказать красивым женщинам. А они как с цепи сорвались, – поделился я воспоминаниями. – Когда это произошло в первый раз, мне было очень плохо, просто отвратительно на душе, – честно признался я. – А потом как-то привык.

– Вы когда-нибудь думали развестись со Светланой?

– Нет. Никогда.

Я посмотрел на Светку, она сидела на краешке дивана, и по ее щекам текли слезы.

– Светлана, может, курнете? – заботливо спросил Маркс.

Светка молча кивнула. Я удивился, но решил промолчать.

– Вот, возьмите вот так, вот сюда зажигалку и вот так вдохните посильней, – инструктировал Карл Маркс.

Затем Карл Маркс сделал то же самое.

– Светлана, вы знали о происходящем?

– И да, и нет. Я чувствовала, но не верила. Иногда мне доносили так называемые подруги из Артемовой компании. Сам Артем отнекивался, а я не хотела верить. Но история с трансвеститом переполнила чашу терпения. Этого я уже вынести не могла!

– Я не знал, – коротко ответил я.

– А по сути, какое это имеет значение? – грустно сказала Светка.

– И тут мы подошли к моменту нарушения брачного контракта Светланой, – констатировал Карл Маркс. – И, как я вам говорил, у меня есть рекомендация, как вам обоим сделать так, чтобы все стало так, как было прежде, – торжественно, но как-то странно объявил наш психотерапевт.

– И что нам нужно сделать? – осторожно спросил я.

– А как – «как прежде»? – вдруг спросила Светка. – Я не хочу «как прежде», когда ты трахаешься напропалую у себя в офисе, а я тайком плачу. Я хочу, чтобы это было, как когда мы моему папе звонили! Иначе я ничего не хочу!

– Света, – сказал я спокойно, – мы твоему папе дозвониться не сможем ни при каких обстоятельствах. Во всяком случае, я надеюсь, что он не возьмет трубку.

– Почему? – не понял Карл Маркс.

– Мой папа умер, – хлюпая носом, ответила Светка. – Ты знаешь, что я имею в виду. Не прикидывайся чайником! Короче, вот Карл Маркс, свидетель! Простите, Макс! Либо ты даешь слово, что ты заканчиваешь свои блядки, либо я ухожу, и мне ничего не нужно!

Я оторопел от неожиданности.

– Простите, но мы пришли лечить меня! – почти крикнул я. – Ане заставлять меня давать какие-то обещания! Ты изменила мне с моим другом, а теперь все валишь на меня!

– Ай да Светик, – восхищенно протянул Маркс. – Но стоп! Все молчат! Ни слова! Не спугните! Это настоящая надежда! Свет в конце туннеля. Давайте подведем промежуточный итог. Итак, я вам говорю, что у меня есть очень сильная рекомендация для вас. Все может вернуться к прежнему состоянию, ваша рана, Артем, зарастет, отношения восстановятся. Но! Артем, честно скажите, как вы мыслите жизнь после? Вы будете по-прежнему нарушать брачный контракт? Вы уже знаете, к чему это приводит. Так как же быть? Светлана абсолютно права, когда хочет от вас гарантий, что все будет как было вначале. Дайте Светлане честный ответ. Как вы все мыслите?

– Я никак не мыслю. Я хочу избавиться от этой боли, от ощущения предательства, а там будем посмотреть! Там, может, нам еще ваши сессии понадобятся. Марксистские кружки, чтобы у меня в голове все на место встало!

– Нет, давай обещание сейчас! Если дашь обещание, то я пойду хоть на край света, чтобы все сделать как надо! А если ты не дашь обещания, то я встаю и ухожу! С меня хватит!

– На край света, Света, идти не придется. Все проще, приятней и совсем близко, – заверил Карл Маркс.

– Светик, я могу дать обещание, что буду бороться с собой и воспитывать свою волю, стараться из всех сил, – попытался я найти компромисс.

– Нет, – твердо сказала Светка. – Я даю тебе обещание, что я, если надо, отдам свою жизнь, но ты должен дать обещание, что ты перестанешь быть блядью.

– Артем, у тебя же железная воля, я это знаю, я разбираюсь в людях, слава богу! – надавил Маркс.

– У меня железный член и слабая воля! Вы оба оказываете на меня давление и не хотите понять.

И тут, видимо, двухметровый кованый штырь ударил меня сверху в раненое темечко. Он, словно удар молнии, пронзил мое тело, прошив болью голову, шею, туловище, и острием ударил в жопу изнутри. Как оказалось, именно там находится выключатель моего наружного и внутреннего света. Свет погас.

Я возвращался постепенно, как репчатый лук, с которого слой за слоем снимают мертвую шелуху: я начал улавливать сигналы один за одним – звук, боль, прикосновение, положение, свет, Светка.

– Артемчик! Ты живой? Как же так получилось? – причитала она.

– Что, пришел в себя? – услышал я испуганный голос Карла Маркса.

Я лежал, видимо, на диване. Темечко не просто болело, оно кричало о том, что в него вбит гвоздь, и его срочно надо вытащить. В ушах потрескивало, как потрескивают оборванные электрические провода, лежащие на земле. На шее было что-то неприятно мокрое. Я открыл глаза. Рядом было Светкино лицо, она стояла на коленях рядом с диваном и тихонечко похлопывала меня по щекам, скорее гладила, чем хлопала.

– Ну, слава богу, очнулся, – где-то совсем рядом причитал Карл Маркс, – мне жена говорила: не вешай сам, у тебя руки из жопы растут, вызови кого-нибудь! А я не послушал ее, идиот!

Я повернул голову, чтобы увидеть Маркса: он стоял, наклонившись вперед, опершись обеими руками на журнальный стол, и перепуганно смотрел на меня. А за ним, привалившись к креслу, стояла огромная репродукция Анубиса и Орла Орловича, причем так, что Орел Орлович проецировался на кресло, как будто сидел в нем.

– Светлана, вы же доктор, сделайте что-нибудь, чтобы кровь перестала течь! А то он весь диван кровью залил!

– Она офтальмолог, глазник по-русски, она крови боится, – тихо сказал я.

– Макс, вам не стыдно сейчас за диван волноваться? – возмутилась Светка.

– Да я не в этом смысле! Я к тому, что крови вон сколько потерял! – оправдывался Маркс. – Артем, я во всем виноват! Мне жена говорила: не вешай ты эту раму сам, у тебя руки из жопы растут, ведь свалится на кого-нибудь. Как в воду смотрела! – каялся Маркс.

Я опять посмотрел на сидящего в кресле Орла Орловича и стоящего рядом Анубиса:

– Нет, дорогой Маркс, ты ни в чем ни виноват. Хорошо, однако, что у тебе на стене не ружье висело, – тихо сказал я.

– Слушай, Артем, может, курнешь? Помогает при головной боли! – предложил Маркс.

– Давай, – просто согласился я.

Маркс сам раскурил трубочку и протянул ее мне. Я затянулся и от неожиданности и неумения закашлялся. Попробовал сесть, но голова закружилась, и я опять лег на диван. Маркс принес мокрое полотенце, передал его Светке, та начала аккуратно вытирать кровь с моей шеи, а потом с волос. Я предупреждающе прорычал, чтобы она не приближалась к темечку.

И вот то, что я вдохнул, стало всасываться и растворяться в крови, и словно щелкающие пузырьки от оберточной пленки начали щекотать мне мозги и как-то сделали эту самую боль в темечке невнятной. Я вдохнул полной грудью.

– А что, господа, жизнь-то налаживается!

На меня из кресла пристально смотрел Орел Орлович и стоящий неподалеку Анубис, также из-под журнального стола торчала часть головы крокодила. Его бегемотьей жопы видно не было.

– Обложили, – обреченно сказал я, – надо спасать человечество. Светка, – громко, как мог, торжественно сказал я, – я обещаю тебе, что не буду трахать других баб, если мы останемся мужем и женой! Но если ты, сука, мне хоть раз изменишь, то я тебя застрелю на хер! Вот!

– Артемчик, я тебя обожаю! – крикнула Светка и наклонилась ко мне, чтобы поцеловать.

– Осторожно с кокосом, он, похоже, расколот, – предупредил ее я, – я сказал, если мы останемся мужем и женой. Меня надо довести до нормального состояния. Маркс, вот я лежу, кокос болит, кровь течет, а боль душевная сильнее, – это я сказал для того, чтобы оказать давление на Маркса и чтоб он почувствовал себя еще больше виноватым.

– Ребята, может, скорую вызвать? – спросил Маркс.

– Нет. Давай лечи душу, раз не убил тело, – строго сказал я. – И дай еще курнуть.

Наконец я смог сесть на диване, откинувшись на спинку.

Светка села рядом и взяла мою руку в ладони.

– Давайте сделаем небольшую передышку, – попросил Карл Маркс.

– Итог подводить будем? – спросил я по-деловому.

– Да. Итак, все живы-здоровы, слава богу! – начал Карл Маркс.

– Все живы, – согласился я, – но не уверен, что все здоровы.

– В любом случае, время лечит. И мы должны ускорить этот процесс, – Маркс достал свою трубочку, поднес зажигалку и сделал две мощные затяжки.

Светка последовала его примеру, я, чуть поколебавшись, сделал то же самое. На этот раз все прошло без кашля и конвульсий – у меня появился навык.

– Теперь мы все на одной волне. Итак, мы подошли в решающей черте, которую вам нужно будет перешагнуть вместе. Помните, что я говорил, когда мы обсуждали новый вирус? – спросил Карл Маркс.

– Я ничего не помню, у меня память стерло, – пожаловался я.

– У него амнезия после травмы! – испуганно сказала Светка. – А ты помнишь, почему мы здесь?

– Нет, – просто ответил я.

Светка и Карл Маркс переглянулись.

– Может, он все совсем забыл, и мы можем все начать сначала? – с надеждой спросила Светка, непонятно к кому обращаясь.

– А если я все забыл, забыл что-то важное, ты что, мне не расскажешь? Оставишь меня в неведении? – спросил я настороженно.

Светка тяжело вздохнула, красноречиво посмотрела на Маркса и хотела начать говорить, но он ее тут же прервал:

– Света, вы что, не видите, что он придуривается?

– Я не придуриваюсь, а проверяю искренность ее намерений. А вдруг она начала бы мне врать?

– Артем! – вскрикнула Светка.

– Маркс, мы все помним! Собаки произошли от людей, и в этом ключ ко всему! – энергично выпалил я.

– Да, только наоборот! И ты обещал больше не блядовать, – подхватила радостная Светка.

– А ты запомнила, что я тебя, блядь, в натуре, застрелю, если ты опять устроишь мне праздник? Запомни это хорошенько, это мое условие. Не пропусти это мимо ушей!

– Вот и хорошо. Вы отлично все помните и понимаете друг друга. А теперь надо закончить с небольшим недоразумением, которое возникло между вами, – попытался продолжить Карл Маркс.

– Маркс, небольшое недоразумение – это вы об Игоряшином члене? – спросил я.

– Артем, прекрати! – почему-то смеясь, сказала Светка.

– А кстати! Что случилось с этим самым Игоряшей? Или мне лучше не знать? – тоже почему-то смеясь, спросил Карл Маркс.

– Почему? Я ему сказал, что он как порядочный человек должен либо застрелиться, либо жениться на моей сестре! Он стреляться не захотел, и я сдал его в рабство моей сестре. Вот, смотрите! – я достал телефон и показал Марксу фото голого Игоряши на поводке. Маркс начал заливисто смеяться, подхрюкивая при каждом вздохе:

– А похоже, что они оттягиваются по полной! – заключил он, рассматривая фото. – Не знаю, наказание ли это?

– Это пожизненное заключение без права на помилование, – изрек я и опять закатился от смеха.

– Я к Ксении очень хорошо отношусь, но она компромиссов не признает, – подтвердила Светка.

– Может, я не должен этого говорить, но на этой фотке Игоряша выглядит очень даже счастливым. Может, вы ему дали то, чего ему не хватало? Может, вы сделали его счастливым?

– Маркс, вы говорите ерунду! Как можно быть счастливым рядом с моей сестрой?

– Это интересный вопрос. Мы подходим к главному. В ваших, я подчеркиваю, в ваших глазах счастливым быть с вашей сестрой нельзя. И вот мы подходим к вопросу восприятия. Это очень субъективная вещь, но, тем не менее, реальная, как помидор. Не спрашивайте, почему помидор, – предупредил мой вопрос Маркс, – это к делу не имеет отношения. Факт, что у Светы был секс с другим мужчиной, вызывает у вас непроходящую боль, злость, обиду. А почему? Ответьте себе на этот вопрос. Почему? Ответьте нам.

– Она предала меня! – сурово сказал я, как будто огласил приговор.

– Можете более конкретно? Что значит предала? Она что, сдала ваши секретные банковские счета налоговой инспекции, или передала ваши коммерческие секреты вашим конкурентам, или заказала вас? В чем конкретно предательство?

– Маркс, что вы из меня идиота делаете! Вы же отлично знаете, в чем предательство.

– Я-то знаю, но я хочу, чтобы вы четко определили это. Итак…

– Она унизила мужчину во мне, – выдавил я из себя. – Меня он променяла на Игоряшу, Игоряшу, которого я всю жизнь тащил за собой, который обязан мне всем, что имеет!

– А теперь еще и жену благодаря вам. А вам было бы легче, если бы это была мировая знаменитость с огромным количеством денег, личным самолетом и частным островом в Карибском море? – ехидно спросил Маркс.

Я задумался. Я представил амазонщика Безоса на месте Игоряши – получалось ничуть не лучше, а может, и хуже. Я молчал.

– Как в допотопном русском языке наши предки обозначали половую близость? Они не говорили трахнуть, отодрать, выебать. Они говорили: «он овладел ею», «она ему отдалась». Мужчина в половом смысле владеет женщиной. И когда происходит так называемая измена, то получается, что более сильный мужчина отнимает твою женщину, забирает ее у тебя. Это на уровне животных инстинктов. Ведь что бы ни говорили, а секс – это о продолжении рода, о передаче генного материала. Самка выбирает более сильного самца, потому что это означает больше шансов выжить для ее детенышей. И вот когда твоя женщина имеет отношения с другим мужчиной, инстинкт тебе говорит о том, что ты не можешь продолжать свой род, и весь твой род слабый, нежизнеспособный, именно поэтому женщина имеет отношения с другим мужчиной, – подвел промежуточный итог Карл Маркс.

– Возражу! – заметил я. – Мне было бы намного легче, если бы они мне сказали, что любят друг друга и хотят жить вместе.

– Конечно, было бы легче! Потому что вы же понимаете, что любовь зла – полюбишь и козла, это во-первых, а во-вторых, намного больнее и острее чувство, когда кто-то пользуется твоей женщиной для забавы. Так вот! Когда вы осознаете подсознательно…

– Маркс! Это не имеет никакого смысла! – перебил я Маркса.

– Это почему? – обиделся Карл Маркс. – Что мужчина воспринимает женщину как собственность?

– Нет. Осознаете подсознательно – это же не имеет никакого смысла! Либо это в сознании – либо в подсознании.

– Хорошо, вы подсознательно чувствуете, что собственность потеряна, и или отказываетесь от нее, или пытаетесь ее вернуть. А как вернуть? Кто-то, охваченный эмоциями, начинает бить женщину. Это примитивный дебилизм. А кто-то, – Маркс показал рукой на меня, – опять же, влекомый подсознательным порывом, пытается наполнить женщину своей спермой, используя всевозможные пути и проходы. Но это не помогает! Почему?

Мы, все трое, дружно взялись за трубочки, но зажигалка была одна на всех, и это вызвало за журнальным столом некоторый затор.

– Почему не помогает? – спросил я.

– Потому что так детей не делают! – пояснил Карл Маркс. – Половой акт – для делания детей, а не для утверждения собственности. Это неправильный инструмент для этого! Если ты будешь пытаться рассмотреть звезду через микроскоп, у тебя ничего не получится – нужен телескоп. И вот мы подходим к главному! Готовы?

– Нет, – ответил я.

– Почему? – спросили одновременно Светка и Карл Маркс.

– А почему половой акт – это не утверждение собственности?

– Это следствие владения. Сначала обряд, игрища, ЗАГС, алтарь. Понятно?

– Допустим, – как бы согласился я.

Светка смотрела, не отрываясь, на Маркса, а потом сказала:

– Все как-то сложнее, чем я себе представляла. Я его люблю, он меня достал окончательно, я решила – кстати, достаточно спонтанно – наказать его. И все.

– А почему вы просто не ушли от него? – спросил в лоб Маркс.

– Да, почему ты просто не ушла от меня? А ударилась в блядство!

– Мне хотелось крови! – просто сказала Светка.

– Лучше б тогда хер отрезала, – мрачно сказал я.

– А на кой хер ты мне нужен без хера, – так же мрачно ответила Светка.

– Вам инстинкт подсказал самый болезненный вид мести, – заключил наш обмен фразами Маркс. – Хватит оттягивать момент исцеления! Итак, человек произошел от собаки, и именно там, в глубине инстинктов, надо искать ответ.

– Интересно. Орел Орлович сказал мне, что я, чтобы спасти человечество от киноцефалии, должен сделать что-то человеческое, чего не могут сделать собаки. Я тогда сказал ему, что я уже сделал, – я, непьющий, выпил коньяка. И именно за это получил клювом в темечко.

– Артем, вы все-таки поосторожней с богами, они хоть и древние, и египетские, но все-таки боги, – предупредил меня Карл Маркс с некоторым опозданием.

– А тут получается, что я должен, наоборот, сделать что-то собачье, – высказал я свое сомнение.

– Люди используют плесень, чтобы лечить инфекции, – объяснил Маркс.

– Хорошо, идем дальше, – сказал я и покосился на картину, стоящую на полу.

– Вы слышали когда-нибудь о золотом дожде? – лукаво улыбаясь, спросил нас Карл Маркс.

Мы со Светкой переглянулись.

– Есть такое растение, кажется. То ли куст, то ли дерево, – радостно ответила Светка.

– Да? Никогда не слышал. Впрочем, я не силен в садоводстве, у меня жена этим занимается, – парировал Маркс.

– Я что-то припоминаю из Древней Греции. Там Зевс кого-то трахнул таким способом, – выдавил я из себя остатки знаний по античности.

– Данаю, которую отец спрятал в подвале, чтобы ее никто не мог трахнуть, а Зевс проник в подвал золотым дождем и сделал-таки свое дело.

– Про Данаю – это как про нас с тобой.

– Но это не об этом. Вам сколько лет, граждане? Вам ведь еще сорока нет! – сказал Маркс и полез к трубочке. – Вы что, никогда не слышали о золотом дожде?

– Нет, – честно признался я.

Светка пожала плечами.

– Я бьюсь об заклад, что ваша сестрица знает, что это такое! – как-то возбужденно сказал Маркс.

Я молча взял телефон и набрал сестру. Она долго не отвечала, но наконец отозвалась.

– Здравствуй, сестрица! Как жизнь половая? Все нормально? Игоряша не сбежал?

– Тебе чего надобно, недоделанный мой брат? – очень спокойно ответила Ксения.

– Ксюха, я вот сижу у психотерапехта, и мы поспорили с ним на пять тысяч одной бумажкой, что ты не знаешь, что такое золотой дождь! – разъяснил я свой звонок.

– А кто на что ставил? – тут же спросила сестра.

– Это неважно, хотя какая разница. Я сказал, что не знаешь, а Карл Маркс сказал, что ты, скорее всего, знаешь.

– Кто сказал? Какой Карл Маркс? У тебя психолога Карл Маркс зовут? Я всегда знала, что у тебя не все дома, но ты полный идиот! Как можно общаться с психологом, которого зовут Карл Маркс? Бедная Светка! Ты бы еще себе Адольфа Гитлера нашел! – выпалила Ксения на одном дыхании.

– Ксения, ты на громкой связи, и Карл Маркс все слышал. И потом, какое отношение его имя имеет к теме разговора?

Карл Маркс развел руками. Светка, словно извиняясь, смотрела на Маркса.

– А какая у меня с тобой тема разговора? – растерялась сестра.

– О золотом дожде, сестрица! Знаешь ты, что это такое, или нет? – напомнил ей я.

– А-а, конечно, знаю! – хихикнула она. – Это когда один партнер ссыт на другого. Очень интригующе.

– Ты это делала?

– Советую делать это в душе, а то с постелью потом много возни белье менять, – по-деловому посоветовала Ксения.

Маркс радостно развел руками: мол, ты проиграл.

– Что там у вас происходит? Ну и блядь же ты! Я из-за тебя, бляди, проиграл спор. Все, пока! – попрощался я.

– А вашему Игоряше, похоже, действительно нелегко будет. А кстати, мы ни о чем не спорили, но раз так получилось, то вы мне пять тысяч одной бумажкой должны, – напомнил Маркс.

– Ага, сейчас. Мы ни о чем не спорили. Это я сказал, чтобы сестру подзавести, – пошел я в полный отказ.

– А вас голыми руками не возьмешь, – посетовал Маркс.

– И не надо! И кстати, при чем здесь этот золотой дождь? Мы как-то отклонились от темы, – напомнил я.

– А вы так и не въехали? – удивился Маркс.

– Нет, – признался я, – я как-то отвлекся от всего.

– Коротко: в человеке много собачьего. А как собаки утверждают свою собственность? У вас же есть собака, вы наверняка выводите ее гулять. Что она делает на улице под каждым кустом?

– Я все понял.

– Многие, как ваша сестра, делают это просто для кайфа, они находят в этом дополнительное сексуальное удовольствие, – пояснил Карл Маркс. – Просто устройте интимную вечеринку с шампанским или что вы любите, музыкой и расширьте свои сексуальные горизонты. И все будет клево.

– Только мою сестру не надо приводить в пример, – попросил я.

– Хорошо, не буду.

– И вы утверждаете, что все тогда будет хорошо: я не буду злиться, прощу Светку, и мы будем жить-поживать регулярно? – задал я итоговый вопрос.

– Да, – коротко ответил Карл Маркс.

– А если нет? Деньги вернете?

– Нет.

– Понял. Светка, скажи спасибо, что это только золотой дождик, а не что-то еще, вроде коричневого камнепада. Что, ссаться будем?

– Ну, если надо, – без особого энтузиазма отозвалась Светка.

– Если надо, – эхом отозвался я.

– Вы в чем-то не уверены, сомневаетесь? – спросил Карл Маркс.

– Посмотрите на Светку, какая она красивая! А голая еще красивее! Я думаю, что мы можем на этом сеанс окончить, все дела решены, – подвел я финальную черту. – Все было очень интересно и познавательно, но дальше мы сами. Давай, Светик, собираться.

– Я надеюсь, что эта встреча пошла вам на пользу, – вежливо ответил Карл Маркс.

– Мне безусловно, а вот моей голове нет, – ответил я. – Но все заживет, говорят, на раны иногда писать надо, чтобы лучше заживали.

– Это на ожоги, – уточнил Карл Маркс.

Светка мокрым полотенцем стерла остатки крови с моего лица и шеи. Темное пятно на коричневом диване почти не было заметно. «Наверное, диван такого цвета – от крови людей, которые сидели на нем до меня», – подумал я, выходя из комнаты.

Я не стал вызывать свой «роллс-ройс», но и в метро с окровавленной головой мы не пошли, а вызвали такси. Ждать машину решили на улице – делать это в офисе у Карла Маркса не хотелось: помещение за день порядком надоело.

Мы стояли, прижавшись друг к другу, в маленьком арбатском переулке посреди холодной осени, а город вокруг протекал каплями дождя и медленно погружался в темноту.

– Слушай, Светка, мой кокос просто раскалывается, и боюсь, что это не фигурально, а буквально. Болит все сильнее и сильнее, а левый глаз, кажется, сейчас просто из орбиты выскочит, – пожаловался я.

Этого Светке только и нужно было: я больной и умирающий, а она может проявить заботу обо мне и показать, какая она любящая жена.

– Ой, Артем, надо что-то делать! Мы рядом с Пироговкой, у меня там однокашники работают в клиниках. Я сейчас позвоню Юльке, она в неврологии, что-то посоветует.

Светка с озабоченным видом начала звонить по телефону. Рассказала, что мне на голову упала картина. Про орла Светка не сказала. Она закончила разговор, к нам подъехало такси, и Светка тут же сказала водителю, что у нас меняется маршрут: мы едем в клинику.

– Э-э, слюшай, нет проблем! Поэдем куда скажешь! Хоть на край свэта! – отозвался радостный водитель такси.

– Край света значительно ближе, чем вы думаете, – отозвался я, садясь в машину.

– Э-э, у каждого свой край, – подхватил водитель такси.

– И своя Света, – вторил ему я.

Водитель не понял, шучу я или пытаюсь сказать что-то серьезное.

– Артемчик, потерпи чуть-чуть, здесь совсем близко, – успокаивала меня Светка, хотя я сидел совсем спокойно.

– Что балит, дорогой? Сердце? Слушай, что встал, не едешь никуда? – переключился водитель с меня на машину впереди.

Мы выехали на Садовое кольцо, заполненное стоящими машинами, но наш водитель, однако, умудрялся влезать даже в небольшие щели между бамперами. Все отчаянно ему сигналили, но тормозили, пропуская нашу машину.

Вдруг мимо нас на бешеной скорости пролетел черный «гелендваген» с сиреной и мигалкой.

– Вот ишак-шайтан! Куда летит? Зачем? Я тебе так скажу: хороший человек так ездить не будет! – заключил водитель такси.

– Почему? – удивился я заключению таксиста.

– Людей не уважает. А ведь наверняка за водкой едет!

Я взял телефон и вбил в него: «С сиреной около Зубовской? За водкой?»

Удивительно быстро получил ответ: «Шпионишь. Это госизмена!»

Я ответил: «Таксист говорит, ты шайтан! И людей не уважаешь».

«Передай своему Хоттабычу, что «он уважать себя заставил», а водка нужна отметить представление к ордену ха!»

«И лучше выдумать не мог», – ответил я.

В ответ мне пришло эмоджи в виде дымящейся кучи дерьма.

Вот как мир тесен. Все дороги сводятся к Зубовской.

Левый глаз болел все сильнее, о чем я сообщил Светке.

– Перестань смотреть в телефон, это может усилить боль. Покажи мне левый глаз. Я же все-таки офтальмолог. Это тот глаз, в который тебе водяной двинул?

Светка повернула мою голову, включила фонарик в телефоне и стала светить мне в глаз.

– Светка, перестань мне светить в глаз! – взмолился я.

– Потерпи! – строго сказала она. – Снаружи ничего нет.

– У меня болит изнутри! Как будто иголку в глаз воткнули изнутри, – пояснил я, – и вся голова болит.

– Сейчас, уже почти приехали, – успокаивала меня Светка, держа меня за руку.

Наконец мы подкатили к клинике. Я протянул таксисту деньги.

– Э-э, это слишком много, – отозвался таксист.

– Ты это серьезно? – не понял я.

– Да, тут…

– Слушай, ты Аль-Рашид?

– Нэт! Зачем Аль-Рашид? Я Рахим. Слушай за…

– Тебя орел в голову не клевал?

– Нэт.

– А картина стопудовая на голову не падала?

– Нэт.

– А анашу курил?

– Конечно!

– Тогда бери деньги и не нагружай мне голову, и так больно! – строго сказал я.

– Выздоравливай, давай, да! – отозвался таксист, забирая деньги.

И вот я сижу перед дежурным врачом какой-то клиники, и он нудно меня расспрашивает о моих предках, кто чем болел, были ли в роду параноики, шизофреники. Нет, только буйные, и то веке в шестнадцатом-семнадцатом. Были ли алкоголики? Да, и отец любит выпить, но не алкоголик. А вы пьете? Нет. Что, ни разу? Раза три. Курите? Сигареты, сигары, трубку? Нет. Марихуану один раз. Сегодня. И как? В целом неплохо. Какие жалобы?

– Картина упала на голову, голова болит так, как будто треснула по швам, и левый глаз колет, – сжато объяснил я свои проблемы.

Дежурный доктор, Август Степанович, был сотрудником Светкиной одноклассницы, которая предупредила его о нашем приходе. Он был больше похож не на доктора, а на случайно зашедшего в приемное отделение провинциального актера театра или кино, и принял во мне самое живое участие. Август Степанович был огромного роста, с большим лбом, с роскошной зачесанной назад шевелюрой темно-русых с проседью волос, говорил он глубоким, но очень спокойным, почти душевным голосом, как говорят интеллигентные алкоголики. Возраст его определялся между тридцатью и шестьюдесятью годами.

– А что было изображено на картине? – спросил доктор.

– Доктор, а какое это имеет значение? – спросил я в свою очередь.

– Никакого. Просто интересно, – честно признался доктор.

– Репродукция, Анубис, Орел Орлович и другие египтяне, – удовлетворил я любопытство доктора.

– Понятно, – ответил доктор.

– Август Степанович, что вам понятно? – вмешалась в разговор Светка. – У Артема так голова болит, что он приехал сюда, а он по врачам не ходит. Его в больницу силком не затащишь!

– Понятно, что репродукция, а не оригинал. Так, давайте я вас осмотрю.

Доктор встал из-за стола, за которым сидел, и его рост оказался огромным. Он взял с раковины у стены резиновые перчатки, которыми обычно старательные домохозяйки моют унитазы, и надел их на огромные руки.

– Мне обычные не налезают, – пояснил он странный выбор перчаток.

Август Степанович подошел ко мне сидящему и начал рассматривать мое темечко.

– А здорово вас Орел Орлович рамой-то! Надо будет пару швов наложить. Но сначала сделаем КТ. Убедимся, что нет эпидуральной гематомы, а то, может, придется делать трепанацию черепа, – рассуждал вслух доктор.

Я почувствовал легкую тошноту.

– Ты совсем бледный стал! – вскрикнула Светка.

– А ты как хотела? – ответил я.

– А что у вас с глазом? – спросил Август Степанович, обращаясь больше к Светке, чем ко мне.

– Колет изнутри, и видится все как-то не так, – ответил я.

– Как не так? Ты мне этого не говорил, – совсем заволновалась Светка.

– Сейчас проверим. Светлана Георгиевна, вы же офтальмолог. Помогите, – предложил доктор.

– Мне щелевая лампа нужна, – сказала Светка озабоченно.

– Да не нужна никакая лампа. Мы и так проверим. Артем, – доктор глянул в карту, – Георгиевич, закройте левый глаз. Вы что и как видите? А вы что, брат и сестра?

– Нет, – решительно ответила Светка.

Я закрыл левый глаз.

– Что видите?

Я всмотрелся в мир вокруг. Все было на месте, но из него исчезла глубина. Светкин большой бюст казался плоским, огромный выпуклый лоб Августа тоже казался каким-то одномерным. Стол и стул слились в одно целое.

– Вас вижу, Светку вижу, комнату, ничего необычного, но все как-то совсем плоско и без четких границ, – ответил я вяло.

– Хорошо. А теперь закройте правый глаз и скажите, что вы видите левым.

Я последовал инструкции и закрыл правый глаз. И даже чуть вскрикнул от неожиданности…

– Что? – одновременно спросили Светка и Август Степанович.

Я с удивлением стал всматриваться в пространство вокруг.

– Что вы видите или не видите? – с азартом охотника спросил Август.

– Я вижу все как бы изнутри, – прошептал я.

– То есть как изнутри? – с нарастающим волнением в голосе спросила Светка.

– Объясните, пожалуйста! – голосом учителя сказал Август Степанович.

– Пожалуйста. У вас мозг больше печени, и вы хотите сделать, чтобы было как у всех: печень больше мозга, – сказал я, удивляясь сам себе. – Я так вижу, – виновато добавил я.

– Любопытно, – мрачно промычал Август.

– А что ты во мне видишь? – поджав губы, спросила Светка.

Я посмотрел на Светку, и мне все стало совсем ясно.

– У тебя, Фатима, матка как волчица.

– Злая, с зубами? – спросил мрачный Август.

– Нет, голодная. Детей хочет.

– С волчицей вы договоритесь, как только отсюда выберетесь. Это для вас не должно быть проблемой, – уверенно сказал Август Степанович. – А как вы все видите обоими глазами?

Я открыл оба глаза. Мир вернул себе привычный вид, но теперь я смотрел на него с недоверием. Я знал, что в объемных картинках что-то скрывается, и стал поочередно закрывать то один глаз, то другой, а мир играл со мной в прятки, оборачиваясь то одной своей стороной, то изнанкой.

– Двумя глазами лучше. Но левый по-прежнему колет изнутри, – напомнил я доктору и Светке.

– Давайте делать КТ, – решительно сказал Август.

– Давайте, – поддержала Светка.

– Давайте, – согласился я.

И вот меня прогнали через трубу КТ, а потом мы со Светкой сидели в пустом коридоре, дожидаясь результатов.

Наконец Август позвал нас опять в кабинет. Мы вошли и сели на свои места.

– Ну что, доктор? – нетерпеливо спросила Светка.

Август держал паузу. Я начал нервничать, хотя вида и не показывал.

– Прям даже и не знаю, как вам сказать, – смущенно начал Август.

– У Артема кровоизлияние? – вскрикнула Светка.

– Да нет. Хотя трещина в черепной коробке есть, но это не проблема, это заживет, – отмахнулся Август.

– У него рак? – в ужасе прошептала Светка.

– Нет, собака! – многозначительно объявил диагноз Август Степанович.

– В каком смысле? – не понял я.

– Я даже не знаю, как вам объяснить, потому что сам ничего не понимаю, – честно признался сидящий перед нами большой доктор-медведь-артист.

– Давайте тогда попробуем разобраться вместе, – предложил я сдержанно, – с чего начнем? Расскажите все по порядку: какая собака? какой породы? живая или, может быть, дохлая?

Мысль о дохлой собаке в моей голове вызвала у меня приступ тошноты. Я стремительно подбежал к раковине и начал громко блевать, но блевать было особенно нечем.

– Артем! Что с тобой? – вскрикнула Светка и бросилась ко мне.

Я, склонившись над раковиной, пытался уговорить себя не блевать, но получалось не очень. Светка схватила мензурку с тумбочки рядом, набрала в нее холодную воду и дала мне попить. Я хлопнул мензурку с водой, как стопарик водки, и задышал глубоко и лихорадочно, чтобы выгнать тошноту из организма, а Светка тем временем налила второй стопарик и протянула мне его. Я хлопнул и второй.

– От тошноты очень хорошо помогает вот это, – Август выдвинул ящик стола и достал оттуда уже набитый косяк. – Я с больными обычно этим не занимаюсь, но здесь особый случай.

Он молча раскурил косяк и протянул его мне, перед этим сделав контрольную затяжку. Я без колебаний схватил косяк и затянулся грубо и глубоко – я опасался повторного прихода тошноты, и потом, надо было как-то решать вопрос с собакой в голове.

– Будешь? – спросил я Светку.

Она молча взяла косяк из моих рук и нервно затянулась.

– Ну а теперь, когда мы все пришли в себя, я попробую еще раз рассказать, что я увидел, – начал Август.

Мы со Светкой уставились на него.

– Все дело в том, Артем, что ваши извилины каким-то образом изменили нормальное положение в мозге и образовали собой собаку, – радостно объявил Август после второй затяжки.

– Я ничего не понял, – честно признался я.

– Я тоже, – присоединилась ко мне Светка спокойным голосом.

– Давайте я вам покажу, – предложил Август.

Он включил компьютер, долго бил по клавишам, водил мышью по столу и, наконец, пригласил нас со Светкой к экрану. Мы осторожно подошли.

– Вот, смотрите, – Август начал водить мышью по экрану. – Вот трещинка в черепе, а вот извилины мозга, и они выстроились в собаку! – восхищенно провозгласил доктор.

Я смотрел на чудное изображение своего мозга, а оттуда на меня смотрела собака: @.

– Блядь! – вырвалось у меня. – Ты, эскулап хренов, не мог сказать сразу, что это компьютерная собака, а не пес какой-то!

– Простите! Какое это имеет значение? – удивился Август.

– Как какое? Пес в голове или компьютерная собака? Это же огромная разница! – не понял я реакции.

– Тому, что не пес, вы рады! А то, что у вас мозги набекрень вывернулись, вас не смущает!

– Смущает. Но меньше, – честно признался я.

Новость о компьютерной собаке я почему-то воспринял с некоторым облегчением: в свете происходящего все могло быть намного хуже.

– А где мой левый глаз? – спросил я, продолжая разглядывать содержимое своей черепной коробки.

– Вот! – указал Август. – Что, по-прежнему колет?

– Да. Никак не отпускает.

– А смотрите, – шепотом крикнула Светка, указывая на экран, – хвост собаки упирается как раз в левый глаз!

– Точно! – обрадовался неизвестно чему Август.

– И что мне делать? – не на шутку испугался я, понимая, что развернуть собаку в голове будет совсем непросто.

Август пожал плечами:

– Надо будет с нейрохирургами поговорить, может, ей можно хвост подрезать, как боксеру или догу.

– С нейрохирургами говорить не будем! – отрезал я. – А трещина в черепе вас не волнует?

– Нет. Это пустяк! Заживет, как на собаке! – сказал Август и вдруг разразился громовым хохотом.

Первое, что мы увидели, войдя в квартиру, это куча собачьего дерьма у входной двери. Самого Собакина было не видно.

– Прячется, гад, – констатировал я, глядя на огромную кучу.

– Он не виноват. Нас не было целый день, больше двенадцати часов! Кто тут выдержит? Я бы сама не выдержала, – заступилась за Собакина Светка.

– Я все понимаю. Просто меня удручает сам факт: я с пробитой головой, собакой в мозгу, с головной болью и коликой в глазе должен убирать с пола собачье дерьмо. Где справедливость? – обреченно объяснил я.

– Не переживай, я уберу, а ты иди в постель. Я потом чай тебе сделаю, а может, что-то и перекусить, – сказала Светка, глядя на меня заботливыми глазами.

– Нет. Ты можешь вывести этого засранца, а я уберу говно. Это, похоже, моя судьба. А потом лягу в постель и буду страдать от трещины в голове и собаки в мозгу. Хоть бы она повернулась как-нибудь по-другому, чтобы глаз так не колол.

– Да нет… – начала Светка.

– Разговор окончен. Бери на поводок придурка и иди с ним на улицу, хотя бы полчаса. А я пока буду убирать собачьи экскременты, – строго сказал я.

– Хорошо. Только схожу в туалет, – заторопилась Светка.

– Да, сходи. А то мне еще и за тобой придется убирать. Собакин! – крикнул я строго, понимая, что Собакин все отлично слышит, но ему стыдно нам показаться.

Собакин появился в дверном проеме, он низко опустил голову и виновато вилял хвостом.

– Иди сюда, засранец. То есть унитазом ты пользоваться так и не научился. Весь проект спасения твоей жизни оказался пустой фантазией, отправят тебя в Китай в виде собачьей тушенки, – сказал я, пристегивая поводок к ошейнику.

– Все, я готова. А может, я вернусь и уберу? – опять спросила Светка.

– Нет, я уберу, пока вас нет. Собака не должна видеть, как ее хозяин или хозяйка убирают за ней говно. Они тогда наглеют и думают, что они главные, – пояснил я собачье представление об иерархии.

– Начальники срут, а подчиненные убирают, – резюмировала Светка.

– Нет. Тот, кто срет, – главный, а кто убирает – подчиненный. Идите давайте, а то мы задохнемся.

Светка с Собакиным ушли. Я взял совок и унитазный ерш, присел над кучей. Дышать нельзя. Если начнешь дышать носом, то запах собачьего дерьма и его вид соединятся в мозгу в одну картину, и это может вызвать непредсказуемую реакцию. А если дышать ртом, то пропитанный запахом говна воздух будет поступать сразу в рот, а это все равно, что есть говно. Поэтому дышать нельзя. «Интересно, – подумалось мне, – а все эти „Дети Диогена“, которые гадят в общественных местах, дома у себя вот так же срут, по-собачьи? Хотя говорят, что свое не пахнет. Дебилы».

Голова пульсировала болью, исходящей то ли из трещины, то ли от внутренней собаки, переносить движения и запах было все тяжелее. «Если я потеряю сознание, то могу упасть лицом в собачье говно. Этого допускать нельзя», – решил я твердо.

Наконец я перенес кучу дерьма в унитаз, потом тер, мылил, обрызгивал пол, и когда он засиял стерильной чистотой, я открыл окна и впустил холодный колючий воздух. Пусть окна пока останутся открытыми. Когда Светка вернется, она их закроет.

Я быстро вымыл руки, умылся, разделся и улегся в холодную постель. Телу было холодно, но голове – приятно. Вот поди разбери, как совместить несовместимое, когда голова не дружит с телом.

Светка вернулась с прогулки и сразу зашла ко мне:

– Хочешь есть?

– Нет.

– Чай хочешь?

– Нет.

– Телевизор включить?

– Нет. Я не хочу смотреть новости про членовеков-киноцефалов.

– А что ты хочешь?

– Не знаю. Чтобы головная боль прошла.

– Слушай! Когда отец болел, ему выписывали наркотики. Он умер, у меня осталось две таблетки. Выпей – голова пройдет.

– Неси. Я на все согласный, – обреченно сказал я.

Светка убежала из комнаты и через несколько секунд вернулась с пластинкой от таблеток, в которой все ячейки топорщились прорванной фольгой, кроме двух крайних.

Собакин пришел вместе с ней, сел рядом с кроватью и уставился на меня.

– Вот таблетка. Выпей, станет легче, – сказала Светка, протягивая мне пластинку.

– Дети, не курите марихуану, как я делал это сегодня, марихуана снижает бдительность и приводит к употреблению более тяжелых наркотиков, как я это сделаю сейчас! – продекламировал я, выдавил таблетку и положил ее в рот. – Светка, ты наркодилер!

– Я врач, – гордо ответила Светка.

– Иногда это одно и то же.

– Я сейчас дам тебе в трещину, – пригрозила Светка.

Собакин сидел рядом и смотрел на нас со Светкой по очереди. Я выдавил вторую таблетку и, чуть наклонившись с кровати, протянул Собакину широко открытую ладонь с таблеткой на ней.

– Анубис, вперед!

Собакин без колебаний слизнул таблетку с ладони.

– Ты что сделал? – вскрикнула Светка.

– А что?

– Ты зачем собаке дал таблетку?

– Ты за кого сейчас больше переживаешь? За таблетку или за Собакина? – спросил я.

– За обоих! Вдруг у Собакина передозировка случится и он умрет? – перепуганно спросила Светка.

– Он Анубис, он бессмертный, – успокоил я Светку.

– А зачем тогда таблетку на него потратил? Вдруг самому пригодится? Трещина долго заживает, и твоя головная собака может беспокоить тебя долго.

– Мне что, из-за трещины в голове наркоманом становиться? Не переживай, пусть Собакин порадуется чуть-чуть, – успокоил я Светку. – А я закрою глаза и постараюсь уснуть, а ты спой мне колыбельную или расскажи сказку.

Светка прилегла рядом и тихо спросила, припав к моему уху, так что я чувствовал шевеление ее губ:

– Тысяча и одна ночь? Шахерезада?

– Фатима, сколько сексуального в одном слове Шахерезада: Ша-хер-е-и-зада… Хер и зада. Зада – это зад женского рода. Хер и зада и ша. Ша здесь лишний – это просто выдох или вдох. Херезада. Фатима, я тебя очень хочу, но не могу, нет сил. Кокос треснул и болит, собака в глаз колет, а ты моя Херезада.

Боль в голове притихла, но не отпускала. Я тихо лежал под этой болью, как рак под камнем, мои мысли никак не могли уснуть и тоже мучали меня своей бестолковостью: «Собака сделала из моей головы конуру, как ее оттуда выманить? Интересно, я умираю или просто болею тяжелой формой киноцефалии?»

– Нет, ты не умираешь, и киноцефалия у тебя проходит, просто с осложнениями, – услышал я голос совсем рядом, а потом почувствовал, как на мой лоб легла чья-то ладонь.

«Кто это?» – подумал я.

– Я друг, – услышал я ответ.

Если я думаю и получаю ответы, то надо открыть глаза, решил я, хотя сил на это не было.

– Подожди, не торопись открывать глаза, полежи с закрытыми глазами чуть-чуть, – услышал я очень спокойный голос.

Я замер, мысли наконец остановились, и в голове наступило сначала затишье, а потом полная тишина, и под воздействием этой тишины боль исчезла, как исчезает темнота под лучами света, а за ней перестало колоть в левом глазу, и наступил покой. Я не чувствовал свое тело. Это было блаженство – ощутить себя полностью невесомым. Я подумал, что могу взлететь прямо сейчас, и мне стало страшно. Я открыл глаза.

Рядом с моей кроватью стоял высокий человек в длинной пурпурной тунике, одна его рука лежала на моем лбу, а другая – на его груди. У него были большие широкие ладони. На необычайно широких плечах покоилась собачья голова, глаза по-доброму смотрели на меня.

– Ты кто? Анубис? – спросил я, понимая отлично, что это не Анубис.

– Нет, я не Анубис. И ты это знаешь, – очень спокойно сказал незнакомец с собачьей головой. – Я Христофор.

– Как Колумб?

– Это Колумб как я, – совсем просто ответил Христофор.

Христофор снял ладонь с моей головы, и мне стало страшно, что боль вернется и опять начнет меня мучить.

– Не бойся, боль не вернется, – успокоил меня Христофор.

– А почему у тебя собачья голова? – тихо спросил я.

– Тебя это смущает? – спросил Христофор и сложил свои человеческие руки на животе.

– Это странно. Когда я видел Анубиса, то странно не было, а с тобой это странно. Анубис больше собака, а ты человек.

– Я был собакой, меня замучили злые люди. Я их простил и стал человеком. А с головой собаки я иногда появляюсь перед людьми как напоминание.

– Напоминание о чем? – переспросил я.

– О зле, которое люди могут сделать, и о добре, которое долговечней, чем зло, – пояснил Христофор. – Ты, Артемий, все сделал правильно. Ты молодец, Дедушка в тебя верил неспроста. Продолжай в том же духе.

– Я что, правда спас человечество? Как Супермен или кто там еще? Человек-паук?

– Ты не дал собакам достичь абсолютного царствования членовеков. А это уже очень много, – объяснил Христофор. – Ты не можешь быть в ответе за весь мир, но ты можешь быть в ответе за себя и свою собаку, которая в тебе.

– А как мне отвечать за собаку во мне? – не понял я.

– Ты отлично знаешь, что собаки очень нахальные. Они постоянно на тебя напирают, ты это знаешь по своему Собакину. Они постоянно давят на тебя, ты им пядь уступил, они ее захватили, и опять напирают, ты опять уступишь, а они опять продолжают свое. Собака должна знать свое место, ее надо держать в любви и строгости, а иначе они тебе на шею сядут. И любая собака, снаружи или изнутри, подчиняется человеку. Человек сильней, но он должен проявить силу, иначе собака одолеет.

– А как же собачий глюк? – спросил я. – Это же болезнь, люди пачками становятся киноцефалами, превращаются в членовеков, и как с этим бороться?

– Люди научились бороться с чумой, сифилисом, триппером, СПИДом – научатся и собачий глюк лечить. Ведь дело не в лечении, а в профилактике, – успокоил меня Христофор.

Мы оба замолчали. Я боялся что-то подумать, потому что Христофор тут же это услышал бы.

– Не бойся, думай что хочешь, мысли удерживать в себе вредно, им нужно давать выход, иначе человек перестанет быть самим собой и серьезно заболеет. Нужно быть честным перед самим собой, тогда будешь честным со всеми. Человеческая мысль, если не имеет выхода, плесневеет, тухнет и превращается в трупный яд, который отравляет человека изнутри.

– Я просто не знал, о чем подумать. Сразу столько всего на меня навалилось, что трудно осознать, что к чему, – попытался оправдаться я.

– Я понимаю. Заговорились мы с тобой. Надо мне двигаться, тебе еще выспаться надо, и у меня много дел, – вздохнул Христофор.

Он посмотрел на меня своими человечьими глазами, которые не очень вязались с собачьей головой, шерстью, стоящими ушами и вытянутой мордой с черным кожаным носом.

– Подожди, не уходи. С тобой хорошо, как с Дедушкой, – попросил я.

– А ты Дедушку навести, – посоветовал Христофор, – он за тебя очень переживал.

– Обязательно по весне поедем со Светкой. Обязательно. Он мне столько всего рассказал про моих предков, что так все не запомнить. Надо будет записать, чтобы не забыть. И хочется еще что-нибудь узнать, – грустно сказал я, предчувствуя расставание с Христофором.

– Дедушка тебе рассказал про отцовских прародителей, а вот тебе на прощание от меня о роде твоей матери. Какая была ее девичья фамилия?

Я напряг память, но понял, что там ничего не хранится – этой информации просто никогда не было.

– Я не знаю, – честно признался я.

– А зря. Ее фамилия до замужества была Собакина! Она из древнего боярского рода Собакиных. Марфа Собакина, ее прапрапрародственница была женой Ивана Грозного, – с легкой усмешкой в голосе сообщил мне Христофор.

– Не может быть! – вскрикнул я.

– Артем, ты что? Что с тобой? Тебе плохо?

Я открыл глаза. Надо мной склонилась Светка, ее волосы тянулись ко мне, как руки ребенка, беспомощно и неуклюже.

– Ты что? – спросил я.

– Я ничего. Ты во сне крикнул. Я испугалась. Как твоя голова?

– Голова не болит, глаз не колет. Я выздоровел. Или совсем заболел. Утром увидим.

Утро вошло в дом беззвучно, тихонечко открыв дверь в квартиру своим ключом, и воцарилось в комнате мягким молочным светом еще до того, как я открыл глаза. А когда я открыл глаза, свет наступающего дня лился через окно, пытаясь установить световое равновесие между нашей квартирой и окружающим миром.

Я попробовал мысленно ощутить свое тело, но оно было в состоянии такого равновесия, что я его не чувствовал. Но я чувствовал Светкино тело, привалившееся ко мне справа: ее руку на моей груди, ее мягкую грудь на ребрах, ее живот и бедро вдоль моего бедра, ее ноги вдоль моих ног. Ее тело определяло мой контур в пространстве. Я понял: чтобы мне почувствовать свое тело, надо пошевелиться, просто сделать какое-то движение, и тогда ощущение тела вернется. А потом задумался: стоит ли шевелиться сейчас, когда я чувствую, что я совсем невесомый, а спящая Светка так близко, и я чувствую ее дыхание на себе, и это размеренное дыхание передается мне. Но организм проснулся и сам пришел в движение.

– Доброе утро, – услышал я тихий Светкин голос совсем рядом.

– Доброе, – отозвался я.

– Как ты себя чувствуешь? Как голова? – тихо спросила Светка.

– Ни себя, ни голову я не чувствую. Чувствую только твое голое тело вдоль себя, – попытался я объяснить происходящее.

– Это хорошо?

– Прижмись ко мне ближе… еще ближе… еще ближе… ближе…

– Светка, я приготовлю тебе завтрак!

– Ты хочешь меня отравить?

– Красавица, ти зачэм так говоришь? Ти мнэ не веришь?

– Артем, ты никогда, я говорю, никогда в жизни ничего не готовил!

– Ты не веришь в мои намерения или мое умение? – строго спросил я.

– Умение. Если ты не знаешь как, никогда не пробовал, а потом приготовишь что-то, то лучше это проверить на ком-то другом, например на твоей мамаше, – сказала Светка почти серьезно.

– Ты не права сразу по трем пунктам! Во-первых: дремучая женщина, в двадцать первом веке есть Интернет, и я могу найти любой рецепт, причем на видео, где мне покажут шаг за шагом, как приготовить жареного слона, или лопатку крокодила, или что я пожелаю. Во-вторых: когда муж порывается после очень полового танго приготовить жене завтрак, приплетать его мать к данной ситуации аморально и граничит с извращением. И в-третьих: на хрена ты вообще ее вспомнила? Накликаешь!

– Извини, просто очень испугалась! – оправдалась Светка. – Как-то неожиданно. Завтрак в постель.

– Кто сказал «в постель»? Я сказал «приготовлю», а про постель разговора не было. В постели люди трахаются, а не едят. Если в постели есть, крошки на простыне потом замучают! Сейчас я сначала должен быстро выгулять Собакина, потом приготовлю завтрак, а потом видно будет.

У меня зазвонил телефон. Я глянул на экран.

– Накликала! Я тебя предупреждал!

Светка сидела на кровати в подушках с едва прикрытыми ногами, изображая виноватое выражение лица.

Я ответил на звонок.

– Мамаша, доброе утро. Что вы так рано звоните, людей по утрам беспокоите? Что-то случилось?

– Какое утро? Уже почти одиннадцать, балбес, – незло ответила мать.

– До двенадцати – утро! – безапелляционно сказал я.

– Чем занимаешься?

– Со Светкой трахаемся.

– Что, больше не с кем?

– Мать, а правда, что твоя девичья фамилия была Собакина? – спросил я.

– Это здесь при чем?

– Правда или нет?

– Правда. Какое это имеет отношение к делу? – недовольно спросила мать.

– К какому делу? О каком деле ты говоришь? – переспросил я.

– Придуриваешься? – спросила мать на всякий случай.

– А ты знаешь, что ты имеешь отношение к жене Ивана Грозного?

– Что за глупости ты несешь? Ты что, наркотики принимаешь? – раздраженно спросила мать.

– Да, – ответил я коротко.

– Что, правда?

– А что ты глупости спрашиваешь? И не веришь мне про Ивана Грозного, – отозвался я с легкой обидой. – Как отец?

– Отец нормально, что с ним сделается, – ответила мать.

– Тогда до свидания. Кстати, Ксения замуж собралась, – сообщил я.

– Вот сучка! – вырвалось у матери. – И мне ничего не сказала. Вырастила детей: один придурок, мать не уважает, другая живет сама по себе. За кого?

– За Игоряшу.

– Чего? Какого Игоряшу? Того самого?

– Да.

– Вам с сестрой что, людей на свете не хватает? Хотя какое это имеет значение? – со вздохом сказала мать.

– Давай, позвони ей. И привет от меня передай, – сказал я. – До свидания. Привет отцу.

– Пока, – отозвалась мать и отключилась.

– Вот видишь, что ты натворила, – сказал я Светке.

– Извини, не подумала, – оправдалась Светка.

– А кстати, где наш друг Собакин? Что-то его не видно совсем.

Тут мой телефон подал сигнал об эсэмэске. Сообщение оказалось от отца: «Когда я тебе говорил про фамилию матери?»

Я понял, что мать совершила большой наезд на отца, поэтому решил его выручить. Я ответил: «Ты мне не говорил».

«А откуда ты знаешь?» – пришел вопрос. «Мне Христофор сказал», – ответил я. «Какой?» – пришел вопрос. «В честь которого назвали Колумба», – честно ответил я. «Псих», – пришло в ответ. Тогда я написал: «Мой отец никогда так не обозвал бы меня, боярыня Собакина!»

– Светка, ты видишь, что происходит? Ты виновата в этом, хотя бы частично. Все ничего, только отца жалко, – посетовал я.

– А что она так девичью фамилию скрывает? – не поняла Светка.

– Не знаю. Наверное, в детстве дразнили, вот и травмировали мамашу. А она, оказывается, боярского роду, – развел я руками.

– А что за Христофор? – спросила Светка.

– Светик, я тебе потом как-нибудь расскажу. Где наш Собакин? Надо его вывести быстро, пока он опять не обосрался. И я начну готовить завтрак, – энергично заявил я. И громко крикнул: – Собакин!

– Твой завтрак будет готов к обеду. Может, сразу начнешь готовить обед? – совершенно серьезно спросила Светка.

– Во бабы! Вы как собаки, вам чуть уступишь, а вы уже напираете вовсю! Где наша собака? Где его носит, что он не откликается? Такого никогда не было! – удивился я.

– Артем, ты помнишь, что ты вчера сделал? – с тихим ужасом в голосе спросила Светка.

– Конечно, нет, – твердо ответил я, лихорадочно пытаясь вспомнить, что же я сделал.

– Понятно. Кто дал Собакину таблетку? – строго спросила Светка.

– Кто?

– Ты! Теперь не придуривайся, что не помнишь! Вот где он сейчас? – Светка очень любила Собакина и во всех разборках была на его стороне.

– Да, теперь вспомнил. Где-нибудь спит, дармоед, – сказал я с тревогой в сердце и отправился искать пса по квартире.

К моему удивлению, Собакина нигде не было: ни в кабинете, ни в гостиной, ни в гостевой спальне, ни на кухне, ни даже в стенном шкафу.

– Светка, Собакин пропал, – тихо сообщил я Светке непонятную вещь.

– Ну куда он мог пропасть из квартиры? – испуганно спросила Светка, сама отлично зная ответ на вопрос.

Светка быстро встала, и мы оба, совершенно голые, совершили повторный обход всей квартиры – результат остался прежним.

– Я ничего не понимаю. Если он передозировался, то должен где-то валяться дохлый, а не исчезнуть из квартиры вовсе, – недоумевал я вслух.

– Это странно, – вторила мне Светка.

– Пойдем примем душ, а там разберемся, – предложил я.

Душ – мое любимое место в квартире: он был сделан на двоих, но туда могло бы поместиться человек восемь. Весь выложен светло-коричневым мрамором, со множеством душевых головок для водного массажа, а главное, что душевая нажатием кнопки мгновенно заполнялась горячим паром, и можно было присесть или прилечь на горячей мраморной лавке. Вся передняя стена и дверь были стеклянными, сверху – открывающееся вентиляционное окно.

Внутри душа на полу на левом боку лежал Собакин.

– Он мертвый, – дрожащим голосом сказала Светка.

– Может быть. А тебя не интересует, как он попал в душ? Ведь дверь на себя открывается, – спросил я Светку, хотя больше обращался к себе.

Мы оба посмотрели наверх. Вентиляционное окно было закрыто, лишая нас даже потенциального объяснения, как Собакин оказался в душе. Впрочем, даже если бы окно было открыто, запрыгнуть туда с пола невозможно.

– Час от часу не легче, – вздохнул я, глядя на лежащего без движения Собакина. – Как он туда попал?

– Какая разница, как он сюда попал? – всхлипнула Светка, – Главное, что он умер.

– То есть как какая разница? Ты что, шутишь? – возмутился я. – То есть собака подходит к тяжелой стеклянной двери, которая открывается на себя, а ручка находится на уровне пояса человека среднего роста, и что делает? Как она туда входит? Ручка же выше его головы!

– Не знаю, – сказала Светка, из ее глаз катились слезы. – Жалко его.

Я открыл дверь в душ, Собакин продолжал лежать, не шелохнувшись и даже, кажется, не дыша. Я осторожно тронул его задницу ногой – никакой реакции.

– Жалко-то жалко, но, по-моему, он придуривается, – сказал я неуверенно, а потом быстро включил массажный душ, который ударил холодной водой в Собакина.

Мощные, под напором, струи вздыбили шерсть. Одна струя, видимо, попала Собакину в ухо, потому что оно поднялось от напора, а вместе с ухом поднялся и весь Собакин и с визгом бросился в открытую дверь, в проеме которой стояла Светка. Собакин бесцеремонно оттолкнул Светку и умчался из душевой, оставляя за собой мокрые следы.

– Точно придуривался, – заключил я и пошел по следу, как следопыт. За мной шла радостная Светка.

– Артем, я была уверена, что он сдох, лежал, ни на что не реагировал, не дышал! Ну точно как мертвый, – радовалась Светка.

– Фатима, ты очень доверчивая, – сказал я.

След привел нас на кухню, где мокрый Собакин стоял у миски с водой. Вид у него был ошалелый.

– Что, Анубис, оттопырился на халяву? – спросил я Собакина. – Тебе что, воды мало? Или сушняк мучает? Колись, наркоман, как в душ попал!

– Ой, мой маленький песик, – запричитала Светка, – дай я тебя покормлю, бедного.

– А меня? – подал я голос.

– Что тебя? Ты сказал, что завтрак готовишь для нас, – напомнила мне Светка.

– Злопамятная ты, – отозвался я на это напоминание. – Хорошо, раз Собакин нашелся живой, то я в душ не пойду, а начну готовить завтрак. Погуляем с ним потом, он вон обезвожен, смотри, как жадно пьет.

Я взял телефон.

– Что ты хочешь на завтрак?

– Мне все равно. Все зависит от того, что у нас есть. Сделай яйца с копченой семгой на поджаренных хлебушках, – заказала Светка.

– Хорошо. И кофе?

– Разумеется!

Я хотел было воспользоваться поиском в телефоне, но тот огрызнулся: телефон не подключен к серверу. Я проверил подключение.

– Светка, мне кто-то кислород отключил, – удивленно констатировал я.

– То есть?

– Интернет отключен, – растерянно повторил я, не совсем понимая, что происходит.

Я подошел к башне, щелкнул мышью – результат тот же: Интернет отключен. Но кто мог это сделать? Игоряша? Нет, зачем ему? Да и побоялся бы. С какого хрена? Сестра? Она понятия об этом не имеет. И тоже зачем? Может, Кум? Решил подшутить надо мной и сказал своим из киберконторы, чтобы они подкинули мне подлянку – так, для смеха!

Я быстро набрал Кума. Тот мгновенно откликнулся.

– Артем Георгиевич! Как дела? Чем обязан?

– Сергей Иваныч, это твоих рук дело, что мне кислород отключили? Твоя шутка? Признавайся! Это не смешно! Я, понимаешь, собрался в кои-то веки жене завтрак приготовить, а Интернета нет!

– Ты что, яичницу на Интернете жарить собираешься вместо плиты? Ты на часы смотрел? Время ланча, а ты все о завтраке. А главное, ты, похоже, проспал не только завтрак и не слышал новостей!

– Нет, не слышал, – растерялся я. – Что за новости?

– А новости то, что Интернет отключили, ввели интернет-карантин на два месяца, чтобы вирус остановить! – гордо сообщил новость Кум.

– Шутишь?

– И не думал, – просто ответил Кум. – Ладно, давай, будь здоров, не кашляй! Мне бежать надо, дел много, – попрощался он.

– Пока, – растерянно ответил я. – Светка, Интернет отключили на два месяца, а может, и навсегда.

– Как? Да не может быть такого, – отмахнулась Светка, – ну ты сам подумай, глупость какая-то. Это тебя разыгрывают.

Я с радостью принял Светкину точку зрения, но на душе осталось беспокойство. Я включил телевизор. И первое, что увидел, это сообщение о карантине.

– Смотри, постановление правительства о введении карантина на Интернет: о мерах по предотвращению углубления кризиса, вызванного вирусом инфекционной киноцефалии.

– Не может быть! – отозвалась Светка. – Как можно без Интернета в наше время?

– Полный пипец, – согласился я, – во-первых, мы остаемся без завтрака, а во-вторых и третьих – без еды вообще! Моя компания накроется медным тазом. Сколько я протяну без Интернета?

– Не переживай, мы выживем, моя специальность всегда востребована, – решила подбодрить меня жена.

Телефон в моей руке опять зазвонил.

– Сегодня утро телефонных игрищ, ну просто никак он не уймется. Я сейчас сделаю с ним то же, что Кум сделал со своим. Еще и звонок непонятно от кого! Конечно, сейчас я брошусь отвечать тебе! Иди в жопу! – послал я кого-то на другом конце электромагнитной волны.

Телефон замолчал, но тут же появилась эсэмэска: «Артем Георгиевич, ответьте на звонок. Это администрация президента. Мы знаем, что вы сейчас дома. К вам важное дело».

Я показал эсэмэску Светке.

– Что это?

– Ответь. Если будут денег просить, пошли их на хер. Может, что-то важное, ты же все-таки интернет-гуру, вирусолог, глюкоман, – ответила Светка.

Телефон зазвонил опять. Я ответил.

– Артем Георгиевич, здравствуйте! Это из администрации президента.

– Здравствуйте. Это значит, что вы администрируете президента?

– Мы слышали, что вы ебанат, но все-таки надо знать меру, – отозвался голос из администрации.

– Я вас слушаю, – сухо ответил я.

– До нас дошла информация, что вы очень недовольны, что вам не дали правительственную награду за вклад в борьбу с вирусом киноцефалии.

– Это я не подумав, сгоряча, мне ничего не надо.

– Вы должны понять, что ситуация очень щекотливая с политической точки зрения…

– Я понимаю и говорю, что погорячился, мне награда не нужна, – успокоил я администратора.

– Но правительство ценит ваш вклад и готово дать вам неофициальную награду, учитывая ваши пожелания, – не обращая внимания на мои заверения, продолжил голос. – У вас есть какие-нибудь пожелания?

– Нет, – просто ответил я.

– А если подумать? Ведь это гордыня!

– Когда я требовал награду, это была гордыня, и когда отказываюсь от награды – тоже гордыня. Я в ловушке, как ни поверни – я грешен, – констатировал я.

– Поэтому без выдрючивания – что хотите?

Я задумался. Я стоял у окна совсем голый, подо мной были крыши домов и чуть вдали – купола монастыря, в воздухе кружились редкие снежинки, за окном все замерло, кроме снежинок. Сзади подошла Светка, обхватила меня руками за грудь и прижалась всем телом, положив голову на плечо. В этой утренней суете мы так и не успели одеться.

– Я знаю, что я хочу! – решительно сказал я.

– Я вас слушаю, – отозвался администратор.

– Я хочу пожизненный бесплатный проезд на метро! – отчеканил я.

В телефоне воцарилась тишина. Светкино тело дернулось так, что я почувствовал, как сплющивается ее округлая грудь на моей спине, а над моим ухом застрял гортанный звук.

– Хорошо, – услышал я осторожный ответ.

– На всю семью, – добавил я твердо.

– Это очень неопределенно. Это сколько? – насторожился администратор. – Семья – растяжимое понятие: двое, трое, четверо?

– Что ж тут неопределенного? – возразил я. – Семь я. Семь. Семь пожизненных проездных!

– Хорошо, – после паузы отозвался голос, – на чье имя выписывать пропуска? Ваше, жены и еще какие имена?

– Все на мое. Это же семь Я.

– Хорошо. Мы вышлем вам пропуска. До свидания! – попрощался администратор.

– Артем, а вдруг их будет не пять, а семь? – тихо смеясь мне в ухо, спросила Светка.

– Шутишь, что ли?

– А вдруг?

– Тогда два лузера будут ездить на метро за свой счет! – решительно объявил я.

– И знаешь, кто будут эти два лузера? – спросила Светка, крепче прижимаясь ко мне.

Я на секунду задумался.

– Ты так думаешь?

– Конечно, – ответила Светка.

Снежинки за окном продолжали свое медленное кружение в неподвижном воздухе, опускаясь с небес на землю.

– Какое сегодня число? – спросил я.

– Второе декабря, – ответила Светка.

– Ну вот, опять зима. И наступила она совсем незаметно, – пожаловался я.

– Да, – отозвалась эхом Светка.

– А в Москве зима – это надолго, – сказал я грустно, закрыл правый глаз и посмотрел на падающие снежинки.

Об авторе

Писатель Павел Гигаури

Книги Павла Гигаури, лауреата международного литературного конкурса «Есенинцы», можно приобрести во всех ведущих российских книжных магазинах и на онлайн-площадках.

* * *

Книги Павла Гигаури можно приобрести в ведущих российских книжных магазинах и на онлайн-площадках.

Content

Павел Гигаури
Соб@чий глюк