Владимир Аренев

Время жестоких снов

© Terry Pratchett, “Final Reward”, 1988

© Marta Kładź-Kocot, “Wyspa okrutnych snów”, 2018

© Anna Kańtoch, “Okno Myszogrodu”, 2014

© Алексей Караваев, «Случай со страусами», 2021

© Andrzej Sapkowski. “W leju po bombie”, 1993

© Мария Галина, «Привет, старик!», 2014

© Jakub Nowak, “Ciężki metal”, 2011

© Владимир Аренев, «Рапунцель», 2020

© Anna Brzezińska, “Kot Wiedźmy”, 2001

© Сергей Легеза, «Чудо с бомбардой», 2021

© Jacek Wróbel. “Większe związanie Hatecrafta”, 2015

© Наталия Осояну, «Великая Избавитель-ница», 2021

© DepositPhotos.com / grandfailure, обложка, 2021

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»,

издание на русском языке и художественное оформление, 2021

* * *

От составителя

Эта книга, дорогой читатель, – о надежде. Вопреки мрачному названию, рассказы в нашей антологии посвящены тому свету в конце тоннеля, которого нам всем в эти непростые времена так не хватает.

«Время жестоких снов» – это двенадцать рассказов и повестей от авторов из Великобритании, Молдовы, Польши, России и Украины. Почти все они написаны специально для нашей антологии или же впервые переведены с других языков для нее.

Постоянные читатели нашей серии уже знают, что Терри Пратчетт сочинял истории не только о Плоском мире, и «Последняя награда» – еще одно тому подтверждение. Хотя этот рассказ написан в 1988 году, он не устарел и по сей день. Как не устарел и рассказ Анджея Сапковского «В воронке от бомбы». В 1993 году он получил самую престижную премию польских любителей фантастики – награду имени Януша Зайделя, и совершенно заслуженно. Прошло почти тридцать лет, и сейчас его прочтение у нашего читателя будет вызывать совсем другие, вряд ли заложенные Сапковским ассоциации…

О прошлом и его влиянии на настоящее повествуют также «Окно Мышеграда» Анны Каньтох, «Привет, старик!» Марии Галиной и «Тяжелый металл» Якуба Новака. Если Каньтох и Галину наши читатели уже хорошо знают, то Новак – автор для них не знакомый. Этот люблинский писатель знаменит в первую очередь своей малой формой: его рассказы и повести входят в сборник «Амнезиак», многие из них номинировались на жанровые награды, и практически каждый текст Новака становится событием в польской фантастике. «Тяжелый металл» – история-перевертыш, финал которой оставляет читателю выбор для интерпретации (и вынуждает внимательно перечитать отдельные страницы).

Зыбкую грань между реальностью и вымышленным миром исследует в «Острове жестоких снов» Марта Кладзь-Коцот. Здесь она возвращает фэнтези ту самую магию, которая кроется не в механическом повторении формул, но в смыслах слов. Филолог по образованию, Кладзь-Коцот исследует творчество Лема и Толкина, в прозе же идет по стопам Ле Гуин, Геймана и Борхеса; и надеюсь, это не последнее наше знакомство с ее рассказами.

Две большие повести антологии принадлежат молдавской писательнице и переводчице Наталии Осояну и польскому автору Яцеку Врубелю. «Великая Избавительница» Осояну написана задолго до зимы 2020-го, но так уж получилось, что тематически она перекликается с основной темой этого года – эпидемией. Впрочем, как это обычно у Осояну и бывает, события разворачиваются в неожиданном, экзотическом мире, где и заразы, и лекари вовсе не такие, к каким мы привыкли. Врубель же, напротив, весьма традиционен, и мир, в котором действует его Мастер Хаксерлин, узнаваем, но это веселая приключенческая проза с двойным дном и мудрым прищуром.

Сергей Легеза в «Чуде с бомбардой» вновь возвращает нас во времена ландскнехтов и чудес в жестоком мире позднего Средневековья, а Анна Бжезинская рассказывает еще одну историю о Вильжинской долине и Бабусе Ягодке.

Что до Алексея Караваева, то его «Случай со страусами» – действительно особый случай. Алексей многие годы занимается исследованием истории советской фантастики, выпустил два солидных тома о том, как ее издавали в журналах и отдельных книжных сериях; он же – давний и отчаянный любитель палеонтологии. Две эти страсти нашли отображение в рассказе, написанном в жанре этаких историй-случаев, а личный опыт экспедиций сделал его повествование живым и харизматичным.

Но довольно слов – в путешествие, дорогой читатель! И пусть эти рассказы подарят вам немного добра и надежды!

Терри Пратчетт. Последняя награда

С этим рассказом я повозился, но вижу, что можно было бы повозиться еще. Я даже думал сделать из него целый роман, но потом решил, что лучше не надо. Однако к этому рассказу я всегда испытывал слабость.

К двери Доггер подошел еще в халате. И обнаружил на пороге нечто невероятное.

«Простое объяснение – я сошел с ума», – подумал Доггер.

Для семи утра это показалось ему вполне удовлетворительным логическим обоснованием. Он закрыл дверь и, шаркая, двинулся по коридору, пока за кухонным окном грохотал поезд метро Северной линии[1], набитый совершенно вменяемыми – вопреки их внешнему виду – людьми.

Есть такой блаженный период бытия, который йен-буддисты[2] именуют «бдзянь». Он определяется как промежуток между пробуждением и моментом, когда тебе на голову падают все проблемы, которые не давали уснуть вчера. И он заканчивается, когда ты понимаешь, что это то самое утро, которое должно было оказаться мудренее вечера, но не оказалось.

Он вспомнил ссору с Ники. Ну, не то чтобы ссору. Скорее обиженное молчание с ее стороны и все более раздраженное ворчание с его стороны. Он и сам не знал, с чего все началось. Кажется, он сказал о ком-то из ее друзей, что они выглядят так, будто сами доят хлеб и пекут коз, а потом дошло до того, что он брякнул нечто вроде: «И раз уж ты спросила, то я думаю, что зеленым микролитражным “ситроенам” антиядерный стикер лепят на заднее стекло прямо на заводе»[3]. И если бы он был в своем обычном состоянии после пинты белого вина, он, наверное, добавил бы еще язвительный комментарий про женщин в комбинезонах. Это была одна из тех ссор, когда шутишь, чтобы все исправить, но в итоге только проваливаешься еще глубже.

А потом она нарушила, нет, даже прорвала молчание и высказалась об Эрдане, мачистской сублимации для подростков, а еще о Рэмбо, а потом оказалось, что он защищает людей, которых на трезвую голову презирает не меньше, чем она.

А после он вернулся домой и написал последнюю главу книги «Эрдан и Змей Предела» – и спьяну, от досады и в знак протеста убил своего героя на последней странице. Похоронил под лавиной. Фанаты его за это возненавидят, но зато он испытал такое облегчение, будто освободился от чего-то, что тяготило его все эти годы. Ну и, кстати, сделало его богатым. Это все из-за компьютеров: половина его фанатов теперь работала в компьютерной индустрии, а там, как известно, людям выдают тележки, чтобы довезти зарплату до дома. Хотя любители фантастики и щеголяют иногда в остроконечных ушах, зато книги скупают ящиками и читают их с утра до ночи.

Теперь придется придумать для них что-то другое, написать настоящую научную фантастику, разобраться с черными дырами и квантами…

И еще что-то его грызло, пока Доггер, зевая, шел на кухню.

Ах, да. На пороге стоял Эрдан Варвар.

Забавно.

На сей раз в дверь постучали так, что со стены посыпалась штукатурка, – не самый обычный спецэффект для галлюцинации. Доггер снова открыл дверь.

Эрдан терпеливо ждал, стоя рядом с молоком. Молоко белело в бутылках. Двухметровый варвар был одет в узкую кольчужную набедренную повязку, а торс его выглядел так, будто внутри перекатывались футбольные мячи. В руке он держал клинок, в котором Доггер безошибочно опознал Сканг, Меч Ледовых Богов.

В этом Доггер был совершенно уверен, ведь он тысячу раз описывал его. Но больше описывать не будет.

Эрдан нарушил молчание.

– Я пришел, – проговорил он, – чтобы встретиться со своим Создателем.

– Извините?

– Я пришел, – сказал героический варвар, – чтобы получить свою последнюю награду.

Он с любопытством заглянул в прихожую, и по мускулистой груди прокатилась волна.

– Вы же фанат, да? – спросил Доггер. – Отличный костюм…

– Что такое «фанат»? – пророкотал Эрдан.

– Я хочу испить твоей крови, – непринужденно вклинился Сканг.

За плечом великана – фигурально выражаясь, на самом деле у него под мышкой – Доггер увидел почтальона. Тот подошел, обогнул Эрдана, напевая себе под нос, вложил пачку счетов в безвольную руку Доггера, вопреки очевидному заметил, что погодка сегодня отличная, и зашагал обратно по дорожке.

– И его крови тоже, – добавил Сканг.

Эрдан продолжал невозмутимо стоять на пороге, будто готов был ждать, пока в родные края не вернутся снежные мамонты из Хай-Кули.

В анналы истории уже вошли многие глупые замечания наподобие «Да тут ничего опасного» или «Индейцы? Какие индейцы?», и Доггер пополнил этот список своим любимым – тем, которое невероятно увеличивает продажи энциклопедий и полисов страхования жизни.

– Ну что ж, – произнес Доггер, – входите, наверное.

Никто бы не смог так загримироваться под Эрдана. Его кожаную безрукавку будто вытащили из компостной кучи. Ногти синюшные, ладони мозолистые, на груди – вязь шрамов. Какая-то тварь с пастью размером с кресло когда-то попыталась погрызть ему руку, но вкус ей наверняка не понравился.

«На самом деле, – подумал Доггер, – так я экстернализирую свои фантазии. Или вообще еще не проснулся. Главное – вести себя естественно, будто ничего не случилось».

– Так-так, – протянул он.

Эрдан пригнулся и вошел в комнату, которую Доггер предпочитал называть своим кабинетом (на деле она представляла собой обычную гостиную, но с текстовым процессором на столе), и уселся в кресло. Пружины жалобно взвизгнули.

А потом он с ожиданием посмотрел на Доггера.

«Разумеется, – сказал себе Доггер, – это может быть обычный маньяк-убийца».

– Последнюю награду? – слабо проговорил он.

Эрдан кивнул.

– М-м. А в какой именно форме?

Эрдан пожал плечами. Некоторым мускулам пришлось потесниться, чтобы громадные плечи приподнялись и опустились.

– Говорят, – прогудел он, – что павшие в битве будут вечно пировать и пить в твоих чертогах.

– Ох, – выдохнул застывший в дверном проеме Доггер. – В моих чертогах?

Эрдан снова кивнул. Доггер огляделся. С учетом телефона и вешалки в квартире уже было тесновато. Особо не попируешь.

– А, м-м, – замялся он, – а «вечно» – это насколько долго?

– Покуда звезды не умрут и Великие Льды не скуют землю, – ответил Эрдан.

– Ага. Примерно так я и думал.

В трубке затрещал голос Кобэма:

– Что-что ты сделал?

– Я сказал, что дал ему пива и куриную ножку и посадил смотреть телевизор, – повторил Доггер. – И знаешь что? Больше всего его поразил холодильник. Он сказал, что я заключил в темницу следующий ледниковый период, представляешь? А с помощью телевизора, по его словам, я шпионю за целым миром. Смотрит сейчас «Соседей» и хохочет.

– Ладно, а от меня ты чего ждешь?

– Слушай, никто бы не смог так убедительно сыграть Эрдана! Несколько недель ушло бы только на то, чтобы провоняться как следует. Это точно он. На самом деле. Именно такой, каким я его всегда воображал. И сейчас он сидит у меня в кабинете и смотрит мыльную оперу! Ты – мой агент, скажи, что мне дальше делать?

– Так, успокойся, – принялся увещевать Кобэм. – Эрдан – твое творение. Ты с ним прожил много лет.

– Да, много лет! Но он жил у меня в голове. А сейчас он сидит у меня дома, вот что важно!

– …и он пользуется большой популярностью, так что нечего удивляться тому, что когда ты решился пойти на такой шаг и убить его…

– Ты же понимаешь, я должен был это сделать! Сам подумай – двадцать шесть романов!

Из-за стены послышался оглушительный хохот Эрдана.

– Да, это тебя угнетало. Понимаю. Но его там нет на самом деле. Ты же сам сказал, что молочник его не видел.

– Почтальон. Да, но он его обошел! Рон, я его создал! Он думает, что я Бог! А теперь, когда я его убил, он пришел ко мне!

– Кевин?

– Да? Что?

– Прими пару таблеток. Он уйдет. Так всегда бывает.

Доггер аккуратно положил трубку.

– Вот спасибо, – с горечью процедил он.

Он даже попробовал. Сходил в гипермаркет, делая вид, что у него за спиной не маячит массивная фигура варвара.

Другие не то чтобы не видели Эрдана – глаза его замечали, но мозг каким-то образом удалял варвара прежде, чем сигнал доходил до сознания.

В итоге люди его обходили и даже машинально извинялись, если нечаянно задевали локтем, но потом и сами не смогли бы объяснить, кого обходили и перед кем извинялись.

Доггер оторвался от него в лабиринте полок, отчаянно надеясь, что если потеряет Эрдана из виду, тот развеется, как дым. Доггер схватил несколько предметов, торопливо миновал кассу (к счастью, без очереди) и уже вышел на улицу, когда радостный оклик заставил его похолодеть, а затем медленно развернуться, будто на роликах.

Эрдан овладел искусством управления тележками. Ну конечно, он ведь весьма неглуп. Варвару, который за пару часов выбрался из Лабиринта Безумного Бога, несложно справиться с корзинкой на колесиках.

Он даже разобрался с витриной-морозилкой. «Само собой», – подумал Доггер. «Эрдан на вершине мира», глава четвертая: он выжил, питаясь мясом погибшего десять тысяч лет назад мамонта, которого, по счастью, нашел в вечной мерзлоте. Доггер даже почитал кое-что об этом. И выяснилось, что такого не бывает, но какого черта? Просто для Эрдана порционную мамонтятину готовил чародей Теско.

– Я за всеми наблюдаю, – гордо заявил Эрдан. – Хорошо быть мертвым.

Доггер осторожно приблизился к тележке:

– Но это не твое!

Эрдан озадаченно посмотрел на него.

– Уже мое, – сообщил он. – Я взял. Легко. Без боя. Вот пиво, вот мясо, вот Меня-зовут-Трейси-что-вам-подсказать, вот орешки в мешочке.

Доггер отодвинул полистироловые упаковки с большей частью коровьей туши, и из глубин тележки на него взглянули безумные, полные ужаса глаза Трейси. Обеими руками она сжала пистолет для ценников – как Грязный Гарри[4], который интересуется, кто тут верит в свою удачу, – и оценила его нос в 98 пенсов за фунт.

– Мыло, – объяснил Доггер. – Это называется мыло. Не такое, как «Соседи», – это полезное. Помогает мыться. – Он вздохнул и продолжил: – Энергично натираешь все тело вот такой мочалкой. Да, я понимаю, для тебя это в новинку. Здесь ванна, – добавил он. – Это раковина. А вот это называется унитаз. Я про него уже рассказывал.

– Он меньше ванны, – с легким разочарованием заметил Эрдан.

– Да. Но тем не менее. Вот полотенца, чтобы вытираться. А это зубная щетка, а это бритва. – Доггер замялся. – Помнишь, как я отправил тебя в сераль эмира Белой Горы? Уверен, тогда тебя вымыли и побрили. Тут все точно так же.

– А где гурии?

– Гурий нет. Придется самому.

Снаружи с ревом пронесся поезд, полка задрожала так, что щетка свалилась в умывальник. Эрдан заворчал.

– Это просто поезд, – сказал Доггер. – Такая коробка для путешествий. Он не причинит тебе вреда. Просто не пытайся его убить.

Десять минут спустя Доггер сидел и слушал, как поет Эрдан, что само по себе не беда; примерно такой звук и должен был разноситься над заснеженной тайгой на закате. С лампочки капало, но и это не беда.

Беда была с Ники. Как обычно. Он хотел встретиться с ней после работы в «Доме тофу». И ужасно боялся, что Эрдан увяжется за ним. И добром это не кончится. Его акции и до вчерашнего инцидента стоили немного – из-за неудачного замечания о черных чулках на прошлой неделе, когда он еще отбывал условное за то, что, по его словам, следовало сделать с мимами. Ники нравились «новые лица», хотя их так, наверное, уже никто не называет. Господи боже, он ведь даже начал читать «Гардиан», чтобы только от нее не отстать, и получил еще одну черную метку, когда сказал, что детская страница написана как идеальная пародия на детскую страницу «Гардиан»… Эрдан не из «новых лиц». Она его точно заметит. У нее на таких настоящий радар.

Нужно как-то отправить его обратно.

– Хочу испить твоей крови, – напомнил из-под дивана Сканг.

– Да заткнись ты.

Доггер попытался мыслить позитивно.

«Совершенно невозможно, чтобы созданный мной персонаж сейчас принимал ванну наверху. Это галлюцинации от переутомления. Я, конечно, не чувствую себя сумасшедшим, но я и не должен, верно? Он… он проекция. Да, несомненно. У меня… у меня выдался не лучший период в жизни, лет с десяти, если быть точным, и Эрдан – просто проекция, этакий мачо, которым мне втайне хочется быть. Ники говорит, что поэтому я и начал писать книги. Говорит, я не могу совладать с реальным миром, поэтому превратил все проблемы в чудовищ и выдумал героя, который может с ними справиться. Эрдан – мой способ совладать с миром. Сам я этого никогда не понимал. А значит, мне только и нужно, что мыслить позитивно, и он перестанет существовать».

Доггер покосился на стопку рукописей на столе.

Интересно, у Конан Дойла тоже были такие проблемы? Может, он как раз собрался выпить чаю, когда в дверь постучал Шерлок Холмс, все еще вымокший до нитки после падения в Рихтгофенский (или какой там?) водопад[5], а потом принялся разгуливать по дому, озвучивая свои остроумные наблюдения, пока Дойл не упрятал его обратно на страницы книги. Доггер подскочил в кресле. Вот что! Только и нужно – переписать…

Эрдан распахнул дверь.

– Хо! – заявил он, а затем засунул мизинец в мокрое ухо и выдернул его с таким звуком, будто откупорили бутылку вина.

Варвар завернулся в ванное полотенце. И казался почему-то аккуратнее, будто шрамов стало меньше. «Велики чудеса твои, о горячая вода», – подумал Доггер.

– Моя одежда колется, – жизнерадостно объявил варвар.

– А стирать ее ты пробовал? – слабо поинтересовался Доггер.

– А она, как высохнет, становится дубовой, даже не гнется, – ответил Эрдан. – Молю тебя даровать мне одежды богов, о могучий Кевин.

– Из моего ничего не налезет, – проговорил Доггер, а затем взглянул на плечи Эрдана и добавил: – Вообще без шансов. Да ты все равно никуда не идешь. Я сдаюсь. Перепишу последнюю главу. И ты отправишься домой.

Доггер сиял. Это идеальное решение. Если отнестись к безумию серьезно, можно заставить его пожрать самое себя. Нужно только исправить последнюю страницу. Не обязательно даже писать новую книгу об Эрдане – только дать понять, что Эрдан остался жив-здоров.

– И новую одежду тебе напишу, – сказал он. – Глупо ведь: такой здоровяк, как ты, умирает под лавиной! Ты выживал в куда худших обстоятельствах.

Он придвинул к себе рукопись.

– Сам посуди, – радостно бормотал Доггер. – Помнишь, как тебе пришлось идти через Греборскую пустыню без капли воды, и ты…

Железная рука сомкнулась у него на запястье – мягко, но крепко. Доггер вспомнил один научно-популярный фильм, где промышленный робот, способный выдать давление в две тонны на ноль восемь квадратного дюйма, аккуратно поднял куриное яйцо. И его запястье сейчас чувствовало себя так же, как то яйцо.

– Мне здесь нравится, – сказал Эрдан.

Доггер заставил его оставить Сканг дома. Меч говорил мало, но выдавал такое, чему уж точно не место в эко-кафе, где даже ростки фасоли имели право голоса. А вот от Эрдана отделаться не удалось. «Куда вообще может пойти двухметровый герой-варвар? – задумался Доггер. – Да куда пожелает».

Он попытался написать Эрдану новую одежду. Предприятие увенчалось лишь частичным успехом. Природа (то есть автор) не создала Эрдана для спортивных пиджаков. В итоге варвар выглядел ровно так, как его всегда воображал Доггер: словно здоровенный и бесшабашный фанат группы «Моторхед».

Эрдана стали замечать. Видимо, психические антитела, которые не позволяли другим его видеть, выветрились. Во всяком случае, на него несколько раз неодобрительно покосились.

– Кто такой Тофу? – спросил Эрдан, пока они шли к автобусной остановке.

– Да не кто, а что. Это такая еда, которую еще можно использовать вместо известки. Что-то… что-то вроде… ну, иногда он зеленый, а иногда нет, – объяснил Доггер, но ясности это не прибавило. – Помнишь, как ты отправился в Тенитти «выбить помощь» из тамошнего дожа? По-моему, я там писал, что ты ел пасту.

– Да.

– По сравнению с тофу паста – это взрыв вкуса. Два до центра, пожалуйста, – добавил Доггер, обращаясь к кондуктору.

Тот прищурился, глядя на Эрдана.

– Рок-концерт какой-то будет, да? – поинтересовался он.

– А в этом тофу пируют и пьют? – спросил Эрдан, когда они вышли на остановке.

– На органических продуктах не попируешь. Моя деву… одна моя знакомая юная дева там работает. Она во всякое верит. И, пожалуйста, давай ты ничего не испортишь? Моя личная жизнь сейчас немного запуталась. – И тут ему в голову пришла другая мысль. – И обойдемся-ка без советов, как все исправить. Тут не разрешается перебрасывать женщин через седло и увозить в ночь. Это, скорее всего, какой-нибудь «-изм», – мрачно добавил он.

– А у меня получается, – заметил Эрдан.

– Да, – пробормотал Доггер. – Всегда получалось. Это забавно. У тебя никогда не возникало таких проблем, я об этом позаботился. Двадцать шесть книг не менял одежду, и ни одна девушка ни разу на это не пожаловалась.

– Тут я не виноват, они просто…

– Я и не говорю, что виноват. Я говорю только, что у человека запас небольшой, и весь свой я отдал тебе.

Могучий лоб Эрдана покрылся складками от недюжинного усилия мысли. Его губы беззвучно повторяли это предложение – раз, затем другой. А потом варвар пришел к выводу.

– Чего? – спросил он.

– И утром ты возвращаешься.

– Мне тут нравится. У вас есть телевизор, вкусная еда, мягкие сиденья.

– Тебе же нравилось в Химерии! Снежные поля, бодрящий ветер, бескрайняя тайга…

Эрдан покосился на него.

– Правда же? – неуверенно спросил Доггер.

– Как скажешь, – ответил Эрдан.

– И ты слишком много смотришь прозорливый ящик.

– Телевизор, – поправил его Эрдан. – А можно его забрать?

– Куда, в Химерию?

– Между книгами в бескрайней тайге бывает одиноко.

– Ясно. Ты подсел на «Четвертый канал».

Доггер поразмыслил над этой идеей. В ней даже был некоторый шарм. Эрдан Варвар со своим мечом-кровопийцей, в кольчужном килте – с переносным телевизором и туристическим одеялом.

Нет, ничего не выйдет. Вряд ли в Химерии много телеканалов, вдобавок одна из тех редких вещей, которые не купишь на таинственных базарах Ак-Теретцикаля, – это набор батареек.

Доггер поежился. О чем он только думает? Он и вправду сходит с ума. Фанаты его убьют.

И тогда он понял, что не сможет отправить Эрдана назад. Теперь уже не сможет. Что-то изменилось, он уже не сумеет снова это сделать. Ему нравилось создавать Химерию. Стоило закрыть глаза, и перед ним открывались Шимаркские горы, где каждый гордый пик украшала снежная шапка. Как свои пять пальцев он знал извивы дельты Прадеса. Даже лучше. А теперь все ушло, утекло, как воды отлива. Остался только Эрдан.

И он развивался.

– Тут написано «Дом тофу», – сообщил Эрдан.

И научился читать.

И одежда у него вдруг стала менее мохнатой, а походка – менее неуклюжей.

И Доггер понял, что когда они войдут, Эрдан и Ники поладят. Она его увидит. Это Доггера она может не замечать, а вот Эрдана – увидит.

Волосы у него стали короче. Одежда уже казалась просто стильной. За время короткой прогулки от автобусной остановки до кафе Эрдан сделал то, на что у большинства варваров ушло десять тысяч лет. Это даже логично. В конце концов, Эрдан ведь типаж абсолютного героя. В какое бы окружение ни попал, всюду изменится и подстроится. Дай ему два часа поговорить с Ники, и он начнет в одиночку топить китобойные суда и отключать атомные электростанции.

– Ты входи, – сказал Доггер.

– Проблемы? – спросил Эрдан.

– Просто нужно кое-что уладить. Я к вам потом присоединюсь. Только не забывай: это я тебя сделал тем, кто ты есть.

– Спасибо, – сказал Эрдан.

– Вот запасной ключ от квартиры. На случай если я не вернусь. Знаешь… Задержусь, например.

Эрдан мрачно взял ключ.

– Иди. Не волнуйся, я не отправлю тебя обратно в Химерию.

Эрдан бросил на него взгляд, в котором к удивлению примешивалась толика веселья.

– В Химерию? – повторил он.

Текстовый процессор щелкнул и включился.

И монитор был безвиден и пуст, и тьма на экране – если, конечно, не считать мигающего курсора.

Рука Доггера потянулась к клавиатуре.

Это ведь должно работать в обе стороны. Раз все держится на вере, можно добраться и автостопом, если обезуметь настолько, чтобы попробовать.

С чего начать?

Хватит и рассказа, просто чтобы создать персонажа. Химерия уже существует – где-то в пузырьке фрактальной реальности, созданной этими десятью пальцами.

Он начал печатать, сперва неуверенно, затем все быстрей и быстрей, когда мысли стали складываться в текст.

Через некоторое время он открыл окно на кухне. У него за спиной в темноте заработал принтер.

Ключ повернулся в замке.

Курсор продолжал мягко мигать, пока они входили, говорили, заваривали кофе и снова говорили на языке тела – два человека, у которых вдруг оказалось так много общего. То и дело звучали слова наподобие «холистический подход» и т.п.

– Всегда он что-то такое делает, – сказала она. – Все пьет и курит. Нездоровый образ жизни. Совсем не умеет о себе позаботиться.

Эрдан молчал. Он успел найти рассыпавшуюся по столу распечатку и теперь отложил наполовину прочитанную рукопись. Снаружи взвыла сирена, отразилась ближе и стихла.

– Прости? – переспросил он.

– Говорю, он за собой не следит.

– Думаю, ему придется этому научиться.

Он взял карандаш, задумчиво посмотрел на грифель, пока нужный навык не щелкнул в голове, и сделал несколько вставок. Этот идиот даже не указал, в какой он одежде. Если уж взялся писать от первого лица, так хоть не замерзни. В степях тот еще дубак.

– А ты давно его знаешь?

– Много лет.

– Ты не похож на большинство его друзей.

– Мы когда-то были очень близки. Я, наверное, присмотрю за квартирой, пока он не вернется.

Он вписал карандашом: «…но за обледеневшими деревьями блеснул большой костер лагеря скрюлингов». Скрюлинги сойдут, они считают, что сумасшедшие – великие шаманы, с Кевином там все будет в порядке.

Ники поднялась.

– Ну, я, наверное, пойду, – сказала она.

Тон и тембр ее голоса повернули какие-то выключатели у него в мозгу.

– Можешь остаться, – сказал он. – Конечно, это тебе решать.

Возникла долгая пауза. Она подошла к нему сзади и заглянула через плечо, немного неуклюже.

– Что это? – спросила она, пытаясь увести разговор от его логического завершения.

– Его рассказ. Отправлю утром.

– Ой, а ты тоже писатель?

Эрдан бросил взгляд на текстовый процессор. На фоне Бронзовой орды Меркля он не казался таким уж страшным. Его ждала новая жизнь, он это чувствовал, готов был в нее погрузиться. И переодеться в костюм.

– Начинающий, – сказал он.

– Мне нравится Кевин, – быстро уточнила она. – Просто он всегда терял связь с реальным миром.

Она отвернулась, чтобы скрыть смущение, и выглянула в окно.

– Рядом с путями много синих огней, – сказала она.

Эрдан внес еще несколько исправлений.

– В самом деле? – проговорил он.

– И люди там столпились.

– Вот как.

Эрдан изменил название на «Странник Соколиной песни». Нужно более динамичное развитие сюжета, это ясно. Он напишет о том, что знает.

Подумав, он добавил: «Хроники Кевина Бардопевца. Книга первая».

По крайней мере, это он мог сделать.

Перевод Ефрема Лихтенштейна

Марта Кладзь-Коцот. Остров жестоких снов

Когда я добрался до берега, уже смеркалось, и ветер ворошил на дюнах редкие пучки травы. Пахло солью, водорослями, мокрым песком. Под копытами коня захрустели мелкие камешки и давленые ракушки. Мерный шум моря накатывал, успокаивал. Волны едва лизали пляж, оставляя полоски бурой пены.

На берегу гнила рыбацкая лодка, покрытая ракушками-баланусами и засохшей морской травой. Вокруг потемневшей от соленых ветров деревянной хижины висели сети.

Я подъехал, спешился. Звякнули оружие и кольчуга. Я подошел к накренившемуся забору. Во дворе лежали подгнившие колоды, которые наверняка притащили сюда после того, как море выбросило их на берег. В тонкой струйке синеватого дыма вялилось несколько нанизанных на палочки рыбин. Худая женщина в полотняном домотканом платье склонилась над кадкой, погрузив в воду иссохшие ладони с набрякшими суставами, и терла о стиральную доску рубаху. Увидев меня, выпрямилась, застыла, что-то крикнула сдавленно. Двое маленьких замурзанных детишек выскочили из дому и помчались к дюнам, должно быть, предупрежденные этим ее криком.

Я хмыкнул, поднял руки в успокаивающем жесте. Снял шлем с наносником, чтобы выглядеть не так угрожающе.

– Я приехал с миром, – заверил ее. – Отсюда ведь ближе всего до Торренбурга?

Она вздрогнула. Посмотрела на море, где, наверное, виднелся остров. Я проследил за ее взглядом, прищурился, но ничего не увидел. Должно быть, из-за сумерек и седого тумана, застившего горизонт.

– Не плывите туда, господин. – Голос женщины был хриплым, словно ощетинившееся занозами дерево.

Я снова хмыкнул.

– Я ведь не первый, верно? Кто-то недавно тут побывал?

Она кивнула, не глядя мне в глаза. Я мог показать княжеский перстень и велеть ей говорить. Или обнажить меч и заставить ее все мне рассказать. На пару мгновений я даже почувствовал искушение, укол нетерпения – но преодолел его. Эта женщина была тверда, как выглаженные ветром стены ее дома. Кроме того, она предупредила детей. Она боялась чужаков, знавала насилие и угрозы. Я добьюсь большего лаской и спокойствием, а не суровым словом и угрозами.

Я ждал. Темнело, ветер оглаживал стебли трав на дюнах и колыхал сохнущие рыбацкие сети.

Она покачала головой, словно отгоняя навязчивую мысль.

– Видите, господин, – сказала она наконец, словно без уверенности, – дом у меня бедный, но немного хлеба, рыбы и пива найдется. О коне не беспокойтесь, – добавила она, заметив, как я оглядываюсь на гнедка. – Только расседлать бы его. Ребятишки отведут в сарай, напоят, сена положат.

– А расскажете мне о Торренберге? – спросил я быстро. – И о том человеке?

Она проворчала что-то и гневно замолчала. В густеющих сумерках я видел ее губы, сжатые и окруженные сеточкой мелких морщин. Не проронив ни слова, она выжала постиранное, развесила на веревке и, не оглядываясь на меня, направилась в сторону хаты. Я пошел следом. Склонился на пороге, отстегнул пояс с мечом и положил под стену вместе со шлемом, перчатками и кинжалом. Хата была низкой, покосившейся и бедной. Всего-то несколько предметов обстановки, контуры которых проступали в толике света, падавшего сквозь затянутое рыбьим пузырем окошко. Печь, лавка, сундук, кривой стол, какая-никакая постель, глиняный кувшин, две миски. Рыбацкие сети, растянутые под потолком, словно огромная паутина. Воняло рыбой, гниющими водорослями, илом.

Сдержанным жестом она указала мне место на лавке. Я уселся, приглядываясь. К сгорбленной спине, линялому платку, скрюченным шишковатым пальцам, к выщербленной глиняной посуде, на боках которой отсвечивал огонь из очага. Между мной и этой женщиной разлилась тишина. Не доверительная, но и не враждебная. Славная и наполненная глубоким смыслом.

Мы одновременно взглянули в окно – туда, где за дюной исчезли дети. Рыбачка покачала головой, отвечая на незаданный вопрос. Нет, в хате они не появятся. Наверняка поспят где-то в сарае на сене, рядом с моим конем и козами, чье блеянье я слышал.

Я знал, что даже у этой женщины есть своя история. Малая, нескладная, пропитанная запахом моря, сетей, рыбы. Ее собственная. В тени Торренберга не могло быть иначе.

Я ждал.

Знал, что этим вечером, во мраке и отсветах пламени на глиняном горшке, мы заключим договор. Мое молчание за ее тихие хриплые слова.

– Я вдова, – отозвалась она наконец. Села напротив меня на кривоногом табурете, оперлась локтями о стол, сдвинула с головы выгоревший платок. Погрузила пальцы в спутанные волосы. – Мой муж погиб в море. Сны его пожрали. Слишком далеко с сыновьями старого Дерана отплыли они в сторону острова.

Я молча кивнул. Она смотрела бледными глазами в пространство, в только ей известное прошлое.

– Вышли в море утром, – говорила она. Брови ее сошлись на переносице, будто крылья ласточки. – Над водой стоял туман, но выше сияло солнце. Позже мне говорили, что он сам их подговаривал, но я не верю. Это они. Молодые еще. Смелые. Увидели под водой косяк рыбы, поплыли в сторону острова. И вдруг оттуда что-то пришло. Их объяло черное облако. Вернее, только его. Остальные стояли на корме лодки, в солнце. А на носу был туман. И мой Аррэ, который в нем кричал. Размахивал руками, словно отгонял рой пчел. А потом упал лицом вперед, свесился через борт. Облако черноты отступило. Парни Дерана выловили его, но он был уже мертвый.

Брови словно свело судорогой, а блеклые глаза продолжали всматриваться в невидимое прошлое. Я думал, что она замолчит. Что подарит мертвому минутку тишины. Но нет. Она продолжила нескладный рассказ, и только шишковатые пальцы ощупывали край стола.

– Тогда-то я и стала плетельщицей, чтобы не подохнуть с голоду. Сюда заглядывали бабы рыбаков, порой приносили хлеб, сыр, рыбу. Приходили посидеть, помолчать со мной. Увидели, что я умею плести сети и латать их. Есть у меня это умение в пальцах. И сказали своим мужикам. С той поры я для всех тружусь, для всего села.

Я ждал. Мои вопросы висели в воздухе. О Торренберге. О нем. Но ей нужно было сплетать рассказ, словно сеть. По собственным правилам.

– Бывали такие, кто приезжал, чтобы плыть на остров. Немногие. Но некоторые добрались аж сюда. Уставшие, запыленные. Лишенные сил. С тем голодом в глазах, с пустотой. Для них на земле уже не осталось ничего, и поэтому они хотели заблудиться во снах. Потому что каждый из них что-то потерял. Любимую женщину или ребенка. Или мастерскую и добро. Или все сразу. Прибывали к нам, потому что наша хибара подальше от села стоит, первая от тракта. Как и вы, господин, прибыли.

«И как он», – хотелось сказать мне. Но я смолчал. А она коротко взглянула на меня, словно только что заметила мое присутствие. Потом снова засмотрелась в невидимое.

– Мы не отговаривали их, – продолжала она. – Но прежде чем они отправлялись, мой Аррэ провожал их в село, чтобы они увидели старого Склайяра. Он единственный был на Торренберге. Давно. Эти, что приезжают, обычно пытаются поговорить с ним. Выспросить. А потом молча разворачивают лошадей и уезжают, только пыль за ними столбом.

Это был момент – тот единственный, – когда я мог задать вопрос.

– Но он ведь не уехал, верно?

Она бросила на меня взгляд: острый, словно кинжалом ткнула.

– Нет.

* * *

Она знала этот звук. Конские копыта по песку. Звук прорезался из тишины, между мерным шумом волн, шелестом трав, криками чаек. Она не стала поворачивать голову. Пребывала в своем вдовьем ожидании, стоя на берегу, жертвуя минутку молчания безымянным морским божествам, а бессильный гнев – синеватому абрису далекого острова. Услышала, как всадник соскочил с коня. Тот фыркнул; потом захрустели шаги.

Этот человек спросил о лодке. Провалившейся глубоко в песок, обросшей ракушками и водорослями, гниющей, мертвой – как мертв был Аррэ. Она покачала головой. Не могла плакать, но не могла и говорить. Слова утонули, ушли, завалило их пластами влажной земли.

– Я должен туда поплыть, – промолвил он спокойно, ласково, словно обращаясь к ребенку. – Я должен найти своего друга, который заблудился там давным-давно. Я знаю, что он на острове. Торренберг не причинит мне вреда, поскольку делаю я это не для себя.

Плетельщица поглядела на него. Он был уже немолод. Короткая седая борода, взъерошенные волосы, сеть морщин и мелких пятнышек на загоревшем лице, на котором светились глаза: холодные и голубые. Она присмотрелась к этим глазам. И не увидела того, что бывает обычно. Не было в них голода и пустоты. Отчаяния, страха, огня и крови. Была же в них лишь некая острота, и внимательность, и напряженное ожидание. Его взгляд пронзал насквозь ее маленькую и неважную трагедию, и именно такой ее делал: маленькой и неважной рядом с извечной бездной времени и бесконечной зеленью моря. И кажется, именно эти глаза убедили ее. Это не был взгляд человека, который желает достичь полного забытья.

Она помогла ему столкнуть лодку на воду. Смотрела, как он отплывает. День обещал быть ясным, веял легкий соленый бриз, по небу с криками кружили чайки.

Она обещала заняться его конем, поэтому отвела в сарай и привязала подле своих коз. Наполнила корыто водой, бросила свежего сена, повесила на морду коня мешок с овсом. А потом до самого заката чувствовала беспокойство. Вздрагивала, когда ветер стучал ставнями. Варила еду, заметала в хате, латала сети, присматривала за детскими играми, побегушками, перешучиваниями и простыми занятиями – и постоянно поглядывала на море. В ту сторону. В сторону Торренберга. Укладывала в голове растрепанные мысли. Пыталась смириться с тем, что он не вернется, пыталась простить себе свое преступление. То, что она не сумела его остановить. Что дала лодку.

Слышала пофыркиванье коня, доносившееся из сарая. Сумеет ли она его оставить, если он не вернется? Можно ли его продать и как много серебряных монет обожгут тогда ее руку?

* * *

Он вернулся в темноте, когда у нее уже угасла надежда. Выпрыгнул из лодки и с трудом вытянул ее на песок. А потом вытащил из нее иссохшее, изможденное тело, в котором едва билась жизнь.

* * *

– Не знаю, как он сумел это сделать. – Блеклые глаза плетельщицы сверкали. – Спас его. Этот человек спал много лет, но все еще оставался жив. Выглядел как статуя старика, как обтянутый пожелтевшей морщинистой кожей скелет. Спина его была согнута в дугу, худые конечности скрещены впереди, как у засушенного зверя. Питался ли он там кореньями, сушеными ягодами и сырой рыбой – или же не ел ничего и питался только снами? Как знать. Я влила ему в рот несколько ложек козьего молока, но он сразу же все выплюнул.

– А тот? – Я сглотнул, слюна стекла пересохшим горлом. – Голубоглазый?..

– Сидел над ним, словно над больным ребенком. Всю ночь.

Она смотрела в пламя очага, в отсвет его на выпуклости глиняного горшка.

– На рассвете он перебросил того, другого, через спину лошади – и они уехали, – сказала женщина.

* * *

Я ехал дюнами, копыта коня вязли в сухом песке. Я ехал по его невидимым, затертым ветром следам. Не оглядывался на хату плетельщицы и на давящий ужас с моря, и все же я чувствовал его за спиной. Торренберг всматривался в меня с затуманенного горизонта, словно единственный черный глаз. Одиночные сны отрывались от тумана, касались моего воображения, исследовали меня, как щупальца. Я все еще чувствовал во рту вкус черного хлеба, вяленой рыбы и кислого пива, но уже не был уверен, действительно ли ночевал в доме той женщины, твердой и искореженной, словно иссеченное морским ветром дерево. Может, сны дотягивались даже сюда, до побережья. Может, они прихватывали новые и новые пяди песка, на которых легкий бриз рисовал мелкие морщинки.

Мне уже не нужны были указания. Я чувствовал, куда именно он ехал. Я двигался за ним по следу густых испарений Торренберга. Я ехал между стланиковыми соснами, а потом через редкий карликовый лес. Напоил коня в ручье и немного перекусил, а затем продолжил путь. Он не мог быть далеко, опережал меня всего на день-два. Я знал, что он все еще должен двигаться на юг, в сторону ползущего по небу щита солнца.

* * *

Я догнал его на третий день в сумерках. Он сидел у костра. На самодельном шампуре пеклась куропатка. Я видел его спину, чуть сгорбленную, прикрытую бурым плащом, видел длинные седые волосы. Под моей ногой треснула ветка, конь фыркнул, я ухватил его за узду у самой морды.

– Выходи, – сказал он.

Я выступил из зарослей. Он даже не стал оглядываться. Я привязал коня к дереву и приблизился. В следующий момент вскинул руку ко рту, чтобы сдержать крик. Ноги подогнулись подо мной, мне сделалось дурно.

Нечто, что я принял сперва за примитивную палатку или за накинутую на ветки кучу тряпок, оказалось человеком – или скорее иссохшими останками тела. Его широко раскинутые руки и ноги были привязаны толстыми веревками к воткнутым в землю палкам, формируя кошмарную фигуру косого креста. Голова свисала набок, из выклеванных птицами глазниц на провалившиеся щеки стекала бурая слизь. Только теперь я почувствовал смрад гниющего трупа.

А он сидел напротив, по ту сторону огня, и пек мясо.

– Садись, – приказал он сухо.

Меча у него не было, я не видел рядом с ним никакого оружия, но послушался. Что-то в его голосе, во всей его фигуре повелевало слушаться. Я так и поступил, хотя глядя на гротескно изломанные останки, мне хотелось вынуть меч и отрубить ему голову.

– Я ждал тебя, – сказал он.

Я вскинул брови.

– Я слышал и чувствовал, что ты едешь следом, – пояснил он. – Я пока что не спрашиваю, чего ты хочешь. Расскажешь, когда придет время.

Я накрыл правой рукой левую и незаметно повернул княжеский перстень печаткой внутрь. Не хотел, чтобы он догадался. Пока что.

И я все еще не мог отвести взгляд от сохнущих на корнях останков. Запах жареного мяса вместе со смрадом гниющих внутренностей забивал мне дыхание.

– Я его не убивал, – ответил он на незаданный вопрос. – Только привязал, когда он скончался. Ни за что на свете не приблизил бы его смерти.

Он казался высокомерным в своем нерушимом каменном спокойствии. Хотя я был младше, сильнее и лучше вооружен, я ощущал перед ним испуг. Не знал, могу ли доверять его словам. Ведь, кроме прочего, передо мной сидел человек, который отправился на Торренберг и сумел оттуда вернуться. Я помнил, что рассказала мне плетельщица. «У всех есть остатки надежды», – говорила она, кривя в ухмылке уголок рта. Им кажется, что остров обнимет их, дарует беспамятство или наоборот – вернет воспоминания о лучших днях. Что среди снов, которые они видели ночами в своей монотонной жизни, не было кошмаров настолько пугающих, что в них не проживешь и пару мгновений.

«Не понимают», – говорила она, вглядываясь в отблеск огня на поверхности кувшина. Торренберг – это не только их сны. Остров заглядывает в сознание всех, кто оказался поблизости, всех, кого омыли морские волны. Он вытягивает из них все, что только сумеет, и всасывает вглубь единого огромного сна. Но остров тоже не понимает, что получает, а потому искривляет это, разнимает, переиначивает. И погружает их в измененную магму, сплавленную из множества сознаний.

* * *

Откуда она это знала? И действительно ли произнесла эти слова, или они появились только сейчас в моих воспоминаниях, прописываясь палимпсестом на молчании, которое установилось в тот вечер? Меня прошила дрожь. Сколь близок я был к погибели?

* * *

С подгоревшего мяса капал жир. Над головой трупа кружили большие толстые мухи.

Мы сидели в нереальном молчании, глядя на высохшее распятое тело, лишь на бедрах покрытое куском грязной от фекалий материи.

– Назови себя, – потребовал он внезапно.

– Я – Видар, командир княжеской гвардии из Наанедана. – Я хмыкнул. Дым раздражал глаза, царапал горло. – А если ты купец Арен из Эфельдина, то… я искал именно тебя.

И тогда он взглянул на меня: глазами голубыми, холодно горящими на морщинистом лице, пронзительными, будто клинки стилетов.

– Наанедан, – повторил он. Низко, гортанно, с тоской и непроизнесенной жаждой. – Наанедан, – сказал опять. – Тогда ты должен был ее знать. Принцессу Алайю.

Я кивнул, глядя в землю, куда-то в сторону. Обхватил себя руками, чтобы он не заметил, что я дрожу.

– Раз уж ты сюда прибыл, ты должен принять дар, – продолжал он. – Тяжесть моего прошлого. А еще я отдаю тебе его. – Он кивнул на труп. – Пожалуй, это самое ценное, что нынче у меня есть.

Я удивился, что человек, за которым меня послали, – безумец. Но он только кисло улыбнулся, уперся в колени старческими ладонями и начал говорить.

* * *

– Я был богат. У меня были склады, наполненные товаром, стовесельные корабли с пурпурными парусами, дворцы, фонтаны, полные сундуки золота, шелк, звенящие браслетами танцовщицы, а также песенники, ослы и верблюды. Я был словно царь из восточных сказок – чего бы ни пожелало мое сердце, я мог это получить. А я желал только дочь сарийского дожа, Алайю. Как только увидел ее, я утратил покой. Писал ей поэмы, слал подарки. Посреди жарчайшего лета она получала от меня фруктовые шербеты, которые охлаждались льдом прямиком с гор. Я дарил ей ожерелья из редких драгоценностей, певчих птиц, привезенных из далеких стран. И я знаю: пусть Алайя не сказала мне ни слова, она чувствовала ко мне то же самое. Иной раз взгляд может сказать больше, чем самая длинная поэма.

Он замолчал, а потом продолжил голосом, который совершенно не подходил к такому рассказу: жестким и мрачным:

– Дож, который, как говорили, готов был во всем потакать любимой дочери, согласился на наш брак. Я ждал ее приезда на площади перед украшенным цветами дворцом, в окружении вырядившихся в шелка и драгоценности приятелей и слуг. А когда она въехала во врата верхом на верблюде, ее приветствовал звук серебряных рогов, барабанов и свирелей. Ее разноцветный караван влился на площадь. Все замолчали, ожидая, когда невеста спустится со спины верблюда, подойдет ко мне по мягкому ковру, подаст руку и произнесет слова, которые в тот момент надлежало сказать: «Се вступаю в твой дом».

* * *

Алайя была для меня не только женщиной. Алайя – это была радость, песнь и вдохновение. Тяжелый запах мускусных духов и звон монет на ее браслетах. Ветер, который касался багровой шелковой вуали на ее королевском челе. Я мог бы часами рассказывать о луке ее бровей, писать целые поэмы о мочке ее уха.

* * *

Все смолкли, прервалась музыка, установилась тишина. Алайя сделала первые шаги по мягкому ковру.

И тогда из толпы моих домочадцев вышел он. Одетый в обтрепанные одежды из толстого домотканого полотна – словно одним своим видом он желал испортить день моего обручения. Он ступил на ковер, встал между мной и Алайей. И произнес Проклятие.

* * *

Это был Демнор, мой друг и приятель. Я никогда не узнал, отчего он решился заплатить своей жизнью за то, чтобы изуродовать и извратить мое счастье. Так ли сильно он мне завидовал? Или я не заметил, когда дружба неожиданно превратилась в ненависть?

Когда некто произносит Проклятие, до конца своих дней он будет влачить несчастное существование, одинокий и покинутый всеми. Люди отступят от него, словно от прокаженного. Потому что произнести Проклятие легко, очень легко. Но оно – словно веревка, которой проклинающий связывает себя со злой судьбой проклятого. Постепенно его поглотит мрак, все его деяния расползутся в его руках, как сотлевшая ткань. Чтобы решиться на такое, нужно немало ненависти или отчаяния.

Демнор проклял не меня и не Алайю, он проклял только наш брак.

* * *

Алайя остановилась, как всегда, спокойная и гордая. У нее не дрогнули даже уголки губ – может, она лишь слегка побледнела. А потом – развернулась и молча ушла. Слуги помогли ей сесть на верблюда. Я смотрел, как она уезжает вместе со своим караваном, а мир вокруг сереет и блекнет.

Больше я ее никогда не видел.

* * *

Говорят, что она болела, что привозили к ней лучших медиков. Что она затворилась в своей комнате и не желала никого видеть. Что какое-то время она пребывала в темноте, за толстыми завесами, подальше от солнца. Но весной следующего года она вышла замуж за князя Наанедана.

И тогда я перестал ждать вестей.

* * *

Я долго готовился к этому. Без лишней спешки, но и без пустых проволочек. Спокойно и старательно. Приказал сшить себе черные одежды и черный тюрбан. Выбрал гнедого коня, горячего, но послушного. У живущей в портовом переулке травницы купил усыпляющий маковый отвар. Распустил сплетни, что отплываю по торговым делам на юг. Позаботился о том, чтобы мои корабли покинули порт с помпой, чтобы все говорили при этом: вот, мол, купец Арен оправился от несчастья и намерен теперь отвоевать у фортуны новые богатства. Я же тем временем укрылся в усадьбе и ждал. О том, что я не выехал, знали только несколько доверенных слуг.

На десятую ночь я надел черные одежды и прокрался в сад Демнора. В оставленный на террасе кувшин с вином влил маковый отвар. Когда наступил рассвет, я уже был далеко за городом. Ехал приморским трактом, бережно придерживая переброшенное через конское седло, связанное веревками тело.

Дергался ли он, плакал ли, угрожал? Не помню. Даже если так, голос его не достигал моего слуха. Время от времени я вливал ему в рот пару глотков воды, заправленной маковым соком. Порой давал немного хлеба.

* * *

Ночью я украл маленькую рыбачью лодку. Швырнул его на дно и отплыл. Помню его дикий, испуганный взгляд, глаза неразумного зверя. Но возможно, это мне лишь приснилось. Торренберг маячил на горизонте, пятно абсолютной темноты на черном фоне.

Мы доплыли. Остров не показался мне большим. Был он куда меньше, чем окружающее его днем и ночью облако тумана. Что-то хихикало в зарослях, что-то мелькало в тростнике, кричали бакланы. Я рассек веревки Демнора и оставил его спящим на берегу.

* * *

– Отчего сны не пожрали меня? – переспросил он и мрачно рассмеялся. – Я уже истратил их все. Когда во тьме своего дома ожидал, пока настанет срок, я сам пил одуряющий маковый отвар. Добровольно сошел глубоко во мрак. Вместо меня сны видели лишь черную пустоту, ведь во мне и вокруг уже ничего не было. Я знал, что если бы среди туманов Торренберга привиделась мне Алайя, это была бы Алайя Демнора.

Я задрожал, услышав эти два имени, произносимые на одном дыхании. Звуки их соприкасались, с хрустом отирались друг о друга. Я перевел взгляд на местами усохшие, а местами и раздутые останки, распятые на ветках. Вопросительно поднял брови. Он согласился, кивнув.

– Отчего ты за ним вернулся? – спросил я.

Он пожал плечами.

И вдруг я поверил, что мое странствие было напрасным. Что он уже знает новости, с которыми меня к нему отослали. Что нам нечего предложить друг другу, никакой истины, никакого рассказа. Что каждое слово будет как мелкая монета, которую кладут под язык умершему, чтобы тот сумел заплатить проводнику.

Мне не было нужды ничего говорить. Он знал, что Проклятие прицепилось к Алайе. Отравило ей дни, вытеснило всю радость. Медленно терзало страну Наанедан, убивая в ее обитателях волю к жизни. Таилось на хлебных полях, покрытых снегом, в растрескавшейся от суши земле, в дыхании морозного ветра. А потом – в звоне доспехов чужих армий, в резне и заревах пожаров. Прекрасный город Наанедан исчез.

А может, это было не Проклятие, а лишь сон безумца, который тот видел десятилетиями. Сон, который поймал в тенета не один разум. Сон, который распространился и затянул все своей паутиной. Повествование идиота, дурака, громкое и ничего не значащее. Или это было чье-то пожелание, чья-то пустота, пустыня сожженных желаний; отраженная в зеркале Торренберга тьма. Я не знал, но знание и незнание, возложенные на противоположные чаши весов, сейчас весили одинаково. Я это понимал.

И лишь одну весть я мог предложить ему в этот момент. Я снял с пальца княжий перстень.

– Я не только командир княжеской стражи, – сказал я, вручая ему перстень. Герб блеснул отраженным светом костра. – Я его сын.

* * *

Не знаю, что случилось потом. Но не потому, что у меня нет воспоминаний. Просто их слишком много.

* * *

Я помню, как он спрятал лицо в ладонях и заплакал. Над бесконечной пустотой в себе и над умершим городом. Я тихо сидел рядом с ним, ожидая, пока стихнет первый пароксизм его печали. Труп пялился на нас кровавыми глазницами. Вот так мы и сидели над угасшим костром, пока не настал рассвет.

* * *

Помню еще, как я связал его, перебросил через спину лошади и отправился назад к хате плетельщицы. Та стояла пустой, всюду царила тишина. Я бросил его в лодку и оттолкнулся от берега. Шум моря постепенно превращался в моей голове в жужжание, словно под черепом угнездился целый рой пчел. Несмотря на это, я отчаянно греб веслами к занавесу темноты, что смутным пятном маячил на горизонте. На связанного старался не смотреть. Он казался мне то спокойным, едва ли не насмешливым, то переполненным животным ужасом.

Внутрь мы проникли внезапно, будто миновали занавес. Нас охватила кромешная темнота. В тишине слышно было, как срываются с весел и ударяют о поверхность моря капли воды. Потом раздались голоса, едва слышные, доносившиеся откуда-то сверху. Ржание лошадей, звон оружия, крики умирающих. Затем слева донеслось зловещее хихиканье, а откуда-то спереди – медленное соблазнительное пение. Нос лодки разодрал тьму, и мы вплыли в освещенный утренним солнцем залив. Над зеркалом вод свешивались цветущие ветви яблони. На берегу сидела светловолосая женщина, край ее белого платья терялся в изумрудной траве. Она касалась пальцами струн арфы и пела.

И тогда я понял, что оказался во сне и никогда не сумею из него выйти. Что тело мое тоже иссохнет и истончится, а руки и ноги станут напоминать сухие звериные лапы. Что я буду переходить изо сна в сон, преследуемый чудовищами и влекомый миражами. Если даже сейчас я разверну лодку и отплыву, не буду уверен, что не плыву по морю из снов. А если когда-либо коснусь ногой настоящей земли, просто рассыплюсь в прах, как тот, кто мертв уже сотни лет.

Сны сплетают крепчайшие из сетей.

* * *

Помню еще, как под утро мы сложили костер из веток и сожгли тело Демнора. Дым скверно пах и стелился по земле синими языками. А потом мы оседлали лошадей и вдвоем отправились на запад.

Я не очень-то хорошо помню, как мы ехали по пустым полям и безлюдным шляхам. В убогих селах, редко встречавшихся между поросших лесом холмов, почти никто не жил.

На рассвете девятого дня мы остановились на вершине холма и увидели сгоревший город. Дворцы, сады и виноградники Наанедана превратились в обугленные обрубки деревьев и колонн. Не было слов, которые мы могли бы произнести. Арен снял с пальца княжеский перстень, который я ему отдал, и взглянул на него в солнечном свете. Уже никто не напишет эдиктов, которые можно было бы запечатать этим перстнем, и никто не сломает печать на княжеском письме. Никогда уже не выпадут прошлогодние снега.

* * *

А быть может, мы взошли на один из многочисленных купеческих кораблей с высокими бортами и пурпурными парусами, с флагом компании из Эфельдина, что гордо реял на мачте. Мы направили нос корабля в сторону заходящего солнца. Потрескивали реи, ветер надувал паруса. Мы плыли бесконечно, в поисках вертикальных стен света, за которыми заканчивались сны.

* * *

Мне кажется, что я – Видар, но мне немногое осталось, кроме этого знания. Не ведаю, дано ли мне будет когда-нибудь написать хронику прошлых событий, воскресить на веленевых страницах сожженный Наанедан. Возможно, я никогда и не отплывал из Торренберга, а может – никогда туда и не прибывал? Может, Алайя, Арен и Демнор – только фигурки, которые я переставляю по шахматной доске своего воображения? Может, я никогда так и не покинул хату плетельщицы, мечась в горячке на грязном подгнившем сеннике?

В своих поисках я слишком приблизился к острову. Не знаю, закончится ли для меня когда-нибудь время жестоких снов.

Перевод Сергея Легезы

Анна Каньтох. Окно Мышеграда

Когда я мыл окровавленные руки, а потом сбрасывал в реку тяжелый джутовый мешок, я точно знал, что ждет меня в ближайшие четырнадцать дней.

Все еще стоя на берегу, я буду смотреть, как бурные воды Вислы поглощают тело убитого мной человека. Я сгорблюсь и вскину руки, пытаясь защитить голову от потоков дождя с градом; острые, словно осколки стекла, ледяные обломки ранят меня – через час Михалик спросит, отчего у меня кровь на руках, я же вздрогну, увидев свой пустой взгляд, отраженный в зеркале. Дьявол в деталях, так говорят, а я знаю об этом лучше кого бы то ни было.

Октябрьские сумерки опускаются быстро, а в тот вечер будет казаться, что день никогда и не начинался, что сумерки были тут всегда, среди этих клонящихся к земле, смердящих влагой и крысиным дерьмом домов. Я осмотрюсь, прекрасно зная, что я один, что свидетелей моего преступления не было. В такие дни, как этот, даже обитатели покинутого богом Подгужья носа не кажут из своих нор.

Во тьме раздастся голос, который с равным успехом может быть и криком истязаемого ребенка, и визгом собаки. Стоило бы поспешить на выручку страдающему существу, такая мысль не раз придет мне в голову, но я не сдвинусь с места. Никогда не сделаю этого.

Упоминал ли я о том, что мои поступки значат больше, чем поступки других людей?

Порыв ветра принесет с собой резкий запах дыма, и мне сразу же покажется, что сквозь шум ливня слышен протяжный стон затормозивших на полном ходу машин и треск расседающихся кирпичных стен. Огонь, видный на западе, притаится, захлестнутый яростным напором холодного дождя, и тотчас вспыхнет с новой силой. Даже океану не под силу погасить пожар, который пылает так долго, что я едва помню, когда он начался.

Я еще брошу последний взгляд на Вислу, а потом направлюсь в кабак «У Михалика». Пойду сквозь нищие кварталы, где дети просыпаются от укусов крыс, играют среди мусора, а потом, не успев подрасти, по воле пьяных родителей отправляются работать. Здесь девушки расцветают и увядают с равной стремительностью, в двенадцать, тринадцать весен они бывают красивы – хоть и с бледными лицами, с блестящими от горячки глазами, – но их стройные фигурки быстро оплывают в череде беременностей, а кожа на руках трескается от фабричных химикалий. Это мир сколиоза и туберкулеза, мир зубов, выпадающих из-за отсутствия витаминов, мир алкоголизма. Живущие тут немногим значимей, чем копошащиеся в здешней тьме насекомые; плоть их выросших без солнечного света тел пориста, как у бледных грибов, разум же дик и изуродован насилием, которое они терпят от близких с самых ранних лет. Единственное их развлечение – дешевая водка, поспешная животная любовь да порой субботние танцы в трактирах – танцы эти, впрочем, настолько схожи с прелюбодеянием, что многие девушки после становятся брюхаты.

Вот квартал, в котором мне пришлось жить. Я здесь так давно, что ненависть к этому месту впиталась в каждую клеточку моего тела.

Я прикрою на миг глаза и вслушаюсь в звуки города.

Когда я был ребенком, Краков жил в совершенно другом ритме, тогда тут стучали копыта по брусчатке, трезвонили трамваи и кричали газетчики. Даже воздух пах иначе – не смрадом заводских испарений, но конским навозом и потной человеческой толпой. Нынче в дождевой тьме пульсируют сердца гигантских машин – на заводах Фельдмана, где работаю я, на стане «Тадеуш Костюшко», на заводе братьев Круков и на десятках прочих. Машины эти безостановочно, изо дня в день, от ночи к ночи, строят и рушат. Железными руками с титанической силой сгибают стальные прутья, раздирают листы жести и замешивают раствор. Давным-давно работа их восхищала меня, но сегодня я не смогу думать обо всем этом оборудовании без отвращения.

«У Михалка» меня встретит густой и кислый запах вареной капусты. Мужчины, склонившиеся над кружками, мужчины с запавшими щеками и покрасневшими глазами посмотрят на меня и тотчас вернутся к своим делам. Я недостоин их внимания. Когда-то – пришелец извне, из другого, лучшего мира, я был таким, но теперь я другой. Теперь я свой, а значит – никто.

Я взгляну в угол зала, где будут сидеть единственные в этой компании женщины – или стоило бы сказать «девицы», продажные девки с ярко намалеванными губами. Я не знаю их имен, но вижу их достаточно часто, чтобы они стали мне близки, как сестры. Они не приходят сюда работать, я уверен, хотя никогда не спрашивал об этом и никогда не спрошу. Это их момент передышки, минутка для себя самих и в обществе себя самих, среди смеха и несмелых жестов, с которыми они станут касаться рук друг друга. Я взгляну на них с завистью – вот дети улиц, грязи и навоза, которые умеют радоваться жизни, вот невинность, неожиданно найденная среди разврата. Я должен бы относиться к этим девицам высокомерно, но вопреки всему их внешний вид возвратит мне веру в человечество.

Когда я встану подле бара, меня охватит желание съесть миску горохового супа, который тут даже вкусен, но я закажу только рюмку водки и выпью безо всякого удовольствия, все время чувствуя, как при мысли о густом супе рот мой наполняет слюна.

– Анархисты подожгли участок Бети, слышали? – заговорит со мной Михалик, лениво протирая грязной тряпкой прилавок.

– Что-то слышал.

– А как ваша сестра? Помогло?..

– Да.

– Это хорошо. – Михалик искренне обрадуется. Этот сорокалетний мужчина с лицом разбойника с воровскими манерами сочувствует женщинам и детям.

Я выпью еще водки, а потом отправлюсь домой, готовый противостоять Марии.

По дороге я задумаюсь, не упустил ли я чего-то. Предательского пятна крови на полу, следов схватки в комнате, которую мы просто по привычке называем «залом». А если так и моя сестра заметила это, станет ли это уже концом – или нет?

* * *

С сердцем в пятках я войду в скромную квартиру, в коридоре повешу шляпу и сниму пальто. На короткий миг застыну без движения, всматриваясь в отстающие от стен обои, вдыхая тяжелый запах дешевой стряпни. Потом пройду дальше, в комнату, где будет ждать накрытый стол, а за ним – Мария. Ее запавшие глаза и серая нездоровая кожа как всегда потрясут меня, словно я увижу ее впервые.

Говорят, хорошие воспоминания несут утешение в тяжелые минуты жизни, но я знаю, что это неправда. Если бы я с самого начала рос в этом мире, то не тосковал бы обо всем, что утратил, я был бы счастлив в этом животном существовании, поскольку просто не знал бы иного. Однако я обречен на бесконечную тоску о том, что миновало, память счастливых лет детства и юности преследует меня, словно призрак, не позволяя познать покой и наполняя сердце отвращением ко всему, что окружает меня нынче.

Так же и на Марию я не смогу смотреть без ужаса и жалости. За эти годы она стала мне чужой, в ее изможденных страданием чертах я тщетно буду искать следы того радостного существа, которым она некогда была.

– Как ты себя чувствуешь? – спрошу я, поливая маслом спаржу. Для нас это дорого, но Мария захочет сделать мне приятное. Эти ненужные расходы некогда портили мне настроение, теперь же я почувствую лишь усталость.

– Хорошо, – горячо уверит она меня.

В соответствии с обещанием, данным себе самому, я постараюсь быть с ней милым, расспрошу, как прошел ее день, развлеку несколькими выдуманными историйками из чиновничьей жизни. Но наконец настанет минута, когда взгляд мой зацепится за почти пустую тарелку Марии и брови мои невольно нахмурятся.

– Я поела перед твоим приходом, честно, – скажет сестра. – Кроме того, я никогда не любила спаржу, ты ведь помнишь…

– Если не хочешь, ты не обязана есть.

Мария съежится, хотя мои слова преисполнены пониманием и заботой.

– Может, съем немного картошки, она выглядит очень аппетитно.

– Если ты не хочешь…

– Отчего же, мне как раз ее захотелось. – Она возьмет порцию, прежде чем я успею ее остановить. – Вкусная, может, и ты съешь одну?

Мне с трудом удастся не отвести взгляд, когда она будет изображать счастье и здоровье.

Глаза ее на миг – который оплачен таким усилием! – наполнятся прежним блеском, на губах появится улыбка. Она примется болтать о сущих пустяках, пытаясь меня развлечь. Как раньше, в более счастливые времена. Некогда, заставляя ее это делать, я на короткое время возвращал себе душевное спокойствие, веру в то, что будущее еще наступит. Теперь я делаю это по причинам, которые никто, кроме одного-единственного человека, не сумел бы понять.

Вечером Мария исторгнет из себя все, что съела, и с плачем будет убеждать меня, что это не беда, просто минутная слабость. Едва сумеет отговорить меня от вызова врача на скромные остатки наших денег, а в моих ласковых словах зашипят мерзкие змеи злости. Сколь же изменчивой тварью остается человек! Мое обещание держать себя в руках будет искренним, но как алкоголик не откажется от бутылки, так и я при виде страдающей сестры не сумею сдержаться, чтобы не выразить ей свой гнев. Под предлогом заботы – ведь больным нельзя напрягаться – я откажу ей в смехе и утешении, а когда она спросит, отчего я сижу хмурый, в зале, отказываясь даже от такого развлечения, как чтение, я отвечу:

– У нас нет денег на развлечения, Мария. Если ты не поправишься, понадобится врачебный уход или даже госпитализация, а значит, придется продать остаток наших книг и отказаться от нечастых визитов в кинематограф и театр. Лишенные средств, мы переедем в квартиру еще более скромную, чем эта, а может, вскоре останемся и без крыши над головой. И ты спрашиваешь, отчего я мрачен? А что из этого могло бы меня радовать?

Ее болезнь – вот что довело до нас до такого состояния. Я не скажу этого, но слова повиснут в воздухе, лягут на ее хрупкие плечи тяжестью невыносимой вины.

Она попытается убедить меня, что я говорю глупости, что ей уже лучше и вскоре все разрешится. Будет говорить о развлечениях, которые мы сможем себе позволить даже как бедные люди, и видя, что мне самому это не чуждо, притворится, что радуется в ожидании этих приятных событий. Даже решится сказать, что обязательно пойдет на субботнюю ярмарку, которая никогда ей не нравилась.

О, как бы я хотел набраться смелости, чтобы изменить тот разговор. Но я не в силах.

Я проклят, но был бы проклят стократно, когда бы так не поступил.

В конце концов из-за угрызений совести я позволю упросить себя и пообещаю, что мы пойдем на праздник, устроенный по случаю запуска «Королевы Ядвиги» – первого краковского воздушного корабля. Однако при том лишь условии, что Мария без сопротивления согласится вернуться домой, едва только я увижу в этом необходимость.

* * *

На заводах Фельдмана я работаю чиновником по обеспечению, что звучит гордо, но в реальности мало что значит. Изо дня в день, десять часов кряду, с рассвета и до ранних осенних сумерек, в плохом свете керосиновых ламп (завод экономит на электрической энергии) я складываю числа. Через мои руки проходят тонны стали и угля, сотни метров полотна и литры воска для уплотнения, и все это – призрачное, превращенное в шеренги черных цифр на белой бумаге. Я никогда не был в заводских цехах и не видел ни единого продукта из тех, что дрожащей от усталости рукой вписываю в соответствующие столбцы. Спина моя изогнута дугой от бдения над кипами документов, глаза подводят меня все чаще, доходы – низкие, однако мое положение дает мне определенные привилегии, недоступные простым рабочим.

Одной из них будет приглашение для меня и Марии в специальный сектор на ярмарке. Субботнее утро окажется удивительно погожим, в лужах отразится солнце, золотя грязную воду, лучи его зальют сиянием лица людей, закутанных в осенние пальто. «Последний теплый день этого года», – подумаю я, когда мы пойдем краковскими Пустырями. Там уже соберется возбужденная толпа, будут показывать новейшие изобретения, наподобие тех широко разрекламированных «незаменимых в доме» паровых чистящих и сушащих механизмов, новую машинерию, бициклы и трициклы, кукол, умеющих ходить и даже говорить «мама», и всякие безделицы для женщин: какие-то приспособления для укладки волос, подкручивания ресниц, завязывания корсетов. Также тут будут поджариваемые на решетках колбаски, и сахарная вата, и карусели, и цветные шарики для детворы – вся та ярмарочная мишура, которая так радует зевак. Мария станет изображать радость, а может, и впрямь отыщет в этих минутах толику счастья. Я никогда не узнаю наверняка. Мы будем бродить среди шума, я – в протертом на локтях пальто, сестра же моя – в своем лучшем синем платье, увы, с затяжками: словно лицо больного с оспинками. Ребенок, светловолосый мальчуган с цветным леденцом в кулачке, натолкнется на меня и уставится ошеломленным взглядом, пока мать не подхватит его на руки, не обругает и не прикажет извиниться.

И именно в тот момент, когда я решу, что пора возвращаться домой, Мария потеряется в толпе. Достаточно будет на секунду утратить бдительность – когда-то оплошность эта была случайной, – чтобы она исчезла с моих глаз. Выкрикивая ее имя, я примусь искать сестру, пока не отыщу в единственном месте, куда она не должна была заходить в этот день: в секторе для рабочих, отделенных от стартующей «Королевы Ядвиги» всего лишь хрупким деревянным барьером. Воздушный корабль начнет подниматься, сопровождаемый радостными криками и аплодисментами, чаша его заслонит холодное осеннее небо. Я окликну Марию, расталкивая локтями зевак. Она повернется ко мне – и в этот момент корабль взорвется, превратившись в клуб яркого огня и ранящих толпу осколков. Над пустырями пронесется крик, «Ядвига» осядет на порыжевшую траву, словно птица с подрезанными крыльями, а люди бросятся наутек, топча друг друга. Только я и еще один человек будем пробираться в противоположную сторону, к Марии, стоящей без движения и всматривающейся в огни. А потом сестра моя очнется от летаргии, переступит остатки деревянного барьера и, никем не остановленная, шагнет прямо в сердце огня. Взглянет на меня, прежде чем огонь испепелит белки ее глаз, и взгляд ее выжжет мне рану в сердце – рану, которая никогда не затянется. Именно такой я ее и запомню – в ореоле пламени вокруг головы и с лицом, отмеченным страданием, ощущать которое должны лишь обреченные на адские глубины души.

Страшная смерть Марии на короткий момент прославит меня, простого чиновника. Некоторые газеты напишут, что самоубийство моей сестры было актом политической провокации – одна решится даже на то, чтобы выдумывать ерунду о «княжне, известной в анархистских и нигилистских кругах»; люди примутся шептать у меня за спиной и смолкать при моем приближении. Я едва не потеряю работу, но сумею упросить начальство, чтобы меня оставили на должности.

Несколько раз меня допросят в краковской полиции. Следователь Чвянкала, худой и с нездоровой кожей, сам, похоже, страдающий желудком, выразит сочувствие в связи с гибелью моей сестры, однако подозрительность его не уменьшится ни на йоту. Он покажет мне фильм, проецируемый на белую простынь в затемненной комнате участка, фильм, на котором будет видно не только старт «Королевы Ядвиги», но и нас с Марией.

– Прошу взглянуть, – скажет он, – вот здесь кажется, что вы желаете помочь вашей сестре, уже тянете к ней руки, чтобы удержать ее от того, чтобы она шагнула в пламя. Я ведь не ошибаюсь? Картинка зернистая, но мне кажется, я прав. Прошу смотреть дальше. И вот здесь вы внезапно отказываетесь от своего порыва, опускаете руки и застываете, словно статуя Командора у Моцарта. Отчего же? Что этот человек сказал вам? Кем он был?

Я взгляну на экран, что запечатлел последние секунды жизни Марии.

– Я испугался огня, оттого и не остановил ее, – отвечу, справившись с комком в горле.

Чвянкала продолжит допрос:

– Это человек – не профессор ли Костшевский? Лица не видно, но судя по фигуре и старосветскому покрою фрака, можно подумать именно так. Я немного знаю профессора, видел его как-то, – похвастается он. – Это выдающийся специалист. Что ученый такого калибра делал рядом с вами?

Я смолчу, хотя, естественно, мне захочется предложить расспросить об этом самого Костшевского.

– А анонимное письмо? – Следователь покажет мне засаленную и серую от прикосновений десятков пальцев страницу. – Тут неизвестный информатор предостерегает, что во время старта «Королевы Ядвиги» может случиться теракт, однако, увы, мой коллега, который получил это известие, принял его за бредни сумасшедшего и пренебрег письмом. И я теперь раздумываю, не ваш ли это почерк? Может, сравним? Прошу вас написать вот здесь: «бомба», «анархисты», «взрыв».

Я соглашусь и правой рукой охотно напишу на куске бумаги несколько продиктованных слов. Почерк, конечно же, окажется отличным от почерка в анонимном сообщении, поскольку его-то я напишу левой рукой.

Наконец Чвянкала неохотно отпустит меня, позволив вернуться в пустую квартиру, наполненную призраками воспоминаний. Последующие дни мои будут похожи друг на друга, словно две капли воды в реке: утреннее пробуждение, корочка сухого хлеба и горький кофе с мерзким вкусом, а после работа: долгие часы скрупулезных подсчетов, когда единственной радостью будет ожидание Стаси, прелестной чаевницы, которая каждый полдень приносит нам по чашке горячего напитка. Я буду жить с натянутыми нервами, в парализующем страхе, что случится нечто, способное меня выдать. Ведь нужно так мало, достаточно одной морщинки – уже и теперь коллеги неуверенно поглядывают на мое постаревшее лицо.

А вскоре после этого я спасу Костшевскому жизнь.

* * *

Случится это в четверг вечером, когда я последним уйду с работы.

Последним, поскольку изо всех сил буду стремиться доказать, что достоин места, которое мне позволили сохранить. За окнами будет собираться осенняя гроза, удар грома сольется с ударом больших конторских часов, так что я не сумею отличить один звук от другого. В установившейся наконец тишине мои шаги отразятся от стен пустого коридора пугающим эхом. Вытянувшаяся тень будет следить за мной в сером свете запыленных электрических ламп. Я остановлюсь на миг, слыша непрестанно работающие машины, а потом двинусь дальше, на два этажа вниз и снова по коридору, но на этот раз уже не совсем пустому, поскольку под стеной, в тени, я замечу согбенную человеческую фигуру.

– Вам плохо? – спрошу без уверенности. – Вы меня слышите?

Ответит мне глухой стон. Я подойду ближе, наклонюсь над несчастным, который как раз повернет ко мне посеревшее лицо.

– Что с вами?

– Сердце… – с трудом выдавит он. – Прошу вас… Боль нестерпима.

– Обопритесь на меня.

Я приподниму его и почти волоком потяну к выходу. Ночной дежурный, едва увидев нас, подбежит помочь. Я вызову дрожки, осторожно уложу туда старика и поеду с ним в госпиталь. Ночь я проведу на жестком стуле в приемной, среди всхлипывающих в платки женщин и молчаливых насупленных мужчин. Пока наконец не выйдет ко мне бородатый доктор и не уверит, что профессор Костшевский будет жить.

– Я и не знал, что это Костшевский, – скажу я.

Доктор нахмурится.

– Правда? Я полагал, профессора знают все. Это…

– …известная личность. – Возможно, я буду рисковать, говоря так, поскольку только что отметил, что не знаю Костшевского.

С той поры профессор будет считать себя моим должником вопреки моим заверениям, что я не сделал ничего особенного и всякий на моем месте поступил бы точно так же. Но Костшевский постарается, насколько возможно, меня отблагодарить. Зная о моем финансовом положении, предложит денежную помощь – я откажусь с возмущением.

Однажды вечером он пригласит меня домой – на ужин, из тех, что каждую неделю организует его жена; я отговорюсь нехваткой времени, хотя на самом деле почувствую недостаток отваги появиться среди аристократов науки в моей бедной одежке. Он попытается поспоспешествовать моей карьере в чиновничьей иерархии, вознести меня на несколько ступеней вверх, но и эти планы я перечеркну, ведомый глупой – о, какой же глупой! – гордыней. А однажды Костшевский проговорится, что работает над необычным изобретением, я же, ведомый природным чувством противоречия, а может, и желанием поставить профессора в неловкое положение, попрошу его выдать мне свой секрет. Сперва он откажется, однако я не отступлю и дам понять, что меня не удовлетворит ничего, кроме именно этого секрета. И Костшевский, не в силах оставаться у меня в неоплаченном долгу, наконец поддастся и поведет меня в свою лабораторию.

* * *

Я никогда не позабуду мгновение, когда впервые увижу изобретение Костшевского, это чудо и проклятие одновременно. Я встану перед ним, преисполненный покорностью и затаенным испугом – чувствами, каких я не испытывал с детства, когда родители привели меня к прославленному образу Черной Мадонны из Ченстохова.

– Что это? – выдавлю я, глядя на гигантскую машину, как библейский Давид смотрел, должно быть, на Голиафа.

– Это, дорогой мой спаситель, – скажет Костшевский, – окно. В прошлое, знаете ли.

С этими словами он подойдет к чему-то, что для неопытного глаза будет выглядеть как пульт управления из романа Жюля Верна, нажмет на одну из кнопок, и экран в глубинах механизма воссияет. Я увижу там Краков с высоты птичьего полета, но прежде чем успею спросить, схоже ли все это с кинематографом, профессор с увлеченностью безумца примется крутить различные верньеры. Картинка изменится, постепенно приближаясь к моему кварталу, я увижу фронтон дома, в котором живу, и замурзанного ребенка соседки на входной лестнице. Камера влетит сквозь окно в мою квартиру, я же резко вздохну, увидев там себя в компании мертвой уже сестры. Вспомню тот момент с двухнедельной дистанции, резкие слова, которые я тогда бросил в лицо Марии.

Мой двойник откроет рот, и я воскликну в горестном ужасе:

– Прошу вас выключить это!

Костшевский несколькими движениями обесточит экран и примется извиняться:

– Я глупец, не подумал… Ведь ваша сестра недавно умерла и рана слишком свежа. Прошу меня простить, вы наверняка испытали ужасное потрясение. Мы, служители науки, редко забиваем себе головы столь несущественными материями, как эмоции.

Он заботливо усадит меня на стул и заварит чай. А потом выражение его лица станет напряженным.

– Вы ведь понимаете, что не должны никому говорить о увиденном нынче? Я доверяю вам как брату, однако – да! – вы обязаны поклясться самым дорогим для себя, что не произнесете ни слова об этом. Если информация о моем изобретении станет достоянием общественности… Нет, я даже не хочу об этом думать. Вы ведь знаете, сколько правительства других держав отдали бы, чтобы скопировать мое детище? И как сильно это пошатнуло бы мощь нашего королевства?

– Это… машина времени?

– В некотором роде, – горделиво проговорит Костшевский. – Хотя я предпочитаю определение «окно». С его помощью я осматриваю Краков с двухнедельной дистанции.

– А можно ли взглянуть, например, на пару лет назад? Или на три дня, на пять месяцев?

– Я работаю над этим, – станет юлить профессор.

– А возможно ли… – мысль будет слишком смелой, чтобы ее произнести вслух, – возможно ли пройти сквозь это окно в прошлое?

– Это, дражайший мой приятель, преотличнейший вопрос. Наверняка можно, но я искренне не советую так поступать.

– Отчего же? Ведь возможности…

– Безмерны, я знаю. Но нельзя безнаказанно играть с такими силами. Если вы отступите назад на две недели и вызовете изменения во временной линии – а ведь вы вызовете, иначе для чего же еще отправляться в прошлое, – мир этого может не вынести. Существует вероятность, что вы тем самым вызовете невообразимую катастрофу, трагедию космического масштаба. Вы можете, говоря попросту, раз и навсегда поставить крест на божьем творении и вычеркнуть из хроник как Землю, так и всю сущую на ней жизнь.

– Это не обязательно случится, – шепну я словно бы в свою защиту.

– Нет, но чтобы принять решение о путешествии такого рода, нужно быть уверенным, не так ли?

– А вы… знаете способ, чтобы таковую уверенность обрести?

– Естественно. – Он кивнет с раздражающим высокомерием. – Прошу за мной.

Мы пройдем в соседнее помещение, где, изумленный, я увижу подвешенный в стальной сети аквариум, а в нем – миниатюрный мышиный город с домиками, улицами и даже крохотным, с мой безымянный палец, паровозиком, бегущим по его границе.

– Не понимаю… – выдавлю я.

– Это модель нашей реальности, – пояснит Костшевский. – Отдельная, абсолютно автономная вселенная, подвешенная на сконструированной мной сети. Для Наполеона и Жозефины Мышеград суть нечто подобное Земле для нас. Прошу взглянуть сюда, рядом с ратушей. Что вы видите?

Я придвинусь ближе, нахмурюсь.

– Это… миниатюра окна?

– Конечно же. Наполеон и Жозефина обладают такой же возможностью смотреть на свое прошлое, как и мы на наше. Более того, они, лишенные человеческого рассудка, уже решились перейти границу времени. Вчера третья мышь, Александр, перенеслась на две недели назад и наверняка уже успела внести в реальность Мышеграда немало изменений.

– Но… Ведь Мышеград все еще существует? Разве это не означает, что такие путешествия безопасны?

– Не совсем так. Моя теория предполагает, что вселенная может вынести определенное число мелких изменений. Это как с камешками – если бросить под колеса горсть щебня, локомотив проедет по ним и никто из пассажиров этого даже не почувствует, но если щебня окажется больше – скажем, целый холм, – поезд наверняка сойдет с рельс.

– Тогда зачем этот эксперимент, если вы так ничего и не узнали?

– Потому что я вскоре узнаю, – ответит Костшевский с непоколебимой уверенностью гения. – Из моих расчетов следует, что эксперимент должен продлиться до следующей полуночи. Если до этого времени ничего не случится, я решу, что изменения временной линии не аккумулируются и путешествия сквозь окно безопасны; если же случится обратное, то увы, прошлое навсегда останется для нас только чем-то вроде фильма в кинематографе.

– До полуночи? – переспрошу я.

И услышу в ответ:

– До полуночи.

* * *

Весь следующий день я буду ошибаться в подсчетах настолько, что другие чиновники, с беспокойством глядя на мое бледное лицо и трясущиеся руки, станут спрашивать, не приболел ли я часом. Я, естественно, буду это отрицать и только обеспокоенному Михалику открою часть плана.

– Я намерен исправить зло, которое причинил, – скажу я за кружкой пива.

Михалик горько рассмеется, тряпка в его руке на миг замрет в своем сизифовом странствии по изгвазданной стойке.

– Это никогда не удается.

– Ох, а вот мне удастся, – заявлю я высокомерно. – У меня есть способ, каким прежде никто не обладал.

А потом замолчу и, вопреки расспросам (не слишком-то, признаюсь, настойчивым), не скажу более ни слова.

Это случится за день до главных событий. Сперва, используя рассеянность Костшевского, я вытащу из его кармана связку ключей, сделаю дубликаты, а оригиналы возвращу на место. Потом приобрету в еврейской лавке бутылку дорогой водки и коробку российских сигарет, каковыми подкуплю сторожа ночной смены, чтобы тот впустил меня в здание.

А потом настанет долгожданный момент. Вечером, дождливым и ветреным, словно созданным для воровских дел, я проскользну через грузовые ворота и, преследуемый могильным громыханьем грома, взойду на последний этаж, где располагается комната Костшевского. Принесенную из дому керосиновую лампу я поставлю на столике, за которым профессор совсем недавно угощал меня чаем, и сяду рядом. Ах, как же будут тянуться часы до полуночи – а скорее, тянулись бы, если б я действительно не знал, что меня ждет. Стану ли я следить за утекающими минутами или же, погруженный в размышления, в какой-то момент утрачу счет времени? Не знаю, даже мой железный самоконтроль и осознание весомости моих поступков порой меня подводят. Но я уверен, что когда настанет должный момент, я буду с натянутыми нервами считать удары больших конторских часов.

Первый, второй, третий… девятый… одиннадцатый, двенадцатый.

Я подниму керосиновую лампу и взгляну на Мышеград – целый и все такой же прекрасный, словно игрушка самого богатого и самого капризного ребенка. Некоторое время я буду внимательно наблюдать за мышами, как они бегают по улицам маленького города по своим животным делам, порой поднимаясь на задние лапки и глядя на меня черными глазками-пуговками.

– Живые, по-прежнему живые, – прошепчу я, а потом сделаю то, что планировал уже трижды. Пройду сквозь окно в прошлое.

* * *

О том, что будет дальше, любезный читатель, ты, полагаю, уже догадываешься. Я отправлюсь домой, где застану своего двойника, – и я двухнедельной давности, увидев мокрый от дождя силуэт с измятым лицом и безумием во взгляде, не узнаю в нем себя же, приняв его за вора, – и брошусь на него. И тогда, естественно, мне придется убить свое младшее «я» и похоронить его в мутном потоке Вислы.

Следующие дни будут предсказуемы, словно дни запертого в монастыре монаха. Наперед знакомые действия и слова – все эти страшные слова, которые следует произнести. Один-единственный раз, еще не понимая угрозы, я имел шанс что-то изменить, но и тогда, да простит меня Господь, моя подлая натура взяла верх. Я сумел лишь написать анонимное письмо, которое все равно никого не спасло, а Марию я подвел дважды: когда жил еще как простой человек – и когда впервые вернулся в прошлое с искренним намерением исправить причиненное зло. Теперь, уже зная все, я боюсь любого отступления от навязанной мне силой предназначения роли. Сколько раз я хотел оборвать эти мучения, невзирая на масштабы трагедии, какую это вызовет! Но всегда случалось что-то, что позволяло мне вытерпеть следующий час: девочки, обнимающие друг друга в углу мерзкого кабака, красота чайницы Стаси, которая ежедневно в полдень идет по нашему залу, толкая перед собой тележку с пыхтящим самоваром, или же, наконец, та забота, с которой старый Михалик расспрашивает о здоровье жен и детей всех своих клиентов.

Поэтому я жду дня, когда окажусь на краковских пустырях и побегу в сторону пылающей «Королевы Ядвиги», жду, пока меня толкнет – казалось бы случайно – Костшевский, такой же несчастный узник времени, как и я. Отягощают ли убийства и его совесть? Я никогда не буду в этом уверен, но полагаю, что да, поскольку как бы мы могли жить на этом свете иначе? И как долго мы еще выдержим? Но даже если и выдержим, раньше или позже возраст возьмет свое, и в какой-то момент уже наши морщины и поседевшие волосы поколеблют чаши весов.

Поэтому я жду конца мира и снова слышу, как Костшевский произносит свои четыре ужасных слова:

– Ошибка. Мышеград был уничтожен.

Перевод Сергея Легезы

Алексей Караваев. Случай со страусами

1

Было хорошо.

Циклопическая сковорода с яичницей напоминала озеро, окруженное лесом бутылок и скалами банок. Парила тарелка с картошкой, колбаса художественно возлежала плитами, лучок зеленел в самых неожиданных частях стола, и совершенно безумно смотрелась у сковороды открытая двухлитровая банка варенья с торчащей ложкой.

Андрюха воздел стакан и провозгласил:

– Накатим же губастого!

Славка влил в себя очередную порцию адовой местной настойки – «экстракт яичников летучей мыши», как отрекомендовал ее начитанный Андрюха, – содрогнулся и заглотил картофелину с перышком лука.

Все было очень хорошо.

Уже впадая в философически-теплый алкогольный транс, Славка неожиданно подумал о затейливости жизненных путей. С Андреем он познакомился миллион лет назад, на университетской абитуре. Тот поступал на физфак – там был самый низкий проходной балл, и Андрей питал надежды, а Славка шел на биолого-почвенный. Андрей сдал на тройки, Славка на пятерки, и оба поступили.

– Это сколько ж мы не виделись? – спросил Андрюха.

– Дык с Анькиной свадьбы! Четыре года, – ответил он, кренясь лицом к бутылкам.

Свою учебу в универе Славка вспоминал с ощущением непрерывного, пусть и бестолкового счастья, а вот его нынешний собутыльник вскоре заскучал, вылетел со второго курса и отправился в армию. Отслужил где-то в этих местах, проникся таежной красотой и, помыкавшись по стране, вернулся сюда же, устроился егерем в заказник и работал уже без малого восемь лет. А Славка, закончив с красным дипломом и проработав три года в заповеднике мэнээсом, уволился и сейчас занимался поставками бумаги.

Многое поменялось, а вот студенческие связи, вроде бы давно прервавшиеся, с годами неожиданно окрепли, и сейчас Славка – в студенчестве Славдий, впрочем, никто, кроме Андрюхи, его так не звал – сидел у старого друга в таежном поселке, за хренову тучу километров от дома, и бухал по-черному.

Неожиданно Славка обнаружил, что вслед за Андрюхой дико орет «На поле танки грохотали», зная песню через слово и лихорадочно пытаясь вспомнить: что там было с концом?

Было даже не хорошо, а просто офигительно.

И немедленно начались видения. Внезапно посреди комнаты возник капитан милиции, с ружьем и в бейсболке. Говорил он что-то про геологов и корову, слова не попадали Славке в мозг. Андрей испытывал схожие проблемы, потому как махал руками и кричал на мента:

– Фролыч! Фролыч! Давай с нами! Друг ко мне приехал!

Славке очень хотелось понять, что ответило видение, но мир неожиданно качнулся, и стол бросился на него, больно ткнув в щеку бутылкой.

И настала ночь.

2

Утро было хмурым.

Славка ощутил себя на кровати, провел рукой по телу, пытаясь определить, одет он или нет, и определил. В голове бесились черти, дергали за извилины и даже вроде бы что-то противно пели под адскую музыку. Музыку было слышно очень хорошо, а пение изредка. С третьей попытки сев относительно горизонтально, он веско сказал:

– А-а-а…

Андрей Юрьевич, напротив, выглядел до обидного лучезарно. Он сидел на стуле посреди комнаты и играл на баяне. Вопрос с пением разрешился.

– Восстал? – спросил его Андрей. – Разговаривать можешь?

Славка скривил лицо в том смысле, что «конечно могу, какие сомнения?» Андрей встал, принес наполовину полный стакан и кусок хлеба с картофелиной. Строго по рецептам народной медицины.

– Давай, Славдий, давай, – подбодрил он. – А я тебе говорил: не пей ты это «уиски», организм не обманешь!

Славка привез в подарок ребристую бутыль дорогого виски, но совершенно не помнил, какое оно было на вкус. Зато вкус настойки помнил хорошо. Неосмотрительно тряхнув головой, он поморщился и опрокинул в себя лекарство.

– Что жальце скукожил? – засмеялся Андрей. – Совсем вы в городах своих пить разучились! Сейчас отпустит!

Действительно, развиднелось.

– Пошли, я тебя в сортир отведу.

На крыльце Славка невольно замер. Вокруг сияла великолепием тайга, не какие-то там лесопосадки или сосняки-дубравы, стиснутые полями да дорогами, а настоящий лес. С волками и медведями. Кое-где из тайги высовывали зеленые головы скалы. И воздух… воздух…

Ему сразу полегчало. Они зашли за дом, и там Славка обнаружил ментовский шестьдесят девятый газик.

– Это чего, не глюк вчера был?

Андрюха посмотрел на него с подозрением.

– Какой глюк? Это Фролыча тачка, участкового нашего. Он у меня ее всегда ставит, когда к нам приезжает. Ты в сортир-то сходи.

Сортир демонстрировал, что хозяин не чужд наук. На двери насквозь было формульно прорезано «еравноэмцэквадрат», а на полочке лежал распотрошенный учебник по квантовой физике. Почти храм науки. Ну, не храм – часовня.

Жизнь налаживалась.

– А я помню, как вчера Фролыч приходил, – сказал он, выходя наружу. – Еще что-то про пропащую корову говорил и геологов. Пропавшую… Тьфу. Корова куда-то делась. Или геологи.

Андрюха ухмыльнулся.

– Ага. Корова. У Фролыча тут любовница, вон, на том конце села живет. Он потому и машину тут ставит, чтоб глаза не мозолила.

– И чего, помогает?

– Неа. Тут разве что скроешь.

Неожиданно Славка вспомнил бейсболку.

– А чего он в бейсболке?

– А! – ухмыльнулся друг. – Это трофей. Года три назад трое браконьеров пытались Фролыча завалить, но не преуспели. Бейсболка была взята в качестве репарации. Как знак воинского отличия, тут такую на сто километров не найдешь. Ну, и фуражку они ему прострелили.

В газике с хрипом ожила рация. Андрей подошел к машине, открыл дверцу и некоторое время что-то пытался нащупать внутри.

– Седьмой, ответь базе! Базе ответь!

– Седьмой слушает, – ответил Андрей.

– Что за голос у тебя, бухой, что ли? – заинтересовалась база.

– Не, это Колыванов, егерь из заказника. А Владимир Фролыч в тайгу ушел. Корову ищет. Пропавшую.

– Знаю я эту корову, – проницательно заметила база. – Скажи ему, чтоб побыстрей искал, его Сам ищет.

Закрыв машину, Андрей почесал затылок.

– Придется Фролычу кайф обломать. За каким-то хреном он начальству понадобился. Пошли, тут недалеко.

3

Добрались быстро.

Они вошли во двор и остановились шагах в трех от двери.

– Алевтина! – крикнул Андрей. – Алевтина, Фролыч к тебе не заходил?

Некоторое время за дверью шуршало, потом она резко распахнулась и Алевтина выскочила на крыльцо. Она хотела было сказать что-то энергичное, но увидев чужака, осеклась. Вытерла руки о фартук и хмуро сообщила:

– Не заходил. И здесь не гостиница вам.

– Это друг мой старинный, – пояснил Андрей, – А мы Фролыча ищем, начальство его вызывает.

Алевтина посмотрела поверх их голов на тайгу, потом сказала тихо:

– Не приходил он вчера. В других местах ищите.

И хлопнула дверью.

Они вышли со двора. Некоторое время Андрей молчал, тряс головой, что-то прикидывая. Один раз даже остановился и постоял, покачиваясь с носка на пятку. Видно, что-то было не так.

– Может, он еще у кого? – спросил Славка.

Андрей посмотрел на него.

– Что ты там про корову говорил?

– Ну, мне вчера показалось, Фролыч тебя про геологов спрашивал, есть, мол, информация, что они корову съели. Но я ж бухой был.

Дома Андрей начал быстро собираться.

– Ты куда? – испуганно спросил Славка.

– Да хрень какая-то происходит непонятная, – ответил Андрей. – Чтоб Фролыч к Алевтинке не пришел – да никогда. Что-то случилось, надо проверить. Лагерь геологов в шести километрах отсюда. Славдий, пойдешь со мной? Или ты еще датый? Ходить по полям не разучился?

Славка сел на табурет и некоторое время прислушивался к ощущениям.

– Да. Пойду. Только одежда у меня неподходящая.

– Это мы поправим. Прививки у тебя все?

Через некоторое время они шагали к окраине села. Несмотря на его протесты, Андрей выделил Славке двустволку и патронташ, отчего он приобрел комично-бандитский вид; из-за городского пуза андрюхина одежда ему была тесновата.

– В тайге без ружья нельзя, – сказал Андрей, – это, брат, сайва. А сайва…[6]

– Ага, ага. Только, я, как ты знаешь, в армии не служил, и вот как прострелю тебе из ружья жопу…

– Оно не заряжено, – успокоил его Андрей. На том и порешили.

Первое время ружье доставляло Славке кучу неудобств, но Андрей повесил его как надо, поправил ремень, и понемногу все наладилось.

На окраине им встретилась классическая древняя бабка с двумя козами.

– До геологов мы, баб Зин, – пояснил ей Андрей, хотя та и не спрашивала ничего. – А Фролыча не видели?

Бабка осмотрела их внимательно и сказала:

– Проходил. Вчера, еще после обеда. И выстрелы потом слышно было. Но далеко.

– Выстрелы?

– «Сайга» била, – веско сказала бабка.

Андрей яростно почесал щетину.

– Спасибо, баб Зин!

– Ты построже там с городским-то, – обронила им бабка вслед.

Некоторое время они шли молча, Андрей о чем-то напряженно думал.

– А разве можно определить, из чего били? – спросил Славка, оглянувшись. Бабка стояла у окраины, глядела на них.

– Можно, – ответил он задумчиво. – Ты не смотри, что она бабка. Она в войну снайпером была, всем нам фору даст.

Он остановился, посмотрел на небо и добавил будто нехотя:

– У Фролыча «сайга».

Через пару километров стало ясно, что Славка свои силы переоценил. Не то чтобы совсем все плохо было, но за темпом спутника он не поспевал. Андрей нервничал, бурчал что-то под нос и вид имел все более тревожный.

Промучались еще пару километров, а потом наткнулись на пятно.

Большое черное пятно как бы перечеркивало тропинку, уходя метра на полтора по обе стороны от неширокой тропы. Они присели и начали его рассматривать. Пятно съело практически все, что попало в его пределы, только по краю кое-где были мелкие капельки то ли желе, то ли застывшей живицы. Вокруг них бойко суетились муравьи и другие насекомые. Ничего подобного Слава никогда не видел.

– Это что, гарь?

Андрей помотал головой и потыкал пальцем в пятно. На пальце ничего не осталось. Славка поелозил пальцем по пятну. Оно состояло из порошка, который при нажатии как бы истаивал, но в воздух не взлетал, пропадал и все.

– Черт его знает, что это, – сказал Андрей – На моей памяти второй раз такое. Прошлый я не застал, я на следующий год приехал, только рассказы слышал и фотки видал в заповеднике. А в этом году уже пятен десять встречал. Есть совсем маленькие, есть крупные, побольше этого. Где-то через неделю они совсем исчезают, только проплешина остается. Что это – непонятно, но вреда от него вроде никакого. Это свежее совсем, вчерашнее, судя по желе. Его насекомые быстро подбирают.

– А исследовать не пытались?

– Ну, с центральной усадьбы приезжал миколог, пробы брал. Но чем кончилось, я не в курсе. Ничем скорей всего.

Андрей посмотрел на Славку и объявил перерыв десять минут. Пока Славка блаженствовал, прислонившись спиной к дереву и вытянув ноги, Андрей лазил по окрестностям. Потом пришел и сел рядом, крутя в пальцах маленькую веточку.

– Нашел чего?

Тот щелчком отправил веточку в кусты.

– По бокам тропинки есть три следовых дорожки, две там и одна оттуда. И сходятся они аккурат к пятну. Странные какие-то следы, я не могу определить, чьи они.

– А чья это тропа? Геологи протоптали?

– Звериная, тут других нет. По этой в основном олени ходят. Пошли, нам немного еще.

Остаток пути прошли довольно бойко, и лишь перед самым лагерем Славка перепугался до смерти, когда что-то огромное с шумом, треском и пыхтением пронеслось перед ними и скрылось в лесу. Это было так умопомрачительно страшно, что Славка даже попытался сорвать с плеча ружье, но запутался в ремнях да так и замер с прикладом, выглядывающим из-под мышки.

– Отбой военной тревоги, – сказал улыбающийся Андрей, – это лоси.

Однако ружье Славка перевесил себе на шею и шел, положив на него руки. Андрей ухмылялся, но молчал.

Выйдя к лагерю геологов, они остановились.

В тени нескольких деревьев была разбита большая палатка, рядом свалены нарубленные дрова, вещи. Метрах в двадцати виднелась яма для мусора. Под костер была вырыта большая – метр на метр – яма, над которой висел котелок. Костер не горел.

Славка направился к палатке, но Андрей жестом остановил его и замер, осматриваясь и прислушиваясь. Простояв так минут пять, он снял с плеча карабин и махнул рукой – пошли.

– Эгей, геологи! – произнес он громко. Никто ему не ответил. – Славдий, ты постой тут, – сказал он, показывая на кострище. – А я осмотрюсь.

Славка сел на корточки перед костром, сжимая в руках ружье, и начал настороженно озираться. Костер потух давно, котелок был пустой и чистый. В целом лагерь производил довольно умиротворенное впечатление: никакого беспорядка, чисто, дрова – и те аккуратно сложены. И тишина. Он отметил, что тишина какая-то избыточная, даже птицы не кричали. Шумел ветер в кронах, жужжали насекомые, где-то неподалеку ствол терся о ствол, издавая протяжные звуки. Он ощутил, как запотели ладони из-за нестандартности ситуации. Выйдут сейчас из леса какие-нибудь ханты на лосях. И в жертву принесут.

– Славдий, – негромко позвал его Андрей, и он вздрогнул от неожиданности. – Иди сюда!

Слава подошел к палатке, отчего-то пригибаясь и водя ружьем из стороны в сторону. Андрей вид имел встревоженный. Присев у входа в палатку, он снял панамку, потер лоб и сказал:

– Фигня какая-то происходит.

4

Геологи пропали.

В результате осмотра лагеря обнаружили следующее. Геологов не было как минимум пару дней, большинство вещей, включая рацию, – на месте, все рюкзаки тоже, двух ружей нет. А третье имеет странное повреждение – конец приклада будто откушен, по краю даже есть след вроде бы от зуба. Очень большого зуба. Черт его знает, каким способом так изуродовали приклад. Медведю такое точно не под силу. Стволы пахнут, из них стреляли. Патронташей нет.

Полевого дневника нет. Вообще никаких записей не обнаружено, но Андрей по рюкзакам не лазил, осмотрел только то, что на виду. Других странностей кроме поврежденного ружья Андрей не нашел. Ни борьбы, ни необычных гостей в лагере не было. Совсем недавно кто-то ходил вокруг, и Андрей был уверен, что это Фролыч.

Следы вели в сторону распадка, до него от лагеря – метров двести.

– Пойдем?

Славка нервно покивал. Андрей молча забрал у него ружье, вынул из патронташа пару патронов и зарядил. Показал, как стрелять. Похлопал по плечу и сказал:

– Иди чуть за мной, сбоку. И пожалуйста, не отстрели мне жопу. Я с ней свыкся.

До захода солнца оставалось еще часа четыре, время было дорого. Вдоль тропинки валялось немного мусора, геологи ходили в распадок за водой. Пару раз Слава заметил следы, то ли оленьи, то ли лосиные. У одного дерева были сломаны ветки, но Андрей покачал головой и сказал тихо:

– Лось чесался, поломал.

А шагов через двадцать они увидели зеленую бейсболку, втоптанную в землю.

Андрей постоял некоторое время, послушал, потом наклонился к Славке и произнес тихо, почти шепотом:

– Идем так: ты в двух шагах от меня справа и примерно в двух позади. Стреляй, только если на тебя кто-то нападет. Имей в виду, что тут на тебя напасть некому. Медведь сейчас на нас не полезет, мы ему нафиг не сдались. У тебя в стволах дробь, не пуля. Полезет человек – остановит, но не убьет. Готов?

Славка глубоко вздохнул – сердце бешено колотилось – и кивнул.

Андрей махнул рукой. И они пошли.

У бейсболки егерь присел и некоторое время щупал почву вокруг. Потом поднял и сунул в карман. Здесь все было истоптано – такое ощущение, что по бейсболке пронеслось оленье стадо, много голов. Пройдя метров двадцать, они увидели, что в растительности вокруг есть несколько больших проломов, будто кто-то огромный выбрался к ручью из подлеска, не разбирая дороги.

Андрей осмотрел первый, пощупал переломанные ветки, оценил высоту и только головой покачал. Потом пригляделся и снял с ветки перо. Очень странное перо, сантиметров двенадцать в длину, с зеленоватым отливом. Славка покрутил его в руках, пощупал бородки и спросил:

– Это чье?

– Это ты мне скажи чье, ты у нас биолог, – огрызнулся Андрей, не переставая осматриваться. – Я никогда такого не видел.

– Я тоже. Оно странное какое-то, будто искусственное.

Во втором проходе ничего интересного не обнаружили, все так же большая дура ломилась сквозь заросли. Но ни шерсти, ни чего-то подобного не осталось, и это было странно и непонятно. А у третьего прохода Андрей замер как столб. И стоял неподвижно несколько минут, пока обмирающий от страха Славка не выдержал и не подошел.

Андрей стоял и смотрел на птичий след. Классический, три пальца да когти. Только след этот был длиной сантиметров семьдесят и обрывался в ручье. И в этом огромном отпечатке был расплющен кусочек ткани.

5

– Что здесь происходит?

Андрей наконец-то вышел из ступора, обернулся к Славке и прорычал:

– Что здесь, твою мать, происходит?!

Ноги у Славки дрогнули, и он сел рядом со следом. Так след казался еще огромней. Славку начала бить дрожь. Он трясущимися руками опустил ружье на землю, с трудом снял фляжку с пояса и попытался сделать несколько глотков, даже не открутив крышку.

Реальность стремительно давала трещины, ибо он знал, чей это след. Это был след огромного хищного динозавра. Только они сейчас не в мезозое, а в Сибири, и динозавры вымерли миллионы лет назад. Славка был дипломированным биологом и понимал, что все затерянные миры, лох-несские чудища да африканские динозавры – не более чем современные мифы.

Но след от этого знания никуда не девался. Вот он, под самым носом.

Неожиданно Славка успокоился. Мы не на другой планете, в каких-то десяти километрах отсюда обычный мир. С телефонами, электричеством и автомобилями.

– Значит так, – сказал он внезапно твердым голосом. – Ну след. Вокруг нет кучи костей, ничего не ревет в кустах. След может быть и не настоящим. Ну, решили пошутить дураки-геологи. Скучно им. Нужно искать Фролыча.

Он огляделся вокруг и вскрикнул:

– Смотри!

Снизу было видно, что шагах в пяти в кустах есть вмятина, будто кто-то бросил в заросли что-то тяжелое.

– Не торопясь… – процедил Андрей.

И они пошли.

Славке показалось, что эти пять шагов они шли пять часов. Медленно, прислушиваясь к каждому шороху, ловя взглядом каждое движение. Если б какая-нибудь дурная птица вылетела сейчас из-за кустов, Славка, наверное, умер бы от разрыва сердца.

Андрей подошел первым, взглянул и сразу метнулся в заросли. Славка отбросил всякую осторожность и рванулся за ним. В кустах в странной позе, как-то нелепо изогнувшись, лежал человек, над пропитавшимся кровью кителем роились мухи.

Он был без сознания.

6

Китель срезали.

Участковый будто попал под удар огромного молота. Они не были врачами, но, судя по всему, с левой стороны у него имелись множественные переломы, два или три открытых.

Карабин нашли неподалеку, его магазин был пуст.

Андрей, как мог, бинтовал раны, пытался приладить лубки и все бормотал «черт-черт-черт-черт». Славка, обмирая, стоял на страже. От напряжения ему мерещилось разное: тени в зарослях, треск веток, тяжелое дыхание огромного чудовища. Но не происходило ровно ничего. Тихо было вокруг.

Наконец Андрей опустился на землю и сказал:

– Все. Все, что мог, я сделал. Его надо в больницу. Вроде дышит нормально, но надо в больницу. В лагере есть носилки.

Они посмотрели на небо, солнце садилось.

– Пойдем в темноте? – испуганно спросил Славка.

– Не зима, дойдем, дорогу знаю. Я не врач, не могу сказать, дотянет ли он до утра… – Он помолчал, а потом произнес, оглянувшись вокруг: – Ты хочешь здесь заночевать?

Те десять минут, пока Андрей бегал в лагерь геологов за носилками, показались Славке вечностью. Он не удивился бы, если бы утром оказалось, что он совершенно седой.

Андрей принес носилки и три фонаря. Они привязали к ним участкового, подтянули снаряжение и двинулись в путь. Пока не стемнело, шли быстро, а потом стало труднее. Андрей зажег налобный фонарик, но Славка за его спиной все равно ничего не видел, спотыкался, ноги заплетались. Силы покидали его, сказывалось напряжение сегодняшнего дня и алкогольное безумие прошлого. В конце концов Андрей остановился и сказал:

– Привал.

Они поставили носилки, и Славка сразу же рухнул назад, на спину. Некоторое время он смотрел в небо, а потом перекатился на бок, рюкзак мешал. Отдышавшись, он с удивлением обнаружил, что Андрей все так же стоит перед носилками, сжимая карабин в руке.

– Ты чего? – шепотом спросил Славка.

Егерь помахал рукой – тише!

Сердце ухнуло и провалилось в тартарары. Он медленно вытащил из-под себя ружье и сжал в руках. Руки тряслись. «Вот куда тут стрелять, – подумал он тоскливо, – темно же…»

Славка сел перед носилками и тяжело задышал.

– Далеко еще? – спросил.

– Километра три.

Славка очень хотел спросить, что там егерь слушал в ночи, но побоялся ответа – и поэтому не спросил.

В тишине застонал Фролыч, они вздрогнули от неожиданности.

– Ходу, – сказал Андрей. И они зашагали дальше.

Страх стал невыносимым, Славка все время ждал, что кто-то прыгнет ему на спину, вцепится в шею, повалит и будет терзать, глухо урча. Он прямо чувствовал, как горячая кровь течет по спине. В конце концов ноги его запнулись, он дико заорал и рухнул наземь, вырвав носилки из рук Андрея. И тут же животный ужас волной захлестнул его, ибо стало слышно, как кто-то с легким шелестом рвется к ним по лесу с обеих сторон.

– Стоять! – заорал Андрей, чуть не лишив Славку сознания, и выстрелил в воздух.

Звук выстрела оглушил Славку, а когда грохот в ушах прекратился, вокруг уже ничего не шумело. Зато где-то близко лаяли собаки.

Как они дошли до села, Славка не помнил, лишь какие-то отрывки: бледное лицо Алевтины, заспанный фельдшер, кто-то пытается забрать у него ружье, он держит в руках кружку горячего чая…

И потом тишина, словно кто-то накрыл кусок пространства вокруг него плотной тканью. Как клетку с попугаем.

7

Проснулся Славка в незнакомом месте.

Были чисто, опрятно и совершенно не похоже на андрюхино холостяцкое жилище.

Славка с трудом сел. Спал он на какой-то лавке, на которую для мягкости был наброшен тулуп. Или даже шуба. Все тело болело, руки ходили ходуном, как с похмелья. Неожиданно Славке захотелось посмотреть, седой он или нет, а если да, то как: целиком или прядями? Он пощупал голову и рассмеялся над идиотизмом собственных мыслей.

В комнату, откинув занавесь, вошла Алевтина.

– Проснулись? – улыбаясь, спросила она.

– Э-э-э-а-а-а… м-м-м, – оторопело выдавил из себя Слава.

И тут его окутала информационная буря.

Заснул он вчера прямо здесь, у нее в коридоре, и совершенно беспробудно. Андрей Юрьич хотел было с мужиками его отнести, да она не позволила. Ну поспит на лавке, чего ему? Вы ж поспали? Ну вот, а они тащить. А Владимир Фролыч жив, и все с ним нормально, Константин Эдуардыч сказал, что заживет, как у собаки. Скорая приезжала и милиция. Увезли Володю… Фролыча в город, сказали, нет причин для беспокойства. Покушаете?

Слава хотел было отказаться, но его мнения никто, как оказалось, не спрашивал. Он был накормлен мясными пирогами и напоен парным молоком. Сверток с пирогами ему вручили с собой, подсказали, как найти дом Андрея Юрьевича, и проводили до калитки.

И только когда он попрощался, Алевтина робко тронула его за рукав и сказала:

– Спасибо… Спасибо, что донесли. Володю.

Славка не нашелся что ответить, лишь, прижимая к груди сверток с пирогами, как-то нелепо шевельнул плечами.

У Андрюхи оказался гость – коренастый основательный дедок в старомодном кителе.

– О, засоня! – приветствовал его Андрюха. – А я собирался за тобой идти!

Он забрал сверток, открыл – и разложил на столе пироги. После чего представил гостя:

– Знакомьтесь. Поликарп Кузьмич, личность выдающаяся. – Старик глянул на него неодобрительно. – Охотник от бога, лучше его этих мест никто не знает.

Поликарп Кузьмич встал, отставил стул и чинно поклонился.

– А это друг мой старинный, Славди… Станислав Валерьевич, по образованию биолог, а ныне торговлей занимается.

Ощущая себя нелепо, Славка так же чинно поклонился.

Старый хрыч усмехнулся.

Пока Славка пил чай, Андрей ввел его в курс дела.

Фролыч все еще без сознания, опасности для жизни нет, много разных переломов. Приезжали следователи, составили протокол. Андрей им все рассказал как есть, только про след не стал. Звонили начальнику экспедиции, там сказали, что геологи два дня назад должны были уйти на маршрут, на связь выходили позавчера, проблем не было.

Обещали выяснить, но сказали особо не надеяться, связь плохая, и рация у геологов паршивая. И, небось, поддатые они. Что рация осталась в лагере, Андрей сказать забыл, вылетело из головы. Официальная версия на данный момент – участковый в узком месте попал под стадо оленей, его и стоптали. Такие, в общем, дела.

– У заготконторы встретил Поликарпа Кузьмича, ну и вот, сидим, обсуждаем…

Старикан поставил блюдце, из которого потягивал чай, и произнес:

– Я так мыслю, надо там все по солнышку осмотреть. Поискать. – Он взглянул на Андрея и спросил: – А все ли ты мне, паря, рассказал?

Андрей замялся.

– Поликарп Кузьмич, мне до вас далеко, но вы сами знаете, опыт у меня какой-никакой имеется. И в охоте, и в следопытстве. И у меня стойкое ощущение, что нас вели до самого поселка. С двух сторон. От самого лагеря. И единственное, чего я не могу понять, – кто это был и почему не напали. И еще мне непонятно, что за твари завелись в нашей тайге и как бы их поубивать к чертовой матери. – Андрей помолчал, посмотрел на собеседников: – Очень я надеюсь, что вы нам поможете.

Поликарп Кузьмич взял пирог, разломил его пополам и изрек:

– Хорошие пироги у Алевтины, не дурак Владимир Фролыч, я так мыслю.

Помолчали.

– Нынче поздно уже. А завтра выступим. Продуктов на неделю. Поищем там. А сегодня посмотрим у поселка, как да что. Станислав, ты готов?

Славка не сразу сообразил, что обращаются к нему. Вспомнил вчерашние страхи и обозлился.

– Да! Толку от меня мало, но я с вами.

– Вот и ладно. Я пойду из конторы вещички заберу, а вы готовьтесь.

С чем и удалился.

– Это кто? – спросил про дедка Славка, глядя в зеркало. Не, не седой. Офигевший.

– Это живая легенда, – сказал Андрей, убирая со стола – Помесь Дерсу Узала и Рэмбо.

– Да ладно, – не поверил Славка.

– Увидишь.

Прозвучало зловеще.

8

Вышли через полчаса.

У Славки на этот раз вместо двустволки была «сайга» участкового. В суматохе ее забыли. Поликарп же Кузьмич являл собой оживший экспонат краеведческого музея. Слова «бердана», «котомка» и «онучи» всплывали при взгляде на сибирского Рэмбо сами собой.

Вчерашнее пятно было уже почти незаметно, старик обошел его кругом, поцокал, потеребил бородку. («Трах-тибидох» – всплыло у Славки в голове.)

Вскоре добрались до места, где Славка уронил носилки. Поликарп Кузьмич посмотрел на взрытую почву, снял бердану с плеча, показал рукой – здесь ждите – и ушел в тайгу. Славка повернулся к Андрею, но тот приложил палец к губам и присел в тенек. Славка последовал его примеру. Тревоги прошлой ночи исчезли без следа, светило солнышко, и Славке прямо не верилось, что вчера он чуть не умер здесь со страху. Стало казаться, что ничего вчера и не было, ни следа этого, ни заполошной беготни по ночной тайге. А Фролыча и вправду потоптали олени. В детстве ему довелось увидеть, что стало с деревенским алкашом, попавшим под несущийся табун лошадей. Никакого динозавра не надо. Тем паче геологи на маршруте, могли и приколоться.

От этих благостных мыслей Славка, видимо, задремал, потому как следопыт с берданой материализовался перед ним, будто прямо из воздуха. Взглянув на Славку с укоризной, сказал как отрезал:

– Домой идем. Чаю хочу.

Пошли домой, поить Рэмбо чаем.

Чай Поликарп Кузьмич пил как положено: блюдце, кусковой сахар, медок. Белого хлеба не было, но и черный сгодился. Напившись, он вытер губы и бороду, положил руки на стол по обе стороны от блюдца и начал:

– Я так мыслю, что вчерашний день вы должны теперь отмечать как второй день рождения, ибо судьба вам была вчера сгинуть, да вот не сгинули вы. Вели вас пятеро, трое с одной стороны и два с другой, я так мыслю, от самого лагеря вели. За два километра от нашего места точно. Они, наверно, думали, что вы с тропы в тайгу уйдете. Потому что вели так. По одному почти у тропы, еще по одному метров через двадцать и потом один еще метров через двадцать. Они от вас в двух метрах остановились.

Он замолчал и поджал губы.

– Кто вел, Поликарп Кузьмич, кто?

Старик задумался и молчал минут пять. Потом вздохнул и сказал:

– Я не знаю. Очень быстрые, шаг больше метра, весом килограмм сто. И след у них вот такой.

Он достал из внутреннего кармана блокнот с вложенным меж страниц карандашом и нарисовал «лапку»:

– Сантиметров тридцать длиной, – добавил он. – Лет сорок назад был я в Москве на слете охотников-ударников. И водили нас в зоопарк. И показывали птицу страуса. Вот такие же тут следы были. Только там два пальца, а здесь три.

И умолк.

– Он с детенышами, – произнес ошеломленный Славка. – Эта тварь с детенышами! А если они до села доберутся?

– Не пустим мы их в село, – сказал Андрей. – Откуда эта фигня взялась у нас?

А старый хрен удивил всех:

– А расскажите нам, Станислав Валерьевич, про динозавров!

9

О динозаврах Славка знал мало.

Был он по диплому энтомолог, динозаврами сроду не интересовался, поэтому и рассказ получился не ахти.

Но Поликарп Кузьмич остался доволен.

– Вымерли, говоришь, шестьдесят пять миллионов лет назад? – переспросил он и, покряхтывая, полез за пазуху. Оттуда он извлек сверток, развернул его и поднял в руке какой-то желтоватый предмет, похожий на оранжерейный огурец.

– Иди-ка глянь, как они вымерли!

Огурец оказался длинным – сантиметров пятнадцать! – зубом. Огромным клыком со слегка зазубренными краями. И это был действительно зуб, а не окаменелость! Окаменелости Славка видел в палеонтологическом музее, булыжник булыжником. Он вдруг почувствовал себе героем дурной статьи, в которой динозавры утаскивают с полей селянок. Голова начала кружиться, он сел и вцепился в край стола.

«Еще до революции, – рассказывал Поликарп Кузьмич, – мой отец с охотничьей ватагой бил в этих краях соболя. Не было тогда здесь нефтяных вышек, а был лес от края до края. И людей мало, кочевали только манси со своими оленями. Зато соболя много. И нашли они однажды на осыпи странную тварь. Здоровущую ящерицу, ходившую на двух ногах. Когда они подходили к ней, чуть со страху не обделались, настолько жуткая была. Хорошо, что тварь к тому времени издохла, по дурости вылезла на осыпь да переломала обе ноги. Ватажники выбили себе на память по зубу. Года через четыре отец привел туда московского купца, хотел продать кости. Купец уехал в Москву, снаряжать экспедицию и искать покупателя. Да тут революция случилась, и стало не до костей.

Отец мальцом водил меня в те места. Видел я этот огромный костяк с громадным черепом, утащить его не по силам оказалось никому. Потом все это обвалами засыпало совсем. После войны писали в Москву, чуть ли не самому Ефремову и Борисяку, мол, вот чего нашли. И даже экспедицию к нам прислали, геологов да палеонтологов.

Геологи много чего интересного нашли, а палеонтологи вообще ничего. Злые были. Сказали, тут море было и никаких динозавров. Места не те, в общем. Они все больше ракушки искали. А на зуб ответили, что наши северные народы и не такое из бивней моржа делают – эка невидаль! Видно же, что от живого взято!

И уехали».

Славка слушал-слушал и не выдержал:

– Поликарп Кузьмич, ну откуда им тут взяться? Не могут они тут жить, а если б и жили, то нашли бы их давно, тварина пятнадцать метров в длину, спрячь ее! И экология здесь не та. И… вообще, ну какие динозавры? Вы видели хоть одного? Следы их? Остатки охоты? Они же жрать должны немеряно!

Поликарп Кузьмич потеребил бородку, помолчал.

– Я так мыслю, – сказал он, – не живут они здесь. Они сюда приходят.

Завернул зуб в тряпицу и аккуратно спрятал за пазуху.

10

Ушли на рассвете.

Вечером старый следопыт проверил у друзей все снаряжение, что-то забраковал, что-то одобрил. Два часа он учил Славку разным тонкостям, посмотрел, как он обращается с карабином, и в целом остался доволен.

– Только я стрелять не умею, – сказал Славка. – Я даже ребенком в тир не ходил.

Поликарп Кузьмич лишь рукой махнул. Забраковал он и андрюхину мазь от комаров. Слаба, сказал, и воняет сильно. Выдал свою, действительно куда менее пахучую, но на вкус настолько мерзкую, что мама дорогая.

На пути к лагерю старик два или три раза исчезал в тайге, но ничего не сказал, или не нашел, или не счел нужным. А вот лагерь он чуть ли не на пузе исползал, у Андрея создалось впечатление, что каждую травинку обнюхал. Потом скрылся в палатке, шуршал там некоторое время, вышел, постоял перед пологом, а потом медленно стянул с головы шапку.

Андрей со Славкой в ужасе посмотрели на него.

– Ушли чуть ли не голые. Два карабина да ружье. Ни еды, ни воды не взяли. Карта на месте. Котелок на костре. Если живы, то родились в рубашке.

Он протянул друзьям раскрытую записную книжку.

«11 авг. Жора нашел разодранную тушу коровы. Говорит, волки, там кругом следы. Но корова буквально располовинена. Пойдем завтра, посмотрим. Откуда здесь корова?

12 авг. Олени вчера на ручье будто взбесились. Утром ревели так, как никогда не слышал. Послезавтра уходим, надо стрельнуть. NB Сообщ. в село о корове, а то на нас повесят».

Больше записей не было.

– Сегодня 16-е, – растерянно произнес Славка.

– Идем к водопою. Первый я. За мной Андрей, потом Станислав. Там узко, поэтому быть осторожными. Я так мыслю, там надо посмотреть внимательно.

И они пошли.

Следа уже не было, затоптали лоси и кабаны. Вокруг того места, где нашли участкового, ничего нового не обнаружили. Следопыт некоторое время постоял, послушал тайгу, а потом они углубились в заросли. Впрочем, чем дальше от ручья, тем реже становился подлесок и вскоре иссяк совсем. Высоко над головой качались кроны деревьев, земля была усыпана хвоей. Царил полумрак. Метрах в тридцати они наткнулись на черное пятно, только на этот раз оно было просто огромным. И старым – дня два. Поликарп Кузьмич походил вокруг пятна, велел оставаться здесь и зашагал по расширяющейся спирали.

Вернулся задумчивый, присел на корточки, поставил свою винтовку между ног и прижался к ней щекой. Потом достал из кармана платок, развернул его и положил на хвою. На платке лежали две пластмассовые гильзы и странный цилиндрик, очень похожий на гильзу, только тоньше.

– Я так мыслю. Эти две гильзы от геологов, – он отодвинул их в сторону – а эта… эта непонятно от чего. И она как бы иссыхает, их там две было, первая у меня в руках рассыпалась, а вторую я поддел с опаской. Только без толку.

Он тронул гильзу, и она рассыпалась.

Они оторопело смотрели на черное пятно на платке. Точно такое же, только огромное, находилось у них за спиной.

– Я так мыслю, это чтоб следов не оставлять. И это, – он показал пальцем на черную проплешину, – они скрадывали с трех сторон. Гнали на засаду.

– Что же тут рассыпалось? – потрясенно спросил Андрей.

– А я знаю, – без интонации произнес Славка. – Это его след мы видели у ручья.

11

Двинулись дальше.

Шли цепью, Андрей слева, Кузьмич справа. Славка чувствовал себя полным дураком, вертел головой по сторонам, время от времени поворачивался назад и, водя стволом карабина, таращился на деревья. Кончилось это тем, что он упал. Решил, что хватит фигней страдать, и просто пошел вперед.

И сразу наткнулся на рытвину.

– Эй! – позвал он негромко.

Впечатление было такое, будто кто-то на бегу споткнулся, кувырнулся через голову и пропахал хвою примерно на метр.

Поликарп Кузьмич завертелся, то приседая возле пятна, то глядя по сторонам. Потом начал ходить вокруг, посматривая на почву, и направился к деревьям. Андрей неожиданно развернулся и отошел шагов на десять к раздвоенной у самого корня сосне. Славка остался один переминаться с ноги на ногу у пятна.

Покружив, следопыты сошлись и начали переговариваться. Андрей развернулся к Славке и сказал:

– Ты чего там стоишь? Иди сюда!

На платке было разложено семь гильз и две какие-то тряпочки.

Рассказывал, как дело было, естественно, Поликарп Кузьмич:

– Перестрелка здесь была. Кто-то, возможно, один из геологов, подстерег – у вон того дерева лежка была – м-м-м… гостей и попал в одного, наверняка судить сложно, но вокруг рытвины есть следы, похожие на кровь. Тех было минимум трое. Они ответили, на двух соснах нашли странные повреждения: будто кто-то аккуратно срезал фрагменты ствола, зачернив повреждения грифелем. Следы уходят вон туда, в сторону склона. Я так мыслю, – сказал задумчиво старик, – нам нужно решить, идем мы дальше или нет.

– А какие варианты? – спросил Андрей. – На усиление?

– Ну, человек семь мы сейчас легко наберем. Но потеряем много времени. Я за то, чтоб идти, но вы должны свое мнение сказать. Голосом.

Некоторое время все молчали. Поликарп Кузьмич внимательно смотрел на них. Без усмешки. Серьезно так.

– Я иду, – сказал Андрей.

Теперь все глядели на Славку.

– Мне очень страшно, мужики, – неожиданно сказал Славка. – Мне все время кажется, что я обосрусь сейчас от страха. Для меня это… – он показал рукой вокруг, – нетипичный опыт. Но я иду.

Поликарп Кузьмич пожал ему предплечье.

– Молодца!

Развернулся и пошел. Они потянулись за ним.

Вновь начал появляться подлесок. Кое-где были поваленные деревья, провалы в почве – приближался склон.

И когда в стене деревьев начали мелькать просветы, Андрей нашел еще одно пятно.

12

Пятно было маленьким. Метра два в длину и узкое.

Пока его спутники изучали окрестности, Славка стоял и смотрел, смотрел на пятно. Что-то неуловимо знакомое было в его очертаниях. И неожиданно он понял, что именно.

– Ребята, – позвал он срывающимся голосом. – Ребята!

Они подошли.

Он встал у одного конца пятна, показал на него и сказал:

– Посмотрите вот отсюда. Очень напоминает лежащего человека. Будто он упал лицом вниз, выбросив вперед руку. А в руке, кажется, винтовка была, гляньте, вон там хвоя сдвинута.

Некоторое время все молчали.

– Вот значит как, – сказал Андрей. – Вот значит как.

– А больше следов нет? – спросил Славка. – Этот… геолог один был?

– Один.

Еще помолчали. Поликарп Кузьмич о чем-то напряженно думал.

– Я так мыслю. Пятно нам ничего не докажет. Только пыль тут одна. Скоро темнеть начнет, осмотрим склон и пойдем к Уху, там заночуем. И, ребятки, смотрите в оба. Если эти страусы умеют превращать человека вот в такое, то давайте им воспротивимся, если они захотят это сделать с нами.

После пятна шли очень осторожно, тихо, нервно поглядывая по сторонам. Скоро выбрались к склону. Снизу его постоянно подмывала вода, поэтому он периодически осыпался, создавая внизу свалку из деревьев, камней и почвы.

Поликарп Кузьмич провел их к удобному спуску. «Страусы», видимо, тоже его нашли, потому как в одном месте отыскался смазанный след.

– Правильно идем, – хмыкнул старик.

Через некоторое время приблизились к небольшому обрыву, высотой метра два с половиной, и их проводник неожиданно остановился, напряженно высматривая что-то внизу.

Потом присел на корточки и сказал:

– Посидим.

Достал бинокль, улегся на живот и долго обозревал окрестности.

Впереди было метров двести осыпи, потом склон начинал понемногу подниматься, усеянный покосившимися деревьями, а за ним торчала скала, формой напоминающая лосиное ухо, – цель их путешествия.

– Так, – сказал Поликарп Кузьмич наконец. – Они с обрыва спрыгнули, не спускались. А там почти три метра. Шаг очень широкий, я так мыслю, что они побыстрее нас в беге будут. Четыре или пять их, сходятся и расходятся, то ли ищут чего, то ли прочесывают территорию.

Он посмотрел вниз.

– На повале не рыскаем, идем группой, я видел, где они вышли на склон.

Не сговариваясь, взяли оружие наизготовку и пошли. С обрыва спустились осторожно, не прыгая.

13

Лось был разодран.

Все, даже Поликарп Кузьмич, потрясенно молчали, глядя на изуродованную тушу крупного самца. Лося буквально перекусили пополам, а череп словно раздавили в огромных тисках. В мешанине костей Поликарп Кузьмич нашел небольшой – сантиметра три – обломок зуба. Точно такой же, только целый, лежал у него за пазухой.

Осмотрев следы вокруг остатков лося, охотник сказал со странной интонацией:

– Что ж это за тварь, а?

И все почему-то посмотрели на Славу. Тот растерянно пожал плечами:

– Да не знаю я! Судя по всему, тираннозавр это.

– Тираннозавр? – переспросил Поликарп Кузьмич.

– Ну, наверное. Длиной он был метров десять, высотой метра четыре. И весил несколько тонн.

– Сколько «несколько»?

– Я не помню, – жалобно произнес Славка, – тонн пять.

– Я так мыслю… – начал было Поликарп Кузьмич и умолк.

Оружие вдруг показалось им совершенно никчемным. Дамские пукалки.

– Автомат тут нужен, – заявил Андрей.

– Идем на ночлег, – сказал Поликарп Кузьмич, – сдается мне, что лося ему будет маловато, не след нам торчать на ровном месте. Вокруг Уха осыпи, глядишь, как прошлый себе шею свернет.

Километра два до Уха чуть ли не бежали. Славку трясло, он весь сосредоточился на том, чтобы не подвернуть на камнях ногу. Выше основания скалы была ровная площадка, на которой охотники обычно устраивали привал. Место удобное, родник неподалеку.

На площадке все было чисто, там давно никто не появлялся, у скалы аккуратно сложены дрова. Кузьмич только головой покачал: какие дрова? Забудьте. Увидев перепуганные глаза Славки, пояснил:

– Костер их точно приманит, а мы не знаем, как они видят в темноте. Луна почти полная, облаков нет, так что светло будет, глаз обвыкнется.

Устроившись с краю площадки, откуда удобно было в случае надобности уйти в тайгу, перекусили. Славку поставили дежурить первым.

«Теперь уж точно я вернусь совершенно седой», – обреченно подумал он.

Но три часа пролетели на удивление быстро. Славка был настолько взвинчен видениями живописных сцен кормежки тираннозавра, что сна не было ни в одном глазу. Видел он, правда, мало что, но надеялся, что многотонная махина все-таки не умеет ходить бесшумно.

Было страшно.

В условленное время он разбудил Андрея, некоторое время посидели вместе. Камни остыли, и потянуло холодом.

– Спи давай, – сказал друг.

И он уснул, как выключателем щелкнули.

Правда, в голове включился синематограф. Аморфные твари начали приставать к Славке во сне, а потом одна и вовсе навалилась, зажала рот лапой и андрюхиным голосом задышала в ухо: «Тихо-тихо-тихо».

Славка проснулся, Андрей прижимал его телом к земле.

Произнес одними губами:

– Тихо-о-о. Он вокруг ходит.

И Славка сразу услышал дыхание. Совсем рядом. Где-то высоко, Славке показалось, что прямо над ними кто-то огромный шумно принюхивался. Сначала он слышал только вдохи-выдохи, потом к ним добавилось бурчание, будто в огромном котле дозревала бражка, и хруст хвои под огромными лапами. Славка почувствовал, как его начинает бить дрожь, волнами накатывала паника, неудержимо захотелось вскочить и броситься бежать, не разбирая дороги. Ощутив это, Андрюха еще сильнее вжал его в землю, обхватив второй рукой – лежи!

Сопение замерло на одном месте. Ночной гость громко и возмущенно фыркнул, и шаги стали стремительно удаляться.

Они очень долго боялись двинуться. Практически вечность. Потом Поликарп Кузьмич треснувшим голосом почти неслышно сказал:

– Так мыслю – ушел.

Славка неожиданно для себя заплакал прямо в Андрееву руку, все еще зажимающую ему рот.

14

Утро выдалось нервным.

Поликарп Кузьмич на рассвете осмотрел следы вокруг их лагеря и, похоже, слегка ошалел от увиденного. Он потрясенно и бесцельно бродил по площадке, зажав винтовку под мышкой. Продолжалось это минут пятнадцать, потом охотник взял себя в руки и подошел к друзьям, сидящим у скалы.

Славкиных слез как бы не заметили.

Руки Андрея ходили ходуном, он долго пытался застегнуть пуговицу на плаще, пока не оторвал ее, зажал в ладонях и так сидел, покачиваясь.

Старый охотник присел перед ними на корточки, внимательно посмотрел, прикинул что-то в уме.

– Давайте решать. Перед этим… тиразавром мы считай что безоружны, разве что повезет, но на везение только дураку надеяться. Есть два пути. Первый. Идем дальше, пытаясь разобраться, что тут творится. Второй. Возвращаемся. Живем как жили.

Замолчал.

Славка сказал пересохшим голосом:

– Мы можем вернуться, собрать охотников, взять в милиции автоматов…

Охотник и егерь удивленно посмотрели на него.

– В дурку захотел? – спросил Андрей. – Что ты ментам скажешь? По нашей тайге ходит тираннозавр, дайте срочно автоматов?

– А Фролыч? Он подтвердит!

– Что подтвердит? Фролыч поумнее тебя. Его за такую сводку сразу из милиции выпрут.

Славка нахохлился и замолк. Потом произнес зло:

– Да, а потом этот несуществующий тираннозавр полдеревни сожрет! Будет вам «живем как жили».

Поликарп Кузьмич встал, постоял немного и присел обратно.

– Тут ведь что получается, ребятки. Я так мыслю. Нашего дружка гонят четверо, а может, и больше. То ли гонят, то ли скрадывают. Или сопровождают. Не могу я понять, звери это или наоборот.

Друзья ошарашенно уставились на охотника.

– А гильзы?

– А с чего вы решили, что это гильзы? Какие-то геологические припасы, развалились от старости. Геологи тут уж который год шастают.

Некоторое время все молчали, переваривая. Потом Славка произнес неуверенно, биолог в нем проснулся:

– Поликарп Кузьмич, вы представляете волков, охотящихся на тигра? А это даже не тигр, это какой-то… – Славка пощелкал пальцами, пытаясь подобрать подходящее слово, и, не подобрав, замолк.

– Может, все-таки детеныши? – неуверенно спросил Андрей. – За мамкой бегут…

– Сиську просят, – добавил неожиданно Поликарп Кузьмич, и все вдруг заржали в голос. Не таясь.

Отсмеявшись и сбросив нервное напряжение, стали думать дальше.

– Пора посмотреть на этих охотников, – сказал Поликарп Кузьмич. – Я так мыслю, что идут они к Уступу, тут его не обойдешь, кругом скалы да болота. Они нас опережают, но это наши места, пойдем коротким путем. На Уступе и глянем на этих страусов, там все как на ладони, а они скорее дневные твари, чем ночные. Если что, луна поможет.

Встал, повесил винтовку на плечо.

– Думать некогда особо. Решайтесь.

Через десять минут они уже шагали к Уступу.

15

Шли через болото.

Короткий путь оказался непростым, по каким-то обрывам, через ручьи с топкими берегами и болотца. Кое-где шли по старым, невесть в какие времена положенным гатям, но в сами болота, к огромному Славкиному удовольствию, не лезли. Кузьмич обводил их посуху. И все равно идти было сложно, Славка не понимал, как можно кого-то обогнать, пробираясь по этим буеракам-рекам-ракам. Тем паче шаг у этого «кого-то» был метра два. Прогулочный.

По пути Поликарп Кузьмич долго пытал Славку о повадках тираннозавра. Выслеживал он добычу или наоборот охотился из засады, как быстро бегал, и вообще хоть что-то. Славка ничего этого, разумеется, не знал и отделывался общими фразами. В конце концов Поликарп Кузьмич от него отстал, а Андрей емко прокомментировал:

– Биолог!

– Я стрекоз изучал, – огрызнулся Славка. И обиделся. Какого рожна они ждут от него подробностей о монстре, вымершем миллионы лет назад? Много Кузьмич знает о повадках мамонтов?

Неожиданно Поликарп Кузьмич встал как вкопанный.

Славка удивил сам себя, ловко сорвав карабин с плеча и присев на корточки. «Прямо индеец», – залезла в башку глупая мысль с оттенком гордости. Андрей тоже держал оружие наизготовку.

– Слушайте! – негромко сказал охотник.

Спереди доносились какие-то хлюпающие звуки, слабое пыхтение и время от времени непонятное утробное блеяние. Славка никогда не слышал ничего подобного.

– Лоси? – неуверенно спросил Андрей.

Охотник отрицательно покачал головой, постоял еще немного, слушая, и махнул рукой – пошли посмотрим.

– Идите за мной, чутко. Там обрывчик, а под ним болото, свалитесь – не дотянемся достать.

Обрывчик зарос непонятно чем, Славка для простоты обозвал растительность камышом. Поликарп Кузьмич уложил их на живот, и они медленно подползли сквозь заросли к краю, осторожно выглянули.

Славка первое время ничего не видел, а потом услышал потрясенный Андрюхин всхлип, приподнялся над краем обрыва и застыл.

В болоте барахталось несколько ящеров, очень похожих на трицератопсов. У них было только два рога, какая-то шишка на носу и множество выступов по краю костяного воротника. Цвета они были непонятного, так как все перемазаны в болотной грязи и тине. И приходилось тварям туго.

Друзья привстали, пытаясь увидеть картину целиком.

Ящеры, судя по всему, свалились в болото с обрывистого берега и не могли выбраться. Два погибли, из тины парой островов торчали бок и задние ноги, медленно исчезающие в трясине. Еще два погрузились по ноздри, сил держать голову над поверхностью уже не было. Пятый ящер – он находился буквально в десяти метрах – захлебнулся, из воды виднелись только верхушки рогов и обод воротника.

Люди молча наблюдали за этой агонией.

Примерно через полчаса болото заглотило свою жертву, и только взбаламученная зелень на воде напоминала о трагедии.

Андрей повернулся к Славке. Глаза у него были бешеные:

– Им что тут – мезозой? – возмущенно спросил он у друга. – Они что там, охренели совсем?

Видно было, что у человека от увиденного слегка пошатнулось восприятие реальности.

– Ты мне скажи, да?

– Кто они-то? – спросил Славка. Он сам отчего-то совсем не удивился. Видимо, его ресурс удивления исчерпался до дна, и выйди сейчас из тайги стадо бронтозавров, он бы воспринял это не то что как должное, но без напряга. Ну гуляют по лесу бронтозавры, делов-то! Это ж не говорящий кот в конце концов.

– Кончайте шуметь! – шикнул на них Поликарп Кузьмич. – Дошли мы. Сейчас спросишь их за мезозой.

16

Стадо было большое.

– Голов двенадцать, – сказал Поликарп Кузьмич, осмотрев следы, ведущие к болоту. – С телятами.

– Фотоаппарат бы, – мечтательно произнес Славка, – устроили бы такую научную сенсацию. Это вам не Лох-Несс задрипаный.

– Нет у нас фотоаппарата, – хмуро сказал Андрей. – И ты бы лучше думал, как бы не сожрали нас.

Почва стала каменистой. Подходили к Уступу, небольшому перевалу в скальной гряде. Немного осмотревшись, охотник повел их на вершину отдаленно стоящей скалы, где они и обустроились. Отсюда открывался такой вид на тайгу, что у Славки аж дух захватило от этого первородного неистовства.

Но главное – просматривались все пути к перевалу. Растительности практически не было, только кое-где сквозь каменную осыпь протискивались молодые деревца. Долго рассматривали окрестности в бинокли, пока у Славки перед глазами не запрыгали цветные пятна. Тогда он повернулся на спину и начал следить за проплывающими по небу облаками.

– Так мыслю, что мы их опередили, – сказал Поликарп Кузьмич. – Не сильно, но обогнали. Следы бы внизу посмотреть, да опасно. Если пойдут не таясь – они тут как на ладони. Если скрытно, то вон по той гряде, больше никак, и все равно метров триста им идти по открытому месту.

Помолчали.

– Поликарп Кузьмич, – спросил Славка, – как думаете, что происходит?

Тот долго не отвечал.

– Так мыслю, что гости они у нас. Есть местная легенда про двух братьев, которые не поделили своих оленей и спрятали их в скалах. Да только кроме них в скалах много кто спрятался. И время от времени, когда братья выгоняют тайком свои стада попастись, вместе с ними сквозь проходы вылезают в мир разные твари. Вот и на этот раз так.

– Жадные Братья! – выдохнул Андрей.

– Ага, – хмыкнул Поликарп Кузьмич.

Они замолкли.

– Э! – сказал заинтригованный Славка. – Что за братья?

Андрей повернулся на боку к нему.

– Есть тут урочище, называется Жадные Братья. У входа в него друг напротив друга две скалы стоят. Младшой и Старшой. Манси там не живут и не кочуют, говорят, место дурное. Старожилы про него много баек рассказывают, правда, еще дедовских. Вот и отец Поликарпа Кузьмича, как я понял, ту тварь неподалеку нашел.

Некоторое время Славка ждал продолжения. Потом разочарованно спросил:

– И все?

Вопрос прозвучал так жалобно, что оба спутника уставились на него.

– А ты чего ждал-то?

– Не, ну невероятное же происходит!

– И? Погоди, я тебе сейчас что-нибудь придумаю. – Он сделал значительное лицо и страшным голосом произнес: – Инопланетяне! Сели в тайге, но у них собачка любимая сбежала, пятитонная. Сейчас найдут, и обратно.

– Тьфу! – только и сказал Славка.

– Тихо вы, – шикнул на них Поликарп Кузьмич. – По сторонам смотрите и орите потише, неизвестно, какой у них слух.

Стали смотреть. Славке очень быстро все это надоело, и он стал задремывать, погружаясь в полузабытье, откуда его с хрустом выдрал голос Поликарпа Кузьмича:

– Идут! На два часа!

17

Приникли к биноклям.

Сначала на гряду выскочили два разведчика. Очень быстро метнулись из стороны в сторону, потом присели метрах в десяти друг от друга. Обеспечивали фланги, стало быть. И через гряду пошли остальные.

От этого зрелища что-то болезненно щелкнуло у Славки в голове, и он сразу уверовал в НЛО, снежного человека, палеоконтакт и все остальные мифы оптом.

«Страусы» были примерно двухметрового роста, с недлинным хвостом, и покрыты неяркими перьями. По виду и вправду напоминали хвостатого страуса, да только башка у них была большая и зубастая. Само по себе это могло сорвать крышу у любого, а уж у биолога в особенности, но самые чудеса заключались даже не в этом, а в том, что пришельцы были экипированы.

До гряды было метров семьсот, и в бинокль они все прекрасно видели.

Каждый нес что-то вроде рюкзака и специального пояса на груди, где крепились всякие предметы неизвестного назначения. На троих были шлемы, наглухо закрывающие всю… м-м-м… лицевую часть… морды. И они были вооружены! В передних лапах у каждого была зажата штука, очень похожая на короткий толстый карабин. Конечно, это могло быть и фоторужье, но отряд динозавров-фотоохотников – это было слишком даже для сегодняшнего Славки.

Он жадно смотрел на проходящий отряд, пытаясь запомнить как можно больше деталей. Но все было настолько невероятно, а детали – настолько не от мира сего, что мозг не успевал все это обрабатывать, выхватывая какие-то мелкие штришки и отказываясь усваивать картину целиком.

Славка запомнил красный браслет, запомнил у одного на ноге что-то вроде лубка, плоский рюкзак с шестью лямками, сходящимися на груди, но не проходящими под верхними конечностями, и кучу такой же второстепенной фигни.

Отряд двигался стремительно. Создавалось ощущение, что они твердо знают, куда идти и что делать. Последний показался на гряде, постоял некоторое время, осматриваясь, наверное, сказал что-то фланговым, те вскочили, и они втроем спустились вниз. Славку поразило, как четко они бежали втроем, нога в ногу, все время на одинаковом расстоянии друг от друга. А под ногами у них был не асфальт – беспорядочное нагромождение камней.

Славка представил бой с таким отрядом, и ему стало нехорошо.

Страусы скрылись за камнями. Все опустили бинокли и уставились друг на друга.

– Как у себя дома, – возмущенно сказал Андрюха. – Зря еще оркестр духовой с собой не взяли!

– Они разумные, – сказал Славка удивленно, будто мозг смог осознать это только что. – Разумные! Разумные! Ты представляешь, какое это открытие? Еще один разум! Тут, рядом с нами! Мы не одиноки во Вселенной!

Последняя фраза прозвучала донельзя фальшиво, как из уст лектора общества «Знание» в каком-нибудь колхозе. Славка смутился и замолчал. Его трясло.

– Семнадцать, – сказал Поликарп Кузьмич.

– Чего семнадцать? – спросил Андрей.

– Их. Отряд состоит из семнадцати бойцов. А зачем им столько солдат?

18

По следам шли осторожно.

Страусы сильно превосходили их по скорости, поэтому решили идти не особо торопясь. Если получится, проследить пришельцев до лагеря, если нет – по обстоятельствам. Иными словами – выжать максимум информации. Андрей в запале предложил взять языка и допросить. «Как следует». Кузьмич только хмыкнул, а Славка поинтересовался, на каком языке допрашивать. «Ну, надо же узнать чего им тут надо», – пробурчал Андрей.

На том идея и затухла.

«Десантников сюда нагнать», – подумал Славка.

Он неожиданно понял, что никому об этом не сможет рассказать. Не поверит никто, даже в дурку не сдадут, просто поржут и все. Разумные динозавры в тайге, ага, щас. Ты бы бросал пить, Славка, а то скоро из унитаза зеленые человечки вперемешку с чертями полезут. И даже Ольке не расскажешь. Ей тем более.

От этих мыслей он загрустил и налетел на остановившихся спутников.

– Чего там… – начал было он и оцепенел.

В двадцати шагах перед ними среди молодых лиственниц стоял тираннозавр. Очень тихо стоял, лишь кончик хвоста ходил из стороны в сторону на высоте почти славкиного роста. Был он огромен, но Славка, не отрываясь, смотрел на зубы с банан величиной, а в пасти твари, пожалуй, сразу бы уместились и Славка, и Андрей.

Поликарп Кузьмич медленно поднял винтовку и тихо сказал:

– Как только шагнет – бегите. В разные стороны и что есть мочи.

Славка понял, что никуда он не побежит, ноги стали ватные, он их просто не чувствовал.

Динозавр стоял и смотрел на них, покачивая огромной головой, будто прицеливаясь. Решал, тратить силы на эту мелкоту или нет. И решил потратить – места уж больно не изобильные были. Он качнулся вперед, и тут из подлеска справа от них выскочил страус и пронзительно закричал.

Тираннозавр сделал шаг и переключил внимание на новый объект. А страус поднял свое оружие и выстрелил в хищника… непонятно чем. Что-то яркое ударило тираннозавра в левую скулу, он тряхнул головой и бросился на обидчика. Тот не стал ждать и рванул наутек. Тираннозавр с неукротимостью тепловоза понесся за ним.

Страус на бегу несколько раз задирал голову и кричал – то ли дразнил, то ли на помощь звал. За ним молча бежал огромный хищник.

– За ними! – сказал Поликарп Кузьмич, – Не сдюжит он один!

Егерь с охотником бросились вперед, а Славка сделал два шага, но ноги не слушались, он рухнул вперед да так и остался стоять на коленях.

Тираннозавр тем временем отжал страуса от зарослей, куда тот попытался прорваться, и понемногу теснил его к скалам. Для своих размеров он был очень быстр. Люди бежали к месту схватки («И что будут делать, когда добегут?» – вяло подумал Славка), – но угнаться за динозаврами не могли. Страус зигзагами старался вырваться, и во время одного из рывков нога у него поехала, он ткнулся головой в камни. Тираннозавр навис над ним, и видно было, что жертва не успевает оторваться, даже встать не успевает.

Но тут Прокопий Кузьмич вскинул винтовку и выстрелил – раз и еще раз. Тираннозавр мотнул головой и сбился с шага, проскочив страуса. Однако тут же резко развернулся, но этих мгновений хватило страусу, чтоб вскочить на ноги и отпрыгнуть в сторону.

А тираннозавр рыкнул и посмотрел на приближающихся обидчиков.

«Все», – обреченно подумал Славка.

Поликарп Кузьмич и Андрей рванули в разные стороны, но ясно было, что не успеть им. Обоим не успеть. И в этот миг из тайги выскочила тяжелая артиллерия. Три страуса выстроились в ряд, вскинули оружие и практически одновременно выстрелили. Пом-пом-пом – как три банки с огурцами вскрылись.

Тираннозавр нелепо взмахнул коротенькими ручками, вскинул голову к небу, вытянувшись во весь свой громадный рост, и величественно завалился на спину.

Славке показалось, что земля содрогнулась.

Страусы сделали вокруг поверженного чудовища круг почета, выстрелили – надо полагать, для верности – еще по разу.

И унеслись.

19

Ноги все равно не слушались.

В конце концов Славка встал и, опираясь на карабин как на палку, побрел к огромной туше. Его спутники шли туда же.

У трупа тираннозавра Славка и Андрей обнялись.

– Я думал: всё, – сказал ему Андрюха. Славка только потряс головой.

Поликарп Кузьмич стоял у морды хищника. Смотрел, смотрел, а потом медленно стянул с головы шапку.

– Ребяты, – позвал он их. – Гляньте.

Они подошли. В тех местах, куда попали заряды страусиного оружия, плоть начала распадаться, будто под действием кислоты. Огромная дыра зияла в груди ящера, коротенькая лапка с тремя пальцами, вооруженными солидными когтями, болталась на лоскутке кожи, потом оторвалась и упала, перья на ней скукоживались и осыпались черным порошком, а в ране оплавлялись под действием неведомой силы кости.

– Это не тираннозавр, – неожиданно сказал Славка. – У тираннозавра только по два пальца на передних лапах, а тут три.

– А кто тогда? – спросил Андрей.

Славка только пожал плечами.

– Понятно. Охрененных размеров неведомая зверушка встретилась нам на заповедных тропках, – прокомментировал Андрей.

– А ведь они этих тварей в деревню не пускали, – сказал Поликарп Кузьмич. – И вас, когда вы Фролыча тащили, оберегали. Думали, напали на вас.

– Что ж они тут делают-то? – тоскливо сказал Андрей. – Охотятся?

Поликарп Кузьмич надел шапку.

– Так мыслю, авария у них случилась. Порядок наводят.

Он походил вокруг стремительно оседающего тела и, наклонившись, осторожно выдернул длинное зеленовато-синее перо. Погладил и приладил на шапку. Посмотрел на онемевших друзей, широко улыбнулся и сказал:

– Чинганчук Большой Змеевик!

Все дико, истерически захохотали, побросав ружья, рюкзаки, упираясь ладонями в ноги, держась за живот; Славка и вовсе упал на колени.

Отсмеявшись, Поликарп Кузьмич посерьезнел.

– До Братьев отсюда километров семь. Думаю, туда они идут, разве что где-то на болоте расположились. Там совсем рядом скала есть – Клык называется. С нее и посмотрим, что и как. Давайте перекусим, да и в путь.

Пока перекусывали, неожиданная мысль рассмешила Славку. Если б неделю назад кто-то сказал ему, что он будет сидеть у огромной разлагающейся туши динозавра, с ружьем на коленях, пропитавшийся всеми видами пота, и с аппетитом лопать вареное яйцо…

20

Зрелище потрясало.

Они стояли на вершине Клыка, побросав оружие и рюкзаки, и молча, целую вечность смотрели на открывшуюся картину.

Не было никаких Братьев. Вместо них из урочища выплеснулся совершенно немыслимый пейзаж – с чешуйчатыми деревьями, зарослями невиданной растительности и даже небольшим озерцом. Сроду тут не было никакого озера, разве что болота, да и до тех было несколько километров. Несколько странных, непонятных агрегатов сложных очертаний сияли голубоватыми огнями. Вокруг них кипела работа: страусы тащили от одного к другому то ли провода, то ли лианы, то ли черт знает что, где-то лязгало, шипела пневматика, а может, наоборот, гидравлика, время от времени сверкали красноватые вспышки. Летающая платформа выплыла из глубины, водрузив после нескольких маневров подобие флагштока на вершине одного из механизмов.

И тут же какими-то родными интонациями завыла сирена.

Видение чужого мира стало истончаться по краям, терять насыщенность, отступать. В конце концов от огромной площадки остался только клочок зелени, зажатый меж двух сияющих голубоватым светом опор. Сирена крякнула два раза и умолкла. Наступила тишина.

Со стороны тайги к зеленому пятну стремительно приближалась уже знакомая друзьям группа. Они бежали плотным строем, ровно, будто единый многоногий ладный механизм. Добежав до цели, один за другим стали нырять в зеленую пелену, пока их не осталось только трое.

Троица обернулась и некоторое время смотрела назад, на тайгу. В бинокли было хорошо видно выражение их глаз – будто прощались.

Потом они одновременно повернулись в сторону наблюдавших за ними людей, развели в стороны руки, застыли на мгновенье и канули в мерцание. И сразу же сияние погасло, будто кто-то сдернул с местности невидимую пелену, обнажив взорам обоих Братьев – Старшого и Младшого – и вход в урочище.

Примерно через час они бродили по камням, посыпанным черным порошком, надеясь, что гости из неведомого мира забыли какую-нибудь безделицу. Но тщетно, как не было ничего.

Потом они долго стояли и смотрели на Братьев, на заросшие склоны, слушали привычные звуки тайги. Андрей вздохнул и сказал:

– Все, захлопнулась дверка. Как не было ничего.

Поликарп Кузьмич поправил перо – оно осыпалось черным порошком. Он отряхнулся и сказал философски:

– Двери придумали для того, чтоб открывать. Я так мыслю.

Они постояли еще немного, развернулись и пошли обратно. Домой.

Анджей Сапковский. В воронке от бомбы

От автора

Рассказ «В воронке от бомбы» был написан для антологии. Антология, увы, на свет божий не явилась. Но как все было — расскажу.

Примерно в канун февраля Anno Domini[7] 1992 почтальон принес мне письмо от Рафала А. Земкевича, известного писателя и политика, а вскоре после этого я получил и второе письмо, от Яцека Ингльота, известного писателя и критика. Содержание писем было схожим. Окружающий нас мир мерзостен, продажен и болен, — писали известные, — это не мир, а один огромный дурдом. Реальность, — писали известные, — стонет, а должна была — после смены политического строя — петь сладко, будто полевая птаха, шептать, словно горный ручеек. Наша обязанность как авторов, — писали известные, — реагировать. Дал пример нам Бонапартий…[8] Прошу прощения, дал пример нам Януш А. Зайдель[9]. Зайдель протестовал, боролся, призывал, иронизировал и давил —известно кого: ancien régime[10]. Хотя режим уже будто бы и нов, — писали известные, — но до сих пор есть против чего протестовать, до сих пор есть кого призывать, до сих пор есть над чем иронизировать. А значит — за работу, литераторы, —за перо, вперед, на Соплицы[11], составляем и издаем антологию. Зайделевскую антологию.

Я подошел к делу серьезно, хотя — между нами говоря — к мерзости окружающего мира успел привыкнуть, от реальности, кроме стонов, не ожидал ничего, иллюзий же никогда не питал, оттого и не познал боли потерь. Но что ж, антология так антология, порядочный автор антологий не минует и не презирает, а я точно пребывал тогда среди отстающих, не было ни одного моего рассказа в «Черной мессе», очередной составленной в 1991 году антологии Войтека Седенько. Кстати сказать, это я придумал название «Черная месса», и я был идейным вдохновителем этой «антиклерикальной» антологии. «Ха, — подумал я, — на этот раз не сдамся». Я взялся за дело и написал рассказ в определенные Земкевичем и Ингльотом сроки. Другие тоже написали. Для оценки и верификации того, подходят ли рассказы для антологии, была собрана специальная комиссия. Нынче я бы сказал: люстрационная. После отсеивания осталось… два рассказа. Два: «В воронке от бомбы» вашего покорного и «Хорошо в долине» Рафала Земкевича. А только из двух рассказов, как вы понимаете, антологию составить невозможно.

Планируемая антология предполагала авторские предуведомления к рассказам, объясняющие то и се. И рассказ «В воронке…» тоже был снабжен таким вступлением. Прикладываю его тут in extenso[12].

Наши фантастические антологии выработали уже две традиции. Во-первых, это написание рассказов в антологию в условиях Большого Пардубицкого[13] : то есть флаг вверх — и «ур-ра!», мчатся кони из загона. Самые быстрые занимают литерные места и получают титул «главного творца польской НФ». Остальные отстают в гонке или занимают места вне первого эшелона. Этим последним остается только копить силы для убийственных рецензий.

Вторая традиция — предварение рассказов авторским комментарием: автор объясняет, откуда у него такие идеи, что он хотел сказать, делает разные признания. Порой автор добавляет к рассказу эпиграф. Эпиграф должен убедить всех, что автор не только пишет, но порой и читает, причем умные книги, откуда и черпает свои эпиграфы.

Поэтому пусть и мне будет позволено снабдить рассказ комментарием, да и еще куда как длинным.

Давным-давно, когда я был молодым и небывало красивым брюнетом, вышла и наделала шуму книга Леопольда Тырманда, носившая название «Злой»[14]. И это не был — хотя казалось бы! — рассказ о том, как святой Агнешке явился Люцифер, или о том, как баба черта обдурила. Впрочем, всем ведь известно, о чем был «Злой», несмотря на тот факт, что довольно долгое время никто и не думал переиздавать бестселлер, поскольку автор, по мнению определенных людей, оказался еще хуже.

Но речь пойдет не о книге Тырманда, но о предисловии к ней, напечатанном на суперобложке. Суперобложка моего издания «Злого», увы, подверглась жестокому влиянию времени и персон, которые эту книгу читали. Но я помню один фрагмент предисловия. Критик, чью фамилию милостиво удалил из моей памяти склероз, написал примерно так: «Варшава из “Злого” не существует и не существовала никогда, подобно тому, как не существовал Лондон из “Трехгрошовой оперы”». Toutes proportions gardées[15], нижеследующим я уведомляю, что город Сувалки и его — в широком смысле — окрестности, описанные в рассказе «В воронке от бомбы», не существовали никогда, подобно тому, как не существовал Лондон из «Трехгрошовой оперы».

Это вступление к рассказу написано исключительно потому, что не годилось тут использовать эпиграф к «Королю Убю»[16] , ведь эпиграф к «Королю Убю» настолько известен, что нет смысла похваляться его знанием.

В то же время автор заявляет, что сходство со всем и ни с чем, что может следовать из рассказа, есть не чем иным, как случайностью и проистекает из того и сего. На вопрос: «Зачем все так?» — автор отвечает: «Чтобы было веселее».

Рассказ «В воронке от бомбы» вышел в 1993 году, в апрельском номере «Феникса». В 1994 году на «Полконе» в Люблине я был за него награжден «Зайделем». Так часто называют среди фанатов статуэтку, ежегодную награду имени Януша А. Зайделя.

«В воронке от бомбы» — единственный мой рассказ, о котором со всей определенностью можно сказать, что это не фэнтези. И поэтому благодаря «Воронке» я могу с гордо поднятой головой говорить о себе: «автор научной фантастики».

Дело было так: ранним утром свалился я в воронку от бомбы. Оглядываюсь и вижу – Индюк. Сидит себе…

Нет. Начнем с самого начала. Вам не обойтись без вступления, зачина, пары слов объяснения – пусть бы и для того, чтобы вы не думали, будто падения в воронки суть нормальные, ежедневные происшествия, которые я привык переживать каждое утро. Так что знайте: это была чистейшая случайность. Я свалился в воронку в первый и, надеюсь, в последний раз.

Итак, начать следует с того, что день тот – а был это, любезные мои, четверг – сулил проблемы с самого утра. Пока я умывался холодной водой, задел макушкой полочку под зеркалом и свалил на пол все, что там стояло. Тюбикам, зубным щеткам, расческам и чашечкам из ПХВ падение, естественно, ничуть не навредило. Увы, на полке стоял еще и стакан со вставной челюстью отца. Стакан, как у стаканов повелось, разбился вдребезги, а челюсть с резвостью водопада скользнула под ванную и провалилась в сливное отверстие. К счастью, сливное отверстие было забито грязью и волосами, челюсть завязла во всем этом, будто в Саргассовом море, и мне удалось ее схватить, прежде чем она уплыла в бездны городской канализации. Ох и полегчало мне. Отец без челюсти – представьте себе, что было бы? У отца нет зубов. Вообще. Чернобыль, сами понимаете.

Я прополоскал челюсть, поглядывая в сторону спальни. Но вроде бы отец ничего не услышал. Было семь утра, а в такую рань он уже привык спать сладко и крепко. Отец аусгерехнет[17] безработный, с тех пор, как его попросили с завода пищевых концентратов им. Ксендза Скорупки[18], некогда – Марцелия Новотко[19]. Причиной увольнения было, как он утверждал, нерегламентированное отношение к вере и отсутствие уважения к символам, святым для всех поляков. Но мои приятели по школе подслушали дома, что на самом-то деле причиной увольнения был донос. Впрочем, правдивый. Еще при старом режиме отцу довелось ходить на первомайскую демонстрацию, да еще и с плакатом. Отцу, как можете догадаться, до жопы был этот завод, находившийся на грани банкротства и постоянно бастующий. Нам и так неплохо, поскольку мать работает у немцев, за рекой, в «Остпройссише Анилин унд Содафабрик»[20], фабрике, которая входит в состав «Четырех Сестер», и она там зарабатывает раза в три больше, чем некогда отец на скорупковых концентратах.

Я быстренько собрал осколки и вытер разлитую воду, а потом протер пол еще раз мокрой тряпкой, чтобы «Коррега Таб» не проел нам линолеум. Мама тоже ничего не заметила, потому что красилась в большой комнате и смотрела серию «Династии», которую я записал ей прошлым вечером на видик. В литовской версии, потому что на польскую я не успел. Мать не знает ни слова по-литовски, но утверждает, что в случае с «Династией» это не имеет значения. Кроме того, литовская версия прерывается рекламой только трижды и идет всего полтора часа[21].

Я быстро оделся, для начала клацнув дистанционкой в сторону своего личного «Сони». MTV транслировал «Вставшим не с той ноги»[22]. Одевался я, двигаясь под ритм «Завтра» – нового, серьезно рекламируемого хита Ивон Джексон из альбома «Не могу стоять под дождем».

– Ма, я пошел! – крикнул, уже побежав к двери. – Ухожу, слышишь?

Мама, совершенно на меня не глядя, интенсивно помахала рукой с крашенными в пурпур ногтями, а Джеми Ли Вергер, она же Эйриэл Кэррингтон, одна из внучек старого Блейка, сказала что-то по-литовски. Блейк закатил глаза и произнес: «Алексис». Так или иначе, произнесено это было не по-литовски.

Я выскочил на улицу, в зябкое октябрьское утро. До школы путь неблизкий. Однако времени у меня было полно, поэтому я решил преодолеть всю дистанцию трусцой. Джоггинг, да? Здоровье и хорошее самочувствие. Тем паче городской транспорт обанкротился полгода назад.

Что-то происходит – это я понял сразу. Сложно было не понять: в северной части города, от Манювки, вдруг прогремела канонада, а через миг что-то грохнуло с такой силой, что зашатались дома, в здании «Морской и колониальной лиги» вылетели два стекла, а на фасаде кинотеатра «Палладиум» забились на ветру плакаты пропагандистского фильма «Мама, помилосердствуй», который по утрам крутили при малом скоплении народа.

Через несколько минут громыхнуло снова, а из-за крыш выскочили в боевом построении четыре расцвеченных буро-зелеными пятнами Ми-28 «Хавок», дымящих ракетами, что вылетали из-под консолей. Вокруг вертолетов замелькали трассеры, которыми били снизу.

«Снова, – подумал я. – Снова начинается».

Тогда я еще не знал, кто там кого лупит и почему. Но выбор был невелик. Ми-28 наверняка принадлежали литовцам из дивизии «Плехавичюс»[23]. Нашей армии в этих местах не было, потому что ее сосредоточили на украинской границе. Из Львова, Киева и Винницы под контролем военных снова выселяли наших эмиссаров-иезуитов, да и в Умани, как говорили, что-то готовилось. А это означало, что отпор шаулисам могла давать либо Самооборона, либо немцы из Фрайкора[24]. Могли это быть и американцы из Сто Первой Авиадесантной дивизии, которая стояла в Гданьске и в Книгсберге[25] и летала оттуда поливать напалмом плантации «макового треугольника» Бяла Подласка – Пинск – Ковель.

Еще это мог быть обычный налет на наш «Кемикал банк» или просто разборки рэкетиров. Я не слышал, чтобы рэкетиры из организации «Наше дело» располагали Ми-28 «Хавок», но исключать этого было нельзя. В конце концов, кто-то же украл в Санкт-Петербурге крейсер «Аврора» и уплыл в предрассветный туман. Так отчего бы не вертолет? Вертолет легче слямзить, чем крейсер, разве нет?

Да какая разница? Я сунул в уши наушники и включил уокмен, чтобы послушать «Джулию», песню группы «Джизас энд Мэри Чейн»[26] из их нового компакта «Путешествуя». Звук я выставил на фулл.

Julie, your smile so warm

Your cheek so soft

I feel a glow just thinking of you

The way you look tonight

Sends shivers down my spine

Julie

You’re so fine

So fine…

В подворотне, мимо которой я проходил, стоял мой сосед и одноклассник Прусак и держал за руку свою младшую сестру Мышку. Я остановился, вынул наушники.

– Хай, Прусак. Привет, Мышка.

– Блер-р-п-п-п, – сказала Мышка и заплевала себя, потому что у нее разошлась верхняя губа.

– Привет, Ярек, – сказал Прусак. – Идешь в шулю?[27]

– Иду. Ты – нет?

– Нет. Ты же слышишь? – Прусак махнул в сторону Манювки и вообще – на север. – Черт его знает, что может случиться. Настоящая, брат, война.

– Факт, – ответил я. – Слышно, что сила силу ломит. Ху’з файтинг хум?[28]

– Кайнэ анунг[29]. Да и какая разница? Я ведь не оставлю Мышку одну, нет?

На третьем этаже из-за открытой балконной двери слышались крики, вопли, звуки ударов и писклявый плач.

– Новаковский, – пояснил Прусак, проследив за моим взглядом. – Лупит жену, потому что та записалась к Свидетелям Иеговы.

– Да не будет у тебя других богов пред лицом Моим[30], – кивнул я.

– Что?

– Урп-п-пль, – сказала Мышка, кривя мордашку и прищуривая единственный глаз, что у Мышки означало улыбку. Я легонько взвихрил ее волосенки, реденькие и светлые.

Со стороны Манювки раздались взрывы и яростный лай пулеметов.

– Я пошел, – сказал Прусак. – Нужно еще на кухне окно лентой заклеить, а то снова вылетит стекло. Бай, Ярек.

– Бай. Пока, Мышка.

– Бирп-п-п, – пискнула Мышка и брызнула слюной.

Мышка некрасивая. Но мы все любим Мышку. Я тоже. Мышке шесть лет. Ей никогда не исполнится шестнадцать. Чернобыль, как вы правильно догадались. Мать Прусака и Мышки как раз лежит в больнице. Нам всем интересно, что родится. Нам очень интересно.

– Ты кошка драная! – орал наверху Новаковский. – Жидовка проклятая! Я тебе из башки язычество твое повыбью, обезьяна ты рыжая!

Я включил уокмен и побежал дальше.

Julie, Julie

There’s nothing for me but to love you

Hoping it’s the kind of love that never dies

I love the way you look tonight

Julie

You’re so fine

You’re all that really matters…

На Новом Рынке людей почти не было. Владельцы магазинов запирали двери, опускали железные жалюзи и решетки. Открыт был только «Макдональдс», потому что «Макдональдс» экстерриториален и неприкасаем. Как обычно, там сидели и обжирались корреспонденты медиа-концернов и телегруппы разных телестанций. Открыт был также книжный магазин «Афина», принадлежащий моему знакомцу Томеку Ходореку. Я бывал у Томека часто, покупал у него из-под прилавка разную контрабанду, самиздат и самопалки, запрещенные Курией. Кроме книжной деятельности Томек Ходорек занимался также изданием популярного журнала «Гуляка», местной мутации «Плейбоя».

Томек как раз стоял перед книжным и смывал растворителем намалеванное на витрине: «БУДЕШЬ ВИСЕТЬ, ЖИД».

– Приветствую, Томек.

– Здрав будь, Ярек. Кам инсайд![31] Есть «Мастер и Маргарита», издательство «Север». И «Жестяной барабан»[32] Грасса.

– Есть и то, и другое, старые издания. Отец спрятал, когда жгли. Салмана Рушди получил?

– Получу через пару недель. Отложить?

– А то. Пока. Спешу в школу.

– Аусгерехнет сегодня? – Томек махнул в сторону Манювки, откуда доносились звуки все более яростного обмена огнем. – Да на хер школу, возвращайся домой, санни бой[33]. Inter arma silent Musae[34].

–Audaces fortuna iuvat[35], – сказал я без уверенности.

– Ёр бизнес[36]. – Томек вынул из кармана чистую тряпочку, плюнул на нее и вытер стекло до глянца. – Бай.

– Бай.

Перед штаб-квартирой масонской ложи «Гладиус», рядом с памятником Марии Конопницкой[37], стояла полицейская машина с установленным на башенке М-60. На постаменте памятника виднелась надпись краской: «УНЗЕРЕ[38] КОБЫЛА», а чуть ниже: «ПРОРОК КОБЫЛА НЕ ССАТЬ ДЕБИЛЫ». Рядом с памятником был пропагандистский биллборд, а на нем, за стеклом – фотографии, изображавшие разрушение могилы писательницы на Лычаковском кладбище.

Julie

You’re so fine

So fine…

Я пошел улицей Элигиуша Невядомского, бывшей Нарутовича[39], пробежал вдоль стены закрытой текстильной фабрики. На стене висел огромный плакат, где-то девять на девять, изображающий покойную мать Терезу. На плакате кто-то написал спреем большими буквами: «ГЕНОФЕВА – ЗАРАЗА». Я свернул на улочку, ведущую к Черной Ганче.

И наткнулся на белокрестов.

Было их человек двадцать, все бритые как залупы, в кожаных куртках, оливковых футболках, мешковатых штанах «вудлэнд камо» и в тяжелых десантных берцах. Пятеро, вооруженных «узи» и контрабандными полицейскими «геклер-кохами», сторожили мотоциклы. Один малевал звезду Давида на витрине магазина Малгошки Замойской. Другой, стоя посреди улицы, держал на плече магнитофон «Шарп» и дергался в ритме «Спасителя», хита группы «Мегадет» из альбома «Потерянные в вагине». И песня, и диск были запрещены.

Остальные белокресты занимались тем, что вешали чувака в лиловой рубахе. Чувак в лиловой рубахе выл, бился и дергал связанными сзади руками, а белокресты толкали его, пинали и волокли к каштану, с ветки которого уже свисала элегантная петля из телефонного кабеля. На тротуаре лежал большой пластиковый мешок в красно-синюю полоску. Рядом с мешком валялись разноцветные блузки, леггинсы, гольфы, куча упаковок с чулками, видеокассеты и видеокамера «Панасоник».

No more lies, no more crap

I’m fed up

I’m sick

With your words slimy and slick

No more!

Don’t try to save me anymore

I’m not made in your likeness…

Белокрест с «Шарпом» на плече сделал несколько шагов ко мне, преграждая дорогу. К лодыжке его был пристегнут узкий «нож выживальщика». Несколько человек сзади отрезали мне путь к отступлению.

«Прощай, Джули, – подумал я. – Прощай, уокмен. Прощайте, дорогие мои передние зубы».

– Эй! – вдруг крикнул один из белокрестов. – Красавчик! Это ты?

Я узнал его, несмотря на бритую башку и цирковую одежку. Это был Мариуш Здун по кличке Лис. Сын гинеколога, одного из самых богатых людей в городе. О старом Здуне говаривали, что он состоит в контрольном совете «Арт-Би Интернэшнл АГ» и что у него пай в «Четырех Сестрах».

– Менда, оставь его в покое, – сказал Лис этому, с «Шарпом». – Я его знаю, это мой друган, добрый поляк. Я с ним в школу ходил.

Так оно и было. Лис некоторое время ходил в нашу школу. Я давал ему списывать. Без видимых эффектов, потому что читал Лис едва-едва.

Чувак в лиловой рубахе, приподнятый за бедра к петле, дико заорал, дернулся, вырвался и упал на тротуар. Собравшиеся вокруг белокресты наградили его пинками и снова подняли.

– Эй! – крикнул один, с раскачивающимся над «узи» распятием на шее. – Лис! Ты бы лучше нам помог вместо того, чтобы с этим шибзиком болтать!

Этого я тоже знал. Называли его Большим Гонзо, потому что у него был нос, напоминающий кухонный кран и точно такой же блестящий.

– Лучше уходи, Ярек. – Лис почесал бритое темечко. – Лучше уходи отсюда.

Yeah, prayers and hate

Nothing but prayers and hate

Too late

Black hounds lurking everywhere

Salivating and drooling

No more!

Don’t try to save me anymore…

На втором этаже отворилось окно.

– Тише! – заорал, высовываясь, дедуган с блестящей лысиной. Над ушами его торчали два седых вихра, делая его похожим на филина. – Тихо! Тут люди спят! Что за крики?

– Отвали, дед! – рявкнул Лис, задирая голову и размахивая «узи». – Давай! Мордой в угол!

– Повежливей, Лис, – сделал ему замечание Большой Гонзо, набрасывая петлю на шею воющему чуваку в лиловой рубахе. – А вы, уважаемый, закройте окно и ступайте себе смотреть телевизор, как пристало доброму земляку! Потому что, если не сделаете этого, я пойду наверх и оторву вам жопу, ясно?

Филин еще сильней высунулся из окна.

– А что вы там, хлопцы, затеяли? – крикнул он. – Что вы там творите? Это что, линчевание? И как так можно? Как можно быть такими жестокими? Это не по-человечески! Это не по-христиански! Что он такого сделал?

– Магазины грабил! – рявкнул Большой Гонзо. – Грабитель он, ворюга, мать его за ногу!

– Так для этого есть полиция! Городская Стража или Греншуц! Справедливость…

– Памаги-и-ите! – завыл на русском чувак в лиловой рубахе. – Ради бога, памаги-и-ите! Спасите миня! Ради бога, памаги-и-ите, таварищ!

– Ага, – сказал Филин и печально кивнул. – Ага. Вон оно как.

И закрыл окно.

– Ступай себе, Ярек, – повторил Лис, вытирая ладони о пятнистые штаны.

Я побежал, не оглядываясь. С северной стороны города нарастала канонада. Я слышал глухие выстрелы танковых орудий.

– Ни-е-е-ет! – доносилось сзади.

– Польша для поляков! – взревел Большой Гонзо. – Вверх его, бойз! Хэнг хим хай![40]

Я еще услышал, как белокресты запели «Мы все преодолеем»[41]. Как обычно при таких событиях. Я сосредоточился на своем уокмене.

Julie, Julie

You’re so fine…

Улицей пронесся БТР, воняя выхлопами. На броне я заметил намалеванное белой краской: «БОГ, ЧЕСТЬ И РОДИНА». Это означало, что Гражданская Стража контролирует ситуацию и что никто нам ничего не сделает. Теоретически.

Я добежал до пересечения Урcулинок и Джималы[42]. Тут стоял второй БТР. Была здесь также и элегантная баррикада из мешков с песком, и «испанский козел». Баррикада и «козел» помечали границу. Это означало: где мы, там «козел», а где «козел» – там граница. Баррикаду и «козла» охранял взвод добровольцев. Добровольцы, как и все добровольцы в мире, непрерывно курили и непрерывно ругались. Они были из Народной Самообороны, потому что на БТРе было намалевано: «НЕ ТИРЯЙ НОДЕЖДУ».

– Куда, молокосос? – крикнул мне один из охранявших «козла» молокососов.

Я не счел нужным отвечать. Если по дороге в школу отвечать всем патрулям, баррикадам, «козлам», штрайфам[43], шлагбаумам и чек-пойнтам в Сулавках, в два счета охрипнешь. Я побежал дальше, срезая дорогу через кладку на Черной Ганче.

– Вохин?[44] – заорал из-за немецкой баррикады фрайкор, одетый в бронежилет, вооруженный М-16 с подствольным гранатометом. За ремешок шлема у него была заткнута пачка «мальборо». – Хальт! Штехенблайбен![45]

«Лек мих ам Арш»,[46] – подумал я, мчась в сторону парка. Нашего прекрасного городского парка.

Наш прекрасный парк, как рассказывал мне покойный дед, некогда носил имя маршала Пилсудского. Позже, во время Второй мировой, это название сменили на «парк Хорста Весселя»[47]. После войны патронами парка стали Герои Сталинграда и оставались ими довольно долго – пока маршал Пилсудский снова не вошел в милость, а его бюсты – в парк. Позже, где-то году в 1993, наступила Эра Быстрых Изменений. Маршал Пилсудский стал вызывать дурные ассоциации – носил усы и делал перевороты, главным образом в мае, а не в эти времена можно было спокойно относиться к бюстам усатых чуваков в парках – да еще и тех, которые любят поднимать вооруженную руку на легальную власть, независимо от результата и времени года. И парк переименовали в «парк Белого Орла», но тогда другие народы, которых в Сувалках было уже не счесть, горячо запротестовали. И действенно. Потому парк назвали «Садом Святого Духа», но после трехдневной забастовки банков название снова решили сменить. Предлагали «Грюнвальдский парк», но запротестовали немцы. Предлагали «парк Адама Мицкевича», но запротестовали литвины из-за надписи и инскрипции «польский поэт» на проекте памятника. Предлагали «Приветливый парк», но запротестовали все. В результате парк окрестили именем короля Яна III Собесского, и так оно уже и осталось – вероятно потому, что процент турок в Сувалках минимальный, а их лобби не имеет никакой силы[48]. Владелец же ресторана «Истанбул Кебаб» Мустафа Баскар Юсуф-оглы мог бастовать себе хоть до сраной смерти.

Сувальская молодежь не обращала на все это внимания и по-старому говорила «наш парчище» или «наш лесок-трахосок». А тем, которых удивляет весь этот бардак с названием, рекомендую вспомнить, сколько было криков, и споров, и проблем, прежде чем улица Деревенская в Варшаве стала улицей Сезам. Помните?

Улица Джималы кончалась на линии Черной Ганчи (дальше это была уже Бисмарк-штрассе), а мне нужно было свернуть за домом культуры, давно уже закрытым, миновать парковую аллейку, пересечь Аденауэр-плац[49] и выйти на тылы школы. Но я задумался, а когда бежал, не заметил, что дома культуры вообще уже нет. Вбежал я просто в тучу пыли и дыма.

И свалился в воронку от бомбы. По недосмотру.

Оглядываюсь и вижу – Индюк.

Сидит себе, скорчившись, присев на самом краю воронки, и прислушивается, как стрекочут и гудят два боевых «Апача», кружа над стадионом «Остмарк Спортверайн», когда-то СК «Голгофа». Я подполз тихонечко, равномерный гул тяжелых «гатлингов» заглушил скрежет щебня.

– Привет, Индюк! – заорал я, неожиданно хлопнув его по спине.

– О боже! – взвыл Индюк и скатился на дно воронки.

Лежал там себе и трясся, не говоря ни слова, но глядя на меня укоризненно. Я же понял, что, хлопая его по спине и крича, поступил довольно глупо. Знаете, как оно бывает: пойманный врасплох, он мог и обосраться.

Я осторожно поднял голову над краем воронки и осмотрелся. Неподалеку, за кустами, виднелась стенка паркового сортира, изукрашенная граффити и следами от пуль – еще в одном из прошлых боев. Я не увидел никого, но оба «Апача» обстреливали восточный край парка, откуда все отчетливей доносились пулеметные серии и глухие громыхания ручных гранат.

Индюк перестал смотреть на меня с укоризной. Несколько раз довольно скверно обозвал меня, приписывая мне активный эдипов комплекс и пассивный гомосексуализм, после чего подполз и тоже выставил голову из воронки.

– Что ты тут делаешь, Индюк? – спросил я.

– Свалился, – ответил он. – С самого утра.

– Мы в школу опоздаем.

– Как пить дать.

– Так, может, выйдем?

– Ты первый.

И тогда началось.

Край парка расцвел феерией ослепительных оранжевых вспышек. Мы оба нырнули на дно воронки, в путаницу кабелей, которые вывалились из разваленного телефонного коллектора, словно кишки из распоротого брюха. Весь парк затрясся от взрывов – одного, второго, третьего. А потом залаяло стрелковое оружие, завыли осколки и пули. Мы слышали крики атакующих.

– Лету-у-ува!

А сразу после – гром взрывающихся ручных гранат, стук М-60 и лай АК-74, очень близко.

– Лету-у-у-ува!

– Это твои, – выдавил я, вжавшись в грязь на дне воронки. – Дивизия «Плехавичюс». Твои земляки, Индюк, идут штурмом на наш парк. Думаешь, это норм?

Индюк грязно выругался и покосился на меня. Я засмеялся. Проклятие, уже год прошел, а меня не переставала смешить эта история. Индюка же она не переставала злить.

Дело, видите ли, было вот в чем: примерно два года назад началась мода на – как это называли – корни. Значительная часть обитателей Сувалок и окрестностей, в том числе и семья Индюка, вдруг почувствовали себя исконными литовцами – теми, что вместе со Свидригайлом[50] ходили на Рагнету и Новое Ковно[51], а с Кейстутом[52] переплывали Неман, чтобы напасть на тевтонцев. В прошениях, писанных в Союз патриотов Левобережной Литвы и Жмуди[53], повторялись душещипательные декларации о любви к берегам речки Вильне[54], к полям, расцвеченным, как будто бы расшитым пшеницей золотой, к покрасневшему, будто юноша несмелый, клеверу[55] и к Богоматери Остробрамской[56], а также не менее душещипательные вопросы: как там Баублис-дуб великий, стоит ли еще, где ему следует стоять[57], поскольку дальнейшее счастье всей семьи напрямую зависит от этого. Причина пробуждения патриотизма была прозаична: литовцы по закону о национальных меньшинствах получили кучу привилегий и льгот, в том числе и налоговых, и не подчинялись Курии.

Очень много моих школьных знакомцев вдруг сделались литовцами – в результате, ясное дело, соответствующих заявлений и деклараций родителей. Дня не проходило, чтобы Вохович не потребовал, чтобы учителя теперь называли его Вохавичиусом, Маклаковский не превратился в исконного Маклакаускаса, а Злотковский – в стопроцентного Гольдбергиса.

И тут случилась огромная трагедия Индюков. Симпатичная и вкусная птаха, которая подарила семье свое имя, по-литовски звалась Калакутасом – то есть, по-нашему, Калачленисом. Глава рода Индюков, обычно флегматичный и серьезный пан Адам, впал в ярость, когда ему заявили, что, конечно, его заявление о литовскости будет рассмотрено позитивно, но теперь ему следует зваться Адомасем Калакутасом.

Пан Адам подал прошение, но Союз патриотов Левобережной Литвы и Жмуди был несгибаем и не согласился ни на какие попахивающие польскостью мутации, вроде Индикаса, Индикиса или Индикишкиса. Идею о том, чтобы пан Адам сперва натурализовался у американцев как Тарки[58] и только потом вернулся в лоно отчизны как Теркулис, семья Индюков посчитала идиотской, дорогостоящей и слишком затяжной. На упреки же, что возражения пана Адама отдают польским шовинизмом, поскольку этот самый кутас-член не кажется ни смешным, ни презрительным ни одному коренному литовцу, пан Адам с присущей ему эрудицией и ученостью обругал комиссию, то и дело используя обороты: «поцелуйте меня в сраку» и «папуцьок шиекини». Комиссия, потрясенная до глубины души, послала документы ad acta[59], а Индюка – к хренам собачим.

Вот так никто из семьи Индюков не стал литовцем. И поэтому мой приятель Лешик Индюк ходил в ту же школу и класс, что и я, а не в пуньскую гимназию. И поэтому сейчас он сидел вместе со мной в воронке от бомбы, вместо того чтобы бегать по парку с АК-47, в мундире цвета дерьма, с «Погоней»[60] на шапке и с медведем дивизии «Плехавичюс» на левом плече.

– Ярек? – отозвался Индюк, вжимаясь в остатки телефонного коллектора.

– Да?

– Почему все так, скажи… Ты ведь весь такой супер-пупер, клевер[61] и вообще… Почему все так?

Канонада набрала силу, парк сотрясали взрывы, а на наши головы сыпался песок.

– Почему все как? – переспросил я.

– Тут же Польша, нет? Так отчего Фрайкор и литовцы устраивают себе тут войну? Посреди города? Пусть, сука, махаются у себя в Кенигсберге… Тут Польша!

Я не был уверен, что Индюк прав.

Поскольку дела обстояли следующим образом. Вскоре после подписания договора с ФРГ и создания нового ланда со столицей в Алленштайне[62] случился плебисцит среди населения общин Гольдапа, Дубенинки, Вижайны, Гибы, Пуньска и Сейны. Результаты плебисцита, как это обычно случается, оказались странными и не говорили ни о чем, потому что процентов восемьдесят населения до урн не дошли, прекрасно понимая, что лучше пойти в кабак. Поэтому не было ясно, какой процент населения полагает себя восточными пруссами, левобережной жмудью или прочими ятвягами. Так или иначе, меньше чем за месяц после плебисцита границу пересек литовский корпус в составе двух дивизий: регулярной «Гедиминас» и добровольческой «Плехавичюс». Корпусом командовал генерал Стасис Зелигаускас. Литвины заняли колебавшиеся общины почти без сопротивления, потому что большая часть нашей армии как раз была в Ираке, где возвращала польский долг свободному миру. Меньшая часть нашей армии тоже была занята, поскольку демонстрировала силу в Тешинской Силезии.

Корпус Зелигаускаса быстро захватил Сейны, но Сувалок он не занял, поскольку остановили его части Греншуца и Сто Первая Авиадесантная из Гданьска. Ни немцы, ни американцы не хотели видеть шаулисов в Восточной Пруссии. Польское правительство отреагировало серией нот и направило официальный протест в ООН, на что литовское правительство ответило, что ни о чем знать не знает и ведать не ведает. «Зелигаускас, – заявил литовский посол, – действует без приказа и по собственной воле, поскольку вся семья Зелигаускасов испокон веков суть горячие и неразумные головы, не понимающие, что такое субординация».

На самом-то деле немцы, американцы и поспешно мобилизованные части Самообороны спустя некоторое время отогнали шаулисов на линию Черной Ганчи, но вооруженные конфликты не прекратились. Генерал Зелигаускас даже не думал отступать за линию Керзона[63] и грозился, что выгонит немцев из Сувальщины, что поляков он, может, и уважит, поскольку они не более чем ополяченные аборигены, но вот германцев не потерпит и не снесет. Естественно, Зелигаускас не использовал непопулярное в Литве название «Сувальщина». По-литовски ее называли «Левобережной Жмудью». Речь, естественно, шла о левом берегу реки Неминас, в прошлом Немана, а еще раньше – Немена.

Сенат Речи Посполитой не принял по поводу сувальской авантюры никаких решений. Там спорили, не прибегнуть ли к опыту нашей богатой истории, которая ведь любит повторяться, но так и не достигли согласия, к чему именно прибегать. Некоторые сенаторы стояли за новую люблинскую унию[64], другие – как обычно – предпочли бы новый погром в Кельце[65].

Стрельба несколько отдалилась: похоже, наступление шаулисов сдвинулось на запад. Подталкиваемые любопытством, мы снова подползли к краю воронки. Я взглянул в сторону города, на затянутый дымом шпиль костела Святого Александра. Увы, ничто не указывало на то, что ксендз Коцюба намеревался выполнить свою угрозу. Ксендз Коцюба месяц назад привез из Швейцарии четырехствольную зенитку «Эрликон», установил его на колокольне и пообещал, что если какая-либо армия или парамилитарная организация еще раз войдет на территорию парафии или на кладбище, то он устроит им при помощи зенитки такое «вош энд гоу»[66], что запомнят это до дня Страшного Суда.

Что ж, похоже, святоша просто блефовал. Как обычно. Отец был прав, утверждая, что религия – это опиум для народа.

Пятнистый Ми-28 «Хавок» сделал круг над парком и обстрелял окрестности из двух тяжелых пулеметов, установленных в открытых дверях. Стрелки отважно высовывались наружу – я так и ждал, что кто-то из них выпадет и повиснет на тополях. В западный край парка лупили мины. Я спрятал голову, потому что воздух вокруг завыл от осколков. Но я еще успел увидеть шаулисов, бегущих под огнем к домам на улице Таинств, бывшей Свободы. Ми-28 сделал еще круг и улетел.

– Кажется, – сказал я, сползая ниже, – вор из оувер[67]. Фаревелл ту армс[68]. Им Вестен нихтс Нойес[69]. Фрайкор надрал твоим землякам задницу. Вы проиграли, уважаемый гаспадин Калачленис.

– Кончай, Ярек, – враждебно засопел Индюк. – А вообще-то, ты должен был мне объяснить. Сам знаешь, что именно.

Я открыл рот, чтобы сказать нечто умное, нечто, что было бы достойно моего IQ, достигавшего на пике 180. Я говорил вам о своем IQ? Нет? Может, и хорошо, что нет. Мать всегда злится, когда я хвастаюсь своим IQ. И поговаривают, что школьный психолог, когда увидел результаты тестов, использовал формулировку «чернобыльский мутант». Это разошлось, добралось даже до катехизички. Катехизичка отреагировала весьма откровенно – использовала формулировку «дьявольское семя». И в городе сразу же перестали нас любить.

Я не успел сказать ничего умного. Вдруг что-то шандарахнуло, жуть как рвануло, земля затряслась, и мне показалось, что арматура, из этой земли торчащая, свернулась, словно дождевые черви. В воздухе завоняло мочой, говном и кордитом, а на наши головы посыпался град осколков бетона, щебня, песка и всяких прочих элементов.

– О боже! – простонал Индюк, когда один из вышеупомянутых элементов ударил его в поясницу. – О боже, Ярек, Ярек, ты только посмотри… Посмотри только на это…

Я посмотрел. И нервно захихикал.

То, что упало на Индюка, было крышкой для унитаза. Обычной такой крышкой из пластика, украшенной большими, вырезанными перочинным ножом инициалами «Р.З.» и несколькими шрамами от погашенных сигарет.

Да, любезные мои, есть многое на свете, что и не снилось нашим мудрецам.

– Ярек… – Индюк вдруг толкнул меня в бок. – Слышишь? Кто-то плачет.

Я прислушался. Нет, мой чуткоухий приятель не ошибался. Кто-то плакал, и плач это пробивался сквозь взрывы и канонаду, был тихим, но другим, так отличающимся от громов и воплей.

Я снова высунул голову из воронки и осмотрелся, на этот раз пристальней. Окрест я не видел никаких войск. Повсюду стелился по земле тяжелый смердящий дым. Он затягивал также Бисмарк-штрассе – на том участке, который был виден из-за деревьев. Там стоял, коптя, словно смоляная бочка, разбитый грузовик.

Плач – как я понял – раздавался со стороны паркового сортира. Взрыв, который мы услышали минуту назад, нашел свое объяснение, как нашел его и феномен летающего сиденья от унитаза – он, как и большинство феноменов, оказался явлением банальным и естественным. Просто какой-то из отступающих шаулисов дивизии «Плехавичюс» принял скрытый в кустах туалет за укрепленную огневую точку и выстрелил по нему кумулятивной гранатой из РПГ-9. Граната серьезно разрушила конструкцию и сорвала дверь, украшенную интернациональным символом стоящей по стойке «смирно» дамочки в платье. Взрывная волна напрочь выкорчевала или потрепала также окружавшие сортир кусты, явив миру надписи и граффити на останках строения. А за останками строения кто-то плакал – явственно и жалобно.

– Что делаем? – спросил я.

Индюк задумался. Я знал над чем, поскольку я задумался над тем же самым. Над воронкой все еще пели пули. АК-74, «штурмгеверы», М-16 и «галили», из которых оные пули выпускали, находились довольно далеко, а это означало, что упомянутые пули медленны и не обладают силой, чтобы пробить бедро, плечо, живот или руку чистенькой маленькой дырочкой. Мы знали, что медленная пуля может ударить в тело, словно комок мокрой глины, может превратить место удара в отвратительную смесь из крови, мяса и клочков одежды и остаться в теле или – что хуже – выйти с другой стороны, захватив с собой немало того, что находится у человека внутри.

В общем, тут было над чем задуматься.

Задумавшись, я читал надписи на стене туалета. В стрессовых ситуациях нет ничего лучше, чем чтение, честно вам скажу. Books, как говорят на MTV, feed your head[70].

На обнаженной взрывом стене сортира были накарябаны картинки, представляющие возбужденные фаллосы, якорьки, виселицы и трезубцы. Имелась там также намалеванная черной краской надпись: «БАЙЕРН КРУТЫ, ФК КЕЛЬН ЖМОТЫ, А ЛКС – ЖИДЫ».

Чуть пониже кто-то выписал мелом косым, красивым и плавным, хоть и несколько неровным почерком, без использования больших букв и игнорируя правила пунктуации: «жжем жидов готовь огонь за иисуса богу назло дьявол ошибка в молитве грех сионский».

Снизу кто-то прокомментировал синим аэрозолем: «МЕШУГЕНЕ ГОЙ»[71].

А еще ниже – кириллицей: «ИПУ ТВАЮ МАМУ ЕВРЕЙ».

Рядом виднелось искрометное четверостишие:

Хоть зимой

хоть летом

сук узнаешь

по беретам.

Дальше фигурировало накарябанное поспешно, куском кирпича, истекающее страстью и отчаяньем признание: «I REALLY WANNA FUCK YOU AL»[72]. Остаток имени объекту диких желаний полиглота оторвала граната из РПГ-9. Что ж, могла это быть Алиса, мог быть и Альбин. Да и хрен там мне до этого было дело. Для меня это с тем же успехом мог оказаться Альманзор с горсткой рыцарей[73].

Под англосаксонским признанием я заметил родную польскую идеограмму, представляющую схему женского полового органа. Художник, осознавая невысокую ценность картины и сомневаясь в интеллекте зрителя, подстраховался от неверного прочтения, украсив картину соответствующей подписью – и при этом вовсе не использовав иноязычную версию.

– Что делаем? – повторил Индюк; пульки посвистывали весьма радостно, а тот некто плакал все жалобней.

– Можем получить, – сказал я сквозь стиснутые зубы. – Можем, можем, можем.

– Так что делаем?

Я подумал. Какое-то время.

– Идем. Быстро, Индюк, перебежками!

И мы выскочили из воронки, и побежали, и грянулись об изрытую осколками землю, вскочили и побежали снова. Мы могли получить по пуле. Но это нужно было сделать. А вы, спрошу я вас, сидели бы в воронке, услышав чей-то плач? Нет, вы не сидели бы. Так отчего же, сука, вы удивляетесь нам?

Мы добрались до сортира и увидели плаксу. Ох и скверно она выглядела. Ох и заметно было, что эта киска не всегда ела «вискас».

– Анализа! – засопел Индюк, с трудом хватая ртом воздух. – Что ты тут…

– Не стой! – заорал я. – Хватай ее – и в воронку! Бегом!

Нам удалось. Мы не получили по пуле. Те, посвистывая над парком, заняты были другими делами. Мы добрались до нашей воронки и скатились на самое ее дно, причем я рассадил себе локоть о кусок бетона, изображая в этот день «Рэмбо: Первая кровь»[74].

– Анализа, – выдохнул я. – Что ты тут делаешь? Срань господня, девушка! Откуда ты тут взялась?

Анализа пригнулась, стиснула голову поцарапанными коленками, собрала вокруг задницы остатки юбки и разревелась на всю мощь.

Индюк сплюнул и устроился на трофейном сиденье от унитаза. Я тоже сплюнул, но в найденный на дне воронки кусок газеты. С одной стороны было напечатано: «ЩЕ БАСТУЕТ ФА», с другой: «РИ СЕБЕ НЕМНОГО РО». Тогда я подарил себе немного роскоши и прилепил заплеванную бумагу к окровавленному локтю: РО снизу, ФА сверху. Анализа продолжала реветь.

– Ну, Аня, – сказал я. – Перестань. Все уже хорошо. Не бойся, мы не бросим тебя одну. Как закончится эта херня, проведем тебя домой.

Анализа зарыдала еще громче. Я печально покачал головой.

Анализа, как и все мы, была типичным ребенком эпохи. Ее мама, которой я не знал, родом из Плоцка, откуда и сбежала через «зеленую границу» в ФРГ. Она была тогда на ранних сроках беременности Анализой, а беременности не хотела и ни за что не получила бы паспорт или свидетельство Курии. Оказалась в Шнайдемюль, прежней Пиле. Тут, в судорожных поисках врача-абортера, она познакомилась с одним немецким инженером; трах-бах, полюбили друг друга, поженились и решили сохранить девочку. Инженер скоро получил арбайт[75] в Остпройссен[76], а потом перевелся в Сувалки и начал работать на нашем «Хольцкомбинате». Странным он был мужиком, этот инженер, влюбленный во все польское; якобы даже подавал на польское гражданство, но не получил его, поскольку был евангелистом. Считал Польшу богоизбранным местом, страной и народом с великой исторической миссией, и вообще, «нох ист Полен нихт ферлорен»[77], ур-р-ра. Серьезный такой был у него, говорю вам, пунктик на этой теме. Поэтому после перевода в Сувалки он отдал дочку в польскую школу. Аусгерехнет в нашу школу, в гимназию Святого Духа. Дочка, естественно, номинально была католичкой. Полностью звалась она Аннелизе Будышевски, но все ее называли Анализа. Мать Анализы, которую я не знал, умерла в 1996 году во время эпидемии холеры, завезенной румынами. Помните, тогда примерно шестьдесят тысяч человек умерло от этой холеры, которую называли «Чаушеску» или «Дракула». Тех, кто заболел и выжил, юморно называли «дупа боли», что по-румынски означало «выздоровел»[78]; с тех пор это стало популярным названием выздоравливающего.

Рядом с воронкой разорвалась мина. Анализа пискнула и сильно прижалась ко мне, так вцепившись в мои руки, что я не мог отряхнуть землю, полетевшую мне на голову.

– Ну, все хорошо, хорошо, Аня, – сказал я, скрипя песком на зубах. Анализа тихонько всхлипывала.

Индюк, надев наушники моего уокмена, нырнул в разноцветные спагетти кабелей разбитого телефонного коллектора. Высунув кончик языка, он копался там, дергал провода и тыкал в соединения вынутой из кармана отверткой. Индюк одержим электроникой, это его хобби. У него просто невероятный врожденный талант к таким вещам. Он может исправить и смонтировать что угодно. Дома у него есть коротковолновая станция и самопальная стереосистема. Он тысячу раз исправлял и усовершенствовал мой «Сони» и мой «Кэнвуд». Индюк, думаю, мог бы и в песок ввернуть лампочку так, чтобы она засветилась. Я лишь диву даюсь ему – сам я в технике абсолютный чайник, даже «жучок» на пробку не могу поставить. Оттого-то у нас с Индюком союз: он подсказывает мне на матеме и физике, а я ему – на польском и истории. Этакая малая сельская самопомощь, «Консалтинг Компани ЛТД».

Парк снова начал сотрясаться от взрывов, Фрайкор обрушил на фронт литвинов все, что имел: минометы, безоткатные орудия, ракеты. Сортир, куда то и дело прилетало, серьезно уменьшился в размерах. Дым полз по земле, втекал в нашу воронку, давил.

– Анализа?

– Да?

– Ты была в парке, когда началось?

– Нет, – всхлипнула она. – Я шла в школу и… меня схватили… И затянули в парк… в кусты…

– Все, все, Аня. Все хорошо. Не плачь. Теперь ты в безопасности.

Хрен там.

В западной части парка взлаяли ручные пулеметы, грохнули гранаты. С обеих сторон раздались боевые крики.

– Форвартс! Готт мит унс!!![79]

– Лету-у-ува!!!

Этого еще не хватало. Обоим воюющим сторонам пришла в голову одна и та же мысль, и мыслью этой было наступление. Что хуже, какой-то доморощенный Гудериан[80] из Фрайкора решил вести свой блицкриг прямо на нашу воронку, чтобы ударить шаулисам во фланг.

Мы прижались к земле, распластались, словно насекомые, между плитами и арматурой.

– Фойер фрай! – орал кто-то у самой воронки. – Фердаммт нох маль, фойер фрай! Шиесс дох, ду хуренсон![81]

Дальнейшие вопли заглушила яростная серия из М-60 – так близко, что я слышал, как гильзы градом сыплются на бетон. Кто-то крикнул, ужасно крикнул. Только раз – и сразу утих. Сапоги скрежетали по бетонной крошке, гремела канонада.

– Цурюк! – кричал кто-то наверху, из глубин парка. – Беайлунг, беайлунг! Цурюк![82]

– Лету-у-ува!

Ну конечно, подумалось мне. Зелигаускас контратакует. И тоже прямо на нашу воронку, мазафака.

Неподалеку от воронки залаяли АК-74, не так, как М-16 Фрайкора, тупее, громче, а на них сразу же наложился грохот гранат и рвущие уши взрывы мин.

– О Иису-у-усе! – безумно завыл кто-то у самого края воронки.

Анализа, лежавшая рядом со мной, тряслась, скорчившись; тряслась так сильно, что мне приходилось прижимать ее к бетону, иначе эта дрожь вскинула бы ее над землей.

– О, И… сусе-е-е! – повторил кто-то рядом, тяжело опал на край воронки и скатился прямо на нас. Анализа вскрикнула. Я не стал кричать, потому что онемел от страха.

Был это шаулис, без шапки; светлые, будто солома, волосы его были покрыты кровью. Кровь заливала левую глазницу и всю шею. Казалось, что под мундиром у него алая футболка. Он лежал на дне воронки, свернувшись, в коротких судорогах скреб грязь сапогами, потом перевалился на бок, завыл, жутко застонал и открыл глаз. И взглянул на меня. И крикнул, давясь кровью. Зажмурился, лицо у него тряслось.

Не помню, говорил ли я об этом. Я не красавчик. Чернобыль, сами понимаете. Генетические изменения.

Ничего с этим не могу поделать. Ничего.

Генетические изменения.

Шаулис открыл глаз и снова взглянул на меня. Спокойней. Я улыбнулся. Сквозь слезы. Шаулис тоже улыбнулся. Я бы хотел верить, что это была улыбка. Но я не верил.

– Пить… хочу… – сказал он отчетливо. По-польски.

Я в отчаянии глянул на Индюка, а Индюк в таком же отчаянии глянул на меня. Оба мы в абсолютном отчаянии глянули на Анализу. Анализа беспомощно пожала худенькими плечиками, а подбородок ее нехорошо трясся.

Неподалеку от нашей воронки с грохотом разорвалась ручная граната, засыпая нас крошкой. Мы услышали дикий ор, а потом – резкую серию из «ингрэма». «Ингрэмы» высокоскорострельны, и серия прозвучала так, словно кто-то разодрал над нами гигантское полотно. Вверху что-то зашебуршало, крикнуло: «Шайссе!» – и скатилось на нас.

Мы снова присели.

То, что на нас скатилось, было добровольцем из Фрайкора, одетым в пятнистый комбинезон – яркий, но совершенно бесполезный в городских боях. Вся грудь комбинезона, от висевшего на шее уоки-токи до декорированного футлярчиками пояса, была темно-красной от крови. Доброволец скатился на дно воронки, странно напрягся и выдохнул, при этом большая часть воздуха ушла, булькая, сквозь дыру в груди.

– Пить, – повторил шаулис. – О, Иисусе… Пить… Воды-ы!

– Вассер, – забулькал доброволец, очень невнятно, потому что рот его был забит кровью и песком. – Вассер… Битте… хиль… фе, битте… Хильфе-е-е![83]

Анализа первой заметила характерную форму, распирающую рюкзак добровольца. Потянулась, разрывая застежки, и вытащила бутылку кока-колы. Индюк взял ее и умело сорвал крышечку о выступающий из земли кусок арматурины.

– Как думаешь, Ярек? Можно им дать?

– Нельзя, – ответил я, а с голосом моим происходило что-то странное. – Но нужно. Нужно, сука.

Сперва мы дали шаулису – в конце концов, какой-то порядок должен быть, а он оказался в нашей воронке первым. Потом, сперва вытерев ему губы платочком, мы дали попить добровольцу из Фрайкора. А потом мы очистили от крови горлышко бутылки и сделали по глотку сами – Анализа, Индюк и я.

Вокруг на миг почти стихло; щелкали одиночные выстрелы, ровно лупил М-60 со стороны стадиона. Доброволец из Фрайкора вдруг напрягся – так резко, что с треском разошлись «липучки» на его комбинезоне.

– О… Иисусе… – сказал вдруг шаулис и умер.

– Ю… кэн’т бит зе филинг…[84] – простонал доброволец, а потом на груди его вспенились кровь и кока-кола.

И он тоже умер.

Анализа уселась на дне воронки, обняла колени руками и разревелась. И правильно. Кто-то, чтоб ему, должен ведь был оплакать солдат. Они это заслужили. Заслужили хотя бы такой реквием – плач маленькой Анализы, ее слезы, катящиеся, будто горох, по грязному личику. Они это заслужили.

А мы с Индюком проверяли их карманы. Так тоже было нужно, этому нас учат на уроках выживания.

Согласно с тем, чему нас учат, мы не трогали оружие – у шаулиса были гранаты, у фрайкора – «беретта» и «кампфмессер». Индюк сразу забрал уоки-токи и принялся их крутить.

Я заглянул в карман комбинезона добровольца и нашел там плитку шоколада. На плитке было написано: «Милка Поланд, бывший Э. Ведель»[85]. Я вытер плитку и дал ее Анализе. Та взяла, но не двинулась с места: все так же сидела, скорчившись, сморкаясь и тупо глядя перед собой. Я заглянул в карманы шаулиса, потому что при виде шоколада у меня подвело желудок и рот наполнился слюной. Сказать честно, я бы охотно взял половину плитки себе. Но так ведь нельзя, верно? Если в компании есть девушка, то нужно заботиться в первую очередь о ней, нужно за ней присматривать, кормить ее. Это ведь понятно. Это ведь так… так…

По-человечески.

Разве нет?

У шаулиса шоколада не было.

Зато в кармане мундира у него оказалось сложенное вчетверо письмо. Конверт был тут же, без марки, но адресованный – кто бы мог подумать! – в Польшу, в Краков. Кому-то, кто звался Марылей Войнаровской.

Я заглянул на секундочку в письмо. Потому что шаулис был мертвым, а письмо не отослал. Я заглянул туда на секундочку. «Ты мне снилась». Так писал шаулис. «Это был очень короткий сон. Сон, в котором я стою рядом с тобой и прикасаюсь к твоей руке, а твоя рука такая теплая, Марыля, такая мягкая и теплая, и тогда я там, в своем сне, подумал, что люблю тебя, Марыля, потому что я и правда тебя люблю…».

Я не стал читать дальше. Как-то не испытывал необходимости узнать, что там дальше, да дальше там особо и не было ничего – только подпись в конце страницы: «Витек». Витек, не Витаутас.

Я вложил письмо в конверт и спрятал в карман. Подумал, что, может, отошлю это письмо, отошлю его Марыле Войнаровской в Краков. Потрачу злотый на марку и отошлю это письмо. Как знать, может, оно дойдет до Марыли Войнаровской. Как знать. Может, дойдет. Хотя, говорят, много писем исчезает на границе во время проверки почтовых вагонов.

Индюк, сидя посреди кабелей, словно баклан в гнезде, копался в уоки-токи, из которого доносились свист, треск и обрывки разговоров.

– Оставил бы ты это, – сказал я, чувствуя накатившую злость.

– Тихо, – сказал Индюк, прижимая наушники от уокмена к уху. – Не мешай. Я ловлю частоту.

– Да на кой хрен, – не выдержал я, – ты ловишь частоту? Жопу свою лови, если уж нужно тебе что-то ловить, кретин ты несчастный. Пищишь, сука, и пищишь: если кто услышит, то бросит нам сюда гранату!

Индюк не ответил; склонившись, он продолжал копаться в кабелях телефонной станции. Над воронкой пели пули.

Анализа похныкивала. Я сел рядом и обнял ее. Так ведь нужно, правда? Она такая маленькая и беззащитная в этой паршивой воронке, в сраном парке Короля Собесского, где вокруг идет сраная война.

– Ярек? – хлюпнула Анализа носом.

– Что?

– У меня трусов нет.

– Что?

– У меня трусов нет. Отец меня прибьет, если я вернусь без трусов.

Ха, не исключено. Инженер Будишевский славился железной рукой и железной моралью. На этом у него был просто пунктик – кажется, я уже упоминал об этом. Я представил себе Анализу в гинекологическом кресле у доктора Здуна, который должен дать диагноз насчет ее девства. Доктор Здун, вот уже некоторое время зарабатывавший не тем, чем раньше, поднялся на такого рода справках, поскольку без таких справок начинались сложности с церковным браком, а если девушка была несовершеннолетней, она могла оказаться в исправительном доме в Ваплеве. А левые справки, как я слышал, стоили шесть тысяч злотых. Целое богатство.

– Аня?

– Да?

– Сделали тебе что-то? Прости, что спрашиваю, знаю, что хрен мне до этого, но…

– Нет. Они ничего мне не сделали. Стянули с меня трусики и… прикасались ко мне. Ничего больше. Они боялись, Ярек… Прикасались ко мне, и постоянно оглядывались, и не откладывали свои автоматы…

– Тихо, Аня, тихо.

– …воняли страхом, потом, дымом, воняли тем, чем воняет здесь, в этой яме, тем, что остается после взрыва… И тем, чем воняют мундиры, знаешь, чем-то таким, от чего слезятся глаза. Я этого не забуду… это мне ночами будет сниться…

– Тихо, Аня.

– Но они ничего мне не сделали, – прошептала она. – Ничего. Один хотел… Весь трясся… Ударил меня. По лицу меня ударил. Но они бросили меня и убежали… Ярек… Это уже не люди… Уже нет.

– Это люди, Аня, – сказал я убежденно, прикоснувшись к письму, которое шелестело у меня кармане.

– Ярек?

– Что?

– Сказать ксендзу? О том, что со мной сделали?

Девчонка и правда была не местная. Евангелистско-неофитское влияние инженера Будышевски совершенно убило в ней инстинкт самосохранения.

– Нет, Аня. Ничего не говори ксендзу.

– Даже на исповеди?

– Даже. Анализа, ты что, спала на религии или как? Исповедоваться нужно в грехах. Если ты что-то украдешь или если станешь поминать имя Господа всуе. Если не будешь почитать отца своего. Но там не написано, что нужно исповедоваться, если кто-то силой стянет с тебя трусики.

– Э-э, – неуверенно протянула Анализа. – А грех нечистоты? Да и что ты в этом понимаешь? Ксендз говорит, что ты и твой отец – вы в душе атеисты, глухие и слепые, как-то так… Что ты не… Как он это там говорит? А, да, что ты – не подобие Божье. Нет, я должна исповедоваться… А отец меня убьет.

Анализа свесила голову и снова принялась всхлипывать. Что ж, выхода не было. Я задушил в себе гнев на ксендза Коцюбу. Мужчина, который сидит рядом с женщиной в воронке от бомбы, должен о ней заботиться. Успокоить ее. Дать ей почувствовать себя в безопасности. Верно же? Я ведь прав, да?

– Анализа, – сказал я жестко. – Ксендз Коцюба дурак и гребаный фармазон. Сейчас я докажу тебе, что разбираюсь в катехизисе и Писании. Ведь сказано в… послании Амброзия к ефесянам…

Анализа перестала плакать и теперь смотрела на меня с открытым ртом. Выхода не было. Я дальше погнал по Амброзию.

– Сказано, – молол я, корча умное лицо, – что пришли кадуцеи…

– Разве не саддукеи?

– Не мешай. Пришли, как я и говорил, саддукеи и эти… ну… мытари к Амброзию и сказали: «Воистину, святой муж, совершает ли грех еврейка, которой римские легионеры насильно сняли трусы?». А Амброзий нарисовал на песке круг и крест…

– Что?

– Не перебивай. И сказал святой: «Что тут видите?» «Воистину, видим крест и круг», – ответили мытари. «Тогда воистину говорю вам, – сказал Амброзий, – что се доказательство, что не совершает греха ваша женщина, и лучше ступайте себе в дома ваши, мытари, потому как не без вины и вы, и не судите, дабы не судимы вы были. Ступайте себе, поскольку воистину говорю вам – сейчас возьму камень и кину в вас тем камнем». И ушли мытари в большом стыде, поскольку согрешили они, очерняя оную женщину. Поняла, Анька?

Анализа перестала рыдать и прижалась ко мне. «Спасибо тебе, святой Амброзий», – подумал я.

– А теперь, – я встал, расстегнул штаны и вылез из них, – снимай свою порванную юбку и надевай мои «Ли». Черта с два твой отец помнит, в чем ты была, когда выходила из дому. Ну, давай.

Я отвернулся.

– А об этом, – добавил, – забудь. Ничего такого не было, поняла? Это был сон, Анализа. Все это – просто сон, дурной сон, этот парк, эта война, эта воронка, эта вонь и этот дым. И эти трупы. Поняла?

Анализа не ответила, только сильно прижалась ко мне. Индюк некоторое время смотрел на нас со странным выражением лица, а потом вернулся к своим кабелям и соединителям. Он как раз отрегулировал уоки-токи так, что теперь слышался оживленный диалог, прерываемый пиканьем «конца связи», которое звучало так, словно собеседники заканчивали каждую фразу, отрыгивая в микрофон.

Я, преодолевая отвращение, стащил с шаулиса не слишком-то измазанные кровью штаны и натянул на себя. Они падали с меня, поэтому я сел и взялся регулировать пояс. Индюк оставил в покое радиостанцию, вытащил из набитых карманов своей куртки небольшое радио и странно выглядевшее оборудование. Включил радио – раздалась церковная музыка, что означало: это польская станция. Я не стал протестовать. Музыка не была громкой, а вокруг вот уже некоторое время не слышалось ни выстрелов, ни криков.

Анализа, присев, вытирала теперь платком лицо и руки. Индюк подсоединил странное оборудование к торчавшим из земли кабелям, положил рядом уоки-токи и наушники от моего уокмена. Снова принялся морочиться с радио – слышалось потрескивание и визги, обрывки мелодий и статика.

– Слушайте, – сказал он вдруг. – Аусгерехнет, я поймал Варшаву. Что-то там происходит. Какой-то движ или что.

– Наверняка синагогу жгут, – выплюнул я скрипевший на зубах песок. – Как всегда. Было бы о чем переживать.

– Или церковь жгут, – отозвалась Анализа. – Как в Лодзи. В Лодзи сожгли церковь. Те, ну… говорили в телевизоре. Как их называли? Ага, Кирилл Росияк и Мефодий Прухно.

– Именно. Бросай Варшаву, Индюк, лови Гданьск или Крулевец. Узнаем, что на фронте. Мне надоело сидеть в этой воронке, и еще я до чертиков проголодался.

– Ну, – сказала Анализа. – Я тоже…

– Тихо, – сказал Индюк, наклоняясь над радио. – Это не то. Это что-то другое. Какая-то демонстрация.

– Говорю же, церковь.

– А есть в Варшаве церковь?

– Вчера точно была. Потому что шел дождь.

– Тихо, говорю. В Варшаве, в районе Урсус, демонстрация перед «Интернэшнл Харвестер». Типа, куча людей. О, как раз Марчин Кениг говорит.

– Марчин Кениг? – Анализа поправила на себе мои «Ли» и подкатила штанины. – Его уже выпустили из тюрьмы?

– Вот ты глупая, Анализа, – сказал Индюк. – В тюрьму его сажали еще при Союзе, а теперь он полгода этот, как его, предводитель Руха. Каписчо?[86]

– Си[87], – кивнула Анализа, но я знал, что она гонит. Не могла она каписчо, потому что этого никто не каписчо.

– Индюк, сделай погромче, – сказал я. Мне, понимаете ли, было интересно, что может сказать Марчин Кениг. В последнее время много говорили о Марчине Кениге.

– Громче? – спросил Индюк. – Хочешь громче, Ярек?

– Я ведь, аусгерехнет, и говорю. Ты что, оглох?

– Ну, тогда прошу.

И в этот момент Марчин Кениг заорал на весь парк. Отовсюду. Со всех сторон. На весь парк, на стадион и кто знает, не на весь ли город. Индюк засмеялся, похоже, весьма собой довольный.

– Шайссе! – крикнул я. – Что это?

– Колонки стадиона, – похвастался Индюк. – Я добрался до них через централку. Соединил…

– Выключи это, зараза!

– Ты хотел громче, – снова засмеялся наш умелый электротехник. – Так вот тебе громче. Пусть все слушают. Не бойся, Ярек. Кто просечет, что это из нашей воронки? Лучше послушай, что этот чувак говорит.

Я послушал.

– У меня был сон! – крикнул вдруг Марчин Кениг, а толпа, собравшаяся под фабрикой «Интернэшнл Харвестер» в Урсусе, орала и рычала. – У меня был сон![88]

Стрельба смолкла, ударило еще несколько одиночных выстрелов, где-то громыхнула мина, протарахтел вертолет. А потом все стихло. Весь город. Были только Марчин Кениг и толпа, собравшаяся под «Интернэшнл Харвестер».

– У меня был сон, а во сне том наступил день, день истины! День, когда истиной, очевидной и понятной для всех, стало то, что мы все братья, что мы равны друг другу! День, когда мы поняли, что нет границ, что границы – не что иное, как только линии на картах ничего не значащей бумаги! День, когда мы извергли из наших душ яд ненависти, каким поили нас многие поколения! И вот он приближается, этот день, братья!

Толпа кричала, гудела, шумела. Кто-то хлопал. Кто-то пел «Мы все преодолеем». Кто-то скандировал: «Юден раус!»[89] Кто-то свистел.

– У меня был сон, и в моем сне этот мир сделался наконец-то Царством Божьим на земле! У меня был сон, и истинно говорю вам, братья: это был пророческий сон! В этом сне люди всех рас, верований, убеждений, цвета кожи и национальностей протягивали друг другу руки и пожимали их! Стали братьями!

Над парком все еще вставал дым, но дым этот, казалось, редел, словно его прогонял многократно усиленный голос Марчина Кенига, гремящий из колонок стадиона с ничего не значащим названием, в парке с ничего не значащим названием. Над городом с ничего не значащим названием вдруг засияло солнце. Так мне показалось. Но я мог и ошибаться.

– У меня был сон! – крикнул Марчин Кениг.

– У меня был сон! – ответила толпа. Не вся. Кто-то пронзительно свистел.

– Прочь! – крикнул кто-то. – Прочь на Кубу!

– Нам говорят, – кричал Марчин Кениг, – что настала эра свободы, всеобщего счастья и благополучия. Приказывают нам работать, есть, спать и срать, приказывают нам кланяться золотому тельцу под музыку, что льется в наши уши! Нас запутали в сеть приказов, запретов и повелений, которые должны заменить наши совесть, разум и любовь! Они желают, чтобы мы стали скотом, который доволен огражденным пастбищем, скотом, который радуется даже проволоке под напряжением! Приказывают нам убивать, говоря: «Deus vult»[90]. Окружили нас границами, которые пролегают по нашим городам, нашим улицам и нашим домам! Границами, которые пролегают по нашим душам! Но хватит! Мы говорим: «Нет!» Потому что я видел сон! Сон о том, что эра ненависти уходит в беспамятство! Что близится новая эра, Эра Исполнения Мечтаний!

Толпа кричала.

– У меня был сон! У меня…

И вдруг Марчин Кениг замолчал, а из громкоговорителей ударил перепуганный рев толпы; что-то лопнуло, кто-то неподалеку от микрофона крикнул: «Господи боже!», и еще кто-то заорал: «Врача-а-а-а!»

Снова что-то заскрежетало в колонках.

– Оттуда стреляли, оттуда… С крыши… – крикнул кто-то нервным, рваным голосом.

А потом наступила тишина.

Тишина была в радио Индюка, и тишина была в парке Короля Собесского. Я подозревал, что тихо было и на площади перед фабрикой «Интернэшнл Харвестер» в Урсусе.

Через какое-то время радио Индюка снова заиграло – и играло оно теперь фортепианную музыку. Некоторое время ноктюрн лился из колонок стадиона «Остмарк Спортферайн», но Индюк почти сразу разорвал свои сложные соединения, и теперь уже играл только его микроскопический динамик.

Анализа не плакала. Сидела, опустив голову, в абсолютной тишине, а потом посмотрела на меня. Смотрела долго; я знал, что она хочет о чем-то спросить. Индюк тоже молчал и тоже смотрел на меня. Возможно, он тоже хотел о чем-то спросить.

Не спросил.

– Шшит[91], – сказал он наконец.

Я не стал комментировать.

– Но фьюче[92], – добавил он через миг. Этого я тоже не прокомментировал.

Мы сидели в воронке еще какое-то время. Вокруг царила тишина. Замолчали моторы улетевших литовских вертолетов, стихли вой «скорых» и крики патрульных отрядов, которые прочесывали северный край парка. Не пойми когда наступил вечер.

Мы вылезли из воронки. Было тихо, веял спокойный вечерний бриз, освежая, но не остужая, как какой-нибудь «Олд Спайс». Мы пошли, обходя трупы, горящие машины, дыры в асфальте и завалы битого стекла.

Мы прошли по мостику через Черную Ганчу. Река, как нам казалось, в тот вечер воняла значительно сильнее, чем обычно.

«Макдональдс» работал.

На улицах было пусто, но изо всех окон доносились MTV, «Джукбокс» и «Радио Москва». Группа «Эйприл, Мэй, Дикей» исполняла свой последний хит из альбома «Болезнь разума»:

Hail, we greet you

We, children of the past

Those about to die

In our rags of light,

translucent and pale

Hail!

Попрощались мы на Новом Рынке. Говорили мало. Хватило обычного: «До завтра», «Щюс», «Ариведерчи». Ничего больше.

На моей улице было пусто. Новаковский успокоился, играл на пианино Брамса – громко, словно решил заглушить MTV, доносившееся из соседских окон.

Hail!

You’ve come at last

Not a minute too late

Hail, long awaited Age

Age of Hate!

Больше в тот день ничего не случилось.

Ну, разве что вечером пошел дождь, а вместе с каплями воды с неба упали тысячи маленьких зеленых лягушек.

Больше – ничего.

Перевод Сергея Легезы

Мария Галина. Привет, старик!

– Ты чего, мужик? – спросил Сергей Степанович.

Он только что вылез из ванны и потому был красный, распаренный и неловкий. Майку и треники натягивал впопыхах, и ткань неприятно липла к телу. К тому же майка была грязная. Он как раз думал сунуть ее в стирку, но тут раздался звонок.

Предпраздничный день выпал на рабочий, что было по-своему хорошо. Тетки из бухгалтерии хотя и ворчали, что, мол, дома дел невпроворот, втайне радовались возможности похвалиться своими кулинарными талантами и принесли в коробочках оливье и заливное, домашнюю буженину и пирог-лимонник. Лилька, которая ухаживала за вдовым заместителем по АХЧ Мендельсоном, так и вообще притащила нарезку осетрины и банку красной икры. Выяснилось, что Мендельсон осетрины принципиально не ест, и Сергею Степановичу достался дополнительный ломтик.

А он как раз осетрину любил. Но сам для себя жалел покупать, баловство какое-то. А тут праздник все-таки.

Так получилось, что с его, Сергея Степановича, подначками и тостами отмечали почти до конца рабочего дня, хотя вдовый Мендельсон нетерпеливо дергал коленом, потому что провожал дочь с внуками в Турцию и злился, что Новый Год придется встречать в аэропорту, а тетки рвались домой, к елкам и семьям. Сергей Степанович тоже в конце концов поехал домой, устроившись у окна на сиденье автобуса и просто так, от скуки, время от времени протирая ладонью в перчатке запотевшее стекло. В образовавшуюся прореху иногда вплывали из сумерек новогодние огни искусственных елок, пестрые, украшенные серебряной мишурой праздничные витрины, но потом все опять ныряло в тусклые чернильные сумерки, на автобусном стекле нарастал иней, огни расплывались и шли золотыми нитями, словно бы Сергей Степанович плакал, хотя он вовсе не плакал.

К его остановке автобус уже пустел, спальный район тут нечувствительно переходил в лес, тянувшийся далеко за окружную. Поначалу в лесу еще попадались косые детские грибки, чудовищные корявые бабы-яги, словно бы вырезанные наевшимися грибов предками, скамейки, изрезанные инициалами, а иногда, если у резавшего хватало терпения, и полными именами, и вообще следы всякого человеческого мусора… Дальше расчищенные гравийные дорожки превращались в тропы, потом и вовсе пропадали сами собой в овражках и буреломах, лес делался все гуще и, как подозревал Сергей Степанович, не кончался до дальнего северного моря, разве что расступался иногда, если попадались на пути деревенька с горсткой бессмысленных огоньков, холодное чистое озеро или блестящий келоидный рубец железнодорожного полотна. Хотя в волков и прочих хищных обитателей Сергей Степанович не очень-то верил, поскольку, как всякий горожанин, справедливо полагал, что в лесу следует бояться в первую очередь маньяков-душителей и диких собак, тоже своего рода отбросов цивилизации, потерявших всякое понятие о должном и недолжном, только четвероногих.

Окно однушки Сергея Степановича выходило как раз на трассу и далее на лес, зубчато вырисовывавшийся на фоне багрового, подсвеченного снизу неба. Вид этот представал взору Сергея Степановича уже лет двадцать, и ему было неприятно думать, что вся его оставшаяся жизнь так и пройдет, с видом на лес.

С автобусной остановки окна, обращенного к лесу, видно не было – чему Сергей Степанович, не отдавая себе отчета, втайне радовался, поскольку окно было темным и слепым; жил Сергей Степанович один, а свет зажигать экономил, и первое, что делал по возвращении – слепо и привычно шарил по стене рукой в поисках выключателя.

Невнятную праздничную тоску он заглушил делами – вынес мусорное ведро в мусоропровод, подмел полы и помыл горку тарелок; вспомнил, что в холодильнике стоит бутылка пива, и чтобы сделать удовольствие еще большим, решил предварительно попариться в горячей водичке. Вот и услышал звонок в дверь, чуть только выбрался из ванны. Звонок был одновременно и настойчивым и неуверенным, если такое вообще возможно – но звонившему это как-то удавалось.

Поскольку никого Сергей Степанович не ждал, то открывать с голым пузом явно чужому человеку было как-то неловко, он замешкался, натянул треники и майку (см. начало нашего рассказа) и в одном шлепанце подхромал к двери. И сказал:

– Ты чего, мужик?

Поскольку на пороге стоял Дед Мороз.

Дед был в красной шубе с меховой овчинной оторочкой, в красной шапке-колпаке, с красной мордой и особенно красным носом. И с мешком, мешок этот, он, отдуваясь, поставил рядом с собой на сбитую плитку пола, почти что на носок валенка, огромного, белого и расшитого красными узорами.

Дед этот Сергею Степановичу сразу не понравился, тем более что пиво в холодильнике, по мере того как на Сергея Степановича, мокрого и распаренного, дышал из разбитого окна лестничного пролета синий клубящийся холод, становилось все менее и менее привлекательным.

– Ты, мужик, ошибся. – Он попытался захлопнуть дверь, но Дедморозов мешок как бы сам собой оказался между дверью и дверным косяком. Видимо, Деду Морозу удалось незаметно и ловко подпихнуть мешок тупым носком своего противного валенка. – Я тебя не заказывал. Это, слышишь, наверное с адресом перепутали. Или ты, или в конторе твоей.

Он хотел добавить – «пить меньше надо», – но сильно пьяным Дед Мороз не выглядел, и ему стало неловко. Тем более он сам пребывал в задумчивом и раздраженном состоянии быстро трезвеющего человека.

– Черемуховая, дом сто тридцать, корпус пять, квартира семьдесят восемь, – сказал Дед Мороз.

– Ну… да, – согласился замерзающий Сергей Степанович. И опять попытался захлопнуть дверь перед носом Деда. Но наглый Дед уже сунул в щель между косяком и дверью свой толстый валенок, а мешок его опять как бы сам собой перевалил через порожек и теперь частично находился в квартире Сергея Степановича, словно бы гигантская разбухшая амеба с обманчиво неподвижными ложноножками.

– Не заказывал я тебя, – сказал Сергей Степанович и даже попытался пнуть мешок ногой, но тот каким-то странным образом увернулся.

Возникла сама собой мысль о розыгрыше: ну, скажем, на работе могли скинуться на приходящего Деда, только вот с какой такой стати? Он особой популярностью среди сослуживцев не пользовался, Мендельсон и тот был популярнее, хотя он, Сергей Степанович, был разведен, и с квартирой, и никаких внуков на шее не сидело.

Может, кто-то из старых друзей? Но друзей, способных на такой широкий жест, у Сергея Степановича тоже не было, бывшие его однокашники все стали серьезными усталыми людьми, да и отношений с ними Сергей Степанович не поддерживал, честно говоря, потому что при нечастых встречах они хвалились машинами, женами и фотокарточками детей, а ему хвалиться было нечем. Разве что бывшая выкинула какую-то неожиданную и злую шутку, с нее станется, но она еще пару лет назад сказала, что претензий не имеет, вышла замуж за какого-то то ли супервайзера, то ли дистрибьютера, и с тех пор ни разу ему не позвонила.

– Устал я, – сказал Дед Мороз густым дедморозовским басом, словно бы на детском утреннике, – умаялся. Шел-шел, вот, пришел, мешок тяжелый, ух, до чего умаялся, зеленые… Ты, Гунька, что стал как столб? Пустишь меня или нет?

Сергей Степанович машинально отступил назад, таким образом, что Дед Мороз с его мешком опять же как-то сами собой оказались в прихожей. Гунькой, сокращенно от Сергуньки, называла его бабка, которой давно уже не было на свете, а больше никто. В школе звали Серым, в институте Серегой, а жена звала его сначала «заинька», а потом просто «слушай, ты…».

– Позвольте, – сказал Сергей Степанович, незаметно для себя переходя на «вы», – кто вы такой?

– Мороз я, сам что ли не видишь, – сказал Дед Мороз устало, – подарки принес. А ты думал, кто? Бэтмен?

– Почему Бэтмен, – растерянно переспросил Сергей Степанович, – какой еще Бэтмен?

– Ну, такой, – Дед Мороз махнул широкими рукавами, встал на цыпочки, насколько это позволяли валенки, – уууу… Тоже ночная тварь. Но я не он. Не он.

«Маньяк, – подумал Сергей Степанович, – псих. Вон, глаза психа, и руками хлопает. Переоделся в Мороза, а что, кто его опознает, в костюме-то?»

Он читал детективы и знал, что запомнить яркий костюм легче, чем человека. Нет лучшей маскировки, чем вырядиться кем-то, стать функцией, утратив личность и особенность. Скажем, ходит-ходит человек в костюме Чебурашки у метро, раздает всякие рекламные проспекты, а потом выясняется, что он самый что ни на есть серийный убийца. Но какой интерес маньяку конкретно в Сергее Степановиче? И откуда маньяк знает его детское прозвище?

– Шел я издалека, – тем временем говорил Дед Мороз, стаскивая шубу и путаясь в ее боярских рукавах, – подмерз изрядно. Ух, как подмерз…

Шубу Дед Мороз кинул на галошницу, мешок же подхватил и деловито двинулся на кухню. Встревоженный Сергей Степанович засеменил за ним следом, мимоходом обратив внимание, что под шубой у Дед Мороза оказалась примерно такая же шуба, только потоньше и полегче. Словно бы Дед Мороз был луковицей, послойно одетой в несколько шкурок.

Дед Мороз тем временем деловито хлопотал у стола, извлекая из мешка виски, неплохое, но, как опять же мимоходом отметил Сергей Степанович, blended, нарезку осетрины – точно такую же, какую по незнанию суровых законов кашрута принесла Мендельсону Лилька, банку красной икры и белый пухлый багет. К виски прилагались два тяжелых стакана, а к икре – лимон, который Дед Мороз ловко нарезал ломтями на синем кобальтовом блюдце, которого у Сергея Степановича сроду не было.

«Все-таки розыгрыш, – подумал Сергей Степанович, хватая воздух ртом, – но чей, чей?»

– Да ты садись, Гунька, не стой столбом, – Дед Мороз ловко подпихнул под Сергея Степановича табурет, – вот, выпей, все ж таки Новый Год, а не кот насрал.

– Дед Мороз, а выражаетесь, – укорил Сергей Степанович, – что детишки подумают?

– Какие еще детишки? Ты, Гунька, вроде вырос! Ладно, поехали.

Дед Мороз сидел на кухонном табурете по-хозяйски, широко расставив колени, обтянутые красным… кафтаном? – гадал Сергей Степанович, а когда Дед Мороз открыл рот, чтобы влить туда золотистое маслянистое виски, то Сергей Степанович отметил, что борода у Дед Мороза либо очень хорошего качества, либо настоящая, что уж и вовсе ни в какие ворота не лезло, потому что таких сугубо кинематографических бород у наших людей не бывает.

– Ты закусывай, закусывай, – заботливо сказал Дед Мороз.

Сергей Степанович покорно взял ломоть багета и положил на него сверху ломтик осетрины.

– Лимон еще положи, – посоветовал Дед Мороз.

Сергей Степанович положил сверху на желтоватую осетрину тоненький, словно бумажный, просвечивающий ломтик лимона. Почему он никогда сам не устраивал себе такие вот праздники? Стеснялся? Деньги копил? А на что их копить?

– И правда, на что? – повторил Дед Мороз печально.

«Я же вроде ничего не говорил… Или говорил?»

Прицел, под которым человеческий мозг обычно рассматривает реальность, у Сергея Степановича несколько сбился.

– К окну подойди, – сказал Дед Мороз и намазал хлеб сначала маслом, а потом красной икрой. Подумал и положил сверху ломтик лимона.

– Зачем?

«Я подойду к окну, а он меня в спину».

– Чего трясешься? Не трону тебя, дурень.

Сергей Степанович осторожно обошел большого красного Дед Мороза и притиснулся к узкому подоконнику. За окном блестящим холодным бинтом разматывалась дальняя трасса, одинокий фонарь бросал на снег желто-розовый сливочный конус света, а там, дальше снег искрился и переливался в свете холодной луны, пока подступившие черные деревья лесопарковой зоны не выгрызали в нем тени, сначала полосатые, чуть размытые, синеватые, а потом сплошные, непроницаемые…

На границе света и тени колебались алые, золотые, зеленые, серебряные отблески, все время смазанные, словно бы немножко не в фокусе, странным образом проявляясь и становясь четче, если смотреть на них украдкой, боковым зрением; тогда они складывались в рисунок саней, с высокой спинкой, украшенной сверкающими узорами, и неподвижные приземистые белые силуэты вдруг сами собой выдвигались из снежной массы, то ли волки, то ли огромные собаки…

– Это что? – шепотом спросил Сергей Степанович.

– Это… Ну, что ты, Гунька, как маленький. Я ж Дед Мороз. На чем мне, по-твоему, рассекать? На «мерсе»? Нет уж, я по старинке, как испокон веку заведено.

– Слушайте, – тоскливо сказал Сергей Степанович, – ступайте отсюда, а? Ну что вам от меня надо?

– Так ведь я к тебе и ехал! – Дед Мороз, который тоже привстал, разглядывая сквозь пластиковое окно свое нестандартное транспортное средство, хлопнул себя по бокам руками и дробно, по-бабьи рассмеялся. – Какое такое «ступайте»! Дорога-то, между нами, нелегкая… Я несся и несся сквозь бесконечный мрак, сперва на белых оленях, потом на белых волках. Мимо пустых селений, мимо замерзших рек. Когда олени устали, волкам я скормил оленей, когда все волки подохли, скакал на мертвых волках…

– Вы детям это тоже рассказываете? – брезгливо спросил Сергей Степанович.

Белые огромные силуэты, словно бы расслышав сказанное, синхронно повернули головы. На миг они стали видны отчетливо, словно бы вдруг приблизившись к окну, так что Сергей Степанович смог различить слипшуюся мерзлыми иглами шерсть и слепые лунные глаза.

– Где ты тут видишь детей? Нешто я зверь, чтобы детей пугать? Я им про Снегурочку, про зайчика. Но ты ж вроде вырос, Гунька. Зачем тебе про зайчика? Мимо пустых деревень ехал я, где последние старики сидят за столами в холодных избах, твердые, точно бревна, а когда луна валится за край земли, поднимаются и идут в гости к соседу за десять верст, пока не собираются за одним столом, все вместе, потому что в безлунные ночи между Рождеством и Крещеньем есть у мертвых свои праздники и свое утешение. Из темных областей земли ехал я к тебе, Гунька.

«Псих, – подумал Сергей Степанович. – Псих-гипнотизер». Он как-то наткнулся в телевизоре на передачу про битву экстрасенсов и теперь имел кое-какое представление о мощи человеческого разума, которую некоторые несознательные личности обращают во зло.

– Послушайте, почему – ко мне? Причем тут вообще я?

– Должок у меня.

Дед Мороз вернулся к табуретке, которая, к ужасу Сергея Степановича, за то время, что Дед Мороз стоял с ним у окна, успела обрасти колючим игольчатым инеем, и уселся, с хрустом обламывая ледяные иглы.

– Испортил я тебе жизнь, Гунька. Всю жизнь испохабил. Ну, так… понятное дело. Я ж Дед Мороз, я вроде как в своем праве, однако ж извиниться хотел. Вот и приехал.

– Что значит испортил? В каком смысле испортил? – пробормотал Сергей Степанович побелевшими губами. Иней нарастал на стекле с краев к центру, затягивая дыру в темноту, где странные существа неподвижно стояли на снегу, задрав головы и глядя в холодное багровое небо, на отсветы городских огней.

– А ты по сторонам погляди-ка, Гунька, – сказал Дед Мороз ласково, – так ли живешь, как хотел? Вот, в этой вот берлоге? На службе этой гребаной? В говне ты прожил, Гунька, в тоске и серой скуке…

– Ну, так… – Сергей Степанович увидел внутренним взором свою холостяцкую однушку с унылыми обоями, еле втиснувшейся румынской стенкой и продавленным диваном, фикус в конторе, помятые лица сослуживцев, востренький носик Лильки, лысину Мендельсона – и вздохнул.

– А в детстве мечтал пиратом быть, – ласково сказал Дед Мороз. – Стоять на носу корабля под черным флагом, эдак, расставив ботфорты, подзорную трубу складывать-раскладывать в загорелых ловких руках, держаться за ванты, стряхивать пену с розоватых брабантских манжет… Море до горизонта сверкает, летучие рыбы на палубу шлепаются, эдак, по дуге, словно бы птички-бабочки… Так и отвечал, мол, пиратом, когда спрашивали – кем стать хочешь?

– Мало ли кем в шесть лет я быть хотел? – сквозь зубы сказал Сергей Степанович, чувствуя, как лицо заливает краска. – Кончились пираты. Какие сейчас пираты на хрен?

– Пираты как раз есть, – Дед Мороз вздохнул и упер ладони в широко расставленные под красным кафтаном колени, – сенегальские, например. Мировое правительство не продохнет от этих пиратов. Просто где оно, Гунька, море? Рыбки летучие где?

Сергей Степанович помимо воли представил себе сверкающее, переливающееся море, встающий на горизонте дальний остров и почувствовал, как что-то царапает в горле.

– У нас с выходами к морям проблема в стране, – сказал он, – только на рубежах родины, и то…

– Ну да, ну да, – согласился Дед Мороз, – Это ты верно сказал. А как астрономом быть хотел, помнишь?

– Ну, – неохотно согласился Сергей Степанович. А сам думал: «Откуда эта сволочь знает?»

– А про телескоп помнишь?

Сергей Степанович ощутил, как рот его сам собой сложился скобкой, как у обиженного ребенка.

– Как хотел телескоп на Новый Год?

– Помню, – сказал шепотом Сергей Степанович.

– А что под елкой нашел? Что Дед Мороз тебе принес?

– Конструктор, – сказал Сергей Степанович и неожиданно для себя горько заплакал.

– Ну будет, будет! – Дед Мороз похлопал его по плечу, и даже сквозь майку Сергей Степанович ощутил смертный холод, словно бы ожог жидким азотом. – Конструктор тоже неплохо. Ты вон как наловчился, даже в инженеры пошел.

– Но я-то хотел телескоп, – горько сказал Сергей Степанович, – чтобы звезды и планеты смотреть. Книгу читал, «Занимательная астрономия» называлась. Перельман Я. И. Я фазы колец Сатурна хотел наблюдать. И Большое Красное пятно на Юпитере. И… Ну, вот, каналы на Марсе. Вроде нет на самом деле никаких каналов. А в телескоп видно. Непонятно. И полярные шапки видны. И сезонные изменения вроде бы у них… А марсоход этот… Воды он вроде не нашел пока. А полярные шапки, между прочим, из це-о-два состоят. То есть сухой лед. И спрашивается, углерод откуда взялся? Углерод – основа жизни, между прочим… И кислород тоже. Есть на Марсе условия для жизни, получается. А уж если их растопить, полярные шапки эти…

Он оборвал себя и горько махнул рукой.

– Ну, переворота в науке ты, положим, не совершил бы, – заметил Дед Мороз. – Ты, Гунька, не гений и гением не был никогда, хоть в астрономии, хоть в строительной акустике. Но телескоп – это да. Тут ведь вот в чем, Гунька, дело. Здесь условия для наблюдения плохие. Световое загрязнение сильное и облачность. Вот ты и записался бы, Гунька, в астрономический кружок, поехал бы в Армению с юными астрономами. Познакомился бы с одной местной девушкой. Показывал бы ей ночью звезды и планеты, ну и слово за слово. Работал бы сейчас в тамошней обсерватории, ну, как я полагаю, эмэнэсом до сих пор, ну там сейчас кризис и неплатежи, но был бы домик с садиком, виноград прозрачными такими гроздями, ночные черные горы… И в личной жизни ты, Гунька, был бы счастлив. И, конечно, это… звездное небо над головой. Было бы его у тебя, Гунька, хоть жопой ешь. А когда у человека есть звездное небо над головой да еще какой-никакой нравственный закон внутри… Читал Канта?

– Что-то слышал, – печально сказал Сергей Степанович.

– А все потому, что не нашел под елкой телескопа, – назидательно сказал Дед Мороз.

– Папа положительно обещал, что будет телескоп, – печально сказал Сергей Степанович, – но там что-то не получилось с тринадцатой зарплатой… И он решил, что конструктор тоже подойдет. Сам-то он как раз в детстве о конструкторе мечтал… А ему барабан подарили. Но ты-то тут причем?

– Как причем? – весело удивился Дед Мороз. – Подарки кто под елку кладет? Кто детишкам подарки разносит? Хорошим – хорошие, плохим – плохие. Кто как себя вел, такие и подарки… – Подумал и добавил: – Хо-хо-хо.

– Подарки взрослые дарят. А врут, что Дед Мороз. Это всем известно. – возразил Сергей Степанович.

– Как это – не Дед Мороз? А я тогда кто? Я ж сам тебе, Гунька, этот конструктор под елочку и ложил.

– Клал, – машинально поправил Сергей Степанович, – мама говорит, нельзя говорить «ложил». Так только невоспитанные дети говорят.

– Ну пусть так. Но я его точно помню, такой, в плоской коробке, в бумагу плотную был завернут, и перевязан такой красной ленточкой, и написано было на плотной бумаге «Сереженьке».

– Но я не хотел конструктор, – всхлипнул Сергей Степанович, – я хотел телеско-оп! Я себя хорошо-о вел! Я весь год без троек. Я так стара-а-ался… Не трогай меня, ты холодный!

– Ну я ж извинился, – сокрушенно сказал Дед Мороз, – я ж вот к тебе специально, под Новый Год, виски вот привез, икру красную. Ты давай, закусывай.

– Значит, ты есть, – с горечью произнес Сергей Степанович, – тогда ты должен делать все как положено, если ты настоящий. А ты наоборот.

– Я и веду себя как положено. – Дед Мороз, поразмыслив, налил воды в стакан и, прикоснувшись пальцем к стеклу, сделал лед для виски. – Откуда ты, Гунька, знаешь, что мне положено?

– Тебе положено хороших детей любить… А ты, выходит, мне жизнь сломал.

– Гунька, – сказал Дед Мороз серьезно и печально, – вот по-твоему, чем мы, создания ночи живем? Как и чем?

– Ну, не знаю я… А почему создания ночи?

– Потому что Дед Мороз приходит к людям в самую страшную, самую темную ночь года. Ночь, когда неприятные силы по земле бродят, Гунька. Откуда ты знаешь, из каких областей он приходит? Из мертвых ледяных стран приходит он, коснуться своим пальцем теплого и живого. Зачем, как ты думаешь?

– Ну…

– Потому что он этим теплым и живым кормится, Гунька. Это его еда, его праздник, новый год его… А люди – ну не дураки же они, вы не дураки то есть. Начали елки эти ставить. А елки нам глубоко неприятны, они как бы сразу и живые и мертвые. Путаемся мы. А тут – сунулся в дымоход или в курную избу, в любую поганую дыру заглянул – как там дела у людей? И на тебе – елка! Бр-р-р…

Он передернул плечами.

– Елка, она, Гунька, что-то вроде репеллента для нашего брата. Зачем, думаешь, на могилы венки еловые кладут? Это чтобы мертвецы не вставали, Гунька. Это, Гунька, последняя печать, зеленая печать, жизнь среди зимы, среди смерти, холода и мрака. А ведь негоже, мы ведь тоже жить свою мертвую жизнь хотим. Ну, мы и… Делать-то что-то надо. Вот мы и встали как-то раз, все вместе, покумекали немного и пошли в люди. То одного отловим, то другого. Поговорим по душам. Подарок оставим… Это, Гунька, называется, обработка населения. Пропаганда. Пиар-кампания. Да хрен его знает, как хочешь, так и называй! Мы, мол, хорошие. Вы свои елки ставьте, хрен с вами, потому что мы хорошие. Ну, правда, лучше, конечно, если елка искусственная, тогда нам, конечно, дышать легче, тут уж мы потрудились – спаси зеленого друга, все такое. Но и натуральная, ладно, хрен с ним. Перетерпим. Если с приглашением. И заглядываем мы к вам буквально на минутку, на минутку, и веселим всех, и подарки оставляем… Вы только пригласите нас: там, чулок повесьте или колпак, мы не можем без приглашения. И придем, и деток порадуем… И про Снегурочку расскажем, и про зайчика. Хо-хо-хо…

– В чем засада? – осторожно спросил Сергей Степанович.

– Вот ты утром побежал чуть свет тогда, кинулся к елке, нашел коробку… А она плоская. Если бы телескоп, то длинная должна быть. Трубой. А эта – плоская. Но ты еще надеялся и дрожащими пальчиками обертку срывал с надписью «Сереженьке». И открыл, замирая духом, и заплакал, и коробку на пол кинул… А папка твой, он между прочим всю жизнь о таком конструкторе мечтал. Он думал, ты обрадуешься. И он вспомнил, как хотел такой же конструктор, чтобы из него танки-самоходки делать, а ему барабан подарили. И расстроился, и на тебя накричал, что ты тварь неблагодарная. Конструктор этот дорогой, Сережа, он, папка, порадовать тебя хотел. Хотя дешевле телескопа, конечно.

Сергей Степанович ясно представил то утро, словно бы упал в него, как в воронку, в то нетерпение, дрожь, азарт, разочарование, горе, и остро почувствовал, как холодит его босые мальчишеские ноги вощеный паркетный пол.

– Сколько таких подарков, сколько обманутых надежд, сколько слез… А нам пища. Мы ведь не радостью питаемся, Гунька. Ну как такой как я может питаться радостью? Не говоря уж о Бэтмене. Ты б его, Гунька видел!

– Причем тут Бэтмен, – пробормотал дрожащими губами Сергей Степанович, – причем тут Бэтмен… Но ведь бывают и правильные подарки. Есть же… ну, которые могут себе позволить?

– А ты думаешь, сбывшаяся мечта приносит радость? Вот хотел пацан пожарную красную машину. Ты когда-нибудь хотел пожарную машину?

– Не-а. Я телескоп…

– Упертый ты, Гунька. А он хотел. С выдвижной лестницей, звонком и все такое. Он ее так хотел, что аж в животе замирало. Взрослые так даже бабу не хотят, как иной пацан пожарную машину. И вот бежит он под елку, и стоит там коробка, перевязанная ленточкой. И он дергает ленточку и открывает эту коробку, а там она! И лестница выдвигается, и блестит она, и гудит, и сверкает, и он вроде бы должен быть рад до усрачки, а вместо этого чувствует какое-то странное опустошение, и там, где была мечта, остается такая метафизическая дырка. Как бы посткоитум, слышал о таком? И он смотрит на эту машинку, и катает ее по полу, и думает, что ж я не рад-то, такая классная машинка, ух ты, моя машинка… что-то лестница плохо выдвигается. Должна хорошо, а она плохо. И гудит она как-то… Не тот гудок, сигнал должен быть звонкий, а этот не звонкий, а какой-то пронзительный… «Ты что, душа моя, не рад?» – спрашивает маменька, он конечно, отвечает, как послушный мальчик… а он, Гунька, послушный мальчик, иначе ему не подарили бы пожарную машинку. Он отвечает: «Что вы, маменька, очень даже рад…», а сам думает, наверное: «Это потому, что там, в магазине, были получше пожарные машинки, просто маменька не ту выбрала, ах, что она в пожарных машинах понимает!» И видя его кислое лицо, маменька вздыхает и идет на кухню доедать оливье, и он остается с этой пожарной машиной один на один и, сам не понимая почему, пинает ее ногой, и лестница отваливается, и он, опять же сам не понимая почему, садится на пол и начинает горько плакать… И ему расстройство, а нам пища. Где тут радость, Гунька? Скажи, где тут радость? Ладно, пошел я.

Дед Мороз встал, взвалил мешок на плечо и двинулся к двери, по пути подхватив с галошницы свой тулуп. Тулуп был красный и сверкающий, словно… словно игрушечная пожарная машина.

– Погоди! – крикнул в широкую спину Сергей Степанович. – Зачем приходил-то?

– Так извиниться же, – сказал, оборачиваясь, чертов дед. – Вот, виски, двенадцать лет, это… блендед, правда, но хороший виски, не паленый. Нарезка – балык осетровых рыб… икра нерки слабосоленая, Сахалинского рыбкомбината. Как бы отступное это, Гунька. Ты уж на меня зла не держи. За испорченную жизнь свою, за жену-стерву, за контору тухлую…

– Лучше б не приходил, – сказал Сергей Степанович и вытер нос тыльной стороной руки. – Я б посидел, пивка выпил, телевизор посмотрел и заснул… Может, обои бы переклеил в каникулы, светильник-бра давно починить пора… а там, после каникул, глядишь, в себя бы пришел – и на работу. А так что? Что я теперь?

Он смолк, осененный ужасной мыслью.

– Это ж ты опять… опять, проклятый! Опять пришел жизнь мою есть? Что ж мне теперь… так остаток дней и думать, что все могло быть хорошо, а теперь уж и не поправишь? Мне мучение, а вам, сволочам, пища?

– Ну… – сказал Дед Мороз, – ну вот это ты, брат, это… ладно, бывай!

Он распахнул носком валенка хлипкую дверь и стал спускаться по выщербленной лестнице, держа мешок на широкой сутулой спине.

– Сколько нас таких? – закричал ему в спину Сергей Степанович. – Вот таких, к которым ты приходишь… извиняться, сукин ты сын, прожорливая лесная тварь! Нежить, нежить!

Он колотил кулаками по перилам, не ощущая боли, потом, забыв захлопнуть дверь, кинулся к кухонному окну, где иней, наросший изнутри и снаружи, оставил крохотное, размером с человеческий глаз, отверстие, и тер его, тер, тер ладонью, как раз чтобы успеть увидеть, как на миг проясняется контур саней – страшных, костяных, и сидящий на облучке скелет подхватывает поводья, и страшные мертвые звери разом трогаются с места и, не оставляя следа, исчезают во мраке, там, за окружной, где лесопарк переходит в лес, а потом и в мертвый лес, лежащий далеко за пределами ведомых нам полей…

Сергей Степанович стоял и плакал, потом подошел к столу, плеснул виски в стакан и сделал жадный глоток, но спиртное было как вода, никаким, безвкусным…

Тогда он распахнул окно и, щурясь от ударившего в лицо колючего ветра, высунулся до половины наружу, на миг подумав, как нелепо он будет выглядеть на снегу, в майке и трениках, с подогнувшейся ногой и вывернутой шеей…

На миг зрение у него вновь обострилось, как бывает, когда раздергивается завеса обыденного, так что он увидел, как где-то далеко-далеко скелет на облучке натянул поводья и костяные сани остановились, подняв тучу сверкающего снежного праха, и Сергей Степанович отчетливо понял, что остановились они потому, что седок тоже хочет посмотреть на крохотную, будто поломанная кукла, лежащую на снегу фигурку… И ждет, недвижно и спокойно, ибо нежить может ждать вечно.

Он отшатнулся и с треском захлопнул окно, обрубив столб морозного воздуха, ворвавшийся в кухню, постоял задумчиво, разглядывая остатки застолья, сделал себе бутерброд с икрой, так же задумчиво съел его, поднял валявшуюся рядом с мусорным ведром газету «Из рук в руки» и, шаря пальцами по строчкам, нашел нужный телефон.

– Это товары для детей и юношества? Доставка? Да, и вас с Новым Годом. Да, телескоп. Любительский. Самой простой модели. Да, это вполне подойдет. Сколько? Ничего себе! Нет, не передумал. Нет, не обязательно сегодня. Можно и после каникул. У вас нет каникул? Знаете, я думаю, это даже лучше. Что нет каникул, я имею в виду.

И продиктовал адрес.

Якуб Новак. Тяжелый металл[93]

Военный дневник Карателя.[94] Ножи, гарроты, кастеты, мачете, катаны, гранаты, мины, бомбы, базуки и как минимум одна старая добрая пушка. И стволы, много стволов. Крупные, громадные и еще больше, раздутые до чудовищных размеров под бойким пером художников. Стволы огромнейшие, толстенные, как стероидные ноги протагониста. И держал он их без малейшего усилия, фаршируя свинцом гангстеров, которые напоминали панков (сперва) или сутенеров (позже). Вот уже пятнадцать лет. Столько прошло с того момента, как я впервые взял в руки польскую версию комикса.

Военный дневник Карателя. Этими словами начинался каждый выпуск. Диалоги и моральные дилеммы сведены до минимума, куда важнее – ономатопеи, передающие взрывы и треск ломающихся зубов, выбитых пистолетным стволом. Все так просто.

Военный дневник. Как рассказать о войне?

Чувствую себя скверно. Сердце колотится, запястья трясутся, внезапные мурашки мчатся наперегонки по венам рук. У меня ледяные пальцы, горящие уши и слезящиеся глаза. Яйца съеживаются, ищут укрытия в слабом теле. Как рассказать о безумии?

Меня зовут Лукаш Озимчук. Мне двадцать пять. Всю жизнь я живу в Люблине. Последние годы – в зоне непосредственного контакта с чудесью (несмотря на все усилия, Пограничье продолжает разбухать, в наши головы вливается скривица). Я служил стационарным выпрямителем во Второй Люблинской роте Пограничья, которой командовал капитан Анджей Озимчук. Мой отец. Рота входит в состав Рубежного полка, который возглавляет строгиня Михальская.

Строгиня. Хватало одного ее взгляда, и все – я, отец, весь полк – все мы готовы были отправиться в самый ад. И отправлялись.

Меня заставляют все рассказать. Три дня. Вся жизнь. И даже больше.

* * *

Люблин благоухал, а чувства путались. Потому что Люблин благоухал мягкой шелестящей зеленью, приятно пах освежающей теплой тьмой. Я сидел по-турецки с пивом в руке. Он был мой, а я – его. Если бы я сейчас вскочил, разогнался и прыгнул вниз на эти сорок метров, Люблин не дал бы меня в обиду. Подхватил бы, вынес назад, на крышу. Я пил, слушал шумы внизу, раскидывал руки, широко разводя ладони, каждой порой вбирая июльский ветер, – и правда так думал. Поэтому предпочитал не подходить к краю.

Я сидел на крыше высотки, в которой прожил всю жизнь. Бетонный молох, неровно изломанный несколькими состыкованными друг с другом сегментами. Тринадцать этажей, четырнадцать лестничных площадок и почти тысяча жителей. Даже теперь, во время конфлакта. Он и его приятели по микрорайону сверху казались монструозными угловатыми гадами, плывущими в пушистой зелени. А я сидел на хребте бетонного змия, наслаждался пивом и неподвижностью. Покой был близок, как никогда. Я ощущал его присутствие сразу за границей зрения, словно тот таился за моей спиной.

Я ждал отца. Они вышли неделю назад на «Улане», новом струполоме, направленном на люблинский участок в рамках пополнения европейских сил Всемирного Союза. Боевые испытания машины, спущенной с барселонских стапелей: новые органические фильтры должны были обеспечить эффективное функционирование в Пограничье на полных восемь дней – и до трех недель в условиях обороны, при отключенном деструпителе, на случай проблем с поиском обратной дороги. Первым рейдом «Улана» командовал капитан Анджей Озимчук.

Папа.

Почувствовав давление в районе лимфоузлов, я отставил бутылку и медленно опрокинулся на спину. Они приближались. Я улыбнулся ночному летнему небу. Какие времена года бывают там, в бездне? Давление росло. Я прикрыл глаза, зная, что сейчас случится. Миг-другой в молчании, в неподвижности, все словно на паузе. И, словно кто-то внезапно нажал на «пуск» – опять смешение чувств. Небо расселось, растрескалось, его вдруг вырвало матовым светом, и одновременно освобождался несимметричный сверкающий металлический абрис. Ветер застонал меж высотками, ему вторили противоугонные сирены машин. Громко, сильно, высоко, словно гитарное соло. Мне и самому захотелось поорать.

«Возвращайся домой».

Все – в долю секунды. Быстрее, чем глазом моргнуть, чем моргнуть мыслью. Но этого оказалось достаточно. Прежде чем Пограничье исчезло, прежде чем сомкнулась рана в небесах, я заглянул в бездну. И тогда внешности заглянули в меня, лизнули изнутри мое тело и душу. Язык чудеси, кислый и волосатый, оставил липкие следы в памяти. Выжирал лица, растапливал слова. Перемешивал все. Искривлял.

Острая боль вокруг шеи, тупая ломота в суставах. И жесточайшее головокружение. Опора исчезла, я падал и возносился одновременно, мир вокруг задрожал и закружился, я и сам кружился, все быстрее и быстрее, все кривее. Кривой язык убегал из искривленного рта, полз куда-то по щеке в сторону уха, туда же ухреначили окосевшие глаза. Кривые голосовые связки хрипели в искривленной гортани.

К счастью, я отрыгнул защитным супом из щавеля и копченой ливерной колбасы. Зажмурился, укусил себя за язык. Сильно. Слезы помогли, чуток промыли голову. Глубокий вдох. Я широко открыл глаза. Пограничья не было. Был «Улан».

Я не без труда поднялся (руки-ноги сделались словно резиновые, суставы не слушались), протер украдкой мокрые глаза. Раскачивающийся струполом опускался медленно. Доставит своего капитана почти на порог, прежде чем отправиться на аэрину в Майданеке. Прекрасная машина. Напоминала помесь большого угловатого ежа с носорогом. Тонны металла, обслуживаемые тридцатью людьми: десятки острых, в несколько метров, выростов, испещренный иллюминаторами тяжеленный панцирь, разсгуст на носу, все еще горячий, вибрирующий и испачканный постструпными ошметками. Стабилизаторы дышали вонючими парами Пограничья, желтые прожекторы сканировали крышу и меня. Я почти физически ощущал на себя взгляды, бросаемые из-за штор темных комнат в домах вокруг. Точняк, народ, здесь живет ваш герой. Здесь дом Анджея Озимчука.

Гордость дает столько сил. Распрямляет тело, распрямляет мысли.

«Улан» опустился низко, прямо надо мной, отрезал половину мира. Я почувствовал запах топлива, горячей стали и бездн. Невольно опустил голову. Изнутри выскочил мужчина в черном мундире. Когда он шел по крыше в мою сторону, струполом отлетел на несколько метров и медленно развернулся к нам носом. Темная фигура, еле различимая за одним из бронестекол, подняла руку в прощальном жесте. Мы помахали ей в ответ. «Улан» механически фыркнул, будто от усталости, а после канул в ночь, к части.

– Это была строгиня? – спросил я отца.

Тот кивнул, вглядываясь вслед машине, слегка рассеянный, будто некая его часть улетала вместе со струполомом.

Наконец он повернулся в мою сторону и улыбнулся. И мне не понравилась эта улыбка, искренняя и одновременно хмурая. Так кривились мне люди в чужих, подброшенных войной воспоминаниях о похоронах.

– Как оно? – спросил он, кладя мне руку на плечо. Была она тяжелой и принесла далекий плач младенцев. Один из самых жестоких отзвуков чудеси.

– Окей, – соврал я. А он смотрел на меня, словно пытался припомнить. Или выучивал меня заново.

– Все в порядке? – спросил я.

– Наверняка.

Он тоже не умел врать. Его глаза, красные от усталости, глубоко сидящие в синих морщинах, – не умели.

Мы услышали сирены, высокие звуки сложились в короткое сообщение. Где-то на окраинах города плеснуло скривицей. Как бы не было жертв.

– Наверняка, – повторил отец.

Его рука становилась все тяжелее. Я обнял его за пояс. Он благоухал моим детством. Счастьем.

Мы медленно двинулись к спуску на лестничную клетку.

– Мама уже спит.

– Это ничего.

Пойдем домой, папа.

* * *

Она снилась мне, в который раз. Мы были одни, а она шла ко мне. Опять это чувство: знаю ее по миру до войны, уже встречал когда-то, до того, как она стала той, кем есть – единственной выжившей из первых переводчиков. Единственной, кто в одиночку вернулся из Пограничья. Опять это изматывающее чувство, что я знал ее до того, как она показала миру, как сражаться, до того, как сделалась нашим лучшим оружием. Живой легендой.

Снилось мне, что она подошла близко. И сделала еще шаг. И тогда знакомая фигура распалась на отдельные детали. Сверкающая чернота кожи мундира. Отблески на металлических пряжках ремней на груди. Бледная, натянутая кожа лица. Губы. Изгиб бровей, решительный, острый. Волосы, упрятанные под фуражку. Губы. Приметная повязка на глазу, которого нет. Длинные ресницы того, который есть. Губы. Кости скул: острее, чем брови.

Губы.

Разбудили меня звуки из-за стены, настолько громкие, что пробились сквозь заглушку. Секс родителей успешно прогнал эрекцию и сон. Первые два рассветных часа были душными и неудобными, я потел в пододеяльнике, мечась в нем, как куколка в липком коконе. Это самый безопасный способ провести ночь при нынешней конфигурации приливов скривицы на Пограничье, стыкующемся с моей комнатой. Спать под одеялом было бы рискованно, грозило бы течью. Поэтому я сплю на одеяле, в хлопковом типа-спальнике. На одном из форумов на темной стороне сети кто-то советовал использовать комплекты постельного белья из «Джиска»:[95] специфический состав хлопка, из которого они изготовлены, вместе с расцветкой покрытия будто бы дают неплохие результаты. Я наездился за ними (в городе, наверное, больше читавших эти группы, чем я полагал), но оно того стоило. Все подтвердилось.

Знаю, как все это звучит. Эта война искривляет. Ждет, пока ты окажешься один, слабый, измученный и неуверенный. И тогда протягивает к тебе лапу. Хватает за загривок стальной хваткой и, смеясь, гнет к земле. А ты сползаешь все ниже. Несмотря на то, что стараешься, что сражаешься, чтобы остаться собой, с неподдельными воспоминаниями и настоящими лицами вокруг.

Я сражался и съезжал все ниже. Все мы сражались.

Наконец в половине седьмого я выбрался из кровати. Утренние ритуалы: сменить диск с заглушкой, включить лэптоп и залогиниться в службах по обе стороны сети (но так, чтобы не прочесть пока ни единого сообщения, еще не пора), просмотреть сообщения из штаба, информирующие о положении Пограничья, пятьдесят отжиманий, потом душ.

Я пробормотал приветствие занятой на кухне матери и вошел в ванную. Отец брился возле умывальника.

– Что так рано? – спросил он, не отрывая взгляда от отражения в зеркале.

– Выспался, – пожал я плечами и потянулся за зубной щеткой.

– Я тоже, – усмехнулся он сам себе.

Мы немного помолчали. Я украдкой присматривался к отцу.

Он очень изменился со времен моего детства. Недавно меня шокировал снимок, на который я наткнулся в старых комиксах. Первое причастие: мордастенький пацан в «Альбе» не по росту (я получил ее после Мариушика, который в моем возрасте был повыше) и белых кроссовках-софиксах, а позади – полноватый седеющий сорокалетний мужчина в широких отутюженных штанах и кошмарной цветастой рубахе с короткими рукавами и узором из огромных маков. Я вообще не помнил его таким: мягким, вежливым человеком с приятным лицом и телом накаченного младенца. Чувака, чьи основные обязанности до войны ограничивались организацией культурно-просветительной программы для солдат части.

Возле меня же стоял наголо стриженный статный мужчина. Весь в татуировках, которые оживали, когда двигались сильные мышцы под ними. Высокий, как будто со времен того снимка он продолжал расти вместе со мной. Изрезанное шрамами лицо капитана Анджея Озимчука никто не назвал бы вежливым.

– Я нашел его следы в нескольких сгустках, – сообщил он наконец.

Я замер. Ждал, что скажет дальше

– Редкий сложный узор, – закончил он. – Но слабый, неприметный. Осциллировал в сгустках, текущих к неньютоновским каналам. Похоже, что Мариуш пытается вернуться через семантический порядок.

Мариуш. Мой старший брат. Столько лет заключенный в больную ткань Пограничья, терзаемый чудесью. Он немо выл искусными мозаиками, которые я складывал в цельную картинку из текстов и образов, разбросанных якобы без всякой системы по светлой стороне сети. Столько лет невообразимых мук.

– Позже я пришлю тебе координаты, – сказал отец. – Поищешь новые следы.

– Может, удастся еще одно сообщение сложить. – Я не сумел скрыть возбуждение.

– Хорошо бы. Нам нужно спешить, чудесь собирается с силами. Намечается что-то крупное.

Сердце мое застучало еще сильнее.

– Близится время наступления, – сказал я.

Он только кивнул. Наступление. Слово это возвращалось все чаще, как симптомы смертельной болезни. Мы зря обманывали себя тем, что ситуация стабильна и наблюдаемые в бездне перемещения врага – только ложная тревога, но вместе с тем этого же мы и боялись больше всего. Наступления чудеси, окончательного вторжения.

Не знаю, что еще можно было сказать. Впрочем, он тоже не знал.

– Я делаю яичницу! – долетел до нас голос с кухни.

– Так точно! – откликнулся отец, а я встал под душ.

Я был так взволнован! Новые следы Мариуша означали новые координаты мест, в которых нужно искать очередные фрагменты сообщений от него. Пленника и жертвы. И нашего лучшего шпиона.

Когда я вышел из кабинки, отца в ванной уже не было.

Я оделся и зашел на кухню. Мама мыла посуду, на столе ждал завтрак. Одна порция. Тарелка яичницы и обязательные шесть котлет.

(Хорошо, если я съедал две. В последние месяцы все больше еды оказывалось инфицированной. Маме приходилось увеличивать порцию, поскольку львиная доля того, что она готовила, отправлялась в мусорное ведро. Я чувствовал, что ей это не нравится, но пока она молчала.)

Одна порция.

– Мама.

Она повернулась в мою сторону.

– Ну, ешь же.

Стукнули входные двери.

– Папа…

Он ушел. Мама же выглядела пойманной врасплох. И опять мне пришла на ум мысль, столь же неприятная, как свербеж под гипсом: вот уже какое-то время они совсем не разговаривали друг с другом. Не при мне.

– Ты иногда так на него похож, – сказала она и отвернулась к мойке.

Мне показалось, она пытается что-то объяснить. Я прикоснулся ладонью ко влажному лбу, в кухне было жарко.

Некоторые воспоминания остаются, словно нежелательные фотографии, которые мы прячем в конвертах на дне ящика или в глубоко запрятанных папках жесткого диска. Неприятные и мучающие нас, они не желают выцветать – остаются выразительными и явственными, высокое разрешение позволяет их многократно увеличивать.

Как в то субботнее утро. Наплыв на остывающую яичницу. Наплыв на широкую спину матери, белые маргаритки рассыпаны по гранатовому полиэстровому лугу халата, помнящего еще наши завтраки перед тем, как нужно было бежать в младшую школу. Наплыв на сверкающий в утреннем свете патрулировщик за окном (кажется, модели «Люблин»), который висит над зеленью Саксонского парка и сканирует его подвижными щупальцами.

Долгие мгновения молчания давили на желудок, будто испорченная еда. Радио не помогало – станция со светлой стороны: идиотские песенки, фальшивый оптимизм информационных сервисов, совершающий на семантическом фронте маневр, обозначенный как «исчезновение войны». Большая эшелонированная иллюзия, тем больше отвратительная в своей необходимости.

Завтрак рос у меня во рту. Мама все еще стояла у мойки. На самом деле я, кажется, понимал, отчего она молчит и стоит спиной, в беззвучном, нарастающем напряжении.

– Ты слышала о Мариуше? – спросил я. – Может, удастся его…

– Он умер!!! – заорала она гортанно, совершенно не по-человечески. – Ты не понимаешь?! – надрывалась она. – Умер!!!

Отвернулась и заревела в голос. Словно сирена, предупреждающая о скривице.

Не знаю, сколько это продолжалось, пока я не встал, не пошел к ней, не обнял – так сильно, как только сумел. Вся трясущаяся, она, пусть и тяжелее меня, была хрупкой и маленькой, готовой сломаться. Или – уже сломанной.

Я уже писал об этом. Война искривляет. Но мы сражались, каждый по-своему.

Я не плакал. Думал о том, как искать старшего брата.

* * *

Тяжелый металл. Дохрена тяжелого металла.

Скрежет, треск, визг, сталь стонет и пищит, изгибаемая и ломаемая, плюется искрами, кашляет стружкой, трется сама о себя, похрустывая, трется о нас с характерным хлюпаньем, выгибается с писком, выгибается и горит, напрягается и ломается с грохотом, раз за разом расплескивая вокруг энергию, жар, летят угловатые осколки, скрежет, треск, визг, стальные стоны, тяжелые стальные крики.

Это был наш – братьев – первый вылет в Пограничье на малом, легко бронированном патрулировщике. Мариуш на рулях, рядом отец, я – на заднем сиденье. Мы получили в лоб большим металлическим контейнером, плотно наполненным чудесью.

Вспышка, темнота, вспышка, безжалостный стробоскоп, с каждым кошмарным сном все медленнее. Писк наших тревожных систем, боевой рык разогнанной машины чудеси, будто стадо механических слонов. Резкий толчок, а с ним – грохот стекла и металла, рубящих все вокруг. Мы орем – все трое, когда острые осколки режут наши тела, вонзаются в руки, ноги, головы. Крик Мариуша быстро прерывается рассекающей ему горло пружиной. Стальной фрагмент брони патрулировщика стесывает кусок кожи с головы отца, хлестнув меня его лицом, его ухо падает мне за шиворот, зубы втыкаются мне в щеку, сталь шасси рвет икры. Большие фрагменты обеих машин ломают нам кости, а те трескаются и рвут нас изнутри, стремясь поскорее вырваться наружу. После чего происходит самое худшее.

Броня не выдерживает и разрывается под напором удара. Нас заливает чудесью, которая воет почти по-человечески, почти так же, как мы, мягкие и твердые одновременно. Чудесь, словно чернейший призрак ночи, давит наши останки своей бесформенной сутью и плещет скривицей по нашим сознаниям.

Тогда все начинает вихриться, боль уменьшается, холодное, суровое дыхание бездны обезболивает до самого прихода спасательной экспедиции. Страдание придет лишь позднее, вместе с безжалостным режимом реабилитации, – придет и будет расти. Чудеса, которые сотворят со мной и отцом лишенные рта голубые техношаманы, окажутся, однако, ничего не стоящими. Потому что они потеряли Мариуша, оставили его в бездне.

А он все пытается вернуться. И заставляет меня складывать все новые сообщения – свидетельства своей пытки. Аудиовизуальные угрызения совести, которые я получаю на компьютер.

* * *

Сообщения от Мариуша я леплю из файлов, которые вылавливают поисковики, запрограммированные на координаты локации в Пограничье, где отец и его люди наткнулись на следы моего брата. Внешне это простые программы – разновидность краулеров, непрестанно просеивающих содержимое светлой стороны сети и пересылающих мне файлы, в которых Мариуш размещает фрагменты своих сообщений. Я пользуюсь четырьмя поисковиками, все получил от отца. Национальный, обработанный коллективом программистов при Варшавском университете и приспособленный к нюансам польскоязычного Интернета; два – помощнее, созданные европейским инфосемантическим отделом ВТО; и четвертый, использующий странный интерфейс, который разработали киберсапатисты где-то в искривленных мексиканских джунглях. Что интересно, несмотря на сумасшедшие требования к железу, софт, контролирующий использование процессора и запущенные программы, вообще их не регистрирует.

Часть из получаемых файлов – не более чем спам, рассылаемый анонимными автоматами из темных закоулков Интернета.

Часть – комментарии под снимками, размещенными в сети.

Порой – графики, аудио и видеофайлы. Реже – фрагменты кода.

Я собираю их все и загружаю в сетевой конвертер, висящий на затемненном портале варшавских инфосемантиков. Через какое-то время – несколько часов, дней, недель – я получаю файл, искривленный информацией от Мариушика. И тогда я просто должен ее отыскать.

Это может оказаться снимок леса, на котором только после многократного зума пара десятков пикселей складываются в его лицо (он так сильно старается не показывать страданий) и руку, поднятую в приветственном жесте.

Это может оказаться аудиофайл, тридцатиминутный однообразный скрежет, который я пускаю в фулл-режиме и слушаю по кругу целую ночь, пока не уловлю его слова, пробивающиеся сквозь стену густого, ранящего уши треска. Обычно Мариуш пытается в меру точно вычерчивать позиции чудеси, чтобы мы могли заранее выслать сгустколоматели на Пограничье. Реже он просто нас приветствует, жалуется, что страдает и скучает. Тогда мы оба плачем.

Это может быть текстовый файл. Несколько слов, никогда больше пяти, чаще всего три.

«Люблю тебя, братец».

С точки зрения безопасности, чтобы не допустить искривлезаражения моего оборудования, сразу после прочтения весточки я уничтожаю ее и форматирую сектора, на которых она находилась.

* * *

Во время войны каждый день – особенный. Но тот, начавшийся скандалом на кухне, должен был стать и вовсе исключительным.

Я запрограммировал поисковики координатами, которые выслал мне отец, после чего сбежал из квартиры, не в силах вынести перекатывающуюся сквозь нее тишину. Отец не вернулся, мать закрылась в спальне. Лифт, поскрипывая, опустил меня с седьмого этажа. Воняло в нем летней многоэтажкой: потом подмышек, сигаретами и собачьей шерстью. Когда я вышел из лифта, Чехов плеснул в меня липким солнечным светом. И я с радостью подставился под него. Прошлепал к своей лавочке между высотками, в тени каштанов.

В лицее обществоведение нам преподавал профессор Недзельский – двухметровый обладатель степени магистра и огромных яиц. Он прогуливался между партами, ничуть не стыдясь своего гигантского вздутия в паху и тем вызывая у меня и одноклассников неясный дискомфорт, а у моих одноклассниц – интерес, смешанный с испугом. Как-то Недзельский попросил меня описать район, в котором я живу. Я ответил, что Чехов – спальня Люблина.

Ну ладно, что еще?

Ничего, просто спальня Люблина

Наверняка ведь можно сказать о нем что-то еще?

Да нет же, спальня Люблина. Десять с гаком тысяч людей, каждую ночь поэтажно укладывающихся в огромный герековский[96] могильник.

Я до сих пор не изменил своего мнения. А профессор Недзельский оказался одной из первых жертв конфлакта – сгорел во время протечки чудеси в доме отдыха в Венгожеве.

Я сидел на лавке, погрузившись в свое собственное лето. Поглядывал на людей вокруг, и было неплохо. Почти нормально.

Пянтковская, вдова с первого этажа, пропалывала клумбу с цветами, двадцать квадратных метров эрзаца сельского подбилогорайского садика, по которому она отчаянно тосковала вот уже почти тридцать лет.

Татуированный бычок из высотки напротив тянул за собой толстого детеныша, который не хотел возвращаться домой. Отец бормотал проклятия под козырьком желто-голубой шапочки «Мотора Люблина». Говнюшонок, чтобы его достать, орал во все горло: «Лю-у-убли-иня-а-анка!!!»[97]

Сухопарая чужая тетка подошла к лавке, на которой я сидел. Вокруг ее костистых лодыжек крутился самый жалкий из псов во всем мире: сонная помесь немецкой овчарки с таксой. Пес с явным усилием поднял лапу, сосредоточенно отлил в каких-то паре метров от меня, после чего и он, и она ушли.

Почти нормально. Если знаешь, на что не обращать внимания.

От цветочной клумбы, на которой горбатилась Пянтковская, доносились еле слышные неприятные писки. Какое-то время назад один из патрулей выявил там место протечки локальной органической формы чудеси (пристыдив меня при случае, – я должен был сам сориентироваться!): маленькие розовые осьминожки, похожие на крохотные ладони, ползли по грядкам на нашу сторону и крались в траве к детской площадке. Одновременно они инфицировали семантическую сферу: если слишком долго слушать их попискивание, можно было испытать приступ, сходный с афазией. Жилая администрация, договорившись с армией, вручила Пянтковской соответствующее оборудование и дополнительные пять сотен к пенсии. Тогда старушка смогла взяться за работу: выжигание чудеси ручным лазером. Семанкустические атаки ей не были страшны, поскольку Пянтковская была глухой, словно пень. Этакая субсидиарность эпохи войны.

Я сидел далеко, однако на всякий случай включил заглушку. Мне нужно было обдумать проблему с родственниками, но я предпочитал не думать вовсе. И только несколькими песенками спустя из приятного отупения меня вывела новая соседка.

Она въехала недавно и жила где-то выше, несколько месяцев мы сталкивались в лифте и между домами. Она выглядела как лицеистка. Я помнил таких со школы: учились на одни пятерки и первыми решались взять водку на школьные поездки. Ростом выше меня. Тело бледное, худое, волосы неопределенного цвета и длины, веснушчатая мордашка. Она мне нравилась.

Я не услышал, о чем она спрашивает.

– Что? – Я вынул наушник.

– Спрашиваю, свободно ли.

Она стояла надо мной, сунув руки в карманы джинсов. Серфингистка на ее футболке атаковала высокую волну.

Я знал, что лавки вокруг пустуют. Она знала, что я знаю. Я знал, что она знает, что я знаю. Или как-то так.

– А то. – Я робко подвинулся.

Она уселась рядом, вытянула ноги, перекрыв половину дорожки. А меня вдруг кто-то запер в невидимой сауне. Ни одна девушка по собственному желанию не садилась рядом со мной со средней школы. Все тридцать восемь способов начать разговор, долгими вечерами приготовляемые как раз для такого случая, испарились у меня из головы. Вернутся, когда будут не нужны.

От бордюра приплыла струйка мочи печальной овчаркотаксы.

– Осторожней, – сказал я, ткнув пальцем в коричневую струйку, текущую от газона к ее ногам.

Я повернулся к бредущим в десятке метров от нас виновнику безобразия и его владелице.

– Нда, он тебя подмочил.

– Я думал, прямо здесь дуба даст.

– Он бедняжка. Рак кишечника.

– Знаешь эту бабу?

– Это моя мама, – ответила она и помахала владелице больного пса. Та в ответ махнула рукой с сигаретой со странной экспрессией, словно старая индеанка, отправляющая дымовое сообщение. – Она редко выходит из дома.

Я покраснел.

– Прошу прощения.

– Да не за что, – улыбнулась она. И вправду – до черта веснушек. – Дагмара.

– Лукаш.

Чтобы пожать друг другу руки, нам пришлось вытащить их из карманов брюк. Ее оказалась более влажными.

– Тебя зовут как нашего пса.

– Он что, тоже Лукаш?

– Йеп, почти. – Она повела глазами и глянула на мать. – Ее идея, зовем Лукасом.

– Обалдеть.

– Правда?

Мы опять замолчали. Она носила вьетнамки. Длинные пальцы ее ног словно махали мне.

– Люблю их, – сказала она, глядя на наушники, свисавшие из ворота моей футболки. Я совсем забыл о невыключенной заглушке, оттуда доносились ошметки музыки. – Однажды я оглохла на их концерте. Пришлось пару раз кольнуться.

– Куда?

– В жопу, куда ж еще?

– А где ты была на их концерте?

Она хихикнула.

– В Кракове.

– Завидую. – Я говорил искренне. Эти шоу сильно укрепляют иммунитет, особенно если живешь в такой протекающей дыре, как Люблинщина. – Несмотря ни на что – хорошая вакцина.

Она глянула на меня вопросительно, слегка удивленно. О войне не говорят. Войну исчезают. Вспоминать ее без причины – все равно что пердеть в лифте.

– Концерт был фантастический, но утром меня разбудило гитарное соло. В моей голове. – Дагмара закинула руки за голову. – К счастью, курс уколов с кокарбоксилазой решил дело.

– О! – Это меня заинтересовало.

– Знаешь, что это?

– Кое-кто из моих знакомых принимает кокарбоксилазу.

– Знакомые?

– Из группы.

– Группы?

– С кача.

– Ага. – Похоже, она подумала о чем-то забавном. – Клево.

– Угу.

– Угу.

Тогда из-за крыши высотки неторопливо выплыл патрулировщик. Широко раскинутые металлические щупальца не двигались – машина закончила сканирование участка и дрейфовала в сторону базы.

Я поднял голову. Краем глаза отметил, что и Дагмара тоже. Почти тотчас пришла нарциссическая мысль: а знает ли она, кто мой отец? Но когда я на нее поглядел, глаза ее были закрыты. Словно она принюхивалась к каштану над нами.

– Ладно, – сказала наконец.

Я понял, что или теперь, или никогда.

– Мне нужно идти. – Она медленно поднялась со скамейки.

Теперь или никогда.

– Пока, сосед.

Теперь или никогда.

– Пока, соседка.

Она направилась к подъезду.

– Дагмара?

– Да?

Высокая и бледная, она была как-то созвучна этому времени года.

– У тебя есть их новая пластинка?

– Нет.

– Тебе подкинуть?

– Ага, отчего бы и нет? – Она посмотрела на часы – большие, желтые, я их раньше и не заметил. Выглядели как блокер чудеси. – Может, заглянешь около семи? Я – в девяносто седьмой.

– Окей. Точно под нами.

– Так я и думала. – Она улыбнулась на прощание. – Пока.

И ушла.

* * *

Сомнения. Конечно, у меня есть сомнения.

Хуже всего, что порождены они самой природой этой войны. Тем, что враг, таящийся в бездне, инвазирует Пограничье и вливается в наш мир в обоих состояниях. Не только через ньютоновское, где он расхреначивает наши тела и те места, где мы живем, но и через семантическое: заражает вирусами мемосферу и калечит наш разум. Изменяет значения слов, образов, воспоминаний, эмоций. Уничтожает главное в нас – межличностное понимание. Отрывает нас от самих себя. И делает это незаметно. Прошел год после завершения лицея, прежде чем я понял, что у меня уже нет друзей.

Еще недавно я знал, как все началось. Словно сквозь туман, помню эмоциональное возбуждение, когда люди нашли способ входить в Пограничье, за которым была уже одна лишь бездна. Так мы установили контакт с Иным. С настолько непредставимым Иным, которое каждому и всякий раз видится иначе, что назвали его чудесью. В восхищении, страхе и беспомощности.

Сейчас не вспомню ни одной конкретной даты, не восстановлю в памяти ни одного телевизионного репортажа. Помню обрывки разговоров с отцом, его спокойные, осторожные объяснения. И переполненные эмоциями ночные разговоры с Мариушем – мы ведь были уже почти взрослыми, но когда пытались представить, как они могут выглядеть, прятались от собственных видений под одеялами. Скоро оказалось, что последствия открытия Пограничья куда более драматичны, чем самые мрачные из наших фантазий. И это длится до сих пор. Хотя до сих пор есть те, кто утверждает, что ситуацию, в которой мы оказались, следует называть контактом, а не конфликтом, что все это – лишь фатальный результат невозможности взаимопонимания. И именно из этой двойственности возник конфлакт – термин, который все не сговариваясь ненавидят. И настолько же не сговариваясь используют. Интерес, страх и беспомощность.

И сомнения. Не помню, была ли изобретена технология, делающая возможным путешествие по Пограничью уже после контакта, или только благодаря ей мы открыли Пограничье и бездну.

Не помню я и того, когда люди отбросили сомнения и объединились, чтобы в рамках Всемирного Союза вместе действовать против чудеси. Как если бы однажды они просто пришли, словно тяжелая грозовая туча, наползающая из-за горизонта: стальные жуки патрулировщиков; сирены, предупреждающий сигнал которых люди ожидают с парадоксальным нетерпением; наземные отряды, прочесывающие наименее очевидные закоулки нашего мира.

Грозовая туча принесла и темную сторону сети, единственное медиа, в котором есть информация о войне. Это на темной стороне прячутся эфемерные сайты на таинственных серверах, которые часто сносят прежде, чем кто-нибудь вообще на них выйдет. Там находятся группы и дискуссионные форумы, которые порой служат источником неоценимых советов, порой же – попросту киберпространствами групповой терапии. Потому что светлая сторона медиа по-прежнему функционирует как огромная машина лжи, призванная восстанавливать равновесие мемосферы. Сотни тысяч людей ежедневно конструируют гигантскую иллюзию, в которую никто не верит. Мне порой кажется, что мы – словно девочка, которая скорчилась в пылающем доме и способна лишь закрывать глаза и затыкать уши, вопреки огню, уже коснувшемуся ее волос.

Сомнения. Помню, как сразу после открытия бездны в Пограничье послали переводчиков, чтобы те попытались установить контакт с чудесью. Вернулась только одна. Вернулась и стала самой истовой сторонницей открытой войны. Она была там и поняла: чтобы спастись от пожара, девочка должна открыть глаза.

Строгиня Михальская. Несколько раз мне казалось, что на светлой стороне я встречал скрины из фильма, героиня которого выглядит точь-в-точь как она. Не знаю, что и думать об этом, на всякий случай стараюсь избегать таких картинок, опасаясь атаки скривицы. Честно сказать, я даже и думать об этом опасаюсь. В этой женщине есть что-то от бездны. Чем сильнее я удивляюсь отцу, тем сильнее ему завидую. И чем больше ему завидую, тем сильнее ему удивляюсь.

* * *

Встреча с Дагмарой и разговор на лавке подействовали на меня так, словно я проглотил целую упаковку туссипекта. Не мог усидеть на месте, метался по комнате, как герой подвисшей приставки. Что за утро! Отец вернулся из патруля, теневые варшавские серверы перемалывали очередную весточку от Мариуша, а теперь еще эта девушка. Дагмара. Девушка. Девушка! Такое случалось с героями сериалов по MTV, с подростками-сверхчеловеками, на которых хорошо смотрелись даже майки-алкоголички. Вот ведь! Дагмара.

К счастью, отношения с матерью вернулись к норме – к негласному удобному уговору. Мы решили, что утром ничего не случилось. Я спросил ее о новых соседях. Она о них и понятия не имела – в последнее время выходила из дома еще реже, чем я.

Вообще люди медленно исчезали с улиц. Мы теряли город, а город терял нас. И болел. Везде биллборды, словно разноцветные прыщи, – мутили в головах, лущились мусором. Город пожирала горячка. Бродя по улицам, я касался влажных, потных стен. Чувствовал, будто бы их изводила необходимость сохранять привычную форму. Порой это был трепет, слабая дрожь под ногами, резонирующая с судорогами моих кишок. Люблин страдал, все это мучило его, выворачивало.

И не знаю, что было бы, если бы не его зеленый кровоток. Потому что в эту пору года город цветет – пушистые шары крон, словно шелестящие дождевики, похищают пространство между кварталами. Мне все чаще казалось, что только благодаря им все еще стоят целые районы, опираясь бетонными и кирпичными скелетами на мощные органические подмостки. Именно поэтому я так сильно боялся зимы и все реже выходил куда-то, кроме собственного микрорайона.

К счастью, тренажерка находится рядом. На пути туда я прохожу три квартала, две новых стройки. Металлический забор скрывает раны от бесшумных внезапных схваток – места, где граница, уничтожаемая разрастающимся по ту сторону сгустком, трескалась и искривляла человеческие тела и мысли.

Обычно такие сражения длятся не больше минуты. Чудесь ударяет, деформируя реальность или – когда атака происходит в семантическом спектре – содержание наших мозгов. Когда граница ломается, начинается тревога, приводящая к двойному результату. Во-первых, к месту разрыва молниеносно слетаются автоматы, за которыми подтягиваются вооруженные рассгустами металлические наемники – и физически одолевают вторженцев. Во-вторых, активные на данный момент инфосемантики бьют в подвергнувшееся атаке пространство максимально концентрированными пакетами простых новостей – чтобы ликвидировать изменения мемосферы.

Хуже всего то, что даже выигрывая, мы проигрываем. Закон сохранения энергии неумолим. Такой интенсивный обмен ударами приводит, по крайней мере, к частичному расхреначиванию всего вокруг. Отсюда вирусные деформации содержания медиа: внезапные гнойнички отвратительных сайтов, в которых можно потеряться; отсюда детские вопли, приклеивающиеся к радиопрограммам по нашу сторону границы. Или телевизор, когда он внезапно включается в моей комнате на нулевом канале, передавая немое, размытое VHS-видео: на нем большой гроб, в котором лежит одетый в костюм, истерзанный труп отца.

Отсюда и деформации города. Большинство – временные, убираемые стационарным оборудованием, которое день и ночь работает на будто-бы-стройках – таких, как те, мимо которых я хожу по дороге на кач. Однако некоторые остаются, слишком внушительные и мощные для наших бульдозеров – как недостроенная башня с пятью шпилями, что растет во дворе люблинского замка и возвышается – в нашем кухонном окне – над старой городской застройкой, словно огромный злобный сорняк. Это раскидистое блядство еще не повстречало свою Пянтковскую. (Однажды отец велел мне не говорить с мамой о башне; она плохо на нее реагирует и научилась ее не замечать; счастливица).

Вход с улицы, несколько ступеней вниз, прямо в матовое сияние, вонь измученных тел и тевтонское техно. Мальчики направо, девочки налево, над гардеробом большой плакат детективного агентства, занимающегося выслеживанием неверных партнеров. Я не мог решить, к какому полу он больше обращается, но чувствовал, что плакат здесь на удивление уместен.

В тренажерный зал я пришел во время многомесячной пытки в посттравматической реабилитации, когда пришло время сменить резиновые мячи на что-то потяжелее. И хотя из-за небольшого веса мышц у меня немного (один инструктор сказал мне как-то, что из говна мне пулю не отлить), кач для меня необходим. Без регулярной порции упражнений я чувствую, что тело становится сонным и расхлябанным, перестает противостоять постоянному напору врага. Когда-то я верил, что, тягая железо, смогу размышлять над множеством вещей. Что повторяющийся ритм все новых и новых серий оставит меня с глазу на глаз с моими мыслями, поможет думать. Ничего подобного.

Очередной вес, очередные простые движения, одно за другим, серия за серией – все они отсекают голову, фантастически сводя меня до тела – и только. Остается самое простое – чистая физика: масса, вес и сила, векторы и рычаги. Люди, закрытые в тесном, полном тяжелого металла пространстве, работают сообща, но сосредоточены лишь на собственном мясе: мышцах, костях, связках. Все понимают, кто тренируется уровнем ниже.

Вот именно. В субботний день здесь пусто и удобно, поэтому я откачался меньше чем за час. А на пути в гардероб заметил, что дверь вниз открыта. Дверь вниз. Я огляделся. Больше никого. Из-за двери, той двери, до меня донесся лязг стали, далекий и глубокий. Словно кто-то перебрасывался железнодорожными вагонами. При мысли, что я могу их увидеть, плакаты вокруг меня затанцевали польку. Только вот спускаться туда строжайше запрещено. Но ведь я был один.

Десятком ступеней позже я заглянул в очередную дверь. И почувствовал себя так, словно мне опять десять, и я получил железные доказательства, что святой Николай существует.

Трое мужчин тренировались в небольшом зале. Нет, поправил я себя, помещение было размером с качалку наверху, но внутри находилось нечто значительно большее. Трое гигантов выжимали гигантские тяжести. Молча слушали серьезную музыку, льющуюся из бумбокса.

Бионические коммандос, фронтовики, с мест прямых стычек с Пограничьем. Одаренные талантом убийства и регулярно принимающие отвар из струпов. Я видел, что супчики действовали. Солдаты, одетые в одни шорты, выглядели так, словно творец выделил им всю мышечную массу, которую пожалел, когда проектировал «Роллинг Стоунз». Было в них по два с лишним метра роста, бицепсы – размером с медицинский мяч, а загривки – как наковальни. Двое страховали третьего, который жал на лавке штангу, весившую – я быстренько прикинул – без малого тонну. При каждом повторе по камням его мышц пробегали фосфоресцирующие разряды, просвечивая сквозь разрисованную кожу. Когда я понял – сбежал наверх. Я знал эти татухи.

На паркинге под клубом стоял военный «супер-хаммер», а прохожие, казалось, его не замечали. Проходя мимо военной машины, я за толстым стеклом заметил женское лицо, рассеченное черной повязкой на глазу. И мне сразу сделалось неудобно и тяжело.

Строгиня Михальская ждала в «супер-хаммере» моего отца, который выжимал внизу нечеловеческий вес. Фрагменты медленно складывались в единое целое, нежеланное в глубине сердца – так отдельные файлы складываются в сообщение от Мариуша.

* * *

– Откуда у тебя этот шрам? – спросила Дагмара.

Я решил, что короткая штанина старательно наглаженных ради такого случая бриджей задралась и девушка заинтересовалась шрамом на бедре. Мне бы пришлось соврать. Я не мог рассказывать ей о своих обязанностях выпрямителя. Но она смотрела не на ногу – на мой лоб.

– Шрам?

– Этот.

Указательным пальцем она коснулась моего виска.

Бог мой. Это было как удар электричеством, только теплый и приятный.

– Да глупая история.

– Такие – самые интересные.

– В детстве у нас были зеркала на дверях комнат. Однажды мы с братом решили, что если стоять спиной к зеркалу и потом очень быстро повернуться к нему лицом, сможешь увидеть там свой затылок. Я попытался – и с размаху впечатался в зеркало лбом.

Дагмара захохотала – искренне и заразительно.

Прежде чем к ней прийти, я семнадцать раз проверил, нет ли на обещанной ей пластинке повреждений. Дилемма простеца: можно ли пойти на встречу этажом выше в тапочках? В конце концов я выбрал тенниски, которые все равно снял в прихожей.

Теперь я сидел рядом, смотрел, как она смеется. И не хотел, чтобы переставала. Она что-то заметила, ее глаза стали серьезными.

– Ну что?

– Ничего. – Я опять посмотрел на пластинки на ее полке.

– Не над тобой смеюсь. – Она отвела волосы от лица.

– Все путем. – Воспользовавшись случаем, я глянул на ее часы. Реплика канареечно-желтого «Свотча», но я уже не сомневался, что они – блокер чудеси. Ее короткие шорты были такого же цвета.

Мы были одни, отец Дагмары забрал жену и пса-пенсионера на какое-то фирменное мероприятие над Пясечно. Дагмара с самого начала говорила много, и меня это вполне устраивало.

Раньше они жили в Пулавах, повышение отца повлекло за собой перевод в Люблин. Матери не нравилось, но Дагмара пошла тут на психологию, и это решило дело. Девушке хватило, когда я сказал, что просто не поступал в универ. И мне не пришлось избегать темы вербовки.

– Гляди. – Она показала внутреннюю сторону предплечий. Они тоже были в веснушках, и по обоим бежали старые, еле заметные шрамы. – Третий класс. Я съезжала с горы на велосипеде и поняла, что руль чуть перекривило. На половине дороги, чтобы его выровнять, я зажала стопами переднее колесо.

– Скажи еще, что в младшей школе.

– Что?

– В третьем классе младшей школы.

– Вот ведь! – Она хлопнула меня кулаком в плечо.

Я показал ей бледный кривой шрам на носу. Когда она придвинулась поближе, я почти забыл, о чем хотел рассказать.

– Мне было восемь, Мариушу – десять. Не знаю, что нам пришло в голову. – Наши колени вот уже несколько секунд соприкасались. – Мы играли в пятнашки. А чуть раньше засунули себе в носы мел. – Она поморщилась. Но рассмеялась. – Я гнался за ним по квартире и уже почти поймал, но ударился о кровать родителей, лицом вниз, с расставленными в стороны руками.

Она охнула, но все еще смеялась.

– К счастью, у них там лежал мягкий матрац. Один мелок оказался тупым, вызвал легкое кровотечение. А вот второй был заточен, такой большой русской точилкой…

– Помню их!

– …пробил кожу и вышел наружу.

Она морщилась, но смеялась.

– У меня был огромный распухший носяра, из которого свешивались черные концы швов. Дети во дворе называли меня Гонзо.

Она не поняла почему. Шести лет разницы между нами хватило. Я объяснил, кто такие «маппеты»[98]. Она – скорее из вежливости – призналась, будто что-то такое помнит.

– А меня какое-то время ребята со двора дразнили Срачкой.

– Срачкой? – Я не был уверен, не ослышался ли.

– Срачкой.

Я боялся спросить почему.

– Из-за вот этого. – Она тронула щеку. – Из-за веснушек. Один придумал, что когда я родилась, отец кидал в меня говном, а мама заслоняла меня дуршлагом.

– Обхохочешься.

– Пришлось навалять ему по шее.

– Таков закон джунглей.

– Точно.

Стемнело. Кожа Дагмары теперь казалась покрытой загаром. В неконтролируемом приливе романтической смелости я сказал ей это. И сразу пожалел.

Она встала, смущенная, и включила лампу на столе. Встал и я.

– Ладно, – сказал. – Буду собираться.

Сейчас это было последнее, чего я хотел.

– Ладно, – сказала Дагмара. Свет лампы снова обсыпал ее веснушками. Мне нравилось. Она же заговорщически усмехнулась. – Скоро вернутся мои.

Даешь, Озимчук. Как в MTV.

– Что делаешь завтра?

– После обеда едем за покупками. А до этого – ничего.

– В полдень на лавочке? Могу дать послушать классные вещи.

– Договорились.

Она сказала, что не выпустит меня без реванша за мою музыку. Пока выбирала для меня пластинку, я взглянул на полку с книжками. Между скандинавскими детективами была вложена еще одна пластинка. Я сделал вид, что ничего не заметил.

На лестничной клетке мы помахали друг другу на прощание, и я сбежал к себе. Не мог уснуть. Лежал в кровати и скалился в потолок. Слушал диск, копию которого отнес ей. Его оригинал как раз перед уходом я обнаружил у нее на полке, спрятанный между книгами.

* * *

Расскажу вам, откуда появились мои шрамы: свежий на бедре и старые в голове, невидимые шрамы на мозге.

Я уже писал об этом: я солдат. Стационарный выпрямитель Рубежного полка, Вторая Люблинская рота Пограничья. Завербовала меня строгиня Михальская, через несколько лет после начала конфлакта.

Я читал в одной из групп на темной стороне Сети, что строгиня всегда вербует лично. Я так не думаю. Во-первых, ей бы тогда не хватило времени на планирование действий против чудеси. Во-вторых, я предпочитаю ощущать себя исключительным.

Это была одна из тех ужасных люблинских зимних ночей, когда метели превращают кварталы в бетонное кладбище. Меня разбудил стук в окно, скрип металла о стекло. Я раздвинул жалюзи и, хоть снег валил стеной, сразу все понял. Не мог скрыть возбуждения: ждал этого уже долго.

Фрегат польских сил Всемирного Союза тихо висел в десяти метрах от высотки, ровнехонько напротив моего окна. Он приглашающе выдвинул стальной трап, конец которого оказался в полуметре от парапета. Я выскочил и полез по трапу, сквозь метель, семь этажей над землей. Не ощущал холода, только жгло стопы, которые опирались о металлические перекладины – слишком холодные или слишком горячие.

Во фрегате было тепло и душно. Пахло сталью, маслом и чем-то еще, напоминавшем запахи в старом вагоне. Анонимные аэронавты провели меня на мостик.

Она была именно такой, какой я видел ее на сделанных украдкой, расплывчатых фото, вбрасываемых на темную сторону сети. Она, ее мундир, повязка на глазу, сопящие и попискивающие вокруг машины – все было единым целым. В тот торжественный момент, когда она произносила формулу вербовки, строгиня была плоть от плоти со всем, что случилось со мной во время конфлакта. Была войной.

Так меня и рекрутировали в выпрямители – и я начал ночные патрулирования района, стабилизируя скривицу, вылезающую окрест. Ищу следы чудеси и нейтрализую их.

Чудесь можно ощутить либо одним из чувств, либо всеми сразу. Чем хуже мне, тем сильнее я ее ощущаю. Усталость, страх, печаль делают всплески скривицы опасней.

Порой я ее вижу. Маленькие осьминожки под светом солнца на клумбе у дома. Но чаще замечаю ее ночью, в холодном электрическом свете дворовых фонарей. Грязь, текущая из стоков на тротуар и заметная только с определенного расстояния. Искривленные тени, словно бездомные псы, таящиеся за деревьями. Черные уродцы, исхудавшие пародии на людей, ловко бегающие высоко, по парапетам домов.

Порой я ее слышу. Чужие искривленные сообщения, перерабатываемые моим мозгом в информацию, которую я вдруг получаю, хотя так и не могу понять. Вой на церковной колокольне, приумноженный эхом пластинки. Плач младенцев, доносящийся издалека – словно из закрытого кипящего горшка. Злобные шепотки, вылетающие из труб, когда вечером я сижу на унитазе, и сопровождающие меня всю бессонную ночь, наполненную отвратительными образами.

Порой я ее чувствую. Унюхиваю. В инфицированной еде, в одежде, которую мне сразу же приходится снимать. В людях, рядом с которыми еду в лифте или мимо которых прохожу на улице, – и люди эти, пусть даже они ходят, говорят и дышат, уже мертвы. Гниют, пожираемые изнутри чужим захватчиком. Мне они отвратительны – но я их жалею.

Порой обнаруживаю чудесь в семантических структурах. Я не в силах этого описать. Не могу и не должен. Все искривляется. Слова и символы, их звучание, форма и содержание, воспоминание, образы, звуки, вкусы, запахи и связанные с ними ощущения – все, что в моей голове, что мной и является, все это меняется и искривляется, смазывается и изламывается, буквально идет на хрен. Секунды, минуты, часы. Все дольше и дольше. Мои собственные битвы, во время которых я – самый одинокий человек на земле.

И я сражался, несмотря на то, что становилось все хуже, и чувствовал: один из патрулей закончится так, как месяц назад.

Я возвращался с него глубокой ночью, после трех. Ощутил один из тех запахов – со спортивной площадки моей старой школы. Я направился туда и позволил застать себя врасплох, подставился, как малек. Странное движение в траве, я присел, чтобы проверить – и на меня брызнуло скривицей. Сильная доза, я сразу почувствовал, как она прорастает в ноге, высасывая из меня энергию, необходимую ей для роста.

Я знал, что это рано или поздно случится, но все равно чуть не наложил в штаны. Бежал домой со слезами на глазах. Отца не было, мать спала. Нужно было действовать не откладывая – в левом бедре переливался кипяток. Ощупывая обожженное место, я чувствовал там все более явственное движение.

Что делать, когда контакт со скривицей привел к прорастающей инфекции чудесью?

Ты должен быть к этому готов. Иметь под рукой набор для устранения зародыша.

Мой – разработанный на собственном опыте, советах отца и по мнениям, размещенным на темной стороне сети, – состоял из:

– пинцета;

– скальпеля;

– салицилового спирта;

– кухонных ножа и вилки;

– хирургической иглы и нитки;

– небольшого количества подсолнечного масла;

– глушилки: диска с композициями, приготовленными как раз на такой случай;

– болеутоляющих таблеток;

– комплекта из пластыря, марли и бинта;

– электрического гриля;

– подноса и тарелки;

– консервов с тирольской тушенкой;

– щепотки соли;

– бутылки негазированной минеральной воды;

– жаропонижающего;

– дезодоранта;

– зажигалки;

– одноразовой бритвы;

– полотенец;

– маленького металлического заварочного чайника;

– сильного снотворного.

Очередность действий во время удаления зародыша такова:

1. Закрываюсь в комнате. На ключ.

2. Включаю глушилку.

3. Глотаю болеутоляющее.

4. Игнорирую все более резкие движения под кожей ноги.

5. Включаю электрогриль.

6. Обеззараживаю инструменты и емкости.

7. Перебарываю растущее головокружение и тошноту.

8. Открываю тирольскую, режу на кусочки и кладу на тарелку.

9. Открываю окно и все-таки блюю – стараясь сделать это незаметно.

10. Закрываю окно и еще раз проверяю, заперта ли дверь, увеличиваю громкость.

11. Сажусь, окруженный инструментами.

12. Игнорирую капли крови из носа, надеясь, что это – из-за скачка давления, а не от мозговой инфекции чудеси.

13. Быстро брею волосы на бедре и протираю кожу спиртом (стараюсь не глядеть на неестественную пульсацию под ней).

14. На всякий случай зажимаю зубами край полотенца. Резко и неглубоко дышу через нос, разбрызгивая вокруг мелкие красные капли.

15. Прихватываю через кожу все более активный зародыш. Сукин сын вертится, словно жук.

16. Рассекаю кожу и пинцетом выковыриваю дергающуюся чудесь, стараясь не погружать металл слишком глубоко в мышцы.

17. Игнорирую писки зародыша, головокружение и горячую боль, простреливающую меня скорее в затылке, чем в ноге.

18. Вбрасываю зародыш в заварочный чайник, закрываю крышку.

19. Дезинфицирую рану спиртом, яростно крича в зажатый в зубах хлопок (отчего-то вспоминается «Рэмбо-3»).

20. Дрожащими пальцами стараюсь зашить кожу на ходуном ходящей ноге. Шов не самый ровный (тренировка на кусках сала удавалась мне куда лучше), но кровь перестает течь. Накладываю повязку.

21. Открываю чайник и пинцетом перекладываю зародыш в жаростойкую посуду.

22. Обжигаю его пламенем из зажигалки и дезодеранта. Вслушиваюсь в глушилку, игнорируя все вопли скворчащей чудеси.

23. Когда перестает двигаться, поливаю зародыш подсолнечным маслом и вбрасываю в гриль.

24. Через минуту перекладываю на тарелку, солю и утилизирую самым безопасным из способов: съедаю с тирольской.

25. Когда желудок чуток успокаивается, проветриваю комнату, глотаю снотворное и еще одну таблетку обезболивающего. Запиваю минеральной водой.

26. Ложусь в постель. Кажется, я горю, потею и бессмысленно постанываю. Сон приносит мучительный кошмар: двойные похороны – отца и Мариуша, – во время которых мама на кладбище пытается расцарапать лицо ксендза.

Проснулся я тогда на рассвете. Нога опухла, из раны сочилась бледно-желтая жидкость. Я медленно встал с постели, чувствуя, что до сих пор температурю. Было непросто: каждое движение ниже пояса провоцировало невидимого садиста, который лупил меня по костям дюжиной тупых молотков – всеми сразу, от коленей до ребер. Ерунда, имея в виду опыт поставарийной реабилитации.

Я был жив. Операция удалась.

* * *

Тогда, ночью после свидания, она мне снилась. Подошла и улыбнулась губами и глазами. Я уже узнавал узоры, в которые складывались веснушки на ее щеках. Наслаждался ими и ее именем. Дагмара. Оно подходило ей, как и волосы неопределенного цвета.

Дагмара.

Первая мысль после сна была словно погружение в бассейн с теплым и одновременно освежающим киселем: увижу ее сегодня.

Вторая мысль – словно брошенный в бассейн фен под напряжением.

Я уже должен быть мертв. Вот же блин!

Я уснул при неправильно запущенной заглушке. Забыл отключить телефон и положить его на полку, подальше от головы. Не вырубил компьютер, подставляясь под протечку из сети. И самое важное: спал под одеялом, а не на нем, в пододеяльнике. Я не должен был пережить эту ночь. При нынешнем состоянии Пограничья отсутствие любой из защит делало меня совершенно безоружным. Я был словно вымазанный в фосфоресцирующей краске кролик, который в лунном свете удирает от охотников. Взглянул на не зажившую до конца рану на бедре. Как кролик с отгрызенной лапой. И это перед лицом близящегося наступления!

Я сорвался с кровати, сбросил пижаму и быстро оглядел тело. Кажется, все было в порядке. Даже рана выглядела как будто лучше. В голове царил хаос, но, думаю, именно тогда, в то утро, я начал догадываться. Хотя – нет, не догадываться. Начал хотя бы задумываться.

Отбывая утренние ритуалы (а я все еще не получил переконвертированной вести от брата), слушал из-за двери обрывки родительских разговоров. Усмехнулся: в последнее время мне не хватало таких минут. И я все меньше чувствовал, что мы – семья.

Они были в зале. Мать утюжила, отец в гражданском, развалившись в кресле, смотрел телевизор. Когда я уселся на диване, установилось молчание, густое и тяжелое, наполненное ложью дикторши новостей. Может, это из-за меня? Что я сделал не так?

– О чем говорили? – попытался я.

Мама только через миг-другой вздрогнула, поняла.

– Ни о чем важном, – ответила, продолжая гладить.

Отец что-то проворчал, глядя в телевизор.

– Звонила Бочковская. Спрашивала, не поеду ли я с ними вечером за покупками, – закончила мама. – Не хочешь со мной?

Отец посмотрел на меня так, что мне это совершенно не понравилось. Было в его взгляде некое обещание конспирации, сообщение только для меня, которого я, тем не менее, не мог прочесть. Утюг фыркнул паром.

– Не могу, – ответил я наконец. Мама глянула на меня вопросительно. – Есть у меня кое-какие обязанности.

– Обязанности, – повторила она.

– Ага.

– Ты ведь знаешь, – сказал ей отец. – Приближается наступление. Мы готовимся.

Она не ответила, даже не подняла взгляд.

– Это просто поездка за покупками. Поедем в другой раз. – Я говорил все громче.

– Ты должна быть рада, что Лукаша завербовали, – подвел итог отец.

– Я беспокоюсь о тебе, – ответила она. Наконец подняла на меня взгляд. – О тебе, сынок.

– Он справится, – сказал отец.

– Ага, – согласился я. – Я справлюсь.

Попытался улыбнуться.

За окном пролетела одна из городских гончих. Мы услышали далекие предупредительные сирены. Еще одна протечка.

– Может… Не знаю. Может, тебе снова начать принимать лекарства.

Вот значит как.

Я получал их годы назад, во время реабилитации. Они усиливали сопротивление перед чудесью, но превращали меня в овощ. К счастью, по совету отца я сумел от них отказаться, прежде чем стало поздно. Мама, конечно, боялась, но в конце концов, думаю, осталась довольна. Потому что они оба опять получили настоящего меня (хотя вскоре меня завербовали). А теперь, перед близящимся наступлением врага, она хотела, чтобы я снова отправился в бега.

– Мне не нужно принимать эти лекарства.

– Но…

– НЕ НУЖНО.

Пожалуй, вышло слишком громко. Длинные мгновения тишины. Идиотизмы из телевизора. Пофыркивание утюга.

– Я так устала.

Я еле ее услышал. Но почувствовал эти ее слова где-то глубоко в теле.

– Я знаю. Знаю, мама.

Отец делал вид, что не слышит. Я же сидел так между ними годами, совершенно бессильный. Нога болела все больше. Я протер глаза.

Мобилка в кармане запищала. Я прочитал сообщение. Очередной ньюслеттер для выпрямителей региона: штаб информировал о перегруппировании отрядов врага.

– Эта мобилка, всегда только мобилка, – прошипела мама.

Я взглянул на нее растерянно.

– Что ты в ней читаешь, а? – продолжила она. – Что там такое?

– Марила… – начал успокаивающе отец. Но безрезультатно.

– Кого ты в ней ищешь? – накручивала она себя. – Ну, кого? Скажи мне, Лукаш. Кого?

Я знал, что она хочет услышать правду, поэтому соврал:

– Это Дагмара. Дочка новых соседей. Тех, сверху.

Она замолчала, растерянная. А я начал – осмотрительно, стараясь не сболтнуть лишнего, – рассказывать про вчерашний день. Я хотел сделать это еще вчера, как только вышел от Дагмары, хотел сообщить о ней всему свету. То есть этим двоим.

Они слушали. Мать расспрашивала о подробностях. Отец нам улыбался. А потом ответил на звонок. Отец поздоровался со строгиней Михальской, они коротко поговорили о вещах, которых я не понимал. Мама только качала головой.

Я закончил рассказ раньше, чем намеревался, больше нечего было говорить. Прежде чем я вышел, мама попыталась еще раз:

– Мы могли бы сегодня после магазина заехать на кладбище.

– Мама… Зачем?

Она прикрыла глаза и не стала отвечать. А я сбежал к себе.

* * *

Еще до полудня позвонил отец. Я даже не услышал, как он ушел.

– Готовься.

– …

– Уже скоро.

Мир замер на полувздохе, на полумысли даже.

– Наступление?

– Да.

Значит, пора.

– Кое-где Пограничье уже жесткое от сгустков, – продолжал отец. – Мы регистрируем все больше ошибок на темной стороне сети, выявители чудеси начинают сходить с ума. Ну, и мы ищем кротов.

– Кротов?

Он вздохнул.

– Некоторые люди инфицированы. Они вызывают дополнительное возбуждение.

– Как… Что мне делать?

– Пока ждать инструкции. И известий от Мариуша, в нынешней ситуации они становятся бесценными. И будь осторожен.

– Ясно.

– Никому ни слова. Лучше избегай искажений в мемосфере.

– Конечно.

– И высматривай шпионов.

– Хорошо.

– Лукаш.

– Да.

– На войне нет компромиссов.

– Я знаю.

– Это просто. Или мы, или эта мерзость.

– Ага.

– Пока.

И все. И только.

Я тебя тоже, папа.

До того, как он отключился, я услышал на заднем плане женский голос. А может, я ослышался.

Я был весь мокрый. Буквально. Я вдохнул поглубже и раскашлялся, как последний астматик.

На войне нет компромиссов.

Был прекрасный июльский день. Солнечные лучи, простреливающие старые шторы, оглаживали мой затылок. Из-за окна, из песочницы, доносился безжалостный детский смех.

* * *

Я сидел на лавке, дожидаясь Дагмару. Ожидая конца света.

Мы столько лет ждали его, и теперь все должно было случиться сегодня, может, завтра. Наступление чудеси. Как это будет? Небо расколется, как при перебросе отрядов в бездну? Синева над нашими головами разорвется пополам, запоры падут, и скривица затопит нас, молящих о пощаде, сражающихся за каждый глоток воздуха и единственную неискривленную мысль? Прибегнем ли к нашей силе воли и нашему тяжелому металлу? Встанем ли все вместе, плечом к плечу, разум к разуму?

Жаркий летний день. Освежающий ветерок помогал выдерживать жару, люди вышли на лавочки. В сети я не нашел ни слова о наступлении, никаких указаний или знаков. Может, атака началась в семантических структурах?

Дагмара. Сегодня утром я понял, что девушка словно бы умеет изменять реальность. Пока мы были вместе, фронтовые сообщения не приходили – я получил их только потом, уже дома. А теперь, впервые бог весть с какого времени, я выбрался из дому без глушилки в ушах – или хотя бы в кармане. Я этого не понимал.

Она вышла из-за угла высотки. Большие темные очки, заслоняющие половину лица, приподнялись, когда она приветственно улыбнулась. Встала надо мной, и ее широкие штанины захлопали на ветру. Когда я встал – она села. Оскалилась, а я рухнул на лавку рядом.

– Как спалось?

– Хорошо. – И только спустя мгновения я понял, что ее вопрос прозвучал дерзко. – А как должно было?

– Вчера ночью стояла такая жара.

– Факт.

– Я долго не могла уснуть.

Она приподняла очки и сдвинула их наверх.

– Спасибо за музон, – сказал я ей. – Классные вещи.

Все из того, что она дала, уже было у меня. Большую часть я не любил. Ну, такое.

Болтали мы об этом без малого час. Никаких сообщений с фронтовыми новостями, никаких мыслей о близящихся битвах, никаких писков чудеси. По небу ползли только редкие облачка. Никакого тяжелого металла.

Я говорил ей, слушал и украдкой ее изучал. Линию шеи. Многократно пробитые, хотя и без сережек, уши. Веснушчатую кожу на ключицах. Голые ноги и пальцы стоп, покрытые забавным светлым пушком. Дагмара.

Потом она повернулась ко мне

– Ты вчера упоминал о брате.

Смотрела на меня, осторожная и внимательная. Никто и никогда настолько не заслуживал доверия.

– Его зовут Мариуш, – ответил я.

Она вздрогнула, будто хотела что-то сказать. Оторвала щепку от покоцаной доски на лавке.

– Я почитала сегодня утром о вашем несчастном случае.

Паника обрушилась вдруг и внезапно, словно ледяная ладонь, хватающая тебя за ногу во время купания, а с ней звук пришедшего сообщения. Дагмара сосредоточенно глядела на меня.

– Ты прочитала в сети?

– Да. У папы оплаченный доступ к архиву «Выборчей». Твое имя и фамилия появлялись в комментах под статьей.

У меня закружилась голова.

– Прости, – добавила она.

Кажется, я чем-то ее испугал. Я вздохнул поглубже. Как перед погружением в ванну, чтобы встать лицом к лицу с существом, держащим меня за ногу.

– Ничего страшного, – пожал я плечами.

Как объяснить всю жизнь? Почти десять лет войны?

– Мне жаль. – Она усмехнулась, но что-то в ее взгляде напомнило мне о матери. Накрыла мою ладонь своей, приятно прохладной. – Лукаш, мне нужно идти.

– Ага.

Мы встали, я спрятал руки в карманы. Она заколебалась, потом решилась.

– А мы не едем сегодня в магазин, – сказала она.

– Ага.

Она опять чего-то ждала. Где-то между ее веснушками промелькнула тень улыбки.

– Ну так, может, забежишь вечером? – предложил я наконец. – На этот раз ты.

– Уверен?

– А то. К восьми?

– Пока, Лукаш.

Только теперь я заметил, как трясется ее рука. Понял, что Дагмара не придет.

– Пока.

Она быстро вошла в подъезд, оставив меня на лавке. Мобилка в кармане запищала, напоминая о непринятом сообщении.

* * *

Наступление чудеси началось в восемнадцать, почти стирая меня в пыль. Да и чуть раньше было немногим лучше.

Я не слишком хорошо помню, как прошли последние часы перед атакой. Очередность действий перемешалась в голове: смена дисков с глушилкой, физические упражнения, медитация и время от времени метание по комнате – два шага по ковру, один по паркету, два по кровати, опять на ковер, кровать, паркет, сменить направление – и снова, и снова, и снова. Я боялся, что если остановлюсь, то уже не смогу сдвинуться с места. Паранойя пожирала меня фрагмент за фрагментом: медный Будда на шкафчике и висящие в рамках увеличенные «Торгалы»[99], вооруженные гитарами и микрофонами, – все они не спускали с меня мертвых глаз. Мать несколько раз заглядывала в комнату. Я не обращал на нее внимания. Как будто нас разделяло бронестекло.

Отец не звонил. То и дело я обновлял почтовый ящик, ожидая переконвертированного сообщения от брата. Справившись с паникой, поискал на светлой стороне сети сообщения о нашем несчастном случае. Ничего не нашел. А это значило, что:

а) или информация была удалена из архива сайта;

б) девушка соврала, о деле узнала из другого источника.

Первый вариант был возможен (отец предупреждал о сбоях в сети), но маловероятен – с чего бы такому комментарию появиться на светлой стороне как раз тогда, когда мной заинтересовалась Дагмара? Кто его приготовил и почему так быстро убрал?

Ну, и мы ищем кротов.

Точно, вариант номер два. Как она обо всем узнала? И зачем сообщила мне, что знает? Хотела вызвать сбой в мемосфере? Ослабить выпрямителя? Заставить меня работать в сети, тем самым дополнительно искажая ее содержание? Я ходил по комнате, протискивался сквозь душный, терпкий от пота воздух, одновременно пытаясь продраться сквозь чащу своих сомнений. Рана на ноге разошлась, потекла липкая жидкость, а из-за предохранительного жевания шкурок от паштетной колбасы у меня все сильнее болели челюсти.

Наконец наступили шесть часов пополудни, а с ними – чудесь. Она вцепилась в мое сознание, сильно сжала и раздавила, словно арбуз. Я упал на пол, а на меня обрушились искривленные воспоминания, засыпая голову дурными эмоциями. Я трясся на ковре, одновременно трясясь и в стальной ловушке, полной крови, металла и наших криков, а сломанные руки не давали нам защищаться от сыплющейся на нас черной чудеси. Пристегнутый к алюминиевым пыточным инструментам истертыми кожаными ремнями, за один миг я сотни тысяч раз повторял упражнения во время реабилитационных занятий, дрожа от острой боли при каждом движении. И те образы, словно в фильме, запущенном на ускоренном просмотре, вызывающие слезы испуга, стыда и растерянности: два больших гроба в окружении траурных венков; одинокие ночи в больничной палате, наполненные вслушиванием в отдаленные безумные вопли и шум машин, проносящихся за решетками на окнах. Я валялся и вздрагивал от очередных ударов, дрейфуя к темноте, наполненной тем, что плохо.

И тогда услышал звук пришедшего сообщения. ТОГО сообщения. Сложнее всего было открыть глаза, вспомнить о мышцах и обрести власть над собственным лицом. Сверхчеловеческим усилием: одно веко. Потом другое. Я снова был в себе. Живой. Я рассмеялся и подавился кровью. Рана на закушенном языке обжигала огнем.

Я добрался до компьютера. Графический файл, пересланный с варшавского конвертера. Сердце врубило пятую передачу, я слышал собственный пульс, раздающийся откуда-то извне – ровный шум, более громкий, чем аккорды глушилки. Взять файл. Записать. Открыть.

Графика – словно картинка из компьютерной игры: сражение окровавленных мужчины и женщины посреди руин города. Голый по пояс мужик, седой татуированный крепыш, ждал с ножом атакующую – молодую девушку, которая прыгала на него, пытаясь отрубить мужику голову двуручной катаной.

Я даже застонал от неожиданности и страха. Знал эти татуировки и знал эти веснушки на лице девушки. Монитор и стена за ней пошли волнами. Я вытер слезы. Мариуш, что ты хочешь сказать?

Тогда в комнату заглянула мать. Сразу поняла: что-то не так. Настолько спокойно, насколько сумел, я приказал ей сваливать. Что-то в моем голосе заставило ее послушаться. Хлопнула входная дверь, о матери можно было не думать. Я закрыл картинку, удалил ее с диска.

Взглянул в окно на башню. Людей под подъездом было меньше, а те, что стояли, делали вид, будто ничего не происходит. Я поглядывал на них, на первые жертвы, пытаясь справиться с тошнотой. Во рту стоял жирный вкус зародыша. Я не мог рассмотреть в небесах наши машины. Не мог дозвониться отцу. Пытался каждые две минуты, но постоянно слышал ответ о несуществующем номере. И это беспокоило еще сильнее, поскольку мне столько всего нужно было ему рассказать.

И тогда – звонок в дверь. Волна облегчения, словно вылитое на голову ведро воды. Он пришел за мной!

Я открыл дверь и замер.

– Привет, – сказала Дагмара. Сколола волосы, впервые.

Я смотрел на нее. Она неуверенно улыбнулась.

– Ты думал, я не приду.

Есть ли у меня на лице кровь? Это уже не имело значения.

– Нет, – прохрипел я и откашлялся. – То есть… – Я не знал, что сказать. – Входи. Пожалуйста.

Теперь я знаю, что это прозвучало как просьба о помощи.

Я видел, что она колеблется. До сих пор я спрашиваю себя, что было бы, сделай она тогда правильный выбор. Но Дагмара была слишком молодой, слишком глупой и слишком доброй.

Пожалела, едва вошла ко мне в комнату. Я почувствовал, как там воняет. Воняет безумием. Войной. Я остался на пороге.

Добро пожаловать на фронт, детка.

– Лукаш…

– У меня есть…

Голоса наши прозвучали одновременно. Миг тишины, наполненный звуком сирен. Она машинально сделала шаг назад. Была босиком. Наступила на кровь на ковре.

– Знаешь, я все-таки…

– Дагмара, хочу тебя попросить. – Мы снова начали говорить одновременно. Но на этот раз я решил закончить. – Можешь найти в инете ту заметку, о которой ты говорила?

Она заколебалась, но кивнула. Она все время нервно отирала стопу о чистую часть ковра. Что характерно, она пришла без часов, без блокера чудеси. Наконец она медленно склонилась над клавиатурой на столе, стараясь, чтобы я оказался рядом, а не за спиной.

Когда она открыла браузер, зазвонил мой телефон. Номер не определился. Ну наконец.

– Алло.

Дагмара повернулась, удивленная. Когда я кивнул в сторону монитора, возвратилась к работе.

– Солдат! – прокричала приветствие строгиня Михальская, а подо мной подломились ноги. – Слушай! – орала она, стараясь пробиться сквозь шум. – Мы в глубокой жопе! Этой срани куда больше, чем мы ожидали. Уничтожает нам содержание темной стороны сети, бэкапы не помогают. – Взрывы на фоне ее голоса становились все громче. – Мне нужно тебе сказать! – надрывалась строгиня. Я представил, как она орет в шлемофон, пытаясь одновременно охватить взглядом поле боя. Пару секунд она молчала. – Твой отец мертв. Он был убит кротом, которого мы так и не вычислили! – Она охнула, словно ее ранили. Но попыталась закончить: – Крота должен знать твой брат. Анджей перед смертью связывался…

Тишина в мобилке ударила меня в ухо почти физически.

Твой отец

Связь прервана.

мертв.

Кусочки мозаики встали на свои места.

– Готово, – сказала Дагмара, повернувшись ко мне.

Я сжал телефон и изо всех сил ударил ее в висок. Услышал громкий хруст, будто расколол грецкий орех. Почувствовал это рукой.

Дагмара опрокинулась на тумбочку рядом со столом, ударилась лбом о ее край и упала на пол, лицом в ковер. Замерла. Где-то она потеряла резинку, волосы беспорядочно рассыпались. Через несколько секунд из-под них потекла кровь.

Связь прервана.

Пот выедал мне глаза, пульсирующая боль поднималась от ладони до самого плеча. Однако сердце застучало ровнее. Вот только сирены выли все громче.

Я склонился над монитором. Текст заметки из местного ежедневного издания, проиллюстрированный снимком дорожной аварии: стальные ошметки после лобового столкновения двухэтажного автокара и пассажирского авто.

Добро пожаловать на фронт, детка.

Я слишком хорошо знал машину, которая на снимке превратилась в клубок смятого металла, расплющенного автокаром. Это был красный «Опель Вектра» 92-го года. В ней заедало левое заднее окно и приоткрывалась задняя дверь.

Чудесь была все ближе. Мне казалось, что высотка пробудилась к жизни, бетонная змея встряхнулась и поползла вперед, заставляя пол и стены крениться. Я ухватился за край стола.

Начал читать.

«Газета» в Люблине, 8.06.1996

Очередная трагедия на трассе Люблин — Куров

Шесть человек погибло, тринадцать раненых попало в больницу — вот трагический результат несчастного случая на трассе DK12 в Гарбове. Жертвами стали монашки, профессиональный военный и его сын.

Автобус с монашками-баптистинками (орден сестер святого Иоанна Крестителя) возвращался в Люблин из паломничества к португальской Фатиме. Около двадцати часов возле Грабова автобус столкнулся с едущим навстречу легковым автомобилем «Опель Вектра». Насколько нам удалось выяснить, водитель «Опеля» по неустановленной причине выехал на встречную полосу прямо под движущийся автобус. Автомобиль столкнулся с двухэтажным «Мерседесом», в котором путешествовали баптистианки, и был полностью разбит.

Пять человек погибло на месте: трое монашек, а также ехавший в авто военный из части, расположенной в Майданеке, капитан Анджей О., и его восемнадцатилетний сын, скорее всего, водитель «Опеля». Шестая жертва — еще одна монашка — умерла уже в больнице. Ранено тринадцать человек, в том числе водитель автобуса и второй из сыновей Анджея О., которому было…

– Что же ты наделал, – произнесла мать медленно и тихо. Я не слышал, как она вошла. Стояла в прихожей перед открытыми дверями и смотрела на неподвижно лежащую Дагмару.

– Что же ты наделал, – повторила она еще тише.

Твой отец мертв. Он был убит кротом, которого мы так и не вычислили

Она выпустила из рук пакеты с покупками, начала нервно рыться в сумочке. Искала телефон. Нельзя было терять ни секунды.

Я схватил стул и швырнул в мать. Тот полетел боком, не прошел сквозь дверь, ударился о косяк и упал на пол. Мать закричала и отскочила назад.

Я отвернулся к столу, споткнувшись о тело. Секунда на размышления. Монитор – крепкий, старый и тяжелый. Я вырвал кабели и повернулся к прихожей. Мать все еще стояла, будто остолбенев, только бессмысленно копалась в сумочке. Я подошел ближе к открытым дверям. Мы оба знали, что на этот раз я не промахнусь. И тогда она взглянула мне в глаза.

– Лукаш, – в ее голосе было нечто, перехватившее мне горло, – Лукашек… – Она выпустила сумочку из рук. Я все еще смотрел ей в глаза. Она держала меня взглядом надежней, чем самая сильная рука. – Сынок.

Мне казалось, все мои кости исчезли, что я размокаю, распадаюсь. Я хотел что-то сказать, но не мог выдавить ни слова. Она посмотрела куда-то за меня и вздохнула. Я понял, в чем дело, когда услышал голос, одиночный слог.

– Эй, – спокойно сказала Дагмара.

Я повернулся в последний момент. И на мгновение опоздал.

Она стояла за мной. Волосы липли к ее лицу, как тогда, когда я сумел рассмешить ее до слез рассказом о разбитом лбе. Только на этот раз большую часть веснушек скрыла кровь, а ее взгляд горел чистой ненавистью.

Я даже не заметил удара. Просто перед моим лицом взорвалась атомная бомба. Бетонная змея опять дернулась, опрокидывая меня. И когда я упал на пол, роняя монитор и теряя зубы, уголком глаза увидел, как Дагмара готовится к очередному удару. Обеими руками она держала медного Будду с моей полки.

Выглядела она в точности как на картинке, присланной Мариушем.

* * *

Военный дневник Лукаша Озимчука.

Мой военный дневник. Или, скорее, его начало. Каждый, кто когда-либо пытался писать, знает, как непросто начать. Что начать – труднее всего. Бессонные, потные и раздерганные ночи. Химия, пожирающая внутренности. Мигрени, из-за которых хочется биться головой о решетку, отделяющую меня от зелени за окном. Долгие часы страха, которые тянули меня во тьму под кроватью и нашептывали там на ухо скверные решения. Рана, опять расковырянная на бедре, а затем дни и ночи в борьбе с кожаными ремнями, потом – разноцветная диета, смазывающая краски мира. И – очередная реабилитация. Начать труднее всего.

Доктор Баранецкий толст и раздражающе терпелив (привет вам, доктор, привет). Утверждает, что самое важное уже позади. Что я знаю, куда хочу попасть, и знаю: чтобы сделать первый шаг, мне необходимо подняться. Доктор запрещает думать об этом усилии как о покаянии перед теми, кого я обидел. Говорит, сперва я должен примириться с самим собой. Но я знаю, что мне нужно, доктор. Не могу написать это патетически. Все, что я сейчас делаю, – это для нее. Мама говорит, они уехали из Люблина. Может, врет, может нет. Может, врут ей.

Дагмара. Благодаря ей война все еще продолжается.

Перевод Сергея Легезы

Владимир Аренев. Рапунцель

Кто-то из соседей жарил картошку. Кто-то с плохой вентиляцией и минимальным уровнем эмпатии к окружающим. Полина закрыла окна, заодно прошлась по подоконнику влажной салфеткой; опять села работать. В конце концов, сказала она себе, художница должна быть голодной. Еще и суток не прошло, тебе даже полезно, скинешь немного лишнего веса, а когда все закончится – давай, подруга, запишись наконец в спортзал, бегать на тринадцатый этаж – неплохая, конечно, замена, но это ж если на самом деле бегать, а не сидеть в четырех стенах.

Появление Иштар она не заметила: вот только что не было, а теперь трется головой о ногу и мурлычет.

– Даже не проси, – сказала Полина. – Уж кто-кто, а ты свою порцию получила вовремя, вон, еще половина в миске. Начнешь опять худеть, что мне тогда с тобой делать?..

Иштар запрыгнула на стол и боднула ее под локоть.

– С террористами – никаких переговоров. Тем более, – добавила Полина, – с теми, кто мешает зарабатывать на их, террористов корм.

Раз уж об этом зашла речь, она переключилась из «Фотошопа» в «Хром» и в который раз обновила страницу. Все семь страниц.

Потом проверила, работает ли роутер. Заодно протерла его и полочку под ним. Вернулась к столу и увидела, что правило «Поля встала, место пропало» по-прежнему действует безотказно. Пристроилась на краешек кресла, на всякий случай еще раз обновила все страницы. Глухо: ни единого свободного слота на доставку, всюду окошки с сообщением «Извините, идут ремонтные работы» и человечком. В руках у человечка была лопата, на лице – маска.

Иштар вывернулась, всеми четырьмя лапами толкнула Полину в спину. Знала, что Полина ничего ей не сделает, и бессовестно этим пользовалась.

– Не восприми как намек, но Стивен Кинг в интервью говорит, что в критических обстоятельствах первыми под нож пойдут домашние питомцы. Я, конечно, не психопатка какая-нибудь, но…

Иштар зевнула, соскочила с кресла и, вскинув хвост, словно мачту, двинулась на кухню.

«Нет, – подумала Полина, – не психопатка. Просто склеротичка, которая вовремя не купила таблетки».

Это не проблема, когда ты можешь в любой момент поехать в аптеку. То есть когда тебя не кроет от одной только мысли о том, чтобы выйти за пределы квартиры. Твоей, ха-ха, крепости.

Запах жареной картошки она ощущала даже сквозь окна. Или думала, что ощущает – разница, честно говоря, несущественная. Особенно если ты – вся такая современная, ироничная, самоуверенная – не паниковала, как «заурядные граждане», и не нахватала продуктов на несколько месяцев полной самоизоляции. Если раз в неделю выходила прогуляться к магазину, а когда случалось ухудшение, употребляла упомянутые таблетки, про которые, ха-ха, вовремя и не вспомнила.

А тут службы доставки решили, что стоит снизить курьерам зарплату, курьеры же взяли и устроили общестоличную забастовку. И пока все не разрулится, сайты просят прощения за временные неудобства, а ты – современная и независимая – почти сутки сидишь на воде и печеньках. Печеньки, кстати, вот-вот закончатся, даже если будешь их есть согласно заветам героических полярников: раз в пять часов по две штуки. С водой пока не так плохо, вот только в трубах полдня что-то сипит – и кстати, когда ты в последний раз смотрела на доску объявлений у подъезда? Неделю назад? Как думаешь, с тех пор могли сообщить, например, о плановом отключении?..

– Не накручивай себя! – приказала она. – Давай, допиливай локацию, а там посмотрим.

Работа ее всегда успокаивала, даже в самые тяжелые дни. Демчук, когда разъезжались, сказал: знаешь, тебе шикарно удаются все эти руины и скелеты. Ну, может, слишком чистые, ни пылинки, ни паутинки, но атмосферу передают идеально; наверное, опыт таки имеет значение.

Потом он говорил, что погорячился (и конечно, не извинился). В конце концов, разошлись они цивилизовано. Друзьями не остались, а френдами на Фейсбуке – почему нет?

– И что дальше? Позвонишь и попросишь привезти продукты и таблетки?

Конечно, ни о чем она Демчука просить не будет. Все не настолько плохо. И вообще, зарок есть зарок, а она дала себе слово никогда не рассчитывать ни на каких принцев, пеших или конных, умных или красивых. Демчук был просто минутной слабостью, исключением, которое только подтверждало: ты все правильно решила.

Она добила локацию, сохранила. Проверила, хватает ли там пыли и паутины. Перекинула файл на рабочий диск и позволила себе сделать перерыв. Решилась на роскошное пиршество из двух печенек и порции свежего чая.

– Надеюсь, ты тут без меня…

Она запнулась на полуслове, глядя на то, как Демчук выгружает на стол пакеты с крупами. Иштар крутилась у него под ногами, явно на что-то рассчитывая.

– Ох, – сказал он, заметив Полину, – извини, хотел сделать тебе сюрприз…

Кухня была узкая, старый холодильник, который хозяйка не позволяла выбросить, занимал примерно треть объема. Но Полина справилась. Холодильник аж загудел, когда Демчук грохнулся о него, только магнитики во все стороны разлетелись.

Ну, о них Полина не переживала. Она смотрела на Демчука и пыталась сообразить: это у нее крыша поехала или киберпанкизация современных домушников происходит настолько стремительными темпами.

Лицо Демчука – этакая полупризрачная маска – висело в воздухе там, где он только что стоял. А человечек, который пытался подняться, хватаясь за подоконник, был старше и ниже экса Полины.

– Вот и делай людям добро… – прохрипел он. – Нет, я понимаю, почему вы так среагировали, но…

– Демчук никогда не извинялся, – сказала Полина. – Вот почему. А теперь у вас минута, чтобы объяснить, что вы здесь делаете.

Человечек наконец-то встал на кривоватые ноги. Он вынул из кармана френча платок и осторожно промокнул дерзкую блестящую лысину. Куртка Демчука уже опадала с него облачками цветного дыма.

– Считайте, – сказал человечек, – это сочувствием к землячке. Ну и благодарностью за… хм… молоко.

Он кивнул на миску Иштар, уже пустую.

Полина молча изогнула бровь.

– Слушайте, у вас обстоятельства, нечего стыдиться, – слегка раздраженно добавил человечек. – Вон бабушка из сто тридцатой – та, что с палочкой и с катарактой на левом глазу, – просто делает вид, что ей вечером, пока спала, продукты привезла дочка. Потом та наконец находит время и приезжает, и я кое-что из тех запасов возвращаю туда, где позаимствовал. Никто ничего не теряет, никакого криминала, никаких трагедий.

– А вы у нас, значит, местный Робин Гуд? Лар, пенат, добрый самаритянин, который заботится обо всех земляках и землячках, сообитателях нашего благословенного дома…

– Штольный, – уточнил он. – Зовите меня Штольный.

– Только фамилия – и все?

Он отвел взгляд и сухо ответил:

– В моем случае фамилия – главное. Имена и отчества, знаете, с определенного момента выцветают, а принадлежность к роду… удерживает. Не дает истончиться. И еще память – ну, про это вы и без меня в курсе.

Штольный ловко наклонился и свободной рукой почесал Иштар за ухом. Та потерлась о его колени и мяукнула.

– Таблеток, – сказал он, сосредоточенно поглаживая кошку, – извините, не добыл. Я в определенной степени ограничен… хм… местом, в котором обитают потомки. Но, может, за несколько дней что-нибудь придумаю.

– Почему вы это делаете? – спросила Полина. – Я же не местная, год как переехала, а до этого вообще жила в другом районе, не говоря уж про…

Она замолчала. «Да ну, – подумала. – Да нет. Это вообще галлюцинация, милая моя. Логичная, выросшая из твоих травм галлюцинация».

Штольный спрятал платок в карман френча, одернул полы. Пальцы у него были с черными полукружьями, худые, костлявые. На воротничке – петлицы, она не знала, что это за звание, и в погонах-то никогда не разбиралась, а междувоенный период – вообще не ее тема.

– Никто, – тихо сказал Штольный, – не должен страдать от голода. Больше никто и никогда.

Это звучало как клятва… Да нет, это и было клятвой. Полина знала наверняка. Когда она стояла в пустом родительском доме, смотрела на пыль, что накопилась там за последние месяцы, слышала на улице чужие голоса, понимала, что больше никогда не вернется ни в этот дом, ни в этот город, – разве тогда она не дала самой себе похожую клятву? Не оглядываться. Не жалеть. Не забывать. Не оставлять грязь там, где живешь, вот просто не запускать пространство до такого состояния.

Их дом не зацепило тогда, родители успели выехать, она же вернулась за документами, без которых жизнь по эту сторону границы слишком усложнялась. Документы не нашла, а больше ничего с собой брать не захотела. Кроме Иштар – соседской кошки, которую Полина помнила еще с детства. Кошки, которую соседи, удирая, решили бросить.

Так они и приехали в Киев: Полина и единственное, что стоило спасать после… всего.

Родителям она про Иштар не рассказывала: сперва было не до того, а потом стало некому. Демчуку Иштар не мешала; собственно, поэтому Полине и показалось, что у них может что-то получиться…

– Мой номер. – Штольный оторвал один из стикеров и вывел десять цифр. – Если нужно будет связаться…

– Что, вот просто с мобильного?

Он улыбнулся:

– В лифте, нажмете кнопки в этом порядке, потом на вызов оператора.

Наверное, что-то такое он заметил в ее взгляде, помрачнел, добавил:

– Ну, или в умывальник позовите, только сначала залейте туда «Крот», что ли, – проходимость почти нулевая. Занести вам моющее?

– Нет, спасибо, у меня его на две армии уборщиц хватит. – Она машинально выдернула из ближайшей пачки влажную салфетку, начала протирать стол.

– Это правильно, – кивнул Штольный. Он осторожно коснулся ее запястья худыми пальцами, добавил: – Берегите себя, а в случае чего… ну, просто зовите. И не терзайте себя: страх – это нормальная человеческая реакция.

Когда он ушел, Полина закончила протирать холодильник и подоконник, потом взялась за те пакеты с крупами – все делала машинально, в голове, словно вирусная мелодия, крутились последние слова Штольного: «нормальная реакция, нормальная, нормальная».

Потом она залила «Крот» и проверила все семь сайтов.

А уже ближе к вечеру сняла сеточку со слива и позвала Штольного.

* * *

– Забрать? – переспросил он растерянно.

– И вернуть владельцам. – Полина накинула легкую ветровку и присела, чтобы зашнуровать кроссовки.

– Вы не должны этого делать, – сказал Штольный. – Я бы и сам на вашем месте боялся… Я и боялся – когда-то, хотя в моем случае это была не болезнь… – Он оборвал сам себя, дернул плечом. – А тут и вакцину не нашли, и неизвестно, как быстро эта гадость мутирует…

Он не понимал.

– Давно вы здесь?

– Потомки переехали сразу после войны, всей семьей, – ну и я за ними. Хотел бы остаться: мы привязываемся к земле, и сильно, но… просто не мог их бросить. В квартире… не так удобно, но мои в конце концов вселились в многоэтажку с лифтом – и стало чуть легче. Они, конечно, забывают: чем-то не интересуются, про что-то знают слишком хорошо и поэтому не хотят помнить… Ну, я истончаюсь – а все-таки пока держусь.

– Мои выехали почти сразу, как началось, – тихо сказала Полина. – И много наших соседей тоже. Но были и те, кто остался. Те, кто сильнее привязался к земле, или надеялся на что-то, или просто не имел возможности куда-то выехать. И была одна семья… они время от времени ходили в лес, собирали дрова… и не они одни, в общем-то. Там были мины, и люди про это знали, но все равно ходили. Я спросила: «Как можно идти, зная, что ты в любой момент просто взлетишь в воздух?» «А разве жизнь не такая же? – сказали они. – Никогда, сказали, не знаешь, когда в тебя прилетит».

Штольный моргнул:

– При чем здесь?..

– Он даже похож на мину – подводную, круглую и с рожками. Конечно, он опасный. И соблюдать правила нужно: маска, чистые руки… – Полина завязала шнурки и поднялась. – Но я боюсь не вируса. Я боюсь, что заболею и, пока буду в бреду, в лихорадке, Иштар исхудает… вы бы сказали «истончится». Сколько людей вас помнит, хоть как-то? А ее – только я одна. И она – единственное, что у меня осталось от той, прошлой жизни. Живет со мной эти шесть лет, мурлычет, пьет молоко…

Штольный покраснел и отвел взгляд.

– Это странно, – добавила Полина, – она всегда рядом, но я даже прикоснуться к ней не могу. Она ко мне – легко, а вот я…

– Разве не так же и с воспоминаниями? – тихо сказал Штольный.

Полина наклонилась, протерла кроссовки от пыли. Подхватила пакет с мусором.

– Сделайте мне одолжение: дождитесь, пока вернусь, приглядите за ней. Я быстро.

Штольный зашел на кухню, скинул старые кирзовые сапоги, аккуратно залез на табурет. Рядом запрыгнула на подоконник Иштар. Так они и стояли – домовой и призрачная кошка – и смотрели, как через спортплощадку, школу, дорогу идет к магазину женская фигурка. Она слегка покачивалась, словно пробиралась сквозь невидимую чащу или вскопанное поле, – и каждый шаг ее становился все более уверенным, твердым, неоспоримым.

Анна Бжезинская. Кошка Ведьмы

Кошка Ведьмы с наслаждением выгревалась под весенним солнышком, на березовых полешках, нарубленных давеча деревенским дурачком и аккуратно сложенных под тыльной стеной дровяного сарая. Дрова на растопку были одним из привычных оброков Бабуси Ягодки, и селяне в этом деле не позволяли себе нерасторопности, поскольку озябшая ведьма становилась вспыльчива и могла наслать тлю на капусту или паскудные лишаи быстрее, чем остынут уголья в очаге. Но Кошка Ведьмы больше ценила свежие сливки, которые перед рассветом чудесным образом появлялись в чистеньком подойнике на завалинке. Тут Кошка Ведьмы облизнулась, вспомнив о кремовой вкуснотище и вызвав немалый переполох среди дворовой птицы. Стайка куриц с громким кудахтаньем порскнула с тропинки, петух же – хвост изрядно ощипан, поскольку Бабусе для волшебных рецептур требовались черные перья, – взлетел на гумно и принялся, словно ни в чем ни бывало, прихорашиваться.

Кошка Ведьмы даже не дрогнула. Щерить зубы на птиц было ниже ее достоинства, особенно учитывая, что в последнее время Бабуся сделалась ужасно раздражительна и даже облила Кошку Ведьмы водой из колодца за то, что та задавила гусей. Воду Кошка Ведьмы терпеть не могла, поэтому решила держаться подальше от дворовой птицы, пока Бабуся не вернется в настроение более благодушное. Если что, она, Кошка, всегда могла наведаться в село. С наслаждением вспоминала она стайку одичалых кур-зеленоножек, которые гнездились на руинах фольварка владыки, чудом избегая котелков оголодавшего селянства. Пока же, впрочем, Кошка лишь свернулась плотнее и грациозно уложила морду на задние лапки. В сумерках сельцо казалось ей куда интересней, да и селяне громче вопили, когда она прыгала им на загривки с ветвей придорожной груши. А отчаянней прочих орала веснушчатая доярка, которая по утрам приходила к избе Бабуси Ягодки с кринкой сливок.

Что тут говорить, Кошка Ведьмы была животинкой крупной и с шельмовскою мордой. Издалека казалась она клубком свалявшейся рыжей шерсти – чем-то вроде изношенных остатков старой козьей шкуры, которой годами выметали сор из избы. Но ежели человек подходил ближе, в оном клубке вспыхивала пара яростных красноватых буркал, и хватало одного лишь фырканья, чтобы остановить пришлеца на полушаге. О нет, Кошка Ведьмы не принадлежала к тем многочисленным добродушным созданьицам, которых ласкали на панских подворьях и старательно вычесывали серебряными гребешками.

Обычай требовал, чтоб у ведьмы был свой помощник, поэтому Бабуся Ягодка и озаботилась, чтоб в доме ее обитала котейка. Однако какое-то время назад ее старый котофей – огромная линялая тварь с пожелтевшими от старости клыками – не подумавши, прокрался в логово горлорезов, что обосновались в долинке неподалеку. Увы, разбойнички к местным знаменитостям никакого почтения не питали и, застав котейку при остатках вяленого бараньего бока, забили его на месте алебардой. Бабуся Ягодка, правда, позаботилась, дабы у злодеев в тот же вечер бошки, будто глиняные горшки, полопались, но кошачий труп никоим образом не желал оживать – каковой факт Бабуся сочла проявлением посмертной зловредности питомца, ведь перемен она не любила и к рыжему котофею настолько привыкла, что не жалела для него омолаживающих эликсиров.

Не прошло и месяца, как она выбралась на торжище заради обновления запаса можжевеловки. А поскольку времена были шумные и бурные, переночевать решила в монастырских конюшнях. Спокойно прошла через подворье, несколько удивленная, что не видит нигде слуг, прихватила пару диких грушек, лежавших рядком в старой корзине… Совсем уж было примерилась пристроиться под конской попоной, когда с поперечной балки свалилось на нее мохнатое, яростно шипящее создание – и прежде чем Бабуся успела наложить простейшие чары, прошлось когтями по ее щеке.

Минутой позже они уже всматривались пристально друг в дружку: Бабуся, по лицу которой стекали тоненькие струйки крови, и Кошка Ведьмы – извиваясь и сердито фыркая в ее хватке. Наконец фыркнула и Бабуся: единожды, но так, что Кошка Ведьмы, у которой хватило для этого ума, моментально утихла. Она отводила взгляд красноватых буркал, когда лицо Бабуси приблизилось так, что нос со знаменитой бородавкой почти коснулся ее мордашки. Кошка Ведьмы испытала невольное желание зашипеть прямо в это сморщенное лицо, но что-то подсказало: это не лучшая мысль. Она лишь облизнулась нервно и напряглась, готовая как можно скорее сбежать от этого странного конюха, который только насмехался над ее злостью.

Бабуся Ягодка с прищуром всматривалась в свою добычу, прицениваясь к бешеным, зыркающим по сторонам зенкам, рысьим кисточкам на гневно прижатых ушах и вслушиваясь в тихое ворчание, что вылетало из горла животинки. Потом осторожно разжала хватку. Вместо того чтобы сбежать, кошка с явным удовольствием вонзила клыки в Бабусин большой палец. Это было непросто, но хотя Бабуся двигалась ловко, словно ящерка, сейчас успела лишь ухватить кончик рыжего хвоста. Кошка Ведьмы зашипела в ответ на подобное унижение, рванулась вбок, изогнулась в воздухе и закрутилась волчком, выпустив когти; ее свалявшаяся рыжая шерсть встала дыбом, а из глаз чуть не искры посыпались. Обычно она лишь пугала слуг и мочилась им на одежку, когда те своеволили с кухонными девками, но теперь целила прямо в горло. Хотела убить, хотела почувствовать вкус крови этой дерзкой твари, которая осмелилась бросить кошке вызов в ее собственной конюшне.

В тот вечер Кошка Ведьмы усвоила еще один урок: ведьм не следует сердить вне зависимости от того, насколько хрупкими, старыми и неловкими они кажутся. А убедилась она в этом, когда Бабуся, благоразумно не выпустившая из рук кошачий хвост, от души хряпнула ею о поддерживающий потолок столб. Победно завершив схватку, ведьма без церемоний упаковала животинку в ивовую корзинку, для страховки обвязав крышку шнуром. Потом вольготно разлеглась на сене, завернулась в конскую попону и заснула под колыбельную доносившегося из корзины гневного ворчания. Она была весьма довольна собой. Среди вырождающихся сельских котов такое вот демоническое отродье ей давно не попадалось, и обычно Бабуся тратила немало времени, чтоб животинка обрела необходимые ловкость и злобность для исполнения непростой службы ведьминого помощника. А той осенью Бабусе хватало и других хлопот.

Кошка Ведьмы никогда после не бросалась на Бабусю Ягодку. Даже когда поняла, что заклинание не позволяет ей сбежать из Вильжинской долины, и сколько бы ночей она ни бродила по окрестным горам, на рассвете неминуемо возвращалась, валясь с ног от усталости, на порог домика Бабуси. Кошка знала, что ведьма больше ее, сильнее и куда злобней. Она научилась испытывать к ней эдакое невольное уважение, поэтому они обычно не становились друг у дружки на пути. Зато всех прочих созданий, не исключая селян и козлов, которые время от времени появлялись на подворье, она преследовала и мучила без всякого милосердия. Ведь она была Кошкой Ведьмы и знала свои обязанности.

Сиживали они с Бабусей Ягодкой в противоположных углах комнаты – ведьма в плетеном кресле, на подушках из линялого алого бархата, кошка же – на печи, на коврике, сплетенном из шерстяных лоскутов. В очаге потрескивал огонь, а их внимательные прищуренные взгляды время от времени оценивающе встречались над пламенем. Некоторым образом были они похожи: обе грязные, вредные и недолюбливавшие чужаков. Бабуся даже испытывала своеобразную гордость, когда находила в подвале труп очередного василиска, припрятанного на случай голодной зимы, или спотыкалась о трех огненных кобольдов со свернутыми шеями, которые, будто мыши, лежали на пороге аккуратным рядком. Любила, когда посреди ночи будил ее плаксивый скулеж сельского пса или вопль вора, пытавшегося незаметно проскользнуть на ведьмино подворье. Только сырыми вечерами вспоминала она порой о старом котяре, который вежливо спал в ногах кровати, чтобы ведьма могла греть озябшие стопы, – а приняв человечий облик, творил под периной и иные штуки, от воспоминания о которых у Бабуси приливала к лицу кровь, хоть и была она женщиной опытной. Кошка Ведьмы же оставалась в неведении о старушкиных воспоминаниях и тоске.

Сейчас Кошка направлялась к селу узкой тропинкой между гречихой, лопухами и буйно разросшейся крапивой, наводя ужас на воробьев, что привычно принимали ванны в нагретой пыли. Даже большой полосатый котяра дочки мельника при виде нее дал деру с сухой вербы, где сидел в засаде на особенно звонкого жаворонка. Впрочем, ни один сельский кот с Кошкой Ведьмы равняться не мог, ибо на магических наливках Бабуси та поправилась и подросла безмерно – так что селянам была она теперь чуть не по колено, – и клыки отрастила, как у лесного кота. И хотя вокруг Кошки Ведьмы вился притягательный романтический запах, а солнышко пригревало ласково, котяре мысль об амурах даже в голову не пришла. И это при том, что был он страшным забиякой, потерял левое ухо в ночных драках и до того, как лиходеи опустошили Долину, не пропускал даже кошечку Висенки, мелкое златоокое созданьице с длинной пепельной шерстью, которую оберегали в усадьбе, как драгоценную реликвию, – да и стоила она почти столько, сколько стельная коровка. Но с Кошкой Ведьмы все было иначе. Правду сказать, он охотней стал бы подбивать клинья к самой Бабусе Ягодке.

Ретирада его польстила Кошке Ведьмы. Она мимоходом закогтила молодого скворца, хрупнув тонкими косточками в мощных зубищах. Не замедлив шаг, отряхнула с усов темные перышки, лениво потянулась. В высохшей траве звенели, как ошалелые, кузнечики, где-то вдали меланхолично побекивали овцы, и воздух подрагивал от жары. Перед сельскими воротами киска задержалась и сосредоточенно поточила когти о ствол кривой ивы, на которой селяне подвесили малую молельню с плоской крышей – излюбленное место отдыха здешних котов. Ей пока не хотелось гонять зеленоножек, не до вечера, когда жара чуток спадет, а куры одуреют от подступающей темноты. Она согнала двух пестрых котеек весеннего помета, слишком глупых, чтоб понимать: подобной знаменитости место надлежит уступать незамедлительно, – и удобненько улеглась на крыше часовенки. Открывался ей отсюда прекрасный вид на тракт и сельскую площадь, украшенную парой диких грушек и тремя обомшелыми сливами.

Перед входом в храм громко шумела стайка баб, но Кошка Ведьмы прислушивалась не к ним. Пока свежие сливки чудесным образом появлялись на рассвете у порога ведьминой избы и пока было кому прыгать на спину с придорожной вербы, Кошке не было дела до сельских дрязг. Не то чтобы она не понимала, какого труда стоило Бабусе Ягодке согнать наново селян после последнего нападения разбойников. И конечно, она прекрасно помнила, как они вылущивали из чащобы недобитков – баб и овец, блеющих на один голос. Помнила она и то, как они с Ведьмой таились вместе на горных тропках, выслеживая одиноких головорезов, странствующих торговцев и всякую свободную мелочевку из тех, кого можно было волшебным образом завлечь в Вильжинскую долину и приставить к селянскому ремеслу. Даже теперь, вольготно раскинувшись на крыше часовенки, Кошка Ведьмы узнала чернобородого мужика с секирой на плече. До недавних пор знавали его в долинах пониже аббатства Цион Церена под именем Валигоры, поскольку имел он обыкновение с огромной, утыканной камнями палицей устраивать там засады на купцов и ломать кости тем, кто не желал щедро оплатить переход через мост. И никто не ведал, каким таким способом Бабуся Ягодка умудрилась очаровать его и завлечь в Вильжинскую долину.

А поскольку все, казалось, шло своим чередом, Кошка Ведьмы задремала на солнышке, осторожно, с приоткрытым левым глазом, прислушиваясь, не грядет ли какой скандал. Ибо Кошка Ведьмы чрезвычайно любила, когда селяне сшибались грудь в грудь, и с запалом бросалась тогда в самую гущу сраженья, царапая и кусая любого, кто попадал ей под лапу. Однако ж селянство хорошо знало обычаи ведьмовской твари и следило внимательно – едва заметив ее, вылеживающуюся на крыше часовенки, бабы поспешно подобрали юбки и с писком кинулись в храм, подперши для верности дверь изнутри толстой доской. И лишь под вечер, когда крестьянство потянулось с сенокоса, Кошка Ведьмы несколько оживилась и, притаившись в тени сучьев, принялась высматривать подходящую жертву. Весьма любила она вцепиться когтями в кудрявый чуб Ослуха, щербатого дезертира из войска ясновельможного господина князя; Бабуся Ягодка повстречала оного дезертира, когда тот крал яйца из сельских курятников. И Кошка уж стала готовиться к прыжку на оного несчастного, когда из-за холма донеслось до нее резвое тарахтенье колес. Кошка Ведьмы зашипела: запах этот был ей незнаком, да и ни одна из селянских телег так не тарахтела. Не понравилось ей это скрипенье, и запах кучера вкупе с глуповатым пофыркиванием коня не понравились. И едва повозка подкатилась наконец под иву, Кошка Ведьмы с радостным мявом и выпущенными, словно серпы, когтями прыгнула прямехонько на спину вознице.

* * *

Ор Канюка слыхать было аж в домике ведьмы посреди леса – Бабуся Ягодка, которая как раз знакомила на сеновале зваецкого наемника с прелестями сельской жизни, запрокинула голову и вздохнула довольно, что зваец ошибочно счел признанием своих любовных умений. Стайка ворон с граем взлетела из растущих у кладбища буков, перечеркнув все усилия рыжего мельникова кота, который от полудня терпеливо там сидел в засаде. В корчме Ослух поперхнулся пивом и на всякий случай обеими руками прикрыл вихры, в очередной раз малодушно размышляя, не побрить ли башку. Также и среди бабского войска, наглухо забаррикадировавшегося в храме, возникло немалое волнение. Отважнейшая из женок, сельская распутница, осторожно отодвинула доску и выглянула наружу.

Со стороны тракта к ним мчалась телега, запряженная резвым гнедком; за телегой, отчаянно мыча и блея, бежали яловая телка и пара коз, крепко-накрепко привязанные к возу. Возница же истово погонял, истошно вопя и бессмысленно размахивая руками. На загривке его, вцепившись четырьмя лапами в темную попону, сидела здоровенная рыжая кошка, казавшаяся до странного спокойной, чтобы не сказать – довольной собою. Когда телега вкатилась на площадь и заложила круг у колодца, кошка грациозно соскочила и, задрав хвост, двинулась вниз, к ручью. Мужчина не сразу это заметил и еще некоторое время бегал без памяти, призывая на помощь всех богов и чертя в воздухе знаки, отгоняющие зло. Наконец он остановился у колодезного ворота, тяжело дыша и осматриваясь налитыми кровью глазами.

Сельская распутница меж тем перехватила гнедка и принялась успокаивать, похлопывая по шее, профессиональным взглядом из-за конского хребта оценивая прибывшего. Был он высок, по-городскому худощав, но она решила, что на сельском прокорме он быстро отъестся и наберет вес; молодой, но не слишком, что тоже утешило, поскольку молокососы всегда создавали проблемы. Черт лица она не могла должным образом оценить из-за крови, размазанной в битве с Кошкой Ведьмы. Но мужчина был выбрит по-господски, гладенько, и ей показалось, что она заметила четыре серьезные царапины на левой щеке, где проехались кошкины когти. «Ну а что это был бы за парень без шрамов на морде», – подумала она, все еще бесстыдно наблюдая за тем, как чужак развязывает под шеей потрепанный плащ. Волосы у него были светлые, растрепанные и окровавленные, но густые и не свалявшиеся, карие глаза с таким испугом постреливали во все стороны, что сельскую распутницу охватило неожиданное желание обнять и утешить – лучше всего на лужку за руинами мельницы Бетки, где селяне уже собрали скошенное сено в скирды.

Наконец пришлец снял епанчу. Сельская распутница прищурилась, а уголки губ ее приподнялись ровнехонько как у кошки, обнажая острые зубки. Незнакомец носил сутану, обшитые желтыми нитями одежды жреца Цион Церена. А мнение о жрецах у сельской распутницы и Бабуси Ягодки решительно совпадали.

На противоположной стороне площади селяне как раз высыпали из корчмы.

– Спасибо вам, добрая женщина. – Канюк выпрямился и, похоже, слегка оправившись от нападения Кошки Ведьмы, вынул вожжи из рук сельской распутницы.

– Эй, никакая она не добрая женщина, – вмешался мышастый парняга, несмотря на раннюю пору изрядно одурманенный – донедавна вел он буйную жизнь конокрада и не пообвыкся еще с тяжелым трудом в поле. – Это ж Горностайка, ваше преподобие, проблядушка значит. Девка наша здешняя.

Пальцы Канюка нервно шевельнулись, будто он жаждал наложить еще один знак противу зла, но вовремя остановился.

– А вы, ваше преподобие, – не отставал мышастый, – извиняюсь, на козлах от жары припустили и черепом о ветку какую зацепилися? Бо не верю я, что заместо привету вас так-от побеспокоили. У нас-ыть и разбойничков нетути.

– Ни духу! – кивал Ортиль, что вместе с Валигорой бивал купцов под аббатством.

– Чудище! – отчаянно возопил Канюк. – Чудище мерзкое и вонючее, аки дракон яростное, повстречало меня у врат. Должно быть, учуяла адская тварь, что со святыми маслами я еду, вот путь ко храму мне и заступила. Хищник преотвратнейший жаждал удержать меня, отогнать прочь, дабы вы без духовного утешенья во грехе и нищете умалялись. Едва из меня последний дух оная тварь не вырвала, когтями да клыками на горло мое злоумышляя, и сила ее такова была, что даже ладанка с заклятиями святыми, каковую сам аббат освятил, оборонить меня не могла. Лишь когда ступили мы на святую землю, под самый храм, сбежала тварь и дымом развеялась, яко у демонов оно заведено. Чую я ее, тварь безбожную, как кружит, как таится, на жизнь мою злоумышляя, – обвел он взглядом селян, которые слушали те речи, чуть ли не раззявив рты. – Но меня отсель не отвадят ни адские штучки, ни демоны коварные, ни даже самое Зло!

Толпа селян стояла еще некоторое время в глухом молчании. Сельская распутница рассмеялась первой. Голосом писклявым, будто кто металлом о стекло скреб, и полным издевки. Мышастый конокрад поддержал ее глухим басом, Ортиль – скрипящим фальцетом. Бабы ж в праздничных юбках тоже залились добродушным квохчущим смехом, словно стайка пестрых несушек. Мужики на радостях хлопали себя по коленям и подбрасывали шапки, корчмарь же, воспользовавшись всеобщим весельем, рьяно наполнял кружки. Канюк поглядывал на этот всплеск радости с искренним ужасом в глазах. Глаза же, как верно приметила сельская распутница, были у него карие и весьма красивые.

– Кот это был, а никакой не демон! – наконец-то смилостивился одноглазый мужичина со следами от палаческого железа на лбу. – Ведьмин кот, ваше преподобие, обычный, хотя, по разуменью моему, тварь он такущая, что сумел бы и против призраков выйти.

– Молодой еще котейка, – поспешно обронила одна из баб, опасливо поглядывая, не подслушивает ли Бабуся Ягодка оговор ее домашней животинки. – А потому озорник да шкодник, как оно между молодыми заведено.

– Кот ведьмы? – повторил Канюк. – Ведьмин кот, животинка домашняя? Так и ведьма у вас есть, помет адский, злобное семя? – Голос его налился силой. – Ох, правду отец аббат говорил, что нелегкий будет сев и жнива неясные, ежели тут зло столь сильно укоренилось. Ну, теперь-то настанет край ведьминому своеволию. Пусть только приметит меня, пусть только масла святые обоняет да образа чудесные узрит, что от любой злой силы хранят, – сама сбежит куда глаза глядят. А не захочет, я кнутом погоню иль в огонь горящий брошу, словно хворост обычный.

Селяне опустили головы и принялись пристально всматриваться в собственные постолы да утоптанное подворье.

– В огонь? – осторожно спросил лысый Ковлик, дезертировавший в свое время из войска и хорошо помнивший, как Бабуся Ягодка высекала шаровые молнии, гоня прочь княжьих хватов – тех, что гнались за ним до самой Вильжинской долины. – С огнем, прощенья просим у вашего преподобия, непросто будет.

– Ведьма полезная, – согласно кивал корчмарь, некогда спихранский пивовар, которому после знаменитого бунта пришлось бежать вместе с семьей в леса. – Мы, ваше преподобие, в дикости живем, а ведьма – женка бывалая, коль хворь какая наступит, зельями человеку здоровье вернет, а когда бабе рожать пора придет, и дитенка примет. Сюда-то лотошник разве что заглянет, да вы ж и сами, ваше преподобие, видите. Скажите-ка, народ, сколько времени минуло, как сюда странствующий цирюльник наведывался?

– С полдюжины лет будет-то, – пискляво отозвалась одна из теток. – А как мужику моему зубы рвал, едва его после Бабуся спасла – опух, словно шар, да морда вся от гнили почернела.

– А сколько по лесам нынче волкулаков расплодилось от воевания того! – драла глотку другая. – А упырей сколько, а вейдухов! И кто нас, стало быть, оборонит, ежели ведьму в огонь кинете?

– Старушечку, – с отвращением добавил Влокита, который не далее, как две ночи назад упился с Бабусей Ягодкой скальмерским вином, заправленным любовницей столь густо, что оба аж до рассвета бегали голышом по южным склонам, творя там разнообразнейшие непотребства. – Стыд один.

Канюк слегка покраснел и забеспокоился.

– Так я ведь, добрые люди, – принялся растолковывать, – не желаю ее сразу морить или там огнем напрасно преследовать. Вас я также не виню – брошенных в одиночестве, без поддержки и опеки духовной; оно и не удивительно, что вы с пути сбились. И ежели утверждаете, что никакой кривды она не чинит, тогда надобно будет ее сперва ласковыми словами наставить и предостеречь. Ибо, может, и вправду она лишь слабая женщина, что от порочности натуры своей пала – такое ведь не единожды случалось. Широко известно: когда у женок по старости ум за разум начинает заходить, а кровь продолжает бурлить, как у молодых, тогда и мысли – странные и неразумные – приходят: что с демонами можно побрататься, по воздуху летать да вредные чары накладывать. С такими ласково надобно, заботой и уговорами…

– Так вы ее и уговаривайте! – крикнул запальчиво корчмарь, которому недавно Бабуся плюнула в самую середину лысины, когда летала над заездом на своей любимой жерди. – Уговаривайте ее, ваше преподобие, сколько влезет. Но нас в то не вмешивайте.

Несколько селян хмуро поддакнули.

– А противу волков – это с солтысом надо переговорить, – продолжал Канюк, – чтоб тот стражу вокруг села послал. Кто у вас тут солтыс?

Мышастый конокрад глубже сунул руки в карманы, Ортиль презрительно сплюнул в бочку с нечистотами, а лысый Ковлик пнул коновязь и грязно выругался.

– Как же это? – удивился Канюк. – Ведьма есть у вас, а солтыса нет? Надо б собраться побыстрее, выбрать мужа достойного и важного да и назначить его солтысом. Надо ведь, чтобы в селенье кто-то верховодил.

– Какое там «надо»! – заорала из-за спин бабка Корделия, вдова мельника, тетка крепкая и в плечах столь широкая, что еще при жизни старого Бетки умудрялась сама по два мешка муки с телеги снимать и на мельницу отволакивать. – Никакого «надо», ваше преподобие! Да и по какому такому праву?!

Протолкалась вперед и погрозила Ортилю кулаком, поскольку тот слишком уж смело глянул на нее.

– По какому такому праву, спрашиваю я, должны они нами верховодить? Они ведь даже не местные, года еще не будет, как Бабуся их в долину из мира пригнала. А я теперь должна тех голозадых разбойников да конокрадов к власти приставлять? Не дождетесь, ваше преподобие! Да и откуль мне знать, останутся ли они здеся или по весне, будто кукушата, прочь полетят, добра к тому же понакравши?

– Святая правда! – несколько женских голосов пылко поддержали ее. – Святая правда!

– И так я вам, ваше преподобие, скажу, что предводительствовать мною никто не будет, – продолжала запальчиво вдова. – Потому как здеся и земли мои, и скот мой, и мельница, и деньги. У меня под юбками не чешется, чтобы собственного парнягу себе за хозяина брать, – глянула она на баб, из которых кое-кто смущенно потупился. – И пусть никто тут не обманывается, что ежели в избе живет, то скоренько и солтысом заделается, – потому как лишь по доброте нашей здесь он пребывает!

Она встала напротив Канюка, красная от злости, крепкая, в черном своем платье и вдовьем платке.

– А ваше преподобие пусть не слушает, что там болтуны языком мелют. Дом пробста мы подготовили, суп сварен, да и пора для вечери подходящая.

Выдернула у него из руки вожжи, и гнедок послушно двинулся за нею.

Хочешь не хочешь, а пришлось Канюку сделать то же самое.

* * *

Когда накормленный и вымывшийся Канюк наконец-то возлег под пуховой периной, милостиво одолженной мельничихою Корделией, гордой обладательницей одной из двух таких перин в сельце, Кошка Ведьмы вынырнула из чащобы, которой поросли остатки усадьбы владыки. Неспешно, с задранным хвостом, прошествовала она по главной улице села к дому пришлеца. Была это небольшая избенка, притулившаяся к задней стене храма, и столь свежая при том, что дерево, казалось, еще светилось в темноте. Кошка Ведьмы фырканьем предостерегла мелкого щена, которого по непонятным причинам привязали у самого входа, и вскочила на крыльцо. Двери, правда, были закрыты на крючок, но Кошка Ведьмы не зря столько лет обитала подле Бабуси Ягодки. Лунный свет затанцевал на сосновых досках, крючок отскочил с глухим стуком. Кошка Ведьмы чарующе зевнула и переступила порог.

Чужак слегка шевельнулся на куче подушек в наволочках из накрахмаленного полотна, а притаившаяся на спинке кровати ночница гневно заклекотала, но едва Кошка Ведьмы подошла ближе, без промедленья удрала через дымоход. Рыжая кошка ступала по тропинке света легко, и соломенные игрушки, подвешенные к потолку, чтобы отваживать зло, даже не качнулись. Она вскочила на высокое изголовье, склонила голову и посмотрела на пришлеца сверху. На лице его было четыре глубоких, налитых кровью шрама, которые она легко узнала. Дышал же он столь спокойно, что она даже его пожалела. Тронула лапкой волосы, светлые и потные со сна, а он что-то пробормотал и потерся щекой о ее мех. Пах он медом и хмелевыми шишками, совсем иначе, нежели парняги, что ночами наведывались к Бабусе Ягодке. И был совершенно безоружен или глуп, словно безумец Куфлик, выпасавший сельских свиней в дубовом лесу за двором владыки.

Она огляделась. Ночница все так же кружила над трубою, обиженно покрикивая из-за того, что ее согнали с добычи. Кошка Ведьмы хорошо понимала: ночница не отступит так просто, если дымоход не обмотали даже простенькой красной нитью для устрашения зла и поскупились на веточку молочая на окнах и над порогом. Было это странно, поскольку в Вильжинской долине и самая глупая баба не преминула бы закопать пред воротами горбушку освященного хлеба и спать столь легкомысленно не легла бы. Кошка Ведьмы не видела ни щепоти соли в углах избы, ни хотя бы слабейшего заклятия, начертанного на стропилах. И ее это изрядно удивляло.

Поколебавшись, она коснулась лапкой пришлеца и понюхала его лоб. Осторожно, поскольку не единожды видывала, как чаровницы слетаются в облике нетопырей в домик Бабуси Ягодки, и опасалась, как бы он не превратился во что-то ужасное. Но он лишь слегка сморщился, когда кошачьи усы защекотали его нос, и улыбнулся сквозь сон, как если бы совершенно не чувствовал маников, которые маячили за затянутыми пузырями окнами. Кошка Ведьмы в замешательстве принялась вылизывать себе лапку, все еще чувствуя на коготках его кровь. Знала, что маники доберутся до него перед рассветом – если ночница не сделает этого раньше. А если мары хоть раз вкусят его жизни – примутся еженощно высасывать силы, пока он не помрет от измождения и усталости.

Нет, как раз этого она не допустит. Он так забавно верещал, когда она упала ему на загривок с крыши часовенки. И к тому же очень славно пах.

Следующие два часа Кошка Ведьмы провела в трудах. Сперва отогнала маников. С ночницей мало что можно было поделать, пока та не села на землю. Кошка ее старательно обфыркала да затащила в очаг несколько веток молочая, быстренько собранного на прихрамовых могилках. Потом она рысью помчалась аж к реке, в руины сожженной лиходеями мельницы, где гнездилась стайка осиротелых кобольдят. Ловко согнала их, хоть старейшина сопротивлялся и ворчал под нос, что на службу к пробсту не пойдет и что ни один из его предков не занимался столь подлым ремеслом. Только когда Кошка Ведьмы предупредительно оскалила клыки, кобольды рядком двинулись к домику пробста, продолжая ворчать. Предпочла б она нескольких гномов, ведь те были существами более рассудительными и послушными, однако в последнее время в Вильжинской долине плодились они неохотно. Да к тому же все оставшиеся нынче спали спокойно в зольниках, под собственными крышами.

К счастью, кобольдам, несмотря на сетования и жалобы, надоело жить под голым небом, а потому они живенько принялись управляться по хозяйству. Кошка Ведьмы минутку внимательно присматривала за ними, а потом снова вернулась к кровати. Чужак все еще спал, лежа навзничь, а грудь его поднималась во сне в мирном мерном ритме. Слишком соблазнительно. Кошка Ведьмы зевнула, потянулась и осторожно – очень осторожно – поставила на перину одну, а потом другую лапку. Ничего не случилось. Она подумала еще минутку, пристроилась на самой середине его груди и принялась мурлыкать.

Давно уже хотела это сделать.

* * *

Это был жуткий кошмар. Снилось ему, что на груди его уселась змора – крупная и набухшая от крови, она стискивала его глотку и высасывала дыхание. Он не мог вздохнуть под ее тяжестью, стонал сквозь сон, но не способен был ни освободиться, ни двинуться, ни потянуться к святым маслам. Даже знака, отгоняющего адское видение, не мог начертать. Лишь мучился зряшно, пока солнце не взошло высоко в небо. Тогда пришел в себя, а взгляд его наткнулся на огромную рыжую тварь, что развалилась у него на груди.

Очередной вопль заставил ворон сняться с лещины, которой порос жальник. Вопль, впрочем, был двойным, поскольку внезапно вырванная из сна Кошка Ведьмы и сама заорала благим матом, подскочила на три локтя и вывалилась наружу сквозь оконный пузырь, словно в хвост ее вцепился пяток демонов.

В тот день жители Вильжинской долины так и не погутарили со своим настоятелем, поскольку день-деньской пролежал он крестом под фигурой Цион Церена. Чрезвычайно понравилось сие женкам, а всего сильнее Корделии-мельничихе, которой доводилось ссориться с предыдущим настоятелем из-за его распутной жизни и пьянства, не достойных духовного лица. Правда, Канюк бормотал что-то нескладное насчет суккуба, который проведывал его ночною порою, а также о грешной немочи и дьявольских знаках да амулетах, коими обвешали избу. Но Корделия уж много лет тосковала о духовной опеке и не намеревалась легко поддаваться сомнениям.

– Ну и славно, что набожный! – одергивала она слишком ретивых девчат, которые подсматривали за новым настоятелем, ловко приставив лавку под витражное окно. – По крайней мере, девок не станет баламутить и с мужиками в корчме пить. А что медленно к месту новому привыкает, так это тоже не удивительно. Сразу видно: человек городской, наверняка при монастыре воспитанный.

– Или на ум слабый! – захохотал Ортиль; к делам духовным он был совершенно равнодушен, зато крепко ненавидел мельничиху, которая никогда не пропускала случая обозвать его грабителем, злодеем и мародером. – Слыхала ж, чего он о ведьме сказанул? Ну, хотел бы я видеть, как он пойдет к Бабусе Ягодке языком молоть, что она женщина разумом слабая и только от безумия по небу летает.

– А и самое время было бы! – отозвалась ядовито одна из женок. – Слишком уж она в последнее время одичала, бесстыдница, и стоило б вольности ее слегка окоротить да удило в пасть вложить. Ведь где это видано, чтобы каждую ночь голой по полям летать, еще и хитрожопо в молодку оборотившись. Да всякий раз – с другим мужиком!

– А то болтают людишки, что она давеча с вашим Ковликом в рыбных прудах плавала да в камышах вместе потом крепко озоровала. – Ортиль ухмыльнулся с издевкой. – Может, отсель и ваша нелюбовь к Бабусе, что вы своего мужика не удержали?

– Да чтоб тебя, падла, параличом разбило! – заорала баба. – Чтоб ты опаршивел, козоблудище! Чтоб хвост у тебя узлом завязался!

– Хватит! – Корделия не приветствовала криков на храмовой площади и не намеревалась допускать, чтобы настоятелю мешали в набожном его сосредоточении. – Сперва надо было думать, а потом уж приблуду под перину брать. А коль захотели нищеброда в дом ввести, да без брака, без благословения жреческого жить с ним, словно с законным супругом, то теперь не дивитесь, что за другими гоняет. Легко пришедшее и отдать не жаль. Другое дело, ежели родители тебя сговорят с мужем честным и набожным. Потому как, скажу вам, что со святой памяти супругом своим прожила я в спокойствии чуть ли не три дюжины лет и ни разу он меня не опозорил хотя бы тенью подозрения в супружеской измене, – воздела она палец горе и продолжила с чувством: – Не ходил он к ведьминой хате и недостойной компании распутниц не искал. Дни проводил в трудах, вечера – в молитвах и набожных беседах, утех легких не вожделея. Даже ведьма знала о крепости его разума и не пыталась соблазнить бесовскими штучками.

Женки переглянулись и опустили глаза. Ни одна не смела перебить Корделию, как не смела и напомнить, что Бетка-мельник, может, и вправду был образцом супружеских добродетелей, но также человеком грубым и крикливым, бани сторонившимся и слишком отвратным, чтобы Бабуся его склоняла к вероломству. Поскольку Бабуся-то чрезвычайно ценила телесные утехи, чтоб не сказать: охотно давала волю похоти, – но с тем, кто вонял, словно козел, спала лишь в облике козы.

– А что с Бабусей станется, время покажет, – не успокаивалась Корделия. – Потому как видится мне, что настоятель наш, может, и мягок по-городскому, и молод слишком, но умный человек. Пусть только с Бабусей об огне не болтает, как клерик Сосисек, которого в давнишнее время из аббатства прислали, – так, может, и утрясется еще все. Может, будут по-старому, одна – в лесу, второй – в святыне сидеть. Ведь и Бабуся – женщина разумная, знающая, что нам здесь духовная опека надобна. Кабы только настоятель ее сразу ничем не оскорбил…

– А уж это запросто случиться может, – проворчал Ортиль. – Представляете, как он Бабусю станет молитвами и святыми маслами к набожности склонять? А может, на ее пороге ляжет? Нынче-то он с рассвета крестом валяется, позавтракать даже забывши.

– Ну, хоть какая-то перемена, прошлый-то настоятель больше на Розальке привык полеживать, – проворчала какая-то из баб.

– Хватит болтать! – разозлилась вдруг Корделия. – Были у настоятеля слабости, я первая ему о том в глаза говорила, когда живал он с нами. Но был он человеком нутром крепким, и никто его с Розалькой во грехе не ловил ни разу.

– Потому как плебанию на ночь засовом железным закрывал! – Бабища в полосатом фартуке растянула губы в усмешке, выставив беззубую челюсть.

– А даже если и так! – Корделия аж посинела от возмущения. – Что с того? Лучше он, который с Розалькою жил, чем многие мужики, которые перед богами и алтарем брак заключали. Ведь помню я, как мужик ваш, упившись до свиного визга, к нашей Ярославне клинья подбивал и ночами под тыном, словно пес, выл. Но не для пса колбаса, не для него Ярославна предназначена, а только для…

– Того князя, о котором вы нам все уши прожужжали? – загоготала тетка. – Так расскажите нам, ваша милость Корделия, отчего Ярославна, чистая и благородная девушка, через год от оного князя сбегла, двоих деток бросивши? И с кем? С наемником простым, мужиком грубым и дерзким, который наверняка уж успел ее где-то под забором с дитятком новым бросить.

– Ах ты обезьяна! – рыкнула Корделия. – Я тебе язык твой паршивый собственными руками выдерну, чтоб больше не молотила им почем зря, дурында!

И вцепились друг дружке в патлы, как оно у баб из Вильжинской долины принято. Канюк же, который некоторое время прислушивался к их воплям, лишь сильнее прильнул к щелястому полу храма. Ибо осознал уже, что миссия его окажется труднее, нежели предполагалось, – и не только из-за скандальности сельских баб.

* * *

Всю следующую неделю Канюк потихоньку проникался страшными подозрениями. И не то чтобы у него были проблемы с селянами – народец Вильжинской долины присматривался к нему внимательно, но с должным почтением. Однако все шло не так, как следовало. В сумерках из углов комнаты доносились странные шорохи и скрипы; сперва он грешил на мышей, которые и в церкви учиняли страшный шум во время святейших церемоний, – но в комнате-то он ни разу не сумел их приметить. Хуже того, когда с лампадкой заглядывал под сундуки и прочую мебель, все казалось, будто в тенях под стенами, у самой земли что-то мелькает и злобно хихикает, глядя на его усилия.

И были это не единственные признаки злой силы, что шалела ночами у него в избе. По утрам он находил свою комнату до блеска отдраенной, старательно подметенной, с подворьем, посыпанным чистейшим песочком и выстланным свежим камышом. Сперва тщился надеждой, что кто-то из женок прокрадывается во тьме в плебанию и управляет бабьи дела – в которых он, сказать по правде, и нуждался не так уж сильно, как и в женской компании, поскольку в монастыре привык сам заботиться о своих потребностях, а те были весьма скромны. Он даже признался о своем подозрении мельничихе Корделии, которая казалась ему женщиной честной и властной, хотя он и слыхивал, что дочка ее крепко заблудила, бросив законного супруга. Корделия сперва насупилась и принялась поносить распутство лишенных мужниной опеки и надзора баб. Скоренько выложила она также Канюку – совершенно против его воли и желания, – какая из баб взяла себе в полюбовники одного из приведенных сюда ведьмой обормотов, однако на просьбу его ничего присоветовать не смогла.

Однажды ночью Канюк самолично затаился под затеняющей плебанию березой, желая поймать с поличным распутную бабенку. И это ничем не помогло. Ночь напролет трясся он от холода, бормоча под нос молитвы, отгоняющие злые силы, но утром комната была привычно прибрана, расписные тарелки на стенах обметены от пыли, а подушки на кровати старательно взбиты и уложены аккуратной горкой. На столе свежеиспеченная дрожжевая лепешка с ягодами пахла столь чудесно, что он оторвал себе кусок. И говорить не стоило, что все горшки да миски сияли так, словно их никто никогда и в огонь-то не ставил, дров не стало меньше ни на щепочку, а зольник сверкал чистотой. Некоторое время Канюк сидел за столом из черешневого дерева, низко свесив голову, и страдал над своими грехами и несовершенствами, из-за коих к нему ластятся проклятые силы. И ничего, совершенно ничего не мог с этим поделать.

В хлеву творились схожие странности. Корова и козы, подарок старого отца-настоятеля, который прекрасно понимал, что земли в Змиевых Горах ужасно разорены, оставались всегда выдоены перед рассветом, а молоко дожидалось Канюка в искусно расписанных жбанах. Пить он его не смел, пугаясь адского обмана, а потому каждое утро относил в храм и торжественно благословлял. А поскольку ему казалось грехом понапрасну расточать божеские дары, велел он дурачку Куфлику, который иной раз заходил в плебанию для грязной работы, делить их меж беднейших из баб. Но на молоке дело не заканчивалось. Гнедок его всегда был вычищен скребком, и даже в гриву ему кто-то вплетал красные ленты. В огороде за плебанией капуста и репа росли, словно ошалели, а одичавшие розы, которые он собственными руками прививал и пестовал, со временем покрылись цветом столь пахучим, что девицы со всего села сбегались на них подивиться.

Народец Вильжинской долины принялся болтать, что по какой-то причине Бабуся Ягодка чрезвычайно способствует новому настоятелю. И подозрение оное крепко Канюку докучало.

Но хуже прочего были кошмары, что наведывались к нему чуть ли не каждую ночь, придавливая и угнетая, будто мельничные жернова. Кроме самой первой ночи ему никогда не удавалось подловить эту змору, но он помнил глазища, горящие, будто адские уголья, и низкий хриплый голос, что шептал ему в ухо мерзейшие заклинания. Одуревши от ночного кошмара, он чувствовал, как некто приближается к нему, трогает медленно, осторожно, щекочет дыханием горло. И что пугало крепче прочего, во сне прикосновение это не было ему отвратительно. Оно искушало прижаться к тому мягкому и ласковому, что лежало рядом с ним каждую ночь.

Просыпался он на рассвете, с первыми криками сельских петухов, и видел на подушках вмятину от ее тела, все еще теплую и зовущую. Осматривался в комнате, прибранной, светлой от утреннего солнца, что врывалось в приоткрытые ставни, хотя он хорошо помнил, что в сумерках прикрывал их на крючок. И охватывала его пронзительная жалость из-за собственной слабости и открытости пред нечистой силой. Потихоньку начинал он также задумываться, не переоценил ли аббат его набожности и не следует ли ему вернуться в монастырь, где звук святых колоколов и совместные молитвы монахов очистят его и вызволят из обольщения.

И вот однажды ночью Канюк очнулся в комнате, посеребренной лунным светом, и в полной красе узрел свою преследовательницу. Мара сидела на сундуке, нога за ногу, игриво показывая краешек шелкового чулка. Вьющиеся черные волосы она заколола серебряным гребнем и свободно пустила по спине, губы мерзейше накрасила, ресницы, как видно, подкрутила и подмалевала угольком, а глазищи ее искрились и иронично поблескивали. Платье из красного шелка украшено было оборками в вырезе столь низком, что Канюк, который подобного не видывал и на образах со святыми, укрощавшими языческих распутниц, даже покраснел от возмущения. Ночная мара, несомненно, приметила этот взгляд, поскольку весело улыбнулась и облизала губы острым язычком. Это было уж слишком.

– Ступай прочь, проклятая! – крикнул он, делая знак, отвращающий зло. – Именем Цион Церена взываю к тебе, отступи, нечистая сила!

– Чего это вы все так с этой чистотой? – Мара чуть скривилась, однако никак не выказала ни страха, ни стыда. – Монахи в год хорошо если раза четыре моются, да и то лишь когда солнышко посильнее припечет, но как о чистоте горло драть – так они завсегда первые. И не стыдно так с чужими разговаривать, ась? Я вот разве спрашиваю, отчего у тебя в бочке дождевая вода на купель так застоялась, что жабы в ней повылуплялись?

Канюк аж онемел от подобной наглости. Впрочем, он и так толком не понимал он, о чем же говорить дальше. В сказаниях суккубы бежали со всех ног, едва только монах приходил в себя и начинал взывать к святому имени, поэтому он и оказался не готов к долгой болтовне.

– Ну, чего таращитесь, словно василиск? – Суккубица пожала плечами. – Я же вас жрать не стану и в козла не превращу. Разговаривать я с вами пришла. Так, по-соседски, согласно обычаю.

Канюк улегся на подушках поудобней, пытаясь принять достойную позу. А это было куда как нелегко, учитывая, что мара таращилась на него слишком уж нахально.

– Вы-то – здешняя женщина? – спросил он осторожно. – Простите, но имени вашего вспомнить я не в силах и, кажется, ранее в храме вас не видывал…

Тут Канюк благоразумно вспомнил сельскую распутницу с милым именем Горностайка, которая также не переступала освященные пороги, всячески выказывая ему свое неприятие. Правда, незнакомка была одета побогаче, однако таращилась непристойно, болтала с набожным человеком столь же дерзко, как и Горностайка, а платье ее было слишком уж нескромно.

– Это, честно говоря, несколько не ко времени, – намекнул он деликатно, не желая задеть несчастную грешницу. – Но я весьма рад тебе, дитя мое. Чрезвычайно. А еще сильнее я буду рад, ежели ты пожелаешь присоединиться к нам в молитве. И не бойся, что в храме кто-то взглянет на тебя искоса или неосторожным словом учинит неприятность, поскольку люди в Вильжинской долине добры и набожны…

Он запнулся чуток, вспомнив, что намедни, проходя мимо корчмы, услыхал, как Ортиль с Валигорой хвастались старыми подвигами – грабежами и убийством купцов, которые они учиняли подле мостика через Глотку. И как, увидав его, вскочили оба из-за столиков и уважительно приветствовали, пряча за спинами кости для игры и кружки с пивком, приправленным для большей крепости спихранской водкой.

– Ну, в любом случае природа их к набожности склоняет, пусть тела все еще слабы и ко греху привычны, – добавил он неохотно, будучи человеком правдивым и честным, как мало кто. – Но клянусь, не станут они тебя ненавидеть. Хватит и того, чтобы ты при людях отреклась от мерзости и к женским добродетелям вернулась. Скоренько найдутся и для тебя какое занятие, да крыша над головой, да пищи чуток. И меж людьми добрая слава. Такоже в Вильжинской долине и землицы достаточно, что со времен наезда последнего под паром стоит, сорняками да тернием поросши. Довольно ее будет, чтоб для тебя надел какой выкроить. А поскольку молода ты и приятственна с лица, то, может, и мужа себе честного сыщешь, дитяток ему рожать будешь, еду варить, за скотинкой приглядывать…

Женка прислушивалась к его ораторству, склонив голову к плечу и со странным выражением на лице. Потом рассмеялась. Без злости, теплым горловым смехом. А после наклонилась над Канюком, который в своей накрахмаленной, под шею застегнутой ночной рубахе все еще сидел под пуховой периной, твердо опершись о стопку подушек, и, прежде чем он хоть что-то успел сделать, поцеловала прямо в губы.

– Что за чудо к нам в Вильжинскую долину попало! – сказала она, забавляясь его смущением. – Реже, чем единорог, и куда пугливей. Честный и набожный настоятель. Пусть и простец слегка, пусть и мира не знающий. Но признаться следует, что про одну вещь вы верно припомнили. Из-за скотинки своей я пришла.

– Скотинки? – повторил оторопевший Канюк.

– Верно, скотинки. – Женка вновь миленько улыбнулась. – А точнее – из-за кошки. Кошку вы мне, ваше преподобие, баламутите, вот что! Последнее время я ее едва видывала, разве перед рассветом приходит нажраться, но не ночью, поскольку на запечье у вас вылеживается. Хозяйства не стережет, людей не морочит, зла не отгоняет. Маники так раззадорились, что в прошлое воскресенье полночи у меня в огороде танцевали, полынь да белену на корню вытоптавши. Селяне наглеют, не далее как вчерась я и сама одного парнягу обнаружила, который в камышах за мной подглядывал. Ну, этот-то не скоро еще на баб посмотрит, – добавила она мстительно, да так, что у Канюка аж мурашки поползли по телу. – Разве только бельмо ему с глаза пред статуями отмолите. Потому, сами понимаете, дальше так быть не может!

– Прости, добрая женщина, – сумел наконец пробормотать Канюк, – но я вашу кошку в жизни не видывал.

– Так вот вам думается? – Черноволосая аж задохнулась от возмущения и принялась перечислять на пальцах. – А кто ночницу придушил, что под стрехой у вас едва ли не поселилась? Кто кобольдов со старой мельницы привел, чтобы по хозяйству вам помогали? Кто гномов, да моих при том, мною же в очаге выкормленных, – добавила она в сердцах, – на ваш хлеб-соль приманил, чтобы коням гривы заплетали да молоко от скисания хранили? Кто вас тут еженощно стережет да от проклятия обороняет? Ведь не аббат же монастырский, да не статуи ваши, а только кошка моя! Моя собственная, на декоктах магических взращенная и выкормленная, поскольку ж ведмина кошка не может быть задохликом, а должна быть наоборот – тварью сильной, страшной и яростной! – вздернула она голову, и серебряные серьги ее громко звякнули.

Канюк маленько подождал еще, удостоверяясь, что взрыв ярости миновал, а после успокаивающе положил ладонь на ее плечо – ибо никаким другим способом не сумел бы выразить свою заботу. Теперь-то он понимал, почему раньше не видывал ее в храме, однако не мог ничего более поделать для несчастной обезумевшей женщины. «Должно быть, из лесу пришла в ночную пору», – подумалось ему с печалью. Война до сих пор свирепствовала в Змиевых Горах, и в околицах по-прежнему пряталось немало народу, сбежавшего из сел, а то и дворцов дворянских, спасаясь от отрядов опьяненной кровью солдатни. Было меж ними немало женок, даже и благородного рода, что обезумели пред лицом виденных убийств да жестокостей; Канюк и сам, случалось, выносил им милостыню под стены аббатства, но ни одну не удавалось ни задержать надолго, ни тем более в разум привести. И все звучали в его ушах ужасающие крики светловолосой девицы, которая пришла к ним прошлой зимой. Шагала она по свежему снегу, почти нагая, в порванном платье, кого-то окликая – мужа ли, сына или брата, никогда он так и не узнал. Как не сумел догадаться, только ли бредит эта кудрявая женка о какой-то животинке.

– Кота твоего завтра поищем, – сказал он мягко. – Пока же поспи немного да отдохни. В темноте-то мы его всяко не найдем.

И принялся выкарабкиваться из кровати – а поскольку была она единственной в комнате, ему показалось неправильным оставаться в компании женщины в таких-то обстоятельствах, досыпать он намеревался в сарае.

– Вот всегда с вами одно и то же! – уперла руки в бока женка. – Только впустую языком молола – все как горохом о стену! Ни один по-доброму не слушает! – Тут она скрутилась как-то странно, скорчилась.

В комнате загрохотало, зашуршало по углам. Тени мелькнули по полу, ставни дернулись и распахнулись с глухим стуком.

На низком стульчике перед кроватью гневно куталась в платок бабка с лицом сморщенным и ссохшимся, будто грушка, на зиму над очагом сушеная; руки ее были искривлены от старости и покрыты голубыми венами. Канюк ахнул безголосо и наложил знак, отгоняющий зло, однако старуха отмахнулась и разгладила темную юбку, поднимавшуюся на добрых пол-локтя от земли над слоями накрахмаленного исподнего. Из-под платка, плотно завязанного под подбородком солидным узлом и надвинутого на лоб, смотрели на него прозрачные, янтарем горящие глаза ведьмы.

– Так вот оно и бывает, ежели человек с визитом пришел, – проворчала она, почесывая каблуком голень. – Только зелий ради вас зря потратила на несколько грошей. И чего ради, ежели оказались вы обычным нелюбезным маловером? Ну, довольно же! – пробормотала, видя, как тянется он к амулету. – Говорю ведь: по-соседски пришла, без злой мысли, и кривды вам никакой не умышляю. Только кошку свою хочу.

– Но я вам как на духу говорю, – слабо отозвался Канюк, – что кошки вашей в избе не держу.

– Да я знаю, – улыбнулась она куда как скверно. – Примани вы ее специально, и разговор другим бы вышел. Я-то женщина слабая да ласковая – хоть к ранам прикладывай, но своего красть не позволю. Вот уж нет! Потому-то я по-доброму к согласию с вами прийти пытаюсь. Вы ведь в любом случае со скотинки этой никакой пользы не поимеете. Да и не думайте, что ей у меня обида какая причиняется, – ткнула она в него кривым пальцем, а бородавка на кончике носа ее опасно закачалась. – И логово у нее на запечье обустроено, и мышей в подвале порядком, и сливки с утренней дойки всякий день свежие. От ветрености только да мне назло она подобные выходки учиняет, на позор меня выставляет. Потому как, представьте себе, каковы начались бы меж людей смех да издевки, разойдись весть, что ведьмина кошка к пробсту гоняет, словно ей на хвост кто соли насыпал?

– Но чего ж ей здесь искать? – Канюк беспомощно покачал головой. – У меня и нет ничего, ни золота, ни скарба какого, ни одежд приличных. Сам в хате живу, в спокойствии, время в молитвах да благочестивых размышлениях провожу…

– Да откуда ж знать, что животинке в башку втемяшится? – философически произнесла ведьма. – Хватит и того, что вы для нее достаточно милы. Чему я вовсе не против, да и люди сказывают, что человек вы добрый и к гостям учтивый. Я ведь говорила уже, что противу вас ничего не имею, но и себя порочить не позволю. Вы – согласно обычаю в храме молитвы правьте, селян от греха наставляйте, поскольку народец у нас в Вильжинской долине неспокойный, к пьянству, грабежу да тунеядству привычный. Поля надобно будет от вредителей освятить, утопцев в речке ладаном попугать, женкам с амвона пригрозить, чтобы, коль уж набожно жить не могут, хоть бы с оглядкой развратничали.

Канюк аж оторопел, слушая, как итожится его духовное служение вильжинскому люду, однако ж ничего не сказал. Просто не было у него на это сил.

– Только сами вы в лес далеко не заходите, – поучала его ведьма, – поскольку чащоба здесь непролазная, боболаки там сидят да разбойнички на дорогах озоруют. И не вкладывайте людям в головы никаких бредней об огне да ведьмобойстве, иначе терпение мое скоренько иссякнет. Ну, заболтались мы, как я погляжу, – она поднялась и снова разгладила юбку, – а мне пора уж. Бывайте, а как кошку мою приметите, так ради вашей же безопасности прочь гоните. Камнями. А, чуть не забыла! – бросила уже отходя. – Как с сенокосом управитесь, поторопите селян, дабы крыши подправили, зима-то раньше настанет и не скоро отпустит. Слишком людишки расслабились, как прошлого настоятеля-то не стало.

Канюк в отупении кивнул, но ведьма была уже в дверях. На пороге крутанулась еще раз в полосе лунного света и вновь оборотилась красивой черноволосой девицей. Видел он, как, покачивая бедрами, идет она меж рядами яблонек к толстенной жерди, прислоненной к стене конюшни. Потом уселась на нее верхом, высоко – до чрезвычайности – подобравши юбки.

Подвязки ее тоже были цвета темного вина.

Канюк же до рассвета крутился бессонно; кусал и колол его пух перины, а на сердце было тяжело. Ведьма в красном платье, невидимая кошка, гномы, притаившиеся под очагом, – слишком много всего оказалось для измученной его головы. Требовался ему мудрый совет. И нужен таковой был еще до осени, пока снег не засыпал перевалы и подходы к Вильжинской долине, вместе с ее кобольдами, маниками и кошкой ведьмы.

* * *

Кошка Ведьмы, конечно же, отметила визит Бабуси: слишком уж хорошо знала она этот посвист вихря и запах розовой воды. Поэтому притаилась, теснее прижалась к ветке яблоньки и внимательно следила за каждым движеньем Бабуси Ягодки. Была слишком далеко, чтобы ее слышать, но словами голову себе не забивала: и так знала, зачем ведьма пришла. И ей это совсем не нравилось. Даже когда Бабуся Ягодка улетела наконец на любимой своей жерди, Кошка Ведьмы продолжала выстукивать кончиком хвоста свое недовольство на яблоневом стволе, а шерсть ее стояла дыбом, словно щетка для чистки трубы. Никто из кобольдов не смел приближаться к ней, лишь кланялись издалека и исчезали в малой ямке под колодезным каменным срубом, где привыкли спать большую часть дня, дабы настоятель случайно на них не наткнулся.

Сам Канюк показался из дома на рассвете, поскольку не имел обыкновения долго спать. В то утро он лишь ненадолго опустился на колени перед статуей Цион Церена да призвал одного из сельских ребятенков, что неизменно ходили в длинных грязных рубашонках. С эдакой странной рассеянностью, из-за которой Кошке Ведьме хотелось отереться о край его одежд, положил он дитенку руку на голову и попросил, чтобы сбегал тот за Корделией. Дитенок – загорелый мальчуган с отвратительным шрамом на мордашке, потерявший обоих родителей при нападении лиходеев и служивший при корчме за харч и угол для сна, – аж засиял и выпрямился под прикосновением ладони настоятеля, однако Канюк этого не заметил. Так же не замечал он, как бабы при его появлении обрывают на полуслове обычный свой галдеж и скоренько наполняют миски сиротам – из тех, кто кормился при сельских домах хлебами призренья. Так же и лиходеи, обращенные искусностью Бабуси в поселян, сильнее склонялись над плугом, когда падал на них ласковый взгляд настоятеля, а корчмарь прятал фальшивые кости и тщательно отсчитывал сдачу самым пьяным своим посетителям.

Канюк обо всем этом нисколько не догадывался. Его ласковые голубые глаза скользили по крытым свежей соломой стрехам и по румяным лицам поселян, пока грузил он в двуколку пару поспешно связанных узлов: чистую рясу, кожух на случай ночных холодов да горсть-другую сухарей. Корделия заламывала пухлые руки и силилась убедить его, что-де дороги опасны, а время года не способствует путешествию. Канюк выслушал ее со слабой улыбкой, не прерывая работы. Впряг в повозку гнедка, откормленного и досмотренного гномами так, что аж бока лоснились, двери запер на палочку, поскольку замками брезговал, напоследок же благословил Корделию, попросивши, чтобы клала под статую свежие цветы и не забывала о милостыни.

Мельничиха на те слова поплакала чуток и принялась целовать ему руки, поскольку, как могла, полюбила этого молчаливого робкого монашка. Вот только казалось ей странным, что послали его для духовной опеки над народцем Вильжинской долины, ибо то и дело охватывала ее охота по-матерински прижать его к обширной груди. Была, однако, она женщиной рассудительной и знала, когда ничего уж не поделаешь. Только вложила в его руку крепкий крестьянский нож для защиты от зла на дороге, хотя и полагала, что и в нужде не поймет он, как тем ножом обороняться. И снова захотелось ей плакать, когда уезжал он в крестьянской повозке, вздымая колесами тучи пыли.

Кошка Ведьмы же незаметно проскользнула меж мешками с оброком. Колеса ровно катились по песку, солнечный жар расслаблял и клонил ко сну. Дремала она чутко, прикрыв глаза и крепко вонзив когти в доски повозки. Однако ничего не происходило, лишь кузнечики громко стрекотали вдоль дороги, в высокой пожухлой траве, в гречихе и лебеде, и Кошка Ведьмы заснула мертвым сном. Снились ей каменные места под арками, где монахи стояли неподвижно за высокими пюпитрами, да прохладная монастырская тишина, вибрирующая отзвуками молитвенных псалмов. Был это странный, беспокойный сон, но она шла по нему чутко, на лапках столь мягких, что поступь их не тревожила даже мертвых монахов, которые то и дело появлялись в темных углах.

Разбудил ее визг гнедка и резкий толчок повозки. Чувствовала она запах, чужой запах на тропе, вонь невыделанных шкур, грязной одежды, засохшей крови. Канюк лежал на боку посреди тропинки – маленькая темная фигура в рясе, покрытой пылью. Струйки крови стекали по руке, вымывая в песке углубления. Один из разбойничков пнул его высоким черным сапогом с кованой подошвой, другой вопил о дукатах, спрятанных в повозке, третий высчитывал на пальцах размер выкупа, который выдурят они из аббата в монастыре через много дней после того, как волки обглодают труп Канюка до белых костей.

От очередного пинка Канюк скорчился еще сильнее, будто червяк, выхваченный из борозды вороной. Высокий лысый разбойник в грязном кожухе добавил крепкой дубиной, а Кошка Ведьмы ощутила, как начинает в ней пульсировать и вздыматься сила – слишком долго обитала она в доме Бабуси Ягодки, чтобы не узнать несколько простых магических заклятий; однако сейчас все было по-другому. Чистая живая ненависть оседала искорками на ее мехе, от усов до самого кончика рыжего хвоста. Канюк принадлежал ей, только ей, и она не собиралась допускать, чтобы несколько лиходеев закололи его на шляху, будто свинью.

Первому она разодрала горло прежде, чем ее вообще заметили.

– Зверо-о-ола-а-ак! – завыл кто-то протяжно, и Кошка Ведьмы прыгнула на тот крик, словно рыжая размазанная полоса меха, когтей и клыков.

Вцепилась в кафтан желтоволосого парняги, проехалась когтями по харе. Чувствовала, как воздух вокруг потрескивает от магии, от дюжины крохотных синих искорок, которые с шипением выстреливали из ее разлохмаченного меха. Лысый вожак развернулся с раззявленной пастью и изумленным выражением на красном лице. Кошка Ведьмы яростно зашипела, когда палица ударила рядом с ее хребтом. Низко над землей метнулась она за светловолосого парнягу, стоявшего на коленях в пыли; меж пальцев его текли тоненькие струйки крови. Главарь рыкнул на него со злостью да так неловко махнул утыканной камнями палицей, что вместо кошки попал по спине ослепленного сотоварища.

– Чары! – Четвертый из лиходеев, мужик в летах с осповатой рожей, не стал долго раздумывать. Забросил на плечо три Канюковых сумы и спешно принялся выпрягать гнедка. – Проклятущее чародейское семя… – ругался он себе под нос. – Ведьмачий выкормыш… Что за времена настали на божьем свете, ежели монах в постриге по шляху с ведьмачьим помощником шляется да людей честных баламутит и смущает? Ни во что уже верить нельзя. Господин князь с сервенедийками сговаривается, по селам простые старосты, что твои паны, по советам сиживают, а на торных шляхах теперь еще и монахи с ведьмами братаются…

Взгромоздился он наконец на гнедка, хоть коник вставал дыбом и танцевал неспокойно на месте, не привычный к чужой руке да вони крови.

Кошка Ведьмы сверкнула на него медовыми буркалами. Она сидела на спине мертвого мужичины, аккуратно обернув хвост вокруг лапок, а лысый вожак на четвереньках отползал по дороге, пытаясь нащупать дубье. Тщетно, поскольку вместо правого глаза была у него рваная дыра, а левый заливала кровь. Кошка Ведьмы некоторое время еще следила за его усилиями. Однако и не напрягаясь особо, поскольку знала, что в сумерках на шлях выйдут лиходеи иные – стаи одичалых собак, безмерно расплодившихся в Змиевых горах со времен последней войны, а еще крысолаки да беглое крестьянство, – которые без мук совести прикончат разбойничка хотя бы и за кожаный кожух.

Битый оспою дедуган подпрыгивал смешно, коник все танцевал, переступал ногами. Кошка Ведьмы равнодушно поглядывала на это, а затем подняла заднюю ногу и принялась вылизывать окровавленный мех. И только когда, совсем уж отчаявшись, дедок выхватил кинжал и хотел ткнуть коня в лопатку, мяукнула она один-единственный раз – все же не даром столько лет прожила под крышей Бабуси Ягодки. Дедуган скатился с конской спины, хряпнулся с размаху в пыль. Сумки разлетелись во все стороны, но дедуган лишь крепче стиснул в кулаке разодранные штаны да погнал к березняку на вершине ближайшего холма.

Кошка Ведьмы не торопясь подошла к Канюку. Тот лежал на боку, муха с зеленоватым брюшком ползала по его щеке. Однако он дышал – неглубоким рваным ритмом. Кошка неуверенно обошла его с другой стороны, лизнула в щеку. Он не шевелился, поэтому она чрезвычайно старательно обнюхала неглубокие раны на его предплечьях – разбойнички порезали его кинжалами, чтоб выдал, где прячет золотишко, – и широкие порезы на ребрах. Канюк по-прежнему истекал кровью. Не думала она, что раны эти сумеют засохнуть сами по себе, но была Кошкой Ведьмы и не зря прислушивалась к целительным заклинаниям Бабуси Ягодки. Она свернулась, поворотясь в его сторону, и принялась мурчать инкантации, одну за другой, пока солнце не закатилось за горную вершину. Тогда передвинулась она, тесно прижавшись к его боку и ощущая, как с каждым промурлыканным заклинанием сердце его стучит все сильнее и ровнее. Поэтому лежала тихонько и неподвижно, пока над трактом пролетали ночницы да кошмары, что под видом нетопырей сосут кровь у спящих. Мяла когтями край Канюкова кафтана да повторяла заклинание, раз за разом, снова и снова, пока не наступил утренний холод.

И первое, что увидал Канюк, была пара глазищ. Всматривались они в него напряженно, огромные и янтарные. В горле его было сухо, словно в мешке, на губах стоял вкус крови. Он слабо шевельнулся, а огромная рыжая тварь со свалявшимся мехом легонько лизнула его в щеку. Язык у нее был влажный и очень жесткий.

* * *

Тремя днями позже доволоклись они до Вильжинской долины. У монаха в разодранной рясе рука висела на перевязи, в повозке – хоть шаром покати. Конь был грязен и истощен, но шел ровно, подгоняемый гневными фырканьями рассевшейся на коленях у монаха Кошки Ведьмы. Под деревом с часовенкой Цион Церена животное ловко соскочило с козлов и неспешно, с гордо задранным хвостом, потопало к домику Бабуси Ягодки. К Канюку же кинулась стайка баб, удивленных этим странным завершением путешествия к аббатству и изрядно любопытствующих про обстоятельства, что подтолкнули его к подобному союзу с ведьмовским помощником.

По мере того как дом Бабуси Ягодки становился все ближе, уверенность и высокомерие Кошки Ведьмы таяли – вместо них возвращались дурные воспоминания о той конюшне, где имела она случай с Бабусей познакомиться. Было страшно. Ведьма не любила проигрывать и тем более – выпускать из рук то, что давным-давно считала своей собственностью.

– Милости просим, – поприветствовал ее с порога скрежещущий голос Бабуси, которая вот уже несколько часов наливалась можжевеловкой и была настолько упившейся, что и нетопырьки пугливо попрятались за поперечную балку под самой крышей. – И кто это к нам? Надоело нам шляться по дорогам? Чары краденые лечить перестали? Или, может, с тоски в родную сторонку возвращаемся? Потому что мы, выходит, бродяжничая, не слишком-то отъелись?

Она с прищуром поглядела на запавшие бока киски.

Кошка Ведьмы нервно облизалась. Обычно, завидев пьяную Бабусю, она шла спать на сеновал.

– Вот же дура ты! – Бабуся чихнула и печально покивала. – Дурость упорола, словно баба, хоть и кошка ты. Чтоб так за парнем волочиться, мехом углы отирать… Да ради кого? – От излишка чувств она хлебнула изрядно можжевеловки. – Ради попа постриженного. Думаешь, он за тобой плакать станет? Да ни в жисть, повернется и дальше пойдет. Моложе найдет себе, заради капусточки квашеной да перины пуховой тебя на смех выставит, такие вот у них почет и уваженье.

Тут Бабуся хлюпнула носом с обидой.

– Ежели б еще ради молодой, то хоть бы не такой стыд был бы и посмешище! – бросила она с внезапным чувством. – Но нет, на мельничиху он позарился, на тот гроб повапленный. Ради жалких пары моргов землицы да серебряных грошиков, что старая дырка под яблонькой прикопала. Ну, поглядим еще, не прибежит ли он через пару недель назад… Только вот не дождется! – скрежетнула она зубами так, что аж искры в очаге взметнулись. – Добродетелей семейных захотелось, мельницы да серебряных грошиков под яблонькой прикопанных? Ну и ступай на все четыре стороны! Не будет нарванного под лунным светом любистка, не будет княжеского муската и паштета из гусей аббатских. И «нас» не будет, ага! Еще и проклятие на прощанье повешу, к портам свадебным прицеплю, ежели так ему прелестей мельничиховых захотелось. Да такое проклятие, что до конца жизни его в той добродетели семейной удержит. Такое, что пусть бы и псом взвыл, а ни одной иной женки, кроме половинки своей, не поимеет. – Глаза Бабуси Ягодки разгорались яростно. – Ни женку, ни козу, ни даже дырку в плетне, найди на него такая охота. Ну, что зыришь? – прошипела она, хотя Кошка Ведьмы и не думала на нее глядеть, понимая, что в подобном настроении Бабуся не разбирая, кто перед ней, хлестнет наотмашь заклятием. – Ступай прочь, вольному воля, ежели тебе пробст милее, я держать не стану. Могу еще настойкой одарить, чтоб сумела для него еженощно в девицу какую превращаться, мне не жалко.

Кошка Ведьмы лишь фыркнула презрительно. Понимала она, что у Бабуси, разозлившейся на измену одного из многочисленных своих любовников, имеются для этого все резоны, однако ж и думать не думала она использовать оборотные чары. Порядком уж насмотрелась на Бабусю в образе козы, чтобы согласиться на нечто столь же унизительное.

– Ну, нет так нет. – Бабуся махнула рукой почти небрежно.

Воздух вокруг Кошки Ведьмы вдруг засветился магически, огонь в очаге угас и тут же выстрелил свежими языками пламени.

Впервые за столько времени, с той встречи в далекой конюшне, когда увидала она Бабусю Ягодку впервые, Кошка Ведьмы была свободна. Совершенно, чудесно свободна. Она облизнулась неуверенно, переступила с лапки на лапку. Она оставалась огромной, выкормленной магическими отварами зверюгой с лохматой рыжей шерстью и с глазищами, светившимися в полумраке избы красным, – но путы исчезли. Она могла уйти, хоть сегодня сбежать из Вильжинской долины. От радости Кошка хотела сперва помчаться куда глаза глядят, танцевать вокруг собственного хвоста и в расплату за долгие годы неволи вонзить наконец когти в Бабусино лицо. Но вместо этого она гордо задрала хвост и вышла из комнаты. Все же была она Кошкой Ведьмы и намеревалась вести себя достойно, даже ежели сама ведьма напилась вусмерть из-за предательства любовника.

– А что до этого превращения, – неприлично заржала Бабуся, – так, думаю, до него еще дойдет.

Не дошло – ни тогда, ни позднее. Дюжину лет спустя, когда Канюка отозвали в аббатство, дабы стал тот опорой престарелому настоятелю, Кошка Ведьмы отправилась вместе с ним – купно со всей ордою кобольдов, гномят и домовенков, которые так привязались к пробсту Вильжинской долины, что решили переселиться вместе с ним. Правда, магическая мелочь затаилась позади повозки и не лезла Канюку на глаза, однако Кошка Ведьмы подозревала, что настоятель прекрасно знал об их присутствии. Впрочем, Канюк со временем проникся сельскими обычаями и даже привык мимоходом стряхивать несколько капель пива для домовых убожат, у печки же всегда стояла миска с солью и крошками хлеба. Довольно скоро пробст Вильжинской долины сделался настоятелем могущественного монастыря Цион Церена, а слава о его набожности достигла дальних пределов Змиевых гор. Паломники с удивлением рассказывали об огромном рыжем котище, который ходил за ним, словно верный пес, а другие говаривали, что был это истинный зверолак, искупающий прошлые прегрешенья, третьи же – что это демон, заключенный в тело твари и отступивший пред силой святого мужа.

Как бы там ни было, но когда пришел час Пыли Биргидьо, Канюк отправил монахов на юг, сам же остался в обезлюдевшем монастыре. Не хотел бросать он святые образа и могилы собратьев, да и был уже столь древний и слабый, что не пережил бы тягот путешествия. Потом поселяне рассказывали, что видели его на стенах, худого и клонящегося к земле, как пел он утренний гимн в честь Цион Церена, и белое храмовое одеяние его сверкало на солнце, а рядом стоял рыжий котище. Врата аббатства оставили распахнутыми, – поскольку никогда не закрывали их ни перед кем из страждущих, – и войско норхемнов одним осенним утром подступило к ним, словно несметные муравьиные полчища. Поселяне опасались, что монастырь сгорит, как горели в странах Внутреннего Моря иные пристанища богов, однако захватчики в ту же ночь бежали, и больше никто из них никогда не появлялся вблизи аббатства.

Когда же крестьянский люд осмелел настолько, чтоб войти в монастырь, в самом дальнем, в самом святом притворе увидели Канюка: лежал он, пронзенный копьем южан у стоп божьей статуи. Не слишком это их удивило: Пыль не славилась милосердием. Однако прежде чем нашли они мертвого аббата, пришлось им миновать завалы мертвых норхемнов – порванных в клочья дикими зверями, сожженных ведьмовским огнем так, что даже пол остекленел от жара, почернелых от криков ночниц и от гномьих укусов. Поселяне толком-то и не знали о магическом народце Змиевых гор, поэтому и не искали по углам огневых кобольдов, гномов и маников, которые отомстили за смерть аббата. Однако подле самого Канюка, под трупом воина с разодранным горлом, нашли они мертвого рыжего кота и погребли его в ногах могилки аббата, коего со времени начали почитать как святого мученика и личного патрона Змиевых гор.

На святых образах Канюк – седенький старец, который стоит на коленях подле статуи Цион Церена в ожидании своих убийц. И всегда сопровождает его рыжая кошка.

Перевод Сергея Легезы

Сергей Легеза. Чудо с бомбардой

Стояли мы в Мухожорках, в Пчелиной Запруде по-старому: большая деревенька, зажиточная.

Была зажиточная.

На Франкфуртском тракте всякий обоз – хоть с солью и зерном вниз, хоть с пивом и сукном вверх, – через нее. Одних трактиров – три подворья, опять же курочки, кабанчики… Богато, в общем, жили.

Потом, года через полтора как «башмаки» поднялись, – «бесштанное войско» нагрянуло. Поначалу тихо-мирно: купчишек другого-третьего порезали на ремни да старосту вздернули. Потом пфальцграфовы кнехты пришли: с севера, после резни под Шварцмильном. Дворов с десяток пожгли – так просто, по злобе. «Вороньих подарков» поразвесили. Девок попортили, а кое-кто из мужиков без пальцев остался, чтоб за топоры да вилы не хватались. Полютовали и ушли гансов ловить, себе на горе. Дело-то как раз к битве у Херцберга шло… Потом неподалеку, в монастыре святого Эммерама Кола Порося, он же Блаженный Кола, устроил Небесный Вертоград. Послушниц брал по окрестным селам. Кто из «башмаков» противился – в землю ложился, мертвым или живым. Потом – наши, наемники отряда Синего Гарцеля наведались. После – снова кнехты, а еще реймские риттеры, «колесники», босоногое войско Красивого Уртцеля… Да мало ли кто ходил в тот год франкфуртским трактом?

В общем, домов в Мухожорках осталось едва ли треть, жителей – хорошо, если четвертая часть, все больше женки да дети. Стариков – худых, обветренных, словно кость, – с десяток. Старухи – черные, землистые. Мужики, кто уцелел, зыркают так, что спиной не повернись. Если, конечно, пожить охота.

Нашим было охота, оттого поодиночке в ночи мы старались не ходить. Конечно, Малышка Берта упредит, если беда, но ведь не поспеешь с подмогой-то.

Вот и в тот раз все с Бертиного предупреждения началось.

Жила она при капитане, при Мягком Химмеле. Да ничего такого: капитанова Трутгеба любой девке, на которую Мягкий Химмель хоть бы глянул приязненно, волосы пожгла б да горло перерезала. Но так уж повелось, что Малышка Берта от капитана не отходила – чтобы, случись что, успеть весть передать.

Якуб Бурш потом рассказывал, что он как раз зашел спросить позволения взять с селян кабанчика честной компании на прокорм: только на порог, а Берта навстречу. Простоволосая, платок на плечи накинут. Ее тем платком Плешивый Курт от щедрот военной фортуны одарил. Носи, мол, Малышка, да не забывай нас, грешных, упреждать. Очень он ее после одного дела в Гарце зауважал, Берту нашу.

«В общем, – говорил после Якуб, – вхожу я, а Берта навстречу. Глазищи – с имперские талеры, с лица бледная. Я: что случилось? Молчит. Замерла и молчит. А потом – раз, и повалилась».

Якуб ее едва подхватить успел. Слышит, а Малышка шепчет: «Красный да черный, с севера идут, беду несут. Не примешь – беда и примешь – беда, куда ни глянь – все кровь да пепел. Ветер дует, пепел носит, красный с пеплом уйдет, черный с ветром придет».

Якуб думает: э, неспроста. И к Мягкому Химмелю.

Трутгеба ему дорогу загородила: куда, мол, прешь, вояка? Капитан почивает, всю ночь не спал, о вас, бродягах, думал. Якуб ей: нешто о нас? Скакал небось на тебе, кобылице, да и притомился? Изведешь, гляди, кормильца нашего, что потом делать станем?

Да бабу с дороги отодвигает: уйди, Малышке Берте виденье было.

Трутгеба как про это услыхала – сразу в сторону. А ведь готова была Якубу в зубы дать, чтоб не распускал язык; она у нас на расправу быстрая была, капитанова жонка.

Капитан выскочил, Берту с рук на руки принял. Уложил на лавку, рядом присел. А та снова: «Красный да черный, с севера придут…». Капитан подумал, нос почесал, говорит Якубу: «Ну-ка, четверых – в дозор на северную окраину».

Ну, Якуб вышел, свистнул: «Хлотарь, сюда!»

Так я на северный тракт и отправился, а со мной – Плешивый Курт, Курт другой – Шторх, да еще Лауден Гриммельсгаусхоффен-Хрен-С-Колбасу, Колбаса по-простому.

Дело было к Святому Михаилу, но солнышко грело, карабкалось в голубое звонкое небо. Птички пели. Куры зерно искали – какое осталось еще не сваренным. Божья благодать, одним словом. Но нам-то что, раз Малышка сказала: «Жди» – ждем.

Ну и дождались.

Они и вправду были – черный и красный. Высокий, жилистый, бритый, с рыжей бородой – Бернард Грапп; молодой, с черными кудрями под драной шляпой – Фольц Махоня. То есть это они после назвались, а сперва – идут дорогой, красный да черный. Люди если не бывалые, то тертые – чернявый ладонь на эфесе держал так, что ясно: коли припрет, сумеет провертеть дырку-другую вдобавок к тем, что в человечье тело врезал Господь. А уж рыжий глянет – как срежет, весь злой да звонкий.

Мы их на мост впустили и встали – двое спереди, двое сзади. Четыре палаша, два самострела. Да речка внизу – Ратцензее. Побалуй тут.

Они и не пытались. Разве что молодой в палаш вцепился, аж пальцы побелели. Только куда там! У нас-то фитили дымят, порох засыпан.

«Кто такие?» – спрашиваю.

Рыжий бороду выставил: «Свои, – говорит. – Братья-наемники, Фольц Махоня да Бернард Грапп. Ищем, к кому бы присоединиться, не стреляйте». Колбаса аж фыркнул: «Ну, – говорит, – парень, ты скажешь! Может, – говорит, – у тебя и письма какие верительные: примите, мол, меня, рыжего да умелого, дайте кусок хлеба да миску похлебки за пару рук и сапоги с дырою?»

«Ну, – тянет этот рыжий, – пара рук, конечно, имеется, но есть у меня для вашего капитана одна штука…»

«Выкуп?» – Плешивый Курт ему.

А тот: «Ага, выкуп. Да такой, какого и на двадцать человек хватит, не то что на двух».

Наши ржут: что, мол, золотой имперский обоз? Или мощи святого Бонифация? Так с мощами – что делать? Разве суп сварить, да жидковат получится, на полста глоток-то.

«А вы, – рыжий им, – лучше сведите меня с капитаном. Не пожалеете точно».

Подумал я… «Ладно, – говорю. – Только ножи с палашами снимите». Махнул рукой: Колбаса, мол, прими.

Они и не спорили. Сняли железо, отдали. Рыжий и нож засапожный вынул: смотрите, дескать, честен я.

А как пришли к капитану…

Рыжий этот, Бернард Грапп, сразу Мягкого Химмеля признал: «Я, – говорит, – у Крошки Ульфанга ходил в отряде, с тобой мы, капитан, при деле у Ярмарочного брода стояли плечом к плечу. Ты тогда еще Кривого Гибора потерял от эльзасской пули».

Капитан же и признал его вроде, но брови хмурит: «Зачем, – говорит, – пожаловали? Или Крошка Ульфанг уже солдат своих не бережет, к чужим отсылает?»

Грапп бороду почесал… «В земле, – говорит, – Крошка. Связался с «башмаками» да попал под богемскую пехоту. Там и легли все. А кто не лег, тот аж подметки надорвал, улепетывая». А капитан: «Упокой, Господь, душу раба Твоего, Крошки Ульфанга, и головорезов его, кто с ним лег». Фольц шапку стянул, стоит, в ладонях мнет.

«Однако ж, – продолжает капитан, – что нам проку от вас, кроме пары клинков да четырех рук – добра по нынешнему времени дешевого? Мои треплются, ты выкуп им предложил?»

Рыжий кивает: предложил.

И рассказывает… За Мухожорками, мол, верстах в двух, где дорога петлю делает, – болотце. Ежели пути не знать, в аккурат в него и вскочишь.

«И кто ж, – капитан ему, – туда нынче вскочил?»

«Не кто, – Грапп в ответ, – а что: тетка-бомбарда, да не просто так, а с лафетом да огневым припасом».

А надо сказать, мы месяц как нашу Похотливую Матильду потеряли: баронские кнехты отбили, когда мы с ними сговориться не сумели – едва сами тогда ноги унесли. А вольные братья без пушки – вовсе не то, что вольные братья с огневым боем. С бомбардой куда скорее и контракт получишь, и от опасных людей отобьешься. Оттого капитан и сказал: «Ладно, коли вправду к бомбарде выведете, приму в ватагу».

Фольц повеселел, а Грапп говорит: «По рукам!»

Повел наших. Те рассказывали после: две телеги по ступицы в грязи, лошади павшие – кто-то уж больно их погонял. Все бока, мол, исхлестаны.

Так и вышло, что к вечеру мы уже с теткой-бомбардой были: ладненькая, в кости широкая, сидит на лафете этакой раскорякой, гаркнет – мало не покажется.

Такое дело и отпраздновать не грех. Именины устроить, принять бабенку с крепким задом да ядреной дыркой в ватагу, как того обычай требует. Капитан в ладоши хлопнул, капеллана позвал…

Отец Экхард у нас старенький был, сморщенный, голова плешивая, нога кривая, но как услыхал, зачем капитану понадобился, скоренько дохромал.

«Что, нечестивцы? – задребезжал козлиным голоском. – Снова девку залапали? Вам бы только за юбками гоняться! Погодите, вот развернется бабенка да как врежет по роже – юшкой умоетесь…»

Наши смеются: давай, мол, добрый пастырь, нарекай скорее деваху, а там уж и под венец можно!

Вывели Носатую Марту-маркитантку крестной матерью, Бернарда Граппа – крестным отцом, раз такое дело. Мягкого Химмеля – отцом посаженным. Поставили перед капелланом ведерную чашу, что у Трутгебы для таких случаев была припасена, налили шнапса до краев.

Отец Экхарт у рыжего спрашивает: «Как наречем?»

Тот замялся, а потом: «Гаусбертой» – говорит.

Капеллан кивнул, шнапсом бомбарду взбрызнул крест-накрест: «Нарекаю тебя, – говорит, – Гаусбертой-Дыркой. Служи вольному братству, помни, с чьих рук ешь, да не изменяй». Залили полковшика в дуло, остальное по кругу пустили. Капитан, правда, сразу сказал: не упиваться, чтоб на ногах остались. Ну, это-то дело понятное: на франкфуртском тракте лучше с саблей под головой, чем с головой на сабле.

Заодно взяли Граппа с Фольцем на довольствие. Фольца – к нам, в пехоту, а Грапп сказался знатоком пушечного боя, оттого его к Лотарю-Огольцу приставили помощником.

Выпили мы, сплясали, снова выпили. Кто свининой закусил, кто курятиной. Разбрелись по домам.

А чуть свет – Якуб Бурш меня толкает. «Хлотарь, – говорит, – плохо дело. Малышке Берте снова видение было, подымай людей».

Ну, я что? Сказано – сделано: оглоеды наши ворчат, но приказы слушают. Вышли на околицу – я с парнями да роты Карла Хинка горлорезы. Стали в две линии. Сзади на пригорок Гаусберту-Дырку выкатывают. Э, думаю, плохо дело – тетку-бомбарду запросто так дергать туда-сюда никто не станет.

Тут и Якуб к нам: кафтан нараспашку, шляпа с пером. Я ему: «Что стряслось? Ждем кого?»

«Ждем, – отвечает. – Берта нагадала, что придут с полуночной стороны по наши головы, вот мы и…»

Вдруг: шум, бой барабанный. Братки-ватажники подобрались: кого, дескать, несет? А от деревьев, где мы укрылись, до самого леса вдали – ровное поле и дорога. И выползает на дорогу сотни две оружного люда. Чьи – не понять, но металл блестит, знамена полощутся по ветру…

Присмотрелся я. Э, думаю, да это ж «красные братья»! Час, значит, от часу не легче.

В ту пору по дорогам княжества много кого носило – как сдернуло ветром, так и волокло. И ладно б просто катило людишек с места на место, так ведь ветер тот – он и в головы надул изрядно. О Блаженном Коле я уже вспоминал, а сколько было их тогда, босоногих проповедников, кто грезил и Царствием Небесным, и безднами адовыми. Богемские «нищедухи», Шторх-Стручок, «козлиное войско»… Но были среди них и те, кто остальных лютостью превосходил и от кого вольному братству пощады ждать не приходилось. Вот «красные братья» – как раз из таких. Искали ведьм да колдунов, но и кнехтам наемным спуску не давали: солдат, мол, черту первая родня.

Верховодил над ними Блаженный Гидеон, вроде как поп-расстрига. Сидел он в Черном лесу и сам на большую дорогу не выходил. А вот содумников своих рассылал, словно зерна в борозду метал – широко, от пояса.

С одним из таких отрядов нам и довелось повстречаться.

Огляделся я – три десятка наших в две линии, Гаусберта-Дырка да десяток еще при Мягком Химмеле, но эти-то в самих Мухожорках. И – две сотни тех, впереди. Были бы баронскими кнехтами, засверкали б мы пятками; были бы босоногим «башмачным» войском – взяли б мы их в пики. А так поди знай, как Фортуна обернется. Сами мы с «красными братьями» не рубились, но сказывали о них, что лютые в сражении.

А тут гляжу – Фольц Махоня с лица сбледнул. «Что, – говорю, – обдристался уже?» А он волосенками трясет: «Ва-ва-ва». Что, думаю, за притча? Взял его в охапку, к дереву прислонил. Он и расплескался.

Все оказалось хуже некуда. Выходило с его слов, что Крошка Ульфанг не под богемскими пиками лег, как Грапп капитану напел, а заевшись с «братчиками». Чего-то «красные братья» и «башмаки», Ульфанга нанявшие, не поделили, а зольднеры аккурат между двумя отрядами и оказались. Так ему, Фольцу, Грапп ночью сказал, когда в бега за собой дернул, как резня началась.

С бомбардой, кстати, с Гаусбертой-Дыркой дернул. Все одно, мол, мертвым огневой бой без надобности. А потом они же ее вдвоем в болото и загнали.

А теперь, получалось, «братчики» перли и на нас.

«Они это, я знамена запомнил: наковальня и крест черный, чтоб мне лопнуть! Святым Духом клянусь!» «Бздухом!» – я ему на то, но чуял, что выгребаем от дурного к отвратному.

Свистнул Якубу, выложил, что узнал: так, мол, и так, что делать станем? «Ну, – говорит он, – как обычно: станем и подохнем». А правда, за спиной – бабы, обоз… Тут бы притаиться, а если и ударить – так в упор. Пятнадцать стволов, по разу самострелы перезарядить… Бомбарду снарядить картечью… Разбить – не разобьем, но хоть проредим. А там уж и в пики сойтись, рубаки у нас в отряде тертые да битые. Повезет – сдюжим, а не повезет…

А не повезет – так и вывезут тогда нас уже.

Только все иначе вышло: Фортуна девка подлая, сегодня – под тобой, завтра – кому другому дает.

Гаусберта-Дырка как гавкнула с холма… «Братчики» только-только из лесу выходить начали, по дороге виться. И ладно б недолет: вроде как предупреждение. Стоять, мол, ни шагу. А то ведь аккурат по колонне шваркнуло. Проредило полосу: одежки у «красных» багряным окропило.

Те забегали, точно вши по вороту.

Якуб оскалился, попер вверх по холму – вправлять, значит, мозги пушкарям. А мы с Хинком переглянулись… «Стройсь! – кричим. – Самострелы готовь! Пики – в землю!» Наши хмурятся, зубы скалят: не за талеры головы под саблю подставлять, а за так, за интерес дурной да фарт военный. Но – готовимся. Молча пока, без барабанов и флейт.

«Братчики» меж тем развернулись редкой цепью. И ни с места, пики выставили, а вперед с десяток человек дозора отправили: прощупать, значит, что да как. Подпустили мы их на выстрел, Хинк самострел на подпорку поставил… С первого раза и послал весточку, как Бог свят! Детина – зверообразный, что твой бес, – кувыркнулся и замер, голова книзу, пятки кверху.

Откатились они: бегут, оглядываются.

Ну, думаю, теперь начнется.

А сзади – шум, топот. Капитан, а с ним – Якуб да Лотарь-Оголец, пушкарь наш. Этот – красный, кровью налит, бычится. «Святой, – хрипит, – Брунгильдою клянусь – никто и не думал стрелять, она…»

«Что? – капитан ему. – Сама?»

Лотарь-Оголец примолк, но ворчит под нос: «Быр-быр-быр… верь – не верь, а таки ж сама…» – и снова: «Быр-быр-быр…»

Химмель к нам: «Как, мол?»

А что ответишь? Все как на ладони: гляди – не выгляди. Капитан и поглядел. Раз поглядел, другой… Шляпу сдвинул: «Ну, – говорит, – братья-рубаки, Господь не выдаст – бес не съест. Баб да солдатенков я уже отослал с Иорданом-Котярой подальше от Мухожорок».

Капитана-то у нас Мягким не за так прозвали – был с ним случай, еще с эльзасцами. Схлестнулся в поле с таким же братом-наемником, да наши выстояли, а их легли. Ну, легли-то солдатики, а солдатки и мелюзга в плен попали. Фон Вассерберг, который тогда капитана нанимал, повелел: кончайте их, лишний рот – лишняя тягость. Денег с голытьбы не взять, одни расходы, а война счет любит. Капитан смолчал, а потом своим скомандовал – они и встали между баронскими кнехтами и военными женками. Пули забиты, порох засыпан, фитили тлеют, пики жалами горят: поди подступись. Баронские и пробовать не стали… Фон Вассерберг на говно изошел: «Ты, – кричал, – недоносок эльзасский! В тюрьме сгною! На дыбу, под кнут!» Да только что сделаешь? Деньги, правда, барон попробовал не отдать: кто, мол, как слушается, с тем так и расплачиваются. А мягкие ему, барону, не нужны. С той поры и прицепилось: Мягкий Химмель.

Но капитан показал тогда свою «мягкость». Принес с Якубом в баронский лагерь бочонок пороха. Зашел в шатер, свечку зажег и: либо выйду отсюда с золотом для своих парней согласно договору, либо полетим вместе к Петру-Ключнику. А еще Похотливую Матильду аккурат напротив поставил: чтобы, значит, понятней было. Тут как раз комиссар от пфальцграфа прибыл: как увидал – расхохотался. Сказал: быть тебе, Мягкий Химмель, на довольствии у его светлости!

Только фон Вассерберг ничего не забыл – его-то кнехты у нас месяц назад Матильду и свели. Светлость нас к той поре отпустил с контракта, жаловаться некому.

И вот стоит наш капитан, а глаза у него – точнехонько как в тот раз, когда он Мягким стал. Баб, значит, с солдатенками отослал…

А «братчики» зашевелились и выходят вперед двое, с белой тряпицей на палке. Разговоры, значит, разговаривать.

Капитан на это: «Н-ну, ладно, поговорим!.. Хлотарь! – Мне стало быть. – Давай-ка, братец, прогуляемся к «башмакам», язви их святой Власий».

Капитан спокойно так шагал, размеренно, словно с Трутгебой своей под ручку где-нибудь в Кельне, в купеческом квартале. Шляпу на глаза надвинул, травинку грызет, посвистывает. Мотивчик бодрый – прислушался я: никак «Я скромной девушкой была…»? Самое время для таких песен. И только глаза у Мягкого Химмеля тоскливые-тоскливые.

И вдруг: «Ага!» – говорит. Тихонько так, под нос. Будто себе самому. Я пригляделся: что за притча? С той стороны – тоже двое. Один – молодой парнишка, чернявый, рубаха на нем зеленая: не новая, но чистая, аккуратная. А вот второй…

Второй – наш брат, наемник. И по всему выходит, что капитан его знает, да и тот Мягкого Химмеля не в первый раз видит. Дождался, как мы подойдем, рукой машет: здравствуй, мол, сто лет, капитан Химмель. Тот молчит, ус теребит: ясное дело – тут не наздравствуешься, голову б сохранить.

А потом капитан: «Впервые, – говорит, – вижу, чтоб покойники так живенько выглядели. Не знаю, желать ли тебе здравия, Крошка Ульфанг, но приветствовать тебя позволь».

Э, думаю, вот так дела! Но рта не раскрываю.

А молодой – напротив: как вцепится в руку Крошки Ульфанга. «Она здесь, – говорит. – Я наверное чую: здесь».

Воскресший-то Крошка щекой дернул: видно, что укоротил бы гансу руку по локоть, да не его нынче воля и фарт – не его. И вот он щекой дергает, хмурится и говорит этак спокойно: затем мы, мол, и здесь, чтобы все устроить.

Ну уж, думаю, нет! Малышку Берту мы вам ни за что не отдадим. Сдохнем, а не отдадим! Подавитесь!

Отчего я о Малышке подумал, ума не приложу. А им, оказалось, была она без надобности. За другим тогда пришли.

Мнимый покойник помялся-помялся и: «Вижу, – говорит, – судьба нас развела. Ты, я слыхал, донедавна строй с пфальцграфом держал, а меня вишь-ка, куда развернуло».

Капитан молчит, ждет.

А Крошка Ульфанг тогда напрямую: «Нужен мне один из моих – Бернард Грапп. По всему выходит, к тебе он утек. Выдай».

Капитан ногу выставил, брови сдвинул: «А вот скажи мне сперва, – отвечает, – брат-горлорез, с чего бы тот Грапп рассказывал мне давеча, что побили тебя и в землю зарыли? Вот эти, – кивает на «братчика», – и зарыли».

Ульфанг хмыкнул, головой покрутил. Помялся-помялся и: «А отойдем, Химмель».

Отошли. Слышу, Крошка – капитану: «Бу-бу-бу».

А я стою, на «братчика» поглядываю. И ведь ганс как ганс. Молодой, щек, небось, не брил. А только веет от него такой силищей… Ну, словно стоит тот «братчик» сам-один против мира, и всему миру его не остановить. А при нем-то и палаша нет. Так, ножичек за пояс заткнут. Ножичком этим разве что деревяшку остругаешь, никак не человечину.

И тут вдруг я ему ни с того ни с сего: «А правду говорят, что Гидеон ваш Блаженный может по воде как посуху ходить?»

Что нашло на меня тогда – до сих пор не понимаю.

Паренек усмехнулся: «Он не Христос, – говорит. – И сила его, верю, от Бога, а не от Соблазнителя».

«Это что ж, коли захочет, так пятью хлебами и тремя рыбами накормит всех страждущих?»

«Эх, кабы оно так легко все было… Но, – говорит, – у меня к Нечистому свой счет, и пока я с Гидеоном, счет тот, может, и удастся закрыть».

Ну, думаю, дела! Если уж гансы к Нечистому счет предъявляют, как же простому зольднеру поступать?

Хорошо, что капитан подошел. Поглядел на меня, на «башмака», сплюнул, ногой растер…

«Пойдем, – говорит, – назад, Хлотарь. Теперь думать будем».

А Ульфанг в спину нам: мол, думайте, но поскорее. И «башмаку» своему: «Бу-бу-бу».

Пошли мы назад, а я вижу – злой капитан, словно ему репу предложили выращивать, а не воевать. Усы встопорщены, подбородок вперед, глаза сверкают.

Ну, думаю, отсыплют нынче кому-то кашки со шкварками.

А сам все не могу забыть, как лапотник этот давешний, «братчик», со мной говорил. Вот ведь, думаю, совсем, видать, помутнение на мир опустилось.

Пришли, а капитан сходу: «Бурш да Хинк – со мной. И, – говорит, – этого, рыжего, Граппа прихватите. Есть у меня к нему вопрос-третий. Остальным – быть наготове: на копья к нам никто нынче не полезет, но мало ль как к вечеру повернется?»

И ушел. А я тотчас Фольца за шкирку: «Говори, не то кишки на локоть намотаю».

Он: «Что говорить-то?»

«Все! Чтоб как попу на исповеди. А главное, – шепчу да ножичком его по шее легонько так – трынь-трынь, – главное, расскажи-ка, боевой мой сотоварищ, отчего Крошка Ульфанг, что, по вашим словам, червей кормит, мало что жив-живехонек, так еще и у «братчиков» с ладони ест. А еще – что ему от нас надобно да зачем он Граппа требует выдать…»

Слово за слово, и вытянул я из него всю историю.

Сперва Фольц божился, будто не знал, что капитан их живой. «Бесштанное войско», мол, и вправду заелось с «красными братьями» – крепко, до крови, а ночью Грапп его, Махоню, поднял: сам в кровище да грязи, глаз дикий. Нож к горлу: впрягай, дескать, четверку в бомбарду, пока не покрошили нас «башмаки». Махоня и впряг – не посмел ослушаться. Всю дорогу трясся, что свои в погоню пойдут, а Грапп смеялся: не до того будет Крошке. И правда: день в пути, второй, третий – ни духу от «братчиков» и ульфанговых горлорезов. Ну а после к нам прибились, когда Грапп узнал, что в Мухожорках кнехты столуются.

А я вижу – крутит молодой, не договаривает. Вынимаю тогда веревку, делаю петлю, палку беру: «Знаешь, – показываю, – для чего?» У Махони сопли повисли: чтоб кнехт да с «башмаками» ни разу с петлей и палкой не толковал!

«Ну, – говорю, – если знаешь, так и скажи брату по оружию, отчего – «братчики» да зачем им за вами аж сюда являться».

Фольц в отказ не пошел: сидит, рассказывает.

Из рассказа его выходило, дескать, бабы во всем виноваты. Была при отряде Крошки Ульфанга маркитантка, Соленая Грета, а у той Греты – дочка Гаусберта, красавица каких мало. Кто по ней только не сох, да мать ее в строгости блюла, вольностей со служилым людом не позволяла. Но случилось, что сошлась Гаусберта с Бернардом Граппом: уж как рыжий окрутил ее, неясно, а только ж окрутил. Встречались тайно, но что известно двум, от третьего не скрыть, а что знают трое, о том и свиньи хрюкают. Дошли слухи и до Соленой Греты.

А о той в отряде всегда шепоток ходил: ведьма, мол. Ну, что доброму христианину во вред, от того солдату немалая выгода. У маркитанток товар в наличии всякий, каждому свой. А Соленая Грета давно солдатиков наговорами да амулетами пользовала: кому от пули, кому от железа, кому на удачу. Одному рану заговорит, для другого и след вынет. А как узнала о Граппе с Гаусбертой – взъелась: не будет, сказала, счастья им. И то правда: какое ж счастье, когда мамка на Святую Вальбургу глаза всем отведет и на кочерге – к Нечистому на пляски!

«Ну! – тут я Махоне. – Сам нешто видал?»

«Сам – не сам, – говорит, – но люди многое болтают».

А наболтали люди, будто поклялась матушка Гаусберты, что быть им с Граппом в маяте да горе. Ну, Грапп – рыжий да отчаянный – сказал: сведу дочку твою за себя втайне, если не дашь благословения. Соленая Грета ему: «Хорошо же, будь по-твоему, отдам Гаусберту тебе. Только вот условие – как повенчают вас, месяц не ходи к дочке моей на супружеское ложе».

Грапп – шапкой оземь: по рукам, мол. Да только легко сказывается, а не просто делается. Крошка Ульфанг в ту пору успел сговориться с «бесштанным войском» Клауса Эвинга, Башмачника, чтоб перейти под его руку за добрую цену. И надо ж такому случится, что при Башмачнике объявились «красные братья». Те, что положили себе целью выжечь ведьмино семя во всех княжеских землях. А мир не без доброхотов: дошел до «братчиков» слух и о Соленой Грете. Явились в ночи, спеленали – и рта раскрыть не успела. Да не одну, а вместе с дочкой-красавицей. Ягодка с куста, мол… Сам Грапп как раз в отъезде был. Возвращается, а здесь такое.

Поговаривали (здесь Фольц Махоня понизил голос так, что я едва смог расслышать), будто накануне того, как Соленую Грету сожгли, рыжий сумел с ней да с Гаусбертой перемолвиться. Только когда Грету с дочкой повезли на костер, Граппа там не было. Вернулся лишь через три дня после казни: смурной, сам не свой. Было это на Святого Матернуса, а через седьмицу они с Граппом в бега и ударились.

Я ему: «А врал чего?»

Зашмыгал Фольц носом:

«Так боялся, – говорит. – Сперва Граппа – а ну как прирежет! – а потом уж и капитана вашего: вона как он глазами сверкал!»

«Вот же ж дурень!» – я ему.

Фольц только руками развел: так, мол, получилось. А я сижу, в затылке скребу: вроде б и складно, да ясней не становится. Может, «братчики» Граппа в ведовстве подозревают, вот и пришли теперь? А только – к чему всем гамузом и отчего тот, молодой, говорил так, словно речь не о мужике, но о бабе?

«Ладно, – говорю Махоне, – разберемся. Давай на пост, да только посмей деру дать: изловлю – сварю живьем, мое слово крепкое, солдатское».

Когда – глядь, а от Мухожорок бежит кто-то. Ну, я наперерез. И что б вы думали! Малышка Берта: волосы кольцами, в деревянной обувке на босу ногу.

Я ее за руку: что, мол, снова стряслось? А она головой крутит – к капитану, дескать, веди скорее, не то совсем беда.

Ну, повел я ее к Мягкому Химмелю: он со всеми на холме, недалече от Гаусберты-Дырки был. Стоит, прутиком по сапогу постукивает. Глаз темный, ус вздыблен. По всему – в такой меланхолии, что, того и гляди, желчь носом хлынет.

Подошли мы с Малышкой: «Вот, – говорю, – Химмель, кого я в поле поймал. Тебя ищет».

Тот глянул рачьим глазом: «Что ж, – шипит, – вовремя ты здесь объявилась, Малышка. А лучше бы прямо к «красным братьям»: ловите, мол, меня, вяжите да дровишек сухих не забудьте».

А она: «Мне горлорезы твои не указ, а пришла упредить тебя, от беды спасти».

«Ну, спасай, – капитан ей. – Только много вас таких, спасателей, объявилось что-то на мою голову. Еще чуть-чуть – и Господу нашему ничего не оставите, сами все спасете».

А Малышка Берта его – тырк под ребра: «Не богохульствуй. Меня ты для того в отряде и держишь, чтобы беду отводить. А душу – ее отцу Экхарту оставь, если сдюжит доглядеть».

Капитан побагровел, но только лицо ладонью потер. «Ладно, – говорит, – что у тебя за беда?»

«Да беда все та же», – Малышка ему. И на Граппа кивает: он тебе, дескать, все рассказал?

Мягкий Химмель аж сплюнул: да что ж, мол, ему еще надобно мне рассказывать к тому, что я уже услыхал?

«Что ты услыхал, – Малышка Берта отвечает, – мне невдомек. А вот мне вторую ночь как потерянная душа спать не дает: все стонет да о помощи просит».

Я смотрю, а Бернард Грапп лицом посерел да в пояс так вцепился, что вот-вот кожа треснет. А Малышка – к нему уже: сам расскажешь, как христианскую душу в мертвое железо упрятал, или мне поведать обо всем, что нашептала Гаусберта?

Тут рыжий на колени и грянулся: стоит, бородой трясет, пальцами землю царапает.

«Хоть казните, – говорит, – а нету на мне греха – я ж ее от смерти спасал!» И ворот на камзоле рвет: там у него ограненный камешек на цепочке золотой. Он за цепочку – тынц! И Малышке протягивает: вот, бери, спасай, коли сумеешь! А сам он, дескать, чует, что ему все равно дорога теперь одна – к «красным братьям», на костер.

«На костер – не на костер, а рассказать все придется», – это капитан ему. Да и остальные смотрят хмуро: что, мол, за история? Неужто и впрямь с бесом солдат спознался? Ясное дело – рыжего да красного к доброму делу не приставишь.

И вот тогда я в третий раз услыхал историю Граппова исхода из отряда Крошки Ульфанга. Оказалось, надумал он колдовство колдовством обмануть. Прознал, что неподалеку, вверх по течению Ратцензее, живет старуха Гертруда, ведовского дела знатчица. Кто из христианского люда спросит ее о помощи, тому указывает, как перед нечистым смухлевать. Отправился Грапп к ней совета против маркитантки спросить, а старуха и наставь его: надо, мол, что б ни говорила Гаусбертова мамка, стоять на своем – «возьму дочь твою за жену», и ни слова больше. Дескать, это мамка-ведьма испытывает – а ну, как отступишь, как не устоишь? Сделал Грапп как велено, и согласилась тогда Соленая Грета отдать дочку за пушкаря. Но другая тогда встала задача: наказала мамка, чтобы первый месяц Грапп не с дочерью, а с ней самой, Гретой, жил (эге, подумалось мне, не зря Грапп всем другое говорил!). Рыжий снова к старухе. Та наставила, указала хитрость, чтобы обмануть колдунью – как вместо себя чурбачок деревянный в постель уложить. Да только пока вернулся Грапп к будущей-то женке, «красные братья» нагрянули. Схватили мамашу, схватили и дочку. Вот тогда он, Грапп, в третий раз к старухе Гертруде и подался.

Тут рыжий замолчал и некоторое время недвижно стоял на коленях, с глазами в землю, словно рассматривая там, как в зеркале, все случившееся с ним ранее.

«Ну? – не выдержал наконец капитан. – Дальше-то что было?»

«Дальше-то? – отвечает Грапп. – Дальше вышло вовсе не так, как старуха обещала. Выдала она мне этот вот камешек, – кивнул рыжий на ту искорку на цепочке, – мол, верное для такого дела средство. Как встретишься с зазнобой своей, пусть палец окровавит да за амулет схватится. Ты же – читай тайное слово, которое я тебе открою. Молодка твоя тогда душу исторгнет, будет лежать, словно мертвая. Как зароют ее – раскопаешь могилу, амулет своей уже кровью натрешь да сунешь девице за щеку: она к тебе и вернется…»

Да только не то слова перепутал Грапп в запале, не то еще чего, но и после заклятия Гаусберта осталась как была. Чувств не лишилась, глаз не закрывала: рыжий снова к ведьме, а той и след простыл. Сбежала, говорят ему, испугалась за жизнь свою, потому как пришли за ней рейтары.

Ну а пока Бернард туда-сюда бегал – Гаусберту с мамкой «братчики» и поджарили. И вот тогда-то оказалось, что Гаусбертова душа отторгнулась все же от тела, но не в амулет вселилась, а в бомбарду, при которой он, рыжий, службу нес.

«Так вот, – кривил Грапп губы, – и обручился я с невестой своей. Порох засыпать, ядро забить, ствол прочистить – вот и вся наша любовь, вот и вся утеха. Как выстрелит – почитай, дитенком разродилась».

Хотел он сперва поставить на нож «братчикова» человечка, что, как говаривали, Гаусберту на костер отправил – Дитрихом его звать, молодой такой, зеленый («Эге!» – подумал тут я), да только не сложилось. А «братчики» стали на него все пристальней поглядывать. Видать, донес кто и о любимой с мамкой ее, и о старухе-ведьме. Потому и бежал, потому и невесту свою прихватил. А когда случай свел с отрядом Химмеля – решил пристать.

«Я ж о вашем братстве давно слыхал, – говорил Грапп все так же с колен. – О Мягком Химмеле кого ни спроси, скажут: хоть и мягок, а лют в бою, и выдачи от него нету. Вот я и подумал…»

«Подумал, – заворчал Химмель. – Он подумал. Лучше б что другое тебе на ум пришло».

И замолчал.

И вот Химмель молчит – и Грапп рта не раскрывает. В траву вцепился, голову повесил… Может, думаю себе, зарезать его, да и дело с концом? А то мало ль чего капитану в голову придет… Решит, скажем, что братство дороже жизни, и что тогда?

А капитан вдруг говорит негромко: «При Ульфанге, между прочим, четыре десятка копий нынче под рукой».

«Да ну?» – Якуб Бурш ему в ответ. А в глазах этакий бес играет.

И тут я: «Есть у меня на примете, – говорю, – тот, кто Ульфангу весточку сумеет доставить без особых подозрений».

Капитан поглядел на меня… «И верно, – говорит. – Это ты, Хлотарь, хорошо придумал. А ну, зови сюда того оглоеда!»

А Малышка его хвать за рукав! «Обещай, что оставишь в живых того, на которого укажу! Иначе не будет счастья ни тебе, ни людям нашим».

Капитан ворчит: ладно, мол, так и сделаем. А сам, вижу, только чтоб Малышка отвязалась побыстрее, говорит, уж больно ему на дело не терпится идти.

Фольц Махоня, надо сказать, понятливым оказался. Да и то – станешь тут понятлив, когда с одной стороны «красные братья» норовят пикой в брюхо ткнуть, а с другой капитан ус топорщит, да с горлорезами отборными за спиной.

Сговорились, в общем, что передаст он Ульфангу так: ударим к ужину – пусть-де дождется, как братчики костры разведут, – тогда и прихлопнем: мы спереди, а братья-наемники с тылу. А там поглядим, кому свезет.

«А ты, – говорит капитан Граппу, – останешься при Лотаре. И знай: только подумаю, что на сторону глядишь, – кишки выпущу».

В общем, стоим, ждем. Я своим велел палаши наточить, самострелы зарядить. А горлорезам нашим дело в радость: кровь лить – не баклуши бить, было б железо острым да порох сухим. Да и «башмакам» стоит указать, где чье место: кому грязь месить, а кому Фортуну с копья окормлять. А у меня не идет из головы тот гансик, что с Ульфангом выходил капитану навстречу. Как стоял, как смотрел…

Неспроста, думаю. Ох, неспроста! В общем, тык-мык, да и пошел с Граппом перемолвиться. Может, скажет чего полезного: как-никак, под «красными братьями» успел походить.

А тот после разговора с капитаном мягче Мягкого сделался, болтал в охотку. «Знаю, – говорит, – такого. Это ж Дитрих, которого я убить хотел. При Гидеоне – вроде суки гончей: болтают, будто колдовство нюхом чует. А как учует, тогда Гидеон остальных псов своих спускает. Он ведь, сучок башмачный, не просто людей жжет, он всякий раз судилище им устраивает: чтоб любой видал, каково оно, босоногое правосудие».

Ну и дальше: гансик тот, ежели решал кого на костер отправить, всякий раз разговоры разводить начинал, что твои ярыжки судейские. Христос-де правых от неправых станет отделять, в теле их восставивши после смерти, а мы ему подмогнем, персть земную, грешную, от тела разрешая.

А я-то слушаю да смекаю: как разрешим нынче того чудотворца от тела – и Христу мало что останется, когда воззовет его на суд. Лишь бы только Крошка Ульфанг на капитановы уговоры поддался, братство воинское выше селянского золота поставил. Впрочем, как у него – бог весть, а у нас выхода иного нет. Как ни крути, а либо на пике быть, либо на пику брать.

Фортуна не выдала: когда солнце стало клониться, прибежал Фольц Махоня, мол, все с Крошкой Ульфангом оговорено, и ждут они, как гансы кашу примутся жрать по вечерней молитве. Об одном только просит Ульфанг: чтоб предали скорой смерти «братчикова» дознавателя Дитриха Хертцмиля, которого капитан давеча и сам видел, с ним, Ульфангом, беседуя.

Мягкий на такую просьбу фыркнул, но людей поднял: за дело, лежебоки. Самое-де время показать, кто здесь хозяин: башмак или сапог. Пики и самострелы мы в лагере оставили, чтоб злее быть, палашами препоясались, ножи за ремень да в сапог – и к «братчикову» войску. Ползем, траву носом раздвигаем. В аккурат у лагеря огляделись: Христос-Спаситель! «Башмаки» и стражу выставить скумекали, да только какая из селян стража? Смех один. Хинк сам-третий прошелся влево-вправо – без шума управился. Ну, сказал, как вернулся: с почином, мол. Сбрызнули, значит, землицу красненьким.

И тут Бурш от капитана: темнее ночи. Чего, спрашиваю, стряслось? А он глядит диким глазом: «Велено, – отвечает, – того лапотника – Дитриха – живым к Мягкому доставить, против уговора с Ульфангом». Очень, мол, стал он для Мягкого интересен. Да чтоб ни одна собака не удумала его на нож взять – иначе капитан такого умника превратит в святого Себастьяна, породнившегося со святым Андреем.

Ну, думаю, дела! Ведь Ульфанг, коли сговорились с Мягким, – в своем праве, да и верно поступает: этого-то гансика в первую очередь следует упокоить, чтоб самим не упокоиться. Только с приказанным не поспоришь. То есть ножом-то всегда можно ткнуть – мол, не разобрал в свалке, да капитан – тот сделает, как обещал. А что в Себастьяна, что в Андрея обращаться рановато и не с руки – с грехами-то моими.

Ладно, думаю, найдем управу, абы только попался башмак к сапогам. Мало ли какие у капитана резоны? Может, о казне «братчиковой» расспросить желает…

Не успел додумать, как Хинк сигнал подает: в ножи, мол.

«Башмаки» только-только у котлов собрались брюхо набить, горло смочить… А тут мы, да у каждого – полтора локтя доброй солдатской стали на закуску к селянским пирогам. Ульфанга люди, поклон им, тоже встрепенулись, против воинского братства не пошли, в спину гансам ударили… Крики вокруг, шум, топот, а у нас самая страда: знай колем, режем, человечину обмолачиваем…

Так поле за нами и осталось, а положили мы тем вечером «братчиков» никак не меньше пяти десятков, остальных же рассеяли окрест. И самое время для солдатской Фортуны наступило, когда вражий лагерь – как грешник на исповеди: ничего уже не скрывает от острого глаза да цепких рук.

Управились мы куда как скоренько – и каша остыть не успела. Колбаса присел у одного из костерков. Ложку из сапога вытащил, сидит, чечевицу наворачивает. А чего, не пропадать же добру! Наши смеются: ну, Колбаса ты и есть! А он им: это я еще штаны не развязывал – то-то б вы колбасу увидали!

Словом, шумим, рядим, добычу грабастаем, как тут сам капитан наш объявляется: «А что, поймали живьем Дитриха Хертцмиля, как я приказывал?»

И что б вы думали: наши Бурш с Хинком ведут к нему того самого ганса, что с Крошкой Ульфангом на переговоры выходил. Морда разбита, рубаха зеленая до пояса порвана, но сам шагает, цел-целехонек. Не сделали, значит, как Ульфанг их просил…

«Этот?» – спрашивают капитана.

Тот вокруг парня обошел, зубом поцыкал. «Этот». И – гансу уже, Дитриху этому: «Пойдем потолкуем, пока Ульфанговы люди тебе голову не срезали».

А к Якубу: «Добро, что осталось от «братчикова» скарба, разделим поутру по справедливости».

Ну, Якуб, понятное дело, кивает согласно: отчего же и не по справедливости? За одну-де за нее и боролись-сражались. А сам негромко нам с Хинком: «Пяток людей назад в лагерь, с десяток – к возам с «братчиковым» добром. И чтоб ни один пфенниг не ушел без счета».

Остальным, мол, быть наготове.

Ну, мы с Хинком переглянулись только.

«А то, – он говорит. – Без справедливости и шлюха ног не раздвинет».

В общем, Ульфанговы оглянуться не успели, а наши уже на «братчиковых» возах, железо в горсти греют. Ульфангу с его людьми мы как есть слова капитановы передали: готовы завтра поутру делить добычу, а пока, чтоб какая горячая голова не решила, будто «завтра» ночью наступает, пусть и его люди нашим сторожить помогут.

Ночь провели вполглаза: как уснуть, когда народец вокруг звероватый, в горло вцепится – не оторвешь.

Однако ж ночь перетерпели, не порезали друг дружку. Да и Ульфанговы кнехты о Мягком наслышаны были, потому успокоились: не случалось такого, чтобы Мягкий Химмель о воинской чести забыл. А тут-то – чай, не франкфуртских бюргеров казна, чтоб друг дружку рвать. Подумаешь, голоногого войска обоз!

Перекемарили, в общем, до утра. Кашу, сказать по правде, выели мы подчистую. Пивка вот только оказалось у «братчиков» маловато, едва-едва хватило горло промочить.

А чуть утро – является Якуб Бурш: айда с возами в Мухожорки на площадь – добычу делить!

Добрались до Мухожорок, а там на площади и Гаусберта-Дырка уж стоит. Не то чтоб на виду: с краю, но Ульфанговы рубаки, кто с нами при скарбе был, как увидали, так и заворчали. Знамо дело, от них ведь увели красотку. Капитан наш тут же, и Ульфанг их, отец Экхарт щурится подслеповато, а рядышком – чудное дело! – тот ганс, Дитрих. В чистое переодет, противу того, каким мы его ночью видели, – как сыр в масле. Вот с чего бы, думаю, ему не вверх ногами висеть, а на ногах стоять с таким видом, словно он – епископ в веселом доме? И хоть Ульфанг косится на него зло, да только ж и у человека локоть близок, а вот попробуй, укуси-ка! Но самое дивное: стоит за Мягким Химмелем наша Малышка Берта: платок, башмаки, руками в передник вцепилась. Глазки долу опущены…

Вот тогда-то меня морозом промеж плеч и продрало. Совсем, думаю, век вывернулся, ежели капитан нашу Берту на люди вывел!

Мы возами на площадь выехали, встали рядышком: отдельно Ульфанговы кнехты, отдельно наши. Счетоводы, крысы бумажные, зашнырили: с их стороны востроносый пожеванный малый, с нашей – Пауль Ключник. На бумажку себе пишут что-то скоренько, друг с дружкой сверяются…

А к нам опять Якуб подошел: и снова чернее черного, только скулы выпирают да усы торчком. Глаза шибче серьги в ухе сверкают.

«Совсем, – говорит, – капитан наш умом подвинулся. Привели того ганса, Дитриха, так капитан заперся с ним да полночи разговоры разводил. Потом кликнул Граппа – и вторую половину ночи еще…»

Грапп, мол, так до сей поры и сидит в капитановом доме запертый. А ему, Якубу, от такого поворота одна головная боль да расстройство. Потому как чертовщиной пахнет, добавил, уж он-то этот запах из тысячи различит.

«А Малышка?» – спрашиваю.

Бурш сплюнул только.

«Да и она туда же, – говорит. – Нагрезилось ей снова: видишь, от Мягкого ни на шаг».

Ну, нагрезилось – и нагрезилось. В другое время греза Малышкина капитаново войско от беды спасала. Глядишь, и нынче к лучшему наладится.

Меж тем Пауль Ключник с другим писарем к капитанам подошли. Говорят что-то, руками машут. Мягкий кивает, да и Ульфанг вроде б соглашается. Потом Химмель наш выходит вперед, шляпу снимает: «Честное воинство, – говорит. – Нынче подсчитано, что от босоногих досталось нам добычи на сто двадцать четыре полновесных талера, а значит, за отъемом в войсковую казну обоих отрядов, на семьдесят две монеты, из которых пятнадцать серебром и золотом».

Я аж присвистнул: а хорошо «красные братья» поживали, если столько в обозе хранили. Гляжу, други-горлорезы и себе переглядываются, головами качают. Ульфанговы и вовсе сделались мрачными, будто черта в кармане нашли: как видно, не много им «братчики» пообещали за участие в деле.

Капитан меж тем снова шляпу надел и дальше говорит: мол, прежде чем делить добытое, должно нам, честное братство, разрешить еще одно дело.

Все притихли: чего ж капитану надобно?

А тот шляпу на глаза надвинул.

«Крошка Ульфанг, – говорит, – ты со своими людьми до нынешней ночи стоял под знаменами Клауса Эвинга, которого зовут также Башмачником, а последние недели службу нес под людьми Блаженного Гидеона, «красного брата». Плату вам назначили, как сказывали мне, в два серебряных гульдена на душу, и обещали к выдаче по двум месяцам службы. Полагаю справедливым, ежели отработанные деньги вы получите из добычи, взятой у Гидеоновых людей, поскольку с Клаусом Эвингом дорожки ваши, по всему, разошлись надолго. Но ты, Крошка Ульфанг, не просто на срок на службу к башмакам уговорился. Сюда ты пришел, чтобы сыскать бежавшего вместе с отрядной бомбардой знатца огневого боя Бернарда Граппа. Но сложилось так, что Грапп примкнул к нашему братству и в учет своей службы передал под мою руку ту самую бомбарду, с которой сбежал от вас. Все ли о том слышите?»

Отвечают: все, мол, говори дальше!

«Ну, – продолжает капитан, – а коли слышите, так и понимать должны, что выдачи из моего отряда никогда не было и не будет».

Ульфанговы люди заворчали, забряцали оружием, недовольные. Крошка же шагнул вперед, ладонь поднял: тихо, мол, сукины дети! По всему видно, что недоволен, однако ж о чем-то они сговорились с Мягким…

Хинк наш присвистнул, шапку на глаза надвинул: «Ну-ка, – шепчет, – братцы, будьте готовы! Как бы не случиться заварухе…»

Осторожный он у нас, Хинк-то. Осторожный и звероватый. Потому все еще и жив, когда многие из братьев-вояк в земле давно.

Мягкий Химмель дождался, как стихнет шум, и продолжил. Говорил, что, узнав про дело, не мог не назначить расследования, ведь честь ему куда дороже прибытка, и все, здесь собравшиеся, наслышаны о том вполне.

Наши ор подняли: знаем, кричат, знаем!

Капитан тогда и говорит: «На удачу нашу, есть нынче на площади тот, кто взялся бы обвинять, судить и выносить приговор. Многие из людей Крошки Ульфанга знавали его в деле и скажут, можно ли приговор, им вынесенный, признать за справедливый».

И – указывает рукою на захваченного ганса, на Дитриха.

Тут-то все и примолкли: не понять, как башмак сапога судить-то станет. Мы-то, когда случается что, либо сами над своими суд вершим, либо приходят от имперской управы или бургомистровых людей рейтары дознаваться до правды. А тут – вон, значит, как Химмелю надумалось!

Даже Дитрих этот растерялся: готовился, небось, к встрече с пеньковой невестой, как вдруг такое… И понятно тогда стало, что еще зелен молодец-то.

А капитан спрашивает его: «Верно ли, что в лагере Клауса Эвинга вел ты от лица Блаженного Гидеона, расстриги, расследования против обвиненных в колдовстве?»

«Верно», – отвечает ганс. Тихо отвечает, чуть слышно – даже пришлось просить его в голос повторить, чтоб разобрали все.

«А верно ли, – продолжает капитан, – что сколько-то народу отправлено тобой на костер, обвиненными в колдовствах да волшбе?»

«Верно, – снова отвечает Дитрих голосом чуть более окрепшим. – И не сколько-то, а ровнехонько пятнадцать человек в немецких землях».

Гляжу, он даже плечи расправил: то ли почуял, что не спляшет прямо сейчас между небом и землей, то ли решил, что раз умирать, так лучше с достоинством…

Только у Мягкого Химмеля другое на уме было.

«Еще спрошу тебя, верно ли, что кое-кто из обвиненных были тобой отпущены на свободу и оправданы?»

Гансик снова кивает: пятеро признаны невиновными в тех преступлениях, что им объявлялись, а лишней крови ему не нужно.

Капитан тогда оборачивается к Ульфанговым людям: «Была ли сожжена, – спрашивает, – в вашем лагере маркитантка Соленая Грета с дочерью своей Гаусбертой, обвиненная в ведовстве и покушениях на христианские жизни?»

Молчат Ульфанговы горлорезы, да только тут уж сам капитан их кивает: да, мол, все за Соленой Гретой знавали такой грешок, как волшба. Думали, правда, что не вредит она, а помогает честному люду, однако ж сам он, Крошка Ульфанг, своими ушами слышал признания ее, сделанные перед смертью, и слова те могут подтвердить многие из честного воинства.

Ульфанговы вояки зашумели: да, так все и было.

«Так что, – спрашивает тогда капитан, – примите вы слово Дитриха Хертцмиля, если скажет он о вашем, а теперь уж и о моем боевом товарище Бернарде Граппе, виновен он или чист?»

Вояки помялись, потоптались, да и – «Примем», говорят.

«А есть ли, – спрашивает капитан, – среди вас кто знакомый с судебным делом, чтобы подтвердить слово Дитриха Хертцмиля да помочь ему установить истинную правду?»

Помолчали они, и выходит тот самый востроносый, что с нашим Паулем Ключником подсчитывал, сколько скарбу захватили у «братчиков». «Я, – говорит, – смог бы. До того как ушел к Ульфангу под руку, служил я писарчуком при судебной канцелярии, потому слово-другое мог бы сказать, да и приговор от навета как-нибудь отличу».

«Вот и славно», – капитан ему. И Шторху: приведи-ка Граппа перед лицо честной компании.

Я Хинка толкаю: что происходит?

Тот плечами жмет: «Видно, – говорит, – капитан решил преподать урок всем купно – и нам, и Бернарду, и Ульфанговым людям».

Знать бы еще, в чем урок тот будет…

Тут Шторх выводит Граппа: в исподнем, с веревкой на шее. Народ на площади аж вздохнул: понятно сделалось, что наш Химмель разбирательство затеял не зря – Грапп-то, выходит, признался и покаялся.

И вот идет Бернард Грапп – глаза долу опущены, пыль ногами загребает, борода торчит рыжими клочьями. Встал, голову повесил: судите, мол!

А капитан меж тем повернулся к гансику и: «Дитрих Хертцмиль, объявляй уж, в каких преступлениях обвиняешь ты, проведя расследование и рассмотрев обстоятельства дела, Бернарда Граппа, знатца огневого боя».

Тот задумался, лоб потер…

«Означенный Бернард Грапп, – говорит, – уроженец Шварцмильна, бондарь по отцовому ремеслу, обвиняется свидетелями и мною, Дитрихом Хертцмилем, уроженцем Остенвальда, в том, что, во-первых, вступил он, Бернард Грапп, в сговор с колдуньей Старой Гертрудой, во-вторых, в том, что посредством оной колдуньи покушался на жизнь Гаусберты, дочери Соленой Греты, маркитантки отряда Крошки Ульфанга, ландскнехта, в-третьих же, в том, что, совершив те преступления перед лицом Господа и людей, бежал, похитив отрядную бомбарду».

Сказал, а писарчук Ульфангов кивает головою: все, что сказано Дитрихом Хертцмилем, суть обвинения серьезные и подотчетные цивильному суду. И тут же спрашивает: признаешь ли, Бернард Грапп, за собой вину?

Грапп кивает: виновен, мол.

«А в чем виновен, расскажу вам, честное товарищество, без утайки. И вам уж решать – по злобе сделано иль по какой иной причине…»

И – раз! – на колени упал посреди рынка. Стоит, ладонями в пыль зарылся…

Да и пересказал всю историю, какую только вчера нам раскрыл.

Молчат братья-вояки, в затылках чешут.

А Ульфангов писарчук снова спрашивает: «Добровольно ль сознаешься ты в содеянном, Бернард Грапп?»

«Добровольно и без угроз, – отвечает. – Полон раскаяния, стою перед вами, и только одного хотелось бы мне: чтоб жива осталась возлюбленная моя Гаусберта. А так, – говорит, – выходит, я ее со свету сжил. Потому как нет жизни христианской в мертвом металле, бесовщина это и морок».

Народ аж отпрянул: не часто кто сознается, что участвовал в колдовстве – пусть и не на шабаш летал, а так вот, как Граппа угораздило. Но кто и жалостливо глядит на рыжего: от большой любви человек так поступил, жизнь милки своей сберечь хотел! Дитрих этот, гансов судья, говорит тогда: «Хотел бы еще, чтобы ответил ты, Бернард Грапп, вот на какой вопрос: прельщал ли ты сердце и душу Гаусберты колдовским зельем, отваром или амулетом-оберегом, чтобы оказалась она к тебе приязна?»

«Нет, – отвечает Грапп. – Любовь наша сама зародилась, сама укрепилась, и не пользовал я любимую свою, чтобы осталась ко мне приязненна, ни словом, ни зельем».

«Тогда зачем же прибегал ты к помощи Старой Гертруды, ведьмы?»

«Да потому, – Грапп в ответ, – что мамка Гаусберты сама ведьма, как все о том нынче знают. Вот и думал клин клином вышибить: над добрым словом и христианской молитвой Соленая Грета лишь насмехалась».

«И как же помогла Старая Гертруда в твоей просьбе? Декоктом или колдовским амулетом?» – снова Дитрих пытает Граппа. А тот бородой пыль метет: «Кроме как в последний раз, никаких амулетов и зелий ведьма мне не давала. Одними только советами помогала, да и то о колдовстве в них речи не было, лишь о хитрости».

«А в третий, последний раз?» – снова Дитрих.

Грапп голову пуще прежнего повесил: «А вот в третий раз научила она и слову колдовскому, и амулет дала, чтобы красавицу-любку мою от смерти спасти. В том и виноват перед людьми и Богом».

«И что же, – Дитрих ему, – помогла колдовская сила?»

Грапп нахмурился. «Нет, – отвечает, – Господь не допустил, хотя я сделал все, как старуха Гертруда научила. Да что говорить, если нынче и пепел от тела любимой моей развеян?»

И зарыдал в голос.

Только и добавил, борода рыжая: «Хотелось бы мне разве, чтоб и тому, кто любовь мою на костер послал, отмстилось сторицею». И мрачно-мрачно так на Дитриха поглядел.

А ганс ему: «Так тебе скажу, Бернард Грапп: расследовав обвинения и выслушав свидетелей и саму маркитантку, признал я Гаусберту, дочерь Соленой Греты, невиновной в тех преступлениях, в каких обвиняли ее мать, и о том отдал распоряжения. После казни Соленой Греты должны были девицу отпустить – после казни, говорю я, потому как подумалось, что иначе попытается дочка спасти мать. Сам я отъехал по делам, а то, что оказалась сожжена и дочь, было для меня столь же внезапным, сколь и печальным, хоть верь, хоть не верь».

Грапп аж вскинулся – пыль в стороны: «Да неужто? – шипит. – Кто ж тогда виновен, что невесту мою за ветром пеплом пустили?»

Дитрих взгляда не опустил: «Это же, – говорит, – хотел узнать и я. Потому опросил кое-кого из тех, кто охранял Соленую Грету и дочь ее. И было рассказано мне такое вот: пока сидели в заточении, не оставались они в одиночестве».

«Знаю, – отвечает Грапп. – И в том я тоже признаюсь. Навещал любовь свою, пытался колдовством ее сберечь, живой сохранить».

«Да, – кивает Дитрих, – что ты заходил к ведьме с Гаусбертой – рассказали. Однако ж рассказали и еще: не ты один с Соленой Гретой и ее дочерью разговаривал».

Грапп глядит на него, и, вижу, такой огонь в глазах его разгорается…

«Кто? – спрашивает. – Кто еще?»

Тут уж Ульфанг не выдержал: шапкой оземь хватил…

«Что ж деется? – кричит. – Так, глядишь, всяк башмак начнет нашего брата-вояку к управе призывать, а мы слушаться его станем? Тьфу!» – в пыль сплюнул.

Тут-то Грапп на него и взглянул: пристально, в упор, как по клинку палаша.

«А ведь это ты был, – говорит. – Ты к Гаусберте и старой ведьме в тюрьму приходил, больше некому. Ты давно Соленую Грету подмасливал, все к дочери ее под юбку забраться хотел – благо красоткой уродилась! То-то присные твои – и Курт Белый, и Эгберт – подговаривали меня: не связывайся с Гретой, не стоит оно того! Выходит, и «братчикам» о Грете ты рассказал, чтоб коли не тебе, так никому».

Крошка Ульфанг лишь скривился: «Совсем, Бернард, ты с ума подвинулся, если такое говоришь о своем капитане. Может, и к лучшему, что нынче вздернут тебя между небом и землей».

Тут-то Грапп и показал, каков он боец.

По правде сказать, я такой резвости не ожидал: никто и слова не успел молвить, как рыжий нож у Шторха из-за пояса выхватил и в Крошку Ульфанга метнул. И убил бы насмерть, когда б тот как раз не отвернулся от пушкаря в напускном негодовании. Поэтому нож воткнулся в плечо: Ульфанг рухнул наземь, вопит, кровища брызжет… Люди его заворчали, кое-кто и за палаши с пиками схватился. Только Хинк как гаркнет тогда: «Ну-ка, тихо, не то все здесь и ляжете!» Парни наши сразу пики выставили, Ульфанговых людей оттеснили. Сам же Хинк на капитана, на Химмеля косится: что, мол, скажет.

А Мягкий молчит, хмурится. Потом Шторху кивнул, чтобы Ульфангу пособил.

И тут Малышка наша: «Только ж это еще не все», – говорит.

И – будто слово колдовское произнесла: затихло все вокруг.

Малышка же продолжает: «Раз правды ищете, говорить нужно ее до конца, до донышка. Ведь Гаусберта не сгинула на костре, все еще рядом она – и справедливости жаждет».

«Врешь! – Ульфанг ей. – Врешь, шлюха солдатская! Сдохла Гаусберта, как сдохла и мать ее! Сам проводил, сам проследил, слышишь ты, жидовское отродье!»

Тут Шторх чуть сильнее на Ульфангову рану нажал, и тот замолчал, зубами заскрипел только.

Да ведь ни слово, ни пулю назад не воротишь, раз вылетели. Тут и наши на дыбы встали, и остальные… Грапп и вовсе, когда бы Бурш на нем не висел, порвал бы Крошку Ульфанга напополам.

Дитрих, «башмачный» судья, тогда и молвит: «Правду сказала эта вот девица. Не умерла Гаусберта окончательной смертью, и душа ее чудесным образом вселилась в бомбарду; потому Бернард Грапп и украл ее. И здесь, – продолжает, – затруднение, разрешить которое куда как непросто. Колдовство, что Старой Гертрудой дадено, а Граппом употреблено, до сожжения Гаусберты, похоже, не действовало, а на костер – и теперь мы можем сказать это наверное, раз все слышали Крошку Ульфанга, капитана наемных кнехтов, – послана она оказалась против моей воли. Бежав же с бомбардой и совершив покражу у своих сотоварищей, Бернард Грапп спасал обрученную с ним девицу от того, кто хотел ей смерти. И ясно мне одно: тот, кого нужно б осудить, неподсуден земному суду, а тот, кто обвинен, навряд ли виновен в том, в чем раскаялся».

И такая тишина установилась, что слышно, как Ульфанг хрипит, рану свою зажимая.

А Дитрих Хертцмиль помолчал-помолчал, да и снова: «Нынче я не судия, но пленник, что бы ни говорил ваш капитан. Однако провозглашаю я приговор, которому отнюдь не рад. По закону-то Бернард Грапп виновен в воровстве, а там уж – как знаете».

И замолчал, рукою махнувши.

Капитан тогда и говорит: «Согласно воинскому закону, за те преступления, в которых раскаялся Бернард Грапп, положена ему смерть от «веселой вдовы». Однако ж закон воинский и человечий еще одно говорит: если найдется какая девица иль женщина, что пожелает взять за себя Бернарда Граппа, будет он помилован и отдан той женке за мужа».

Сказал и стоит, поглядывает вправо-влево, не найдется ли христианская душа, что спасет Граппа, как закон велит. Мы-то, конечно, тоже поглядываем, однако ж без веры особой: все наши солдатки вчера еще с Иорданом-Котярой подальше от греха спроважены в потаенное место, а из местных женок кто ж кнехта в дом введет после всего, что с Мухожорками за два года стряслось?

Как вдруг в той стороне, где Гаусберта-Дырка, какой-то шум, движение, и выходит меж людей девица в светлом платье, с лазоревым платком на голове. Идет, как плывет, глаза долу, а только видно, что красавицей уродилась. И пока идет она, начинается меж войска побратимов-горлорезов шум и шевеленье: кто крестится, кто пятится, сам Крошка Ульфанг – тот и вовсе к ноге Шторха прижался, как к титьке материнской, глаза рукою закрыл. Один только Бернард Грапп глядит на девицу, и глаза у него на мокром месте. Катятся по щекам крупные слезы, а сам он стоит и рукой не шевельнет.

Приблизилась девица, встала между Граппом и Крошкой Ульфангом. Повернулась к капитану нашему и говорит: «Ты спрашивал, и вот я здесь».

«Назовись», – капитан ей, а у самого голос дрожит так, что как бы петуха не дал.

Девица же отвечает: «Я – Гаусберта, дочерь Соленой Греты. Была я за грехи матери несправедливо отправлена на костер, но чудесным образом спасена и затворена в бомбарде, при которой служил мой суженный. А нынче дана мне власть и сила либо одного осудить, либо одного же спасти. Но судит пускай Господь, а я спасти попробую. Потому отвечаю тебе: готова взять Бернарда Граппа за мужа и сберечь тем от петли и неупокоенной смерти».

Капитан тогда Граппу: а ты-де что скажешь? Готов ли принять милость, что предложена суженой твоей?

Грапп кивает: «Готов, – говорит. – Готов, чтоб мне гореть в адовом пламени, и нет для меня большей награды, чем прощение от невесты моей Гаусберты, с которой так и не довелось нам сыграть свадьбу».

А Гаусберта улыбается ласково и: «Если не сыграли в земном мире, так сыграем в царствии Отца нашего. А про Суд не сомневайся: клянусь, что когда станут взвешивать доброе и злое, изо всех сил своих не дам перевесить стороне дьявола».

И руку Граппу протягивает.

Тот шагнул, ладонь девицы в руку взял, и едва лишь соприкоснулись они, как блеснуло, словно порох вспыхнул, только без дыма и серы, а просветлело в глазах – и не стало на площади Гаусберты, Грапп же лежал бездыханен.

И тотчас под бомбардой треснул лафет, а саму ее скособочило, дулом в землю воткнуло.

Тут многие из братьев-горлорезов пали на колени и стали молится столь истово, что даже отец Экхарт умилился, глядючи на нас, беспутных.

На том, можно сказать, и завершилась история.

Крошке Ульфангу капитан деньги, что его людям назначены были дележом, отдал, однако ж предложил всякому, кто пожелает, присоединиться к его, Мягкого Химмеля, отряду. И ведь многие покинули Ульфанга как человека сугубо злобного. Тот пытался грозить, да нашим-то пустое слово – что пердеж по ветру. Так Крошка и ушел, зло затаивши.

А вот Дитриха капитан отпустил целым и невредимым: оказалось, Малышка перед сраженьем с «братчиками» именно за него просила. Что уж почудилось ей – не сказывала, только глядела на того ганса, словно на святого Матернуса. Да и свезло ему не меньше, чем оному святому: другой «башмак» от нас бы живым не ушел, потому и вправду сказать можно – из мертвых восстал. Впрочем, может, и не увиделось ничего Малышке, а просто молодость свое взяла: гансов судья статен да пригож был. Хорошо хоть не сманил девку с собою. Только и того, что перед уходом подарил Берте образок Девы, и образок тот она на себе носила, не снимая.

Мне же и доныне привидится, бывает, в ночи, как красавица Гаусберта и рыжий Грапп уходят от столпившихся на деревенской площади кнехтов; не вдаль уходят, но ввысь, истончаясь телесно с каждым шагом на пути к месту последнего Суда. Просыпаюсь тогда и лежу, таращась в темноту. И думается мне, что когда придет час и встречусь я с ними у престола Вседержителя как есть – с самострелом и палашом, – может, Грапп тогда, – если и вправду спасен своею Гаусбертой, – вспомнит о воинском братстве да замолвит слово: солдат за солдата.

Яцек Врубель. Большое связывание Хэйткрафта

В этих краях говорили, что северный ветер – предвестник смерти. Но пока пронзительный вихрь лишь вымораживал до мозга костей. Обитатели Тролльштаймера теснились в крохотной избушке солтыса, прижимаясь друг к другу, а вокруг царила кромешная тьма. Матери прятали своих чад под толстыми бараньими шкурами и убаюкивали, чтобы отвлечь от страха перед рыскающими в ночи чудовищами. Мужчины с лицами, будто вытесанными изо льда, передавали по кругу бутылки с самогоном и негромко вели поддерживающие дух беседы. Где-то вдалеке постукивала ставня, которую ветер увлек в безумный танец. Кто-то на коленях возносил немые молитвы, раскачиваясь взад-вперед, словно плакальщица на похоронах. Порывы холодного воздуха, несмотря на плотно прикрытые двери и заткнутые соломой щели, проникали внутрь, и тогда по спинам людей пробегали целые табуны мурашек. Но отнюдь не мороз по-настоящему пугал обитателей Тролльштаймера.

Снаружи таилось нечто куда худшее, нечто с багровыми зенками могло высмотреть человека с расстояния многих миль и с помощью черных, покрытых свалявшейся шерстью крыльев преодолеть это расстояние за несколько ударов сердца. Говорили, что только несчастный, которому довелось встать лицом к лицу с чудовищем, понимал истинное значение пословицы «Северный ветер – вестник смерти»…

Мастера Хаксерлина заплесневелая народная мудрость не привлекала, и поэтому он никогда в жизни не пересекал границ восточных королевств. Он дал себе зарок, что скорее съест собственные сапоги, чем хоть на шаг приблизится к Тролльштаймеру, пусть от опасных пространств Белокрая это тихое поселение и отделяло не меньше недели пути. Да и вряд ли от несчастного поселения и его жителей не осталось и следа лишь потому, что их не посетил прославленный торговец. Куда важнее, что среди жертв не было самого Хаксерлина – человека, привыкшего твердо придерживаться данного слова, – и выходило так, что от твердости этого слова зависели его собственная безопасность, хорошее самочувствие и пребывание в местах с куда более теплым климатом. По этой-то причине рассказ наш даже не коснется тех мест.

К тому же Хаксерлин не любил вкус собственных сапог.

* * *

– Сюда, почтенные, сюда! – Мастер помахивал серебряным колокольчиком, притягивая взгляды толпившихся вокруг зевак. – Только сегодня «Чудеса и диковины» по специальным ценам! Сюда, добрый люд! – Торговец понимал, что оскорбляет всех добрых людей, приравнивая их к собравшимся на площади оборванцам, но он привык смотреть сквозь пальцы на подобные мелочи.

Сегодня, как и всегда в последнюю субботу месяца, в Кампфсалате был торговый день. Это означало, что в городок съехались обитатели окрестных сел – пополнить запасы в опустевших кладовых, отремонтировать пришедший в негодность инструмент, немного развлечься, предложить на продажу собранное в поле или созданное своими руками. При случае они нередко спускали тяжело заработанные деньги, купившись на блеск дешевых зеркалец и якобы магические свойства метелки из конского волоса. Собственно, с мыслью о таких персонах Мастер Хаксерлин еще до рассвета в самом центре торговой площади и поставил навес с диковинками – чтобы избавиться от дешевого мусора, пусть даже ценой приравнивания клиентов к графьям, рыцарям и самому королю Хивелу.

– Подходите ближе, не бойтесь! – Когда перед прилавком собралась немалая толпа любопытных, купец улыбнулся, как отец, соскучившийся по давно не виденным детям. – Знаете ли вы, какова на вкус тайна? – вопросил он риторически, прибегнув к интонациям вдохновленного пророка.

Он надеялся, что среди собравшихся нет никого, кто уже пробовал декокты с прилавка «Чудес и диковин» и знал, что вкус тайны напоминает старый паштет.

– Интересно ли вам, каково это – владеть силой, о которой не мечтал ни один из смертных?

Из нескольких глоток донеслось негромкое: «Интересно, интересно».

– А мечтаете ли вы зачерпнуть из источника силы? – повысил он голос и взглянул в небеса. – Хватит ли вам отваги, чтобы взглянуть в глаза богам?

Люди, воодушевленные экспрессивной речью, превозмогали робость. Они поддерживали торговца криками: «Не боимся!», «Покажи, что ты там прячешь!» Казалось, даже подкупленные Хаксерлином клакеры прониклись неподдельным энтузиазмом.

– Хотите ли сравниться с героями?

– ДА-А-А!

– Значит, вы готовы?

Искусством нагнетать интригу купец овладел в совершенстве.

– ГОТО-О-ОВЫ!

Мужчины размахивали кулаками, а женщины подхватывали детей на руки, чтобы и малышня не упустила ни единой подробности. Толпа становилась гуще. Море людских голов волновалось в общем ритме воодушевления.

– В таком случае… – Мастер наклонился и откинул крышку сундука, – сумеете ли вы покорить мощь… – из-под прилавка послышался звук отбрасываемого железа, – дремлющую в этом чуде? – Он двумя руками поднял предмет над головой и застыл в театральной позе.

Установилась неловкая тишина. Несколько мужчин по инерции еще пару раз взмахнули кулаками, хотя выражение их лиц успело перемениться с вдохновения на легкую растерянность. Какая-то старушка неуверенно взмахнула флажком.

– То есть, господин маг, – отозвался миг спустя клиент поотважней, – мы должны покорять лопату?

Мастер Хаксерлин опустил инструмент и небрежно оперся о него.

– Не просто лопату, дружище, но Лопату Клада.

Кто-то удивленно присвистнул. Люди наклонялись друг к другу и судачили об увиденном чуде.

– А мне вот сдается, – раздался в толпе скептический голос, – что это обычная лопата.

Йоган Гордон знал толк в двух вещах. Первой было умение подражать реву оленя в период гона, второй – разновсякие лопаты. Он выманивал из леса рогачей, спровоцированных призывом к бою, а потом внезапно оглушал их упомянутым инструментом. Умелое использование своих сильных сторон позволило ему занять лидирующее положение среди торговцев рогами.

– Дорогой господин. – Мастер Хаксерлин постучал пальцем о полотно, отличавшееся от тысячи таких же разве что степенью потрепанности. – А слышал ли ты о Карте Клада?

Йоган кивнул.

– Так ить кажный слышал. Душегубы накрали золота, уложили в сундук да закопали за седьмой горой, за седьмой рекой, где болота вязки, тропы узки. Вот прям руки чесались у них тот сундук тудой переть, да? А еще черти всякой масти вертят тамочки жопами, на что богобоязненному люду и смотреть больно. Так-то нам бабки на ночь баяли. И еще – что токмо карта ко кладу тому и может привести.

– Ха, а известно ли вам, чтобы тот клад и вправду кто-то нашел? – Хаксерлин оглядел собравшихся.

К его удивлению, кто-то несмело приподнял руку.

– У нас тутой кузнец закопанную прынцессу нашел.

– Простите? – Купец подумал, что ослышался. – Принцессу? А, может, он заклятую жабу поцеловал?

Толпа не могла похвастаться изысканным чувством юмора, поэтому отовсюду донеслись смех и хихиканье.

– Нет. – Толпа расступилась, и стал виден верзила. Он стоял, покачиваясь с пятки на носок. – Случилось так, что кузнец, прогуливаясь лесом, приметил, как отряд оружного люда перекапывает полянку. Дирижировал ими благородный господин, показывал, куда землю отбрасывать, и орал, чтоб дыра была побольше. Кузнец думает себе: «Наверняка граф или другая какая своло… то есть своевольный князь прячет в лесу сокровище». Спрятался в кустах, выждал, пока отряд-то отъедет, и давай земельку перекапывать! Ну, так вот и нашел настоящую принцессу.

– О-о-о! – Одна из женок мило прижала кулачки к лицу. – И что случилось? Жили вместе долго и счастливо?

– Нет. Кузнеца вздернули за участие в заговоре, похищение и убийство госпожи Изольды. Вы точно слыхали.

– Лопата Клада! – решительно крикнул мастер Хаксерлин, вновь привлекая к себе внимание. – Только благодаря ей человек может добраться до зарытых в землю ценностей. Если же сыщется смельчак, готовый купить артефакт, с Лопатой этой будет он уже на полпути к богатству. А дальше останется найти карту – и купайтесь в золоте!

Разумы простецов принялись подсчитывать и быстренько пришли к выводу, что лучше половина дороги к богатству, чем протоптанная тропинка к нужде. Многие из собравшихся поглядывали уже на кошели, подсчитывая медяки и вычеркивая из списка покупок упряжь для коня и новые портянки, что они собирались прикупить на ярмарке, – те самые, вместо которых у них должна бы оказаться Лопата Клада, вещь куда более привлекательная.

Мастер Хаксерлин уже начинал аукцион, уже готовился получить немалый капиталец, когда вдруг:

– Горит! Горит!

Все пошло не так, как предполагалось.

* * *

– Ну, вот и сгорело, – невнятно буркнули из толпы.

Дома в Кампфсалате строили на любой вкус. Те, кто победнее, из поколения в поколение ютились в тесных клетушках, но те, кто мог позволить себе нечто большее, чем тарелка супа и шмат хлеба, жили в покоях куда приличней. Были в городке хаты поменьше, были хаты побольше. Были дома с одной и несколькими комнатами. Ставили их из дерева, ставили из камня. Насколько близко дом находился от городских стен, не имело значения – и в центре города случались избы, крытые соломой, чуть ли не под ратушу приткнувшиеся, а в Мышедоле – в районе, где каждый второй обитатель промышлял нищенством, – высились богатые виллы.

Архитекторы Кампфсалата не придавали значения таким условностям, как стандарты строительства. Поэтому здания различались только одним – масштабом потенциального возгорания. А двухэтажная домина в этом смысле потенциалом обладала изрядным; если бы не поспешно организованное тушение, пылать бы зданию до самого утра.

Мастер Хаксерлин был разочарован. Пожар в усадьбе бургомистра Томаса Кайзерхауэра поставил крест на чудесном начале дня. Продажам и покупкам конец; после случившегося народец был слишком увлечен странным пожаром, чтобы думать о каких-либо еще затратных развлечениях.

Значит, мало того, что Хаксерлин уедет из Камфпсалата ни с чем, так еще придется оставить прилавок без присмотра из-за специального приглашения владыки. «Специальное приглашение» имело ту же форму, что и обычно: группа вооруженной стражи с вежливой, но решительной просьбой быстрее прибыть на место трагедии. Кайзенхауэр, впрочем, оставил людей присматривать за покинутым товаром «Чудес и диковин»: горожане могли и усомниться в рассказах о защитном заклинании, которое отрубает ворам не только руки, – и тогда лавку разорят до последнего гвоздя.

Кстати сказать, территорию на месте пожара тоже тщательно охраняли. Стражники отгоняли ротозеев так решительно, что никто не отваживался подходить ближе, чем на длину алебарды. Поэтому и толпа у пепелища несколько рассосалась.

Мастер Хаксерлин терпеливо дожидался, пока бургомистр закончит утешать рыдающую супругу, которая стояла на коленях посреди пепелища и прятала лицо в измазанных ладонях. Мастер прикидывал, чего же бургомистр от него хочет. И надеялся, что никто не вознамерился его ни в чем обвинять. Ведь стоило где-то рядом случиться чему-то неприятному, подозрительные взгляды всегда обращались к приезжим, разодетым в цветастые, украшенные таинственными символами наряды. Хаксерлин идеально соответствовал этому описанию.

Кайзерхауэр еще некоторое время постоял над женщиной, а потом поник головой, погрузившись в немую печаль. Впрочем, быстро взял себя в руки и, когда подошел к торговцу диковинами, выглядел уже совершенно спокойным – как скала, что без слова жалобы сносит удары океанских волн.

– Прости, Мастер, что я доставил тебе неудобства, но полагаю, только ты и можешь мне помочь. – Конечно, это была простая вежливость: с тем же успехом он мог бы заявить: «Ну наконец-то! Ты-то мне и нужен!»

Томас Кайзерхауэр был высоким, ладно сложенным мужчиной. Глубокие морщины и седеющие, коротко стриженные волосы свидетельствовали о том, что он уже разменял шестой десяток, хоть и пытается сохранять вид мужчины в расцвете сил. Вел он себя сдержанно, но вся его фигура лучилась уверенностью. Мастер Хаксерлин со своим невысоким росточком и заметным брюшком чувствовал себя рядом с бургомистром неуместно. Словно мышь, которая неосмотрительно оказалась рядом с достойным котом.

– Мне ужасно жаль из-за… – Торговец окинул взглядом руины, оставшиеся от дома. Он не знал, как утешить человека, потерявшего все, что копил целую жизнь. – Из-за случившегося, – закончил он, не пытаясь подобрать нужные слова. – Но я не понимаю, как тут могли бы пригодиться мои умения. Магия элементов и в особенности огня – не мой конек.

– У нас в Кампфсалате нет чародея. Ты об этом знаешь?

Естественно, он об этом знал. Иначе никогда не привез бы сюда товар на продажу.

– Кажется, я слышал об этом.

– Ты ведь владеешь Силой, верно? – бесцеремонно оборвал его Томас.

– Разумеется, – сумел без запинки произнести мастер. – Но я занимаюсь поисками и продажей различных волшебных предметов, варкой чудесных микстур, а еще я набиваю чу…

– Полагаю, этого будет достаточно. У нас нет времени. Пропал мой сын Джереми. – У мужчины, хотя он пытался сохранять каменную невозмутимость, задрожал голос. – Ему одиннадцать лет.

Торговцу показалось неуместным указывать бургомистру, что тот ошибся: если уж ребенка поглотило пламя, ему было одиннадцать лет.

– Он не сгорел в пожаре. – Похоже, Кайзерхауэр догадался о невысказанном. – Мы перерыли все пепелище, но не нашли ни тела, ни костей.

Мастер Хаксерлин почесал лысый череп.

– Но я все еще не понимаю, что именно должен делать. Если речь о поисковом заклинании, то его подготовка требует времени.

Бургомистр едва удержался, чтобы не дернуть купца за клепсидру, вышитую на его пурпурном одеянии.

– Это дело рук демона, – начал он. – Пожар и похищение мальчугана.

У мастера Хаксерлина по этому поводу было собственное мнение. Причиной пожара в ста случаях из ста является огонь. Исчезновение мальчугана – другой вопрос, но ответ и на него наверняка будет банальным. У демонов есть дела поважнее, чем развлекаться с доморощенным пироманом и похищать ребятенка из места с таким несерьезным названием, как Кампфсалат.

– Могу я спросить? – несмело заговорил купец. – У вас есть какие-либо враги или…

Прежде стоическое, лицо Томаса исказилось гневной гримасой. Он ухватил Мастера за плечо и оттащил в сторону. Оглянулся, проверяя, не смотрит ли на них кто, а потом сунул руку в кошель на поясе. И вынул оттуда продолговатый предмет, завернутый в тряпку. Сунул его под нос удивленному Хаксерлину.

– Никто из моих врагов не мог потерять такую вещь.

И тогда владелец «Чудес и диковин» увидел настоящий магический предмет. Не монету счастья, которую он сам создал из сребреника, ударяя тяжелым молотом, пока тот не превратился в плоский овал, что можно продать уже за три сребреника. Не метлу ведьмы, которая прекрасно выметала пыль, но сверх этого не обладала какими-либо особыми свойствами. И даже не популярный афродизиак (на вкус – крепчайший самогон).

В свертке лежал кривой рог цвета крови, длиной в десяток дюймов. Не бараний рог, измазанный красной краской, каких у Хаксерлина была целая дюжина, – но самый настоящий, демонический. К тому же – словно отрезанный мастером фехтования, при самом основании: гладкая поверхность свидетельствовала, что срубил его с дьявольского черепа точный удар клинка. От рога исходил зловещий блеск, слегка искривлявший свет, и казалось, что по рогу то и дело идут волны, словно он пытается раствориться в воздухе. Когда Хаксерлин сосредоточился и стал пристальней глядеть на предмет, почувствовал головокружение и неприятные судороги в желудке.

– Все плохо, да? – спросил его шепотом Томас.

«Куда уж хуже», – подумал Хаксерлин и сглотнул слюну.

* * *

Торговый день привлек на рынок почти все местное общество. К счастью для расследования, кое-кто в этот день искал развлечений не на торжище и поэтому сумел стать свидетелем случившегося.

– Я говорил уже стражнику, што ничего не видал. – Местный пьянчуга, которого все звали Коростой, нервно почесывал покрытые язвами руки. – Лежу себе культурно в канаве, отамочки, думу думаю о работе и будующем. Уважаемый господин бургомистр должон знать, што работу-то я ищу пока што, вот токмо непросто оно, все понаехавшие забирают. – Он со значением глянул на Хаксерлина, словно тот под покровом ночи вынес «Чудеса и диковины» из сарая Коросты и теперь поимел от краденого невероятные выгоды. – И вот лежу я себе, жду, пока люди-то с торга возвернутся: тогда ведь один-третий сподможет монеткой-другой, – и вдруг слышу ужасенные крики. А потом ка-ак грохнет! БАХ! Я ажно подпрыгнул и пролил вод… кхм-кхм, в горле што-то пересохло… воду из баклаги. Мига не минуло, а слышу протяжное такое: «У-у-у-у!», словно вихрь завыл или мужика какого рослого пнули в… Ну, уважаемый господин бургомистр понимает, куды именно. Думал я, што молокососы понакупали взрывных жаб и снова меня пугают, да только вышло, што звуки те из усадьбы бургомистра шли. И сразу после того пожар занялся. Пламя ка-ак выстрелит из окна, вот так вот: жиу-у, жиу-у, жиу-у-у. – Он размахивал руками, имитируя звук, похожий на запуск летающего помела. Изо рта его несло дешевым алкоголем. – Я, конешно, сразу-то власти известил. – Это была неправда, поскольку сделал он это, лишь когда стражник заметил неудачную попытку Коросты спрятаться в сточной канаве двумя кварталами дальше. – Нету у меня с этим вот ничего общего. А еще я огня боюсь как… ну, как огня.

– Не переживай, ты не подозреваемый, – успокоил его Кайзерхауэр. – Мы просто проверяем все следы.

По пепелищу осторожно ходили трое доверенных людей бургомистра, искали вещи, которые огонь уничтожил не до конца. О роге демона знало всего несколько человек – Кайзерхауэр не хотел, чтобы в городе началась паника. Лучше пусть думают, что это несчастный случай или работа наемного поджигателя, а не дело рук адской бестии. Такие слухи отнюдь не влияли на настроения жителей позитивно.

Хаксерлин склонился над руинами стен, мял в руках кусочек почерневшего кирпича.

– Где был источник огня?

Короста потер крупную бородавку на носу. Таких наростов в разных местах у него хватало.

– Пожалуй што – отамочки было, – указал он на завалившийся второй этаж. – Вверху и слева.

– Комната Джереми… – прошептал Томас. – И ты не видел никого, кто бы выскочил наружу? Вспомни. Маленький мальчик, блондин, круглое личико.

Короста покачал головой.

– Он был славным малым, господин бургомистр. Не бросал в меня жаб. Сочувствую.

Томас Кайзерхауэр поджал губы.

– Он жив, – процедил он сквозь зубы и потерял интерес к беседе.

Короста подождал немного, а потом осторожно отступил, исчезнув в одном из переулков.

– А с этим что делать, господин бургомистр?

От развалин шел стражник в измазанной униформе. Под мышкой тащил странную, опаленную пожаром стальную конструкцию. К треугольной основе был припаян толстый прут длиной с предплечье взрослого мужчины. Заканчивался прут железным обручем, а под обручем находились три плоские искривленные пластины.

Хаксерлину это напомнило миниатюрную модель гномского винтовоза, которую ему довелось видеть в Музее Памяти в Волендуре. Винтовоз показывали на выставке «Унеслось с ветром», посвященной неудачным попыткам освоить воздушные просторы. Проект летающей машины был заброшен много лет назад, когда задняя часть «Гордости Глоина» закончила свой премьерный полет в Овраге Бууль, а передняя разбилась о скалы, декапитировав при этом сорок шесть людей. На каждые десять метров полета в среднем приходилось по одному трупу. Гномы и их спонсоры решили, что инвестиции в винтовозы – это область повышенного риска и лучше сосредоточиться на самозарядных обрезах.

Бургомистр постучал по стальной пластине.

– Выбрось это, Дитер. Вентилятор все равно уже ни для чего не пригодится.

– Слушаюсь.

Стражник отошел и отбросил железку на кучу прочего лома. Кайзерхауэр некоторое время поглядывал на нее, а потом приблизился к купцу, который сидел на пепелище и пересыпал пепел с места на место.

– Магический взрыв, – пробормотал он, услышав шаги за спиной.

– Ты чувствуешь магию? – Томас присел рядом.

Мастер Хаксерлин не почувствовал бы магию, даже дохни она на него тухлым сыром, просто пересыпание земли расслабляло. А чтобы понять правду, не требовалось сверхъестественное чутье.

– Смотрите. – Он подбросил в воздух горсть пепла. Частички его, вместо того, чтобы разлететься во все стороны, закружились и медленно опали в кучку. – Тут еще остались следы магии. Пожар начался не просто так.

Хаксерлин не радовался находке, поскольку та разрушала теорию, в которую он в глубине сердца успел поверить: что некто подбросил рог, чтобы отвести от себя подозрения. То, что артефакт стоил небольшого состояния, всегда можно было списать на непристойное богатство поджигателя и его мизерную привязанность к золоту.

Увы, дело оказывалось куда более сложным.

* * *

– Не этот. И этот – тоже не он. Слишком крученый. Слишком тонкий. – Хаксерлин листал толстенный томище и внимательно разглядывал иллюстрации. – Это – скорее усики… О, может этот. Змеынец. Монструм жуткый, змей ыз зева выпускает, дыханье могыльное несет. Нет, оттенок не совпадает. Следующая страница.

В Кампфсалате не было нормальной библиотеки с тех пор, как пять лет назад развалилась прошлая. Находилась она в красивой стройной башне, самом высоком строении в городе, но так уж вышло, что крышу ее венчал стальной флюгер в форме разведенного циркуля. Именно поэтому в библиотеку – как и в персон, жаждущих знания, – слишком часто обрушивались громы и молнии. То, что удалось тогда вынести из-под обломков, перенесли в подвалы ратуши.

Хаксерлин приказал отыскать все книги по демонологии. Собрание это, возможно, не было слишком обширным, но и в нем нашлось несколько томов для любителей оккультизма. И мастер, собственно, корпел над одним из них. «Демоны ы ынные адскыя созданыя» писались с мыслью обо всех читателях, которые больше научного знания ценят интересные и цветные картинки. И хотя автор порой выказывал странную нелюбовь к букве «и», чтение оказалось удивительно полезным для идентификации владельца рога.

– Этот расщепляется сверху на два. Хм, у мазгулей, оказывается, голый череп, я и не знал. Ха, нашел! Взгляните.

Он развернул книгу, придвинул ее к Кайзерхауэру и указал пальцем на соответствующую иллюстрацию: там из лавовой реки выныривала тварь с воздетыми лапами, что заканчивались острыми когтями, и скалила в безумной гримасе хищную пасть. Из макушки вытянутой головы вырастала пара рогов, точь-в-точь как тот, который лежал на столе рядом.

– Кровопыйц. Кровопийц, стало быть. – Бургомистр наклонился над книгой и начал читать: – «Собачья морда, мерзопакость энта жаждет кровы, а внутры дыавольскых телес кружыт огнь». – Он вытер вспотевший лоб. – Боги, и это все? Ничего о том, где его искать? «Жаждет кровы». Возможно, мы уже опоздали!

Хаксерлин думал так же, но не хотел окончательно добивать Кайзерхауэра.

– Минутку, кажется, я видел то, что может нам помочь.

Он быстро просмотрел стопку книг с эзотерическими названиями. «Введение в мерзоведение», «Дыхание бездны», «Все, что вы хотели знать о магии, но не можете позволить себе другие книги», «Оккультизм для маленьких и больших»…

– А, вот ты где. – Он вынул снизу потрепанный том. – «Лексикон отвратности. Клыки, когти и щупальца». Я по такому учился. Посмотрим-ка. – Он открыл книгу, подняв тучу пыли. – Корморан. Кракен. Вот! «Кровопийц. Демон, связанный со Сферой Огня. Обитает на горячих уровнях Бездны, где охотится на меньших бесов, чьей кровью насыщает свою неутолимую жажду. Неохотно покидает мрачные территории, что связано со спецификой естественной среды его обитания – с паровыми пещерами, окруженными реками лавы». Бла-бла-бла, научная ерундень. О, вот кое-что важное. «Манифестируется на поверхности в результате всякоразных призывов и магических ритуалов». – Он оглянулся на бургомистра: – Прошу прощения, если вопрос покажется неуместным, но… хм… вы или кто-то из вашей семьи практикует чернокнижничество?

– Что-что? – Кайзерхауэр нахмурился. – Ничего такого. У меня хватает проблем с городом, чтобы играть в какие-то там чары-мары. Ольга даже читать не умеет, а Джереми… Джереми всего-то одиннадцать лет. Мы не нанимаем слуг, живем… жили только втроем, – закончил он мрачно.

Купец был слишком опытным слушателем, чтобы не заметить некоторое сомнение в голосе, когда бургомистр говорил о сыне.

– Господин Кайзерхауэр, если я должен вам помочь, то вам следует быть со мной откровенным. Я обещаю, что это приватный разговор и ничего из сказанного не достигнет ушей представителей Гильдии. – Несертифицированное применение чар запрещалось, а чернокнижничество и некромантия преследовались со всей строгостью, поэтому Хаксерлин понимал сомнения Томаса насчет рассказа о вероятных семейных грешках. – Есть ли что-то, скажем так, «необычное», чем бы вы хотели поделиться?

Бургомистр откашлялся и уткнулся взглядом в пол. Сейчас он напоминал ученика, пойманного на украшении стен мерзкими фразочками. Потом он тяжело вздохнул, словно смиряясь с неизбежным.

– Джереми – умный мальчик. Слишком умный для своего возраста, я всегда это говорил. – Он принялся нервно расхаживать по подвалу. – Учителя советовали послать его в Коллегиум Магикум или в какую-то из Церквей, где его посвятили бы в жрецы. Тянуло паренька к книгам, он постоянно сидел в моем кабинете, читал хроники или правительственные письма, просил, чтобы я приносил ему книги из подвала ратуши. Я старался заразить его любовью к фехтованию, мать учила песням и танцам, но он предпочитал сидеть в комнате, обложившись всем, что можно было читать и что могло его чему-то научить.

Бургомистр уселся на стул под одной из полок.

– Ты должен понимать, – продолжил он. – Это был наш единственный сын. Мы с Ольгой пятнадцать лет ждали его рождения. Пятнадцать долгих печальных лет. Но это стоило того. Ради милого, умного постреленка, который заставляет тебя смеяться, собирает камни необычной формы, расспрашивает, как летают птицы и из чего состоит человек. Потом он подрос, хотел повидать мир, говорил о странствиях, в которые отправится. Ему уже не хватало поучений родителей. В скучном Кампфсалате он был не на своем месте, но что осталось бы нам, если бы он выехал на учебу? Пустые стены, Ольга, которая плакала бы по ночам, равнодушные разговоры за столом. Джереми склеивал нашу семью. Он для нас – всё. Поэтому я не мог позволить, чтобы он чувствовал себя плохо, лишенный того, что ему нравилось больше всего, – знания. Приходилось предпринимать определенные шаги для его развития, убеждать, что стоит остаться дома, с родными. И поэтому, – он закрыл лицо руками, – поэтому я позволял ему кое-что.

– Что именно?

– Книги, – ответил бургомистр тихо. – Я доставлял ему книги. Из столицы, из Анновера, Платтендорфа, порой даже из-за границ империи, если у него было какое-то особое пожелание. Он давал мне названия – не знаю, откуда узнавал их, наверняка находил упоминания в других трудах, – а я платил соответствующим людям, и те через некоторое время доставляли мне посылку.

– И что же это были за книги? – Хаксерлин медленно приставил стул и уселся напротив бургомистра.

– Разные. По анатомии, по религии, словари, травники. Джереми интересовался всем по чуть-чуть. Я даже обустроил ему на чердаке небольшую мастерскую. – Мужчина улыбнулся воспоминанию. – Он играл там, варя микстуры. Гномский вентилятор очищал воздух, ты, кажется, видел сегодня это устройство. Удобная штука. Нужен был свежий воздух в комнате, чтобы никто не отравился дымом или смрадом. А там иной раз смердело, поскольку Джереми проводил вскрытие животных. Да, на это я тоже дал согласие. Собаки, коты, голуби. Он никому не делал зла, эти животные были ничьи, а мальчику ведь нужно было на чем-то учиться.

Хаксерлин представил себе молодого Кайзерхауэра, как со скальпелем в руке он наклоняется над трупом собаки и свешивает набок толстощекую головку, с детским восторгом глядя на выпущенные внутренности. Содрогнулся.

– Вы не припоминаете, ему не доставляли особенную книгу? И как она называлась?

Томас помассировал висок.

– Во вторник будет месяц, как привезли последнюю пачку книг. Это был заказ из Страны Предательских Песков, он сильно ударил меня по карману. А книга называлась экзотически. По-заграничному. «Некронаркотикон»? Как-то так.

Хаксерин выпучил глаза и открыл рот в безбрежном удивлении. Секунду-другую он выглядел почти забавно.

– Что? Вы имеете в виду «Наркономикон»?

Бургомистр кивнул.

– Если на обложке был череп и красные плашки, то это она. У меня аж глаза слезились от тех значков, я почти ничего не мог различить, но Джереми прыгал от радости, когда ее получил.

– Ка… каким образом? – Хаксерлин не мог толком промолвить и слово. – Откуда? Это ведь невозможно!

У него разболелась голова. Образ молодого Кайзерхауэра, проводящего вивисекцию собаки, сменился другим: дородный подросток стоит на коленях среди свечей на чердаке в намалеванной пентаграмме и изучает «Наркономикон», шедевр Черного Искусства. Тот самый «Наркономикон», что написан кровью благороднейших из людей прошлых веков и оправлен в кожу набожных аколитов; «Наркономикон», плод безумия проклятого калифа Хэйткрафта, непрестанный объект воздыханий всяческих никчемных некромантов и проклятых Гильдией чародеев.

То, что пострадал только дом бургомистра, а Кампфсалат не был сметен с поверхности земли, можно было приписывать той самой толике счастья, благодаря которой артефакт чудом миновали алчные взоры магов всей Инстрии и он оказался в руках способного избалованного мальчугана из провинциального городка.

Мальчугана, жаждущего знаний и любящего эксперименты. Например, таких, как призыв демонов.

* * *

Одно из помещений ратуши обустроили как жилую комнату, куда временно и поселили бургомистра с супругой. Сейчас там сидели только Томас и его гость. У накрытого скатертью письменного стола, за скромным ужином.

Ольга, рыдая, отправилась в храм Каламбуры, и похоже было, что там она и проведет ночь в молитвах. Торговец лучше прочих понимал, что божеское вмешательство в случившееся было бы весьма уместным. Но боги непредсказуемы, а значит, кто-то должен взять дело в свои руки. Поскольку лучших вариантов не было, выбор пал на Хаксерлина.

– Так ничего и не нашли? Ты уверен?

– Да. Все книги на чердаке пожрал огонь. Представь себе, бумага, оказывается, слишком легко горит.

Кайзерхауэр становился все более раздраженным. Он уже не напоминал того человека, который недавно срывающимся голосом повествовал о своих чувствах к сыну. Хаксерлин не обижался: каждый справляется с болью по-своему.

– «Наркономикон» не так-то просто уничтожить. Его охраняют древние заклинания. А значит, Кровопийц его забрал.

И это значило также, что проблемы еще даже не начинались.

– Мне дела нет до глупой книжонки! – Томас ударил кулаком по столу. – Я хочу вернуть ребенка. Ты можешь мне в этом помочь или нет?

– Не знаю, – признался Мастер честно. – Это дело для Гильдии, для опытных магов. Если выслать голубя в Платтендорф…

– То они прибудут не раньше, чем через несколько дней. Потом отдадут меня королевской страже и повесят на глазах у всего города. Может, даже рядом с Джереми, если мне повезет. Естественно, если к тому времени… к тому времени… – Слова не желали проходить сквозь его горло.

Мастер Хаксерлин не прокомментировал. Знал, что это весьма правдоподобный сценарий. С другой стороны, сокрытие информации о нелегальных магических практиках тоже грозило серьезными проблемами.

– Прошу тебя… – Тон бургомистра стал более приязненным. Хаксерлин догадывался, чего стоит этому гордому человеку просить о помощи. – Ты один разбираешься в чародейских делах. Я вознагражу тебя за труды, обещаю. Джереми – хороший мальчик. Он ни в чем не виноват. Потом сделаешь, что захочешь. Если донесешь на меня в Коллегиум, я готов понести суровейшее наказание, но молю, не вмешивай в это моего сына. Я могу даже сыграть перед судом роль кровожадного хаосита и признаться, что проводил дома обряды в честь Безумного Бога. Что угодно, только бы спасти Джереми. Я очень его люблю. Поэтому – прошу тебя! – Он схватил торговца за плечо и сжал отчаянно. – Ты единственная моя надежда, Мастер Хаксерлин.

Глубоко в душе купец был добрым, чувствительным к людским бедам человеком, и его залила волна сочувствия. Впрочем, «волна» – слишком серьезное слово: скажем, заструился в нем ручеек сочувствия. Скромный, поскольку душа его была крепко защищена плотиной из трусости и эгоизма. Ростку эмпатии, однако, удалось пробить защитные слои и несмело проклюнуться наружу.

– Сделаю, что в моих силах, – вздохнул Хаксерлин. – Но предупреждаю: охота на тварь из Бездны – не самое простое занятие. На самом-то деле, – добавил он после минутки раздумий, – это занятие предельно опасное. Я не демонолог, понятия не имею, куда отправился Кровопийц и на что он способен в нашем мире; догадываюсь, что если маг не может удержать демона в кругу, начинаются резня и пожары. В нашем случае этого не случилось. – «Пока что», добавил он мысленно. – Иначе мы бы уже знали. Массовые убийства людей и пылающие дома – они бросаются в глаза.

– Тогда что же произошло? Кто отрубил Кровопийцу рог? И почему это создание похитило Джереми?

Хаксерлин пытался вспомнить все, что знал о демонах. Знал он немного. А то, что всплывало из глубин памяти, не слишком-то объясняло ситуацию.

– Может, дело в договоре? – спросил он, сам себе не веря.

– Договоре?

– Затем-то люди и затевают все эти призывы. Хотят заключить сделку с демоном. Все упирается в принципы традиционной сделки: ты обещаешь принести жертву, напоить беса кровью или чего они там еще могут возжелать – и получаешь доступ к запретному знанию или к магическому предмету, если демон выудил из Бездны что-то интересное.

А там, наверное, валялось немалое число Мечей Мрачного Черепа: до Хаксерлина то и дело доходили слухи, что не менее шести героев Инсирии пользуются идентичными артефактами. Может, эти мечи массово производились в специальной адской кузнице?

– Значит, мой сын провел ритуал, хотел заключить с Кровопийцом договор, но что-то пошло не так?

И как такое могло случиться? Ему всего одиннадцать, он читал «Наркономикон» и нарисовал красивый защитный круг согласно указаниям, содержащимся в «Окультизме для маленьких и больших». Что могло пойти не так?

– Приблизительно. – Хаксерлин снова вздохнул. – Но это только теория. На самом деле он мог призвать демона случайно. Джереми читал «Наркономикон», зевнул не вовремя – а рядом материализовался демон. И эта история столь же правдоподобна, как и любая другая. Что, естественно, не объясняет этого проклятого рога.

– Год назад, на День Имени, я подарил ему меч, – перебил его Кайзерхауэр. – Джереми держал его на чердаке, вместе с книгами, игрушками, алхимической аппаратурой и остальными аксессуарами. Возможно ли, чтобы… – Он на миг покраснел от гордости.

То, что в глазах бургомистра было проявлением небывалого мужества, Хаксерлину казалось абсурдом: мальчик, ведущий эпический бой с демоном. Бой, который по невероятному стечению обстоятельств оказался настолько успешным, что демон лишился рога. Он сомневался, чтобы ребенок мог совершить нечто подобное, даже если бы Кровопийц лежал связанный на земле. Да что там: даже если бы тот лежал связанный на земле и был уже мертв.

– Полагаю, что нет. Для такого нужна слишком большая сила. Думаю, если на чердаке в тот миг не сидел королевский герой, причина потери рога – в чем-то другом.

– Это часть договора?

Хаксерлин посмотрел на него с удивлением.

– Недурно! Если предполагать, что призыв случился запланированно. Только зачем бы Джереми понадобился рог… а демону – Джереми? – Он постукивал ножом о столешницу. – И куда эта тварь пропала? Демон не мог раствориться в воздухе. То есть теоретически мог, как бывает с демонами, но он не забрал бы мальчугана на другую сторону. Они где-то вместе, вот только где и зачем? Слишком много вопросов, слишком мало ответов.

– Питер, Дитер и Эберхард патрулируют город. Это мои люди. Я показал им картинку Кровопийца, они знают, кого искать. Конечно, корчат из себя героев, спорят, кто первым убьет чудовище, но я не удивлюсь, если они обходят стороной уголки потемнее и на всякий случай не заглядывают в канавы.

– Весьма рассудительно с их стороны. – Хаксерлин интенсивно думал. – Давай поразмыслим, ага? Ты – демон. Лежишь себе в гроте у живописного озерца лавы, решаешь всякие демонические дела, и вдруг тебя выдергивают в реальность смертных. Прекрасно, хоть какое-то развлечение. Ты прикидываешь, какому же чародею понадобился и что будет предметом обмена. Хочешь предстать в полной красе. Поэтому прибываешь в серных испарениях, принимая горделивую позу, рога вперед, словом – демонический профессионализм, и… и… видишь ребенка, который глядит на тебя тем же любопытным взглядом, которым он глядит на собак и голубей, прежде чем те испустят дух на его операционном столе. В комнате горят не черные ритуальные свечи, а свечки, украденные у мамы из ночного шкафа; пентаграмма – просто копия пятиугольника из дешевого учебника магии; защитные символы выписаны наскоро и не освященным мелом. Полная аматорщина! Ты видишь все это, и тебя охватывает невероятная злость. Хочется убить щенка, который издевается над церемонией, не уважает тебя, относится как к игрушке. Ты уже хочешь вцепиться ему в глотку, уже распахиваешь пасть, и вдруг в руках жертвы видишь «Наркономикон». Ты колеблешься. В чем дело? Это шутка? Ребенок использует секунду преимущества и делает… нечто. Чем бы это ни было – отрубает тебе рог. Ты рычишь от боли: «У-у-у-у!», как описывал Короста. Ты паникуешь. Пламень, что кружит в твоем теле, выходит из-под контроля. В помещении вспыхивает пожар. Ты добираешься до мальчишки, хватаешь, из твоей пасти вырывается пар, ты дезориентирован. Что ты сделаешь?

– Возвращаюсь с ним в проклятый грот, – отозвался гробовым голосом Кайзерхауэр. Он вжился в роль. – Мне страшно. Я жажду спокойствия, должен сосредоточиться. Мне не хватает душного воздуха и лавы.

– Помни, ты не можешь забрать с собой мальчика. Но ты и не убьешь его. И не отпустишь, пока не узнаешь, в чем тут, собственно, дело. Ты действуешь быстро. На пожар вот-вот прибегут люди, а ты ослаблен.

– Значит, я куда-нибудь сбегаю. К теплу. Мне нужна хотя бы кроха Бездны, чтобы выж… – Он запнулся и вскочил на ноги. – Храм Каламбуры. Жрицы там постоянно поддерживают святой огонь. Или, возможно, королевский арсенал. В кузнице довольно жарко.

– Ты – средоточие зла, не сможешь переступить порог церкви. Остается кузница. – Хаксерлин тоже встал и улыбнулся. – Гениальная мысль. Не обижайся, но ты был бы хорошим демоном.

– Боги, но что теперь? – Кайзерхауэр непроизвольно потянулся за кинжалом на поясе. – Он все еще там. Я чувствую это. Идем же!

Хаксерлин придержал бургомистра за плечо.

– Спокойно. Даже если это правда, мы не отправимся в кузницу, вооруженные твоим кордом и клепсидрами на моих одеждах. Пошли за своими доверенными людьми. Пусть возьмут у каламбурок святой воды. И пусть высшая жрица благословит их оружие – на всякий случай.

– Сколько фляг наполнить?

– Фляг? – Купец почесал подбородок. – Полагаю, пару бочек. Эта тварь большая.

– Я слышал, у тебя есть вода из Источника Света. Может, ее тоже стоит взять?

Хаксерлин не хотел разочаровывать бургомистра. Охота на демона – охотой на демона, а бизнес – бизнесом. Вода из фургона «Чудес и диковин» могла лишь намочить Кровопийца. Запас «чудодейственной жидкости из Источника Света» Хаксерлин пополнял всякий раз, когда переезжал Ленту, наибольшую реку Империала.

– Вода из храма будет лучше. Займись этим, а я подготовлюсь. Встретимся через полчаса.

Когда Томас уже собирался бежать, Хаксерлин произнес напоследок:

– Да, еще одно. Когда встретишь Ольгу, скажи, чтобы она молилась за нас.

Он не слишком доверял богам, да и те пока не давали для этого достаточных причин, но ведь всякий заслуживает второго шанса.

* * *

– Все готовы?

Питер, Дитер и Эберхард тихо забормотали в ответ. Хаксерлин не мог различить, кто из них кто, поскольку в закрытых шлемах и в униформе стражников они выглядели одинаково. Разве что один смердел луком чуть сильнее остальных, но и только. Двое несли бочку со святой водой – увы, жрицы Каламбуры не захотели без пояснений выдать им больше жидкости, а объясняться было слишком долго. Третий стражник держал факел и освещал путь.

Бургомистр надел семейный доспех Кайзерхауэров, сделавшись похожим на железного голема. За спину он приладил двуручный молот, который еще утром висел над камином в его зале и использовался только для церемониального удара в колокол, когда в Кампфсалате отмечали приход первой четверти нового года. Оружие пережило пожар, а значит, если сын Томаса остался жив после встречи с демоном, бессмысленная традиция имела все шансы продолжиться.

Хаксерлин вышагивал в авангарде, одетый в свои старые пурпурные одеяния. Бургомистр предлагал ему надеть хотя бы кольчугу, но купец решил, что в случае чего доспех будет слишком тяжел при бегстве. Довольствовался он стилетом, но не думал, что в схватке польза от него будет большей, чем от прицельно брошенного пончика.

– Над кузницей дым. Если Кровопийц и правда там, давайте придерживаться плана, – проинструктировал он группу, медленно потянув на себя дверь королевского арсенала.

– Да охранит нас Войнар. – Кайзерхауэр сделал защитный знак над сердцем.

– Было бы неплохо, – проворчал Хаксерлин. – Заперто. Пытайтесь вы.

Питер, Дитер и Эберхард подошли и сунули отмычку в замок. Умения кампфсалатских стражников заставили бы покраснеть многих кампфсалатских грабителей.

Миг спустя двери арсенала распахнулись. Хаксерлин, с душой в пятках, переступил порог. За ним вошел стражник с факелом, потом остальные.

В главном зале царил полумрак. Отряд двигался медленно, внимательно глядя, куда ступает, чтобы не споткнуться о разбросанные вокруг железки. Из недр арсенала бил легкий свет и слышался треск огня. Кузница в это время не работала, но внутри кто-то был.

– На три, – прошептал Мастер. – Раз, два…

Первым ворвался в тылы кузницы Кайзерхауэр, сжимая в руках гигантский молот. Его боевой крик почти оглушил Хаксерлина, посторонившегося, чтобы пропустить пару с бочкой. Он вошел сразу следом за ними.

То, что они застали внутри, не радовало.

Под стеной лежало тело в рабочем фартуке, с ног до головы забрызганное кровью. Из грудной клетки торчал совок для угольев, на котором труп судорожно сжимал пальцы, словно, не обращая внимания на то, что уже умер, все еще пытался бороться с совком. В воздухе стоял запах горелой плоти. Когда совок протыкал тело кузнеца, сталь, наверное, была раскалена до красноты.

В углу мастерской стоял огромный горн, над которым жертва некогда обрабатывала металл. Теперь горн был занят. На раскаленных угольях, скрестив ноги, сидел юный паренек. Словно ни в чем ни бывало, он листал «Наркономикон». Отряд он окинул недружелюбным взглядом, потом пробормотал что-то невнятное себе под нос и вернулся к чтению.

Кайзенхауэр упустил оружие и на трясущихся ногах подошел ближе.

– Джереми! Я так переживал. Боги, что тут произошло? Ступай ко мне!

– Проваливай. Оставь меня в покое. Все – оставьте, – произнес мальчишка, даже не подняв взгляда.

– Джереми… – Бургомистр в отчаянии пал на колени и протянул руки. Жар, бьющий от горна, не позволял ему подойти к сыну.

Питер, Дитер и Эберхард глуповато переглядывались, не зная, как себя вести. Этого в плане не было.

А Хаксерлин стоял, тяжело дыша, у двери. Он умел видеть подробности. Первое, на что он обратил внимание, был не убитый кузнец и не объект их поисков, который сидел на горне, обретя таинственную сопротивляемость к огню. Бросилась ему в глаза одна небольшая деталь.

У Джереми не было правого уха. И это многое объясняло.

Мальчик вел пальцем по странице, словно в поисках некоего конкретного фрагмента. Вдруг он замер, медленно поднял голову и огляделся.

– Вы еще тут? – Он закрыл «Наркономикон» и положил на уголья. Огонь, казалось, проникал сквозь черную как смоль обложку, не причиняя артефакту вреда. – Глупцы, у вас была возможность сбежать. Новые проблемы, словно я этого хочу, – добавил он себе под нос.

Он встал, стряхнул с рукава рубахи невидимую пылинку и прикрыл глаза. Ладони сложил на груди. Это было пугающее зрелище: милый мальчик, немного толстоватый для своих одиннадцати лет, с пухлым личиком и голоском ангела, который замирает в странной позе посреди горна.

– Я…

* * *

– …Бо’акх-Бонтузиэль, Сжигатель Миров, Кровь-на-Языке, правая рука Ксанксанмора, владыки четвертого уровня Безд…

– Привет, Бобо. Я Джереми.

Бо’акх-Бонтузиэль открыл черные глаза. Он имел привычку оглашать Декларацию Прибытия, смежив веки и с лапами, сплетенными на мощной груди. Это создавало мистическую атмосферу.

Перед ним стоял какой-то мальчуган.

И он не выглядел испуганным; держал руки за спиной и улыбался так сладко, словно надышался парами белены. Или он был не в своем уме, или кто-то и правда нафаршировал его наркотиками. Вероятно, ребенок – жертва, приготовленная магом? Демон облизался при одной мысли о трапезе.

– Ну и длинный у тебя язык, Бобо.

– Замолчи, человеческий щенок.

Он оглядел мастерскую в поисках чародея, чтобы обсудить детали договора. То, что он увидел, заставило его остолбенеть. А Бо’акх-Бонтузиэль редко удивлялся.

У алхимического алембика пасся механический конек, одна из популярных гномских игрушек, а рядом, на заваленном книгами столе, фигурки рыцарей вели битву с ордой миниатюрных гоблинов. «Гримуар познания» ВаЛея служил рыцарям баллистой. В миске со звериной кровью, которую использовали, чтобы нарисовать пентаграмму, плавала половина леденцовой палочки. Сам магический символ на полу выглядел гротескно: вместо защитных символов вершины его украшали гравюры с полуобнаженным длинноволосым мечником.

– Что это такое?! – Бо’акх-Бонтузиэль ткнул когтем в один из рисунков. Разозленный демон даже не заметил, что он без проблем вышел из пентаграммы, которая раньше всегда представляла для него нерушимый барьер.

– Бобо, ты никогда не видел Кордака? – удивился мальчик. – Это величайший герой на свете.

– Не называй меня так, проклятый мешок мяса! Я…

Чвак!

Он раззявил пасть, обнажив острые, смертельно опасные зубы, которые легко могли перекусить человеческую кость. Но на этот раз не угрожая скорой атакой. Бо’акх-Бонтузиэль пару мгновений представлял собой живую иллюстрацию пословицы «У него от удивления челюсть отвисла».

По кабинету летал голубь. Представитель глупейшего вида птиц в гробу видал реноме Сжигателя Миров. И сделал то, что постоянно делают голуби. Прямо на лоб демона.

Джереми захихикал.

Из кроваво-красных ноздрей выстрелили языки огня. Они перегнули палку. Бо’акх-Бонтузиэль никогда не чувствовал себя таким униженным.

– Я ВЫРВУ ТЕБЕ СЕРДЦЕ, ЧЕРВЯК! ИЗ ТВОЕГО ЧЕРЕПА…

Он не успел закончить, чем именно станет для него череп, поскольку одновременно случилось несколько вещей. Джереми шевельнул руками. Сперва левой. Веревка, которую он все время держал за спиной, натянулась и дернула вниз рычаг, к которому паренек привязал ее раньше. Кровопийц услышал «клик», а потом раздался звук работающих турбин. Он почувствовал спиной дуновение ветра. Прежде чем демон успел оглянуться, Джереми изо всех сил потянул за вторую веревку. Домашний вентилятор со снятой защитной сеткой упал из ниши в стене прямо на рогатую башку Бо’акх-Бонтузиэля.

Демон на собственной шкуре испытал то, из-за чего производитель категорически запрещал находиться рядом с сеткой, за которой скрывались три крутящиеся лопасти, и отчего отказывался принимать рекламации при несоблюдении этого правила.

– У-у-у-у! – завыл демон, хватаясь за голову. Когтистая лапа ощутила лишь обрубок там, где еще секунду назад высился десятидюймовый рог.

– Не двигайся, Бобо.

Стоя на коленях, Кровопийц поднял искаженную ненавистью морду и увидел нечто, из-за чего испугался еще больше.

– Часть, где будет больно, уже позади. – Джереми держал открытый «Наркономикон» и продолжал очаровательно улыбаться. – Теперь мы переходим к той, где будет чуть больнее.

Он произнес формулу на неизвестном демону языке. Бо’акх-Бонтузиэль почувствовал, что его тело разрывается на кусочки, словно огонь, который кружил в дьявольских венах, вдруг сделался проклятием. Некая невидимая сила высасывала демона изнутри. Он испугано рыкнул. Ни одно существо не могло бы вынести такого страдания. Огонь вырвался из его груди, из мощных рук, из лап, заканчивающихся когтями. Он перестал контролировать свою силу, стал невольником боли. Закрыл глаза, катаясь по земле в конвульсиях.

Когда он уже думал, что вот-вот взорвется, агония неожиданно прекратилась.

Он открыл ороговевшие веки. Огонь поглощал миниатюрное поле битвы, а Бо’акх-Бонтузиэль увидел поднимающегося с корточек себя самого.

– Ой, а у меня уха нет. – Демоническая фигура ткнула когтем в его сторону. – Об этом я не подумал. Но в любом случае, спасибо, Бобо. Как встретишь папу, скажи, чтобы тот не переживал. Пока.

И Кровопийц исчез.

Бо’акх-Бонтузиэль некоторое время стоял без движения. Приблизил к глазам свои маленькие ручки, прикоснулся к пухленьким щекам. Пламя еще оставалось его другом, но уже не наполняло его изнутри. Осознание того, кем он стал, сводило его с ума.

Он оглядел комнату: загнанный зверь, припертый к стене, ищущий путь к бегству. «Наркономикон»! Он жадно прижал книгу к груди. Ему нужно укрытие. Он узнает, как обернуть процесс вспять. Узнает и…

Он сжал крохотный кулачок и сбежал вниз, думая о реках крови, которые выцедит из падали, сотворившей с ним это.

* * *

– …правая рука Ксанксанмора, владыки четвертого уровня Бездны. Пусть ваша плоть отпадет от костей! – Он широко раскрыл глаза и направил палец в сторону испуганных стражников.

Ничего не произошло.

– Повелеваю!

Прошло еще пять секунд с тем же результатом, и Бо’акх-Бонтузиэль опустил руку и откашлялся.

– Ладно, даю вам последний шанс. Ступайте отсюда, или накличете на себя гнев ада.

У Мастера Хаксерлина был другой план.

– Святая вода! Давайте!

Питер, Дитер, а может, и Эберхард снял с пояса топорик и разбил крышку. Двое других подхватили бочку и плеснули святой жидкостью прямо в горн.

Раздалось шипение угасавших углей, и помещение исчезло в клубах пара. Все закашлялись. Когда дым слегка поредел, глазам купца открылся мокрый Кровопийц-Джереми, безрезультатно пытающийся спрятаться за наковальней.

– Господин Кайзерхауэр, прошу его придержать.

Сконфуженный бургомистр схватил мальчика за воротник и приподнял.

– Оставьте меня, глупые смертные! – Паренек смешно дергал ножками. – Зарежу ваших матерей и искупаюсь в их крови!

– Не говори так о бабушке, – сказал Томас первое, что пришло в голову.

Хаксерлин забрал у Джереми «Наркономикон», что было так же легко, как… ну, как забрать что-либо у дергающегося в воздухе ребенка.

– Что ты сделал с мальчиком? Говори!

– Я? – Кровопийц перестал дергаться. – Что Я сделал с этим карапузом?!

Он начал рассказывать, а они слушали. На середине рассказа им пришлось сделать небольшой перерыв, поскольку Бо’акх-Бонтузиэль так хлюпал носом, что они перестали его понимать. Хаксерлин подумал, что лучше было вместо стилета взять с собой платок.

Так оно и бывает с планированием – как ни старайся, всегда о чем-то да позабудешь.

* * *

– Значит, твой сын сейчас занимает тело демона, – сказал Хаксерлин как о чем-то несерьезном. – Вот постреленыш!

Томас Кайзерхауэр молча взглянул на купца. Мастеру моментально расхотелось болтать. Оставшуюся часть пути они проделали в мрачном молчании.

Бо’акх-Бонтузиэль, свесив нос, шел позади, конвоируемый парой стражников. Процессию замыкал Питер, Дитер или Эберхард, следивший за каждым движением мальчугана. Несмотря на то, что демон не обладал волшебной силой, в кузнице он показал, на что способен, если владеет хотя бы раскаленным совком.

Хаксерлин не знал, что дальше. Джереми мог быть где угодно – исследовать Бездну, осматривать древние строения в Стране Предательских Песков или издеваться над колдунами, которые хотели подписать с ним пакт. В любом случае, он остался любопытным одиннадцатилетним пареньком, который внезапно обрел почти неограниченные возможности.

– Завтра подумаем, что делать, – отозвался Кайзерхауэр, когда они остановились у двери. – Может, найдем ответ в «Некронаркотиконе» или как там его.

– Хм, даже не знаю…

И Хаксерлин замолчал, словно получив обухом по голове.

Искать не пришлось: Джереми сидел за тем же столом, за которым бургомистр и купец недавно ужинали. Сидел на двух стульях. Рядом хлопотала радостная Ольга, весело щебеча и то и дело поглаживая песью морду демона.

– Боги… – У Томаса перехватило горло.

Женщина взглянула на них. Улыбнулась.

– Да, любимый. Наш сынок вернулся и все рассказал. Боги прислушались к моим молитвам.

– Спасибо, не за что, – буркнул Хаксерлин.

– Привет, папа. – Кровопийц встал. Одним оставшимся у него рогом он почти цеплял за потолок. – Не злись. Я не знал, что уже стемнело. – Он неловко переступил с лапы на лапу. На полу остались ямки от когтей.

Хаксерлин впервые в жизни встретил демона – и сразу такого, который извинялся перед родителями за то, что поздно вернулся домой. Не каждый день случается подобное.

– О, Бобо! – Джереми заметил оставленного в прихожей мальчугана, который пытался вырваться от стражников. – Как дела?

– Глупец! Я тебя убью! Порву на куски!

– Не пугай моего сына! – Кайзерхауэр глянул на него сурово. – Джереми, – подошел он к Кровопийцу и приобнял его. – Что же ты натворил…

– Ты злишься? – Огромный демон обнял его в ответ. Когти с металлическим скрежетом проехались по доспеху. – Я теперь могу странствовать по миру, папа. Я видел храм Гешамы в Жобе, гонял вепря – ох и огроменные у него клыки, да! Я видел памятник Кордаку, а еще горы Источника Света.

– Он принес нам немного магической воды, – вмешалась Ольга. – Наш любимый сынок.

– …а когда захочу, сразу перенесусь домой. Сегодня просто вышло подольше. Не сердись, прошу.

– Кровопийц не просит, червяк! Кровопийц уничтожает!

Питер, Дитер или Эберхард хлопнул мальчугана по лбу.

– Почему ты ничего не сказал? Мы с мамой чуть не умерли от страха. Наш дом сгорел.

– Извините, но…

– Кровопийц не извиняется!

Питер, Дитер или Эберхард снова хлопнул его.

– …но я знаю, что вы бы не согласились, папа. А дом мы отстроим. В Бездне много сокровищ. Я что-нибудь принесу, и мы продадим. Папа, я видел очень красивые мечи.

Кайзерхауэр вздохнул.

– Все хорошо, самое главное, что с тобой ничего не случилось. Кроме уха, но мы сделаем какую-нибудь модную шляпу, и никто ничего не заметит. Когда ты вернешься в нормальный вид?

– Да! Забирай этот мешок мяса и отдай мое тело, а уж ад, который я тут сотворю…

– Заткнись! – рявкнули все взрослые одновременно.

– Тут такое дело, пап, – начал Джереми-Кровопийц несмело. – Проблема в том, что… ну… из того, что я прочел, а я немного успел, следует, что Большое Связывание Хэйткрафта необратимо…

– ЧТО?! – Бо’акх-Бонтузиэль одновременно пискнул и заорал. – Ты, вшивый человечек, ты, стервоед!

Ольга предостерегающе подняла палец.

– В этом доме мы не говорим дурных слов.

– Значит… – Кайзенхауэр приуныл и минутку-другую анализировал ситуацию. – Значит, ты останешься таким навсегда?

– Да, папа. Но ведь внешний вид – не главное, ты сам говорил, когда ребята смеялись над Сюзи Лопоухой. Важно то, что у нас в сердечке. А сердечком я вас очень люблю.

Бо’акх-Бонтузиэль заскулил, словно пес, когда услышал, как его собственная демоническая пасть изрыгает признание в любви, не говоря уже о «сердечке».

– Я все обдумала, – затарахтела Ольга. – В новом доме мы построим специальный подземный этаж, чтобы никто не видел Джереми. Он будет ежедневно возвращаться к ужину. Поставим ему гномьи обогреватели, он сейчас любит тепло. – И добавила: – А есть любит непропеченное мясо.

– Сынок… – Томас взглянул в черные глаза демона. Ему пришлось задрать голову; Кровопийц был выше рослого мужчины на добрых три фута. В змеиных глазах бургомистр видел свое отражение. Отражение отца, готового к жертвам. – Я очень тебя люблю, – улыбнулся он. – Мы с мамой оба тебя любим.

Вся троица пала в объятия друг другу.

Мастер Хаксерлин молча глядел на это. Задавался вопросом, сможет ли еще что-то его удивить.

Чтобы узнать, что сможет, долго ждать не пришлось.

* * *

Повозка медленно преодолевала милю за милей. Хаксерлин наслаждался пейзажами, радовался спокойствию. С деревьев разносились милые уху птичьи трели. До селеньица Сног, следующего пристанища на бесконечном пути «Чудес и диковин», было полдня пути. А Мастер никуда не спешил. Получив деньги от Кайзерхауэра, которые Хаксерлин принял после длившихся не дольше мига колебаний, он мог позволить себе промедление. День был прекрасным, а Хаксерлин любил сидеть на облучке, подставив лицо лучам солнца.

– Далеко еще? – раздалось сзади знакомое постанывание.

– Столько же, сколько и раньше, минус минут пятнадцать. Браво, ты, кажется, побил свой рекорд молчания.

– Ты не можешь поторопить этих кляч? Я голоден. Есть у тебя что пожрать?

Раздались звуки переворачиваемого железа.

– Только не сломай ничего.

– Тут половина вещей уже сломана! Ты видел этот шлем? Им воду можно отцеживать!

– Поэтому я рекламирую его как дуршлаг. Два в одном. – Он почесал нос. – Да, и если найдешь колбасу, не ешь ее. Ради собственного блага.

Раздались звуки плевков.

– Я предупреждал, Бобо.

– Не называй меня так, а не то раздеру тебе горло, человече!

– Мне что, напомнить тебе кое о чем?

Ответом было оскорбленное бормотание. Хаксерлин ухмыльнулся и вернулся мыслями к последним событиям.

Вину за пожар возложили на кузнеца. Бургомистр Кампфсалата исполнял также обязанности капитана городской стражи, поэтому смерть главного по арсеналу с легкостью запротоколировали как исключительное жестокое самоубийство. Естественно, бедолагу доконали муки совести.

Измененный Джереми вернулся в лоно семьи, но Кайзерхауэр понятия не имел, что делать с настоящим демоном. Убийство даже не рассматривалось: как ни крути, это было бы казнью ребенка. Но никто из посвященных в тайну не хотел принимать Сжигающего Миры под свой кров. Даже если нынче он выглядел как херувимчик, это не сдерживало его от кровожадных деклараций: он ведь оставался Тем, Кто Сожжет Этот Проклятый Город И Уж Точно Твой Дом, Дурак. Эберхард (как оказалось, именно он сильнее прочих вонял луком) предложил держать паренька на закрытых уровнях каналов, что вызвало литанию проклятий по отношению к предкам стражника до седьмого колена. Тогда решили, что демона примет под свое крыло отважный продавец артефактов.

Аргументом в переговорах оказался рог Кровопийца. Бургомистр отдал его Хаксерлину в обмен на обещание увезти пришлеца из Бездны как можно дальше от города. Ругаясь на чем свет стоит и грозясь жестокой местью, демон принял предложение. Все лучше, чем каналы.

Ради безопасности Хаксерлин подписал с Бо’акх-Бонтузиэлем «Пакт о Ненападении и Перевозке»: он предоставлял дармовой проезд в фургоне «Чудес и диковин», а Десница Ксанксанмора обещал не пытаться его убить. Примечания гласили, что если Кровопийц захочет уйти и отправиться куда глаза глядят, он имеет на это полное право, однако пункты договора не аннулируются. Демоны придавали большое внимание уговору, даже если подпись под документом ставилась рукой одиннадцатилетнего мальчика.

После целого дня путешествия убийственный запал Бо’акх-Бонтузиэля слегка угас. Ему надоело постоянно произносить пламенные тирады, в которых он нес гибель семье Хаксерлина сотнями разных способов и столь же бесчисленными способами совершал надругательство над их телами. Записывай Хаксерлин эти речи, он собрал бы изрядный список кулинарных рецептов. Но ничто не свидетельствовало о том, что Бобо сумеет реализовать угрозы – кроме неуязвимости перед огнем, все демонические силы он потерял, не утратив, увы, демонического характера.

– Ты случайно не думаешь наведаться в земли Белокрая? Там гуляет мой старый знакомый. Если я его… попрошу… – демон скривился, словно проглотив паука, – может, он сообщит Ксанксанмору и мы вместе раскусим Большее Связывание Хэйткрафта.

Мастер Хаксерлин глянул на свои сапоги. Аппетитно они не выглядели.

– Полагаю, что нет.

– Я сам поеду, вот увидишь! Пусть только этот мешок мяса подрастет. – Обиженный демон лег в задней части фургона, завернувшись в Шубу Ликантропа.

Купец снова наслаждался тишиной. И снова недолго.

– Зачем у тебя тут лопата? Подрабатываешь кладбищенской гиеной?

– Это Лопата Клада, – ответил он устало. – Если у кого есть карта, тот откопает этим устройством сундук с золотом.

– Хаосом клянусь, и при этом я – чудовище!

Повозка медленно приближалась к реке. Осталось сделать всего одну вещь. За рог Кровопийца Хаксерлин мог выручить по-настоящему немалую сумму, но…

Колеса вкатились на деревянные мостки.

– О, а это не Джереми там помогает селянину тянуть повозку?

Демон вскочил на ноги.

– Что? Где?! Ты, мелкий червяк, да я стану посмешищем для всего ада! Я выпотрошу тебя как…

Хаксерлин прицельно метнул «Наркономикон» в бурное течение Ленты. Бесценная книга пошла на дно как камень.

– А может, мне привиделось.

Не стоит ведь рисковать, правда?

Он снова перевел взгляд на тракт. Начал весело посвистывать. Бо’акх-Бонтузиэль повелел ему заткнуться – но Хаксерлин пропустил это мимо ушей.

Перевод Сергея Легезы

Наталия Осояну. Великая Избавительница

Если смерть – это только смерть, что станет с поэтом бездомным и с вещами, которые спят оттого, что никто их не вспомнит?

Ф. Г. Лорка. Осенняя песня

I. Киран

О болезненном пристрастии своего учителя-морвита Иши к субстанции под названием «сок души» Киран, сын горшечника Хани, знал лучше кого бы то ни было. До того, как сделаться морвитом, Иша на протяжении многих лет всеми возможными для пьянчуги способами убивал собственное тело – наверное, не было такого алкоголя, который он не заливал бы в глотку с упрямством лакка, идущего на нерест против течения, – и кто-то мог бы подумать, что уж встреча с Великой Избавительницей избавит его от этой пагубной привычки. Но все изменилось к худшему, и жители округа Битых Горшков весьма разозлились бы, узнай они, чем занимается вроде бы добропорядочный морвит, когда на дверях Дома исцеления появляется табличка с красноречиво оскаленной пастью.

Когда Иша в очередной раз удалялся в подвал и запирал за собой дверь, Киран тоскливо вздыхал и принимал на себя руководство Домом. Он состоял в учениках шесть лет, мог сам принимать страждущих, и никто уже не удивлялся, завидев под черным балахоном морвита смуглое молодое лицо с зелеными глазами, длинноватым носом и ртом, который для этой профессии казался чересчур улыбчивым. Киран даже заметил, что кое-кто из постоянных клиентов радуется, попадая именно в его руки, – похоже, безграничное почтение к Ише не мешало горожанам испытывать страх при виде иссушенной коричнево-серой физиономии с оранжевыми угольками глаз. Всё как полагается верному слуге Великой Избавительницы; однажды Киран увидит в зеркале то же самое… но очень, очень нескоро.

День выдался трудным: еще до полудня они провели две операции по извлечению особо мерзопакостных тумеров, а после короткой передышки занялись изготовлением придающих силу и бодрость атма-зелий, которые гильдия возчиков заказала накануне. Ила и Каси, младшие ученики, сперва заучивали наизусть очередную порцию атм из списка в три тысячи строчек, потом носили из кладовой ингредиенты для зелий и в конце концов вдвоем отправились на рынок. Киран, усталый и голодный, решил зажарить на ужин лакка в листьях сон-древа – он уже почувствовал чудный аромат и сглотнул слюну, как вдруг нагрянула та самая неприятность, о которой юноша всегда помнил, но предпочитал обманывать самого себя, делая вид, что забыл.

– Я отлучусь ненадолго, – буркнул Иша, повесив на крючок у двери свое одеяние и бросив быстрый взгляд на старшего ученика. – Присмотри за порядком.

Это был их тайный код: если бы морвит не упомянул про порядок, его возвращения из подвала следовало ожидать через пять-шесть часов. В ином случае Киран становился хозяином Дома исцеления до утра, а то и до следующего вечера.

– Да, мастер, – покорно сказал юноша, глядя в сутулую спину морвита.

Невольно закралась мысль: прямо сейчас Ишу можно хоть по матушке костерить, учитель не услышит – в его ушах журчит «сок души». Ах, что за наказание… Округ Битых Горшков отличался крайне жесткими законами по отношению к пристрастившимся к соку: самой мягкой карой было изгнание за пределы окружных стен, то есть в кишащее бандитами Приречье. Ишу, скорее всего, закидали бы камнями, а потом выкинули бы на съедение каким-нибудь бродячим тумер-тварям подальше от Ахимсы, чтобы даже малая толика его чувств и воспоминаний не приросла к кому-нибудь из горожан, тем самым его осквернив.

А потом, чуток поразмыслив, они бы на всякий случай так же поступили с его учениками: подобное притягивается к подобному, долой скверну! Пылая праведным гневом, никто и не подумает о том, что истинная зараза к ним не липнет – иначе всякий раз, касаясь голыми руками какого-нибудь больного, ученики морвита перенимали бы у него тумеры, атмы и вообще все приращения, какие только взбрели в голову Великой Матери, когда в начале времен ей было нечем заняться.

Впрочем, ни один морвит так и не смог понять, какие атмы или тумеры вызывают одержимости вроде пристрастия к соку – и тот факт, что Иша обрел его после преображения, был печальным свидетельством скудости их знаний.

Уж если мудрецам не удалось докопаться до истины, что может сделать Киран, совсем молодой ученик?

– Могу попытаться, – сказал он вслух и улыбнулся.

Вся многочисленная родня Кирана знала об этой его особенности: он недолго грустил и переживал, даже когда дела шли по-настоящему плохо. Киран отнюдь не принадлежал к тем людям, которые идут по жизни вприпрыжку, не замечая луж, оврагов или ям с нечистотами, – о нет, он все прекрасно видел и осознавал, но очень скоро, ввиду безграничного жизнелюбия и неиссякаемого фонтана доброжелательности, который бил внутри, начинал выдумывать разные способы, чтобы исправить положение. И, как правило, исправлял. Пусть не всегда с первой попытки.

Он аккуратно запер шкаф со множеством выдвижных ящиков, в которых хранились самые ценные и самые опасные ингредиенты для зелий, снял плотный фартук, вытер руки тряпкой, смоченной в черной воде, и своим ключом – подаренным Ишей через год ученичества в знак безграничного доверия – отпер дверь в библиотеку, святая святых Дома исцеления.

В просторной библиотеке было два забранных решетками окна под самым потолком. Киран не раз слыхал истории о том, как морвиты подсылали друг к другу воров, охотясь на книги, рукописи и редкие снадобья, так что решетки вовсе не казались ему излишними. Взяв нужный фолиант, он устроился в любимом кресле под окнами, и тут внезапно звякнул колокольчик у двери. Шнур тянулся от колокольчика до самого парадного входа, и перед этим входом кто-то стоял.

– Ила, Каси, откройте, – рассеянно проговорил Киран, скользя взглядом по странице, которую ему захотелось перечитать, чтобы проверить одну догадку. Потом до него дошло, что детишки ушли на рынок – так может, они и звонят в дверь? Нет-нет, с чего им топтаться у парадного входа, когда есть черный, защищенный от посторонних и открытый для своих…

С другой стороны, кто осмелился звонить, увидев табличку?

Он захлопнул книгу и нахмурился, а потом вышел из библиотеки, не забыв закрыть за собой дверь, и направился к парадному входу, возле которого задержался, чтобы снять с крючка и накинуть на плечи одеяние морвита.

– Приветствую в Доме исцеления, где Великая Избавительница радостно…

«Примет вас», – хотел сказать Киран, но не договорил.

На крыльце стояли два незнакомца, в которых по бугрящимся мышцам и костистым шипам вдоль предплечий без труда можно было опознать атма-стражников, а по сине-белым нарядам – личных охранников доминуса Алессио Арналдо, обитателя Гиацинтовой башни. На протяжении ученичества Кирана гости оттуда время от времени бывали в Доме исцеления…

Но охранники самого доминуса? В такой поздний час?

«Неужели кто-то донес?» – подумал Киран, бледнея и отступая на шаг, словно под крышей Дома исцеления его что-то могло уберечь от гнева власть имущих. Здравый смысл возобладал через считанные мгновения: если бы о пристрастии Иши узнали, за ним прислали бы городских законников, чтобы сразу отправить в темницу, а это все же личная стража. Нет-нет, раз они пришли, морвит понадобился господину Арналдо – а может, они сами хотят избавиться от какого-нибудь тумера, только и всего?

– Я в-вас слушаю, – сказал Киран.

Охранники переглянулись. Как он теперь увидел, один из них был женщиной – но она оказалась более массивной и грозной, чем мужчина. И она же была за главную.

– Где морвит? – спросила эта незнакомка с короткими светлыми волосами, не утруждая себя излишней почтительностью. – Нам приказано препроводить его в Гиацинтовую башню. Немедленно.

«Ох, клянусь пятками Великой Матери…»

– Господину Ише нездоровится, – сообщил Киран, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно. – Он лег спать и попросил, чтобы его не беспокоили до… до завтрашнего утра.

Женщина улыбнулась – зубы у нее были подпиленные, острые, поэтому от улыбки бросало в дрожь. Она проговорила, громко и четко, словно обращаясь к идиоту:

– Нам. Приказано. Препроводить морвита. В Гиацинтовую башню. Вызови его немедленно, тридцать три тумера тебе в глотку. Или хочешь, чтобы в дверь его спаленки постучался целый взвод?

Киран втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Он с подобным уже сталкивался в детстве: горшечник Хани был дехом, представителем низшей касты, а с такими городская стража никогда не церемонилась. В строгом смысле слова, сделавшись учеником морвита, Киран возвысился над всеми своими родственниками, пусть статус его и был немного… зловещим.

– Зачем взвод? – произнес он с теперь уже неподдельным спокойствием. – Заходите сами, не стесняйтесь.

И, шагнув в сторону от двери, гостеприимно взмахнул правой рукой, на которой – поскольку он находился у себя дома и не ждал гостей – не было перчатки.

Зубастая двинулась вперед, словно вознамерившись и впрямь отправиться на поиски затаившегося морвита, но ее напарник замер на ступеньках, хмуря брови и явно припоминая рассказы об ужасных тумерах, которые могут прицепиться к посетителю Дома исцеления, если от него отвернется удача. Ну конечно – ведь сюда приходят люди, пораженные самыми разнообразными недугами. И кто знает, насколько усердно ученики морвита моют полы после визита очередного страждущего…

Да еще эта рука – черная, сухая, словно и не человеческая конечность, а паучья лапа.

Зубастая вздохнула, закатила глаза – она, в отличие от напарника, явно не была испугана, но пускать в ход мощные кулаки тоже не хотела. Повернувшись к Кирану, она сказала:

– Слушай сюда. Его светлость доминус хочет видеть морвита – точнее, не он сам, а кое-кто из дорогих ему людей. Смекаешь? Давай не будем тянуть гата за хвост, и ты просто позовешь своего учителя?

Киран растерянно прикусил губу.

– Но он действительно не может выйти к вам и уж подавно не сумеет отправиться в Гиацинтовую башню. Он… – Занят? Болен? Первое выглядело пренебрежением и, разумеется, оскорблением в адрес доминуса, а второе в лучшем случае вызвало бы язвительный смех – все знали, что морвиты не болеют; в этом их суть. С другой стороны… а что еще люди знали про морвитов? – Он заперся в своей комнате для, э-э, медитации. Время от времени каждый морвит должен оставаться наедине с собственными мыслями и чувствами, чтобы… чтобы оценить, насколько верно он служит Великой Избавительнице. Его нельзя отвлекать – это чревато очень нехорошими последствиями.

Зубастая посмотрела Кирану прямо в глаза, и каким-то чудом он сумел не покраснеть и не отвернуться. Легчайшее дрожание белесых ресниц подсказало: уловка сработала.

– И что ты предлагаешь? – спросила она, не меняя тона.

А в самом деле, что он предлагает?..

Чтобы из ученика стать полноправным морвитом, требовалось личное благословение Великой Избавительницы, и никто не мог предсказать заранее, когда – если! – она его даст. Одним приходилось ждать годы, другим – десятилетия, и Киран слыхал об одном ученике, который повстречал Госпожу, когда и передвигаться самостоятельно уже не мог. Ученик морвита исцелял от тумеров, но – как всем было известно – не освобождал души. Если Ишу так настойчиво звали в Гиацинтовую башню для первого, а не для второго, что ж…

– Я могу пойти вместо него, – сказал Киран.

Зубастая окинула его внимательным взглядом и приподняла бровь. В темно-синих глазах сверкнули лукавые искорки. «Я прав, – подумал Киран, – никто в башне не ждет Освобождения – просто один из Чистых, спустившись с небес, случайно наступил в грязь. Иначе она бы сразу воспротивилась».

Он перевел дух и расправил плечи.

Позади что-то стукнуло, звякнуло – открылась дверь черного хода. Киран повернулся и увидел Илу и Каси с большими корзинами, полными покупок. Из одной красноречиво торчал хвост лакка, а другая источала пьянящую смесь ароматов – Ила опять дала себе волю в лавке с пряностями, где любили ученицу морвита, но особенно – бездонный кошелек ее учителя. Оба младших ученика растерянно уставились на Кирана и двух охранников в гиацинтовой униформе, так что ему оставалось лишь справиться с последними остатками тревоги, широко улыбнуться и заявить:

– Когда учитель закончит, э-э, медитировать, передайте, что я отправился к доминусу Арналдо выполнить свой долг.

Они испуганно кивнули, не издав ни звука, а потом Ила, спохватившись, побежала за его сумкой и перчатками. Черно-синее учительское одеяние Киран повесил на крючок – за порогом дома начинался другой мир, и сын горшечника Хани не хотел в этом мире никого обманывать больше, чем этого требовали обстоятельства.

Гиацинтовая башня, одна из полусотни башен Ахимсы, располагалась в четверти часа ходьбы от дома Иши – по всей видимости, к ним пришли по той простой причине, что остальные морвиты жили дальше, большей частью в других округах. Идя следом за гиацинтовыми стражами, Киран пытался представить себе, что его ждет впереди – какая непростая задачка, какой тумер или атма. А если окажется, что в сумке нет нужного средства? Конечно, ученик морвита – как и сам морвит – мог справиться с любым тумером, просто доминусу вряд ли понравится, если это произойдет весьма кровавым и мучительным образом. С другой стороны, любую заразу надо выжигать и вырезать как можно скорее – уж в этом-то Киран за последние годы убедился.

Спустившись по узкой лестнице, что безумными зигзагами металась среди домов, они вышли на широкую и красивую улицу Благоухающих Роз, где уже начались приготовления к Фестивалю цветов. Все жители округа с нетерпением ждали праздника, но обитатели этой улицы относились к нему с особым трепетом – еще бы, ведь им нужно каждый год представлять что-нибудь более впечатляющее, чем огромные синие и фиолетовые розы, которые и так цвели почти постоянно, распускаясь по вечерам и заливая округу изысканным ароматом. От крыши к крыше тянулись плетеные арки – между домами и над самой улицей, которую на этот раз решили превратить в коридор под цветочной крышей. Пока что арки были недоделаны, и один из рабочих, трудившихся над плетением на уровне третьего этажа, завидев Кирана, помахал ему.

Тот помахал в ответ.

– Твой друг? – спросила гиацинтовая стражница.

– Старший брат, – сказал Киран. – У меня их четверо, и еще три сестры.

Он сам не знал, зачем сообщил об этом, но стражница кивнула, поджав губы, – оценила, значит, величину семьи. В глубинах ее памяти что-то всколыхнулось, словно палкой потревожили донный ил. Она не из Ахимсы, а откуда-то с далекого запада – из краев, не познавших милости Великой Избавительницы. Интересно, как ее занесло в священный город?..

«Ты не об этом должен думать, – сердито приказал он самому себе. – А если в Гиацинтовой башне тебя ждет тумер из Кошмарной тысячи, что будешь делать? То-то».

Но зубастая была не против поговорить. Небрежным взмахом руки отпустила напарника, и дальше по улице Благоухающих Роз они с Кираном пошли вдвоем. Гиацинтовая башня виднелась вдалеке – не вся, верхушка утопала в низких облаках, – а за ней в туманном воздухе проступали расплывчатые очертания еще дюжины похожих башен.

– Мое имя Зои-нэ, – представилась она, подтвердив догадку: был на западе остров Хи-Брас, чьи жители носили причудливые двойные, а то и тройные имена. С этим островом во время последней войны приключилась какая-то серьезная неприятность, и очень многие, сбежав оттуда, разбрелись по всему свету. – Я здесь три года, и все никак не привыкну к некоторым… местным особенностям.

Да уж, нелегко ей приходится. Морвиты, тумеры и атмы – Киран по книгам знал, что за пределами царства Ахимса, над которым властвовал город с тем же названием, всего этого не было, но представить себе мир, живущий по иным правилам, он не мог. Да и книги скорее путали, чем разъясняли. К примеру, он так и не понял, растет ли за пределами Ахимсы живица.

Можно было спросить Зои-нэ, однако задавать чужестранцам такие вопросы считалось невежливым, почти оскорбительным, так что Киран обуздал любопытство.

– Как ты стал… таким? – спросила она, покосившись на его правую руку.

Киран машинально поднял ее и сжал кулак, ощущая привычные поскрипывание и треск туго натянутой кожи. Он давно перестал чувствовать боль – Иша с самого начала твердил, что болеть нечему, нервы отмерли и плотью теперь управляет только душа. Но время от времени Кирана охватывало странное чувство: рука, которая безукоризненно подчинялась любым мысленным приказам, была чужой. Наверное, даже искусственные конечности из живицы ощущались иначе.

– Мне повезло, – сказал Киран, глядя прямо перед собой. – Когда был совсем маленьким, я подхватил тумер, который питался моим сердцебиением. Он ослабил и замедлил мое сердце настолько, что я просто лежал целыми днями на циновке, смотрел в пололок и слушал, как за стеной шумит отцовский гончарный круг. У всех в нашем роду крепкое здоровье, так что я мог так лежать долго, очень долго… Но однажды пришел Иша и объявил, что ему указала на меня Великая Избавительница. Я стал его учеником, а когда-нибудь стану морвитом. Да, мне повезло.

Зои-нэ опять взглянула на него искоса, покачала головой и еле слышно прошептала невнятную фразу – должно быть, на своем родном языке.

Остаток пути до Гиацинтовой башни они преодолели в молчании. С каждым шагом решимость Кирана убывала, и он все сильней ощущал тревогу пополам с тоской, которую пробудила Зои-нэ своим бестактным вопросом. А еще внутри проснулся некий взволнованный голосок, который взахлеб перечислял всевозможные вероятные неприятности. Заткнуть его никак не получалось. В какой-то момент Киран почувствовал страстное желание швырнуть в стражницу и тюремщицу сумку и помчаться что есть мочи по одной из узких улочек. Зои-нэ тяжелее и старше, не догонит – а будучи чужачкой, заблудится в лабиринте улиц Ахимсы даже раньше, чем успеет запыхаться.

«Вперед!» – возликовал трусливый голосок.

«Заткнись», – велел Киран и принялся перечислять в уме Кошмарную тысячу тумеров, чтобы изгнать из головы все прочие мысли и голоса.

За поворотом дороги выросла стена в три человеческих роста, в которой была дверь – такая узкая и невысокая, что ему пришлось нагнуться, а Зои-нэ и вовсе прошла через нее боком. Перед этим, конечно, стражница постучалась и в ответ на оклик с другой стороны выдала длинную фразу, из которой Киран понял лишь отдельные слова. Что-то там про туман, тропинку и песню.

Он шагнул через порог, зажмурившись.

– Дальше тебя проводит мастер Тио-та, а мне надо помыться после путешествия по вашему, хм, нечистому городу. – В голосе Зои-нэ прозвучали нотки мрачного веселья, и внутри у Кирана все сжалось: что если она знает о морвитах и их учениках больше, чем кажется? Что если он все-таки идет прямиком в ловушку?

Он стиснул зубы и кивнул в ответ, а потом осторожно приоткрыл один глаз.

Тио-та, судя по имени, тоже прибыл в Ахимсу с острова Хи-Брас, однако выглядел совсем не как чужеземец. Средних лет, смуглый и темноглазый, с резкими чертами лица и слишком большим ртом, изогнутым в кривой улыбке. В просторном одеянии с вышивкой, указывающей на пост амрина, эконома Гиацинтовой башни. С руками, скрещенными на груди.

И еще одной парой рук, бледных и полупрозрачных, с просвечивающими костями из какого-то темного металла, которые упирались в бедра.

– Хм-м, – протянул он хриплым неприятным голосом. – Его светлость будет недоволен, когда узнает, что морвит прислал вместо себя ученика. Ну что ж, делать нечего. Ступай за мной да пошевеливайся – и так слишком много времени потеряли.

Киран хотел возразить насчет того, что Иша его «прислал», но потом подумал, что чем меньше слов произнесет, тем лучше. Завтра Иша будет полон сил и сумеет выпутаться из любого недоразумения – в особенности если Киран исцелит загадочного пациента, кем бы тот ни был.

Амрин повел его через совершенно пустой двор (Зои-нэ куда-то исчезла с ловкостью, поразительной для человека ее телосложения), а потом – через еще одну дверь, которая также открылась в ответ на длинный и причудливый пароль про розовый ил и кровь. Второй двор использовался как склад, в нем повсюду стояли какие-то ящики и бочки. Третья дверь открылась сама по себе – Киран даже не заметил привратника, – и за порогом раскинулось пространство, вымощенное белыми и синими каменными плитами, безупречно чистыми и такими гладкими, что он едва не поскользнулся. В воздухе витал изысканный цветочный аромат.

Новая стена уходила вверх и терялась в тумане облаков. Киран попытался вспомнить, сколько этажей в Гиацинтовой башне, и не смог. Молва называла совершенно безумные цифры – сто! Нет, пятьсот! О чем вы говорите, тысяча! Но наверняка все знали одно: жилые покои Чистых располагаются не ниже пятнадцатого, потому что тумеры и атмы умирают сами по себе вдали от породившей их земли. Ни Ише, ни Кирану не представилось возможности проверить, так ли это на самом деле.

Что ж, если молва не ошибалась, кому-то нужно было избавиться от паразита быстрее, чем тот мог издохнуть сам. Видимо, этот кто-то боялся, что праздник окажется испорчен…

– Там, за дверью, клеть подъемника, – неприязненно проговорил амрин. – Надеюсь, ты хорошо переносишь высоту? Если наблюешь, заставлю вымыть.

Никакого почтения к слуге Истинной Смерти. Впрочем, что взять с чужака…

Киран не стал отвечать – это и не требовалось, – и вдвоем с четвероруким амрином они прошли по длинному и узкому коридору и оказались в маленькой комнате. Поначалу Кирану почудилось, что в ней нет окон, однако амрин явно не шутил, когда сказал про высоту, и ученик морвита был достаточно грамотен, чтобы понимать, с помощью какого устройства Чистые и их слуги поднимаются на башню. Пол дрогнул, клеть пришла в движение и… через несколько секунд Киран понял, о чем его предупреждали.

У клети не было стены с внутренней стороны, обращенной к центру башни. На уровне третьего этажа, когда узкая шахта закончилась, это стало очевидным: дальше клеть поднималась вдоль наружной стены всей постройки, а перед Кираном открылся вид, которого он не вообразил бы даже в самых безумных мечтах.

Башня – по крайней мере, на протяжении ближайших десяти, а то и пятнадцати этажей – была полой, но от нижнего уровня вздымались ввысь колонны с перемычками в виде арок, оплетенные сине-зелеными лианами, чьи листья соперничали по размерам с зонтиками, а в любом из тугих бутонов поместился бы ребенок лет десяти, вроде Илы или Каси. Растения излучали мягкий мерцающий свет, из-за которого внутренности башни казались погруженными в загадочные сумерки. Чуть дальше и выше поднималась похожая клеть, и, проследив взглядом за тросами под ее нижней частью, Киран заметил внизу промельк гигантских тел, которые вращали рукояти какого-то устройства. Маммуты – трудяги с мышцами, усиленными атмами до такой степени, что рядом даже Зои-нэ с ее широченными плечами и мощными кулаками выглядела бы мышью у подножия горы. Вот почему клеть поднималась так быстро! Кирану захотелось разглядеть что-нибудь еще, но чем ближе к краю он подбирался, тем сильней ощущалась дурнота.

Он оглянулся на амрина. Тот стоял, скрестив на груди обе пары рук, и ухмылялся.

Киран выпрямился, шагнул прочь от края и остаток пути смотрел себе под ноги. Он бы все равно ничего не разглядел: выше некоего уровня все затянуло туманом, в котором угадывались очертания светящихся растений, оплетающих колонны, и время от времени вспыхивали огоньки. Интересно, а окна наружу здесь есть? Он вдруг понял, что хотел бы увидеть свой родной округ и, может, всю Ахимсу такими, какими их видят Чистые. Кто знает, что с ним случится потом…

Клеть резко остановилась; от неожиданности Киран нелепо подпрыгнул и чуть не упал. На лбу выступил пот, и от сильного сквозняка кожа тотчас же остыла. За туманом по-прежнему ничего не было видно.

Амрин что-то пробурчал и отпер дверь, обращенную наружу.

За дверью был коридор, идущий вдоль стены и озаренный светом множества ламп. Через небольшие оконца задувал ветер изнутри башни – отсюда казалось, что там царит кромешная тьма. Киран шагнул вперед, удивился, как быстро ноги успели отвыкнуть от пола, который был сделан из камня и не дрожал, а потом посмотрел на амрина, ожидая дальнейших указаний. Сумка со снадобьями вдруг показалась очень тяжелой, и еще как будто стало труднее дышать.

– Там, куда я тебя поведу, – тихо и почему-то зловеще проговорил амрин, – ты будешь вести себя очень, очень вежливо и деликатно. Понял меня?

– Я же не напачкал в клети подъемника, – ответил Киран со спокойствием, которого не ощущал в полной мере. – Значит, понимаю человеческую речь.

Судя по звуку, который издал мастер Тио-та, он едва не подавился желчью. Ученик морвита бесстрастно посмотрел амрину прямо в глаза и расправил плечи. Поскорее бы все закончилось.

Не тратя больше времени на дурацкие предупреждения, Тио-та махнул правой верхней рукой и повел его по коридору, тоже направо. Киран машинально отсчитал окна: они миновали семь, когда амрин остановился перед дверью с противоположной стороны и тихонько постучал.

Изнутри раздалось:

– Входите, о, входите…

Они вошли, и в ту же секунду Киран ослеп от нестерпимо яркого света. Ученик морвита остановился, сделав всего лишь шаг, и амрину пришлось протискиваться мимо него сквозь дверной проем. Впереди что-то стукнуло, звякнуло, и мелодичный женский голос произнес:

– И это твой морвит, Тио-та? Не очень-то он страшный.

– Простите, госпожа, – ответил амрин без тени прежней заносчивости, но и без подобострастия. – Иша погрузился в священную медитацию, которую нельзя прерывать… как нам сказали. Зои-нэ сочла возможным привести вместо него ученика, и я склонен считать, что она поступила правильно.

– Ну что ж, проверим, – сказал тот же голос после короткой паузы. – Подойди ко мне, ученик морвита… как тебя зовут, кстати?

Киран ощутил тычок между лопаток, невольно сделал несколько шагов вперед, а потом заставил себя приоткрыть один глаз. Комната была очень большая – наверное, все комнаты в доме Иши поместились бы в ней без труда, да еще осталось бы место, – с высоким потолком и окнами во всю стену. За стеклом горел закат; солнце выглядело огромной спелой вишней, подвешенной в небесах. Ни округа Битых Горшков, ни Ахимсы как таковой отсюда не было видно, потому что внизу, насколько хватало глаз, простирался густой туман.

Или… нет, это не могли быть облака, он же не поднялся так высоко!

Киран сглотнул и сосредоточился на единственном человеке в огромной комнате, так что все предметы обстановки растворились и исчезли из вида. Все, кроме низенькой кушетки, на которой сидела женщина, закутанная в несколько слоев тонкой ткани разных оттенков синего – он видел только глаза незнакомки, бледно-голубые, огромные, с морщинками в уголках. Это не были следы возраста. Она беззвучно смеялась под своей многослойной вуалью – он рассмешил ее, едва появившись.

Что ж, хорошо, когда больной смеется. Не существует тумера, который питался бы смехом.

– Я Киран, сын Хани, ученик Иши, – медленно проговорил он. – Я пришел, чтобы облегчить страдания, согласно воле Великой Избавительницы.

– Я Альда, дочь Алессио и ничья ученица… пока что, – весело ответила девушка. Да, теперь Киран не сомневался, что она совсем молодая – наверное, не старше его самого. Он закрыл глаза и представил, что страх – это свеча, а потом резко выдохнул, чтобы ее загасить. Стало лучше… чуть-чуть.

Дочь Алессио Арналдо – это даже хуже, чем сам Алессио Арналдо.

«Ты будешь вести себя очень, очень вежливо и деликатно».

– На что жалуетесь, моя госпожа?

Вместо ответа она выпростала руку из-под одеяний. Ученик морвита взглянул с опаской – и едва сдержал нервный смешок. Узкую бледную кисть – унизанную кольцами, с десятком тонких браслетов на запястье – обвивали уродливые вены, наполненные густой черной кровью. Рисунок вен был неправильным – они поднимались от ладони к предплечью, а не наоборот; конечно, на самом деле это были никакие не вены. Это была аварица, один из самых заурядных и самых простых в исцелении тумеров.

– Это все? – тихо спросил Киран, не веря в свою удачу.

Альда Арналдо молча кивнула.

А он-то хорош – нафантазировал Кошмарную тысячу…

Киран перевел дух, снял с плеча сумку и положил на пол. Осторожно отодвинул в сторону ногой. Для исцеления от аварицы не нужны снадобья, достаточно прикосновения Великой Избавительницы – то есть прикосновения его собственной правой руки. И, конечно, еще один ингредиент появится сам собой в нужный момент, как заведено.

Он медленно опустился на колени перед дочерью хозяина Гиацинтовой башни, не сводя глаз с протянутой кисти. Альда, словно прочитав его мысли, перевернула ее ладонью кверху: ну да, все правильно – «вены» тянулись от некрасивого черного нароста размером с крупную монету. Это точно аварица, хоть бери и зарисовывай для учебника.

Сглотнув, Киран сдернул правую перчатку и продемонстрировал Альде руку.

– Сейчас я вас исцелю, моя госпожа. Будет немного больно, но бояться не надо.

В уголках ее глаз вновь появились морщины от улыбки, но голос сделался жестким:

– Женщины из рода Арналдо ничего не боятся.

«А зря», – подумал Киран, который за последние шесть лет видел немало жутких вещей. Хотя, конечно, аварица в их перечень не входила. От этого тумера можно было исцелиться и без помощи морвита – он сам отмирал, когда вконец перепуганный больной забывал о… чувстве, которое первым делом и привлекло паразита.

Краем глаза Киран увидел, как рядом с сумкой из щели между каменными плитами появилось нечто, похожее на прозрачный гриб с короткой толстой ножкой и мясистой шляпкой, – он колыхался, как студень, и быстро рос, пока не сделался размером с небольшое блюдце. Шляпка затрепетала, по ней пробежали фиолетовые искры, и в комнате отчетливо запахло грозой. Киран с наслаждением втянул запах живицы и впервые за долгое время ощутил подлинное спокойствие, какое и должен ощущать морвит в присутствии пациента. Он снял левую перчатку и сорвал шляпку прозрачного гриба, которая на ощупь была словно тугое тесто.

– Что бы ни случилось, моя госпожа, не убирайте руку.

Он коснулся указательным пальцем пятна-монеты на ладони Альды и почувствовал, как тумер просыпается. Мое, мое, отдай, не трогай, это мое. Аварица, чья-то позабывшая собственное имя жадность, была из неразумных тумеров, но обладала инстинктами, и те подсказали, что эту руку кусать не следует – можно обломать зубы. Осознать приближение собственной гибели она не могла – по крайней мере, так говорил Иша и так писали в книгах, хотя Киран задавался вопросом, как можно рассуждать о чувствах и мыслях атмы или тумера, если никто и никогда не разговаривал с этими остатками давным-давно распавшихся душ. Он надавил. Мое!!! По коже пробежал холодок, волосы на затылке зашевелились. Черные «вены» дрогнули, и Альда застонала сквозь зубы. Киран запоздало вспомнил о том, что изысканная дама, чья жизнь протекает над облаками, и сын горшечника имеют разные представления о боли – а ведь кое-что из его сумки могло бы помочь… но теперь никуда не денешься, надо продолжать. Если она отдернет руку, придется начать заново; будет больше боли и больше крови, но свой долг ученик морвита все же исполнит.

Он надавил сильней.

МОЕ!!!

По телу прокатилась волна холода, в ушах раздался вопль – пронзительный, но очень, очень далекий. Черные «вены» в мгновение ока усохли и отвалились, следом отвалилась и «монета», под ней открылась глубокая рана с воспаленными краями. Брызнула кровь. Альда опять застонала и со свистом втянула воздух – ткань обрисовала очертания ее рта. В ту же секунду Киран накрыл рану прозрачной массой, которую держал в левой руке, и масса завозилась над поврежденной плотью, словно живая. Чуточку усохла, подстраиваясь под размеры раны. Потемнела, потеряла прозрачность. Еще немного уменьшилась…

– Вот и все, моя госпожа, – севшим голосом сказал Киран, чувствуя себя куда более усталым, чем полагалось после такого простого исцеления. – Не пройдет и часа, как живица полностью излечит рану, даже следа не останется. Я… – Он вдруг осознал, что амрин стоит совсем рядом и лопается от гнева. Почему? Что такого произошло? Киран опустил глаза и понял: на подоле одеяния Альды Арналдо, на той части, что посветлей, виднелись следы крови. – Я прошу простить меня за причиненный вред, госпожа.

С этими словами Киран упал ничком и коснулся лбом пола.

Стало тихо.

Потом Альда Арналдо громко фыркнула.

– Клянусь священным гиацинтом, ты извиняешься за испорченные тряпки? Или за то, что процедура оказалась больнее, чем ты предполагал? Первое – ерунда; второе тебя и вовсе не касается. Поднимись. Посмотри на меня.

Он медлил.

– Сейчас же.

– Моя госпожа, – встрял амрин, – может быть, не стоит…

– Тио-та, почему ты все еще здесь? Мое платье для сегодняшнего вечера готово? Насколько я могу судить, осталось меньше часа. Ступай-ка и проверь, что успели сделать наши девушки без твоего присмотра. А с достойным Кираном, сыном Хани, учеником Иши, я и сама разберусь.

Амрин что-то буркнул, но не стал спорить с хозяйкой. Хлопнула дверь; они остались наедине. Киран медленно поднял голову, собираясь встать, но увидел такое, от чего ему захотелось провалиться сквозь все этажи башни, до самого низа.

Альда Арналдо сняла вуаль.

Конечно, он знал, что Чистые – такие же люди, как прочие жители Ахимсы. Люди, которым… повезло. Однако при виде этого лица первой мыслью было: она не человек, она дух, она атма, Дитя Праха и Пепла, существо из иного, неизведанного мира. Треугольное, с широкими скулами и неимоверно узким подбородком; с изящным носиком и маленьким ртом. Изысканно-бледное, почти белое, из-за чего светло-голубые глаза сияли на нем, будто подсвеченные изнутри. О да, они и впрямь светились – излучали лукавство.

– Скажи-ка, – проговорила она. – Чем питается аварица?

Киран сглотнул. Может, послышалось?..

– Я не выходила из башни, – продолжила девушка. – Только встретилась с торговцем, который привез ткани из Виррии, – старый друг моего отца, мы доверяли ему, как члену семьи… и даже больше. Я перебирала ткани, которые он привез, и почувствовала, как что-то укололо в ладонь. Но всем известно, что тумеры заражают только тех, кто готов их принять, и поэтому я спрашиваю тебя: чем питается аварица? Говори правду, если не хочешь сделаться соседом того торговца в нашей темнице.

Он посмотрел на свои руки – живую и мертвую, – потом перевел взгляд на лицо Альды, такое красивое и такое жестокое.

– Жадностью. Аварица питается жадностью, моя госпожа.

«И вы бы знали об этом, живя у подножия башни, а не на ее вершине».

Она взмахнула длинными ресницами, словно от изумления, а потом расхохоталась. Ее смех был мелодичным, как перезвон серебряных колокольчиков, как пение птицы-полуночника, как сон, как мечта…

– Теперь я понимаю, почему Тио-та и остальные краснели и бледнели все утро, когда я спрашивала их об этом. Зря! Ведь им-то отлично известны мои неуемные желания. И, чтоб ты знал… – Дочь хозяина Гиацинтовой башни резко наклонилась вперед, приблизившись к ученику морвита, который по-прежнему стоял на коленях. – Я всегда получаю то, чего хочу.

Он закрыл глаза.

– Можешь быть свободен, – сказала Альда Арналдо. – Тио-та должен был оставить у дверей кого-нибудь, и этот кто-нибудь проведет тебя наружу. Спасибо, что соизволил прийти и помочь – и мне, и своему учителю, ведь негоже прерывать священную медитацию, верно? Последствия могут быть… плачевными.

Последнюю фразу она произнесла многозначительным тоном, который безошибочно указывал на простую истину: Альде Арналдо – а значит, и ее отцу – известно, что никаких «священных медитаций» у морвитов не бывает.

Киран не запомнил, как вышел из башни.

На следующее утро, выйдя из подвала, Иша сразу понял по лицу старшего ученика, что случилась какая-то неприятность. Он не стал пугать Илу и Каси – позволил всем троим позавтракать в унылом молчании, и лишь потом увел Кирана в библиотеку, где заставил обо всем рассказать.

– Они не знают, – твердо заявил он своим тихим шелестящим голосом. – Арналдо ни за что не позволил бы мне – всем нам – остаться в Ахимсе, знай он правду. Ты все сделал правильно и совершенно напрасно испугался.

– Но я почувствовал! – возразил Киран. – В самом конце она намекнула, что знает…

Иссохшая коричнево-черная кожа на лбу Иши пошла складками – это было равнозначно вопросительно приподнятым бровям.

– Знает – что? Какой-то секрет, и только. Если уж совсем откровенно, Альда пошла в отца: у нее звериный нюх, который позволяет в мгновение ока разыскать слабое место собеседника и вцепиться острыми зубками. Крайне полезное умение для торговца – вот увидишь, она в конце концов превзойдет Алессио Арналдо.

– Получается, я…

– Купился. Поддался. Девчонка обвела тебя вокруг пальца. Как хочешь, так и называй. Да, нельзя исключать, что кто-то из Гиацинтовой башни захочет проверить, нет ли у нас секретов от сильных мира сего. Предоставь это мне. Я морвит вот уже много-много лет и такого навидался, что тебе и во сне не приснится. Я придумаю, какую ложь им скормить.

Помедлив, он прибавил слово, которого втайне ожидал Киран:

– Спасибо.

Юноша воспрянул духом и с обновленным усердием взялся за рутинные дела. Они с Ишей до полудня занимались приготовлением зелий, а Ила и Каси снова учились; потом все вместе сели за стол, и обед шел как обычно – морвит, который не нуждался в еде, беседовал с ними, шутил и смеялся, время от времени задавая каверзные вопросы, чтобы проверить, хорошо ли ученики вызубрили названия тумеров и прочие полезные сведения. Но когда тарелки почти опустели, раздался стук в дверь.

– Мы еще не начали послеполуденный прием, – заметил Каси, бросив косой взгляд на Илу.

– У Великой Избавительницы нет расписания, – возразила девочка. – Она приходит, когда захочет.

Оба посмотрели на свои правые руки: в отличие от Кирана, у них черными были только пальцы, указательный у Илы и большой у Каси. Им предстоял долгий, очень долгий путь.

– Я открою, – сказал Киран, хотя таков был долг младших учеников.

В покрове безмятежности, который окутал их маленькую кухню, появилась прореха, и через нее задувал холодный ветер. Невзирая на утренние слова учителя, Киран никак не мог выбросить из головы вчерашнее приключение и тревожные слова Альды Арналдо. Звериный нюх. Иша не видел, как она на него смотрела. Иша, при всей своей безграничной мудрости, за эти годы так и не понял, где слабое место Кирана…

В глубокой задумчивости юноша открыл дверь – и, вскрикнув, отпрыгнул назад.

На пороге стояла Зои-нэ, оскалив в ухмылке острые зубы.

– Соскучился, малыш? – поинтересовалась она игривым тоном, от которого Кирана затошнило. – Надеюсь, твой учитель закончил медитировать, потому что на этот раз доминус не стал посылать гонцов с просьбой явиться в башню. – Шагнув в сторону, она театрально взмахнула рукой. – Он пришел сам.

Киран увидел, что рядом с их домом стоит большой белый паланкин, изукрашенный затейливым орнаментом в сине-голубых тонах. Носильщиками были не маммуты – просто крепкие молодцы в гиацинтовой униформе, готовые по необходимости не только таскать, но и защищать своего хозяина… хозяина, который, вне всяких сомнений, находился внутри паланкина.

Здравый смысл подсказывал, что Иша все-таки прав, поскольку в ином случае на пороге стояла бы городская стража – впрочем, нет, не стояла бы! Кто стал бы церемониться с маньяком, пьющим «сок души»? Но появление доминуса Арналдо собственной персоной сбивало с толку и лишало дара речи, так что Киран не смог даже выдавить из себя дежурную вежливую фразу. Он просто шагнул в сторону и, невольно повторяя жест Зои-нэ, взмахнул рукой.

Она опять ухмыльнулась и сделала знак носильщикам. Тот, что повнушительней, открыл дверь паланкина, и доминус Алессио Арналдо, один из самых влиятельных жителей Ахимсы, вышел наружу.

Он был высокий – выше Кирана почти на голову – и, подобно Альде накануне, закутан с ног до головы в несколько слоев тонкой ткани, только в его случае черной, а не сине-голубой. Открытыми оставались лишь глаза, похожие на те, что Киран уже видел, но окруженные настоящими морщинами… и от их взгляда внутренности Кирана обратились в лед. Ему хватило самообладания подметить, что лицо доминуса Алессио – та его часть, что виднелась в узкой щели между тюрбаном и густой вуалью, – было загорелым, в отличие от лица дочери. Этот человек проводил внизу, среди простых людей, среди тумеров и атм, достаточно времени, чтобы солнце изменило цвет его кожи.

«Помоги нам, милосердная Госпожа…»

Зои-нэ не двинулась с места; лицо у нее сделалось серьезное. Алессио прошествовал в дом, не сказав Кирану ни слова. Внутри уже ждал морвит, который успел отправить младших учеников в их комнату и надеть свой балахон. Две черные фигуры встали друг напротив друга, одинаково молчаливые и суровые.

– Видишь, имя мое ненавистно, – проговорил Алессио глубоким, приятным голосом. – И зловонно, как навет непристойный…

– …на отрока, чистого сердцем, – тихо договорил за него Иша священные строки.

Доминус кивнул, и хотя он не повернулся, чтобы взглянуть на Кирана, тот отчетливо ощутил, как его взвесили и измерили.

– Чем обязан вашему визиту, доминус Арналдо? – спросил морвит, посверкивая из-под капюшона оранжевыми огоньками глаз. – Неужели мой ученик недостаточно хорошо исцелил вашу дочь? Вы только скажите – он будет наказан за неумелое применение дара Великой Избавительницы.

«Но не за ложь», – подумал Киран, и ему захотелось улыбнуться, пусть в ушах и грохотал пульс, участившийся от испуга.

– С Альдой все более чем в порядке, – сказал Алессио. – И все же именно из-за нее я здесь. Ты обидел меня, Иша…

– Чем же, мой господин?

Вместо ответа Алессио прошелся по комнате, рукой в черной перчатке касаясь всех предметов, которые попадались ему на пути. Стол, заваленный книгами и свитками. Стул с исцарапанной и потертой спинкой. Подоконник, испещренный цветными бликами от витражного стекла. Книжная полка… возле нее доминус задержался и после короткой паузы вытащил анатомический атлас. Аккуратно пролистал, хмыкнул и показал раскрытую книгу Ише.

На развороте художник изобразил полностью обнаженную женщину. Картинка была объемной, многослойной: приподняв грудную клетку, нарисованную отдельно и приклеенную должным образом, можно было увидеть легкие, сердце; в теле открывались и другие полости, позволяя рассмотреть внутренние органы и то, как они соединялись и сочетались друг с другом.

– Моя дочь – не учебное пособие, – ровным голосом произнес доминус.

Киран закрыл глаза, ожидая продолжения, но Алессио не изрек больше ни слова.

Иша издал тихий шелестящий звук, подобие вздоха – морвит не дышал уже не один десяток лет, но сохранил привычки, которые, как он сам считал, сближали его с живыми людьми.

– Мой господин, вы… – Иша ненадолго умолк, и эти мгновения показались Кирану длинными, словно ночи в середине зимы, – совершенно правы, осуждая меня за это решение.

Изо рта Кирана вырвался писк; он сам не знал, каких слов ожидал от учителя, но точно не признания вины за то, чего не было. Иша бросил на него короткий взгляд – будь морвит человеком, выражение его лица наверняка подсказало бы юноше, что происходит и как следует поступить, однако иссохшая коричнево-черная физиономия слуги Смерти была, по обыкновению, непроницаема.

– Но я служу Великой Избавительнице, – продолжил Иша. – Пред Ее вратами стою я, опустив голову. Все мои помыслы лишь о миссии, которую она мне поручила, и подготовка достойного ученика – часть этой миссии.

– У тебя есть дети, Иша? – спросил Алессио.

– Трое, – ответил морвит. – Были. Их судьба мне неведома.

В горле у Алессио что-то заклокотало, однако он ничего не сказал – просто продолжил сверлить морвита взглядом, и миновало еще несколько долгих зимних ночей, прежде чем Иша опустил голову и ровным голосом произнес:

– Простите меня.

Все замерло. Алессио и Иша не шевелились, сам Киран не дышал – но ему показалось, что и снаружи, во всей Ахимсе, жизнь застыла, как будто огромный город мгновенно сковал лед. Дыхание ветра, пение птиц, далекий стук молотков и крики торговцев на базаре – все стихло, звуки растворились в пустоте, и даже сердце Кирана ненадолго остановилось.

– Я хочу, – медленно проговорил Алессио, – попросить тебя об услуге.

– Все, что пожелаете, мой господин, – спокойно ответил Иша.

Гулкие удары в груди Кирана возобновились.

– В моем роду есть традиция, – сказал доминус. – Когда дитя достигает совершеннолетия, оно должно выдержать испытание, которое по-простому именуется Поиск Пути. Путь у каждого свой – я, к примеру, покинул Ахимсу на год и отправился в Хи-Брас, рискуя лишиться благословения Избавительницы. Но совсем не обязательно уезжать далеко и надолго; многим хватило нескольких дней вне дома, среди незнакомых или малознакомых людей, чтобы понять, чему они хотят посвятить свою жизнь.

«К чему он клонит?..» – растерянно подумал Киран.

– А-а… – Иша склонил голову набок, и его иссохшие, почти неподвижные губы слегка изогнулись кверху. – Я понимаю. Да, Алессио, это можно устроить.

Доминус кивнул, расправив и без того внушительные плечи, и произнес очень торжественным тоном:

– Морвит Иша, я прошу тебя принять в своем доме мою дочь, Альду Арналдо. Надеюсь, ты поможешь ей обрести свой Путь. Но если с ней что-то случится… я буду мстить вечно, и даже Владычица Праха и Пепла вас обоих не спасет.

II. Альда

Когда паланкин скрылся за поворотом, Альда стряхнула с платья несуществующие пылинки и повернулась к хозяевам дома, в котором ей предстояло жить на протяжении ближайших… дней? Недель? А может, месяцев? Сколько бы ни повторял отец, что Поиск Пути не обязан быть продолжительным, она-то знала, что написано об Испытании в древних книгах.

Впрочем, Альда втайне была уверена, что управится до начала Фестиваля.

– Рада знакомству, мастер Иша, – проговорила она, улыбаясь. Ее лицо скрывала густая вуаль, но Альда умела улыбаться так, что это было очевидно всем, у кого есть глаза: изгиб бровей, изгиб шеи, изгиб талии… так ли важно, что не виден изгиб рта?

– Мы уже встречались, Альда Арналдо, – тихим шелестящим голосом ответил морвит с верхней ступеньки крыльца. – Просто в тот раз ты была совсем малышкой. И я рад снова тебя видеть.

В дневном свете и под не до конца опущенным капюшоном лицо слуги Смерти было видно во всех подробностях, и в глубине души Альда изумилась тому, что иссохший труп с оранжевыми огоньками в глазницах не вызывает у нее неприязни.

Молодой морвит, Киран, стоял за спиной учителя, скрестив руки на груди и устремив хмурый взгляд на незваную гостью. Руки… «Интересно, – подумала Альда, – что с ним будет? Эта чернота – она постепенно поднимется, захватит локоть, подберется к плечу, пойдет дальше? И в конце концов он станет таким же, как Иша? Или все произойдет в мгновение ока, по воле Великой Избавительницы?»

Да, об этом тоже стоит разузнать поподробнее, пока она не вернулась в Гиацинтовую башню.

Идея принадлежала Альде, хотя отец явно уже задумывался о том, как устроить для нее испытание, потому что согласился быстро. «У морвита тебе ничто не угрожает, – сказал он. – Иша, как и все его собратья, неприкосновенен для жителей Ахимсы. Никто не вломится в его дом, никто не осмелится поднять на него руку. Пока ты с ним и его учеником, ты в безопасности».

Альде с ходу пришло в голову не меньше пяти опасностей, от которых не избавляли ни почетный статус морвита, ни его мудрость, ни всеобщее восхищение и уважение его способным молодым учеником, но она предпочла промолчать.

В конце концов, о чем она будет рассказывать сестрам, если за все время Поиска не столкнется с неприятностями?

– Киран, помоги нашей гостье, – продолжил тем временем морвит, и ученик беспрекословно направился к сундучку, в который служанки Альды сложили ее одежду и прочие немногочисленные пожитки; традиция требовала во время Поиска жить скромно. Киран поднял его на плечо, не замечая веса, и унес в дом.

Безотчетно сжав правую руку в кулак, она подошла к крыльцу и остановилась, глядя снизу вверх на Ишу, который так и не сдвинулся с верхней ступеньки.

– Наше жилище очень безыскусное и маленькое, – сказал морвит. – Самая большая комната – это библиотека, а больше всего времени мы проводим там, где я принимаю пациентов. Младшие ученики познают науку жизни-и-смерти, наблюдая за мной и Кираном. Я не знаю, что найдет здесь дочь доминуса, – или, может, ты желаешь испытать на себе прикосновение Великой Избавительницы? Она не делает разницы между Чистыми и нечистыми.

– Если Она так решит, – ответила Альда, и ей показалось, что светящиеся глаза Иши на миг сделались ярче. – Но я-то всего лишь хочу понять, на что похожа жизнь простых людей. Если будет угодно высшим силам, я стану следующей главой рода – и как же руководить, не зная, каков на самом деле мой собственный город? Не говоря уже о том, что происходит за его пределами…

Иша кивнул.

– Мудрые речи для столь юной девушки. Что ж, Альда Арналдо, входи и будь как дома.

И она вошла.

Альда была старшей из семи дочерей доминуса. Ее мать, Ариэнна из Фиалковой башни, была такой красавицей, что даже наедине с мужем не снимала вуали – ведь от одного взгляда на лицо жены доминус терял волю, дар речи и память, и ревновал он ее безумно… по крайней мере, так говорили слуги. Альда совсем не знала матери; та сбежала еще до того, как дочери исполнился год. Никто не мог объяснить, что именно случилось: то говорили, что ее сердце завоевал торговец из Хи-Браса, и она так захотела быть с ним, что не испугалась даже лишиться благословения Великой Избавительницы; то утверждали, что Ариэнна отказалась от мирских удовольствий и посвятила себя какому-то храму, куда Алессио время от времени втайне от всех наведывается, чтобы посмотреть хоть издалека, как любовь всей его жизни умерщвляет плоть.

Так или иначе, вместо матери у Альды был ее единственный портрет – в накидке, под вуалью! – да много нянюшек, от которых она постоянно сбегала, едва начав ходить, и в гордом одиночестве изучала бесчисленные комнаты с коридорами огромной башни, пока ее не обнаруживали и не возвращали в детскую. Когда Альда подросла и узнала ту часть истории своей матери, которую слугам было позволено рассказать, она спросила себя: уж не боится ли Алессио Арналдо потерять дочь так же, как потерял первую жену? К тому времени доминус снова женился, обзавелся еще тремя дочерьми, но все равно то и дело замирал перед портретом укутанной в шелка Ариэнны и смотрел в ее нарисованные глаза со странным выражением лица.

Альда взрослела, и у нее оставалось все меньше возможностей сбегать из-под надзора, да и башня теперь вовсе не казалась такой огромной и привлекательной – в отличие от мира у подножия. Дочь Арналдо была вынуждена проводить время с сестрами, с гостями, со слугами, которые – по подсказке доминуса – начали приходить к ней, а не к его нынешней, вот уже четвертой жене, с вопросами, как им делать то и это. Она все замечала – и понимала, куда ведет этот путь. Она была не против.

И все же, все же…

В доме морвита ей выделили на втором этаже комнату размером с небольшой платяной шкаф, даже без кровати – здесь, как и почти во всей Ахимсе, спали на тюфяках. Альда удивилась, но не расстроилась: она уже почувствовала, что на земле теплее, чем в Гиацинтовой башне с ее вечными сквозняками. Двое младших учеников, чьи имена она тотчас перепутала, все время выглядывали из-за угла, наблюдая за тем, как Киран и Иша водят гостью по дому. Потом внизу звякнул колокольчик, и они умчались прочь.

Иша посмотрел на Кирана.

– Это пациент, – хмуро буркнул тот, устремив на Альду такой взгляд, каким, наверное, удостаивал самые мерзкие тумеры. – Нам надо к нему. Э-э… мы уже позавтракали, но если…

– Я не голодна, – перебила Альда. – Но устала. Кажется, мне надо немного полежать.

Иша медленно кивнул, потом повернулся и ушел. Киран последовал за ним.

Альда заперлась в своей комнате, вытащила из сундука простую темную накидку, которую выменяла у горничной на флакон духов (духи были платой не за одежду, но за молчание), и быстро надела вместо светло-голубой, в которой ее привезли из башни. Белую густую вуаль, вполне обычную, она оставила.

Чтобы успеть разобраться с Поиском до начала празднования – всего-то за три дня, – следовало приниматься за дело, а не сидеть в четырех стенах, ожидая, пока морвиты вылечат всех больных и вспомнят про свою гостью.

Да и зачем они ей, право слово?..

Узкая улица, на которой стоял дом морвита, перешла в торговые ряды, где Альда сперва растерялась от шума и пестроты. Она остановилась, перевела дух. «Это не сложнее, чем прием на триста человек, из которых чуть ли не половина стремится обсудить с отцом – через тебя – какое-нибудь важное дело. Ну, вперед…»

В черной накидке и с лицом под белой вуалью, в плотных кожаных перчатках и крепких башмаках Альда чувствовала себя достаточно защищенной от большинства известных тумеров, чтобы совершить небольшую прогулку в одиночестве. Атмы и особенно тумеры обычно цеплялись к человеку, когда тот прикасался к чему-то или кому-то – оттого-то все в Ахимсе кутались в ткань с ног до головы, оставляя на виду лишь глаза; впрочем, Альда быстро заметила, что так одета едва ли треть прохожих. Остальные – от безрассудства? от отчаяния? – разгуливали почти голыми, в одних набедренных повязках или легких платьях с открытыми руками и плечами.

И, конечно, у них были атмы.

Слуги в Гиацинтовой башне, как и в остальных обиталищах Чистых, и сами оставались почти чисты. Приращения допускались только для охранников и некоторых слуг, с согласия хозяев, а за серьезную заразу, подхваченную в городе, наказывали и выгоняли. Иной раз служанки, которых посылали на рынок за продуктами, тканями и разными мелочами, могли подцепить все ту же аварицу; подобные мелочи прощали. Поэтому Альда видела воочию маловато атм, хотя читала о множестве.

До сегодняшнего дня…

Высокий мужчина в кожаных доспехах, с луком за спиной, со шрамами на лице; вдоль скул и спинки носа – пурпурные пятна, по центру которых шевелятся пучки маленьких щупалец. Видж, дающий носителю болезненно-острый слух и зрение как у орла. Полезные качества для того, кто сделал своим ремеслом войну.

Худощавая торговка пряностями скользнула по Альде взглядом белых глаз с черными точками зрачков. Не слепая, наоборот – эта атма, шерпте, придавала ей особую прозорливость, способность по выражению лица понять, стоит ли уговаривать клиента развязать кошелек или лучше уделить внимание кому-то другому.

Чуть дальше, в закутке между лавками, сидел нищий. Сквозь кожу на груди просматривалось что-то темное, как будто ребра обвивали толстые змеи; одна рука превратилась в бесформенный кусок плоти, обтянутый зеленовато-коричневой кожей, а лицо… кожа сползала с него расплавленным воском, и под нижними веками обнажилось красное живое мясо. Альду замутило, она сделала шаг назад и столкнулась с прохожим.

Который шустро схватил ее за запястье.

– Эй! – вскрикнула дочь доминуса, которую в последний раз так хватали в пятилетнем возрасте, когда она пыталась украсть спелый альбарик у кухарки.

Несколько человек обернулись на крик, но лишь двое шагнули в ее сторону, чтобы миг спустя передумать и вернуться к своим делам. Альда взглянула на человека, который держал ее за руку, – высокого широкоплечего мужчину в такой же, как у нее, защитной накидке и плотной вуали. Из-под вуали на дочь доминуса дерзко и вызывающе смотрели золотисто-карие глаза. Незнакомец поднял свободную руку и отстегнул вуаль, так что она упала на одну сторону. Лицо у него было красивое – молодое, волевое, с правильными чертами, – но вот улыбка…

– Куда спешишь, красавица? – спросил он низким приятным голосом, продолжая улыбаться слащаво и омерзительно.

Альда моргнула, не в силах справиться со странным противоречием. Не то чтобы ей не случалось сталкиваться с красивыми, но дурными людьми в башне; однако в этом человеке ощущалось что-то в особенности дурное.

– И да, я вижу, что ты красавица, – продолжил он, окидывая ее взглядом с ног до головы. – Ткань мне не помеха, знаешь ли.

«А-а, ну да. Конечно».

Радужки его глаз – два золотисто-коричневых вихря на белом фоне – наделяли нахала способностью видеть сквозь одежду. Самое то, чтобы выискивать спрятанное оружие или кошельки… и беспрепятственно разглядывать женщин. Она читала о такой атме, хотя и не помнила, как та называется.

Альда против собственной воли покраснела и сердито прикусила губу.

Это был один из тех опасных поворотов, которые дочь доминуса держала в уме с самого начала, но в ее планы не входило ввязываться в неприятности так быстро! Что ж, надо как-то выкручиваться. Она перестала вырываться из хватки незнакомца, шагнула ближе, улыбаясь, и тут…

– Кхе-кхе, – раздалось у нее за спиной. – Аджит, ты не мог бы отпустить мою гостью?

Альда закрыла глаза.

– Гостью? – визгливо-обиженным голосом переспросил юноша с глазами-атмами. – С какой стати у морвита гости, зануда Киран? Вы постоялый двор открыли? Что-то я не заметил!

– Эй, придержи-ка свой длинный язык! – встрял кто-то третий. – Ты говоришь про мастера Ишу, Аджит! Не забывайся!

«Значит, – подумала Альда, – обижать мастера Ишу нельзя, а какую-то девицу на улице – запросто». Знал бы этот прохожий, кто она такая…

Между тем в толпе послышались и другие возмущенные голоса, и стальная хватка на ее запястье разжалась. Альда приоткрыла один глаз и успела увидеть, как омерзительный Аджит, прежде чем скрыться, бросает на Кирана испепеляющий взгляд. Ученик морвита встал рядом с нею и, любезно улыбаясь, замахал руками – дескать, все закончилось, можете расходиться. Что они и сделали. Когда Альда и Киран остались наедине посреди потока рыночных посетителей, он повернулся к ней и с серьезным видом спросил:

– Может, вас какая-нибудь шальная атма подбила на эту выходку, госпожа Альда? Я о таком не читал, но я всего лишь ученик, не настоящий морвит. Знания мои неполны.

Ну и шутки! Она прищурилась и жестким тоном ответила:

– По-твоему, стремление к свободе не может быть подлинным свойством моей души? Это почему же? Уж не в том ли дело, что я женщина? Или в том, что я…

– …из тех, о ком не стоит кричать посреди улицы, – перебил Киран. – Нет. Всего лишь в том, что я невольно навлек угрозу на своих близких. Господин Арналдо недвусмысленно дал понять, что если хоть волос упадет с вашей головы…

– Преувеличение, – перебила Альда. – Конечно, если меня разорвут на части или покалечат так, что и живица не поможет, вам несдобровать. Но ведь этого не случится? А чего-то другого бояться не следует.

– И тем не менее будет лучше, если вы вернетесь в наш дом.

– И буду сидеть там в четырех стенах день за днем, пока отец не решит, будто испытание закончилось? – Внезапно Альде пришло в голову, что именно на это и рассчитывал Алессио Арналдо. – Вот уж нет!

Киран тяжело вздохнул и продолжил смотреть на нее, ничего не говоря.

– Вот что, – заявила Альда Арналдо тем тоном, которым приказывала горничным вывести пятно с любимой накидки. – День в самом разгаре, времени до вечера более чем достаточно, я здесь, ты здесь – значит, сейчас ты покажешь мне город. Можешь вести куда угодно, главное, будь рядом… поскольку лишь в этом случае я не попаду в неприятности и твой драгоценный учитель не пострадает. Хотя, скажи на милость, какой вред можно причинить живому тру… тому, кто и так уже не живет?

– Если бросить морвита в чан с черной водой, – тихо и серьезно ответил Киран, – его тело и душа распадутся на мириады частиц, и каждая будет страдать. Даже Великая Избавительница не в силах собрать их все, чтобы снова сделать душу целой. Иша будет мучиться до конца времен вместе с Сонмом Пропащих. Думаю, доминус имел в виду именно такую участь.

– Но у нас в башне… – начала Альда и умолкла. Она хотела сказать, что в Гиацинтовой башне нет ни капли черной воды, но сообразила, что заявлять такое было бы весьма самонадеянно.

– Послушай, Киран. – Альда шагнула ближе и взяла его за руку. Левую. – До Фестиваля осталось три дня. Помоги мне изучить город за это время, и я вернусь домой, оставлю тебя и Ишу в покое. Я действительно не желаю вам зла – Иша столько хорошего сделал для Гиацинтовой башни! Но и ты пойми, мне… мне это нужно.

Киран вздохнул, и на его лице впервые за все время их знакомства появилась слабая улыбка.

– Да, – сказал он. – Я помню. Вы всегда получаете то, чего хотите.

III. Киран и Альда

И все-таки он уговорил ее провести остаток дня дома.

Наблюдая за странной гостьей, Киран думал: наверное, она испугана и сбита с толку сильней, чем готова признаться даже самой себе. Он попытался вообразить, что впервые в жизни попал на рынок, к тому же без сопровождающего, и содрогнулся от ужаса – весь этот шум и гам, бесчисленное множество людей и такое же бесчисленное множество тумеров и атм, ох, это не для слабых духом… Хотя она, конечно, не слабая. Очень даже наоборот.

Когда они вернулись, Альда сняла вуаль, и ее треугольное лицо с огромными светло-голубыми глазами показалось ему еще прекраснее, чем накануне. Под накидкой она была в бело-голубом платье, расшитом узорами в виде цветов и стилизованных животных, которых едва можно было отличить друг от друга, так они переплетались. Платье было закрытое, с высоким воротником; на шее висело ожерелье из мелких бусин перламутрово-белого цвета, перемежающихся миниатюрными серебряными фигурками. Заметив, что Ила и Каси ими заинтересовались, Альда принялась демонстрировать каждую, объясняя:

– Вот крылатый конь Лун-та, он несет на спине драгоценный камень, дарующий исполнение всех желаний – но только тому, кто достаточно силен, чтобы угнаться за ветром, и достаточно умен, чтобы его поймать. Семейная легенда повествует, что моему прапрапрадеду это удалось – но я думаю, он просто был везучим торговцем… А вот – ветка свиды, кровавого древа. В него перевоплотилась моя прапрапрапрабабка, когда Князь Полуночный измучил ее своей безответной любовью. Говорят, он превратил всю ее родню в Детей Праха, но это неправда – ведь иначе наш род прервался бы! Вот дева-птица Аэлла, которую привез с Хи-Браса прапрадед – в Гиацинтовой башне сохранился портрет, она была красивая, но вздорная и в конце концов сбежала, разбив прапрадеду сердце. Так, что тут еще…

Киран заслушался, однако в какой-то момент очнулся и ощутил на себе внимательный взгляд Иши. Ему стало стыдно: ладно младшие ученики, они еще дети, а он? Глаза-огоньки морвита глядели на Кирана, и, руководствуясь интуицией, порождением долгих лет ученичества, юноша понял: происходящее веселит его учителя – но и тревожит.

Предстоящие три дня внезапно показались целой вечностью.

Но деваться было некуда. Киран принялся готовить ужин, размышляя о том, что же завтра делать с Альдой Арналдо, куда повести, что показать – и, главное, как позаботиться о ее безопасности? Случайная встреча с Аджитом, предводителем рыночных воров, которого побаивалась даже городская стража, продемонстрировала, что дочь доминуса может с легкостью попасть в беду, даже если отдалится на шаг. И, разумеется, чем дальше от дома Иши, тем хуже знают самого морвита, а уж его ученика – и подавно. При мысли о том, что придется разгуливать по Ахимсе, выставив напоказ мертвую руку, Киран расстроился. Но, конечно, ради безопасности Альды – а значит, Иши и всех остальных – он был готов и на это.

Ни Кирану, ни Альде, ни Ише, ни доминусу было невдомек, что тем же вечером в Ахимсу прибыл некий торговец, чьего имени история не сохранит. Средних лет, худощавый, совершенно лысый, с унылым и больным лицом, он приехал из городка под названием Исток, что впоследствии сочли мрачной иронией судьбы. На одном из многочисленных рынков столицы он успел пожать руки двум собратьям-торговцам и ненароком коснуться пятерых случайных прохожих, а потом, кашляя и щуря слезящиеся глаза, отправился на постоялый двор, где дотронулся до хозяина, его жены и горничной.

После чего лег спать, и вся Ахимса уснула вместе с ним, ни о чем не подозревая.

День первый

– Итак, куда ты меня поведешь?

Они стояли у дома морвита. Альда теперь знала, что если свернуть направо, через два квартала попадешь на рынок; там было интересно, однако сегодня ей хотелось увидеть что-нибудь другое. Налево? Вчера ее привезли в паланкине с этой стороны, но по дороге она не поднимала шторки на окнах и ничего не видела. Они сделали немало поворотов, так что…

– Я покажу вам одну из самых красивых улиц этого города, – сказал Киран. – В нашем округе, да и в соседних ей нет равных. Конечно, праздничное убранство пока что закончено лишь наполовину, но так даже лучше – на третий день увидите, как она станет еще чудеснее.

Альда кивнула, пряча улыбку под вуалью. Киран разнервничался и стал выглядеть моложе; она вдруг поняла, что ученику морвита всего-то лет восемнадцать – то есть он старше ее не более чем на год-два. Как странно… во время их первой встречи дочь доминуса глядела на своего спасителя с благоговением, хоть и не сняла привычную маску высокомерия, а теперь ей все время хотелось взять его за руку – левую! – и ободряюще сжать пальцы.

«Это ведь всего лишь прогулка по городу в, смею надеяться, приятной компании».

Они пустились в путь. Киран свернул в узенький переулок, за которым открылся лабиринт лестниц, коротких и длинных, прямых и извилистых, зажатых между непривычно низкими домами – точнее, не такими уж низкими, повыше двухэтажного жилища морвита, но ей они казались карликовыми. Альда с трудом понимала, как там можно жить постоянно, недели, месяцы, годы – ведь ее комната у Иши, при всей своей крошечности, была лишь временным пристанищем, а не тем местом, где предстояло проводить половину отведенного судьбой времени. Альда привыкла постепенно заполнять собой каждую пядь окружающего пространства и не сомневалась, что этой комнатушки и этого домика ей надолго не хватит.

Преодолев витиеватый маршрут по улицам-лестницам, они оказались… в цветочном лесу.

Альда тихонько ахнула, ступив на черные каменные плиты этой улицы и устремив взгляд наверх, где густо переплелись ветви с синими, лиловыми и фиолетовыми цветами огромного размера, в которых с трудом можно было узнать розы. Лепестки кое-где тихонько, плавно опадали на овеянную сиреневатыми тенями мостовую, но большей частью ветви были покрыты бутонами. Она попыталась представить себе, каким будет это место на пике цветения – и не смогла.

– В Ахимсе растут не только гиацинты, – вполголоса заметил Киран, явно довольный произведенным впечатлением.

– Уж я-то знаю… – отозвалась Альда. – Я познакомилась со всем цветником, когда еще пешком под стол ходила, как выражается Зои-нэ. Но такой красоты нет ни в одной из Башен…

– А как же те светящиеся… растения, которые я видел внутри?

– Лунники. – Она скривилась. – На самом деле это не цветы. Когда-нибудь увидишь их вблизи и сам поймешь. К тому же они не пахнут. А роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть…

Она не договорила – пошла вперед, продолжая разглядывать улицу. Постепенно сквозь переплетение ветвей проступала основа – то деревянная, то металлическая – чудесного коридора. Но под цветочной крышей шла совершенно обычная жизнь: здесь торговали, носили корзины с покупками, бегали с поручениями, выкрикивали новости, чинили обувь и шляпы, шили одежду…

А сверху тихонько падали лепестки огромных цветов.

– Мне кое-что пришло в голову, – раздался позади голос Кирана. – Наверное, это глупая идея, и я о ней пожалею, но…

– Но? – Она повернулась к нему с улыбкой.

– Вы правда хотите узнать, как живут простые люди?

Семья горшечника Хани обитала в доме, похожем на улей. Его строили десять поколений: каждое добавляло если не этаж, то хоть пару комнат, а прапрадед соорудил новую крышу, но ему не хватило черепицы – и соседи помогли, отчего эта самая крыша пестрела самыми разными оттенками красного и коричневого. Здесь жили почти все родственники Кирана, и он выдохся, не перечислив Альде и половины имен.

– Хватит, хватит! – со смехом воскликнула она. – Не думаю, что все они сидят дома и ждут меня, так что ограничься теми, кого мы на самом деле встретим.

Ученик морвита, поддавшись запоздалому смущению, покраснел и кивнул.

Они стояли посреди внутреннего дворика, чьи восточная и частично южная стены были оплетены древней лозой с крупными и сладостно пахнущими светло-сиреневыми кистями цветков. Лозу привезла из дальних странствий одна из прабабушек Кирана вместе с легендой о том, что та якобы произрастала из тела поверженного огнедышащего чудовища, – о чем он не преминул сообщить Альде.

В ответ дочь доминуса кивнула и деликатно заметила, что у нее устали ноги.

– Что ж… – Киран перевел дух. – Идемте в дом.

Как и ожидалось, отца и двух старших братьев они застали за работой, и если появление Альды Арналдо удивило горшечников, они не подали вида, встретив гостью сердечными улыбками, точно старую знакомую. Потом прибежала мать Кирана – ей спокойствие далось труднее, но врожденное гостеприимство помогло одолеть страх перед Чистой. Не прошло и четверти часа, как все они уже собрались за длинным столом, на котором юные племянницы Кирана расставили лучшую посуду и разложили нехитрое угощение: орехи, сушеные альбарики и маритимы, свежие лепешки из пресного теста и прочую безыскусную еду, которую в доме Альды ели, наверное, только слуги.

Гостья вела себя на удивление вежливо, не обронила ни единого слова, способного оскорбить или смутить обитателей дома под разноцветной крышей, и все они постепенно расслабились в ее присутствии, стали похожи на самих себя, какими их знал Киран. Дядя Суман принялся сыпать шутками, над которыми собравшиеся искренне хохотали, и казалось, ничто не в силах испортить этот неожиданный маленький праздник.

Но в какой-то момент Хани посмотрел на Альду и спросил:

– И все же, госпожа моя, позвольте узнать: что привело вас в этот веселый и вполне счастливый, но при этом бедный дом?

Альда, которая сидела, выпрямив спину и изящно сложив на коленях тонкие руки, улыбнулась и ответила:

– Полагаю, судьба.

– Так оно и есть, – раздалось в ответ, но говорил не Хани.

Киран вздрогнул и обернулся: на пороге стояла единственная родственница, которую он сегодня не хотел видеть. Тетя Анкита. К счастью, ее лицо было скрыто под густой черной вуалью, но сладковатый запах, который источал тумер, распространялся по комнате стремительно – он как будто по собственной воле тянулся к людям.

– Тебя привела судьба, – продолжила Анкита, – и ты даже не догадываешься, как мало осталось времени. Считанные дни.

Альда посмотрела на вновь прибывшую с искренним удивлением, потом перевела взгляд на Кирана, словно спрашивая: «Кто это и чего она хочет?» Зная характер тетушки, он тотчас же встал, схватил Альду за руку и почти насильно вынудил подняться.

– Мама, папа, мы благодарим вас за гостеприимство.

Анкита попыталась сказать что-то еще, но двоюродные сестры Кирана уже взяли ее за руки и принялись уговаривать вернуться в свою комнату.

– Нам пора, – продолжил Киран, чье хорошее настроение исчезло без следа. – Может, мы еще заглянем как-нибудь.

Последнее, конечно, было ложью – он сам не знал, кому она предназначалась.

Когда они вышли на узкую извилистую улицу, озаренную лучами заходящего солнца, и направились обратно, Альда демонстративно откашлялась и через секунду спросила:

– Ну и что это было? Точнее, кто?

– Тетя Анкита, – со вздохом сказал Киран. – Она сене-ке-лие, Видящая.

– И… что же это значит?

«А, ну да. Разумеется».

– У нее… тумер, который позволяет заглядывать в будущее. Ненадолго – в лучшем случае, дня на три. К ней приходят с вопросами о потерянных вещах и детях, о том, пригласит ли на свидание любимый, о погоде на завтра, о ценах на фрукты или что-то еще… хотя с ценами она обычно ошибается. В трудные времена Анкита зарабатывала деньги для всей семьи, за что мы ее очень ценим и уважаем.

Альда сухо рассмеялась.

– Да? Что-то я не заметила особого уважения в том, как быстро ты увел меня, стоило ей появиться.

– Тут такое дело… – Киран опять тяжело вздохнул. Он знал, что напоминает сейчас побитую собаку, но никак не мог вернуть себе достойный вид, потому что собственный поступок ему сильно не нравился, – но и выхода у него не было. – В последнее время Анкита ведет себя странно. Раньше она принимала клиентов, сидя за ширмой, – ну, так положено у Видящих, – но теперь все чаще выходит к ним. И говорит то, о чем не спрашивают. Вот как сегодня, про судьбу.

Альда остановилась прямо посреди дороги, и ему пришлось тоже остановиться, развернуться к ней лицом.

– Может, я хотела узнать, о какой судьбе она говорила.

Киран покачал головой.

– Ее тумер очень… непростой. Я точно не знаю, как он действует, но мне известно одно: все Видящие рано или поздно сходят с ума. Я бы на вашем месте не верил ее словам.

– А почему же вы его не изымете? – спросила Альда, неприятно изумленная. – Почему просто сидите и… и… смотрите, как любимая тетушка теряет разум?

– Это убьет ее тело, – ответил Киран.

Пауза.

– И ничего нельзя сделать? – тихо спросила Альда.

Он покачал головой и, лихорадочно соображая, как бы перевести разговор на менее тревожную тему, вдруг заметил какое-то шевеление на дороге. Альда вопросительно вскинула бровь: она тоже увидела нечто странное и мгновенно утратила интерес к тетке Кирана вместе с ее тумером.

– Что это? – спросила девушка.

Вокруг в больших количествах прорастала живица. Прозрачные грибы выскакивали из всех дыр и щелей в камнях мостовой и высоких стен. Шляпки росли и утолщались на глазах; запахло грозой. Киран вновь проявил непочтительность – схватил Альду за руку и потянул за собой, сам не зная, куда собирается бежать.

Так или иначе, он опоздал.

Из-за поворота дороги вышли трое. Впереди неторопливо шагал высокий широкоплечий мужчина, над плотной вуалью которого сияли золотисто-карие глаза. Тот самый король карманников Аджит, с которым Альда успела повстречаться накануне. Киран обернулся – сзади подходили еще двое приспешников короля, одетые посмелее и с открытыми ухмыляющимися лицами.

Пятеро…

Киран выпрямился и с каменным лицом спросил, заранее зная ответ:

– Что тебе надо, Аджит?

– От тебя, маленький морвит, ничего, – небрежно ответил король карманников. – А с твоей спутницей я поговорю отдельно… без свидетелей. Шел бы ты, право слово, домой. Вдруг там ждет кто-то, кому ты сможешь помочь?

Он все же бросил короткий взгляд на заросли живицы, и Кирану показалось, что в золотисто-карих глазах мелькнуло недоумение. Ученик морвита и сам недоумевал: он, как и все, знал, что живица прорастает в больших количествах там, где вот-вот прольется кровь, но…

Никто не в силах предугадать, кому предстоит ее пролить.

– Ты ее не получишь, – сказал Киран, чувствуя себя ужасно от того, как пафосно и глупо это прозвучало. Его зрение и слух болезненно обострились, и он услышал ритмы: ровное и спокойное дыхание противников, торопливое сердцебиение Альды… и что-то еще.

– Мой отец сделает так, что ты будешь страдать вечно, – тихо проговорила Альда. – Вы все будете страдать.

– Я бы сказал, что оно того стоит, – насмешливо ответил король карманников, – но, по правде говоря, если кому-то и суждено пострадать, то явно не мне или моим друзьям.

С этими словами он шагнул вперед, мимо Кирана, не сводя взгляда с Альды. Киран же, сам того не ожидая, резко повернулся и схватил Аджита за лицо обеими руками. Король карманников, наделенный инстинктами бойца, мгновенно ответил, отбил его руки… впрочем, нет – только левую. Удар был такой силы, что Киран взвыл от боли, но второй вопль издал Аджит: пальцы правой руки ученика морвита впились в его кожу выше скулы и как будто проросли внутрь глазницы. Сам Киран при этом ничего не почувствовал, его правая кисть – его мертвая кисть – совершенно онемела, и пальцы действовали словно сами по себе.

Рывок – хруст – и брызги крови хлынули на шляпки живогрибов.

Секунда превратилась в вечность: очень смутно воспринимая звуки, которые издавал Аджит, Киран уставился на глазное яблоко в своей правой руке, студенистый шарик с пучком шевелящихся отростков. Ну конечно, это была атма, позволяющая видеть людей сквозь одежду. Атма, сросшаяся с плотью так, что отделить их друг от друга без серьезного ущерба не смог бы даже сам Иша. За такое удаление морвит все равно отлупил бы ученика палкой – он постоянно грозился это сделать в первый год обучения, пока Киран не набрался опыта и постоянно совершал ошибки.

Зажимая одной рукой рану, Аджит сжал другую в кулак и ударил Кирана по лицу. Ученик морвита отлетел на несколько шагов; сознания он не потерял, но мир вокруг мгновенно заволокло багровыми сумерками, и все звуки стихли. В этой зловещей молчаливой полутьме он видел только Альду, которая стояла очень прямо в своей темно-синей накидке и как будто излучала слабый свет.

А потом… потом чей-то силуэт пронесся мимо, врезался в Аджита, и настал черед короля карманников взлететь над мостовой и зарослями живицы.

Вновь прибывший на этом не остановился. Двигаясь с быстротой молнии, он – или она? – кинулся к ближайшему соратнику Аджита и, судя по взблеску стали, полоснул его ножом по горлу. Вор упал. Следующий враг попытался сопротивляться, но это лишь заставило неведомого союзника потратить на него лишнюю секунду.

Киран с облегчением перевел дух и закрыл глаза.

– Очнись, – дрожащим голосом проговорила Альда. – Очнись, пожалуйста.

Ученик морвита лежал на мостовой, совершенно неподвижный и белый, словно мел. Он как будто не дышал.

– Не касайтесь его руки, – посоветовала Зои-нэ, заглядывая Альде через плечо. – Кто знает, вдруг благословение Великой Избавительницы действует и после, хм, смерти? Если вы потеряете душу, доминус будет целую вечность рвать меня на части…

– Он не перестал жить, – раздраженно ответила Альда, но прислушалась к совету телохранительницы и чуть отодвинулась, чтобы случайно не коснуться правой кисти Кирана. Черный и сухой указательный палец действительно чуть-чуть подергивался, если только это не был обман зрения.

Двум ворам Зои-нэ перерезала горло, а Аджиту сломала ногу. Двое оставшихся, залепив свои раны живицей, помогли королю карманников встать и уволокли прочь в жутком молчании, даже не взглянув на павших товарищей. Альда тряслась от эмоций, руки и ноги слушались ее с трудом. Еще до того, как воры скрылись из вида, она кинулась к Кирану; ученик морвита лежал, словно мертвый, и левая сторона его лица медленно наливалась синевой.

Не этим должен был закончиться ее Поиск…

– Я знала, что отец пошлет кого-то следить за мной, – тихо проговорила она, не сводя глаз с лица Кирана. – И догадывалась, что это будешь ты. Или вас несколько?

– Несколько, – подтвердила Зои-нэ и принялась разглядывать свои ножи. – Но Балу и Бабара я отправила следить за Аджитом, потому что вчерашнее происшествие на рынке мне не понравилось. Видимо, он оказался хитрее и ускользнул от них… – Она тяжело вздохнула, спрятала клинки в ножны. – Смелый мальчик. Но в этом мире лишь раз в тысячу лет рождаются люди, способные словом останавливать оружие. Он, к сожалению…

– …не из их числа? – тихо и невнятно сказал Киран.

Альда ахнула, Зои-нэ тихонько рассмеялась. Ученик морвита завозился, открыл правый глаз и взглянул на них с непонятным выражением лица. Альде понадобилось несколько секунд, чтобы понять: он пытается улыбнуться.

– Я и не рассчитывал, – продолжил он и поморщился от боли в разбитом лице. – Я просто делал то, что должен. Как всегда. Помогите мне… подняться.

Зои-нэ деликатно отпихнула Альду и подняла Кирана одной рукой – казалось, приложи она чуть большее усилие, и он повиснет над землей, словно котенок или щенок.

– Я должен… – Он умолк, поморгал правым глазом и посмотрел… куда? – Я должен ими заняться. Мне еще нельзя, но кто-то же должен.

– Кем заняться? – спросила Альда и тут же поняла: мертвецы. Он говорил о мертвецах. Это стало неприятным напоминанием о том, что истинным долгом морвита было избавление души от посмертных страданий, а не тела – от прижизненных.

Взмахом руки отказавшись от поддержки Зои-нэ, Киран подошел к первому вору и, шатаясь, опустился на колени. Посидел так несколько секунд, потом вздохнул и положил правую руку на грудь трупа, прямо на темное и все еще влажное пятно крови. Закрыл глаза, что-то сказал.

Его черную кисть свело судорогой, пальцы вонзились в мертвую плоть, в точности как прежде – в лицо короля карманников. Альде показалось, что она услышала не то вздох, не то всхлип, а вслед за ним – далекий раскат, похожий на гром. Краем глаза она увидела, как морщится Зои-нэ, и поняла, что ей не померещилось.

Киран встал, побрел ко второму мертвецу, и все повторилось.

– Идем домой, – сказал он, взглянув на Альду с таким измученным лицом, что у нее сжалось сердце. – Я очень устал.

И они пошли домой.

В это же самое время безымянный торговец, которому на протяжении дня становилось все хуже, вернулся на постоялый двор, сумев-таки вопреки слабости заключить пять сделок и коснуться в общей сложности двадцати трех человек. Теперь он попросил хозяина, чтобы ужин принесли в комнату и оставили на столике у двери, а сам рухнул на тюфяк, не сняв сапоги, и заснул, чтобы уже не проснуться.

Он был слишком слабым для той черной атмы, которую принес в великий город.

Впрочем, атма уже нашла себе множество достойных, крепких носителей.

День второй

– Разве это не против правил? – спросил Киран. Левая половина его лица была багрово-желтой и одутловатой, но после того, как вчера над ним весь вечер хлопотал морвит, левый глаз открывался почти так же широко, как и правый. – Разве ты не должна вести свой Поиск сама, без помощи охранников?

Альда поморщилась.

– Полагаю, – сказала она, – это не единственный случай, когда мой отец пошел наперекор правилам.

Они сидели на высокой стене, которая огораживала сад в восточной части округа Битых Горшков. Чтобы на нее забраться, пришлось пересечь чужой внутренний дворик, рискуя привлечь к себе внимание хозяина, важного чиновника из городской канцелярии, или кого-то из его домашних. «Никто не выйдет, – с уверенностью заявил Киран. – Я часто здесь бываю, в послеполуденные часы все они отдыхают. Никто ничего не заметит, даже если мимо пройдет армия». Дворик Альде понравился: маленький и уютный, заросший буйной зеленью, в которой почти утонули беседка и две купальни для птиц.

Рисковать стоило: отсюда открывался вид на город, каким Альда его еще ни разу не видела. Когда она смотрела на Ахимсу из окон Гиацинтовой башни, ее взору открывались лишь крыши самых высоких строений, а все прочее тонуло в тумане. Сейчас она не видела ни тумана, ни облаков; небеса сияли болезненно-яркой синевой, и лучи солнца щедро раскрашивали в золото дома, храмы, башни, мостовые, арки и стены вроде той, на которую забрались они с Кираном. Ахимса была чашей, испещренной золотисто-зелеными узорами и наполненной ароматным вином, чей запах – запах корицы, перца, амомума, турмерика и чего-то невыразимого, немыслимо прекрасного – к ним время от времени приносило ветром. Альда отстегнула вуаль и, закрыв глаза, подставила ветру лицо.

Она еще ни разу в жизни не ощущала такого умиротворения.

– А мне никто не дал шанса найти что-то свое, – задумчиво проговорил Киран, рассматривая правую руку. – Ты не подумай, что я злюсь на Ишу или в чем-то его обвиняю. Если бы не он, тумер бы в конце концов пожрал мое сердце, мое тело перестало бы жить, и какой-нибудь морвит отпустил бы мою душу, как я вчера отпустил души тех… нехороших людей. Он дал мне цель, дал смысл. До него я лежал и смотрел в потолок; там было, знаешь ли, сорок две трещины, и я каждую отследил от начала до конца. Но… эти цель и смысл я не выбирал. У меня даже не спросили, хочу ли я их.

Альда внимательно посмотрела на него.

– Может быть, – сказала она так же задумчиво и неторопливо, – мне вовсе не хочется странствовать по огромному городу в сопровождении малознакомого юноши, рискуя покалечиться или перестать жить. Может, я хотела бы сейчас сидеть в своей комнате на мягких подушках, слушать, как служанка играет на лютне, пить прозрачное как слеза вино и вкушать… какие-нибудь яства.

– Тебе и впрямь этого хочется?

– Может быть, – повторила Альда, улыбаясь самым краешком рта.

Киран тихонько рассмеялся.

– Да, я понял. Бессмысленно рассуждать о тех вещах, которые мы все равно не в силах изменить.

Альда снова перевела взгляд на город.

С утра они гуляли по округу Битых Горшков; ученик морвита знакомил ее с лавочниками и лоточниками, не забывая поведать о том, как он или Иша их лечили. Наверное, многим они помогли отпустить близких и друзей, но Альда уже заприметила, что об этом слуги Великой Избавительницы предпочитают не говорить – по крайней мере, при посторонних. Она вновь и вновь мыслями возвращалась к тому, что случилось накануне, и в ее памяти звучал тот самый вздох-всхлип, за которым следовал раскат грома. Почему-то раньше она думала, что истинная атма покидает тело со звуком лопнувшей струны, и эта маленькая несообразность ее задевала – она никак не могла взять в толк почему.

– Поиск, – повторил Киран. – Чем же он должен закончиться? Что ты должна найти?

Альда вздохнула.

– Мы ведем свой род от мудрейшего правителя Ризвельо. Если верить легенде, свою мудрость он приобрел после того, как сбежал из дворца за день до совершеннолетия и год провел среди простых людей, скрывая свое истинное имя. Прежде он жил в роскоши, но совершенно не понимал, как живут другие. Вот так дерзость юнца помогла миру обрести одного из самых справедливых королей… если верить легенде, конечно. Впрочем, как ты и сам наверняка знаешь, Ризвельо правил семьдесят семь лет и совершил немало славных деяний. Народ его любил.

Киран кивнул.

– Значит, вы просто подражаете древнему королю? Но на самом деле не знаете, что стремитесь найти?

Альда снова поморщилась.

– Принято считать, что каждый понимает сам, в какой момент его Поиск закончен.

– И что… ты думаешь по этому поводу?

– Я думаю… – Она встала, опасно балансируя на узкой стене, и Киран тотчас же вскочил и схватил ее за руку – уже в который раз? – Я думаю, что полдень давно миновал и послеполуденный отдых хозяев этого славного дворика скоро закончится. Если мы не поторопимся, можем с ними столкнуться – и, как знать, вдруг нам все-таки не удалось сбить Зои-нэ со следа? Давай хоть притворимся, что я веду свой Поиск как положено.

Он рассмеялся и повел ее к ступенькам. Миновав три яруса вертикального сада, они пробрались через узкий тоннель между двумя виллами и снова оказались в маленьком дворе с беседкой и купальнями для птиц. У самых ворот – которые, как бы там ни было, не запирались – их окликнули, и Альда крикнула: «Бежим!» Они бросились бежать, звонко хохоча, и остановились только через четыре квартала, еле дыша. Как-то само собой вышло, что Альда прислонилась к стене, а Киран уперся в ту же стену левой рукой, и в один миг их лица оказались друг напротив друга. Она посмотрела в его глаза.

То был миг, равный целому миру.

А потом Киран сглотнул, отодвинулся, и Альда уставилась на мыски собственных ботинок, чувствуя, как уши под накидкой становятся алее, чем пионы в саду. Он что-то пробормотал о том, что хочет еще многое ей показать в Ахимсе, и она ответила столь же невнятным согласием. Вскоре обоим удалось справиться с неловкостью, и остаток дня они посвятили прогулкам, как и планировали с утра. Лишь одно омрачило настроение Альды: в какой-то момент показалось, что из-за угла на нее смотрит Аджит. Но у незнакомца оба глаза были на месте, и ему явно никто накануне не ломал ногу. Да и как она могла узнать человека, которого видела всего дважды, издалека и под вуалью? Конечно же, померещилось.

В это же самое время на постоялом дворе сразу трех служанок сразила неведомая хворь: их бросало то в жар, то в холод, глаза слезились, из носа текло. Жена хозяина постоялого двора осмотрела девушек и, не обнаружив тумеров или атм, велела отдыхать. Сама она чихнула, закончив осмотр, но не обратила на это внимания.

И, разумеется, в общей суматохе никто не заметил, что постоялец, приехавший из Истока, с вечера так и не покинул свою комнату. Если бы кто-нибудь заглянул туда, они бы увидели, что тело на соломенном тюфяке превратилось в бурую массу, из которой произросла цветущая черная плесень высотой уже в полторы ладони. Тогда паника в Ахимсе поднялась бы на день раньше, но…

Это не имело бы никакого значения.

День третий

Праздник начинался после полудня, но готовиться к нему в доме морвита принялись с самого утра. Перебирая в уме праздники прошлых лет, Киран признался себе, что еще ни разу не ожидал с таким нетерпением момента, когда заиграет музыка и вся Ахимса забудет о заботах и проблемах на целых три дня.

Альда достала из сундучка новые платье и накидку: белые, с красной вышивкой в виде огнедышащих чудовищ – вроде того, что в легенде про лозу, которая росла во дворе родного дома Кирана. Вуаль она тоже сменила на почти прозрачную, и в ответ на вопрос Иши о страхе перед тумерами звонко рассмеялась и беспечно махнула рукой.

«Как быстро, – подумал Киран. – Как быстро…»

Ила и Каси нарядились в свои лучшие одежды, и Киран с немалым удивлением заметил на детишках разделенное пополам перламутровое ожерелье с серебряными подвесками. Это был немыслимо дорогой подарок, и он уже хотел было попросить Альду забрать его назад – зная, что слез и криков будет много, – но тут она, словно прочитав его мысли, улыбнулась.

Улыбнулась так, как никто другой не улыбался.

– Пора! – провозгласил Иша. – Праздник ждет нас!

И они отправились на улицу Благоухающих Роз.

За три дня Альда успела неплохо изучить окрестности дома морвита и перезнакомиться с местными обитателями, так что теперь, увидев Чистую, они кивали и здоровались так искренне, словно знали ее с младенчества и желали только добра. Может, все дело в Фестивале? Она спрятала улыбку под вуалью и покачала головой. Кто бы мог подумать, что Поиск окажется таким интересным – пусть она и совершила непростительную ошибку, предполагая, что трех дней хватит…

– Мастер Иша! Мастер Иша!

Киран завертел головой, а морвит степенно повернулся в ту сторону, откуда сквозь толпу раздавался голос. К ним приближался юноша, с которым Альда за проведенное здесь время ни разу не встречалась, но она видела достаточно молодых людей в таких же нарядах, чтобы понять: это слуга из трактира или какого-нибудь постоялого двора. Он подскочил к морвиту и что-то зашептал ему на ухо. Киран шагнул было к учителю, но тот быстрым взмахом руки остановил его. Потом Иша повернулся к слуге и очень тихо спросил:

– Ты уверен?

Юноша кивнул. Альде вдруг показалось, что он болен: лицо с выступившими на лбу крупными каплями пота выглядело слишком бледным и землистым, чтобы это можно было списать на быстрый бег и желание во что бы то ни стало разыскать морвита.

Иша посмотрел на своего ученика, и что-то в этом взгляде было странным.

– Киран, идите-ка вы все… – Морвит помедлил, посмотрел на слугу, потом – снова на ученика, покачал головой и как будто вздохнул. – Впрочем, ладно. Идите вперед, а мне надо кое-куда заглянуть. Я разыщу вас позже, под розами. У Девики?

Так звали хозяйку трактира, куда вчера вечером Киран успел ее сводить.

– У Девики, – согласился Киран, хмуря брови. – А что случилось?

– Это, – сказал морвит, бросив взгляд на слугу, – я и собираюсь выяснить.

И он ушел вместе с незнакомым юношей, а Киран, Альда, Ила и Каси продолжили путь по лабиринту улиц-лестниц. Дочь доминуса теперь могла бы идти и без провожатого, не опасаясь заблудиться. Если вдуматься, легкость и быстрота, с которыми она познавала Ахимсу, были даже странными, но Альда не стала бы жаловаться никаким богам.

Их окружали празднично одетые люди; поток струился по узкой улице, делаясь все плотнее. Они потеряли из вида Илу и Каси, но в ответ на ее вопрос Киран беззаботно отмахнулся свободной рукой – правой, в перчатке, – поскольку левой держал Альду, не давая толпе их разлучить.

На улице Благоухающих Роз было очень многолюдно, и все стремились туда, где строители накануне ночью заканчивали огромный купол над площадью, а цветочные мастера украшали его. Толпа продвигалась медленно, но Альда вдруг поняла, что это ее совершенно не раздражает. А теснота как таковая даже радовала – ведь благодаря ей они остались только вдвоем, вне поля зрения Зои-нэ и ее подручных.

Где-то играла музыка и раздавались веселые возгласы, над головами вился сладкий запах свежей выпечки. «Мы посмотрим представление, – сказал ей Киран утром. – Поедим и потанцуем, полюбуемся цветами… будем делать все, что захотим». Он улыбнулся, и у Альды что-то затрепетало в груди.

«Представление» повторялось из года в год и было основано на легенде о Деве-Розе, которую один из Детей Праха – зловещий Полуночный Князь – выкрал из родного дома и увел в свое подземное царство, откуда ее потом вызволил возлюбленный, Гиацинт. Прочие цветы также принимали участие в спектакле, но Альде, разумеется, было приятно, что важная роль досталась именно Гиацинту. В башне эту легенду знали, однако почему-то никогда не относились к ней всерьез.

На площади Киран пробрался ближе к сцене, беззастенчиво пользуясь своей известностью как ученика морвита, и Альда заметила, его тревогу из-за того, что Иши с ними нет. Но тревога эта быстро прошла: когда бы ни появился морвит, ему должны были со всем уважением уступить одно из лучших мест. А пока они с Кираном просто ждали начала представления, как и все остальные зрители.

Где же Иша?

Киран в очередной раз огляделся по сторонам, но учителя не было. Он знал парнишку, который прибежал к морвиту так не вовремя: Дилип, слуга из постоялого двора «Говорливый попугай», туповатый, но преданный хозяину. Что же там произошло, если терпеливый и спокойный как вол Дилип так перепугался?

Вдобавок Ила и Каси потерялись в толпе. Он не боялся, что с маленькими морвитами что-то случится, но понимал: пробраться на хорошие места без помощи старших им будет сложнее.

Так или иначе, час пробил: на сцене появилась Дева-Роза и заиграла музыка.

Публика притихла.

Девушка в розово-сиреневом платье из легкой струящейся ткани, с открытыми руками и лицом, начала танцевать. Спустя недолгое время к ней присоединились другие, и слаженные движения танцовщиц ничуть не уступали изяществом лепесткам роз, которые плавно опускались на них с купола, возведенного над площадью и сценой.

А потом там появилось что-то черное… какой-то человек в черном. Девушки бросились врассыпную, одна вскрикнула с неподдельным страхом, и лишь тогда Киран понял, что это не актер.

Сперва он увидел незнакомца со спины. Тот был очень высоким, с широкими плечами и тонкой талией, с длинными черными волосами, которые струились по плечам. Ни накидки, ни вуали; он ничего не боялся. Не обращая внимания на танцовщиц, он прошел к краю сцены, и там повернулся, так что Киран наконец-то смог его рассмотреть.

Он ахнул. Это был Аджит… и в то же самое время – не Аджит.

Лицо короля карманников причудливо вытянулось, глаза выпучились – и левый, хоть и был на месте, оказался белого цвета, в отличие от правого, по-прежнему золотисто-карего. Нос удлинился и изогнулся крючком, подбородок выдвинулся вперед, а губы искривились в жутковатом подобии улыбки. Казалось, кто-то вылепил из глины двойника Аджита, раскрасил его и оживил. Но кто и зачем?

Киран знал лишь один ответ на вопрос, и от этого ответа его сердце на миг замерло.

– Идем отсюда. – Он схватил Альду за талию и увлек за собой. Она взглянула на него растерянно и испуганно – конечно, тоже узнала человека, с которым они столкнулись не далее как позавчера. – Идем быстрее, мне это не нравится…

– Жители Ахимсы! – провозгласил король карманников со сцены. Гул, прокатившийся по толпе, когда он сорвал выступление танцовщиц, стих. Зрители стояли плотной стеной, Киран не мог через нее пробиться, и оттого ему пришлось вновь повернуться лицом к «Аджиту». – Я рад приветствовать вас от имени моего владыки! Возрадуйтесь: теперь это и ваш владыка. И имя ему… – Он обвел собравшихся горящим взглядом, отчаянно скалясь. – Полуночный Князь!

И, вскинув руку, щелкнул пальцами.

Тотчас же купол над площадью померк. Сквозь просветы продолжало светить солнце, но с цветами что-то произошло – они… изменили цвет? Что-то легкое и невесомое опустилось на ресницы Кирана; он поднял руку, снял это и растер между пальцами. Оно превратилось в сероватый порошок.

Пепел.

Мгновенно сгоревшие розы начали осыпаться все быстрей, и люди закричали. Он обнял Альду, теперь уже совершенно не заботясь о приличиях, и прижал к себе, лихорадочно соображая, куда бежать. Мельком увидел на сцене Аджита: король карманников так и застыл с поднятой рукой, с оскаленными в звериной ухмылке зубами, словно изваяние, но его тело на глазах обрастало густой черной плесенью и как будто начинало плавиться под нею.

– Что происходит? – крикнула Альда, когда вокруг сделалось очень шумно и паникующая толпа стала напирать со всех сторон. – Что случилось?!

– Это Дети Праха! – крикнул в ответ Киран. – В Ахимсу пришли Дети Праха!..

IV. Владыки Праха и Пепла

– Глохнут в душе тумана, – кричит Киран у ворот Гиацинтовой башни, – моя тропинка и песня! Моя тропинка и песня!

Он кричит это уже третий час под черным небом новой Ахимсы, в которой не настало утро. Он охрип, но не сдается, потому что у него больше ничего не осталось. После того, как в толпе на площади под куполом из сгоревших роз перед ним, словно из-под земли, выросла Зои-нэ и отняла Альду, которая от потрясения почти не сопротивлялась, он не видел ничего, кроме черной плесени.

В черную плесень превратилась треть людей, так и не сумевших покинуть площадь.

В черную плесень превратилась Девика вместе со всеми своими посетителями, в чем он убедился, когда заглянул в таверну, пытаясь разыскать Ишу.

В черную плесень превратился отряд городских стражей… ну как, как они собирались сражаться с Детьми Праха? Ведь даже дети знают, что ни мечи, ни копья не берут тех, кто вырос, как сорняк, на перегное из душ, распавшихся тысячи лет назад; тех, кому Великая Избавительница не указ. Тыкая острым лезвием в золу, огонь не погасить.

Он все-таки разыскал Ишу, а вместе с ним – Илу и Каси, когда, отчаявшись, брел домой. Морвит стоял на крыльце Дома исцеления, выдавая людям пузырьки со снадобьями. Киран издалека узнал по этикеткам, что это самые мощные атма-зелья из припасенных на черный – ха, ну надо же! – день. В тот момент он понял: дела и впрямь идут хуже некуда.

«Я его видел, – сказал тогда морвит, блеснув глазами из-под капюшона. – Я видел Полуночного Князя. Он шел по улице в сопровождении двух приспешников, держал в руках какой-то свиток. Изломанные крылья волочились у него за спиной…»

Зелья закончились через четверть часа, и они заперлись в Доме исцеления, чтобы сделать новые. В какой-то момент Иша встал, спустился в подвал, но вернулся почти сразу с огромной бутылью, в которой плескалась прозрачная жидкость. Не сказав ни слова, он начал разливать ее по склянкам. Киран сдержал приступ тошноты.

«Соком души» называли чистую атму, порожденную благой душой и растворенную в черной воде из глубинных тайных родников. Источниками «сока» могли стать лишь невинные, не познавшие греха дети или, в редком случае, взрослые. Светлые, добрые, чистые сердцем. Киран не хотел знать, как его учитель заполучил чье-то тело, чтобы сделать из него эту прозрачную жидкость.

«Сок души», самый сильный из всех наркотиков, дарил блаженство, избавлял от любой боли… и исцелял от всего.

Лекарство закончилось через два часа, а потом пришлось опять запереться.

Они боялись, что горожане попытаются проникнуть в Дом исцеления силой, но громкие удары в дверь и ставни прекратились почти сразу же. Киран поднялся на чердак и осторожно выбрался на крышу через окошко, а оттуда вскарабкался на крышу соседнего дома, который был повыше. То, что он увидел, внушало безграничный ужас: улицы Ахимсы, окрашенные лучами заката в алый, опустели. Огромный город не мог вымереть сразу хотя бы по той причине, что в нем всегда находились те, кто избегал скопления народа да и вообще людей; но, так или иначе, Киран никого не увидел. От контраста с недавними празднично одетыми толпами его пробрал озноб. Он спустился обратно на первый этаж Дома исцеления и в ответ на вопросительный взгляд Иши просто покачал головой.

Они читали книги.

Они искали способ.

Но способа не нашлось, и вот теперь, потратив немало сил на то, чтобы вспомнить пароль, он стоит у наружной двери Гиацинтовой башни – ведь ему очень, очень нужно убедиться, что в этом внезапном аду хотя бы Альда осталась жива и невредима.

– Глохнут в душе тумана, – повторяет он осипшим голосом, – моя тропинка…

– Пароль поменялся, дубина, – раздается с той стороны. Скрипнув, в двери открывается окошко, а за ним виднеется знакомое лицо. Он таращится, почему-то сосредоточившись на подпиленных острых зубах.

– Где она, Зои-нэ? Что с ней?

– Откуда мне знать? – неприветливо отвечает Зои-нэ. – Меня не пускают на башню. Я же не из Чистых.

– Она там? Значит, она жива?!

– Откуда мне знать? – повторяет воительница. – И вообще, какое твое дело? Иди, горожан лечи… если сможешь.

Он вздрагивает, словно от удара. Говорит тихо и хрипло:

– Я должен знать, Зои-нэ. Я… я должен.

Она вздыхает.

– Послушай, я правда ничего не знаю, здесь такая же кутерьма, как и снаружи. Но… четверть часа назад на башне подняли флаг с перевернутым гербом. Это означает, что кто-то из наших хозяев умер.

Его сердце превращается в камень и устремляется туда, где в недрах земли течет черная вода.

– Кто-то еще сегодня покидал башню?

– Нет, – отвечает она после короткой паузы. – Только Альда.

Боль.

Он поворачивается и медленно уходит прочь от запертой двери.

Морвит сидит за столом в Доме исцеления и глядит в раскрытую книгу. Книга перевернута, но он этого не замечает. Он просто смотрит, и оранжевые огоньки в глубине его глазниц едва теплятся. По лицу – по черепу, обтянутому иссохшей твердой кожей, – невозможно ничего прочитать.

Ила и Каси забрались в любимое кресло учителя и сидят там, обнявшись.

Киран приходит, мрачный как северный ветер. Садится напротив учителя, подперев голову рукой, незрячим взглядом смотрит в книгу, очень долго молчит. Потом, прочистив горло, тихо спрашивает:

– Скажи, почему ты тогда выбрал именно меня?

– Выбрал? – переспрашивает Иша.

– У соседки был сын чуть старше – может, года на два-три, – говорит Киран. – Он упал с большой высоты во время строительства храма в Северном округе и сломал спину. Ты мог взять в ученики его, но почему-то взял меня. – Его верхняя губа приподнимается, обнажая зубы. – Только не говори, что так повелела Великая Избавительница. Может, и повелела – но истолковал это повеление ты. Ты выбрал меня по какой-то причине. Я хочу знать, по какой. Что главное в будущем ученике морвита, слуге Смерти?

Иссохший труп беззвучно вздыхает.

– Мне триста лет, Киран. Из них я прожил как человек только двадцать пять, а все остальное время постепенно превращался в это страшилище, которое сейчас сидит перед тобой. Я воспитал не один десяток учеников, которые заменили мне давно потерянных детей, но ни разу – ни разу, Киран! – меня не спрашивали о том, о чем спросил сейчас ты.

– Я хочу знать, – тихо повторяет Киран.

Иша встает, подходит к книжной полке, медленно ведет черным пальцем по корешкам. Обнаружив анатомический атлас, вытаскивает и листает, пока не находит изображение человеческого тела – схематичное, бесполое – с обозначенными на нем средоточиями атм. Мозг, глаза, гортань, сердце, печень, пах…

– Атмы бывают разные, – говорит Иша таким тоном, словно начинает очередное занятие с учениками, – потому что их порождают разные души. Старые, страдающие, калечные – или спокойные, умиротворенные, довольные собой… а также молодые. Молодые и чистые, Киран. Не способные поддаться мерзости этого мира. Твоя болезнь тебя не осквернила, но отгородила от всех, и ты вырос, оставшись внутри ребенком. Ты настоящий дар для любого учителя-морвита, и Великая Избавительница была очень довольна, что я тебя нашел.

Киран кивает, как будто услышал именно то, что ожидал услышать.

Встает. Подходит к учителю, обнимает его.

Подходит к креслу, в котором жмутся друг к другу Ила и Каси, и хочет им что-то сказать, но вдруг замечает, что лица детей странно неподвижны, а в глубине их глаз горят оранжевые огоньки.

– Иша, – говорит он слегка растерянно. – Кажется, мы не одни.

Морвит, ахнув, делает шаг вперед – и застывает вместе со всем миром.

– Ты принял решение, – говорит Ила, едва приоткрыв рот. Голос ее, но интонации совершенно чужие. – Ты сильнее, чем я думала. Мне…

– …жаль, что так получилось, – продолжает Каси.

– Ты могла бы остановить его. – Киран не знает, что еще можно сказать.

– Я пытаюсь. Мне…

– …не хватает сил. Он намного сильнее, чем ты мог бы…

– …предположить. Издревле он был моим самым серьезным соперником, и это…

– …печальный факт. Я постараюсь справиться с ним, но чтобы…

– …защитить людей, мне нужна помощь.

– Да, – шепчет Киран с кривой улыбкой на губах. – Я всегда знал, что однажды наступит день, когда мне придется целиком посвятить себя работе, священному долгу морвита – того, кто находится между жизнью и смертью. Просто… я не думал, что это случится так быстро.

– Никто не знает, когда…

– …я приду. Даже я сама…

– …этого не знаю.

– Хочешь сказать, что существуют силы, более могущественные, чем смерть? – Киран встает, отряхивает штаны. Ила и Каси – то существо, что в них вселилось, – глядят на него снизу вверх. Он подходит к замершему Ише, снимает с его пояса ключи от подвала. – Впрочем, можешь не отвечать. Ты права. Я буду хорошим мальчиком и сделаю все так, как надо.

Альда бредет по длинному темному коридору, внимательно считая шаги.

Когда-то давно она играла в странную игру: представляла себе, что ослепла и должна ориентироваться в башне по памяти. Цифры запечатлелись в ее разуме, словно выжженные каленым железом, и теперь проблема лишь в длине шага: в то время она ведь была не такой высокой, как сейчас. Кто мог предугадать, что однажды Ахимсу окутает тьма, сквозь которую не пробиться никакому свету.

Отцовский кабинет она находит с третьей попытки.

Дверь не заперта. Не до замков теперь, когда хозяин Гиацинтовой башни внезапно превратился в покрытую черной плесенью груду неживой плоти. Никто не хочет проверять, остались ли в ней атмы, способные донести посмертные приказы доминуса до его верных – или не очень верных – слуг, никто не хочет сам покрыться плесенью. Подняли флаг – и ладно. Как такое могло случиться, если Алессио Арналдо не покидал своего дома сегодня, не участвовал в празднестве и не попал под дождь из ядовитого пепла? Альда не знает, но на самом деле все просто: Алессио выходил из башни вчера, он был одним из тех торговцев, которым пожал руку бедолага из Истока. Плесень зрела в нем все это время, но доминус, как и многие другие, оказался для нее лишь промежуточным вместилищем.

«Я буду плакать позже», – говорит себе Альда. Ей отвратительно собственное желание попасть в отцовский кабинет как можно скорей, но она не может с ним справиться. Кабинет Алессио – единственное место в Гиацинтовой башне, где ей за все шестнадцать лет жизни не удалось побывать ни единого раза. Он всегда слишком хорошо охранялся и запирался.

Но не сегодня.

Она знает, что в кабинете хранится тайна. Точнее, там наверняка хранится множество тайн – в конце концов, Алессио Арналдо был одним из самых влиятельных людей в Ахимсе, той самой Ахимсе, что рассыпается на части и гниет, зараженная черной плесенью, озаренная пламенем пожаров. Но Альду интересует лишь одно: ее мать. Она хочет знать, куда на самом деле подевалась Ариэнна из Фиалковой башни, потому что все эти россказни об ослепительной красоте и жестоком сердце, конечно, неспроста. Она боится найти то, о чем задумывалась уже много раз.

Но находит.

За рабочим столом доминуса – дверь, которую сложно назвать потайной. От того, что ее слишком часто открывали, деликатный механизм испортился и дверь не закрывается до конца. За ней – другая, уже запертая. Ключа не видно, однако Альде не впервой вскрывать даже самые сложные замки – она от души потренировалась на каждом, какой нашла в Гиацинтовой башне, – и через четверть часа вход в святая святых Алессио Арналдо открыт.

Она топчется на пороге, не в силах сделать последний шаг. Потом находит на столе свечу и огниво. Зажигает. Переступает порог.

И после выходит из потайной комнаты, из кабинета, из башни, чтобы не возвращаться.

На свете есть вещи страшнее черной плесени.

У Дома исцеления не протолкнуться. Альда не особенно этому удивляется, в конце концов, долг морвита – помогать страждущим, – хотя, стоит заметить, такого наплыва людей она не ожидала. В ее сердце вспыхивает надежда: неужели Иша с Кираном и впрямь нашли лекарство от страшной заразы? Если так, то в жизни еще осталось место для приятных сюрпризов…

Но когда ей наконец-то удается пробраться в дом, там нет Кирана. Только Иша и дети, непривычно суровые, словно маленькие старички; только бесконечная череда людей, которым морвит и его ученики разливают в какую попало посуду прозрачную жидкость, внимательно отмеряя драгоценные капли.

Увидев ее, Иша на миг застывает, а потом кивком велит подойти ближе. Он не хочет прерываться.

– Где Киран? – спрашивает Альда.

– Его нет, – тихо отвечает морвит.

– Я вижу, что его нет, – говорит Альда. – Где он?

– Что с тобой? – вместо ответа спрашивает морвит. – Ты плачешь? Ты здесь, одна? Что случилось в башне?

Альда касается кончиками пальцев своих щек и понимает: те мокры от слез. Значит, это от слез у нее так болят глаза, что приходится постоянно щуриться. Значит, это от слез в голове шумит морской прибой.

– В башне есть кабинет, – говорит она, глядя на руки морвита, которые не перестают ни на миг разливать по каплям прозрачную как слеза жидкость. – В кабинете есть потайная дверь, – продолжает она. – А в комнате за дверью… в комнате за дверью стоит хрустальный ящик, в котором вот уже пятнадцать лет лежит женщина с ножом в груди. Очень, очень красивая женщина. Это заметно даже теперь. У нее… такие густые волосы.

Иша на миг замирает. Лишь на один-единственный миг.

Она шмыгает носом и тыльной стороной ладони вытирает глаза.

– Где Киран? Он мне нужен. Я не могу без него.

– Он думал, ты умерла.

– Что? – Она нервно смеется. – Нет, это не из-за меня подняли перевернутый флаг. Не знаю, где он нашел заразу или где зараза нашла его. Он мертв, я жива. Где Киран? Я…

– Ты без него не можешь, я понял, – говорит Иша и наконец-то опускает пипетку, осторожно отодвигает сосуд с прозрачной жидкостью. – Он тоже без тебя… не мог. Он пришел сюда, уверенный в том, что тебя больше нет. Он никогда не мог успокоиться, пока не отыскивал решение какой-нибудь задачи, которую я ему предлагал. На этот раз задача была не моя. Но он нашел… единственное решение.

Альда чувствует ужас. Ужас подобен расплавленному свинцу, которым ее заливают изнутри; сперва – ноги до колен, кончики пальцев рук, затылок. Потом – до паха, до пояса, до сердца.

– Что… произошло? – говорит она, пока свинец не достиг горла. – Что это за жидкость?

– «Сок души», – говорит Иша. – Самый мерзкий наркотик и самое лучшее лекарство. Ты ведь знаешь, что это такое?

Да. Альда знает.

Это, в общем и целом, без остатка растворенный в черной воде труп.

Она приходит в себя во внутреннем дворе с беседкой и купальнями для птиц. Альда не помнит, как сюда попала. Противоестественно темная ночь туманна и тиха; не шевелится ни один листик на ветвях, что укрывают беседку. В одной из купален что-то копошится, и даже стоя почти у самых ворот, Альда понимает: это не птица.

Закончив умываться, существо выпрямляется во весь свой немалый рост и устремляет на нее пристальный взгляд. Его глаза подобны звездам. Он стройный, изящный и совсем не выглядит громилой, хотя возвышался бы над Зои-нэ самое меньшее на две головы. У него чернейшая кожа и такие же волосы, а за спиной – изломанные черные крылья, которые с шуршанием волочатся по земле.

Он обходит купальню, демонстрируя ей себя целиком, но не спешит приближаться – как будто боится спугнуть.

– Я рад встрече с тобой.

– А я нет, – отвечает Альда, которой нечего терять. – Ты отнял у меня все.

– Так ли это? Отнять можно лишь то, чем владеешь. Жизнь твоего отца тебе не принадлежала — равно как и другие жизни.

– Ты… – Она глотает слезы. – Ты отнял мое счастье. Мою мечту. Ими-то я владела.

Полуночный Князь беззвучно смеется.

– Они и сейчас с тобой.

– Нет! – кричит Альда. – Нет, ты врешь!

И умолкает, пристыженная. Ну что за детская истерика, право слово…

– Они с тобой, – повторяет Полуночный Князь, — и я рад. Потому что ты та, кого я искал, ради кого пришел в этот город и пустил треть жителей в расход. Подобную тебе я встречал лишь однажды, когда моя древняя основа была человеком с чистой душой — может, именно благодаря той женщине я не присоединился к Сонму Пропащих и не угодил в сети той, кого вы называете Великой Избавительницей, а восстал из праха крылатым владыкой полуночи. Но это было давно… Теперь я стар и слаб. Мне нужен тот, кто встанет рядом со мной и поддержит, когда я упаду.

– Ты стар и коварен, – говорит Альда. – Это всем известно.

Он лукаво улыбается.

– Есть немножко.

– Чего ты хочешь от меня?

– Ты та, кого я искал, – снова говорит существо.

– В каком смысле?

– В самом прямом. Посмотри на свои руки. Эта сила — она теперь твоя.

Она смотрит и видит, что от кончиков пальцев до локтей кожа ее рук покрылась тонким серебристым пушком, похожим на… ту самую плесень, что уничтожает жителей Ахимсы одного за другим. Ту самую плесень, ради борьбы с которой Киран растворился в черной воде, превратил собственное тело в лекарство и утратил шанс обрести покой в чертогах Великой Избавительницы. От несправедливости случившегося на глаза наворачиваются слезы.

– Я никогда не встану рядом с тобой.

– И это…

– …правильное решение.

Альда резко поворачивается. Из беседки выходят Ила и Каси; как они здесь оказались? Лица у детей бледные, в глазах теплятся оранжевые огоньки. Ила начинает фразу, Каси заканчивает. За их спинами маячит тень: время от времени Альде кажется, что она видит зыбкие очертания женщины с лицом-черепом и оранжевыми огоньками глаз, в венце из роз, но потом тень всякий раз расплывается.

– Ты должна…

– …изгнать его. Он…

– …искажает, извращает, измышляет недоброе…

– …против тебя, против всех славных людей Ахимсы.

– Не знаю, можно ли теперь назвать меня человеком, живущим в Ахимсе, – хрипло произносит Альда, снова устремив взгляд на свои руки.

– Ты — это ты, – говорит Полуночный Князь, не меняя тона. – А она — лгунья. Она такая же, как я и мои братья и сестры — и ты! — но мнит себя на ступень выше. Она та, кто встал на пути естественного хода вещей. Ход этот прост: люди порождают атмы, атмы живут вечно, соединяясь и образуя новые атмы, иногда — новых людей, но чаще — нечто иное, то ужасное, то красивое, то непостижимое. Этот мир должен был стать обителью жизни, Альда, но она — та, кого ты называешь Великой Избавительницей, — стоит на ее пути. Спроси, зачем она собирает души в своих чертогах, что хочет вылепить из них… Впрочем, не трать время зря, ты услышишь очередную ложь. Однажды, – тут он поворачивается к тени, что стоит за спинами детей, – однажды я тебя уничтожу.

– Не сегодня, – хором отвечают Ила и Каси.

– Не сегодня, – с тихим смешком соглашается Полуночный Князь. Потом снова смотрит на Альду. – Его можно вернуть. Его мучения можно прекратить. Без крупицы его атмы, его души, сильный выживет сам, слабый станет частью великого круговорота, как и должно быть. Я властелин Праха, я соберу его частица за частицей, и он снова будет рядом с тобой, и ты наконец-то возьмешь его за руку — за правую руку. Ты ведь так этого и не сделала, верно? И ты сожалеешь, я знаю.

– Не слушай! Тот, кто попал в Сонм Пропащих…

– …не может вернуться! Это будет…

– …не он. Это будет полубезумный…

– …призрак, созданный волей Князя…

– …не Киран, не твой Киран, больше никогда…

– …но я могу дать ему…

– …свободу. Покой, которого…

– …он заслужил. Достаточно лишь…

– …твоего слова. И я соберу те сосуды…

– …по которым он разлил свою суть.

«Достаточно лишь твоего слова».

Альда закрывает глаза. Рядом с ней пререкаются два неимоверно могущественных сверхъестественных существа, а она просто закрывает глаза и прислушивается, сама толком не понимая к чему.

Волоски на ее руках становятся дыбом, и внезапно к ее собственным, пока еще человеческим чувствам добавляется нечто новое. Она… ощущает город. Всякое место, над которым летают незримые споры черной плесени, доступно ей, как будто она там и находится.

Она во многих местах. Она повсюду.

И она видит…

Она видит, как спасенная зельем девочка улыбается, и эта улыбка – улыбка Кирана. Торговец средних лет встает со смертного одра и обнимает жену, вновь обретя возможность видеть и слышать, и голос его звучит с интонациями Кирана. Мать, чьи дети бежали за лекарством к морвиту Ише через половину Ахимсы, плачет от радости, и говорит:

– Сердце мое полно любви…

– …и я рад, что с тобой все в порядке, – продолжает юный музыкант, глядя на скрипку, спасенную им от давки в паникующей толпе. – Теперь…

– …мы всегда будем вместе, – шепчут друг другу влюбленные, спасшись от пожара, который вспыхнул из-за опрокинутой кем-то масляной лампы.

– …всегда рядом…

– …и в горе…

– …и в радости.

– Даже если ты…

– …меня не слышишь…

– …я все равно…

– …с тобой.

«Эта сила — она теперь твоя».

По щекам Альды ручьями текут слезы, но она улыбается.

И с улыбкой, не открывая глаз, говорит двум неимоверно могущественным сверхъестественным существам:

– МОЙ ПОИСК ОКОНЧЕН.

А потом, чуть помедлив, прибавляет:

– СТУПАЙТЕ-КА ВЫ ОБА ТУДА, ОТКУДА ПРИШЛИ.

Примечания

1

Только 45 % линий Лондонского метро проходят под землей. (Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.)

2

Это как дзен-буддисты, только у них миски для милостыни вместительней. (Примеч. авт.)

3

Доггер пытается высмеивать стиль жизни экоактивистов, к которым принадлежат Ники и ее друзья.

4

«Грязный Гарри» (1971) – культовый полицейский триллер с Клинтом Иствудом в главной роли.

5

Шерлок Холмс, разумеется, падал в Рейхенбахский водопад, но память Доггера отчего-то выдергивает из глубин подсознания фамилию немецкого дворянского рода, в котором, среди прочих, были знаменитый летчик-ас «Красный Барон» Манфред фон Рихтгофен и генерал-фельдмаршал немецкой авиации, участник Польской кампании, Битвы за Англию и др. Постоянным читателям наших антологий Рихтгофен знаком по рассказу Анджея Сапковского «Испанский крест» из тома «Век волков» (2015).

6

«Сайва не шутит»: цитата из романа братьев Стругацких «Трудно быть богом». Сайвой в нем называлась самая труднодоступная часть Икающего леса.

7

Года Господня (лат.).

8

Строка из «Марша Домбровского», гимна Польши. (Примеч. пер.)

9

Януш А. Зайдель – один из важнейших авторов социальной фантастики в социалистической Польше, его именем названа престижная премия польского фэндома (которую неоднократно получал и Сапковский).

10

Старый режим (фр.). Так принято называть королевскую власть до Великой французской революции, здесь же с иронией подразумевается социализм.

11

Намек на поэму «Пан Тадеуш» А. Мицкевича. (Примеч. пер.)

12

Полностью (лат.).

13

Имеется в виду Большой Пардубицкий стиппл-чейз (бег с препятствиями) в соревнованиях лошадей; считается одной из самых сложных трасс в конских гонках. (Примеч. пер.)

14

Легендарный роман (1955) Л. Тырманда – на то время достаточно оппозиционно настроенного автора, – сочетавший детективный и мелодраматический сюжет; рассказывает о неизвестном защитнике варшавян от криминального мира столицы. (Примеч. пер.)

15

Для сохранения пропорций (фр.). (Примеч. пер.)

16

Пьеса Альфреда Жарри «Король Убю, или Поляки» (1896) – один из известнейших образцов абсурдизма. В переводе Н. Мавлевич эпиграф к пьесе звучит следующим образом: «И бо затрясоху Папаша Убю башкою, то агличане с той поры его прозвали Шекеспером, и под сим именем до вас дошло премногое число отменнейших трагедий». (Примеч. пер.)

17

Как раз (нем.). (Примеч. пер.)

18

Игнаций Скорупка (1893—1920) – капеллан Войска Польского, чья смерть во время последнего причастия солдат стала одним из символов Чуда на Висле, битвы, в которой в 1920 г. были разгромлены части Красной Армии, наступавшей на Варшаву; согласно же распространенной легенде, погиб, идя в атаку с воздетым крестом. (Примеч. пер.)

19

Марцелий Новотко (1893—1942) – польский политический деятель, первый секретарь Польской рабочей партии; погиб в оккупированной Варшаве при неясных обстоятельствах. (Примеч. пер.)

20

Восточно-Прусская фабрика анилина и соды (нем.). (Примеч. пер.)

21

Средняя продолжительность серии «Династии» без рекламы – 45 минут. (Примеч. пер.)

22

Утреннее шоу на MTV, выходящее с 1990 г. (Примеч. пер.)

23

Дивизия названа в честь генерала Повиласа Плехавичюса (1890—1972), организатора переворота 1926 года в Литве и одного из создателей так называемого «Местного отряда» (1944), в чью задачу входила борьба с польской Армией Крайовой. (Примеч. пер.)

24

В буквальном переводе с немецкого – «свободный корпус»; наименование ряда полувоенных патриотических формирований в Германии и Австрии в XVIII—XX вв.

25

Прусское название Кенигсберга (Калининграда). (Примеч. пер.)

26

Шотландская группа, игравшая в жанре «альтернативный рок» (1983—1999, 2007 – по нынешний момент). Однако в их дискографии нет ни альбома с таким названием, ни песни. Что до текста самой песни, искушенные меломаны, безусловно, узнают в нем отдельные строчки.

27

От нем. die Schule – школа. (Примеч. пер.)

28

Кто с кем сражается? (англ.) (Примеч. пер.)

29

Без понятия (нем.). (Примеч. пер.)

30

Исх. 20 : 3. (Примеч. пер.)

31

Заходи внутрь (англ.). (Примеч. пер.)

32

«Жестяной барабан» Гюнтера Грасса – знаменитый роман о жизни немецкого мальчишки при национал-социалистическом режиме в Германии. (Примеч. пер.)

33

Солнечный мальчик (англ.).

34

Среди оружия Музы молчат (лат.). (Примеч. пер.)

35

Храбрым судьба помогает (лат.). (Примеч. пер.)

36

Твое дело (англ.). (Примеч. пер.)

37

Мария Конопницкая (1842—1910) – знаменитая польская писательница, самый известный ее переведенный на русский язык роман – «О гномах и сиротке Марысе». (Примеч. пер.)

38

Наша (нем.). (Примеч. пер.)

39

Элигиуш Невядомский (1869—1923) – польский художник крайне правых взглядов, убийца Габриэля Нарутовича (1865—1922), первого польского президента. (Примеч. пер.)

40

Вздерните его повыше (англ.); ср. с названием фильма «Hang ‘Em High» (Вздерни их повыше) (1968, реж. Т. Пост).

41

«We Shall Overcome»; американская песня протеста.

42

Михал Джимала (1857—1937) – польский крестьянин, символ борьбы против германизации территорий Германской империи, населенных этническими поляками.

43

«Штрайф» – сленговое название полицейских патрулей в польских гетто во время Второй мировой войны. (Примеч. пер.)

44

Куда? (нем.) (Примеч. пер.)

45

Стоп! Стоять! (нем.) (Примеч. пер.)

46

Поцелуй меня в задницу (идиш). (Примеч. пер.)

47

Юзеф Пилсудский (1867—1935) – первый глава возрожденного Польского государства, основатель польской армии, считается отцом современной польской нации. Хорст Вессель (1907—1930) – нацистский активист, штурмфюрер «коричневорубашечников»; в Третьем рейхе был символом «самоотверженного национал-социалиста, готового умереть за свои идеалы», его именем называли улицы, парки, школы и т. д.

48

Король Ян ІІІ Собесский – герой битвы при Вене, последней большой битвы Европы против Турецкой империи. (Примеч. пер.)

49

Конрад Аденауэр (1876—1967) – первый федеральный канцлер ФРГ.

50

Свидригайло (1375(?) – 1452) – литовский князь, военный и политический деятель, активно сотрудничавший с Тевтонским орденом против Витовта, Великого князя Литвы. (Примеч. пер.)

51

Именно эти два замка хотели «пустить дымом» герои «Крестоносцев» Г.Сенкевича.

52

Кейстут (1297—1382) – великий князь литовский, сын Гедимина и один из известнейших противников Тевтонского ордена в Литве. (Примеч. пер.)

53

Левый берег Немана принадлежит Польше. (Примеч. пер.)

54

Река в Литве и Беларуси, протекает по Вильнюсскому уезду и Гродненской области.

55

Цитаты из «Пана Тадеуша» А. Мицкевича даны в переводе С. Мар-Аксеновой.

56

Икона Богоматери Остробрамской находилась на городских воротах Вильнюса. (Примеч. пер.)

57

Легендарный тысячелетний дуб, которому поклонялись в Жмуди (нынешняя Литва) до принятия там христианства, символ древней Литвы, еще одна отсылка к «Пану Тадеушу».

58

От англ. Turkey «индейка». (Примеч. пер.)

59

В архив (лат.). (Примеч. пер.)

60

Погоня – старый герб Литвы, изображающий скачущего рыцаря с поднятым мечом. (Примеч. пер.)

61

Умник (англ.). (Примеч. пер.)

62

До 1945 года так назывался современный Ольштын, город на севере Польши, столица Варминьско-Мазурского воеводства. (Примеч. пер.)

63

Демаркационная линия между войсками большевистской России и Польшей, предложенная британским министром иностранных дел Джоном Керзоном как возможная граница для перемирия во время Польско-советской войны 1920—1921 гг.

64

Акт, учреждавший государственный союз Речи Посполитой и Великого Княжества Литовского; подписан в 1569 г. (Примеч. пер.)

65

Самый известный еврейский погром в послевоенной Польше, случившийся 4 июля 1946 года. (Примеч. пер.)

66

Вымыл и пошел (англ.) – отсылка к названию шампуня, который активно рекламировали в 1990-е годы по ТВ.

67

Конец войне (англ.). (Примеч. пер.)

68

Прощай, оружие (англ.), название романа Э. Хэмингуэя.

69

Фраза, больше известная в русскоязычном переводе как «На Западном фронте без перемен».

70

Книги кормят вашу голову (англ.). (Примеч. пер.)

71

Тупой иноверец (идиш).

72

Хочу трахнуть тебя, Ал… (англ.) (Примеч. пер.)

73

Мухаммад ибн Абдалла ибн Абу Амир, известный также как Аль-Мансур и – в европейской традиции – Альманзор, выдающийся государственный деятель и военачальник мусульманской Испании; в западноевропейских текстах фигурирует как враг христиан и мудрый правитель; появляется во вставной «Альпухарской балладе» поэмы «Конрад Валленрод» (1828) Адама Мицкевича.

74

«Рэмбо: Первая кровь» (1982) – фильм реж. Т. Котчеффа, снятый по роману Д.Моррела, первый из франшизы о Рэмбо, бывшем коммандос. (Примеч. пер.)

75

Работа (нем.). (Примеч. пер.)

76

Восточная Пруссия – немецкое название территорий Польши на Поморье. (Примеч. пер.)

77

«Еще Польша не погибла», немецкий вариант первых строк гимна Польши, а первоначально – Польских легионов, созданных в Наполеоновских войнах. (Примеч. пер.)

78

А по-польски – «жопа болит». (Примеч. пер.)

79

Вперед! С нами Бог!!! (нем.) (Примеч. пер.)

80

Хайнц Вильгельм Гудериан (1888—1954) – чрезвычайно удачливый и умелый военачальник, военный теоретик, принимал участие в Первой и Второй мировой войнах.

81

Огонь без приказа! Давай, огонь! Стреляй же, сукин сын! (нем.) (Примеч. пер.)

82

Назад! Быстрее, быстрее, назад! (нем.) (Примеч. пер.)

83

Воды. Воды… Пожалуйста… помо… гите, пожалуйста… Помоги-ите! (нем.) (Примеч. пер.)

84

Против судьбы не попрешь (англ.). (Примеч. пер.)

85

«Э. Ведель» – одна из старейших (основана в 1851 г.) польских кондитерских фирм. (Примеч. пер.)

86

Понимаешь? (ит.) (Примеч. пер.)

87

Да (ит.). (Примеч. пер.)

88

Парафраз знаменитой речи Мартина Лютера Кинга, произнесенной 28 августа 1963 года во время Марша на Вашингтон; собственно, Марчин Кениг – это польско-немецкий вариант его имени. (Примеч. пер.)

89

Жиды – прочь! (нем.) (Примеч. пер.)

90

Этого хочет Бог (лат.). (Примеч. пер.)

91

Дерьмо (англ.). (Примеч. пер.)

92

Будущего нет (англ.). (Примеч. пер.)

93

Помимо двух очевидных трактовок (буквальной и названия жанра рок-музыки), заголовок рассказа содержит также третью: «Тяжелый металл» (англ. Heavy Metal) – название культового американского журнала, посвященного фантастическим рассказам и комиксам для взрослых.

94

Punisher War Journal – английское название двух серий комиксов, посвященных персонажу по кличке Каратель из вселенной «Марвел». Настоящее имя Карателя – Фрэнсис Кастильоне, родители его погибли в Центральном парке Нью-Йорка, когда семья пошла туда на пикник и оказалась в центре бандитских разборок. Сам Каратель был тяжело ранен, но выжил и с тех пор начал самостоятельно вершить возмездие над преступниками.

95

Датская компания, известная производством матрасов и постельного белья.

96

То есть построенный во времена Э. Герека, первого секретаря ЦК ПОРП в 1970—1980 гг.

97

Обе футбольные команды – и «Мотор», и «Люблинянка» – люблинские; их болельщики не слишком любят друг друга.

98

Гонзо – один из персонажей знаменитого кукольного сериала «Маппет-шоу» (1976—1981, реж. Джим Хэнсон), оригинальное, не имеющее реальных прототипов существо с жучиными глазами и огромным носом.

99

Торгал – герой культовой бельгийской франкоязычной серии комиксов Thorgal (1980—2019), один из создателей – польский художник Гжегож Росиньский.

Content

Владимир Аренев
Время жестоких снов

От составителя

Терри Пратчетт. Последняя награда

Марта Кладзь-Коцот. Остров жестоких снов

Анна Каньтох. Окно Мышеграда

Алексей Караваев. Случай со страусами

Анджей Сапковский. В воронке от бомбы

Мария Галина. Привет, старик!

Якуб Новак. Тяжелый металл

Владимир Аренев. Рапунцель

Анна Бжезинская. Кошка Ведьмы

Сергей Легеза. Чудо с бомбардой

Яцек Врубель. Большое связывание Хэйткрафта

Наталия Осояну. Великая Избавительница

Примечания