Иван Просветов

Вербовщик. Подлинная история легендарного нелегала Быстролетова

© Просветов, И.В

© Мачинский, В.Н., оформление

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Победитель не получает ничего

Вся страна знает непревзойденного разведчика Штирлица, которого собирался наградить сам Брежнев, – но не многим известно, что Юлиан Семенов написал еще и роман «Отчаяние», где Штирлица отправляют в каталажку, предварительно репрессировав его жену и сына. Судьбы великих советских нелегалов 1920–1930 годов фантастичны и в большинстве своем трагичны, и самое ужасное, что на многих репрессии обрушились не со стороны врагов (это было бы честью!), а от рук своих вождей и соратников.

Такова жизнь Дмитрия Быстролетова – блестящего разведчика-нелегала, человека огромной энергии, храбреца и авантюриста, талантливого писателя, автора многотомных художественных произведений (кстати, непризнанного нашим литературным сообществом – видимо, по причине его чекистского прошлого). Он не принадлежал к большевистской гвардии дореволюционных подпольщиков, вырос отнюдь не в пролетарской среде, но перепробовал множество ролей и занятий – в том числе чернорабочих, пока его не «закадрила» советская разведка.

Нелегалы – в отличие от разведчиков, работающих под «крышей» дипломатов или корреспондентов, – проходят очень сложную и длительную подготовку. Но бывают, можно сказать, разведчики от бога – они готовят сами себя, их учит жизнь.

Автору книги «Вербовщик» удалось воистину вгрызться в хитросплетения жизни и деяний Быстролетова: тут и его непростой путь в разведку, и умелый маскарад (и под английского лорда, и под венгерского графа), и смелые переезды по «липовым» документам, и величайшая жертвенность, когда во имя Дела пришлось отдать свою любимую жену другому…

Иван Просветов обладает вкусом к деталям, что делает вроде бы академическую книгу приключенческим романом с захватывающей интригой. Жизнь Дмитрия Быстролетова, в общем-то, именно такой и была – настоящим авантюрным романом. Чего только стоит его успешная работа с иностранными шифровальщиками, этими жар-птицами разведки, когда в руках советского правительства оказывались совершенно секретные документы – важнейшее оружие в международной политике.

Карающий меч сталинских репрессий ударил в 1937 году внезапно и беспощадно. Дмитрию Быстролетову повезло выжить, он просидел в лагерях до самой смерти вождя. А затем работал научным сотрудником в одном НИИ под присмотром КГБ. Но свой яркий след в истории разведки и нашего отечества он оставил.

Михаил Любимов,

полковник внешней разведки в отставке

Памяти отца, учившего меня искать и думать

«Я рад, что родился таким…»

Дмитрий Быстролетов, мастер легендирования и перевоплощений, предупреждал насчет своих воспоминаний:

«Никто меня не только не уполномочил раскрывать секреты, но даже не разрешал писать вообще, и поэтому я принял меры к тому, чтобы сказать нужное и в то же время ничего не раскрыть.

‹…› Кальдерон когда-то сказал, что в этой жизни всё правда и всё ложь. Я утверждаю обратное: в этой жизни нет ни правды, ни лжи. Точнее, у меня описана святая правда, но так, что каждое слово описания – ложь, или наоборот – описана ложь, где каждое слово – настоящая правда!»[1]

Сделал он это настолько убедительно, что даже у специалистов по истории разведки не возникло желания перепроверить его рассказы и разобраться, кем же все-таки был и что делал их автор.

Его рассекретили в 1988 году в сборнике «Чекисты» серии «ЖЗЛ», но в самых общих чертах: «выдающийся человек», «сделал много полезных дел для Родины», причем избранные факты перемешали с вымыслом.

Возможно, этот портрет стал бы каноническим, если бы не литературно-мемуарное наследие Быстролетова – свыше 2000 машинописных страниц, по большей части лагерной прозы. Как и других выдающихся нелегалов, его не миновал арест; в тюрьмах и лагерях он отсидел 16 лет. В начале 1970-х, работая редактором в НИИ, Дмитрий Александрович сочинил сценарий для кинофильма и приключенческую повесть о разведчиках. Автобиографические книги он писал без расчета увидеть напечатанными. Рукописи семи повестей были подарены Публичной библиотеке им. Салтыкова-Щедрина, где сразу же попали в спецхран. Копии некоторых книг Быстролетов отдал людям, которым доверял, и весной 1989 года – перестройка! – их фрагменты «всплыли» в журналах «Советский воин» и «Кодры». В том же году рукописи из спецхрана перевели в открытый доступ, и публикации о Быстролетове появились в ленинградской «Смене» и московском «Собеседнике».

КГБ ничего не оставалось, как признать – да, такой разведчик существовал. В 1990 году «Правда» напечатала серию статей о Дмитрии Быстролетове: корреспонденту главной газеты страны дали ознакомиться с некоторыми документами из личного дела агента Ганса. Ну а дальше… Сергей Милашов, приемный внук Быстролетова, озаботился полноценной публикацией уцелевших рукописей с комментариями. В 1990-е они издавались по отдельности и сборниками, а в 2012 году – как семитомное собрание сочинений под названием «Пир бессмертных».

Почти всё, что сказано о Быстролетове на бумаге, в эфире и интернете – сотни статей, глав и сюжетов в книгах по истории разведки, четыре квази-документальных фильма и многочисленные упоминания в теле- и радиопередачах о шпионаже, – опирается на эту мемуарную прозу и в разной мере наполнено домыслами. Дело агента Ганса после сотрудника «Правды» и Милашова из гражданских лиц не видел больше никто. Гласность в этом вопросе закончилась на книге «КГБ в Англии», написанной подполковником СВР в отставке Олегом Царевым – он опубликовал выдержки из сообщений и отчетов резидентуры, в которой работал Быстролетов. Книга вышла в 1999 году небольшим тиражом и не переиздавалась. Когда готовились официальные «Очерки истории российской внешней разведки», то для главы о Быстролетове составители взяли фрагмент одной из его повестей, отметив, что документальные материалы о работе «Мастера высшего пилотажа» никогда не станут достоянием общественности, поскольку содержат данные высочайшей секретности.

Для разведчика пять лет активной работы за кордоном – это уже много, десять – очень много. Дмитрий Быстролетов переступил за «очень». Он играл роли русского студента-эмигранта (кем сперва и был на самом деле), греческого коммерсанта, венгерского графа, английского аристократа, кого-то еще – и ни разу не провалился. Работал в Праге, Лондоне и Женеве, появлялся то во Франции, то в Голландии или Австрии – границ для него, по сути, не существовало. Имя Быстролетова занесено на мемориальную доску Зала истории внешней разведки в штаб-квартире СВР.

«Сильная, исключительно сильная личность, первоклассный разведчик, – вспоминал полковник Первого главного управления КГБ СССР Павел Громушкин. – Он умел везде так приспособиться и войти в образ, что становился органической частью окружения».[2]

«Мы, нелегалы, живем двумя или большим количеством биографий: официальной, легендой и реальной. Я и сам не знаю, какая из них сейчас у меня и какая жизнь в моем будущем», – признался однажды другой легендарный разведчик, только послевоенного времени.[3]

Репортер «Комсомольской правды» Валерий Аграновский встречался с Кононом Молодым как по инициативе КГБ (интервью не было опубликовано), так и неофициально – по желанию Молодого. Во время неспешных прогулок и бесед журналисту показалось, что его визави истосковался по слушателю, но в итоге понял:

«Мой герой никогда и никому не говорил и не скажет правды о своей профессии, о себе и своем прошлом. Он – терра инкогнита, творческий человек, живописно рисующий собственную судьбу».[4]

Я вспомнил эти слова, когда погрузился в нюансы биографии Дмитрия Быстролетова. Всё началось с его эмигрантского студенческого дела, увиденного в Государственном архиве РФ. Ранее известные факты оказались не вполне фактами, и тонкая папка с пожелтевшими бумагами превратилась в ту самую ниточку, с которой разматывается клубок. Руководство Центрального архива ФСБ России предоставило мне возможность изучить двухтомное следственное дело Быстролетова, которое прежде не выдавалось исследователям (за исключением некоторых документов, где была сохранена секретность). По ходу расследования интересные материалы обнаруживались в иных российских архивах и библиотечных фондах, а также в рассекреченных материалах британской контрразведки MI-5. Выяснилось, что реальный путь Быстролетова в разведку был сложнее и извилистее, а личная трагедия (арест, обвинение, следствие, суд) – тяжелее, чем представлялось.

В итоге получилась книга не только о разведке, ее истории, людях и методах. Где-то на середине своей работы я понял, что пишу документальный роман о жизненном выборе и плате за этот выбор. Дмитрий Быстролетов был из числа тех эмигрантов, кто поверил в примирение после гражданской войны и необходимость работать на благо родины – строить новую жизнь в новом народном государстве. В силу своего характера и личных обстоятельств выбрал тайный фронт его обороны. Быстролетов начал с участия в разложении белой эмиграции – враждебной и потому опасной.

Примерно в то же время на советскую разведку согласился работать Павел Дьяконов – бывший военный агент России в Великобритании, офицер-фронтовик, награжденный Георгиевским оружием. Он перешел на сторону Советов, узнав о террористических планах руководства РОВС, и благодаря своему авторитету в эмигрантской среде блестяще выполнял задания из Москвы. Ходил буквально по грани, избежал провала, в мае 1941 года приехал в СССР, но вскоре был арестован. Лишь заступничество начальника внешней разведки спасло Дьяконова от несправедливого следствия. Однако другого «возвращенца» не пощадили. Белогвардеец-доброволец Сергей Эфрон, не сумевший жить в эмиграции, тоже заплатил особую цену – он использовался как активный наводчик-вербовщик и руководитель группы агентов. А затем плата удвоилась. В 1939-м, через пару лет после возвращения, Эфрона арестовали, обвинили в измене родине и приговорили к высшей мере наказания. Еще через два года – расстреляли. К Дьяконову судьба оказалась милостива – он скончался в 1943 году на службе, сопровождая эшелон с грузом для Красной Армии. Быстролетов вместо пули, доставшейся его учителям и начальникам по разведке, получил предельный срок заключения и вышел на свободу лишь после смерти Сталина – тяжело больным, но, как ни пафосно это звучит, преобразившимся человеком.

Всё, что ему оставалось после реабилитации (и это было немало!), – жить обычной гражданской жизнью: любить (у него снова появилась семья), работать (нашлось применение знанию нескольких языков), на досуге рисовать (Быстролетова приняли в Союз художников СССР). И вспоминать:

«Будь что будет – я пишу в собственный чемодан, но с глубокой верой в то, что когда-нибудь чьи-то руки найдут эти страницы и используют их для восстановления истины».[5]

Он ненавидел сталинизм за насилие над страной, великой идеей и теми, кто шел за этой идеей. После пережитого хотелось выговориться, чтобы воздать должное «жестокому, трудному, но великолепному времени» и его людям.

«– Как вы попали в разведку?

– Как специалист и советский человек.

– Какая это была работа?

– Грязная.

– И всё?

– Героическая. Мы совершали подлости и жестокости во имя будущего. ‹…› Делали зло ради добра.

Человек у параши обдумал мои слова.

– Делали зло ради добра, – повторил он. – Раз вы понимаете, что делали, так я вам скажу: зло требует искупления. ‹…› Если нас оставят в живых, давайте зарабатывать себе искупление и новое понимание того, как надо жить и что делать.[6]

Этот диалог с сокамерником – по всей видимости, разговор автора с собой. Оглядываясь назад, о личном выборе, несмотря на непомерную цену, он все-таки не жалел.

«Я рад, что родился таким, каким родился, – читаем в последней из написанных книг. – Что касается работы в разведке, то это в конце концов только доказательство моей душевной силы, чистосердечия и доверчивости. Простодушный дурак – это да, конечно, но во всяком случае – честный дурак».[7]

Он верил, что защищает свою страну, и для государства, которому присягнул, сделал всё, что мог. И если сыгранные роли не были оценены по достоинству, то как человек он прошел тот самый путь к себе – или испытания себя, – о котором думает каждый желающий прожить не напрасно. А путь этот никогда не бывает простым и предсказуемым.

Глава первая

Графский сын

В тот год, когда молодой эмигрант Дмитрий Быстролетов решил принять сторону советской власти, еще не думая ни о какой разведке, в СССР из Германии вернулся писатель Алексей Толстой – рабоче-крестьянский граф, как вскоре назовут его на родине. Отъезд Толстого обсуждался и осуждался в русских диаспорах Берлина, Парижа и Праги, где тогда жил Быстролетов, и не обратить внимание на это событие он не мог. В том числе из-за фамилии «предателя интересов эмиграции». Дмитрий Александрович и Алексей Николаевич были пусть очень дальними, но всё же родственниками – представителями славного и обширного старинного дворянского рода.

Быстролетов гордился своим происхождением. Он впервые упомянул о нем, как ни странно, в анкете НКВД в 1937 году, когда ожидал приема в партию и присвоения звания старшего лейтенанта госбезопасности. За границей же – скрывал, если судить по документам из архива пражского Земгора и Русского юридического факультета. Возможно, потому, что на слово ему не поверили бы.

«Титул и громкая фамилия требуют позолоты, а сиятельные замухрышки из белоэмигрантов уважения не вызывают».[8]

В автобиографии для Наркомата внешней торговли СССР, где он формально числился во время службы в ОГПУ-НКВД, Быстролетов указал:

«Моя мать – сельская учительница, отца не знаю (мать в браке не состояла и с отцом не жила)».[9]

Сведения эти были полуправдой. Точнее, правдивыми лишь во второй части. Но обо всём по порядку.

Согласно семейному преданию, в 1814 году драгунский юнкер Иван Быстров – родом из мелкопоместных дворян Орловской губернии – записался в Кубанский казачий полк. За лихую езду он получил кличку Быстролёта, совершенно оказачился и сменил фамилию. Получив чин сотника, Иван женился на сестре своего сослуживца – осетинского князя. Родившегося сына нарекли Дмитрием. Сын должен был пойти по стопам отца, но в военное училище поступить ему было не суждено: затеяв в станице скачку через изгороди, Дмитрий упал с лошади и поломал обе ноги. Кости срослись неправильно, и юноша остался хромым. Кто-то надоумил его выучиться на священника.

Быстролетов получил приход в богатом селе, обзавелся семьей, однако за увлечение либеральной философией был отправлен на покаяние в Соловецкий монастырь. На вопрос архиерея, пошло ли ему на пользу пребывание в монастыре, отец Дмитрий сказал, что да – он наконец-то сообразил, как сделать удобное и прочное казачье седло. По ответу архиерей понял, что Соловки не образумили вольнодумца, и отец Дмитрий был лишен прихода. Быстролетов-внук мог слышать эту историю от матери – Клавдии Дмитриевны. Деда он не застал и видел лишь на фотографии, причем не в рясе, а нарочно нарядившегося казаком. Архивные документы свидетельствуют, что события складывались совсем иначе.

Окончив в 1857 году Кавказскую духовную семинарию, Дмитрий Иванович получил направление в село Медвежье Ставропольской губернии, где прослужил в местной церкви целых 12 лет. За усердные труды епископ удостоил его перевода в Ставропольский кафедральный собор – приходским священником и регентом архиерейского хора. Правда, должностями этими отец Дмитрий несколько тяготился. В январе 1873 года он отправил в Санкт-Петербург прошение на имя протоиерея, ведавшего назначениями в армии и флоте:

«Я слышал, что в некоторых армейских полках, расположенных на Кавказе, есть праздные священнические места. На одно из таковых мест я желал бы поступить, если бы Вашему высокопреподобию благоугодно было принять меня на службу в свое ведомство».

Ответ был отрицательный, и отец Дмитрий остался в Ставрополе. Безвременно потеряв супругу, он один воспитывал четырех детей. Читал проповеди в соборе, крестил младенцев, заседал в правлении уездного духовного училища. Получил в награду наперсный крест от Святейшего Синода. И лишь в конце 1890-х ушел на покой как заштатный священник, поселившись в Ладовской Балке Медвеженского уезда.[10]

Младшая дочь Клавдия родилась за год до переезда семьи Быстролетовых в Ставрополь. За беспокойный нрав родные прозвали ее Осой и считали, что взбалмошный характер ей передался от осетинской бабушки.

«Она доставила всем немало хлопот, а в первую очередь мне, – признавался Дмитрий Александрович. – Я, ее единственный сын, всю жизнь нес бремя такой наследственности. После окончания гимназии Оса со скандалом вылетела из родительского гнезда и в девятнадцать лет очутилась сначала в Петербурге, а потом в Москве. Зачем? Она объясняла это страстным желанием получить высшее образование, но я понимал, что на самом деле ее гнала вперед врожденная непоседливость. Она стала учиться на Высших женских курсах по разряду гуманитарных наук. ‹…›Не закончив одни курсы, перешла на другие, переменила города, а потом вообще бросила ученье, потому что с головой включилась в общественную помощь политическим ссыльным».[11]

Людям свойственно умалчивать или приукрашивать. Вероятно, в своих записках Быстролетов повторил, как запомнил, то, что ему рассказывала мать – судя по фотографиям разных лет, дама с характером и чувством собственного достоинства. Или же нарочно фантазировал насчет своего деда и мамы, желая показать, что авантюризм и непокорство у него в крови. Старые справочники свидетельствуют: в 1886–1887 годах Клавдия Быстролетова, выпускница ставропольской женской гимназии, служила учительницей в одном из сельских начальных училищ Медвеженского уезда. То есть если и сорвалась в столицы, то лишь после того, как поначалу оправдала родительские надежды.

Где училась в дальнейшем – вопрос. Прием на Бестужевские курсы в Санкт-Петербурге был временно прекращен, а Московские высшие женские курсы вообще закрылись. Но базовое медицинское образование она получила в первопрестольной: в феврале 1897 года в канцелярию московского генерал-губернатора поступило ходатайство от фельдшерицы К.Д.Быстролетовой «об определении в Покровско-Мещерский земский медицинский участок в Подольском уезде». После хождения интеллигенции в народ власти взяли под контроль назначения на вакансии в образовательных и медицинских учреждениях в провинции, так что и в данном случае был направлен запрос в Департамент полиции МВД Российской империи. Неблагоприятных сведений о просительнице там не нашлось, кроме указания на родство с находящимися под негласным наблюдением супругами Крандиевскими[12].

Уроженца Ставрополья Василия Крандиевского взяли на заметку еще в 1881 году, когда он учился в Кавказской семинарии и был уличен в распространении книг и прокламаций революционного содержания. Подпольные кружки, участие в политических акциях и агитации в те годы были среди семинаристов распространенным явлением – настроения времени накладывались на обостренное чувство социальной справедливости. Крандиевский не дошел до крайностей, и по окончании семинарии предпочел содействовать общественным переменам легально – через земское движение. Василий Афанасьевич безупречно служил секретарем Московской губернской земской управы, сотрудничал с Императорским обществом сельского хозяйства, но все равно оставался на подозрении у политической полиции. Тем более, что в Департаменте полиции копились «сведения, указывающие на ее [Анастасии Крандиевской, его жены] тесные сношения с русскими эмигрантами на почве пропагаторской агитации в России»[13].

Неясно, состояла ли Клавдия Дмитриевна в родстве с Василием Крандиевским, зато можно утверждать, что с Анастасией она сдружилась еще в ставропольской женской гимназии. И дружба эта продолжилась в Москве. Анастасия проявила себя как писательница, печаталась в авторитетном демократическом журнале «Русская мысль». Быстролетов в своих воспоминаниях представил Крандиевскую смелой и эпатажной женщиной.

«Настя и Оса объявили себя на английский манер феминистками или суфражистками. Однако этого показалось мало – хотелось бросить вызов посильнее, поярче, погромче. И подружки решили: Оса родит назло всему добропорядочному миру внебрачного ребенка, без пошлого обряда венчания, как доказательство своей свободы. ‹…›

Для выполнения данной затеи, разумеется, нужен был мужчина, и Настя предложила своего старого знакомого, бывшего чиновника Департамента герольдии Правительствующего Сената графа Александра Николаевича Толстого, которому надоело протирать брюки в герольдмейстерской конторе, и он решил “заняться делом”. Памятуя гениальное изречение Салтыкова-Щедрина: “Дайте мне казенного воробья, я и при нем прокормлюсь”, граф поступил в Министерство государственных имуществ, и удивительно преуспел на этой ниве, тем более что ему дали в руки отнюдь не воробья. Это был красивый и милый человек, способный лентяй, любивший в свободное время пописывать стишки. Он даже сотворил роман, и жаль, что черновики стихов охотно разбирали у него друзья, а рукопись романа он забыл в поезде и так не сумел напечатать ни строчки. ‹…›

Александра Николаевича долго уговаривать не пришлось. Но когда стали предвидеться роды, об этом узнала его сестра Варвара Николаевна Какорина – дама, что называется, с характером. Однако эффект получился совершенно непредвиденный.

– Повернитесь, милочка, повернитесь еще раз! Так! Теперь сядьте и слушайте. Я о вас достаточно слыхала, и теперь вижу сама – у вас действительно есть этот… как это по-русски сказать… elan vital… жизненная сила, которой в нашей линии рода Толстых уже нет… Если родится здоровый мальчик, то вы будете получать от меня деньги на его содержание как ребенка Александра Николаевича. С трех лет он будет обучаться иностранным языкам и воспитываться в Петербурге в семье, которую я вам укажу. Его дальнейшую судьбу предопределят последующие успехи. ‹…› Граф оформит усыновление со всеми вытекающими отсюда последствиями. Сын моего брата займет в обществе полагающееся ему место».[14]

Диалог этот хотя бы условно мог бы претендовать на достоверность, если бы не один факт. Графиня Варвара Николаевна Толстая, в замужестве Кокорина (таково правильное написание фамилии), скончалась 31 августа 1898 года в своем имении в село Тонкино Костромской губернии.[15] Задолго до рождения Дмитрия Быстолетова. Но тот же факт подтверждает, что у фельдшерицы Быстролетовой и графа Толстого был роман, причем не мимолетный, а довольно длительный – иначе откуда в воспоминаниях появилось само имя Кокориной? Вряд ли Клавдия Дмитриевна раскрыла «Родословный сборник русских дворянских фамилий» и выбрала наугад одну из семей Толстых, чтобы сочинить для сына красивую историю об отце.

Что было придумано – так это история карьеры графа. Ни в Департаменте герольдии, ни в Министерстве земледелия и государственных имуществ Александр Николаевич не служил. Дед его Николай Дмитриевич в 1830-х был московским предводителем дворянства и в звании полковника состоял в корпусе жандармов, а окончил свои дни в чине действительного статского советника (ли́ца с таким чином имели право занимать должности губернаторов и градоначальников). Амбиции наследника – Николая Николаевича Толстого – оказались гораздо скромнее: он вышел в отставку в звании штаб-ротмистра, а в преклонные годы возглавлял дворянство Корчевского уезда Тверской губернии. Его сын Александр, вероятный отец нашего героя, вообще не захотел государственной карьеры – и уже в 1887 году, в 29 лет от роду, числился отставным губернским секретарем. Вполне возможно, что он увлекался литературой и был человеком демократичных взглядов, поскольку жил неброско – в 1898–1900 годах квартировал в доходном доме близ Сухаревской площади, а затем переехал в окраинный Трехгорный переулок на Пресне.[16]

«Моя мать не была красавицей, – считал Дмитрий Быстролетов. – Но в ней поражали ум и живость – а это очень нравится многим мужчинам».[17]

Будучи на сносях, Клавдия Быстролетова снова проявила свой неуемный темперамент – и пошла на то, что добропорядочным матерям показалось бы безответственной авантюрой. В начале ноября 1900 года она уехала из Москвы, а спустя два месяца крестила новорожденного сына в крымской сельской церкви.

* * *

Древние греки полагали, что судьба человека определяется волей не одного бога, а трех богинь – мойр, плетущих нити жизни. Иногда у них выходят столь причудливые кружева, что не вообразить простому смертному.

Жизнь Дмитрия Быстролетова могла бы сложиться по-другому, если бы в 1897 году курскому дворянину, пехотному капитану Сергею Скирмунту не досталось большое наследство от дальнего родственника.

Сергей Аполлонович представлял собой тип русского офицера, надевшего мундир не по призванию, а в силу обстоятельств. Внезапно став миллионщиком, он с головой погрузился в просветительскую деятельность (публично), а также в социалистическую пропаганду (тайно). Скирмунт переехал из провинции в Москву и учредил «Общество содействия к устройству общедоступных народных развлечений», где отвел себе должность секретаря (позднее – товарища председателя). Охранное отделение, впрочем, быстро установило, что общество содействует сближению неблагонадежной интеллигенции с рабочими и ведению среди них преступной пропаганды.[18]

Вероятно, на этой почве Сергей Аполлонович и познакомился с четой Крандиевских. Учредив в 1899 году торгово-издательское предприятие «Книжный магазин “Труд”», Скирмунт пригласил Крандиевского в пайщики. Летом того же года отставной капитан озаботился открытием в своем крымском имении начальной школы (министерского училища) для деревенских мальчиков и девочек. Несмотря на предупреждение из «Охранки», руководство учебного округа дало разрешение, а таврический губернатор утвердил Скирмунта в должности почетного блюстителя Акчоринского училища.

Ехать «организовывать быт крестьян» в имении Скирмунта – за тысячу с лишним верст от первопрестольной – Клавдию Быстролетову уговорила Настя Крандиевская. Так что свое первое путешествие Дмитрий Быстролетов совершил по воле случая и желанию неугомонной матери.

Он родился 15 января 1901 года[19] в деревне Акчора Перекопского уезда и был крещен в церкви соседнего села Айбары. Уже в феврале Клавдия Дмитриевна попросила инспекцию народных училищ допустить ее к педагогической деятельности. Канцелярия Таврического губернатора отправила запрос в Москву и получила ответ, что у Департамента полиции неблагоприятных сведений о К.Д.Быстролетовой не имеется, если не считать ее родства с поднадзорными Крандиевскими.[20]

Над Скирмунтом же сгущались тучи. В августе 1901 года его задержали в Варшаве при попытке ввезти в Россию запрещенные книги. В мае 1902-го – арестовали в собственном доме в Москве. Богача-мецената заподозрили в связях с революционными социал-демократами. После дознания отпустили под надзор, но через год вновь задержали, судили и приговорили к ссылке в Олонецкую губернию «за участие в водворении в пределы империи транспорта нелегальных изданий». На Акчоринской школе, впрочем, это не отразилось – она исправно получала средства на все необходимые расходы.

«До трех лет я жил с матерью в имении Скирмунта, – писал Дмитрий Быстролетов. – Затем моя тетка Варвара Николаевна Какорина приехала и увезла меня в Петербург, где отдала на воспитание вдове гвардейского офицера Елизавете Робертовне де Корваль – ее муж застрелился из-за карточного долга».

Как невозможно было первое, так и второе. В Санкт-Петербурге в то время проживала лишь одна Пезе-де-Корваль – Анна Ивановна, вдова полковника, начальница Свято-Троицкой общины сестер милосердия, она же – владелица большого хутора на Кубани и дома в городе Анапа, куда переселилась в конце 1900-х. Бравый майор Пезе-де-Корваль стал кубанским помещиком по окончании Кавказской войны и умер своей смертью в 1878 году, будучи полковником в отставке. Его супруга проявила себя на ниве благотворительности – в столичном Обществе Красного Креста и Обществе оказания помощи переселенцам Северного Кавказа. И в Анапе, где Быстролетовы обоснуются в начале 1910-х, Анна Ивановна была довольно заметной персоной – устраивала благотворительные концерты, заседала в Обществе попечительства о бедных и Общественном комитете по содействию благоустройству курорта.[21]

Фантастичность рассказа о воспитании подтверждается словами о том, что «я рос вместе с двумя девочками, Аришей и Аленой, которые многим позже, в эмиграции, превратились в графиню Ирен Тулуз де Лотрек и баронессу Эллен Гойникген Гюне». Дмитрий Александрович будто нарочно расставлял в своих как бы воспоминаниях метки недостоверности с намеками на реальное. Елена Гойнинген-Гюне происходила из прибалтийского баронского рода, а в эмиграции в Париже (где в начале 1930-х бывал Быстролетов) работала в модном доме Пиге и стала довольно известным модельером; Ирен Тулуз де Лотрек – вообще вымышленная персона.

Герой одной из книг Быстролетова говорит, что человек не сразу рождается человеком – таковым его делает воспитание: люди, книги и даже игрушки, которые окружали его в детстве. Но собственное детство разведчика покрыто тайной, разгадать которую не получается. Реальными можно считать лишь обрывочные воспоминания:

«Однажды на пикнике нас окружили крестьянские дети и стали издали наблюдать, что делают господа. Я начал смеяться над их босыми грязными ногами и неловкой ходьбой по скошенной пшенице. Мать вдруг вспыхнула: “Не смей смеяться – ты живешь на их деньги! Снимай туфли! Сейчас же!” Я разулся. Мать схватила меня за руку и потащила по колючей стерне. Я заплакал. “Теперь будешь знать, как ходят по земле бедные люди!” Я этот урок действительно запомнил, хотя мне было тогда лет пять, не больше…»[22]

Дмитрий Александрович упоминал, будто его мать в 1904 году уехала на войну – сестрой милосердия в Маньчжурскую армию, а в первую русскую революцию «проводила время в Москве и в Петербурге самым захватывающим образом». Однако в документах Перекопской уездной земской управы за те же самые годы говорится, что в Акчоре состояла на частной службе фельдшерица-акушерка Быстролетова – в 1905 году она приняла 36 родов. Не революция, но дело, действительно, важное и беспокойное. Быстролетова получала от земства субсидию до июля 1906 года, а затем «оставила практику».[23]

Возможно, некоторое время маленький Митя жил в Санкт-Петербурге у неких близких его матери людей. По словам С.Милашова, в семейном архиве Быстролетовых хранилась акварель, сделанная повзрослевшим Дмитрием («рисунок интересен тем, что дети хорошо помнят события, оставляющие в их памяти неизгладимый след»): узкий мост на цепях, которые держат крылатые грифоны, в центре стоит городовой с револьвером в вытянутой руке, а с той стороны, куда он целится, подбегает толпа с красными флагами.[24] Этот сюжет – словно воспоминание о зиме 1905 года, когда столицу империи трясло после Кровавого воскресения.

Уцелело несколько и совсем его детских рисунков: «Руска епонская война» – сражение на море (причем русский крейсер изображен весьма тщательно), «Бой варяга съ епонскимъ флотомъ» – не менее экспрессивная сцена. Какого ребенка не манят подвиги, особенно когда об этом много говорят взрослые? Но вот совсем другая тема – комедийный сюжет с качелями и человечками в цилиндрах. Более поздние наброски: сценки из жизни индейцев (явно влияние Майн Рида и Фенимора Купера) и неких путешественников – тут и лодки в море, и горы с пещерами, и какие-то дебри (похоже на иллюстрации к «Детям капитана Гранта»). На последней картинке в углу заботливой материнской рукой отмечено: «1-й рисунокъ перомъ. 24 ф. 1909 г.».[25]

К тому времени Быстролетовы переехали – вопрос, откуда? – на Кубань. Хотя в имении Скирмунта всё обстояло благополучно и без мятежного хозяина. Сергей Аполлонович, вернувшись из ссылки по амнистии, не изменил своих взглядов – и в 1905 году финансировал выпуск в Москве большевистской газеты «Борьба». Газету закрыли после призыва к всеобщей стачке и вооруженному восстанию, издателя объявили в розыск. Акчоринское училище перешло под попечение его наследницы Е.К.Скирмунт. Василий Крандиевский оставил службу в земской управе ради «Труда», а потом стал самостоятельным издателем – придумал «Бюллетень книжных новостей», к выпуску которого привлек молодого писателя Алексея Толстого. В конце концов они породнились: Толстой женился на дочери Крандиевских. Но Клавдии Быстролетовой с другим графом Толстым уже не довелось пообщаться – разве что узнать о нем из писем своей подруги, приходивших в далекий приморский городок. Клавдия Дмитриевна получила место заведующей женским начальным училищем в Темрюке.[26]

* * *

Мойры продолжали прясть нити, сплетающиеся в удивительные кружева.

В детстве Дмитрий Быстролетов тяжело переболел скарлатиной.

«Результат: поражение вегетативной нервной системы, которое сделало меня физически неполноценным. Я всю жизнь страдал от расстройства сердечной деятельности, мышечных подергиваний и сосудистых спазмов, хотя всегда и везде физически и умственно работал не хуже, а зачастую и лучше здоровых за счет невероятного напряжения воли. Что другим давалось легко, просто и естественно, мне приходилось выжимать из своего сердца, мышц и мозга только насилием над собой. Окружающие не подозревали, каких усилий мне это стоит».[27]

Вероятно, с целью поправить здоровье сына Клавдия Дмитриевна привезла его в Анапу, славившуюся целебным климатом. Тут жила ее двоюродная сестра. И, что важно, имелась частная гимназия, открытая специально для детей с ослабленным здоровьем. Штат ее был невелик, но Быстролетову взяли учительницей приготовительного класса.[28] Здесь же начал учиться Митя.

Однажды Клавдия Дмитриевна поехала с ним на прогулку в горы. На берегу реки они увидели, как две казачки пытаются вброд перейти бурный поток. Молодая справилась, у пожилой недостало сил. Течение развернуло старушку и заставило побежать за собой.

«“Быстро! – скомандовала мать. – Лезь в воду! Если ее собьет с ног, она не поднимется! Иди наперерез!” Я замялся: речка была мелкая, по колено, но течение очень быстрое. Удар камня или корчаги по ногам означал падение и смерть. Я нехотя подошел к воде. “Трус! Где же твоя казацкая кровь?!.” Я еле успел подать руку пробегавшей мимо меня старухе. Вода доходила ей до пояса. В страхе она вцепилась в руку так сильно, что течение стало разворачивать и меня. “Хватай зонтик!” – услышал я голос матери и увидел над собой ее белое от волнения лицо. ‹…› На берегу спасенная упала мне в ноги. “Встань, матушка, не унижайся. Это была его обязанность”, – небрежно бросила через плечо Оса и с очень барским видом пошла дальше – переодеваться и хохотать вместе со мной и надо мной».[29]

Море, рядом с которым они жили, не только лечило, но и вдохновляло. Бескрайний простор, вольный ветер, завораживающий бег волн, паруса и дымы пароходов на горизонте, – что еще нужно мальчишескому воображению? Сесть на высоком берегу вблизи маяка и любоваться синей далью… Когда Дмитрий впервые взял в руки кисть и краски, он так и изобразил себя – сидящим на каменистом склоне, за оградой прогулочной дорожки, и смотрящим на хмурое, но притягательное море и небо. И можно не мечтать бесплодно, а сделать шаг навстречу этой дали. В 1915 году Митю Быстролетова приняли в Анапскую приготовительную мореходную школу.[30]

Таких школ на всю Россию было всего пять – они давали подросткам знания и навыки, необходимые для поступления в училища дальнего и малого плавания. Поэтому в учебном курсе больше всего времени выделялось на арифметику, геометрию, географию и имелись такие дисциплины, как навигационная прокладка, чтение корабельных чертежей и употребление компасов на судах. На лето рекомендовалась практика на паровых или парусных судах торгового флота – в платных должностях или за свой счет, кому как повезет (для поступления в училище требовалось не менее двух месяцев плавательного ценза). Анапская школа отличалась своим начальником: бывший шкипер Иван Варфоломеевич Скарайн, еще юнгой ходивший по северным морям, на преподавательском поприще заслужил чин надворного советника и орден св. Владимира, то есть наставником был взыскательным.

Быстролетов много читал – в том числе книги, слишком серьезные для его возраста. В тринадцать лет проштудировал толстенную монографию профессора Челпанова «Введение в философию». Больше всего Дмитрию понравились главы о свободе воли. Вероятно, его впечатлил пересказ теории британского философа Джона Милля. Человек, полагал Милль, не получает от природы совершенно сформированного характера, в котором ничего не может изменить. Да, на характер влияют условия существования и физические особенности индивида, но желание человека придать ему тот или иной вид – как раз одно из таких условий, и довольно влиятельное. Люди могут видоизменять свой характер, если того пожелают, и ощущение этой способности есть чувство нравственной свободы. Митя Быстролетов проверил философские рассуждения со свойственным подростку максимализмом:

«Усомнившись в своей твердости, я собрал в спичечную коробочку живых козявок всех цветов и видов, закрыл глаза, сжевал и проглотил эту гадость. Примерно месяц меня тошнило от одного воспоминания, но я доказал себе свою решимость и был этим весьма горд».[31]

Клавдия Дмитриевна тем временем пыталась выхлопотать ему графский титул. По закону 1902 года внебрачные дети после формального усыновления могли наследовать сословные права родителей. Соответствующее ходатайство посылалось в Департамент герольдии Правительствующего Сената. Поскольку дело все равно требовало высочайшего соизволения, дворяне подавали прошения и в канцелярию Его Императорского Величества.

«На препирательства юристов ушло четыре года и уйма денег, – рассказывал Дмитрий Александрович. – Наконец, на семейном совете Толстых было решено усыновлять. ‹…› [Но] Оса не очень-то заботилась о деле. ‹…› В конце шестнадцатого года вдруг опять начали поступать письма от петербургских юристов, хлопотавших об усыновлении. В феврале следующего года самодержавие рухнуло. Необходимость испрашивать высочайший указ отпала. Но зато во весь рост встали голод и смятение. Адвокат, пришпоренный разрухой, заторопился: в счет помощи переезду его семьи в Анапу и устройству ее там на временное жительство он сообщил, что его стараниями дело об усыновлении доведено наконец до счастливого конца и при сем препровождаются документы, коими мне не только законно присваивается фамилия отца, но и право на графское Российской империи достоинство. Письмо было получено дней за пять до Октябрьской революции. Как практическое жизненное явление революция докатилась до Анапы значительно позже, но Оса, проницательная и быстрая, получив документы, сказала: “Не время! Подождет!” – и сунула всё в черную кожаную папку…»[32]

Однако в архивных фондах Департамента герольдии и императорской канцелярии не имеется ходатайств об усыновлении Д.А.Быстролетова графом А.Н.Толстым и причислении его к дворянскому сословию.[33] Документально подтверждается лишь следующее. 22 декабря 1914 года Екатеринодарский окружной суд утвердил усыновление почетной гражданкой К.Д.Быстролетовой ее внебрачного сына Дмитрия (почетное гражданство Клавдия Дмитриевна унаследовала от отца-священника). 13 января 1916 года Департамент герольдии получил прошение от присяжного поверенного Потемкина о причислении Быстролетова, сына его доверительницы, к личному почетному гражданству. На прошении стоит резолюция «Отказать». В определениях Департамента герольдии за август – октябрь 1917 года, касающихся смены фамилий и подтверждения титулов, нет никаких записей о Быстролетове-Толстом.[34] И всё же Дмитрий Александрович был настолько уверен в своем праве на титул, что в служебной анкете 1937 года указал сведения об отце – графе Александре Николаевиче Толстом (по словам С.Милашова, видевшего этот документ).

* * *

Великая война быстро изменила жизнь в Анапе, хотя фронт проходил далеко на юге – сначала в Закавказье, а потом уже по турецким землям. Лечебницы и пляжи опустели. Акционерное общество «Курорты Анапы и Семигорья» приспособило свои санатории под госпитали для лечения раненых солдат и офицеров. В городе разместился батальон 3-й Кубанской пластунской бригады, сформированный для охраны Черноморского побережья, на случай вражеского десанта. В мае 1915 года турецкой эскадре удалось прорваться к российским берегам и обстрелять Поти, Сухум, Сочи, Туапсе и Анапу. Той же осенью в здешних водах появилась немецкая подводная лодка и потопила четыре шхуны.

Клавдия Быстролетова оставила учительство и вновь надела фельдшерский халат. Известно, что она служила в военном лазарете Земского союза в Армавире. Но в 1916 году вернулась к преподавательской работе – в Анапской женской гимназии.[35]

«Весной шестнадцатого года мы увидели, что нам нечего есть, и я поплелся на физическую работу, – вспоминал Дмитрий Александрович. – Я отправился работать на виноградники. Мужчин было мало, люди были нужны. Я очутился в компании здоровенных молодых девок и, к ужасу своему, обнаружил, что они сильнее и, главное, ловчее меня. ‹…› В их подчеркнутой вежливости я чувствовал сознание превосходства, насмешку и презрение. Да, это было ужасно; впервые я внутренне ощутил свою неполноценность. ‹…› Я нанялся матросом на портовый катер. Конечно, и там было тяжело. Помню, я принес ящик с инструментами. “Дай рашпиль!” – приказал капитан. Я стою и не знаю, что такое рашпиль, а он не понимает, что могут быть бездельники, которые этого не знают. Произошла мучительная ломка мироощущений, болезненная переоценка ценностей».[36]

С началом войны в Анапе стихийно собрался отряд бойскаутов. Идею привезли два петербургских брата-гимназиста. Быстролетов, разумеется, вступил в юные разведчики. Отрядом, как он припоминал, будучи взрослым разведчиком, руководил «какой-то генерал» из столицы, где находился главный штаб российских скаутов.[37] Имя этого «генерала» установить не трудно. В августе 1914 года капитан лейб-гвардии Олег Пантюхов учредил в Петрограде общество «Русский скаут». После тяжелой контузии на фронте, уже в звании полковника, он лечился в Крыму. Пантюхов встречался с юными разведчиками в Ялте, Севастополе и Анапе.

«Может быть, – казалось ему весной 1917 года, – молодежь [в это ответственное время] еще более, чем взрослые, чувствовала потребность не сидеть сложа руки и не быть одинокой, группироваться в звенья и отряды и принадлежать своему братству в то время, когда о братстве и говорить-то было странно».[38]

Мите Быстролетову хотелось ощущать себя способным на геройство или хотя бы на неординарный поступок. Он увлекся романами Достоевского:

«Меня привлекал Иван Карамазов и его черт. Раскольников показался пораженцем, обреченным на провал, ибо вопрос “вошь я или Наполеон?” уже доказывал, что – вошь».[39]

Карамазовский черт – умелый провокатор («Если бы на земле было всё благоразумно, то ничего бы и не произошло») – подбил школяра на эксперимент. Дмитрий смастерил черную маску, раздобыл финский нож – чтобы «взять на испуг» кого-нибудь с деньгами, и с заходом солнца вышел «на дело». Сперва попытался ограбить собственную тетку, служившую кассиршей в офицерской ресторации, но она слишком яростно защищала сумку с выручкой. Другой ночью подстерег загулявшего купца, тот бросился звать на помощь – и нашел ее в лице офицера с заряженным пистолетом.

«Вспышки огня, казалось, касались моего лица, пули дергали одежду на плечах и фуражку на голове… Обдумав происшедшее, я решил бросить игру с огнем, и бандита из меня не получилось. Осталось только насмешливое чувство ущемленного самолюбия».[40]

Настоящее испытание на смелость не заставило себя ждать. В мае 1917 года Быстролетова взяли штурманским учеником – рулевым на грузовое судно.[41] В очередном рейсе оно везло из Новороссийска в Сочи цемент для строительства тоннелей. Сухогруз сопровождала моторная баржа, вооруженная скорострельной пушкой. Неожиданно из моря поднялась немецкая подводная лодка. Вылезшие из люка матросы неспешно зарядили палубное орудие, развернули в сторону русских и первым же выстрелом сбили мачту на транспорте. Но на барже успели расчехлить свою пушку. Ответная стрельба заставила подлодку быстро погрузиться в пучину.[42] Дмитрий на всю жизнь запомнил свист снарядов и мерзкое чувство бессилия, когда вдруг оказываешься под дулом. Вскоре ему довелось узнать, что такое целиться в других.

* * *

Отречение Николая II потрясло огромную страну, в одночасье ставшую бывшей империей. Новое правительство, собравшееся в Петрограде, назвалось временным, республика только намечалась, и вообще – все ждали созыва Учредительного собрания.

«В таком маленьком городке, как Анапа, революция должна была почувствоваться не только как непомерный сдвиг в общерусской жизни, но и как полная перетасовка всех местных отношений, – вспоминала жившая там столичная поэтесса Елизавета Кузьмина-Караваева (в марте 1917 года она вступила в партию эсеров). – Пока верхи старались, так сказать, “оседлать” события, низы жили совершенно особой жизнью. Я говорю не только о массе мещан, но и об интеллигенции – учителях, чиновниках, раньше, в большинстве случаев, стоящих далеко от политики. Настало время, когда все почувствовали не только обязанность, но и потребность совершенно забыть о привычном укладе жизни, о своих ежедневных делах и принять участие в общем деле революции. Все двигали ее чрезвычайно сумбурно и непоследовательно, говоря целыми днями на митингах, в родившихся профессиональных союзах, в бесчисленных заседаниях и у себя дома».[43]

Партийные и беспартийные образовали Гражданский комитет при городской Думе, социалисты сформировали еще и Совет солдатских и рабочих депутатов. Самой популярной партией были эсеры. По словам Кузьминой-Караваевой, к ним шли и по жгучей потребности участвовать в общем деле, и чтобы прикрыться ярлыком партийной принадлежности, из-за моды и вообще потому, что это была самая революционная партия (большевики себя еще не проявили), проникнутая ненавистью к старому строю и, значит, способная ломать. «Ломать – это было то, что постоянно заполняло все мысли…».

Анапа, как и вся Россия, готовилась к выборам в Учредительное собрание. Здесь, как и во всех губерниях, не сразу осознали, что́ произошло в Петрограде. Новороссийские газеты, опубликовав радиотелеграмму о свержении Временного правительства, уверяли граждан, что в Причерноморье «власть находится в прежних руках».

Очень скоро всё переменилось. Уже через полтора месяца после переворота делами в губернском центре заправлял Совет солдатских и рабочих депутатов под контролем большевиков. А на Рождество в Анапу пришел первый эшелон солдат с Кавказского фронта.

«Солдаты у нас появились только свои – с детства мне известные Васьки и Мишки, – вспоминала Кузьмина-Караваева. – Но теперь они были неузнаваемы. Все они были большевиками, все как бы гордились тем, что привезли в город нечто совершенно неведомое и истинное».

В начале февраля 1918 года в Анапу прибыл большевик Павел Протапов из Новороссийского совдепа. Он собрал и возглавил местный городской ревком и совет депутатов. Новая власть национализировала банк, санатории и типографию, подчинила себе почту и телеграф, военный гарнизон и погранпост. Однако не оказала никакого противодействия, когда сюда на катере заявился отряд матросов-анархистов – собирать контрибуцию с буржуазии и карать контрреволюцию.

Дмитрий Быстролетов хорошо запомнил визит «братишек»:

«Эта банда проведала винные погреба и городскую кассу, а затем арестовала случайно подвернувшегося им на улице комиссара юстиции Домонтовича и его жену Щепетеву, дочь директора гимназии, преподавательницу немецкого языка. Их привели на катер. Собралась толпа. Бандиты притащили с пристани две небольших бетонных плиты и стали подвешивать их на ноги своим жертвам. “Постойте! Не надо, товарищи! Мы сами!” – сказали муж и жена. Обнялись, перекрестили друг друга, поцеловались и, волоча груз, спрыгнули за борт».[44]

Протапов всё же пытался сохранить в Анапе порядок и бороться с расцветавшей уголовщиной, что стоило жизни ему и секретарю ревкома. Убийц не нашли, но в виде ответного акта ревтрибунал постановил расстрелять братьев Лучиных, уличенных в разбоях. Быстролетов на тот момент состоял в городской милиции, что было обычным делом для студентов и гимназистов-старшеклассников еще с февральской революции.

«За городом, около бойни, над высоким обрывом поставили рядом осужденных; наш взвод выстроился поодаль, а вокруг подковой стоял народ: дети впереди, взрослые за ними, и все грызли семечки. Стреляющих было много, но мы стали слишком далеко и стреляли неумело… Именно тогда, увидев за мушкой своей винтовки выцветшую солдатскую гимнастерку, я сделал открытие, что и тут жизнь очень непохожа на книги, и целиться в другого легче и спокойнее, чем видеть, что другие целятся в тебя самого».[45]

Глава вторая

Трижды беглец

Была у молодого моряка личная тайна. С непреодолимой силой эта страсть заставляла его брать в пальцы карандаш или уголек и зарисовывать то, что он видел вокруг себя. Потом он купил акварельные краски и, не обращая внимание на насмешки товарищей, все свободные часы отдавал упорной работе, пытаясь наугад овладеть техникой живописи. Когда же приобрел самоучитель, дело пошло быстрее…

Сохранились его рисунки, датированные 1918 годом.[46] «Работа на пертах» – обыденная, но неизменно требующая смелости процедура крепления парусов на реях. Зарисовка занятий в морском гимнастическом зале. Пейзаж. Набросок крейсера на рейде. Романтический «Танец баядерки»: три флотских офицера зачарованно любуются кружением смуглой девушки с распущенными волосами. Несколько портретов, и среди них примечательны два – моряка в форменке и бескозырке с кокардой, стоящего в расслабленной позе уверенного в себе человека, и революционного матроса с винтовкой в руке и шашкой на боку, на рукаве бушлата нашиты череп и кости. Этот символ вкупе с надписью «Смерть буржуям!» украшал флаги черноморских анархистских отрядов. Но в «братишке» нет карикатурности – как и в первом случае, автора просто заинтересовал типаж.

«Советское правление в Анапе до конца сохраняло характер благожелательной мягкости, – вспоминал видный петербургский юрист Константин Соколов[47], бежавший на юг к родне. – Насчитывались всего две “жертвы режима” – начальник милиции и учитель, которые были увезены большевиками в Новороссийск и пропали без вести. В общем, дело ограничилось обысками и снятием погон с офицеров. Как-то раз отправили пачку “буржуев” на фронт. Пришли китайцы и снова ушли сражаться “за родную Кубань”…»[48]

В марте 1918 года правительство большевиков заключило с Германией мирный договор, обязавшись распустить армию, разоружить флот и признать Украину зоной ее интересов. К июлю германские войска оккупировали побережье Крыма от Ялты до Керчи. Под угрозой оказался Новороссийск. По решению судовых команд в Цемесской бухте были затоплены девять миноносцев и линкор «Свободная Россия». Другие боевые корабли предпочли уйти в Севастополь. Команды торговых судов, оставшихся в Новороссийске, постановили никуда не трогаться до прихода немцев, казавшегося неизбежным. Черноморского флота больше не существовало, и Мите Быстролетову пришлось забыть о мореходной практике и штурманской карьере.

Потом по Анапе пошли слухи, что с Кубани наступает Добровольческая армия генерала Деникина, освобождающая Северный Кавказ от большевиков. Уже в начале августа к северо-востоку от города была слышна артиллерийская канонада. По улицам расклеили приказ красного главкома Сорокина о мобилизации всего мужского населения, способного носить оружие. Никто не явился. Спустя несколько дней в Анапу без боя вошел первый добровольческий отряд. Из Новороссийска на пароходе «Грёза» прибыл командующий Кубанской дивизией генерал Покровский, и вновь собравшаяся городская Дума устроила ему торжественную встречу.

Смена власти запомнилась Дмитрию не оркестром на набережной, а показательными казнями:

«Генерал Покровский построил за городом две виселицы[49]. На одной повесил комиссара финансов, коммуниста, к другой подвели Федьку, который выступал на всех митингах с бессвязными и смешными речами. “Проси милости!” – закричал ему с коня генерал. Федька плюнул в его сторону и был казнен. Конечно, при той же толпе и тех же семечках. Это был стиль времени. Он формировал и мою психику».[50]

Быстролетов мог примкнуть к красным, как некоторые его ровесники-гимназисты: строить новый мир на обломках старого, из «никого» стать «всем» – это сильный соблазн. Мог встать на сторону белых, как скауты[51], – ведь большевики разжигают классовую ненависть и устанавливают свою диктатуру.[52] Но он предпочел быть ничьим.

«Я рад, что по своему рождению оказался вне враждующих социальных классов и был свободен от присущих им предубеждений, страстей, ограниченности и крайностей, – уверял Дмитрий Александрович после всех пережитых приключений и испытаний. – Рад, что с детства был ни богат, ни беден, не считал себя ни аристократом, ни человеком из народа. Мне досталась прекрасная доля свободомыслящего, критически и внимательно ко всему присматривающегося интеллигента».[53]

И всё же его рисунки показывают, что революцию и развал страны он воспринял по-своему болезненно. В дни позорного Брестского мира и продвижения немцев к Кавказу Быстролетов акварельными красками и тушью пишет сцены штурма турецкого города Ризе – славной операции Батумского флотского отряда в марте 1916-го. «Матросский танец» изображает дружескую вечеринку русских, французских и британских моряков. Акварель датирована 3 августа 1918 года. Мировая война еще продолжается. Союзники высадятся в Новороссийске только через три с половиной месяца, после капитуляции Германии. Получается, что это рисунок-ожидание…

Гроза гражданской смуты откатились на север, и Анапа снова превратилась в спокойный провинциальный городок, разве что обедневший. В октябре 1918 года сюда из Кисловодска прибыли великая княгиня Мария Павловна и другие именитые беженцы из Петрограда. Ехать в Анапу им посоветовал генерал Покровский, заверив, что здесь совершенно безопасно и условия жизни превосходны.

«После утреннего кофе мы обыкновенно ходили гулять, – вспоминала балерина Матильда Кшесинская. – Сперва отправлялись на мол посмотреть, не пришел ли какой-нибудь пароход, и узнать последние новости. Затем шли на базар, где можно было дешево купить очень красивые серебряные вещи… Огромною для всех радостью было известие, полученное вскоре по нашем прибытии в Анапу, что война [с немцами] окончена. Но с облегчением мы вздохнули лишь в тот день, когда союзный флот прорвал Дарданеллы и в Новороссийск пришли английский крейсер “Ливерпуль” и французский “Эрнест Ренан”. Это было 10 (23) ноября. В этот день мы почувствовали, что больше не отрезаны от всего света».[54]

* * *

В мае 1919 года, когда деникинские войска успешно наступали на Дону и осаждали Царицын на Волге, Быстролетов закончил мореходную школу.

Сохранился любопытный артефакт той поры – половинка фотокарточки, типичный снимок из фотоателье. Дмитрий в идеально выглаженных блузе и брюках сидит на стуле. Во взгляде и легкой улыбке – бодрящая уверенность: «У меня всё впереди». Рядом с ним стоит некий мужчина, о котором, судя по остаткам изображения, можно сказать лишь, что он одет в русскую полевую офицерскую форму.[55] Карточку, по всей вероятности, сберегла Клавдия Дмитриевна. Но кто был запечатлен на оторванной части? Напоминание о ком понадобилось потом удалить?

Уже будучи в разведке, и на следствии, и после освобождения из лагеря Быстролетов утверждал, что при белых служил матросом на торговом судне. «Старая разбитая калоша» – говорил он на допросах, добавляя: в то время он «испытывал материальные затруднения», а палубную команду, пока пароход стоял в починке, кормили, одевали и платили ей жалование. Этот факт биографии был для него настолько болезненным, что даже после оглашения приговора, «согласившись» с обвинениями в измене и шпионаже, Дмитрий Александрович отрицал службу добровольцем в белом флоте. Лишь в повести «Шелковая нить», сочинявшейся «в стол», он рассказал, как поступил в Новороссийске на транспорт «Рион», где за командой вольноопределяющихся присматривала охрана из офицеров и солдат.[56]

«Рион» строился как гражданское судно Доброфлота[57]. Трехпалубный гигант, он был способен взять на борт 1300 пассажиров и более 7000 тонн груза. В войну пароход был мобилизован и служил учебным судном, базируясь на Севастополь. За время пребывания в порту под немцами котлы и машины на «Рионе» пришли в негодность, так что в апреле 1919 года пароход добирался до Новороссийска на буксире. Белые тогда покидали Крым, будучи не в силах противостоять натиску красных войск, но уже в июне вернули полуостров себе. Команды военных судов, которые предстояло отремонтировать, пополнили главным образом за счет вольноопределяющихся – в большинстве своем учащейся молодежи из приморских городов. Дмитрия Быстролетова взяли на «Рион» матросом 2-го класса. На время ремонта «Рион» числился в составе транспортов Морского ведомства Вооруженных сил Юга России как блокшив – неисправное судно, помещения которого используются для каких-либо нужд. Еще во время пребывания в Севастополе на «Рионе» обосновался штаб Службы связи Черного и Азовского морей. В Новороссийске для новобранцев флота здесь организовали школы сигнальщиков и радиотелеграфистов. Ряд кают выделили для проживания семей чинов Морского ведомства.[58]

«Через четыре месяца упорной работы, произведенной командой, в которой были все, кто угодно, кроме матросов и машинистов, – раненые кавалерийские офицеры, гимназисты, сенатские чиновники и балетные артисты, – корабль ожил», – рассказывал в эмиграции старший лейтенант фон Кубе.[59]

Накануне празднования годовщины освобождения Новороссийска от большевиков на транспорте сделали проверку исправленных машин и стали готовиться к переходу в Крым. Наверное, его команда присутствовала 13 августа на торжествах на Соборной площади.

«Занятие Новороссийска было первым крупным успехом зарождающейся Добровольческой армии, – выступил с речью генерал Добровольский, управлявший Черноморской губернией. – Теперь ее доблестные части неудержимо движутся вперед, и близок тот час, когда они займут сердце России – Москву».[60]

22 августа 1919 года «Рион» самостоятельно вернулся в Севастополь.

Сентябрь – время белогвардейских побед. В начале месяца взяты Курск и Воронеж, разгромлено несколько красных дивизий.

«Наши армии в данный момент беспрерывно гонят советские части», – сообщали газеты и зазывали на концерты столичных знаменитостей (понятно почему оказавшихся в Крыму), в театры, кабаре и синематограф. В Севастополе состоялись свободные выборы в городскую Думу, на которых победили эсеры и социал-демократы, занявшие больше половины мест. Однако, сокрушалась пресса, «выборы отличались необычайным абсентеизмом – к урнам явилось 15 процентов всех избирателей».[61]

23 сентября в Севастополь прибыл главнокомандующий ВСЮР Антон Деникин. «Рион» стоял на рейде, и Дмитрий Быстролетов мог видеть, как крейсер с генералом на борту входит в порт. А если был в то время на берегу, у Графской пристани, то слышал приветствия встречающих и ответные речи. Генерал говорил о том, что борьба еще продолжается и льется кровь на всех фронтах, но русская армия идет к осуществлению своей заветной мечты, и нет такой силы в мире, которая могла бы остановить ее. А поскольку положение так хорошо, что уже нет необходимости увеличивать разруху, он только что подписал приказ о возвращении из армии всех учащихся – ради продолжения образования.

Всего через два с половиной месяца главнокомандующий издаст другой приказ – о поголовной мобилизации для подготовки офицерских укомплектований учащихся старше 17 лет и лиц в возрасте 17-34 лет, закончивших гимназии, училища, университеты. С каждым поражением на фронте, отметит потом Быстролетов в своих записках, на улицах появлялось всё больше таких скороспелых офицеров – в куцых английских куртках с узкими погонами, на которых чернильным карандашом были начерчены прапорщицкая полоска и одна звездочка.[62]

Но пока о поражениях никто даже не думает. 3 октября газеты радостно сообщили о взятии Орла.

«Достаточно посмотреть на карту, чтобы понять, какими львиными прыжками двигается наша армия вперед, туда, к сердцу России. Мы вправе сказать, мы счастливы засвидетельствовать, что наша армия стоит в преддверии Москвы! Это уже не утопия, не мечта, не творимая легенда, а легенда, претворенная в живую сегодняшнюю действительность».[63]

А что «Рион»? Он нес обычную тыловую службу; одно время использовался как плавучая казарма – в начале октября там размещались около 3000 солдат, в том числе вернувшихся из Франции. Летом 1919 года французское командование начало отправлять солдат расформированного Русского экспедиционного корпуса, а также бывших военнопленных в Одессу, Севастополь и Новороссийск.

«[Генерал] Лукомский рассчитывал, – писал в своих мемуарах вице-адмирал Ненюков, командовавший Черноморским флотом, – что из числа пленных можно будет пополнить Добровольческую армию, и даже были присланы специальные агитаторы, но эти расчеты не оправдались. Большинству пленных было совершенно безразлично, кто большевики, а кто добровольцы. Им хотелось только попасть скорее домой… Между ними были и распропагандированные, которые не скрывали своих большевистских вкусов. Одна такая компания, помещенная на старом пароходе, стоявшем у берега, начала даже агитацию среди команд об устройстве восстания и захвате города в свои руки. Контрразведка своевременно узнала об этом, и этот пароход был поставлен на рейд без сообщения с берегом. На другой же день вся компания зачинщиков была выдана и посажена в тюрьму».[64]

О чем говорили между собой, за спинами офицеров нижние флотские чины? Что думали вольноопределяющиеся? Горели ли желанием сражаться за великую, единую и неделимую Россию, в которой, как уверяли плакаты, будет новая, светлая жизнь для всех – правых и левых, крестьян и рабочих? Что видели, читали, слышали, когда доводилось сойти на берег?

В Северной Таврии рыщет партизанская армия батьки Махно – но газеты уже второй месяц пишут, будто его банды ликвидированы. Войска генерала Юденича вроде бы подступают к Петрограду, но на Кавказе неспокойно. Армия верховного правителя России адмирала Колчака так и не соединилась с Добровольческой, а отошла за Урал и теперь сдерживает наступление красных уже в Сибири. И деникинцы после победных реляций тоже попятились назад. Отступление от Орла командование ВСЮР называло временной перегруппировкой:

«Мы ведем серьезную борьбу с противником, которым руководит отчаяние. Оказываемое ныне коммунистами сопротивление является последним…»

Точно так же потом говорилось, что оставление Курска – эпизод чисто местного значения и глубокому продвижению красных на юг не бывать. 18 ноября генерал Субботин, градоначальник и командующий гарнизоном Севастополя, издал приказ:

«Злонамеренными людьми распространяются самые нелепые слухи о неудачах на фронте. Объявляю населению, что всё это вздор и нелепые сплетни, распускаемые врагами армии. Фронт Добровольцев тверд и дух армии непоколебимо высок. Если и бывают частичные отходы и перегруппировки, то это ни что иное, как эпизоды, неизбежные при всякой войне. Предупреждаю, что уличенные в распространении ложных слухов будут беспощадно караться».

Но беженцы – откуда тогда берутся тысячи беженцев?.. И каждый день – поезда с сотнями раненых (в городской управе уже не знают, как размещать эвакуированные лазареты). И почему в газетах всё чаще появляются пустые места – следы цензуры? А если беды нет, зачем генерал Субботин вдруг объявил о сборе пожертвований для армии? Слишком велик был контраст между словами и действительностью.

Севастополь жил в тревоге – и в то же время пил, гулял, веселился. Дошло до того, что сам главнокомандующий в гневе запретил продажу спиртного в ресторанах, трактирах, клубах и приказал закрывать их после одиннадцати вечера:

«В то время, когда на фронте напрягаются все усилия к остановлению натиска врага, в тылу идут кутежи, пьянство и оргии. В ресторанах, кафе, других увеселительных местах и притонах тратятся и проигрываются громадные суммы…»

Что хуже всего, спивалась армия. Та ее часть, которой следовало быть образцовой, – офицерство.

«В городе наблюдаются ежедневно пьяные и безобразные скандалы, учиняемые преимущественно проезжающими через Севастополь военнослужащими, – констатировало комендантское управление. – Причем нарушители общественного порядка настолько дико ведут себя, что ни уговоры, ни грозящая ответственность на них не действуют».[65]

Однажды Быстролетов увидел лежащего на бульваре пьяного подпоручика в красивой черной форме Корниловской дивизии – той самой, что брала Курск и Орел. Он узнал в нем своего знакомого по гимназии, учившегося классом старше. «Я постоял над ним в раздумье. Гм… Нет, Толстому приличнее быть рулевым…».

За образцовое исполнение служебных обязанностей его повысили в матросы 1-го класса (следующим шел чин рулевого). А год заканчивался ожиданием близкой катастрофы. Черноморское командование начало загодя и скрытно готовиться к вероятной эвакуации, что породило слухи, будто флот собирается тайком покинуть Севастополь и оставить город и армию на произвол судьбы. Контрразведка искала на военных судах заговорщиков. Большевистское подполье изредка заявляло о себе. В ночь на 19 декабря кто-то пробрался к осушенному доку портового завода, где для проверки и починки корпуса стоял «Рион», и бросил туда гранату. Быстролетов в это время дежурил на батарее дока.[66] Судно не пострадало – и ближе к весне было спущено на воду.[67]

На фронтах положение складывалось хуже некуда. Красные заняли Ростов-на-Дону и Одессу, тяжелые бои шли уже на крымском Перекопе. 13 марта 1920 года «Рион» направился к Новороссийску, откуда спешно эвакуировались Добровольческая и Донская армии. Матроса Быстролетова на его борту уже не было.

* * *

«Эти годы тогда представлялись мне бурей, а себя я считал листом, сорванным с ветки, уносимым в неведомую даль. Рядом гремели войны, менялись границы государств, сотни тысяч обезумевших и голодных людей бежали одни туда, другие – сюда. И я бежал тоже, прыгал через тех, кто упал, и падал сам…»[68]

Можно ли назвать трусостью нежелание погибать за то, во что не веришь? Генерал Слащёв, назначенный командовать обороной Крыма и призывавший сплотить все силы в борьбе за спасение России, позднее признавал, что в тот момент «всюду царствовало недоверие, части таяли, разгром разрастался». В конце января 1920 года случилось невероятное – белогвардейский мятеж в белом тылу. Добровольческий отряд капитана Орлова из Симферополя потребовал «устранить от власти» тех, кто своим бездарным руководством способствовал военной катастрофе. Севастопольская газета «Юг», не страшась цензуры, печатала «Думы строевого офицера» о причинах развала армии, от которой требовали жертвенности, но использовали как «пушечное мясо».

Когда матросов «Риона», годных к строевой службе, списали на берег, вручив воинские повестки, Дмитрий Быстролетов уже всё для себя решил. В порту он высмотрел пароход, готовившийся идти в Турцию, ухитрился пробраться на борт и спрятался в угольном трюме. Кочегары вскоре его обнаружили, но не выдали, взяли в подручные и в конце пути помогли сойти на берег. В повести «Шелковая нить» судно названо «Цесаревичем Константином», в протоколах допросов Быстролетова в НКВД – просто «Константином». В середине марта 1920 года такой пароход действительно бросил якорь на рейде Константинополя.

Администрация Антанты контролировала всё и вся в столице капитулировавшей империи, и пассажиров с русских пароходов выпускали в город только после тщательной проверки паспортов и разрешений на въезд. Но матросам было не столь сложно выйти за территорию порта, а там… Желающий остаться на чужбине мог легко затеряться среди разноязыкой толпы на улочках Галаты. Однако и расслабляться не стоило: Бюро международной полиции строго блюло свои обязанности, и нечаянная встреча с ее представителями могла обернуться арестом и депортацией беглеца.

Белый Крым удержался, красные не смогли прорваться через Перекоп. Генерал Врангель, принявший командование Русской армией, пытался навести порядок и планировал реванш. Но в турецкой столице уже печатались эмигрантские газеты.

«Есть среди беженцев счастливцы, снабженные валютой, – сообщало «Русское эхо». – Но громадное большинство – это мечущиеся в напрасных поисках работы в многолюдном и чуждом им Константинополе… Здесь поиски какого-нибудь труда – погоня за возможностью каждый день обедать».[69]

По словам Быстролетова, работу он нашел быстро: пошел по нужному адресу и «в несколько минут» уговорил русского консула профессора Гогеля оформить ему паспорт на имя Хуальта Антонио Герреро; под этим именем он нанялся кочегаром на бразильский сухогруз «Фарнаиба». Правда же такова, что российским консулом в Константинополе был поверенный в делах Якимов, а профессор Гогель возглавлял Союз русских писателей и журналистов (в Праге он будет преподавать уголовное право на юридическом факультете, куда поступит Быстролетов). Раз не было консула Гогеля, то, наверное, выдумана и «Фарнаиба»? Сухогруза с таким названием в судоходных анналах действительно нет. Однако в Константинополе швартовались бывшие австрийские лайнеры Asia и Braga, конфискованные в начале войны в бразильских портах и позднее переданные французам. Но, в таком случае, зачем придумывать другой пароход?

«Мне было девятнадцать лет. Я очутился один в чужой стране в такое грозное время. Я не понимал, что такая жизнь закаляет и что каждый раз, поднимаясь после падения, я становлюсь сильнее, что учусь противиться буре и выбирать направление своего бега…»[70]

В своем первом советском трудовом списке Быстролетов двумя словами упомянул, что до «Фарнаибы» служил кочегаром на русской «Туле».[71] Можно лишь гадать, как он без надежных документов (в консульстве ему не выдали бы никакое свидетельство) нанялся на этот пароход. Здесь и началось накопление опыта, благодаря которому он стал виртуозным разведчиком. «Тула» принадлежала акционерному обществу «Добровольный флот», учрежденному правительством Российской империи и потому неукоснительно подчинявшемуся распоряжениям белого командования. В частности, оно было обязано вести учет русских подданных призывного возраста, работающих на его пароходах и транспортах.[72] Дмитрий умудрился спрятаться на виду – никто не заподозрил бы дезертира в кочегаре полуказенного судна.

Но что и почему он прикрыл «бразильской» легендой? Куда нанялся – на иностранное судно, ходившее до ближневосточных и североафриканских портов, или остался на российском (в апреле 1920 года начальник русской морской базы в Константинополе разрешил заграничный фрахт 12 пароходам, в том числе «Туле»)? И каким образом в его английском появился американский акцент, который заметил его будущий агент? Быстролетов так описал средиземноморский рейс, ставший для него первым испытанием на прочность:

«Команда состояла из многонационального сброда: у них общее было только одно – физическая грубая сила. Они сразу угадали во мне слабосилие и интеллигентность, то есть то, что особо презирали или ненавидели, а потому все дружно избрали меня мишенью травли. Одной из форм травли было бросание в меня кусочков хлеба за завтраком, обедом и ужином. Инстинктом я понял, что сотня жестоких грубиянов может затравить насмерть, если только я не приму меры».

На стоянке в Александрии он купил длинный, зловещего вида нож. Когда во время обеда в лоб ему опять прилетела корка хлеба, Дмитрий выхватил свое оружие и с криком «Смерть тебе!» бросился на обидчика – но так, чтобы дать себя схватить и утихомирить. За русским кочегаром закрепилась кличка «Бешеный», и его больше не трогали.

«Я был овечкой, из страха натянувшей на себя волчью шкуру, – писал Дмитрий Александрович. – И ее носил на себе до тех пор, пока под ней не наросла настоящая».[73]

* * *

…А транспорт «Рион» поздней осенью 1920 года пришел в Константинополь. Взял на борт теплую одежду, снаряды для пушек, другие военные припасы и 25 ноября вернулся в Севастополь. Но было уже поздно. Красные прорвали оборону белых на Перекопе. Армия генерала Врангеля отступила к портовым городам и покинула Крым.

Единая и неделимая Россия осталась в прошлом, но ее осколки-островки за границей продолжали существовать и блюсти прежние правила жизни.

Летом 1921 года консульский суд при Русской дипломатической миссии в Константинополе рассматривал дело по иску экипажа парусно-моторного судна «Преподобный Сергий» к акционерному обществу «Шхуна». Капитан Мартин Казе и трое из его команды требовали от правления общества выплаты жалования за время вынужденного пребывания в Крыму – в плену у большевиков.

27 октября 1920 года капитан Казе получил предписание выйти на Севастополь с грузом продовольствия. Правление «Шхуны» предполагало, что судно может быть мобилизовано военными властями, и дало на этот счет соответствующие инструкции. В Константинополе знать не знали, что армия генерала Врангеля уже готовится к эвакуации. Из-за неблагоприятных погодных условий шхуна оказалась вблизи Евпатории, капитан распорядился зайти в порт (это было 17 ноября) – и тут выяснилось, что город занят большевиками. Под угрозой расстрела, объяснял Казе, он отдал привезенный груз и продолжил нести службу, надеясь, что «Преподобному Сергию» как-нибудь удастся вырваться на свободу. Ждать пришлось долго. Но 12 марта 1921 года, ночью в непогоду, шхуне разрешили выйти на рейд, поскольку стоять у пристани было опасно. Покинув порт, капитан Казе приказал идти полным ходом на юг, затем – дабы обмануть возможную погоню – изменил курс в сторону Болгарии. 25 апреля шхуна вернулась в Константинополь. В Евпатории остались несколько человек, которые, по словам капитана, в первые же дни списались со шхуны и перешли на сторону большевиков. Их имена не упоминаются в материалах дела.[74] Судя по расписанию должностей и окладов, в Крыму остались боцман, кок и два матроса.[75]

Коком на «Преподобном Сергии» был не кто иной, как Дмитрий Быстролетов, боцманом – его однокашник по Анапской мореходной школе и сослуживец по «Риону» Евгений Кавецкий. За границу, как говорил Быстролетов, он «сбежал раньше» и сумел устроиться на шхуну в Константинополе. А когда нечаянно встретил в порту друга, то помог тому наняться в команду «Сергия». Матрос-беглец опять спрятался на виду: общество «Шхуна» было создано в конце 1918 года в Севастополе по инициативе командующего белым флотом и на июль 1920-го распоряжалось 12 парусно-моторными судами, половину которых арендовала у Морского ведомства ВСЮР – в том числе «Преподобного Сергия». Помимо коммерческих перевозок, «Шхуна» регулярно выполняла военно-судовую повинность и оставалась подотчетна Морскому ведомству после исхода врангелевской армии и флота из Крыма.[76]

Быстролетов зашифровал и этот фрагмент своей биографии. Судно якобы было отнято французами у белых за царские долги и перешло к дельцам, греющим руки на хаосе военного времени. Рассказ о том, как «Преподобный Сергий» вывозил греков и армян, спасавшихся от наступавшей армии турецких националистов[77], – вероятно, правда.

«Обычно мы шли вдоль берега, в бинокли высматривая горящие деревни – признак фронта, двигавшегося с востока на запад… Мне вспоминаются анатолийские черные скалы и зеленая холодная вода между ними. Помню ползущих вниз, к воде, женщин с детьми и мужчин с узлами. Вот шлюпка забита до отказа. С невероятными усилиями мы отваливаем под звериный вой оставшихся, обреченных на смерть. Мелькают искаженные лица. Поднятые к небу кулаки. Те, кто посильнее, прыгают в воду и вплавь догоняют шлюпку, одной рукой цепляясь за борт, а другой подгребая для того, чтобы не оторваться и не утонуть: они болтаются за бортом между нашими веслами, захлебываясь и протягивая кошельки. Но их слишком много – лодка может перевернуться. “Отцепляй всех!” – командует капитан. Гребцы поднимают весла и бьют плывущих по головам. Одна черная голова скрывается в воде, за ней вторая, третья. Люди в шлюпке крестятся от радости: спасены! Лодка не перевернется!.. Всё, что я видел, откладывалось в памяти, не доходя до сознания, – было некогда думать, не хватало передышки. Когда позднее я ее получил, то впечатления нахлынули такой могучей волной, что захлестнули меня, и первый раз в жизни я чуть не сошел с ума».[78]

Но последующего рейса с грузом контрабандного чая, сахара и спирта, равно как и бунта, якобы устроенного Быстролетовым и Кавецким с целью идти к российским берегам (потому что «вчера турки сообщили, что Врангель бежал из Крыма»), – всего этого не было. За исключением захвата шхуны красноармейцами в Евпатории.

* * *

«Зима началась в тех местах лютая. Город замер… Ели кое-как, но появилось много кумачовых и других плакатов, а в театре начались прекраснейшие концерты и оперные постановки: ведь голодными скрюченными артистами руководил Собинов![79] Я был на таких концертах, где слушатели сидели в шинелях и шапках, над головами висел морозный пар, а у дверей вместо стареньких билетерш стояли матросы с винтовками. Это было так ново и необыкновенно, что виденное опять складывалось в памяти без осмысливания: думать было некогда…»[80]

Он пока не столько выбирал направление бега, сколько спасался от порывов бури. В упомянутом трудовом списке есть запись:

«Декабрь 1920. Зачислен на службу в бюро иностранной информации Севособотдела Крымчека».

Кем он прикинулся, что́ наговорил о себе, каким шансом воспользовался, кому приглянулся? Согласно структуре ВЧК, при особых отделах, ведавших борьбой со шпионажем и вражеской агентурой, существовали информационные отделы, отвечавшие за обработку разного рода материалов и сведений. Грамотных людей, тем более в только что отвоеванном Крыму, чекистам не хватало. Образованность стала козырем юного моряка с непонятным прошлым – вкупе с его убедительностью. Ведь мог же Дмитрий и в самом деле уговорить капитана и команду «Преподобного Сергия» сказать, что они привели шхуну в Крым нарочно – передать судно и ценный груз трудовому народу?

Касательно службы в ЧК Быстролетов отметил: «Документов не было». Но сомневаться в том нет оснований, иначе не объяснить, как он сумел дотянуть в Севастополе до весны, коротко говоря – уцелел. Не выжил, а именно уцелел. Борьбой с контрреволюцией одновременно с КрымЧК занимались Особые отделы 4-й армии и Морских сил Черного и Азовского морей, и они действовали настолько рьяно, что вызывали оторопь даже у коллег из «чрезвычайки».

«В январе 1921 года, характеризующегося еще боевой обстановкой работы, так же как в декабре 1920 года, шел общий учет оставшегося белогвардейского офицерства, чиновничества и других прислужников Врангелевского строя, – отмечалось в позднем отчете Крымской областной ЧК. – Весь этот элемент беспощадно расстреливался. Эти меры имели свои и хорошие стороны – в том, что заставили вздрогнуть все антисоветские элементы и очистили от таковых Крым в известной степени, и плохие – в том, что погибло слишком много специалистов, которые могли бы быть использованы во время хозяйственной работы республики».[81]

Чтобы представить размах и глубину красного террора, достаточно посмотреть один из списков лиц, расстрелянных по постановлениям чрезвычайной тройки Особого отдела Черноазморей в декабре 1920 года. Рядом с фамилиями многих казненных обозначено: белогвардеец, врангелец, доброволец, вольноопределяющийся, «матр. добровольн.», «матр. бел.», «был у бел.», «сл. у бел.».[82] Дмитрий Быстролетов подходил под любое из этих определений. Нашелся бы кто-то, помнивший его в бескозырке с трехцветной кокардой, – и готово разоблачение белого шпиона.

Это был очень дерзкий поступок – укрыться среди уполномоченных искать и карать. В КрымЧК тоже не либеральничали, хотя на активность армейских и морских особистов смотрели косо по причине их неподконтрольности. В итоге полномочный представитель ВЧК решил реорганизовать городские и уездные «чрезвычайки», расформировать мешавшие ему Особые отделы и создать единую Крымскую областную ЧК. Не дожидаясь пересмотра штатов и рискованной для него проверки биографии, Быстролетов перевелся в Красный флот. 16 апреля 1921 года он уже значился в списке личного состава дивизии минных истребителей и сторожевых катеров Черного и Азовского морей – как старший рулевой катера «Легкий».[83] Дмитрий Александрович сохранил фотокарточку того времени: юноша в форменке уверенно смотрит в объектив, на голове у него бескозырка со звездочкой и лентой с миноносца «Финн» (на красном флоте уставной формы еще не существовало, и матросам дозволяли некоторые вольности в обмундировании).

Дальнейшие события изложены Быстролетовым в трех разных версиях. Заполняя свой первый советский трудовой список, он указал, что в июле 1921 года был направлен в штаб Службы связи Кавказского побережья на должность дежурного по оперативной части, а затем назначен начальником пункта связи в Анапе. Но уже в октябре проверочная комиссия признала его «подлежащим переводу в торговый флот», и он снова нанялся на шхуну «Сергий», которую оставил в январе 1922-го после аварии.

Вторая версия представлена в краткой служебной автобиографии, написанной в апреле 1938 года.

«Я стал военным моряком, но весной 1921 г. был откомандирован в водный транспорт как невоенный моряк. Я снова плавал, занимался случайной работой в г. Батуми, осенью 1921 г. попал в Трапезунд и Константинополь».[84]

Третья версия подробно рассказана в «Шелковой нити». Оказавшись в Крыму, Быстролетов и Кавецкий остались на «Сергии», отданном в подчинение ЧК; когда шхуна уходила с секретным заданием в Болгарию, они уволились со службы. Через Керчь добрались до Анапы. Дмитрий выяснил, что мама его здравствует и работает писарем в сельсовете станицы Николаевской. Уехала, на всякий случай, подальше – по соседству с домиком, приобретенным ею до революции, разместилась ЧК. Женька по дороге подхватил какую-то заразу и попал в больницу, где «лежал рядом с известным русским моряком, Григорием Бутаковым, раненым в бою с французским эсминцем». Тем временем Дмитрий получил назначение смотрителем Анапского маяка.

«Время было переходное, флот был засорен уголовниками и хулиганьем… Моя команда едва меня не выбросила с верхней площадки маяка, я от этих пьяных хулиганов защищался только пистолетом и старался днем отсыпаться у тети, а ночью у зажженного фонаря стоял на вахте сам, заперев входную дверь и разложив на железном столике ручную гранату, пистолет и винтовку».

Евгений Кавецкий, выздоровев, стал командиром сторожевого катера. Потом явилась морская комиссия, пересматривавшая штаты военного времени, и друзей демобилизовали. Но работы в порту для них не нашлось, и они решили отправиться в Батум, благо подвернулась такая возможность. Из Новороссийска в ту сторону уходил катер с американской профсоюзной делегацией во главе с товарищем Мельничанским. В Батуме работы тоже не было.

«Когда через несколько дней голодовки мы ослабели и растерялись, в порт вошел итальянский лайнер “Рома” для эвакуации беженцев. Разрешение на отъезд давали охотно, молодой режим хотел избавиться от лишнего человеческого груза. Мы взобрались на палубу и через пять суток были на Сели-базаре».[85]

То есть в Константинополе. Там они неожиданно повстречали капитана Казе. Старый морской волк отругал «негодных мальчишек» и вновь взял к себе. Но в первом же рейсе шхуна ночью столкнулась с военным кораблем, команда еле успела спастись[86].

Усомниться в этом рассказе можно уже из-за одного факта: капитан Григорий Бутаков принял бой с французами (двумя эсминцами) в январе 1921 года, когда Быстролетов еще служил в ЧК. Он видел орденоносного командира, но в другое время и другом месте – Бутаков возглавлял дивизию минных истребителей и сторожевых катеров, куда Дмитрий и его друг поступили на службу весной 1921-го. Другая «лакмусовая бумажка»: видный деятель Профинтерна Мельничанский никак не мог показывать советский Кавказ американцам, поскольку летом-осенью 1921 года вообще не покидал Москву.

Но Быстролетов и Кавецкий действительно побывали в Новороссийске – там формировались судовые команды дивизии. Дмитрия отправили служить обратно в Севастополь, Евгения оставили командовать катером «Ловкий». При зачислении он назвался матросом-рулевым родом из Владивостока, и ему поверили. В мае-июне 1921 года на базах Черноморского флота работали комиссии, проводившие перерегистрацию военморов на предмет выявления «ненужного элемента» – признанных таковыми следовало направлять в армию или на вод-ный транспорт, зачислять в резерв флота или увольнять. Быстролетов, к началу проверки числившийся старшим рулевым в постоянных кадрах Севастопольской дивизионной базы, мог не пройти фильтрацию и остаться без дела, или получить повестку в РККА. Однако Кавецкого увольнения не коснулись. В конце июня он пришел на своем катере в Севастополь и преспокойно взял месячный отпуск. Но на базу не вернулся.[87] Почему Дмитрий сорвался и увлек за собой товарища? Замаячила вероятность, что их «белое» прошлое раскроется, и лучшим выходом показалось – опять скрыться за море? В Севастополь из Константинополя регулярно приходили и турецкие грузовые шхуны, и итальянские пассажирские пароходы. Можно не сомневаться, что план побега придумал Быстролетов.

* * *

Шквальный ветер переломного времени продолжал гнать его по свету, и он по-прежнему не знал, как и где остановиться.

Дмитрий вернулся совсем в другой Константинополь – переполненный русскими беженцами. Их расселяли по окрестностям столицы и турецким островам, вербовали во французский Иностранный легион, помогали перебираться в европейские страны или Новый Свет – хоть в Канаду, хоть в Перу. И все равно в городе еще оставались десятки тысяч людей, лишившихся родины: военных и гражданских, мужчин и женщин, взрослых и детей, здоровых и инвалидов. Большинство из них жило не лучше турецкой бедноты. Даже те, кто бежал из России не с пустыми руками, мало что могли себе позволить: русских драгоценностей в Турции оказалось так много, что за них давали не более десятой части реальной стоимости.

Блуждая по улочкам портовых кварталов, он видел беженцев, лежавших на мокрых грязных ступенях. Мимо снует равнодушная толпа. Зазывают клиентов публичные девки, дерутся иностранные матросы, визжит расстроенная шарманка.

«Затерявшись в этом аду, я незаметно умер бы с голода, если бы иногда, на день-два, не подворачивалась работа… Я работал штукатуром у Вертинского на оформлении его кабаре, стоял у плиты поваром во французском ресторане Дорэ (я выдавал себя за повара русского великого князя)… За половину лиры в день отбивал ракушки в доке и там же пожирал шашлык из собачьего мяса…»[88]

Кавецкому удалось наняться в водолазную команду. Быстролетов хотел завербоваться во французский Иностранный легион, но вовремя одумался. И судьба уготовила ему очередную встречу из числа тех, что корректируют личные пути-дороги (в его жизни такие случайности уже превращались в закономерность). Бродя однажды по Галате, он прошел мимо компании прилично одетых молодых людей. «Боже, это ты, Димка?» – вдруг воскликнул один из них.

С Гришей Георгиевым, другом детства, Быстролетов не виделся с 1916 года, когда тот уехал из Анапы в Севастополь – учиться в Морском кадетском корпусе. При Керенском севастопольских кадет перевели в Морское училище в Петрограде. После большевистского переворота и роспуска училища кадеты из старшей роты решили пробираться на Дон и Кубань, в Добровольческую армию – кто как сможет. Добралось более 40 человек, принятых в строевые части и на белый флот, Черноморский и Каспийский. Многие участвовали в боях с красными. Но не расстались с мечтой получить мичманские погоны – поэтому, узнав о возрождении Морского корпуса в Севастополе, отпросились у своих командиров, но опоздали к приему. 14 октября 1919 года старшие кадеты Миронов, Иванов, Георгиев и Гладкий подали начальнику штаба командующего флотом докладную записку с просьбой позволить им проезд в Таганрог «для ходатайства перед Начальником Вооруженных Сил Юга России об открытии IV роты для бывших кадетов Морского корпуса». Разрешение было получено, однако дело ничем не закончилось. Кадет вновь определили на службу. Лишь летом 1920 года при корпусе была сформирована сводная рота. Экзамены не успел сдать никто. После эвакуации из Крыма рота ненадолго задержалась в Константинополе и вместе с корпусом отбыла в Бизерту. Григорий Георгиев, оставшись в Турции, не дезертировал – просто принял для себя решение замедлить бег. Иначе позднее, в Праге, его бы не принимали за своего флотские офицеры[89] и бизертинские выпускники.[90]

Несостоявшийся гардемарин уговорил Быстролетова поступать в эмигрантскую гимназию. Как-никак, жилье, одежда, питание и не вполне ясный, но всё же шанс как-то устроиться в будущем. Русская гимназия в Константинополе открылась в декабре 1920 года по инициативе активистов Земгора. Некогда весьма влиятельный на родине, Всероссийский земский и городской союз в эмиграции представлял собой скорее номинальную силу, к которой, впрочем, прислушивались. Средства на гимназию и стипендии учащимся выделили Красный Крест – американский и международный, American Relief Committee, благотворительный комитет баронессы Врангель, Донское правительство и несколько частных лиц. Директором был назначен Адриан Петров, до революции – инспектор классов петроградского Смольного института. Педагогический коллектив сформулировал миссию – воспитание русского юношества на основе здорового патриотизма, истинной религиозности и принципе трудового начала (самообслуживание и работы в садовом хозяйстве были обязательными для всех).

Быстролетова приняли в гимназию 31 июля 1921 года – сразу в восьмой класс, за месяц до экзаменов.[91] Никакой уступки ему не сделали: если в мае 1921 года в восьмом классе числились 42 ученика, то выпускные испытания, назначенные на 4 сентября, благополучно выдержали 49 юношей и девиц. Просто некоторым из них нужно было лишь подтвердить имевшиеся знания и получить свидетельство. На следующий день директор выдал Дмитрию аттестат зрелости: русский язык, арифметика, геометрия, история, физика – отлично, закон Божий, алгебра, география, естественная история, английский, французский и латинский языки – хорошо, законоведение – удовлетворительно. При отличном поведении.[92]

Встречая на улицах русских беженцев – оборванных, изможденных, живших под стенами мечетей, – гимназисты могли чувствовать себя счастливцами. За исключением Быстролетова.

«Случилось то, что было заложено во мне бабушкой и матерью: скрытая психическая болезнь приняла явные формы. Бредовых видений не было, но я очутился во власти одного навязчивого представления – молодой матери, которая подплывает к нашей перегруженной беженцами шлюпке, втискивает меж чужих ног своего ребенка и потом тонет у всех на глазах, счастливо улыбаясь и глядя на меня из-под воды лучезарными глазами. Мой новый друг, Костя Юревич, водил меня к морю, я сидел на камне и смотрел на большого орла, который прилетал туда купаться и сушиться: орел, широко распахнув крылья и гордо закинув хищную голову, стоял на торчавшем из воды камне, как отлитая из бронзы статуя победы, а я, бессильно уронив голову на грудь, сидел на берегу, как символ поражения. Когда похолодало, нас привезли в Чехословакию и устроили в высшие учебные заведения».[93]

Земгор договорился о переезде гимназистов и преподавателей в Моравску Тржебову. Вместе с ними отправились и выпускники – в надежде получить высшее образование и профессию. Чехословацкое правительство охотно брало русскую интеллигенцию под свою опеку. 26 марта 1922 года университет Коменского в Братиславе принял на факультет правоведения 25 беженцев из России, в том числе Дмитрия Быстролетова.[94] Спустя два месяца стало известно об открытии в Праге Русского юридического факультета при Карловом университете, и Быстролетов подал прошение о зачислении на первый курс. 29 мая получил чехословацкий паспорт. И после этого… исчез. На факультете он появился лишь 31 ноября. В учетной карточке, которую завели на Быстролетова в анкетно-регистрационном отделе пражского Земгора, была сделана пометка: «Прибыл из Константинополя 18/XI.1922».[95]

Именно так. Снова из Константинополя. Точнее – из РСФСР через Турцию.

* * *

В стане белой эмиграции на похожую авантюру решился лишь один человек – монархист Василий Шульгин, под чужой личиной побывавший зимой 1925–1926 годов в Киеве, Москве и Ленинграде. Но эта поездка состоялась под полным контролем ГПУ (хотя Шульгин был уверен, что рисковал свободой и жизнью). Дмитрий Быстролетов, наоборот, обвел чекистов вокруг пальца, не имея при этом никаких враждебных намерений. Он сам себе поставил разведывательное задание и блестяще его выполнил.

Эмиграции нестерпимо хотелось знать, что происходит за закрытыми для нее границами.

В июле 1921 года в Праге вышел сборник политических эссе «Смена вех» – и эта книга произвела эффект разорвавшейся бомбы, положив начало идейному расколу в русской диаспоре. Советская власть, подчеркивали авторы, это свершившийся факт. Но большевизм перерождается, и «преодоление тягостных последствий революции должно ныне выражаться не в бурных формах вооруженной борьбы, а в спокойной постепенности мирного преобразования… Теперь уже нет выбора между двумя лагерями в России. Теперь нужно выбирать между Россией и чужеземцами». То есть – возвращаться?

На исходе того же года советское правительство развернуло в Европе репатриационную кампанию, объявив амнистию солдатам белых армий. Декрет был незамедлительно подкреплен действием, да еще каким! Большевики переманили на свою сторону знаменитого генерала Слащева, громогласно заявившего:

«Советская власть есть единственная власть, представляющая Россию и ее народ… Я поехал, проверил и убедился, что прошлое забыто. Со мной приехали генерал Мильковский, полковник Гильбих, несколько офицеров и моя жена, и теперь, как один из высших начальников добровольческой армии, я рекомендую вам – за мной».[96]

Берлинская газета «Накануне», изначально просоветская (ее читали и в Чехословакии), уверяла:

«Никто, кроме России, не окажет [беженцам] помощи, поддержки и защиты – ясной, действительной и надежной. Ни голод в России, ни ее тяжелое экономическое положение не могут служить здесь препятствием. Россия сможет принять и дать работу всем желающим трудиться над ее восстановлением».[97]

Но другие эмигрантские газеты и журналы продолжали писать о «стране печали и смерти».

«Над страной царит страшное организованное насилие – кремлевский “Центромозг”, не разрешающий никому по-своему мыслить и жестоко карающий всякую критику, – утверждала эсеровская «Воля России». – При этой власти Россия обречена на разорение и расхищение. Вся внешняя и внутренняя политика большевиков тому порукой».[98]

Чему и кому верить? Или… рискнуть и узнать всё самому? В «Шелковой нити» Быстролетов так объяснял отъезд из Чехословакии:

«Я был болен, и психика только ждала нового сильного впечатления, которое могло бы опять спустить курок. Таким впечатлением явились письма матери с описанием голода в России… Я продал свою одежду, купил старую рабочую робу, синюю кепку и грубые ботинки и на последние деньги отправился в Берлин. Явился к советскому морскому атташе и рассказал ему о бегстве из Крыма от белых. Получил направление в Альт-дамм и оттуда, вместе с тысячью бывших царских военнопленных, украинских крестьян из Аргентины и разных сомнительных личностей, вроде меня самого, был направлен в Себеж, в фильтрационный лагерь. Удачно прошел проверку ЧК, был направлен в Кронштадт на флот, оттуда в Севастополь, там демобилизовался, по этапу доставлен в Новороссийск и, наконец, без денег и документов выброшен на улицу. Пешком добрался к матери…».

Психика ли побудила его махнуть рукой на наконец-то обустроенное настоящее? При регистрации в Земгоре Быстролетов предъявил свой чехословацкий паспорт. Значит, кому-то отдавал его на хранение? А раз так, то с самого начала предполагал дорогу в обратную сторону? В Берлине при советском полпредстве существовало бюро по делам военнопленных, помогавшее также вернуться на родину всем, кто так или иначе оказался за пределами России. Однако Быстролетову не обязательно было ехать в Германию: в июне 1922 года из Чехословакии в РСФСР отправился первый эшелон реэмигрантов. Кружной путь нужен, когда хочешь скрыть свой замысел.

Лагерь близ города Альтдамм служил местом сбора возвращенцев. Уцелел список прибывших сюда из Берлина 13 июня 1922 года: Дмитрий Быстролетов помечен литерой «Ц» – «цивильный», то есть гражданское лицо. А в списке «отправленных сухопутным путем через Ригу в Советскую Россию с транспортом 20 июня 1922 г.» в графе «Положение за границей» он записан уже как моряк. Он ехал в удивительно пестрой компании солдат царской армии и экспедиционного корпуса – некоторые успели жениться на немках и чешках и даже обзавестись детьми; немцев-колонистов, бежавших в годы Гражданской войны из России и теперь возвращавшихся в родные места; «цивильных» и красноармейцев, попавших в плен к германцам, полякам и финнам; среди них затесалось несколько эмигрантов и моряков с военных и коммерческих судов. Всего 268 человек, в том числе 35 женщин и 45 детей.[99] Дмитрий присматривался, прислушивался и вживался в очередную роль, которую после пересечения границы требовалось сыграть безупречно.

Из пограничного пункта в Себеже репатриантов отправляли на карантин в Великие Луки (сеть карантинных пунктов была создана для выявления «политически опасных элементов»). Каждый заполнял подробную анкету и дополнительно опрашивался представителем ВЧК «на предмет удостоверения искренности его желания работать в Советской России и быть преданным делу ее». Анкеты сверялись со списками разыскиваемых и подозреваемых в контрреволюционной деятельности лиц, чекисты также пытались вычислять вероятных шпионов.[100] Изобразить искренность для Дмитрия не составило особого труда. В списках он не значился и против советской власти не грешил: в белой армии не воевал, от мобилизации на фронт уклонился. Остальную правду о себе можно умолчать. И всё же эта авантюра была недюжинным испытанием на смелость, ловкость и везение. Быстролетов не мог предполагать, какое резюме вынесут проверяющие и куда потом распределят. А направили его туда, где не так давно знали с несколько другой биографией.

11 сентября 1922 года в Севастополе на тральщике «Аграфена» появился новый сигнальщик – прибывший из штаба Отряда траления Черного моря «рулевой Быстролетов Дмитрий 1901 г.р.». Судя по сохраненной фотографии из краснофлотской книжки, а именно по фуражке и кителю, он был взят на должность сигнального старшины – то есть причислен к младшему комсоставу. Однако свои обязанности исполнял недолго. 1 декабря командир «Аграфены» сообщил в штаб, что его сигнальщик не явился из кратковременного отпуска в положенный срок. Приказом по 2-му дивизиону тральщиков военмора Быстролетова объявили дезертиром.[101]

Но 18 ноября беглец уже был в Праге. Получается, с момента получения увольнительной он не терял времени на раздумья. Что же сработало как обратный спусковой курок? Та самая встреча с матерью, случившаяся якобы по демобилизации. Клавдия Дмитриевна рассказала, как год назад к ней постучались два человека, одетых матросами, – объяснили, что идут издалека и попросили накормить, чем получится. За столом один из них вдруг сказал, что служил у белых с Быстролетовым: где он теперь, нет ли его адреса? Услышав отрицательный ответ, гости распрощались и ушли. Через день Клавдия Дмитриевна узнала, что арестован священник, к которому заглянули эти же матросы. А того, кто спрашивал, она потом заметила у бывшей дачи, где помещалась анапская ЧК, и окончательно поняла, кто разыскивал Митю. И потому, скрепя сердце, не позволила сыну даже переночевать дома.

Быстролетов поспешил в Новороссийск, где сел на пароход до Батума, всё еще остававшегося вольной гаванью[102]. Там высмотрел на рейде итальянский лайнер. У итальянского же матроса выпросил пачку сигарет, на пирсе подобрал иностранную газету, сунул ее в карман и вразвалочку направился к двум чекистам, дежурившим на причале. На требование показать документы улыбнулся и протянул сигареты: «Прэго, синьори, прэго» – будто не понял вопроса. Быстролетова пропустили на баркас с лайнера. «Смерть, как много раз до и после этого, прошла совсем рядом, я чувствовал на своем лице ее леденящее дыхание…»

Из очерка О.Мандельштама, написанного в 1922 г.: «Что же такое теперешний Батум: вольный торговый город, Калифорния – рай золотоискателей, грязный котел хищничества и обмана, сомнительное окно в Европу для Советской страны?..»

Личная спецоперация еще не закончилась, но ее результаты уже можно было считать успешными. Быстролетов выяснил всё, что хотел. Да, в России разруха, но советская власть напрягает все силы, чтобы ее преодолеть. Утверждается новое государство – первая в мире республика труда, и другой России, по эмигрантским рецептам, не появится. Черноморский флот пока еще слаб – всего два эсминца и три канонерских лодки на три десятка катеров и тральщиков. Зато экипажи и береговые службы пополнялись добровольцами по комсомольским призывам – верившими в лучшее будущее, старательно постигавшими морскую науку и гордящимися своим участием в возрождении флота. В послевоенной нищете утверждалась надежда: теперь всё наладится, образуется – нет иного пути, кроме как восстанавливать страну и нормальную жизнь. В конце августа 1922 года в Новороссийск из Болгарии пришли пять пароходов с бывшими врангелевцами. Очень может быть, что Быстролетов держал в руках газету «Красное Черноморье» с их письмом-благодарностью: «Мы уезжаем дальше, горя искренним желанием принести посильную помощь общему делу».

Он и сам хотел бы остаться, и в принципе подпадал под амнистию, но за душой имелись два греха: побег за границу и возвращение обманным путем.

«Мать сурово выругала меня за приезд, который назвала глупым, бессмысленным и преступным; помочь ей я не мог, но сам потерял возможность учиться. Мое место, горячо твердила она, в России, но только в качестве полезного стране человека. Пора кончать скитания, надо устраиваться на определенном жизненном поприще, надо учиться и еще раз учиться… [По дороге в Батуми] я слушал разговоры комсомольцев о том, что стране нужны специалисты и какая хорошая будет когда-нибудь у нас жизнь… Гневные слова матери и мечты вслух комсомольцев не давали мне покоя. Всё во мне напряглось для прыжка. И я прыгнул… Константинополь доживал последние дни: триста кемалистских жандармов уже прибыло в город – их внесла на плечах обезумевшая от восторга толпа турок. Рождался Стамбул. Иностранцы – колонизаторы, торговцы, спекулянты – в панике бежали. Во взвинченной истерическим страхом толпе я сумел пробиться к столу консульского чиновника и получил визу. До этого на лайнере я прятался в вытяжном колодце кочегарки и ночью крысы съели на мне кепку и куртку. По приезде какая-то богатая дама подарила мне свой купальный костюм, так что вид у меня был не совсем обычный. На всех балканских границах, услышав окрик “Ваши вещи!”, я предъявлял огрызок карандаша, и таможенники и жандармы с удивлением смотрели на истощенного голодом парня в дамском купальном костюме, выглядывавшем из дырявых матросских штанов. В Брно Юревич и другие друзья собрали мне кто рубаху, кто галстук, кто кепку. Я явился в Прагу, устроился могильщиком на кладбище и стал учиться».[103]

Упомянутая виза – это, по всей вероятности, нансеновский паспорт. В Турции шла своя национальная война, и осенью 1922 года войска кемалистов стояли на границе подконтрольной странам Антанты зоны Проливов. В Константинополе оставалось еще много русских, и для них бюро верховного комиссара Лиги Наций по делам беженцев оформляло так называемые нансеновские паспорта – достаточно было предъявить свой старый паспорт и любой документ, подтверждающий факт эмиграции. У Быстролетова с собой имелась лишь краснофлотская книжка. Оставалось лишь изобразить беженца из Совдепии, но он уже научился играть нужные роли и менять маски. Нансеновский паспорт дал ему право безвизового передвижения по всем европейским странам.

Однако еще один побег навешивал на него новый грех дезертирства. На что же рассчитывал Быстролетов? В конце 1960-х по просьбе руководства КГБ бывший разведчик записал «историю своей работы в ИНО ОГПУ-ГУГБ». В «Рукописи Ганса» он рассказал о своем прозрении иначе, чем в «Шелковой нити». Разумеется, содержание любых воспоминаний зависит от того, для какого читателя они создаются. Тем не менее, учтем данное объяснение.

«Ночью на пароходе я однажды стал случайным свидетелем разговора двух пассажиров. Бывают события, которые определяют всю дальнейшую жизнь человека. Именно таким оказался для меня этот разговор… Два коммуниста говорили об окончании Гражданской войны, о том, что голод быстро пройдет, что молодая страна будет возрождаться, главное сейчас – учеба: “учиться, чтобы потом строить, одновременно добивая недобитых врагов”. Я слушал как зачарованный, словно пробудившийся от долгой спячки. И вдруг осознал себя… Я осознал ошибочность моего отъезда за границу и нелепость последовавшего вскоре возвращения… Я говорил себе, что должен искупить свою ошибку, не работая грузчиком на желдороге, а борьбой с проклятыми эмигрантами – в стране свергнуты военные фронты, но фронт есть в Праге. Я должен ехать туда и взять за горло эмигрантов… Явился в консульство и рассказал всё, как есть. Консул с удивлением меня выслушал и заявил: “Вы если не шпион, то сумасшедший. Уйдите из консульства, иначе я позвоню в полицию!”».[104]

Когда он снова придет в двухэтажный особняк на Итальянской улице, его встретит другой полпред. И сам Быстролетов будет уже другим.

Глава третья

Превращение

Тоска по родине возникает, когда понимаешь, что на чужой стороне ты не нужен. В послевоенной Европе, где хватало своих несчастных, эмигранты из России – за исключением видных и состоятельных персон – в большинстве своем оказались нежеланными гостями. Их принимали, терпели и даже поддерживали, но не столько из сострадания, сколько следуя логике большой политики. Для чиновников они были головной болью, у образованных людей вызывали чувство жалости, у обывателей – настороженность. Мало кого волновало, за что они боролись, а если и не боролись, то тем более – почему бежали из своей страны.

«Повсюду нас встречали с самым нескрываемым презрением, с нами не хотели разговаривать, нас отсылали ждать в передней и изредка, в знак особой милости, нам подавали два пальца»,[105]

– с горечью отмечал генерал-лейтенант Евгений Доставалов, старый боевой офицер с безупречной репутацией. С августа 1919 г. по ноябрь 1920 г. он возглавлял штаб 1-го армейского корпуса; в начале 1923 г. вернулся в Россию, написал воспоминания, которые не были опубликованы; в 1938 г. был расстрелян.

«Нам казалось, что мы страшно сильные и кому-то внушаем бесконечное уважение. Откровенно говоря, мы забывали, что “нельзя унести отечество на подошвах своих ног”»,

– не без сарказма вспоминал о первых месяцах эмиграции белогвардейский журналист Ветлугин[106].

Конечно, кому-то удавалось найти место в новой жизни, причем по своей профессии. Но для многих сесть за баранку такси уже почиталось за счастье. Большинство соглашалось на любую работу – землекопа или грузчика, подсобника на каком-либо строительстве или сельского батрака, получая за труд в лучшем случае половину обычной платы. Повседневные заботы о хлебе насущном отвлекали, но не заглушали чувство душевной неустроенности – не менее болезненной, чем материальной. Даже у тех, чье настоящее было более-менее обеспечено, прорывалось страстное желание променять Елисейские поля на любой уголок покинутой родины.

«В Россию страшно как тянет»,

– писал в 1924 году сестре в Москву Сергей Эфрон, бывший подпоручик героической Марковской дивизии. Он учится в Праге на философском факультете знаменитого Карлова университета, получает стипендию, редактирует эмигрантский журнал, но во всём этом не видит опоры.

«Разрываюсь между университетом и необходимостью заработка. Возможно, придется ради заработка перебраться в Париж и бросить свой докторский экзамен. Меня это не очень огорчает, ибо буду ли я доктором или не-доктором – не всё ли равно? Но знай я это раньше, иначе бы построил свою жизнь».[107]

Его дочери запомнилась пронзительная фраза:

«Нас, русских, здесь слишком много…»[108]

* * *

Ни в одной другой стране не было столько студентов из России, как в Чехословакии. Говоря языком цифр, каждый третий эмигрант посещал лекции и сдавал экзамены в каком-либо высшем учебном заведении Праги, Братиславы, Брно или Пршибрама. Чехословацкий Красный Крест, организовав перепись в декабре 1923 года, насчитал 3469 русских студентов: 85,5 % – мужчины, 79 % учатся в Праге. Более 65 % – старше 25 лет, то есть обычного студенческого возраста. Две войны подряд не позволили им получить высшее образование на родине. 95 % живут на пособия от правительства и лишь 5 % имеют возможность приработка.

Чешские власти предоставили им общежития и выделяли на поддержку около двух миллионов крон в месяц. На государственном обеспечении находились и несколько десятков профессоров-эмигрантов. Их небольшую, но представительную ученую корпорацию в Праге, собравшую лучшие умы из университетов Санкт-Петербурга, Москвы и Киева, прозвали «Русским Оксфордом». Однако, как отмечалось во внутренней аналитической записке Земгора, чехословацкое правительство следовало не только гуманитарной точке зрения:

«Оно имеет в виду и определенные политические перспективы – на тот момент, когда в восстановленной России примут участие некоторые группы антибольшевистской эмиграции. Поэтому решило помогать определенным группам, могущим впоследствии выполнять задачу связи будущей России с чешской культурой и промышленностью. Такими группами избрали учащихся детей и молодежь, профессоров и ученых».[109]

По правде говоря, эта туманная надежда на будущую Россию происходила из самой эмигрантской среды. В октябре 1921 года в Праге делегаты 26 студенческих союзов учредили Объединение русских эмигрантских студенческих организаций. Главной целью ОРЭСО было провозглашено «возвращение всего русского эмигрантского студенчества в условия нормальной культурной жизни».

«Политической деятельностью ни союзы, ни правление Объединения не занимаются, и единственным пунктом устава, имеющим политический характер, является непризнание советской власти. Глубоко веря в близкое возрождение своей покинутой родины, русское эмигрантское студенчество стремится использовать время пребывания за границей для того, чтобы вернуться домой подготовленным к предстоящей тяжелой и обширной работе по восстановлению России».[110]

Спустя год в ОРЭСО входили уже 33 союза – от Норвегии до Египта и Бразилии – с общей численностью около 12 000 человек. Чехословакию представляли Союз русских студентов и Русский студенческий союз. По сути своей работы они различались столь же мало, сколько по названиям. Хотя идейная граница между ними была: в первом задавали тон бывшие офицеры, члены второго считали себя демократической частью студенчества и в запале называли оппонентов «врангелевским филиалом». Но оба, несмотря на разногласия, оставались в ОРЭСО и участвовали во втором пражском съезде в ноябре 1922 года.

Разумеется, на заседаниях не обошлось без накала страстей. Но никто не ожидал того, что сделал председатель правления ОРЭСО Петр Влезков. На седьмой день съезда он объявил о сложении полномочий и опубликовал «Открытое письмо всему русскому студенчеству в эмиграции».[111] Эту четырехстраничную листовку читали и обсуждали со смущением, обидой и негодованием. Продался большевикам? Но Влезков, студент Карлова университета, был известен своей честностью и принципиальностью. Не питайте иллюзий, призывал он: лишь меньшая часть из вас учится на субсидии, а бо́льшая – томится в голоде, нищете и мраке, и всех ожидает жестокая борьба за существование в раздираемом экономическими и социальными потрясениями «европейском благополучии». Вы – заложники политической конъюнктуры, игрушка в руках контрреволюционных кругов эмиграции и западноевропейских эксплуататоров. Поймите, что русская эмиграция опостылела миру, который может давать ей с кислой улыбкой лишь крохи. Единственный путь спасения – примирение с новой Россией, возрождающейся на пепле пожарища беспримерной гражданской войны. Если вы действительно хотите служить русскому народу и дорожите благом родины, ваш долг – уйти с пути политической борьбы против всего современного в ней, трудиться для нее не на словах и в будущем, а на деле и в настоящем. А для этого нужно вернуться.[112]

Крепко досталось и самому съезду: Влезков отметил «омерзительное лицемерие правых» и полную неспособность демократического блока сопротивляться им. Делегаты поспорили и выбрали правильного председателя – Бориса Неандера, студента Русского юридического факультета, бывшего начальника политического отделения при штабе 1-го армейского корпуса Врангеля. На закрытии съезда он сказал, что видит «твердую массу единения», позволяющего студенчеству создать «островок русской государственности». Комиссия по определению идеологических основ эмигрантского студенчества предложила к пункту о непризнании советской власти добавить «вытекающее отсюда отношение к сменовеховству». Съезд признал факт разделения делегаций на две группы – национальную и демократическую, и вообще наличие разных оттенков политической мысли среди студентов, но не счел это помехой к совместной деятельности. И если открытое письмо Влезкова было эмоциональным, но рассудительным, то итоговое обращение II съезда ОРЭСО переполнял пафос:

«Мы продолжаем хранить в душе непоколебимую веру в то, что еще вернемся к нашему народу, который, вопреки воле поработителей, выковывает жизнь прочную, соответствующую его истинно национальной сущности… Годы изгнания [мы] стараемся использовать для накопления высших ценностей, которые понесем потом на алтарь Возрождающейся Родины».[113]

Эмиграция жадно ждала новостей из России – живых, настоящих, а не газетных слухов и пересказов. Студенческие лидеры, узнав, почему Быстролетов опоздал к началу занятий, попросили его выступить перед соотечественниками с докладом о положении в СССР.

«Я обрисовал истинные размеры голода, а затем сказал, что страна крепнет и будет крепнуть, что все эмигранты должны вернуться и искупить свои грехи перед СССР, иначе за границей они заживо сгниют… Разразился ужасный скандал, меня поволокли к дверям и наверняка убили бы, если бы не возникшая там сутолока, но так как каждый хотел меня ударить, то все друг другу мешали, и я остался жив, только получил рану ножницами».[114]

Весной 1923 года, когда он вступил в Союз студентов-граждан РСФСР, самый многочисленный в Чехословакии Союз русских студентов объявил войну сменовеховцам: «Изолировать, обезвредить этих господ – долг каждой русской эмигрантской организации, желающей сохранить свое лицо, желающей оправдать свое существование за рубежом России».[115] Вражда вскоре вышла за рамки бойкота. Во время одного жаркого спора студенты-врангелевцы чуть не выкинули Быстролетова из окна общежития. Непримиримая эмигрантская молодежь быстро усвоила давнюю чешскую традицию расправ с политическими противниками, угрозы «выбросить из окна» звучали даже по пустячным поводам – что уж говорить об идейных баталиях! Дмитрий успел упереться ногами в боковины рамы, а заметивший стычку Гриша Георгиев – в Праге он учился в Русском институте коммерческих знаний – немедля сообщил о ней администратору общежития, поспешившему разнять дерущихся.

Любой жизненный выбор определяется множеством причин, соприкасающихся в определенный момент времени. И существует точка невозврата, после которой события могут развиваться по-разному, но неизменно в одном направлении. В выборе Дмитрия Быстролетова сплелись наследственный темперамент, не прошедший еще юношеский максимализм, лично выстраданное понимание справедливости («убеждения мне вколотила в голову сама жизнь»), впечатления от пребывания в Советской России, настроения в эмигрантской среде – и горячее желание жить и проявить себя, свою решимость и волю. А точкой невозврата для него стал подоконник пятого этажа. Насилие всегда порождает желание отомстить. Насилие со стороны «непримиримых» провело четкую и непреодолимую границу между ним и антисоветской средой и дало оправдание тому, что он впоследствии назвал «активной политической работой по разложению белой эмиграции».

«О, верные палладины эмигрантщины, единые в ликах совета уполномоченных, галлиполийского землячества и РСНО![116] – с сарказмом писал Быстролетов в резолюции совещательного собрания членов Союза студентов-граждан РСФСР, прошедшем в Праге 2 октября 1923 года. – Вы задрапировались в тогу превосходства при неудаче замолчать наше существование. Вы говорите “с брезгливым чувством” о нас. Вы боитесь полемики – вам нечем крыть. Все построения, из коих вы исходите, все эти критерии национализма, демократии и пр., настолько бессодержательны, что с ними выйти, конечно, нельзя… Если вы называете нас конторой по отправке в Россию малодушных и подлых, то по-прежнему верны своей демагогии… Сколько цинизма надо, чтобы назвать малодушными студентов, сознавших свои прежние ошибки и готовых начать работать с родным народом? Продолжайте срамиться келейными резолюциями о бойкоте и борьбе со сменовеховцами и большевиками… Вывод ясен. В недалеком будущем широким слоям студенчества предоставится возможность вырваться из-под опеки эмигрантщины и реально связаться с Родиной».[117]

Он взял на себя смелость заявить от имени рядового студенчества, озабоченного своим будущим: мы сами разберемся, кто друзья, а кто враги России – не абстрактной, а той 130-миллионной народной массы, которая выкинула нас сюда и пошла своими путями.

Галлиполийское землячество – объединение бывших чинов врангелевской армии, созданное в СРС (названо так по имени греческого города, в окрестностях которого размещались войска, эвакуированные из Крыма).

Русское студенческое национальное объединение (РСНО) провозглашало, что «Россия и русская культура выше партийных и политических догм», но при этом держалось антисоветских позиций (примечательно, что его председатель Б.Неандер после переезда в Париж примкнул к сменовеховцам и в 1929 г. уехал в СССР, работал выпускающим редактором «Вечерней Москвы», умер в 1931 г. от туберкулеза).

* * *

«Эта организация бойкотируема и со студенческой средой не имеет общения, – отзывался журнал «Воля России» о Союзе студентов-граждан РСФСР. – Она лишена каких-либо политических возможностей и похожа на изолированного эмбриона, бессильного причинить вред».[118]

Когда новый союз заявил о своем существовании, его основателей тут же заклеймили носителями разлагающих начал большевизма, рассчитывающими на политическую бесхребетность части эмигрантского студенчества.

Иначе, как к предателям, к ним не могли относиться. Николай Былов, заместитель председателя правления ОРЭСО, воевал в Северной армии генерала Миллера, Виктор Нарраевский – в Северо-Западной армии Юденича; Андрей Быховский, Владимир Зинченко (член правления Русского студенческого союза), Георгий Золотарев, Дмитрий Сафронов, Алексей Свияженинов, Дмитрий Хабаров служили в Вооруженных силах Юга России и Русской армии генерала Врангеля. Когда Союз студентов-граждан РСФСР понемногу начнет разрастаться, артиллерийского поручика Свияженинова[119], прошедшего две войны – мировую и гражданскую, изберут председателем правления. Не гражданские резонеры, а вчерашние офицеры объявили эмигрантскую идеологию ложной и бессмысленной – поскольку она построена на том, что было отторгнуто родиной «за ненадобностью, негодностью и просто преступностью». Посмотрите вокруг, призывали они в обращении «К русским студентам в Чехословакии» от 1 июля 1922 года: сиятельные верхи эмиграции заняты собой, им дела нет до студенчества, они гордятся своей непримиримостью к страданиям и исканиям новой России и радуются каждому ее несчастью; лидеры студенческих союзов погрязли в политиканстве и интригах, выпрашивают деньги у иностранцев. Эмиграция глубоко больна, и выход тут только один – восстановить связь с родиной и быть готовым в любую минуту стать нужными ей людьми.

«Другой России нет и быть не может – это нужно понять ясно и определенно…»[120]

Основатели Союза студентов-граждан РСФСР не скрывали, что заручились поддержкой советского представительства в Праге. Но что бы ни говорили про их мотивы, Москва не только не была причастна к созданию союза – даже не спешила взять его под опеку.

В конце сентября Николай Былов с особым заданием от товарищей отправился в Берлин, где советский дипкорпус обосновался более прочно, существовало просоветское Объединение российских студенческих организаций за рубежом (ОРСО) и выходила сменовеховская газета «Накануне». Делегату поручили установить связь с РКП(б) и договориться о материальной поддержке и инструктировании «из центра». Требовались деньги на организационные расходы и печатную агитацию, а еще – снабжение литературой по политической, экономической и сменовеховской тематике. Былов вез с собой письмо, которое по дипломатическому каналу дошло до ЦК РКП(б). Рассказав, почему они встали на путь пролетарского миропонимания и какой расклад сложился в студенческой среде, возвращенцы поясняли: «Наша группа решила выступить под флагом сменовехизма, чтобы завоевать известные позиции у Чехословацкого правительства и подействовать на нерешительных». Сменовеховские настроения есть во всех категориях эмигрантского студенчества и не являются скрыто враждебными коммунизму, наоборот – могут принести определенную пользу.[121]

Поездка оказалась результативной. 10 октября 1922 года в Берлине «при ближайшем участии Союза студентов-граждан РСФСР в Чехословакии» вышел первый номер бюллетеня «Студенческая жизнь». Через полтора месяца на заседании Секретариата ЦК РКП(б) рассматривался вопрос «Об эмигрантском студенчестве». Заведующий агитационно-пропагандистским отделом Алексей Бубнов подготовил объяснительную записку: на фоне разлагающихся эмигрантских группировок ОРЭСО выделяется своей устойчивостью, однако появились студенческие организации, признающие советскую власть, – «складывается хотя и слабый еще, но кулак, им можно и надо бить по ОРЭСО». Резолюция ЦК:

«Работу вести через существующие и создающиеся беспартийные организации советски настроенного студенчества… Влияние на эти организации и руководство их работой проводить через студентов-коммунистов и сочувствующих».[122]

Москва прислала своего представителя на съезд просоветских студенческих союзов из Германии, Австрии, Болгарии, Чехословакии и Швейцарии, прошедший в Берлине в декабре 1922 года. На этом намеченная работа по руководству заглохла. Уже в феврале лидеры германского ОРСО жаловались на отсутствие регулярной связи с ЦК РКП(б), инструктажа, денег и литературы. Особенно трудно приходится товарищам в Праге:

«Чехословацкое правительство поддерживает эмиграцию (субсидии студентам и т. д.), наличие большого количества профессоров правого лагеря имеет большое значение. Мы не можем им противопоставить должного противовеса в агитации и пропаганде».

20 апреля 1923 года, обескураженные молчанием Москвы, они подготовили еще одно письмо. Полпред СССР в Германии, переправляя его в ЦК, просил не задерживать с ответом: студенты тревожились, что без поддержки «большинство наших организаций не проявляют признаков жизни».[123]

За исключением чехословацкой. В апреле Быстролетов зазвал в Прагу Юревича, и тот согласился создать филиал просоветского союза в Брно. Вместе они развили такую деятельность, что забеспокоились не только белоэмигранты, но и полпредство СССР. За последнее время, говорилось в дипломатической ноте от 5 августа 1923 года, преследования студентов, заявивших о лояльности к Советской России, «приняли особо широкие размеры, доходящие до избиений… Главным местом этих преследований является гор. Брно». Полпред попросил чехословацкий МИД «принять меры к прекращению этих недопустимых явлений».[124]

Возвращенцы убедили Москву в том, что им можно доверять. Для руководящей работы в Праге нашлась идеальная кандидатура, свой человек во всех смыслах – Давид Штерн, эмигрант из Бессарабии, студент Политехникума, член Чехословацкой компартии с 1922 года, тогда же получивший советское гражданство. Умница, полиглот и прирожденный организатор. Весной 1923 года его включили в правление Союза студентов-граждан РСФСР. Организация обзавелась помещением для собраний. Устав союза предусматривал ежегодные перевыборы руководства, и в ноябре председателем избрали Штерна, его заместителем – Константина Важенина из Политеха (бывшего офицера-артиллериста Сибирской армии), казначеем – Николая Колпикова, учившегося в Институте сельскохозяйственной кооперации (в Донской армии и у Врангеля в Крыму служил летчиком-наблюдателем). Секретарем оставили Дмитрия Быстролетова.[125]

К лету 1924 года в союзе состояли 45 действительных членов и еще 22 студента считались соревнователями и кандидатами. Шесть человек смогли уехать в СССР. Правление союза организовало политшколу, где еженедельно читались лекции по основам марксистской философии, политэкономии, истории социалистических учений и профсоюзному движению. Быстолетов, в частности, выступал с докладами «Принципы конституции СССР» и «Исторический материализм». По темам выступлений устраивались прения, а по завершении программы – политпроверка.[126]

Пражская полиция взяла новый студенческий союз на заметку, но его деятельности не мешала. В собраниях и изучении марксистской литературы не было ничего противозаконного: представители социал-демократических партий занимали почти половину мест в первом парламенте Чехословакии, и даже компартия с ее революционными идеями существовала легально, хотя и под жестким контролем.

«Тринадцать закопченных труб и тяжелые клубы дыма, медленно ползущие по низкому небу, – вот всё, что видел я каждое утро из окна своей комнатки под крышей большого и холодного дома. Это была рабочая окраина Праги. Год двадцать третий…».

Так начинается повесть Быстролетова «Путешествие на край ночи». Образ впечатляющий, но не более чем художественный. Известно, что в конце 1923 года Дмитрий проживал на улице Добровского, 22. Это Винограды – пражский центр. Наверное, он снимал самую простую комнату. Вполне вероятно, что подрабатывал частными уроками и рытьем могил на кладбище. Но всё же не бедствовал, считая каждую монетку. По возвращении в Прагу он начал получать пособие от Комитета по обеспечению образования русских студентов – пусть так называемое частичное (не более 475 крон в месяц), но все-таки достаточное для скромной жизни. И если, став агентом советской разведки, Быстролетов быстро перестал стесняться дорогих костюмов и ресторанов, объясняя себе эти траты необходимостью изучить нравы и быт противника, то о пособии желал забыть, как о позорном клейме. В «Путешествии на край ночи» он утверждал, что из принципа отказался от стипендии. На самом деле Дмитрия Быстролетова лишили пособия в июле 1925 года по причине неуспеваемости.[127] Впрочем, в то время ему было совсем не до учебы.

* * *

«Воля России» не преувеличивала: Союз студентов-граждан РСФСР окружили стеной строжайшего бойкота. Только люди малодушные и подлые могут поддерживать эту «контору», заявляли в Союзе русских студентов. Крепкие и стойкие, и все, в ком не заглохла подлинная любовь к страдающей родине, обязаны быть настороже и бороться против врагов России. В сентябре 1923 года лидеры СРС постановили: те, кто не желает проводить бойкот, должны покинуть его ряды. На словах осуждая насилие, они сложили с себя ответственность за эксцессы в отношении сменовеховцев, ссылаясь на настроения в студенческой среде и отсутствие возможности их сдерживать.

«Продавшихся коммунистам» при любом случае оскорбляли на улицах, в общежитиях и учебных заведениях. Однажды ночью Штерна подкараулили на мосту и попытались сбросили в реку, он еле спасся от нападавших. На Русском юридическом факультете староста Ядринцев, в прошлом штабс-капитан – военный летчик, настаивал на бойкоте. Приват-доцент Шахматов, преподававший историю русского права (в штабе Деникина он служил подпоручиком), на семинаре отказался общаться с членом союза советских студентов, обозвав его большевистским прихвостнем.

Демократическое крыло ОРЭСО, сформировавшее после съезда Объединение русских демократических студенческих организаций с центром в Праге, зазывало к себе «лиц различных политических оттенков, разделяющих национально-демократическую платформу» – за исключением, опять же, сменовеховцев. Однако вместо сплочения случился раскол. В январе 1924 года из Русского студенческого союза «вследствие различия взглядов по некоторым вопросам идеологии и тактики» отделилась группа, создавшая Русский демократический студенческий союз (одним из его основателей был Сергей Эфрон). Обозначив свое непримиримое отношение как к большевистскому режиму, так и к реакционным эмигрантским мечтаниям, она заверила, что новая Россия станет страной демократии:

«Вера в светлое будущее России неразрывно связана с убеждением, что пережитая ей революция есть не губящая катастрофа, а возрождающая».

Революция была следствием накопившихся ошибок прошлого, но теперь есть надежда на преобразующие творческие силы народа.

Лидеры правого крыла продолжали настаивать, что революция была губительным, бессмысленным бунтом, которому нет никакого оправдания. Однако и по этой, казалось бы, прочной стороне эмигрантского сообщества пошли трещины. Зимой 1924 года в Союзе русских студентов образовалась Национально-прогрессивная группа. Российское государство, разъясняли ее учредители, должно быть единым, построенным на началах здорового демократизма и гражданской справедливости, уважении к культурно-национальным запросам народов, его составляющих, и признании свободы личности. Конкретную же форму государственного устройства выберет сам народ. Объединение демократических студенческих организаций, со своей стороны, провозглашало своей целью возрождение России на основах народовластия, законности, социальной справедливости, признания ценности человеческой личности и уважения к национальной культуре и историческому прошлому русского народа. Как говорится, найдите десять отличий…

Меж тем в Праге появился еще и Союз труда. Пока одни студенты-эмигранты спорили об основах и формах возрождения родины, другие думали о приземленном будущем, которое стремительно становилось настоящим. «Русские студенты, заканчивающие свое образование в Чехословакии, должны будут не сегодня-завтра покинуть стены “альма матэр”, чтобы стать на путь самостоятельного существования, – писала пражская газета «Огни». – Путь, который лежит перед ними, полон неизвестности». Союз труда вознамерился помогать выпускникам искать работу по специальности. Никакой политики, кроме одного пункта – невозможность возвращения в Россию, пока там существует советская власть. Когда и как она сменится или переродится – этот вопрос был оставлен за скобками.[128]

Возвращенцы, в общем-то, поставили эмигрантскому студенчеству верный диагноз: глубокий психологический кризис. Допускали ли они, что сами могут заблуждаться и обмануться в своих ожиданиях? Ни в коей мере:

«Многое, может быть, не удовлетворяет в нынешней России, – но она наша родина…»

Никто из них не мог даже предположить, в какое царство страха превратится страна, куда они стремились вернуться. Что тот образ, которым правые и левые эмигранты пугали колеблющихся – сомнительный в середине 1920-х, период большевистского либерализма, – через несколько лет станет реальностью. Основатели Союза студентов-граждан РСФСР найдут для себя на родине занятия по способностям и будут – до поры, до времени – нужными людьми. Один лишь Николай Былов, увлекшись иными политическими идеями, останется в Европе, не подозревая, что тем самым сохранит себе жизнь. Но и у него все-таки промелькнет сожаление о том, что не поехал в Советскую Россию.[129]

А пока правление союза ведет переписку с Центральным бюро Пролетстуда СССР и консультируется с полпредством относительно своей активности в Чехословакии.

«Наши студенты стали по определенному плану проявлять интерес к чешской академической и культурной жизни, завязывать связи с различного рода студенческими и общественными организациями, – сообщал в Москву секретарь полпредства Сергей Александровский. – Этим подсказывается чехам вывод, что если они ищут проводников правильной информации о себе в России, то таким проводником может стать не эмигрантское студенчество, возвращение которого в Россию больше, чем гадательно, а студенты из Союза студентов-граждан РСФСР, уже вооруженные советскими паспортами… Для того, чтобы… выбить эмиграцию из седла, было бы крайне необходимо всеми силами стремиться к укреплению живой связи между Союзом студентов-граждан РСФСР и ЦБ пролетарского студенчества».

Летом 1924 года Пролетстуд организовал для двенадцати эмигрантов практику на различных промышленных предприятиях СССР – всем перед возвращением в Чехословакию оформили советские загранпаспорта. Москва давала понять: стране социализма нужны образованные люди, готовые работать на благо народа.[130]

Если бы студенту Штерну кто-нибудь напророчил, что по возвращении в СССР, прежде поработав еще и по дипломатической части в Берлине, он возглавит один из отделов НКИД – тот, наверное, удивился бы, но поверил в такую возможность. Если бы провидец добавил, что в 1937-м Давида Штерна, автора нескольких антифашистских повестей, арестуют как немецкого шпиона – то молча развернулся бы и пошел прочь от этого человека, как от сумасшедшего. Или гнусного провокатора.

* * *

В «Путешествии на край ночи» Дмитрий Быстролетов так изложил свое кредо времен пражского взросления:

«Выше всего я ставлю человеческое достоинство, свободную личность – за нее в себе и в других борюсь… Смысл жизни нахожу в раскрытии самого себя. Ступеней раскрытия три: начальная – учение, средняя – труд, высшая – борьба. В учении, труде и борьбе раскрываются богатства личности, в этом – жизнь. Высшая форма ее – борьба, подготовленная знанием и трудом… Моя борьба должна освобождать мир, вместе с тем и самого борца, ибо труднее всего победить самого себя. Если “вперед”, то обязательно “за свободу!”».[131]

Сделаем поправку на эффект ретроспекции, нередко выдающей за изначальные убеждения и мотивы то, что человек осознал и принял для себя шаг за шагом. О чем можно сказать с уверенностью – Быстролетов жил тогда чувством протеста, и искал себя, свое место в настоящем и будущем именно через протест.

В апреле 1924 года он напечатал в «Komunisticka revue» статью[132] о Достоевском, ниспровергнув кумира юности. Поводом стала публикация в журнале «Proletkult», где творчество русского писателя, выходца из дворянского сословия, оценивалось как чуждое и вредное для пролетариата. Да, соглашался Быстролетов, он чужд, но не по причине социального происхождения. Достоевский был отвергнут своим классом, но и не прибился к буржуазии. Его творчество типично для капиталистического общества – это творчество художника-индивидуалиста, чуждого коллективизму и объективному наблюдению за окружающей средой, замкнутого в собственном «я» и черпающего из него материал для своего дела. Идеалист в молодости, Достоевский, пройдя через каторгу и пережив всевозможные мучения, превратился в типичного представителя идеологии «последнего человека» – то есть деклассированных элементов. Люмпен-пролетариат, чрезвычайно разнообразный по происхождению, асоциален, анархичен и враждебен революционной идеологии. Достоевский направил свой талант литератора на изучение социального падения, однако «униженные и оскорбленные» для него не более чем материал для наблюдений. Каторга породила у него болезненный интерес к психологии преступления и природе зла. «Когда он говорит от имени зла – он удивительно оригинален, чрезвычайно выразителен, поразительно умен. Его герои зла незабываемы для читателя. Но как только начинает создавать “положительный идеал”, то становится до жалости банальным. Образы “добрых” ему вообще не удаются. Мышкин, Алеша, Зосима и другие – все они напоминают манекены, а не живых людей». Его слова о всеобщей любви и евангельском смирении неубедительны, это не более чем выходной костюм, под которым он скрывает, в том числе от самого себя, свои настоящие симпатии. Прячет куртку каторжника, искалеченного жизнью. Поэтому у Достоевского нечему научиться тем, чья цель – участвовать в преобразовании общества.[133]

«Я наблюдал Быстролетова почти два года – и видел, что это еще мальчишка, очень горячий, увлекающийся, фантазер, – вспоминал Сергей Александровский[134]. – Я думаю, он совершенно искренне принял революцию и коммунизм».[135]

Это стремительное погружение в идеологию социализма больше похоже на выбор сердца, чем рассудка. Выбор человека, не сжившегося с нарочитой пристойностью и глубоким прагматизмом буржуазного мира, в который к тому же попал чужаком. В глубине души Дмитрий оставался романтиком-бунтарем. Не случайно любимым поэтом «горячего мальчишки» был Николай Гумилёв[136] – любимым настолько, что, когда в одном из сибирских лагерей Быстролетов повстречает его сына, то вместе с ним полночи проведет за поочередным чтением наизусть гумилевских стихов.[137]

Сознание собственной правоты закаляется в борьбе за свои взгляды. Рано или поздно противостояние «белых» и «красных» студентов должно было вылиться в стычку – стенка на стенку. Что и случилось в начале ноября 1924 года. В Прагу на несколько дней приехал Павел Милюков – некогда влиятельный российский политик, а ныне редактор авторитетной эмигрантской газеты «Последние новости». Лидеры Демократического студенческого союза пригласили его выступить с лекцией «О белом движении». Милюков читал ее в Париже, и этот первый исторический анализ причин, хода и итогов гражданской войны вызвал огромный интерес в эмигрантской среде. Зал Народного дома на Виноградах едва вместил всех желающих. После лекции намечались прения, и представители союза советских студентов попросили предоставить им слово. «Мы можем дискутировать с монархистами, но не с вами», – ответил ведущий, и тогда Быстролетов во всеуслышание заявил, что их группа в знак протеста покидает собрание. Но уйти просто так «предателям» не дали. Галлиполийцы ринулись в атаку и вовлекли других эмигрантов. «Красные» отбивались, и в разгоревшейся драке больше других досталось Дмитрию.[138]

Второй курс юридического факультета, несмотря на напряженную атмосферу, Быстролетов закончил успешно. Общую теорию права, историю римского права, историю экономических учений, политическую экономию и статистику сдал на «весьма удовлетворительно» (то есть на «пять»), историю русского права и финансовое право – на «удовлетворительно».

На факультете у него был единственный близкий друг – такой же искатель свободы духа и самовыражения. Не заметить этого студента было невозможно. Михаил Скачков сочинял стихи – странные, вычурные, аритмичные. Этот молодой человек, не чуждый театральности в общении, родился на Дону в бедной казацкой семье; мальчишкой вместе с отцом уехал во Владивосток, работал кем мог, а в 1916 году вернулся в станицу для прохождения положенной службы. Но на войну не попал – случилась революция. Опять уехал на край России, закончил гимназию. Видел все перемены власти на Дальнем Востоке: красных, белых, японцев, коалицию социалистов и большевиков, снова белых. В августе 1922 года, получив визу от чехословацкого консульства, Скачков сел на пароход, уходивший в Европу, – всего за два месяца до краха белого Приморья. Его не интересовала политика, но он увлекался всем бунтарским в поэзии. Во Владивостоке считался своим среди футуристов, в Праге не скрывал «упоения Маяковским» и вступил в Союз студентов-граждан РСФСР.

Когда Давид Штерн по поручению советского торгпредства взялся редактировать экономический бюллетень, то позвал в помощники Быстролетова, а с ним пришел и Скачков. Новичков тут же приметило бдительное око резидента Иностранного отдела ОГПУ. Разведывательная работа в Чехословакии только налаживалась, и эту должность пока что занимал человек не вполне способный. В июне 1924 года, ожидая приезда нового полпреда, он сообщал в Центр, показывая свою осведомленность:

«В торгпредство были приняты на работу белоэмигранты Скачков и Быстролетов, бывший белый мичман… Скачков – белогвардеец, связанный с монархистами. Быстролетов обвиняется ПП ОГПУ СКВО в шпионаже. Дело его прислано для дальнейшей разработки к нам. Что касается Скачкова, то этот тип под стать Быстролетову. Особое внимание их обращено на двух сотрудниц, живущих здесь одиноко, без близких… Необходимо предложить [полпреду] Антонову-Овсеенко убрать белогвардейцев Быстролетова и Скачкова».[139]

Для черноморских чекистов не остались незамеченной переписка Быстролетова с матерью. Но на него уже положили глаз в Центре, и «дальнейшей разработке» воспрепятствовал помощник начальника ИНО Владимир Логинов – руководитель берлинской резидентуры, координировавшей в то время разведывательную работу в Европе.[140] Вероятно, за Дмитрия и его друга замолвил слово Давид Штерн, в декабре 1923 года привлеченный «к специальной работе в органах ГПУ» и «в интересах проводимой работы» назначенный редактором экономического бюллетеня торгпредства.[141] Издание для чехословацких промышленников, желающих торговать с СССР, в резидентуре сочли подходящим прикрытием для ведения экономической разведки. Но и задачу борьбы с белоэмигрантами со Штерна никто не снимал. Какое «убрать», когда идет объединение Союза студентов-граждан РСФСР с организацией студентов-украинцев?! И уже выбрано правление нового Союза студентов-граждан СССР: председатель Тончакивский, заместитель Штерн, секретарь Быстролетов.

«Мы твердо стоим на земле, у нас всё в будущем, мы не оторвались от жизни, идем ей навстречу – чтобы работать и бороться, – с гордостью заявлялось в первом номере журнала «Наше знамя», вышедшем в октябре 1924 года (редакционная коллегия – Штерн, Быстролетов, Ганжа). – Нас мало. Силы и средства наши ограничены. И все-таки мы уверены в успехе».

«Мы» на тот момент – это 400 человек. Не так уж и мало – ни один из демократических союзов не мог похвастаться таким количеством сторонников. Да, антисоветский Союз русских студентов был втрое мощнее, но его сила и влияние – вот парадокс! – работали против него же.

Передовица во втором выпуске «Нашего знамени» напоминала коллективную исповедь.

«Нам было 17–18 лет, когда над нами грянула пролетарская революция. Этот факт сыграл свою роль – скверную роль, не позволив нам ни осмыслить событий, ни принять в них нужное участие. Второй факт не в нашу пользу – мы в большинстве произошли не из рабочей среды… Понадобилось несколько лет мучительных блужданий по окольным дорожкам и тропинкам, прежде чем у нас накопился жизненный опыт… У нас сложились теперь убеждения. Мы идем за пролетариатом, идем за революцией».

Эти убеждения, как следовало из статьи Быстролетова «Октябрь и интеллигенция», основывались на очевидном – растущей мощи СССР, которую не могут не замечать даже его враги. Студент буржуазного вуза, с отличием сдавший римское право и классическую политэкономию, сочинил совершенно советский по духу и стилю текст, как будто и не жил за границей. Такой глубокой увлеченностью обычно отличаются неофиты, наконец-то нашедшие для себя цель и точку опоры. Ссылаясь на законы диалектики, автор объяснял перемены в отношении интеллигенции к революции – ее левые убеждения при старом режиме и отход вправо в годы гражданской войны – и доказывал, что теперь образованный класс целиком втянулся в орбиту советского строительства. В новой России, подчеркивал он, созданы все условия для небывалого расцвета государственности, науки и культуры, освобожденных от постыдной связи с капиталом.

«Не было торжества материально и физически сильного правительства над интеллигенцией, слабой телом, но крепкой духом. Не было террора, расправы над неугодными властному приказу. Нет – революция победила идейно и морально».

Что бы сказал Быстролетов, если бы ему напомнили о репрессиях в стране Советов? В 1922 году несколько десятков «активных контрреволюционеров» из среды ученых, инженеров, врачей, агрономов и литераторов были отправлены в ссылку в северные губернии России или выдворены за границу (некоторые из них поселились в Праге и даже преподавали на Русском юридическом факультете). Вероятно, ответил бы словами Ленина: всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, когда умеет защищаться.

В противоречивом облике советского государства каждый видел то, что хотел увидеть. Для одних СССР был царством партийной диктатуры и подавления инакомыслящих, для других – передовым общественным строем, страной подлинного народовластия, не разглядеть которое, как писал Быстролетов, могут лишь духовные мертвецы. На идеологическом фронте большевики действительно одерживали победы, одну за другой. Откровения знаменитого эсера Бориса Савинкова на судебном процессе в Москве значили больше, чем иные передовицы «Правды» (книга «Дело Савинкова» имелась в библиотеке Союза студентов-граждан СССР). Чекисты выманили его из-за границы, и непримиримый враг рабоче-крестьянской России, что подчеркивалось в сообщении об аресте, публично сложил оружие. В эмиграции, признался Савинков,

«…во весь рост встал страшный вопрос. Вот пять лет я борюсь. Я всегда и неизменно побит. Почему? Я впервые ответил себе: да, я ошибся. Коммунисты – не захватчики власти, они – власть, признанная русским народом…».

Перечисляя свои заблуждения, он сказал примечательную фразу:

«Я не знал, что в 1924 году будет один миллион комсомольцев».[142]

* * *

Колонный зал Дома Союзов – некогда Благородного собрания – был заполнен молодыми людьми, бедно одетыми, зато с вдохновленными лицами. На первую Всесоюзную конференцию пролетарского студенчества в Москву съехались 300 делегатов со всех губерний и республик СССР. День 15 апреля 1925 года оказался особенным. Собравшимся зачитали приветствие Сталина: глава коммунистической партии назвал учащихся вузов и комвузов, рабфаков и техникумов будущими командующими строительства нового общества, социалистического хозяйства и культуры. Воодушевление не отпускало всех до самого вечера, и потому студенты встретили бойкими аплодисментами поднявшегося на трибуну высокого обаятельного парня, выглядящего как-то не по-здешнему. Секретарь конференции представил гостя: товарищ Быстролетов, только что прибыл из Праги.

«Товарищи, от имени советского студенчества Чехословакии передаю вам горячий привет! – начал он. – Если бы вы знали, как тяжело жить в белогвардейском окружении, в окружении иностранном, одинаково нам враждебном; если бы вы знали, как жадно мы ловим каждый отзвук ваших шагов, когда вы беспрерывно двигаетесь вперед, – вы поняли бы, какое чувство мы вкладываем в этот привет, который мне поручено передать вам… Передать привет одной из крепких армий, которая строит первую в мире республику труда и борется за рабочий и крестьянский класс».[143]

Дмитрий Быстролетов говорил горячо и искренне, но не ради этого короткого выступления он приехал в Москву. Ему предстояла совершенно особая встреча.

В начале 1925 года в Праге сменился резидент ИНО. Ранняя советская разведка – это время самоучек, у которых в лучшем случае имелся опыт подпольной работы до революции и в годы гражданской войны (как у руководителя закордонной разведки ВЧК и начальника ИНО Меира Трилиссера). Способные люди отбирались сквозь сито сложнейших задач, отсутствие необходимых навыков возмещалось умением быстро приобретать их на практике.

Николай Самсонов, которого в ИНО считали «преданным и добросовестным работником», до назначения в Чехословакию работал в репатриационной комиссии СССР в Турции. Он свободно говорил по-немецки и по-французски, поскольку с отличием закончил гимназию, поступил в Московский университет, но вскоре сменил студенческую тужурку на юнкерскую шинель и в 1917 году прошел ускоренный курс Александровского военного училища. Если многие его однокашники в дни октябрьского переворота сражались за временное правительство, то сам он перешел к большевикам. Умный, энергичный молодой прапорщик стал комиссаром штаба Красной гвардии, вступил в ВКП(б), а в августе 1918 года был назначен комендантом агитационного поезда имени Ленина, курсировавшего по фронтам гражданской войны в Поволжье и Украине. В 1920 году Самсонова забрал к себе Дзержинский – в Особый отдел ВЧК. А через пару лет его перевели в ИНО.

В Чехословакии он носил фамилию Гольст и прикрывался должностью второго секретаря полпредства. Николай Григорьевич быстро сообразил, что энергичного студента-эмигранта, знающего иностранные языки и увлекшегося марксизмом, можно и нужно привлечь к разведывательной работе.

«В Праге меня предупредили, что в Москве со мной будет говорить очень важное лицо. И действительно, меня отвели в бывший долгоруковский особняк, где в маленькой комнате на диване лежал одетым усталый сонный мужчина средних лет, а рядом на стуле, задом наперед, положив руки на спинку, сидел и курил мужчина помоложе, брюнет, раскосый. Был еще один стул, и мне предложили сесть. Я не знал, кто эти люди и что они от меня хотят, но чувствовал, что это большие начальники и что от разговора зависит моя будущая судьба. Потом мне сказали, что лежал Артур Христианович Артузов, а сидел Миша Горб[144], тогдашние руководители нашей разведки.

Мне шел двадцать пятый год, я был недурен собой и одет в мой лучший костюмчик, что особенно бросалось в глаза на фоне толстовок и тапочек московских студентов. На лице Горба отразилось явное недоброжелательство, он взглянул на меня и стал угрюмо смотреть в угол. Артузов, напротив, с видимым интересом принялся разглядывать меня и мой костюм, не скрывая доброжелательную улыбку.

– Ну, давайте знакомиться. Рассказывайте всё о себе. Не тяните, но и не комкайте. Я хочу знать, из какой среды вы вышли.

Я рассказал всё честно и прямо о своем происхождении, о похождениях в эмиграции. Горб нахмурился и окончательно помрачнел. Артузов же хохотал при рассказе о комичных эпизодах моей прожитой жизни. Рассказ о себе я закончил так: “Я бежал не из страха перед фронтом, а из-за чувства, что воевать у белых мне не за что. Но я не трус, не пацифист, не вегетарианец!”.

Выслушав, Артузов обратился к Горбу:

– Ладно, ладно, Миша, всё проверим, всё в наших руках. Но товарища мы к делу пристроим. Испытаем в работе, а там будет видно. – Горб молчал. – Где, по-вашему, вы могли бы работать у нас?

– Я не знаю… – начал я, но, видя, что робость не произведет хорошего впечатления, добавил, выпятив грудь: – Там, где опаснее.

Артузов открыл глаза и, не шевелясь, стал рассматривать меня с головы до ног. Горб тоже уставился одним глазом. Переглянулись. Посмотрели опять.

– На переднем крае нападения! Рискованнее всех труд вербовщика: сказал не то, повернулся не так – и за всё немедленная расплата! Собачья жизнь, знаете ли, – вечером не знаешь, долежишь ли до утра, утром не ведаешь, дотянешь ли до своей постели.

Я ответил:

– Это мне подходит!

– Подойдет, – решил Артузов[145].

Горб кивнул:

– Да, у него есть то, чего, например, полностью лишен я, – личное обаяние.

– Проверим в деле, подучим и пустим по верхам, понимаешь, Миша, по верхам. – Артур Христианович поднял руку и пошевелил в воздухе пальцами. Потом повернулся ко мне и закончил: – Вот посмотрим, чего вы стоите!».[146]

«– Опаснее всего вербовать друга в стане врагов! – сказал Артузов…

Я не имел никакого представления об этой работе, но храбро сказал:

– Ну, что ж, я хотел бы быть вербовщиком.

– Ладно, идите. Посмотрим, – закончил разговор Артузов. – Желаю успеха».

Пустить по верхам подразумевало:

«Надо использовать его выгодную наружность, знание языков, общий культурный уровень. Он может нравиться людям наверху общества, и это редкая у наших людей черта».

Это разъяснение Артузова осталось в черновике другой рукописи Быстролетова.[147]

Неизвестно, насколько честно и прямо он тогда рассказал о себе. Но если бы и признался, что прежде служил на белом флоте, то этим не смутил бы начальника советской контрразведки. Артузов – умнейший, блестяще образованный чекист, пользовавшийся доверием Дзержинского – отличался редкой проницательностью и умением разбираться в людях. «Опавший лист не возвращается на ветку», – говорил он о тех, кто усомнился в идеях непримиренчества и согласился сотрудничать. Артуру Христиановичу приходилось вовлекать в операции чрезвычайной важности не просто «бывших», а даже активных недругов советской власти. Одна из них – «Синдикат-2» – закончилась арестом Савинкова; другая – «Трест», дезинформационная игра с монархической эмиграцией, – еще продолжалась.

Конечно, студента-юриста не собирались сразу превращать в вербовщика. К Быстролетову присматривались – «подучим» растянулось на пару лет. А пока в ускоренном порядке оформили загранпаспорт гражданина РСФСР и обязали торгпредство в Праге официально взять его на работу. Став техническим секретарем редакции «Экономического бюллетеня», Дмитрий без особого трепета забросил учебу. За третий курс он сдал лишь один экзамен, и в октябре 1925 года был отчислен с факультета – вместе со Скачковым, тоже «неуспевающим».[148]

Быстролетов не протестовал. Учеба, в общем-то, превратилась в бессмыслицу («Положение юристов катастрофично, – бил тревогу журнал «Студенческие годы». – Есть места, но иностранцев не принимают»), а у него уже имелось более чем ответственное дело. Но от публичной активности пока не отстранился. В 1926 году он был избран председателем Союза студентов-граждан СССР в Чехословакии и провел в Праге конференцию советских студенческих организаций за рубежом.

Товарищи не догадывались о его втором амплуа – также, как и о «специальной работе» Давида Штерна. Когда осенью 1925 года МИД Чехословакии решило выслать Штерна, то председатель союза Важенин отправил в ЦБ Пролетстуда разъясняющее письмо («Эта мера время от времени применяется к нашим активным товарищам») с просьбой «оказать содействие» своему заместителю по приезде в Москву.[149] Но советское полпредство задействовало свои связи, и Штерн в итоге остался в Праге.

* * *

Новый секретный сотрудник появился у ИНО ОГПУ в Чехо-словакии как раз тогда, когда там разразился шпионский скандал.

В марте 1925 года в Пражском земском суде при закрытых дверях разбиралось дело группы лиц, обвиненных в разведывательной деятельности в пользу СССР. Главные подсудимые – бывшие офицеры российской армии Пиотровский, Пентко и служащая Министерства иностранных дел Червинка. Из десяти обвиняемых оправдали только двоих. Чешская разведка не ошиблась – действительно ликвидировала агентурную сеть Разведупра РККА. Куда конкретно тянулись ниточки, так и не вскрылось, но сути ситуации это не меняло.

Газеты публиковали статьи с заголовками вроде «Дипломатические шпионы. Когда будет очищена вилла Тереза?» (там располагалось представительство СССР). Полиция установила наблюдение за сотрудниками полпредства.

В ответ чехословацкому МИД вручались ноты о провокациях; полпред Антонов-Овсеенко в июле 1925 года провел пресс-конференцию, на которой заверил:

«Представительство ведет кропотливую работу в интересах культурного и экономического сближения обоих государств. Эта его работа абсолютно беспристрастна… Наше торговое отделение, вступая в контакты с промышленниками, руководствуется только торговыми интересами».

Однако в ноябре 1926 года у полиции все-таки нашлись улики против Давида Штерна, и по решению МИД его выслали из страны. В том же месяце вопрос о советском шпионаже был поднят в чехословацком парламенте, в Праге прошел митинг, на котором выступил бывший премьер-министр Крамарж. Полпредство отбивалось заявлениями о лживых наветах со стороны «известных общественных кругов, поддержанных русскими белогвардейцами».[150]

Пока Быстролетов осторожно входил в новую роль, Центру пришлось защищать его от своих же. В марте 1926 года полномочное представительство ОГПУ Северо-Кавказского края поделилось с ИНО подозрением: сотрудник торгпредства в Праге Д.А.Быстролетов – по всей вероятности, внедренный агент и провокатор. Необходимо выманить его в Советский Союз, в Анапу, где и арестовать.

«Дело Быстролетова ведется ИНО непосредственно, – сообщалось в ответном письме, – а посему просим никаких репрессивных мер на случай его приезда в СССР не предпринимать».

Дмитрия не только «отмазывали», но и шифровали: факт его привлечения к разведке не раскрывался, вдобавок высказывалась просьба «в случае приезда установить за ним по возможности наблюдение, о результатах коего нас известить».[151]

Первое задание, которое получил Быстролетов, оказалось категорически далеким от защиты завоеваний социалистической революции. Самсонов-Гольст поручил ему разузнать секрет изготовления обувного лака, используемого на знаменитой фабрике «Bata». Для проверки лучше дела не придумать: в случае неуспеха беда невелика, при удаче информация будет не лишней для развивающейся советской промышленности. Быстролетов свободно говорил по-чешски, благодаря работе в торгпредстве приобрел кое-какие знакомства. Поручение он выполнил и был ориентирован на техническую разведку. Как секретному сотруднику ИНО ОГПУ ему присвоили псевдоним «Ганс». Превращение состоялось.

Техническая разведка появилась в ИНО по инициативе Дзержинского, возглавлявшего в то время Высший совет народного хозяйства СССР. Во внутренних документах она скромно именовалась органом информации о достижениях заграничной техники. «Перечень вопросов для заграничной информации» в марте 1926 года был разослан по европейским резидентурам. Самой значимой операцией Быстролетова по этой линии стала вербовка источника на заводе группы «Škoda» – от него, к примеру, получили сведения о составе и технологии закаливания особо прочной стали для стволов скорострельных авиационных пушек.

Высшее образование он завершил экстерном, да и то скорее по служебной необходимости. Летом 1927 года Быстролетов поступил в Украинский вольный университет, где также существовал юридический факультет, и следующей весной получил диплом доктора права со специализацией во внешней торговле. В торгпредстве СССР его повысили в должности – назначили экономистом.

«Я вел двойное существование – скромного и нарочито незаметного экономиста в большом торговом учреждении и неизвестного со многими масками на лице, играющего на десятке невидимых сцен разные акты всё той же страшной трагедии смертельной борьбы между старым и новым, – рассказывал Дмитрий Александрович в «Путешествии на край ночи». – После нескольких успешных операций мы обнаглели, я стал выдавать себя чехам за проезжего американского дельца. Конечно, это было опасно в таком небольшом городе, но нам везло; я верил в себя, в свой ум, ловкость и смелость. Это было время напряженной работы и быстрого внутреннего роста; новые горизонты открывались там, где вчера всё казалось изученным, и вместе с тем по-прежнему ощущалась потребность в дальнейшей работе над собой. Иногда целые ночи я просиживал над книгами, а затем немедленно пожинал плоды своих усилий, и дни летели праздничные и желанные».[152]

Летом 1929 года он на месяц уехал из Праги, получив отпуск, который провел у матери в Анапе. И снова не узнал, что бдительные северокавказские чекисты опять запросили Москву, не пора ли «принять меры к его секретному изъятию», а Центр ответил намеком – не лезть не в свое дело.

Вспоминая о своем эмигрантском увлечении коммунистическими идеями, Быстролетов писал: «Равнодушный мир представлялся мне твердыней, которую надо взять с боя». Разведку он воспринимал как тайный фронт борьбы за освобождение человечества от оков капитализма. Но эта великая цель не всегда соотносилась с практикой, и Быстролетов порой удивлялся гротескности момента: на неприглядные операции и необходимые для его работы буржуазные прихоти уходили честные деньги рязанских и тульских колхозников.

«За всю зарубежную жизнь для себя я не сделал ни одного глотка алкоголя, не выкурил ни одной сигары и сигареты, не спустился ни разу в ночной кабак, – оправдывался Дмитрий Александрович. – Но я научился делать это для них [своих противников], и делал хорошо, совершенно естественно».[153]

Когда в Тайшете начальница медсанчасти попросила з/к Быстролетова нарисовать что-нибудь из заграничной красивой жизни, он припомнил берлинские «Фемину», «Какаду» и «всё, что было». Ни один любитель хорошенько повеселиться не мог пропустить «Femina-Palast» и «Kakadu» – самые большие и модные ночные клубы германской столицы. В одной из своих повестей Быстролетов обмолвился, какое это было редкое удовольствие – изображать «своего», заходя в бар или дансинг, и осознавать, что своей работой вколачиваешь гвозди в гроб старого мира.

Глава четвертая

Слово «надо»

Быстролетов недолюбливал печатную машинку. Слова подбирались легко и свободно, когда он брал перьевую ручку и склонялся над чистым листом бумаги. Наверное, это вопрос привычки. Ни в лагерях, где он украдкой сочинял книги, чтобы не сойти с ума, ни на явках резидентуры никаких машинок не было.

«Дорогие читатели, никогда не завидуйте разведчику, который надевает утром шелковый халат, днем садится за хорошо сервированный стол, а ночью спускается в дорогой кабак под руку с красивой женщиной, – выводил Дмитрий Александрович мелким округлым почерком. – Помните – у него в заднем кармане брюк припасен браунинг, чтобы вовремя застрелиться!»[154]

Конечно, это было преувеличением, эффектным акцентом. Оружие компрометирует, а нелегал старается избегать всего, что может дать повод усомниться в исполняемой им роли. В крайних же случаях оно становится аргументом силы – разведчик обязан спастись и выжить. Пистолет и еще не засвеченный паспорт ему в 1933 году в Лондон привезла жена. Он ходил тогда по лезвию бритвы, нутром ощущая опасность разоблачения… Быстролетов задумался, привычным жестом пригладил седую бородку и вдруг представил ее – нет, не Марию, а другую женщину. Ту, у которой и сорок лет спустя, если бы они повстречались, просил бы прощения на коленях. И он позволил себе записать убийственно откровенную фразу:

«Как и заключение, разведка уродует души и жизнь не только прямо, но и косвенно – посторонних людей, которые вынуждены с ней соприкоснуться».[155]

Успех в работе разведчика неизбежно связан с обманом, зачастую изощренным, и умением пользоваться человеческими слабостями или симпатией. От таких побед остается горький привкус. Но в 1927 году Быстролетов этого еще не понимал. Задание Самсонова-Гольста – обольстить и завербовать сотрудницу французского посольства – показалось ему любопытным приключением.

«Заинтересуйте ее культурными темами, а потом инсценируйте любовь, – советовал резидент. – Только не спешите! Даю вам год или два. Потом делайте предложение. Предложите увезти ее сначала в Москву, а потом в Вашингтон, куда вас якобы отправляют в десятилетнюю командировку на должность второго секретаря посольства… Когда она клюнет, и физическая близость войдет в потребность, вы вдруг объявите, что Москва боится предательства и нужно какое-нибудь доказательство искренности перехода к нам – так себе, какой-нибудь пустячок, пара расшифрованных телеграмм. Потом еще. Даст один палец – потребуйте второй, после руку… Нам нужны шифры и коды, вся переписка посольства».

В повести «Путешествие на край ночи» Быстролетов прикрыл эту даму выдуманным именем, титулом и должностью – графиня Фьорелла Империали, якобы единственная женщина-дипломат фашистской Италии. В реальности ее звали Мари-Элиан Окутюрье, агентурный псевдоним – Лярош.[156] Секретарь-машинистка французского посольства, она имела доступ к конфиденциальным материалам.

Знакомство состоялось, интерес со стороны Мари перерос в глубокое чувство. Дмитрий с отвращением думал о моменте, когда надо будет требовать то самое доказательство, и находил оправдание:

«Ты не виноват, ты делаешь это не для себя. В конце концов, борьбы без жертв не бывает».

Получив копии некоторых посольских документов, он попросил то, ради чего всё затевалось.

«Я помню тот вечер: розовые лучи освещали ее сбоку. Она стояла, выпрямившись, и мяла в руках платок. Розовую окраску одной щеки подчеркивала мертвенная бледность другой… И через несколько дней она ухитрилась привезти пакет, в котором оказались все шифровальные книги посольства. Умоляюще: “Только на час! На один час!”».

Через десять дней после того, как Гольст сообщил об успехе в Центр, из Москвы пришло распоряжение законсервировать связь с Лярош. Без каких-либо разъяснений.

«Во мне кипела ярость. “Я опоганил три человеческие души: любовницы, жены и свою собственную. Теперь, когда я добыл желаемые секреты, вы мне отвечаете: «Не надо!». А где все вы были раньше?!.” Резидент пожал плечами…»[157]

* * *

Мария-Милена… Это было случайное знакомство и любовь с первого взгляда. Проходя по Вацлавской площади, Дмитрий заметил группу молодых людей, раздающих листовки, а среди них – девушку с волосами цвета красной меди, одетую в серый спортивный костюм. Он подумал, что такую утонченную простоту и изысканность жестов редко встретишь на улице. Девушка не казалась красавицей, но что-то в ее внешности покоряло сразу и навсегда.

В поздней служебной автобиографии Быстролетов написал кратко и прозаично:

«В 1926 г. женился на сотруднице Торгпредства СССР в Праге М.И.Шелматовой, чешке, принявшей затем наше гражданство. Она – пролетарского происхождения, член КПЧ с 1921 г., вся ее семья – коммунисты, отец и сестра работали в аппарате ЦК КПЧ».[158]

Слова о пролетарских корнях и связях с руководством братской компартии не более чем прилаживание к реалиям времени, трюк опытного разведчика. В остальном всё правда: Мария Шелматова выросла в семье убежденных коммунистов.

Йозеф Шелмат вступил в Социал-демократическую партию в 20-летнем возрасте. Будучи ювелиром-ремесленником из провинциального городка Пршештице, в поисках заработка приехал в имперскую Вену – и нашел для себя профсоюзную стезю. В середине 1890-х он перебрался в Прагу. У молодого социалиста имелся несомненный организаторский талант: Шелмат становится членом образовательных, потребительских и других рабочих объединений, участвует в издании газеты «Pravo lidu» и создании профсоюза работников химической промышленности. А в 1918 году, после провозглашения Чехословацкой республики, избирается в муниципальный совет Праги от СДРП. Революционное брожение в Европе раскололо ряды социал-демократов. Сторонники активной борьбы за народовластие создали свою партию – «левицу». Депутат Шелмат стал одним из ее идеологов в столице.

«Коммунисты не покупают площадей, они их берут и удерживают силой», – тихо, но с вызовом сказала Мария в ответ на нахальную реплику незнакомца, пристально наблюдавшего за ее агитбригадой. Он ей не понравился: слишком самоуверен и буржуазен на вид – дорогое пальто, пестрое кашне, модная шляпа. Похож на преуспевающего дельца, которому легко достаются деньги, или сынка богатых родителей – из тех, что считают, будто республика принадлежит им… Марии было четырнадцать лет, когда отец пришел домой и в гневе рассказал, как полиция вторглась в Народный дом и силой, под надуманным предлогом закрыла газету «Rude pravo». «Левица» тогда призвала рабочих к всеобщей стачке. Волнения прокатились по всей стране, были подавлены властями, но подтолкнули чехословацких «левых» к объединению. Пока Йозеф Шелмат готовился к учредительному съезду новой партии, его старший сын агитировал за коммунистов среди пражского студенчества.

Коммунистическая партия Чехословакии появилась в мае 1921 года. Идеалом для ее лидеров являлась Советская Россия. Как разъясняла «Rude pravo», героизм русского пролетариата открыл новую эру мировой истории. Подлинная социальная справедливость и освобождение труда от власти капитала возможны, и перед пролетариатом всего мира стоит задача защиты и преумножения завоеваний русской революции – иначе человечеству грозит новое закабаление. Чехословацкие коммунисты присоединились к движению международной рабочей помощи РСФСР – и товарища Шелмата выбрали в соответствующий комитет. Коминтерн провозгласил курс на большевизацию национальных компартий – и Шелмат участвует в борьбе с социал-демократическими пережитками. Большевизация подразумевала отказ от какого-либо соглашательства с буржуазными кругами и создание массового пролетарского революционного движения. В том числе – вовлечение в политическую борьбу трудящихся женщин. Собираясь в 1925 году на парламентские выборы, пражские коммунисты сформировали женский агитационный комитет, куда включили Марию Шелматову. Партия одержала убедительную победу, сформировав вторую по величине фракцию в парламенте. Мария осталась на партийной работе. На одной из первомайских акций 1926 года ее и заметил будущий муж.[159]

Дмитрий в тот же день разузнал, кто она, выяснил номер телефона, договорился о встрече на праздничном вечере, который устраивала компартия. Праздник продлился задушевной беседой под луной на берегу Влтавы. Под утро Мария заснула, положив голову ему на плечо… Быстролетов был непоправимо очарован этой удивительной девушкой – решительной, самодостаточной, то ироничной, то глубоко задумчивой. И она не на шутку заинтересовалась необычным русским парнем – то горячным, то приносящим на свидание «Сентиментальное путешествие» Стерна. Им было о чем поговорить, поспорить, посмеяться или помолчать. Свой брак они зарегистрировали в советском консульстве. Быстролетов запомнил тот день как самый светлый в своей жизни:

«Радостно отдаюсь волне горячего человеческого счастья. Хочется раскрыть объятья всему миру! Нет, просто прижаться лицом к этим тонким и нежным рукам…»

Медовый месяц молодоженам не понадобился. По субботам они садились на поезд и уезжали из города.

«Вечером начинали молчаливый марш по уединенным тропинкам, через пустынные холмы и долины, уже подернутые лиловой мглой. Ночью делали привал где-нибудь на косогоре, под большой красной луной, медленно встающей из-за зубчатого ельника. После еды сидели рядом и курили, слушая ночные шорохи. А когда молочный туман поднимался с низины – спали, крепко обнявшись, прижимаясь друг к другу… Я помню завтраки на рассвете при бледнеющих звездах в горах среди скал и талого снега… Помню дремотные обеды в монастырском саду, за дубовым столом, на котором пенится крепкая брага в глиняных кувшинах. По синему небу плывут пушистые облака, далеко внизу искрится широкая гладь озера…»[160]

Но наступали будни, и другой путь требовал своего – классовая борьба никуда не делась. Пролетариат Чехословакии добился проведения социальных реформ, но буржуазии удалось сформировать реакционное правительство, куда не взяли даже оппортунистов из социал-демократии. Компартия старалась всячески укреплять и расширять свое влияние в народе. Товарищу Шелматовой поручили возглавить женский агиткомитет Центрального рабочего кооперативного общества «Пчела» – одного из крупнейших в Чехословакии: провозглашалось, что «Каждый сознательный коммунист является членом “Пчелы”», а ее успехи демонстрировали силу пролетарского содружества. В марте 1928 года под эгидой «Пчелы» прошла первая конференция женщин-работниц Праги и окрестностей «без различия политических убеждений». У Быстролетова был свой идеологический фронт – студенческий союз, и еще обязанности в торгпредстве. Деловые связи СССР и чехословацких промышленников развивались, в 1928 году началось обсуждение перспектив межгосударственного торгового договора, а на знаменитой Пражской ярмарке образцов впервые открылся советский павильон.

До поры до времени Мария не знала, что муж ведет двойную жизнь. Просто думала, что он очень занятый человек.

* * *

«Когда меня привлекли к нелегальной разведывательной работе, я обратился за помощью к старому приятелю. Гришка не сочувствовал ни белым, ни красным, любил работать, хорошо одеваться и ухаживать за женщинами. Но и Россию любил тоже, и мое предложение принял хоть и без удовольствия, но всерьез… Выполнял задания без особого рвения, но всегда честно и совершенно незаинтересованно: он не нуждался ни в советском паспорте, ни в советских деньгах».[161]

Григорий Георгиев по окончании института получил работу в фирме, торговавшей электрическим счетным оборудованием. И в эмигрантской среде оставался вне подозрений. Он «выполнил несколько нелегальных поручений по разработке отдельных лиц из эмиграции».[162]

От одного из своих источников – сына высокопоставленного чиновника из МИД – Быстролетов узнал о существовании в Праге секретных курсов подготовки к шпионской работе в СССР. Вместе с Георгиевым он взял под наблюдение квартиру, где проходили занятия, и в подходящий момент провел там обыск. Удалось сфотографировать документы с именами, адресами и даже отпечатками пальцев учащихся и выпускников. Упоминания о дерзкой операции буквально разбросаны по книгам и рукописям Быстролетова. Курсы якобы организовал бывший царский генерал, который в армиях Деникина и Врангеля натаскивал бело-гвардейцев, отправлявшихся в большевистские тылы. На занятиях обучали разговорной лексике, манерам и бытовым привычкам, устоявшимся в разных слоях советского общества. Услугами генерала пользовалась даже английская разведка. Лишь в «Рукописи Ганса» названа его подлинная фамилия – Иностранцев. И во всех вариантах этой истории факты плотно перемешаны с вымыслом[163].

Михаил Иностранцев – начштаба дивизии и командир бригады на германском фронте, а в белой Сибири генерал для поручений в ставке Колчака – руководил в Праге кружком по изучению истории мировой войны, учрежденным в сентябре 1927 года при Русском народном университете. Поначалу его слушателями числились 76 офицеров, позднее – уже 220. Все они состояли в Русском общевоинском союзе.

В этом кружке у советской разведки имелся свой человек. Михаил Бойко некоторое время был секретарем Союза студентов-граждан РСФСР и входил в правление нового, объединенного союза. А после 1924 года кардинально сменил роль. Чрезвычайно упорный, энергичный, решительный и волевой человек, он, по словам Быстролетова, выполнял поручения Гольста и помогал в нелегальной работе Штерну. В частности, сумел наладить контакт с представителем английской разведки в Праге. Каким образом сумел «перекраситься» человек, читавший лекции в политшколе и участвовавший в драке с белоэмигрантами в Народном доме, остается только гадать. Однако его прошлое никуда не делось – Бойко начинал у белых вольноопределяющимся, эвакуировался из Крыма в унтер-офицерском звании, и в Галлиполи числился при штабе 1-й пехотной дивизии. С одобрения советской резидентуры Бойко успешно внедрился в РОВС и «в дальнейшем работал в РОВСе».[164]

Борьба с этой организацией, объединившей значимые силы по всему миру, являлась одной из главных задач ИНО – особенно острой после того, как выяснилась ее нацеленность на проведение диверсий и террористических актов в Советском Союзе. Некоторых агентов РОВС удавалось задерживать в приграничных районах. Однако одна из групп добралась до Ленинграда, забросала бомбами партклуб и скрылась. В июле 1928 года ИНО стало известно, что генерал Кутепов, возглавивший РОВС после смерти Врангеля, «ведет горячую вербовку добровольных агентов, готовых выехать в СССР для террористической работы». По свидетельству офицера-белоэмигранта, центром разведывательной деятельности РОВС была Прага:

«[Эта работа] руководилась и осуществлялась капитаном Павлом Трофимовым… Школы разведывательной службы в полном смысле этого слова я не знал. Мог лишь быть инструктаж с людьми, уже бывшими в пределах СССР и в пограничных государствах. Инструктаж заключался в знакомстве с обычаями и нравами, речью, наиболее употребимыми словами, подбором соответствующей одежды, в умении держать себя во всех слоях населения, необходимых приемах для сбора сведений и заведения знакомства».[165]

Не на след ли этих курсов удалось выйти Быстролетову? Руководители РОВС могли выбрать для инструктажей квартиру Иностранцева как надежнейшего высшего офицера (в последние месяцы у Колчака он служил в должности генерал-квартирмейстера, то есть отвечал за военную разведку). Трудно судить, насколько добытая информация помогла постепенно свести на «нет» активность Боевой организации Кутепова. Свой вклад внесли все европейские резидентуры ИНО. Наиболее весомая информация о русской военной эмиграции поступала из Парижа и Берлина. Но из столицы Чехословакии тоже приходили важные агентурные сведения.

Так, в марте 1927 года ИНО стало известно: генералом Кутеповым «образован в Праге вербовочный комитет… на предмет записи добровольцев в Русский национальный корпус, имеющий выступить против Советского правительства на территории Китая»[166]; вербовкой руководит старший офицер Галлиполийского землячества Трофимов, ему помогают два студента-белоэмигранта.[167] Названное землячество изначально существовало на правах группы в Союзе русских студентов, а в 1926 году стало полноценным отделением Общества галлиполийцев – основы РОВС. Врангель и Кутепов создавали это общество как преемника 1-го армейского корпуса (в первое время после эвакуации разместившегося в лагере у греческого Галлиполи). В документах советской разведки источник в Галлиполийском землячестве не упоминается, но можно не сомневаться, что он был приобретен не без участия Быстролетова. В 1928 году ИНО получил из Праги список руководителей землячества с указанием адресов проживания, список членов Совета Общества галлиполийцев в Париже и кандидатов на перевыборы, сведения о разногласиях в землячестве и многочисленном отделении общества в Югославии (дополнили картину внутренних интриг и конфликтов, расшатывающих военную эмиграцию), сведения о контактах лидеров землячества с чехословацким правительством (показали, что оно скорее по инерции сочувствует белой эмиграции и даже считает заслугой большевиков «сохранение России, что другая власть навряд ли сделала»).[168]

* * *

Годы двойной жизни в Чехословакии Дмитрий Быстролетов называл «фантастической сменой лиц и положений, водоворотом неожиданностей и опасностей».

Расставаясь с Лярош, он объяснил, что его отзывают в СССР, и поэтому быть вместе они не смогут.

Два происшествия показали, что ему на самом деле придется насовсем уехать из Праги. Источник на заводе «Škoda» пришел на явку крайне встревоженный: вместо обычного условного письма – сигнала о встрече – он получил конверт с наклейкой, где красовалась пятиконечная звезда. Инженер дал понять, что с этого момента прекращает связь. Как выяснил Быстролетов, сотрудник торгпредства, которого он попросил бросить конверт в ящик где-нибудь в городе, отправил его служебной почтой. Попытка вербовки секретаря Союза промышленников Чехословакии вообще провалилась. Гольст поручил Быстролетову пригласить «пана доктора» в торгпредство и предложить стать информатором советской разведки – у резидента имелись сведения, что чех увяз в долгах и нуждается в деньгах. Секретарь с возмущением отверг взятку – а Быстролетов в результате раскрыл себя.[169]

В ноябре 1929 года Самсонова-Гольста перевели в берлинскую резидентуру ИНО. Быстролетов готовился к отъезду в Москву. Визит бывшего шефа застал его врасплох. Николай Григорьевич предложил Дмитрию новую работу – на этот раз без прикрытия, полностью нелегальную, с чужим паспортом, в условиях, когда, возможно, неоткуда будет ждать помощи.

«Мы с женой не спали всю ночь, – вспоминал Быстролетов. – Она не хотела, уговаривала ехать в Москву. Я соглашался с ней, но, когда явился Гольст, неожиданно для себя сказал: “Да!”».[170]

Косте Юревичу, знавшему, что его друг – не вполне обычный экономист торгпредства (в 1928 году Юревич «переслал два-три письма по спецзаданиям»), Дмитрий сказал, что уезжает в СССР, поскольку получил направление в Институт монополии внешней торговли. При этом в трудовом списке Быстролетова появилась запись о назначении экономистом в Наркомат тяжелой промышленности. А согласно секретному приказу по ОГПУ, он с 1 февраля 1930 года был «принят на должность старшего переводчика» (персональных званий у чекистов еще не существовало).

Но сошел с поезда он задолго до советской границы. 2 апреля пражский резидент ИНО известил Центр:

«Ж/32 по вызову тов. Семена отправлен нами для работы в Берлин. Просим числить его за Берлином».[171]

В Берлин поехала и Мария Шелматова. Лето 1930 года оказалось последним, что они провели вместе как муж и жена. Дмитрий подарил ей чудесное путешествие по морским курортам Франции и Испании: Довиль, Биарриц, Сен-Жан-де-Люз, Сан-Себастьян. Они любовались парусниками, наслаждались соленым ветром. Будущее настораживало, но им казалось – всё по силам, если верить в себя и великую цель…

* * *

Резидент не предупредил агента Ганса, что паспорт с чужой фамилией ему придется добывать самому, и документ при этом должен быть подлинным. Зато дал наводку: в вольном городе Данциг генеральным консулом Греции служит Генри Габерт – ушлый и многоопытный еврей из Одессы, у которого при должном подходе можно приобрести паспорт.

Быстролетов прикинулся греком-эмигрантом, родившимся в Салониках (во время большого пожара в 1917 году там сгорела мэрия со всем архивом – следовательно, проверить происхождение невозможно), выросшим за границей (отсюда и полное незнание греческого языка) и утерявшим свой паспорт в Данциге. Консул не клюнул на эту уловку, пачка долларов не помогла, – и тогда Дмитрий на ходу сменил роль. Он припомнил слова Гольста о том, что Габерт связан с международной бандой торговцев наркотиками, принял развязный вид и перешел на блатной жаргон. По правде говоря, он – американский гангстер, бежавший из Сингапура, где застрелил начальника английской полиции (об этом убийстве писали в газетах). «Липа» ему нужна для проезда в Женеву, чтобы замести следы. Оттуда уже с другой ксивой он рванет в Нью-Йорк, так что – «не дрейфьте, консул, завтра вашего паспорта не будет».

«Пальцы у консула задрожали. Он выдвинул ящик, достал формуляр паспорта и стал его заполнять под мою диктовку… Мы пошли к дверям… Еще секунда – и всё кончится. И вдруг консул крепко сжал мою талию и громко отчеканил по-русски: “Вы из Москвы?!”. “А?” – не удержался я, но тут-то и познается разведчик: мгновенно я склеил английскую фразу, начинающуюся с этого звука: “Я не понимаю по-польски!”. “Ах, извините, я устал, это ошибка, сэр!”. И мы расстались. Я уносил паспорт в кармане с чувством первой маленькой победы».[172]

Полностью достоверным этот рассказ можно считать лишь в одном. Генеральным консулом Греции в Данциге в 1930 году действительно был некто Генри Габерт, занимавший эту должность со дня образования города-государства. Располагалось консульство в доходном доме на площади Хоймаркт, никак не походившем на «большой барский особняк в старом саду». О связях Габерта с преступным миром ничего не известно, зато, например, для коллег из Генерального комиссариата Польши в Данциге «всезнающий пан консул» был важным источником сведений о Национал-социалистической немецкой партии и ее местных лидерах.[173]

Однако в руках Быстролетова действительно оказался греческий паспорт, выписанный на имя коммерсанта Александра Галласа, родившегося в Салониках и имеющего постоянное место жительства в швейцарской Арозе. В Берлине он сошелся с греками из местной общины, объясняя всем, что «вырос я не в Греции, мой основной язык – не греческий, а английский, а грек я только душой, потому что каждый порядочный человек должен иметь родину, которую он любит». В подтверждение своих слов он развесил на стенах квартиры фотографии с видами Салоник и даже завел переписку с адресатами из Греции.[174]

Некоторое время спустя у агента Ганса появилась вторая роль и еще один чужой паспорт – гражданина Чехословакии, уроженца Братиславы Лайоша Йозефа Пирелли, обучающегося на медицинском факультете Университета Цюриха. Нейтральная Швейцария еще в годы войны была выбрана европейскими разведслужбами как наилучшая явочная территория и осталась таковой в условно мирное время. Дмитрий Быстолетов тоже будет встречаться здесь со своими агентами и помощниками.

Третья роль сочинилась, когда наметилось главное направление работы – Великобритания. В своих записках Быстолетов называет этого персонажа, венгерского графа, то Бэлой, то Ладиславом Переньи или же Йожефом Переньи де Киральгаза. На самом же деле существовал старинный баронский род Переньи де Перени, его исторической резиденцией был замок Нялаб в подкарпатском местечке Киральгаза, полученном в начале XV века в дар от короля Венгрии. Старший мужчина рода по традиции носил титул хранителя короны – в 1930-е годы им был Жигмонд Переньи, влиятельный политик, сенатор, экс-министр внутренних дел.

«Все бумаги графа мне купили, – объяснял Дмитрий Александрович, – и единственное, что от меня потребовалось, – это внимательно проштудировать книг пятьдесят по истории, литературе и искусству Венгрии, сфотографироваться на венгерских курортах и тщательно изучить внешние приметы местного быта, а также понаблюдать за характерными особенностями поведения местных аристократов на скачках, в театрах и в церкви. Во время очень торжественной религиозной процессии я неожиданно шагнул из толпы с таким идиотским видом религиозного фанатика, что кардинал обратил на меня внимание, улыбнулся и сделал жест благословения. Товарищ эту сценку удачно заснял. А кардинал числился по бумагам моим родным дядей, и с тех пор я эту фотографию всегда возил в чемодане, когда шел на операцию по графскому паспорту».[175]

Чужая фамилия и титул однажды сыграли с ним злую шутку. Переньи пригласили на уик-энд в загородное поместье знатной английской семьи. Хозяйка дома, надеясь порадовать гостя, сообщила, что ради него («Чтобы вам было приятно и вы могли поговорить на родном языке») на вечеринку приглашен венгерский дипломат. Положение аховое, на грани разоблачения. Уехать, придумав отговорку? Подозрительно и невозможно, в том числе и потому, что Быстролетов добивался знакомства с владельцем поместья. Оставался единственный выход: за беседой с хозяином увлечься прекрасным виски и напиться вдребезги. Слуга отвел чересчур расслабившегося гостя в его комнату, раздел и уложил в кровать. Дмитрий проспал весь субботний вечер и большую часть воскресенья. А когда его «соотечественник» наконец-то покинул гостеприимный дом (слугу пришлось расспрашивать очень осторожно), он спустился в гостиную и искренне извинился перед хозяевами, кляня себя за слабость.[176] Английский, в отличие от венгерского, у агента Ганса был безупречен. Потому впоследствии он смог взять на себя еще и четвертую роль – сэра Роберта Гренвилла.

Были ли у него иные обличья? Да. Главный герой написанного Быстролетовым киносценария о разведчиках «Щедрость сердца» перевоплощается в голландца Ганса Галлени:

«У него было столько имен, масок и паспортов, сколько оперативных заданий, потому что для каждой разведывательной линии требуется человек с подходящими для данного случая данными».[177]

И это не выдуманная фамилия – под такой Быстролетова знал советский резидент в Нидерландах Вальтер Кривицкий.

Вживание в роли, которые Дмитрий играл уверенно и убедительно, стоило ему предельного напряжения нервов.

«В Англии однажды девушка небрежно сказала, что ночью слышала мое бормотание во сне. Я вспомнил купринского капитана Рыбникова и заставил товарищей [помощников по разведывательной сети] прослушать мой бред после того, как надышусь наркозного эфира. Надышался и сдал экзамен: заговорил по-английски!».[178]

То, что он уже в 1930 году вышел из подчинения своего первого наставника, оказалось в некотором смысле везением. Разведчик-невозвращенец Георгий Агабеков в своей книге «Записки чекиста» упомянул о Самсонове и характеризовал берлинскую резидентуру как крупнейшую в Европе, руководящую работой агентов не только в Германии, но еще во Франции и в Англии.[179] И хотя Николай Гольст продолжал пользоваться статусом атташе полпредства СССР в Германии, даже в эмигрантской прессе его стали называть несомненным резидентом ГПУ, как-то связанным с Самсоновым, который «почти никогда не появляется в полпредстве».[180] Николая Григорьевича в итоге отозвали в Москву.

* * *

Сталин выслушал зачитанные Кагановичем предложения по Иностранному отделу ОГПУ и одобрительно кивнул. Да, мирное существование в капиталистическом окружении невозможно. И не только потому, что Коминтерн, опекаемый Советским Союзом, подтачивает это окружение изнутри. Для мировой буржуазии социалистическое государство само по себе как бельмо, опасная опухоль, которую непременно нужно удалить. СССР удалось выйти из жесткого дипломатического конфликта с Великобританией (в Москве предполагали худшее), но это не более чем пауза в борьбе. Империалисты продолжат засылать шпионов и диверсантов, вербуя их среди белой эмиграции; устраивать политические провокации, подбираться к советским границам, пробовать на прочность позиции СССР – и готовиться к войне. Поэтому всё верно: главными задачами советской разведки должны быть проникновение в центры вредительской эмиграции и выявление интервенционистских планов, секретных военно-политических соглашений и планов финансово-экономической блокады, вынашиваемых руководящими кругами Англии, Германии, Франции, Польши, Румынии и Японии.

Постановление об ИНО ОГПУ, утвержденное Политбюро ЦК ВКП(б) 5 февраля 1930 года, уместилось на одну страницу.[181] И этот лист под грифом «Особая папка», означавшем высшую степень секретности, стал «книгой судеб» для десятков бойцов невидимого фронта, неизвестных партийному руководству, – но от них, точнее, их начальников, ждали результатов. Аппарат внешней разведки уже реформировался. Были созданы восемь отделений с четкой специализацией, а в заместители начальника ИНО определили Артура Артузова из Секретно-оперативного управления ОГПУ – мастера агентурной работы, организовавшего серию успешных легендированных операций за кордоном. Выстраивая стратегию нелегальной разведки в Англии, просматривая списки секретных сотрудников ИНО, Артузов, вероятно, вспомнил о студенте-эмигранте, которого он когда-то рекомендовал коллегам подучить и «пустить по верхам». То есть туда, где не обойтись без превосходных манер и знания языка, умения нравиться, быстро приспосабливаться к сложной обстановке и налаживать отношения с источниками особого рода.

Из сообщения резидента Кина в Москву от 18 апреля 1932 года:

«В нем Арно видит “нобльмена”, венгерского дворянина (что ему весьма импонирует – этой легенде [Арно], видимо, всерьез поверил), который оказался каким-то образом большевиком, но, не будучи русским, он гораздо приемлемее для него».[182]

«Он» – это Дмитрий Быстролетов, агент Ганс. Кин – Борис Базаров, руководитель нелегальных резидентур в Англии и во Франции, работавший под прикрытием полпредства СССР в Берлине. Арно – Эрнест Олдхем, служащий шифровального отдела МИД Великобритании.

Его не искали, он сам предложил свои услуги – но очень, очень осторожно. Когда в августе 1929 года Олдхем переступил порог полпредства СССР в Париже, то не раскрыл ни своего настоящего имени, ни должности. Гостя провели к делопроизводителю Яновичу – в действительности резиденту ИНО Захару Воловичу. Англичанин попросил называть себя Чарли и сказал, что служит наборщиком в типографии МИД, печатающей расшифрованные дипломатические телеграммы для дальнейших докладов наверх. Он мог бы делиться этой секретной информацией за приличное вознаграждение. Почему с русскими? Так безопаснее, в других посольствах есть британские осведомители.[183]

Поскольку следующую встречу Чарли назначил в Берлине, контакт с ним перешел к Базарову. Изучение первых купленных материалов показало, что они – подлинные. Объясняя Быстролетову предстоящую задачу, Базаров рассказал, что Чарли стал тянуть с обещанной доставкой дипломатических шифров и привозит меньше сводок, чем раньше, к тому же невысокого значения. ИНО не устраивало, что инициатива по времени и месту встречи всегда оставалась за ним. Необходимо сделать так, чтобы он приносил не то, что хочет, а всё, что может. То есть завербовать его. Поскольку англичанин пошел на предательство явно из-за денег, в вербовке нужно соблюсти баланс между угрозой разоблачения и обещанием приличной оплаты.

Кин взял Быстролетова-Переньи на встречу с Чарли, которую тот назначил в Париже.

«Первые же попытки слежки показали, что Чарли не простак-рабочий, а опытный разведчик, – вспоминал Дмитрий Александрович. – Он великолепно ориентировался в Париже и так ловко вилял по суматошным улицам, что поспеть за ним представлялось невозможным».

И всё же его помощникам удалось не только выяснить, в каком отеле остановился англичанин, но и под каким именем – Эрнест Х.Олдхем. Ниточка была зацеплена. Когда Быстролетов узнал, что в списке членов британской делегации на сессии Лиги Наций в Женеве есть некий Эрнест Холлоуэй Олдхем, то незамедлительно выехал в Швейцарию. И в баре отеля «Beau Rivage» повстречал Чарли, не подав и вида, что они знакомы – «наборщик» же растерялся и побледнел. Установить место его жительства в Лондоне не составило труда – в адресном справочнике значился лишь один Олдхем, служивший в МИД.

Для начала Быстролетов познакомился с горничной особняка на Пемброк Гарденс, потом обаял миссис Люси Олдхем, от нее же узнал, что хозяин дома страдает запоями и сейчас лечится в одном частном заведении. «Вы? Здесь? – поразился продавец секретов, увидев Переньи в клинике, обосновавшейся в деревенской глуши. – Будьте вы прокляты!». Он понял, что попался на крючок, теперь им могут манипулировать. Но Переньи повел себя не как шантажист. Быстролетов заранее обговорил с Базаровым тактику действий:

«Было решено, что я изображаю аристократа, зажатого в тиски советской разведкой, а Кин – безжалостного чекиста. Это позволит мне использовать симпатии и антипатии Чарли и облегчит установление дружеских отношений с ним, Кин же будет появляться на сцене лишь изредка и только для того, чтобы давать нагоняй одновременно англичанину и мне».

Уловка сработала. Олдхем согласился регулярно передавать Переньи сводки важных шифрограмм и иные секретные материалы. В сентябре 1931 года Базаров известил Центр об успешном завершении вербовки.

«Я считаю это блестящим оперативным шагом, – ответил заместитель начальника ИНО Абрам Слуцкий (к тому моменту руководство внешней разведкой полностью перешло к Артузову). – Письма твои прочел Артур и просил написать, что он очень доволен проделанной работой».[184]

Единственное, что не удалось Гансу, – выяснить служебный статус Арно. Конечно, он никакой не наборщик, а клерк Foreign Office, – но с какими возможностями? Англичанин упорно уверял, что он лишь посредник некоего источника и потому просит высокую цену за документы – как двойное вознаграждение. Олдхема «привязывали» последовательно: сначала дважды заплатили крупные суммы, а когда дело наладилось, перешли на меньшую, но помесячную оплату. Отношения с Олдхемом укрепились настолько, что, как докладывал Кин в Центр, «жена Арно весьма настойчиво предлагала Гансу остановиться у них в доме. То же предложил и Арно».

«По-видимому, он [Арно] думает, что либо Ганс был военнопленным у нас, либо “заблудился” в Европе… [Ганс] только просит, объясняет мой нажим, причем сам как будто бы поставлен в положение, при котором неуспех в работе означает переброску его на другой, неевропейский участок работы».

Осталось неизвестным, что́ Арно рассказывал жене о новом приятеле, который перед Люси Олдхем играл отдельную роль – выступал под именем Джо (Йозеф) Пирелли. Вероятно, говорил, что у них с Джо есть совместный бизнес, – иначе как объяснить частые отъезды за границу и появление доходов, которые было бессмысленно скрывать от миссис Олдхем.[185] Благодаря этим доходам он, например, смог отправить старшего приемного сына учиться в Германию, в престижный Боннский университет.

Все материалы Арно передавал Быстролетову на заграничных встречах – как правило, во Франции или Германии, иногда в Бельгии или Швейцарии. Так, он ухитрился привезти в Париж шифровальную книгу и коды – на одну ночь для копирования. Если не считать пристрастия к алкоголю, Арно оказался почти идеальным объектом вербовки.

Олдхему не исполнилось и 40 лет, но он уже успел разочароваться в жизни. В МИД он работал с 1914 года, понюхал пороха на войне как пехотный лейтенант, хотел служить в военной разведке, но прошение было отклонено, поскольку Foreign Office желал заполучить его обратно в консульский отдел. В 1927 году Эрнест женился – то ли по любви, то ли по расчету – на женщине старше себя, с двумя детьми от первого брака, зато с некоторым капиталом. Супруги приобрели дом в хорошем районе, который вскоре пришлось заложить под кредит.[186] В браке Олдхем не был особо счастлив, и по службе продвинулся лишь клерком в шифровальный отдел. Ему хотелось поправить финансовые дела, когда он тайком посетил советское полпредство. Разовое стало регулярным, он осознавал, что пошел на государственное преступление, но, похоже, не считал это предательством родины – ведь он не выдавал ничего, что угрожало бы обороноспособности страны. Дипломатическая переписка лишь приоткрывала некоторые нюансы международного положения. Но благополучие СССР с его ускоренной индустриализацией напрямую зависело от этого положения, и в Кремле хотели знать всё о раскладе интересов и сил в Европе, Азии, да и во всём мире.

17 ноября 1932 года заместитель председателя ОГПУ Балицкий подписал приказ:

«За успешное проведение ряда разработок крупного оперативного значения и проявленную при этом исключительную настойчивость – награждаю: Быстролетова Д.А. – сотрудника ИНО ОГПУ – боевым оружием с надписью: “За беспощадную борьбу с к.-р. [контрреволюцией] от Коллегии ОГПУ”».

По традиции, зародившейся в ВЧК, маузеры и браунинги с гравированной серебряной накладкой были главной наградой для разведчиков. Быстролетов к тому же не состоял в штате ОГПУ, до конца 1935 года числился в Наркомтяжпроме, так что высшего знака признания заслуг для него в то время и быть не могло.

Правда, методы его борьбы подчас оказывались далеки от героизма, хотя и становились сильнейшим испытанием для нервов – тем, что сам он называл «добровольной отдачей себя на поругание». Вжившись в роль обаятельного аристократа, Дмитрий сам загнал себя в ловушку. Интерес миссис Олдхем к красавцу-мужчине перерос в домогание, и Быстролетову пришлось заняться с ней любовью в день отсутствия супруга в доме на Пемброк Гарденс.

«Ганс был не в том положении, – сообщал Кин, – когда можно отвергнуть отчаявшуюся [то есть решившуюся – И.П.] на такой поступок женщину».

Результаты исключительной настойчивости, оформленные должным образом, ложились на стол Сталина. Генеральный секретарь ВКП(б), судя по пометкам, внимательно изучал эти документы.

«Среди всех хорошо информированных военных атташе в Токио существует единодушное мнение, что японские армейские круги убеждены в том, что война с Россией рано или поздно неизбежна, – выделил он в переводе доклада, отправленного 9 декабря 1932 года английским послом в Токио министру иностранных дел Джону Саймону. – Недалеко то время, когда Владивосток станет базой, откуда будут возможны воздушные рейды на города японского архипелага… Захват Японией Приморья устранил бы эту опасность и округлил бы территорию Маньчжурии, превратив ее в единое целое… По-видимому, таковы соображения, которыми руководствуется генеральный штаб».

Меморандум военного атташе, посланный в Лондон 5 января 1933 года, содержал не только важные данные о военной промышленности Японии, но и выводы: в ближайшее время Япония будет занята операциями против Китая, в частности – в Маньчжурии; возможность конфликта с США еще считается отдаленной.

«Я прихожу к тому мнению, что теперешняя активность и решение о перевооружении японской армии направлены главным образом против России».[187]

До первых столкновений с японцами на советско-маньчжурской границе оставалось чуть более года.

Благодаря донесениям Ганса-Переньи в Москве знали о закулисье Лозаннской и Женевской конференций лета 1932 года по вопросу германских репараций и военных ограничений. Берлин был решительно настроен добиться их пересмотра, поскольку «далее Германия не может существовать с армией в 100 тыс. человек».

«Макдональд[188] ясно высказывался за полную ликвидацию репараций, а французы решительно этому противились, в то время как немцы сразу же дали понять, что они готовы на компромисс, лишь бы прийти к какому-либо соглашению… Никакого соглашения между Эррио[189] и Папеном[190] о политических уступках Франции в целях содействия Папену в его борьбе с приходом к власти Гитлера не достигнуто, равно как не получено от Папена обещания, что Шлейхер[191] объявит диктатуру в целях недопущения Гитлера к власти. Никакого соглашения по вопросу о германских вооружениях (увеличение Рейхсвера и пр.) не достигнуто, хотя по всем этим вопросам обмен мнениями состоялся. Макдональду не удалось реализовать свой план о секретном соглашении руководящих политиков европейских государств о необходимости на период [мирового экономического] кризиса воздерживаться от будирования вопросов, способных обострить межгосударственные противоречия».[192]

Поскольку британский МИД тщательно следил за всем, что влияло на соотношение сил в мире, в Кремле получали ключ к пониманию скрытых пружин мировой политики. А если предупрежден, как говорили те же англичане, – то, значит, вооружен.

* * *

Летом 1932 года Дмитрий Быстролетов стал сэром Робертом – младшим сыном лорда Гренвилла.

«Чарли привез книжку для Ганса, – известил резидент Кин Москву. – Эта книжка выдана не Министерством внутренних дел, как обычно, а Foreign Office. Это английская, а не канадская книжка, как первоначально предполагалось. Она точно такая же, как у Чарли».

Переньи-Пирелли давно хотел обзавестись настоящим британским паспортом с надежной фамилией – и наконец нашел подходящую. Роберт Гренвилл родился и жил в Канаде, обзавелся там землями; Быстролетов собрал о нем по газетам всё, что можно, проштудировал ряд книг о Канаде. Арно, задействовав свои связи в Foreign Office, оформил заграничный паспорт. По словам Олдхема, «министр иностранных дел в виде исключения и в знак особого внимания лично подписал его, сказав: “А я и не знал, что сэр Роберт опять здесь!”». Быстролетов в своих записках не уточняет, обличье отпрыска какой ветви Гренвиллов (не менее обширного рода, чем Толстые в России) он принял. В любом случае он пошел на супер-рискованный трюк. Один из его «родственников» – сэр Эдгар Гренвилл, член Палаты лордов, – в то время был парламентским секретарем Джона Саймона – контактным лицом министра с депутатами парламента. Случайный вопрос в стиле «Кстати, как поживает?» – и разоблачение неминуемо. Но Быстролетову опять сказочно повезло.

Этим паспортом он пользовался только при пересечении британской границы. Выезжать же ему приходилось часто – чтобы передавать полученные документы. Дмитрий Александрович так описывал организацию работы своей нелегальной группы: первая линия – вербовщик, то есть он сам; вторая – нелегальные резиденты: Кин в Берлине или Манн в Париже; третья – легальные резиденты в полпредствах – Семен и Берман в Берлине, Петр в Париже; техническая поддержка – связники и фотографы, в основном Пепик и Эрика, сопровождавшие «первую линию» во всех поездках и выполнявшие ее поручения. Прямой радиосвязью группа не располагала. Добытый материал «обрабатывался» в Париже у Аптекаря. Паспорта и деньги для особых случаев хранились в Давосе у жены, лечившейся в Швейцарии от туберкулеза.[193]

У резидента Кина агенту Гансу было чему поучиться. К моменту их знакомства Борис Базаров (настоящая фамилия Шпак) за «четкое выполнение серьезных оперативных заданий Центра» удостоился нагрудного знака «Почетный работник ВЧК-ГПУ» и именного оружия с гравировкой «За преданность делу пролетарской революции». Хотя в прошлом был самым что ни на есть белогвардейцем. Участник жесточайших сражений Великой войны, переживший две контузии и германский плен, поручик Шпак с января 1919 года служил помощником начальника разведывательного отдела штаба Донской армии (позднее он отговаривался, что по мобилизации – якобы обычным штабным офицером). В Крыму в звании капитана командовал строевой сотней в Донском корпусе. Эвакуировался в Константинополь. Он был среди первых, кто усомнился в необходимости во что бы то ни стало продолжать борьбу с большевиками. В марте 1921 года Шпак начал работать на советскую разведку, создавая агентурную сеть в Болгарии и Югославии, где обосновались боеспособные части Русской армии и штаб Врангеля.[194]

«В условиях крайне тяжелых, – отмечено в документах ИНО, – сумел организовать работу группы источников, освещавших самые разнообразные политические и оперативные вопросы по Балканам».

Он также «провел ряд важнейших оперативных мероприятий», способствовавших возвращению в Россию белоэмигрантов – солдат и офицеров. В 1924–1927 годах под прикрытием полпредства СССР в Вене Базаров руководил нелегальными группами в Болгарии, Югославии и Румынии (в частности, отвечал за снабжение оружием и деньгами македонского и албанского национально-революционных движений). С осени 1928-го он в Берлине – контролирует резидентурные сети ИНО в Англии и Франции, а также балканскую линию внешней разведки. Теперь его специализация – охота за высшими государственными секретами: военно-политическими соглашениями, докладами, дипломатической перепиской и тому подобным.[195]

Манн – оперативный псевдоним Теодора Малли, тоже бывшего младшего офицера, подпоручика австро-венгерской армии (что любопытно, с незаконченным богословским образованием). Освободившись в 1918 году из российского лагеря военнопленных, Малли вступил в Красную армию, участвовал в боях с Колчаком и Врангелем – там, в Крыму и началась его служба в ЧК. Артузов переманил его к себе в контрразведку и взял в ИНО, когда возглавил отдел. С 1932 года Малли – помощник начальника 3-го (западноевропейского) отделения ИНО ОГПУ, с 1934-го – нелегальный резидент во Франции. Тогда же он очно и познакомился с Быстролетовым. В октябре 1934 года Манну пришлось[196] спешно покинуть Париж: «Сматываюсь отсюда в Голландию… Почту отправлю из Голландии с Гансом. Вся предстоящая работа пока там».[197]

«Малли был прирожденным европейцем, – вспоминал разведчик-вербовщик Александр Орлов. – Его с равной легкостью принимали за венгра, австрийца, немца или швейцарца. Он отличался смелостью и охотно брался за выполнение самых опасных заданий… Слуцкий, очень ценивший Малли, приписывал его успехи внешнему обаянию и внутреннему такту в общении с людьми».[198]

Семен – это Самсонов-Гольст. Борис Берман – разведчик сталинского призыва, десять лет прослужил в ВЧК-ОГПУ на внутреннем фронте (некоторое время – начальником КРО в Средней Азии). После того, как Политбюро приняло решение «дать ОГПУ для иноработы особо проверенных и стойких партийцев», в январе 1931 года получил назначение резидентом в Берлин вместо Гольста. Берман принял налаженный разведывательный аппарат; на германской резидентуре Артузов опробовал новую схему, сочетающую работу с легальных и нелегальных позиций. Берман – справился. Неплохой организатор и довольно проницательный человек, он умел не только принимать отчеты, но и ставить задачи, однако «в полях» себя так и не проявил: единственная вербовка, которую в октябре 1934 года Берман попытался провести сам перед отъездом в Москву, оказалась неудачной. Впрочем, это не помешало ему стать зам. начальника ИНО.

Именно Берман рекомендовал Быстролетову увезти жену в Швейцарию:

«Мы поместим ее в санаторий, и она станет базой хранения паспортов».

Мария Шелматова более года пробыла в заключении в австрийской военной тюрьме – выполняя поручение мужа, она попалась на границе с некими предосудительными материалами в багаже. Она выдержала следствие, не раскрылась и получила пять лет по обвинению в шпионаже. Добившись в 1932 году ее освобождения по амнистии (делом занимался хороший адвокат), Быстролетов нашел для жены санаторий в Давосе.

«Это “Вот и прекрасно!” я никогда не мог простить Борису, – вспоминал Дмитрий Александрович. – Болезнь сначала приняла тяжелые формы, и жена едва не умерла… Но швейцарская природа и методы лечения сделали свое: она поправилась и действительно стала нашей базой хранения паспортов и денег. Виделись мы редко, но дали друг другу слово, что, как бы мы оба ни грешили физически, духовно останемся друг для друга самыми близкими людьми. Работала жена исключительно честно, четко и смело».[199]

Под псевдонимом Петр действовал Станислав Глинский – еще один ученик Артузова. Участвовал в операции «Синдикат-2» по выманиванию Савинкова, в многоходовой операции «Трест». Впечатляет список мест его заграничной службы: Данциг, Варшава, Хельсинки, Рига, Прага, с лета 1934 года – Париж. Как резидент он занялся разведкой по Германии с французской территории и одновременно руководил работой по нейтрализации РОВС.

Пепик – Йозеф Леппин – и его жена Эрика были хорошо знакомы Быстролетову по Праге. Леппин окончил юридический факультет Карлова университета и состоял в Коммунистической партии Чехословакии. В одной из рукописей Быстролетова говорится, что именно ему удалось хитростью заполучить подлинные документы аристократа Переньи, погибшего в автокатастрофе в Италии. Пепик последовал за Гансом в Берлин, а в Лондон прибыл в сентябре 1930 года, назвавшись студентом. Через год к нему присоединилась Эрика. В июле 1932-го Леппин зарегистрировался как корреспондент газеты «České slovo», и констебль, на всякий случай навестивший приезжих по месту проживания, не заметил ничего подозрительного:

«Он предъявил удостоверение, подписанное редактором данной газеты… Пишет на политические и экономические темы… Надеется остаться в Англии на дальнейшие двенадцать месяцев, что позволит ему улучшить знание английского языка… Он кажется искренним и заслуживающим доверия. Оба правильно зарегистрировались в полиции».[200]

В 1931 году резидент Берман попросил агента Ганса найти надежного человека, способного оказать «техническую помощь советской разведке на морских судах для перевозки нелегальной почты между Америкой и Европой». Быстролетов порекомендовал Кавецкого: «Морское дело он знает хорошо, очень энергичный человек, готовый на любой риск». Да-да, Женьку, друга юности, товарища по скитаниям, с которым расстался в Константинополе.

Кавецкий тогда нанялся на пароход, стоявший на ремонте, и в первом же рейсе на Сицилию сбежал в порту. Добрался до Неаполя, потом до Ниццы и через Францию до Антверпена. Приобретенная в приключениях изворотливость помогла ему получить место в команде трансатлантического лайнера компании «Red Star Line». В 1924 году Кавецкий сошел на берег в Новом Орлеане. Ну а дальше… Мореходное училище, гражданство Соединенных Штатов и диплом капитана дальнего плавания. Пытаясь разыскать Димку, он писал в Чехословакию по адресу, который тот оставил, уезжая с гимназистами. И в 1928 году вдруг получил ответ. А спустя два года, с очередным письмом – предложение переехать в Германию на «интересную и хорошо оплачиваемую работу». В Берлине Быстролетов раскрыл перед ним карты. Женька согласился сотрудничать с советской резидентурой: соблазн получить право вернуться на родину оказался весомее всего, что он имел. Борис Берман, побеседовав с русским американцем, решил поставить его на политическую разведку. Формально Кавецкий учился в немецком институте. По заданиям резидента – «изучил ряд объектов в Берлине, Гамбурге, Дрездене, Базеле». Когда Бермана отозвали из Берлина, Кавецкий перешел в подчинение Малли и Быстролетова. Теодору Малли запомнились его слова:

«Я поступил в ИНО не потому, что нечего было есть…»[201]

* * *

Постоянный стресс и советские деньги сделали свое дело: в октябре 1932 года Эрнеста Олдхема уволили со службы. Дмитрий Быстролетов услышал об этом от Люси Олдхем лишь месяц спустя.

«Насколько начальство было настроено против него, показывает факт, что ему не дали даже частичной пенсии, – докладывал Быстролетов в Центр. – Причины – последние 2 года пьянствует и небрежно работает, последние полгода перестал работать совсем, не появлялся в офисе, брал служебные бумаги домой и терял их, месяцами не отвечал на срочные запросы… Ныне все его бросили, за исключением бывшего его помощника Кемпа, который по-прежнему у них бывает».

На встрече в Берлине Олдхем заверил, что «привозить почту будет и впредь», однако еще сильнее погряз в запоях.

«В течение 22, 23 и 24 декабря Арно пил всё больше и больше, – удостоверился Быстролетов, заглянув в особняк на Пемброк Гарденс. – Наши просьбы и упреки его лишь раздражали, не давая никаких результатов. Наконец я решил взять дело в свои руки и потребовал его отъезда в деревню».[202]

Длительный отдых и оскудевший банковский счет ненадолго образумили Олдхема, и дверца к дипломатическим секретам осталась приоткрытой. В мае 1933 года он передал Быстролетову в Париже очередную партию документов. В пакете находились материалы по Японии и подборка недавних телеграмм послов в Берлине и Риме. Переводы первой части принесли Сталину из ОГПУ 19 мая, второй – 1 июня.[203] Самым ценным из берлинских сообщений был доклад о встрече с рейхсканцлером Адольфом Гитлером. Лидер НСДАП, дорвавшись до власти, провел перевыборы рейхстага, добился чрезвычайных полномочий, начал борьбу с коммунистами и еврейским засильем, но во внешней политике вел себя чуть ли не тише воды. В беседе с британским послом Гитлер говорил о важности сохранения хороших отношений с Англией. И остальные телеграммы свидетельствовали: новое германское правительство осторожничает и готово идти на компромиссы с ведущими державами. Была понятна и причина такой осмотрительности – будущее рейхсвера, тогда еще зависевшее от мнений стран-победительниц в Великой войне.

20 июня 1933 года Олдхем приехал в Париж – но пустой, поскольку якобы не смог встретиться со своим источником. Его сопровождала жена, поплакавшаяся Пирелли о том, что муж дошел до грани белой горячки. В Лондоне, заглянув к супругам в гости, Быстролетов застал приступ с криками и буйством. Он насильно уложил Олдхема в частную клинику.

Что он чувствовал, раз за разом вытаскивая Арно из запоев? В донесениях Ганса между строк вроде бы заложено легкое презрение, в воспоминаниях есть три примечательных слова: «наш чудесный источник». Разведчик послевоенного поколения Леонид Колосов отмечал: независимо от того, как был завербован агент – на идейной близости, материальной основе или с учетом иных слабостей, – он должен стать его куратору «роднее родного брата».

«Агента нужно любить и беречь пуще глаза. Еще в разведшколе пенсионеры из внешней разведки, приезжавшие к нам на встречи, внушали одну и ту же заповедь: “Сам сгорай, а агента спасай”».[204]

Изображая заботливого друга семьи, Быстролетов не различал, подчиняется ли он интересам дела или личному стремлению разрешить дурацкую жизненную драму.

Но измученная скандалами миссис Олдхем подала на развод, и адвокат, нанятый для раздела имущества, заявил Джо Пирелли, что его подзащитной причитается половина текущего дохода супруга. «Ваша фирма? Ее адрес? Ваш адрес?» – юрист так и сыпал вопросами. Быстролетов сумел выкрутиться, благо подставная фирма имелась. Но после этого случая Центр дал команду немедленно свернуть работу с Арно. Резидент Кин в ответном сообщении в Москву от 6 июля не исключил, что Андрей (второй псевдоним Быстролетова) «может быть ликвидирован противником».

«Тем не менее директивы о его немедленном отъезде я ему не дал. Уехать сейчас – это значит потерять источника, что при его значимости равно ослаблению нашей обороны и усилению работы противника. Потеря же возможная сегодня Андрея, завтра других т.т. [товарищей] – неизбежность, предрешенная характером поставленных задач».[205]

Быстролетов уговорил Базарова чуть повременить – подлечившийся Олдхем обещал достать новые шифровальные коды, если ему изготовят ключи со слепков, которые он снимет. Увы, попытка сорвалась: по словам Арно, бывшие коллеги заметили, что он «вертится около сейфов».[206] Всю следующую неделю Ганс-Андрей балансировал на грани краха.

14 июля служащие шифровального отдела сигнализировали Security Service[207] о подозрительном поведении уволенного клерка. Минувшим вечером Эрнест Олдхем заглянул к ним якобы повидать Кемпа и просмотреть бумаги в персональном ящике, оставшемся в шифровальной комнате. Старым сотрудникам Foreign Office (а Олдхем проработал там 17 лет, не считая мобилизации на войну) не запрещалось навещать бывших коллег. Гостя провели в комнату, затем он отлучился в туалет, а по возвращении был замечен со связкой ключей в руке, которую прихватил с собой. На ключах обнаружились частики мыла; экспертиза показала, что это вещество, пригодное для снятия слепков. Один из служащих припомнил, что ранее Олдхем приходил два или три раза под тем же предлогом – последний раз в мае, написать письмо приятелю в Джедду и что-то посмотреть в своем ящике. Ему позволили самому открыть комнату, но Олдхем не вернул ключи, а когда его окликнули на выходе из здания, он сделал вид, будто по рассеянности забыл отдать связку.

Контрразведчики установили скрытое наблюдение за домом Олдхема и прослушивание его телефонной линии. 17 июля был перехвачен звонок некоего мужчины, которого Люси Олдхем называла Джо: они договорились о визите к лечащему врачу мистера Олдхема. Утром 19 июля миссис Олдхем позвонила Кемпу в Foreign Office: «Как вы думаете, кто здесь? Джо Пирелли, и он хочет встретиться с вами. Могли бы вы зайти ко мне на ланч в час тридцать? Нет смысла объяснять по телефону, мы обсудим всё, когда вы придете. У нас всё безнадежно, он опять в лечебнице». В тот же день вечером Олдхем звонил жене: «У меня Джо. Я слышал, что приходил Кемп. Мне кажется, ты рассказываешь ему всё подряд…».[208]

Быстролетов-Пирелли попросил Люси Олдхем назначить встречу, когда узнал, что Кемп спрашивал у нее о зарубежных связях друга-сослуживца и его поездках за границу. Может, он и есть тот самый источник, который теперь ищет прямой выход на покупателя информации?

Реальность оказалась прямо противоположной. Миссис Олдхем, жалуясь на ужасные поступки супруга, вспомнила, как однажды он украл курьерский портфель, а в другой раз сделал для кого-то паспорт. Возбужденный услышанным, Кемп проговорился: «В последнее время у нас не осталось сомнения, что около Эрнеста крутится иностранный шпион». Пирелли состроил изумленное лицо и пообещал помочь в расследовании: «Я знаю положение дел семьи и кое о чем догадываюсь. Следы ведут в Германию».

Как отметила «наружка», пока Эрнест Олдхем находился в лечебнице на Квинс Гейт, его несколько раз навещал Джо Пирелли. Вечером 24 июля Олдхем позвонил жене и сообщил, что завтра вместе с Джо вылетает по делам в Вену. «Наружка» последовала за ним в аэропорт, и выяснила, что на самом деле Олдхем летел один и сел на самолет в Париж с пересадкой на рейс до Женевы. 30 июля он был замечен в Женеве. 4 августа Олдхем вернулся в Лондон авиарейсом из Базеля и поселился в квартире по новому адресу.[209]

«Отмечаю исключительно самоотверженную работу Ганса, не уехавшего ни на час раньше указанного ему срока, несмотря на реальную опасность провала со всеми вытекающими из этого последствиями, – докладывал Борис Базаров в Москву 24 июля 1933 года. – Во исполнение указаний Центра он все-таки успел перед отъездом встретиться с Роландом[210]».

А в начале августа Кин и Ганс увиделись с Олдхемом в заранее назначенном месте – швейцарском городке Интерлакен. Разведчики разыграли уже опробованный сценарий: «У Арно после разговора сложилось твердое впечатление, что мы стоим на грани разрыва с ним, и Ганс единственный, кто не согласен с этим». Олдхем обещал вести себя предельно осмотрительно, по возможности не показываться на люди, но что-нибудь сделать: например, выяснить, кто из зарубежных сотрудников Foreign Office работает на английскую разведку.[211]

Британские контрразведчики тем временем выяснили, что в списках иностранцев, которые заполняли въездные карточки, Джо Пирелли не значится. Кемп, которого Быстролетов обвел вокруг пальца, в разговоре с представителями MI5 изобразил неосведомленность: Пирелли вроде бы еврей-коммерсант и сейчас находится в Вене, где проживал в Лондоне – ему не известно. И пообещал сообщить, если снова услышит о нем.

Слежка за Олдхемом продолжалась, дело находилось на контроле у Роберта Ванситтарта – заместителя министра иностранных дел. Обыск в отеле, куда перебрался подозреваемый, не принес ничего существенного. «Наружка» сообщала, что по вечерам постоялец регулярно напивается в соседнем пабе. Он получает письма из Парижа и Интерлакена с банковскими чеками на небольшие суммы. За выпивкой часто вспоминает заграничные командировки и свой дом в Кенсингтоне, где не живет, поскольку там идет ремонт. Из бара отправляется прямиком в аптеку за снотворным, а на обратной дороге покупает еще и бутылку пива. «Мне кажется, – резюмировал наблюдатель, – Олдхем стремительно движется к своему концу».

29 сентября в лондонских газетах появилось короткое сообщение: полиция Кенсингтона обнаружила в пустом доме на Пемброк Гарденс тело мужчины – в костюме и при галстуке, на рубашке имеются инициалы E.H.O. Кухня, где он лежал бездыханным, была наполнена газом. На следующий день агент наружного наблюдения сдал последний отчет: он не смог объяснить, как упустил Олдхема, но отметил, что за несколько дней до самоубийства тот получил письмо из Женевы, содержание которого его сильно расстроило.[212]

* * *

О смерти своего осведомителя Быстролетов узнал от Люси Олдхем, с которой поддерживал законспирированную переписку (вероятно, через Эрику Леппин, остававшуюся в Лондоне до июля 1934 года). На его удачу, та уверовала, будто Пирелли скрывается от необоснованных подозрений: «Я должна рассказать многое, чего не могу писать… Не приезжайте сюда, так как ФО и многие другие пытаются выяснить, откуда [муж] получал деньги». 25 декабря они встретились по другую сторону Ла-Манша.

По словам миссис Олдхем, ее адвоката вызывали в Foreign Office и просили собрать сведения о материальном положении мужа и его связях с Германией. И адвокат, и Кемп пытались выведать у нее, где пребывает Пирелли, но услышали в ответ лишь, что «он ей больше не пишет». Кемп сопровождал свои вопросы пояснениями, почему он столь настойчив. Картина провала прояснилась:

«До середины 1932 года Арно считали недисциплинированным, но способным работником. Его пытались сохранить на службе, невзирая на алкоголизм, и даже предоставили отпуск для лечения. Тем временем было обнаружено исчезновение кода из сейфа в подвале ФО. Следствие отметило, между прочим, что Арно без какой-либо надобности заходил в подвал… Вскоре код обнаружился, причем как раз после очередного, не обусловленного какой-либо служебной необходимостью посещения Арно. Подозрения усилились. Заметили, что Арно, очевидно, в целях миновать контроль при входе, пользуется боковой дверью, так называемым “ходом для послов”. Ему запретили это, но через месяц он снова стал вдруг приходить ежедневно, и опять через боковой вход. Его “на всякий случай” уволили… После ноябрьского пребывания Арно в Берлине Мадам [оперативный псевдоним Люси Олдхем – И.П.] рассказала Роланду о “пропитых в три недели трех тысячах фунтов”. Теперь подозрения уже обрели конкретный характер, началось следствие… Со стола дежурного шифровальщика, как выяснилось позже, исчезла пачка телеграмм. Роланд кинулся к Арно домой, но тот уже успел уехать за границу. Это была пачка последних привезенных Арно материалов… Арно неожиданно снова стал появляться в ФО, изо дня в день, иногда два-три раза в день и даже впервые наведался в ФО ночью… В одной комнате нарочно был оставлен незапертым шкаф с бумагами; если бы Арно их взял, его бы арестовали при выходе. Было установлено, что он открывал шкаф и вынимал бумаги, но не взял их, – очевидно, заподозрив провокацию».

Когда Олдхем попытался стащить ключи от шифровальной комнаты и сделать слепки, расследование было передано в руки контрразведки.

Из рассказа миссис Олдхем следовали два важных вывода. Первый: никакого источника у Арно не было, он сам добывал материалы. Второй: англичане взяли ложный след, погрешив на Германию. Адвокат, пытавшийся вывести Мадам на откровенность, твердил, что немцы втянули ее покойного мужа в грязное дело и обокрали. Всё это означало, что работу в Лондоне можно возобновлять, но поставщика информации нужно искать заново.

«Мы отлично понимали, что можем угодить в негостеприимную обстановку (см. мои письма от начала июля с.г.) – в том случае, если бы Ванситтарт не побоялся вынести сор из избы и передал дело не в руки Роланда и другого такого же Пинкертона, а в руки специалистов из Адмиралтейства или Скотленда, – докладывал агент Ганс в Центр. – Но, по словам Роланда, такого дела ФО не помнит уже 300 лет (при тамошних порядках такое “запамятование” возможно), и Ванситтарту, видимо, было нежелательно, чтобы этот 300-летний срок пришелся на его секретарствование в 1933 году».[213]

Быстролетов угадал. Британская контрразведка после смерти Олдхема, признанной самоубийством вследствие психического расстройства, прекратила разрабатывать какие-либо версии его измены. Дело было закрыто и сдано в архив.

Но чувство вины… Чувство некоторой вины у Быстролетова осталось. И многие годы спустя в рукописи «Путешествия на край ночи» – той ее части, где описывались лондонские события, но без указания на место действия, – появился прозрачный намек:

«Когда Герман, наш чудесный источник, провалился и был нами убит…»

О том, что в смерти Олдхема он подозревал коллег из Москвы, свидетельствуют и несколько строк в его отчете:

«Мадам ничем не усложнила ситуацию. Затраченные на нее труды в значительной мере оправданы. Связь с ней сохраняется и на будущее».

Быстролетов пытался отвести вероятную угрозу от Люси Олдхем – женщины, которая ему безоговорочно верила.

* * *

Старые фотографии иногда бывают откровеннее писем и даже дневников.

Летом 1929 года, отчитавшись и получив инструкции в Москве, Дмитрий гостил у матери в Анапе. И оставил на память карточку – пляжный портрет. На этом снимке, на берегу моря, он выглядит совершенно счастливым. Он у себя дома. Полноправный гражданин своей страны. Эта улыбка – единственное свидетельство его впечатлений от пребывания на родине. Каждая редкая поездка в Советскую Россию укрепляла Быстролетова в мысли, что он выбрал верный путь. Того летнего заряда ему хватило на семь лет сложнейшей и чрезвычайно напряженной нелегальной работы.

Годом ранее Ленинград и Москву посетил весьма известный американец, не питавший особых симпатий к большевизму, – Джон Дьюи, философ-прагматист и педагог, приглашенный наркомом просвещения поделиться знаниями.

«Во мне произошла вполне определенная и полная перемена в ранее сложившихся мнениях и предубеждениях, – описывал Дьюи итоги своего знакомства с социалистической Россией. – На первый план выдвинулось ощущение огромной человеческой революции, которая принесла с собой, а точнее, сама стала гигантским взрывом жизненной силы… Здесь ощущалась жизнь, насыщенная надеждой, уверенностью, почти сверхъестественной активностью, временами наивная, а в некоторых вещах невероятно наивная, обладающая отвагой, достигающая многого… Освобожденная от груза приверженности прошлому, она пропитана энтузиазмом созидания нового мира».[214]

Этот энтузиазм перевешивал и существование секретной полиции (ОГПУ), и факты арестов и ссылок противников партии, и вездесущность государственной пропаганды, – неизбежные следствия небывалого политического переворота. Дьюи видел культурные преобразования в масштабах, каких мир еще не знал, и назвал их самым интересным из того, что сегодня имеет место на земном шаре.

Когда жизнь под масками уже осталась далеко позади, Быстролетов искренне старался объяснить своим вероятным будущим читателям (рукописи пока что видели лишь немногие близкие люди, да еще машинистка, что перепечатывала их), чем жил когда-то:

«Мне тридцать лет, я силен и смел и способен смотреть только вперед. Пламенно верю в конечное торжество свободы, которая может быть только миром, перестроенным по-новому, и за это грядущее совершенство завтрашней и чужой жизни я радостно и гордо готов сегодня отдать свою. Эта великая вера движет меня сквозь пламя и годы, она искупит во мне всё временное и оставит вечное: в общей сокровищнице будущего счастья останется нечто, добытое и мною, человеком без лица и сердца, которого сегодняшние люди не поймут никогда, но завтрашние назовут мучеником и героем».[215]

…и очертить главные тяготы работы нелегала:

«Разведчик должен искренне верить в то, что говорит, иначе обязательно сфальшивит. Должен сначала вжиться в роль, потом полностью перевоплотиться… Та трудность, с которой не сталкиваются разведчики буржуазных стран: когда американец работает во Франции или француз в Америке, то каждый остается самим собой как человеческая личность – обе страны буржуазные, во внутренней ломке нет необходимости. А советский разведчик должен изменить в себе всё – привычки, вкусы, образ мыслей… Психологически это тяжело… Сложную разведывательную технику можно освоить и можно привыкнуть к постоянной опасности, но сжиться с насилием над собой невозможно. Только во внутреннем горении спасение и залог успеха и окончательной победы советского разведчика над его противником».[216]

Внутреннее горение – это вера в возможность преобразить существующий мир. Бойцы невидимого фронта защищают его лучшую часть – первое в истории народное государство, которым восхищаются честные люди на Западе.

«Дряхлому человечеству, в котором огонь угасает, вы несете в его бесплодную ночь, полную смертоносных снов, пламя нового дня, идеал, опирающийся на реальную действительность, и целые потоки молодой энергии, способной его осуществить», – чествовал Советский Союз нобелевский лауреат Ромен Роллан.

«Капитализм считает, что только личная нужда и страдания заставляют людей стремиться к достижениям. В ответ на это вы отбросили в сторону кнут, заменив его справедливостью, образованием и дружбой, – считал не менее знаменитый писатель Теодор Драйзер. – От результата вашего ответа будут зависеть радость, мир и духовный прогресс людей на тысячелетия вперед».

Антивоенные инициативы СССР впечатляли своей решительностью. При подготовке к Женевской конференции по ограничению вооружений советская сторона предложила неслыханное: проекты конвенций о всеобщем, полном и немедленном разоружении или прогрессивно-пропорциональном сокращении вооруженных сил. Даже буржуазная пресса отмечала моральное превосходство советской дипломатии.

«Я не коммунист по веским и обоснованным причинам личного характера, – признавался лидер британских лейбористов Джордж Лэнсбери. – Но всем сердцем я склоняюсь к тому, что предлагают русские».[217]

Экономические успехи страны социализма казались грандиозными. Достаточно было пролистать журнал «СССР на стройке» – он выходил на английском, немецком, французском и испанском языках. Цифры говорили за себя: всего за четыре с небольшим года советская промышленность и энергетика совершила феноменальный рывок вперед, появились сотни современных предприятий, и среди них – настоящие гиганты, впечатлявшие даже маститых фабрикантов.

Фоторепортажи с мест не могли обманывать: трудовой энтузиазм такого количества людей не срежиссируешь. В 1932 году, когда Быстролетова наградили «за беспощадную борьбу с контрреволюцией», на XVII съезде ВКП(б) было с гордостью заявлено, что «ленинский вопрос “кто – кого” решен против капитализма в пользу социализма полностью и бесповоротно». А слухи о массовом голоде… Британскому журналисту Гарету Джонсу не поверили даже в консервативных кругах – слишком невероятными выглядели его публикации. И Дмитрий Быстролетов не верил, пока во время очередного визита на родину не узнал правду от матери – да, под окнами ее дома в Анапе собирались беженцы из кубанских сел и станиц и на коленях молили о кусочке хлеба. Себя он тогда успокоил словами об исторической необходимости коллективизации:

«Сталин пошел на это ради будущего. Пройдет еще немного лет – и наша деревня станет самой зажиточной на земле!»[218]

Великая депрессия, охватившая западный мир, подстегивала рост интереса и симпатий к СССР. Миллионы безработных по одну сторону границы – и всё новые и новые свершения по другую. Ким Филби, будущий лучший советский агент в Англии, объяснял, почему он – сын видного колониального чиновника, выпускник Кембриджа, – изменил своей стране:

«Как только я пришел к выводу, что мир устроен чертовски несправедливо, передо мной встал вопрос о том, каким образом можно изменить создавшееся положение… Существовала прочная база левых сил – Советский Союз, и я полагал, что должен внести свою лепту в то, чтобы эта база продолжала существовать во что бы то ни стало».[219]

К разоблачительным опусам беглецов из СССР – секретаря аппарата Политбюро Бориса Бажанова, дипломата Григория Беседовского, разведчика Георгия Агабекова, написавших книги о неприглядных сторонах строительства светлого будущего, – мало кто прислушивался. Ведь изменникам свойственно клеветать.

* * *

У чекистов, стражей революции, было очень много работы.

После процесса по делу Промпартии в конце 1930 года – громкого, публичного, ведь подсудимые признались в шпионаже и вредительстве «в целях облегчения иностранной военной интервенции», – ОГПУ чуть ли не каждый месяц раскрывало антисоветские заговоры, шпионско-диверсионные группы и контрреволюционные организации по всей стране.

Врагов не могло становиться меньше. Капиталистическое окружение по сути своей оставалось враждебным, несмотря на миротворческие усилия СССР; внутрипартийная троцкистская оппозиция хотя и была разгромлена, но ее участники и их идеи не испарились; представители побежденных классов – бывшие дворяне, царские и белые офицеры, старорежимная интеллигенция, «спецы», церковники, раскулаченные – никуда не исчезли. А как прозорливо отметил товарищ Сталин, «по мере нашего продвижения вперед классовая борьба будет обостряться. Не бывало и не будет того, чтобы отживающие классы сдавали добровольно свои позиции, не пытаясь сорганизовать сопротивление».

В апреле 1933 года в Москве судили сотрудников электротехнической компании Metropolitan-Vickers: британцев обвиняли в шпионаже, советских инженеров – в организации диверсий на электростанциях по заданиям английской разведки. Иностранцам «дали» по 2 года тюрьмы, со своими поступили гораздо строже – от 3 до 10 лет заключения. Британцев потом в порядке амнистии (Лондон ввел эмбарго на импорт советских сырьевых товаров, поговаривали даже о разрыве дипотношений, и послу Майскому пришлось спешно расплетать конфликт) выпустили из тюрьмы и выслали из СССР. Но в газетах об этом уже не сообщали. Как не писали о большинстве разоблачений и приговоров по 58-й (контрреволюционные преступления) статье уголовного кодекса – в борьбе с врагами народа не всегда нужна огласка.

В 1933 году органы госбезопасности вскрывали эсеровское подполье: в Ленинграде, Самаре, на Северном Кавказе – где только не гнездились ненавистники советской власти, некогда называвшие себя социалистами. Поскольку центром эсеровской эмиграции была Прага, чекисты взялись за тех, кто жил в Чехословакии.

14 октября 1933 года в Ленинграде задержали Мариана Луцика – инженера завода «Красный треугольник», окончившего Политехнический университет в Праге и состоявшего в Союзе студентов-граждан СССР. За последующие недели в Москве и Ленинграде за решеткой оказались бывшие руководители и члены союза: Алексей Свияженинов – заведующий научно-техническим отделом журнала «За рубежом», Дмитрий Сафронов – начальник сектора заготовок закрытого военного кооператива, Дмитрий Хабаров – также совслужащий, Константин Важенин – заводской инженер-электрик, Михаил Скачков – переводчик и литературовед, Михаил Новицкий – инженер лаборатории «Ленэнерго», Николай Колпиков – на момент ареста безработный, Борис Гринберг – технический директор «Красного треугольника», Абрам Фельдман – замначальника конструкторского бюро ГИПРОВАТО. В Харькове арестовали инженера Павла Ильинского и экономиста Леонида Демченко.

Подследственные признались, что Союз студентов лишь создавал видимость ведения раскольнической борьбы среди эмигрантов. А на самом деле был организован Пражским эсеровским центром с ведома чехословацкого правительства для последующей легальной переправки шпионов и диверсантов в СССР.

В феврале 1934 года заместитель председателя ОГПУ Генрих Ягода доложил Сталину:

«Следствием выявлена связь ликвидируемой нами эсеровской организации и переброшенных из-за кордона эмиссаров эсеровского центра в Праге Скачкова, Свияженинова и Колпикова с ликвидируемой “Российской национальной партией”», создавшей сеть ячеек в научных институтах и АН ССР и ставившей своей конечной задачей «вооруженное свержение советской власти и установление в стране фашистской диктатуры».[220]

29 марта 1934 года Коллегия ОГПУ приговорила арестованных к высшей мере наказания как членов эсеровской организации и чешских шпионов. Всем, кроме Колпикова, расстрел заменили на 10 лет заключения в исправительно-трудовых лагерях. Придет момент – и выписки из протоколов допросов Важенина, Демченко, Луцика, Свияженинова, Скачкова, Фельдмана, Хабарова будут подшиты к следственному делу Дмитрия Быстролетова.

Глава пятая

Виртуоз

Парижские газеты смаковали это происшествие весь октябрь 1929 года. Из особняка на улице Гренель бежал советский посол – точнее, временно исполнявший обязанности полномочного представителя СССР во Франции Григорий Беседовский. Бежал посреди дня: перелез через ограду, с помощью полиции вызволил свою жену и сына, а затем попросил политического убежища. Последующие полгода он потратил на написание обширных воспоминаний. Первый том был издан в 1930 году, второй – в начале 1931-го. Беседовский раскрыл массу партийных, дипломатических и чекистских секретов, в том числе рассказал о том, кто был резидентом ОГПУ в Париже. Человек этот, прикрывавшийся фамилией Янович, хорошо знал технику разведывательного дела, сумел поставить ее на достаточную высоту, вел работу чрезвычайно конспиративно, но иногда хвалился перед коллегами своими успехами.

«Летом 1928 года произошла следующая история. В посольство явился какой-то молодой человек, отрекомендовавшийся атташе одного из итальянских посольств в Европе. Он был принят секретарем посольства Гельфандом, которому заявил, что сильно нуждается в деньгах и поэтому готов продать шифр, украденный им в итальянском посольстве. Гельфанд немедленно сообщил об этом визите Яновичу. После совещания с Яновичем итальянцу было сказано, что предварительно, до решения вопроса о покупке шифра, посол Довгалевский должен видеть перешифровальные таблицы и словарь шифра. Атташе принес требуемые таблицы и словарь в посольство. Его оставили ждать в приемной, между тем как жена Яновича в продолжении полутора часов сфотографировала и таблицы, и все страницы словаря. После этого итальянцу было отвечено, якобы от имени посла, что посольство не занимается покупкой шифров. Шифр достался Яновичу бесплатно».[221]

Дмитрий Быстролетов увидел книгу Беседовского, когда из Англии, кружным путем, по срочному вызову приехал в Москву на Лубянку. Начальство показало ему «На путях к термидору» с карандашной пометкой «Возобновить» на полях конкретной страницы:

«Писал Сталин. Это приказ. Сегодня ночью уезжайте обратно за рубеж, найдите этого человека и возобновите получение от него всех материалов!»

Виновник переполоха в то время спокойно трудился в центральном аппарате ОГПУ на должности помощника начальника Оперативного отдела. Кадровый чекист Захар Волович в Париже маскировался под делопроизводителя генкосульства СССР с фамилией Янович. Полученная от него ориентировка уместилась в пару строк. Продавец шифров – невысокий загорелый брюнет, был одет в серый клетчатый костюм. Особая примета – красноватый нос.

Задание на первом этапе требовало не находчивости авантюриста и проворства фехтовальщика, а упорства следопыта и проницательности детектива. Быстролетов поручил Пепику и Эрике объехать все европейские столицы, где есть итальянские посольства, и под видом уличных фотографов заснять входящих или выходящих чиновников небольшого роста. Сам он направился в Рим, подежурил у здания МИД. Бесполезно. Тем временем из Москвы пришли уточнения: визитер держался развязно, что не свойственно профессиональному дипломату, его загар был золотистым, а цвет носа объяснялся, скорее всего, не пристрастием к вину, а солнечным ожогом. Быстролетова озарило: это же горный загар, характерный Швейцарии! Торговец секретами – несомненно, лишь посредник – либо живет, либо часто бывает здесь. И подстерегать его нужно в Женеве, где вокруг штаб-квартиры Лиги Наций вьются агенты всех европейских разведок.

Быстролетов обнаружил свою цель, когда та расположилась выпить виски в гостиничном баре. Подбираться к ней следовало осторожно и ни в коем случае не напоминать о парижской встрече: «Носик» раскусил хитрость Яновича и ушел оскорбленным, посчитав, что его нагло обокрали.

После прощупывания объекта Быстролетов прикинулся японским агентом в Европе. Советские разведчики часто прибегали к такому трюку, дабы не отпугнуть потенциального информатора (у тех, что «за деньги», могли быть предубеждения относительно контактов с большевиками) и заодно замести следы. Знакомство состоялось. «Носик» оказался отставным офицером швейцарской армии Джованни де Ри, родом из итальянского кантона и с важными связями в Риме. Официально зарабатывал на жизнь как представитель «General Motors» в Швейцарии, Италии и на Балканах. Он продолжал приторговывать дипломатическими секретами, не опасаясь провала, – его покровитель и поставщик информации после выхода мемуаров Беседовского сделал так, что предателя «нашли» в берлинском посольстве.[222]

Как только получение материалов от де Ри наладилось, Быстролетов передал связь Берману. Параллельно вести два источника, в Великобритании и Швейцарии, у него возможности не было. В Женеве агенту Гансу и так хватало забот – здесь он курировал агента Купера, и связь с Арно требовалось поддерживать предельно чутко. Ведь Беседовский проговорился еще и о том, как однажды в парижское полпредство «явился какой-то англичанин, предложивший продать шифр, служивший для связей между английским министерством иностранных дел и Индией». Однако британская контрразведка не заметила это откровение, хотя в MI5 обратили внимание на бегство дипломата и с помощью SIS собрали досье на Яновича как сотрудника[223] ОГПУ.[224] Благодаря ее упущениям Быстролетов сумел не только успешно использовать Олдхэма, но и после его гибели возобновить английскую линию.

* * *

При необходимости агент Ганс, он же Андрей, пользовался ресурсами берлинской или парижской резидентур. Так, некоторые технические задания выполнял молодой нелегал Норман Бородин, игравший американца (до 12 лет он действительно жил в Чикаго), который изучает то немецкий, то французский язык для поступления в университет. В одной из записных книжек уже отставного разведчика Бородина сохранился план воспоминаний, начатых «для служебного пользования», но не завершенных. В этих схематических набросках есть несколько любопытных строчек: «Быстролетов (Андрей) и его дела на острове. Жена министра и всё, что было с этим связано». Что подразумевалось под последним – нет никакой возможности разгадать. Но можно понять, зачем в 1934 году Бородин повез из Парижа в Лондон довольно крупную сумму наличных – $14 000, обвязавшись денежными пачками по телу.[225]

От Арно осталось наследство – несколько имен сотрудников шифровального отдела, к которым стоит присмотреться. Для разработки нового источника Быстролетову требовался помощник – сам он появляться в Англии уже не мог. Но не просто исполнитель поручений, а человек с авантюрной жилкой, артистическим талантом и задатками вербовщика. То есть продолжение самого себя. И такой человек как раз оказался рядом.

Генри Кристиан Пик появился в Женеве в октябре 1932 года. Он рисовал пейзажи, портреты, городские сценки – и заодно заводил знакомства среди сотрудников британского дипломатического корпуса. Выпускник Амстердамской академии искусств, Пик отличался хорошим вкусом и оригинальным стилем. Со стороны никто бы и не подумал, что этот голландец, ведущий вполне буржуазный образ жизни, – коммунист.

До войны Пик не интересовался политикой. Кровавая европейская катастрофа и вызванные ею общественные потрясения изменили его взгляды (как и сознание многих современников, увидевших новую надежду в идеях социализма). В 1919 году Генри вместе с другом-журналистом отправился в революционный Будапешт. Венгерская советская республика просуществовала всего четыре месяца, но Пик успел проникнуться духом «освобожденья своею собственной рукой». Спустя три года он вступил в Компартию Голландии. Впрочем, тогда был скорее сочувствующим, чем активистом. На первом плане для Пика оставалась карьера художника – живописца, декоратора, автора разнообразных рекламных постеров. Но он находил время на иллюстрации для партийной газеты и агитационные плакаты, а в 1929 году посетил Советский Союз, чтобы написать несколько статей о стране грандиозных перемен. Проехав от Москвы до Днепрогэса, он настолько впечатлился, что по возвращении договорился с немецким издательством подготовить две книги о жизни в СССР. В новом туре по европейской России и азиатским республикам Генри Пика сопровождал переводчик из Коминтерна. Не удивительно, что иностранный художник с левыми убеждениями попал на заметку ИНО ОГПУ.

В начале 1932 года в гаагской квартире Пика раздался нежданный телефонный звонок. Его давний знакомый по Будапешту, ныне секретарь КПГ Ричард Мануэль попросил о встрече, намекнув, что некий достойный человек хочет с ним откровенно поговорить. Незнакомец, с которым свели Пика, – коренастый мужчина с обветренным лицом, свободно объяснявшийся по-немецки, – назвался Людвигом. Псевдоним этот носил Игнатий Рейсс (Порецкий) – советский резидент в Берлине, создававший свою сеть осведомителей. Людвиг говорил с Пиком о тревожной ситуации в Европе и успехах нацистов в Германии, и предложил включиться в борьбу с угрозой новой войны. Генри без раздумий ответил согласием. Бросать творчество не требовалось – наоборот, Людвиг сказал: «Зарабатывайте деньги, приобретайте связи, но позабудьте о политической деятельности». Правда, направили его не на германский, а на британский участок тайного фронта. В Женеве кураторство над Пиком принял Ганс.

Дмитрий Быстролетов играл определенные роли даже перед своими агентами. Так, Шарлотте Моос, подруге британского связника советской разведки (о нем будет сказано позже), запомнилось, что Джон (под таким именем она знала Быстролетова) происходил из кубанских казаков, служил матросом в царской армии, а потом жил и работал за границей как художник – сначала в Германии, затем во Франции, но немного говорил и по-английски.

Генри Пик полагал, что его куратор был родом с советского Кавказа, имел инженерный опыт, очень хорошо знал не только Англию – здешнюю жизнь и обычаи, но и Америку, и говорил по-английски с американским акцентом.

«Высокий, брюнет, темноглазый, с легкой азиатчиной во внешности, – так он описывал Ганса. – Ребячливое лицо, всегда выглядел улыбающимся».

Быстролетов же в своих донесениях отмечал, что Купер (такой псевдоним присвоили голландцу) – прирожденный актер, играет свою роль естественно, иногда мастерски, находчив в разговоре, инициативен, хорошо разбирается в людях и ориентируется в обстановке.

Завязывать связи для Пика оказалось не слишком сложно: набросаешь скетч или портрет, подаришь собеседнику – и в следующий раз тебя встречают как друга. Художник посещал облюбованный англичанами бар «Bavaria», где сошелся с Расселлом – переводчиком из штаб-квартиры Лиги Наций, и Джеймсом – корреспондентом «Daily Mail». С их помощью он стал завсегдатаем «International Club».

На ловца и зверь бежит: однажды за стаканом виски Пик разговорился с джентльменом, в подпитии козырявшим связями с английской разведкой. Генри Пик умел нравиться людям, и новый приятель вскоре познакомил его с капитаном Джоном Харви – британским вице-консулом. О лучшем контакте нельзя было и мечтать.[226]

Пик приглянулся вице-консулу, но на выстраивание доверительных отношений ушло более полугода. Художник понял, что признан «своим человеком», когда в конце ноября Харви пригласил его в свой дом и представил жене, дочери и будущему зятю – шифровальщику Foreign Office Раймонду Эйку.

Именно на этого клерка указывал Арно: хороший специалист, часто командируемый за границу, но при этом очень легкомысленный, любит жить на широкую ногу и потому постоянно в долгах. В январе 1934 года перед отъездом в Великобританию Эйк занял у Пика денег, чтобы рассчитаться с кредиторами, и поклялся, что не забудет этой услуги.

Дмитрий Быстролетов выстроил стратегию вербовки (в оперативной переписке – Шелли): никаких внеслужебных доходов объект не имеет, необходимость содержать мать и сестру его угнетают, так как снижают личные потребности, возросшие в связи с предстоящей женитьбой. Следовательно, нужно предложить ему шанс решить материальные проблемы. Причем сделать это в располагающей обстановке и исключительно на деловой основе.[227]

В начале марта Эйк гостил у Пика и его жены в Гааге. Дом был должным образом подготовлен, у подъезда стоял взятый напрокат автомобиль той модели, что Эйк мечтал подарить своей невесте. Быстролетов попросил своего агента «создать атмосферу дружной, состоятельной семьи и дать понять гостю, что Купер – человек со связями, и подыскивает возможность заняться финансовой деятельностью». В подходящий момент Пик доверительно сказал, что один из крупнейших голландских банкиров, виллу которого он оформлял, готов платить за политические сведения, необходимые для правильной ориентации в бизнесе. Эйк ответил, что ничем не посодействует – тайны есть тайны, но признался, что однажды подзаработал подобным образом, просто подтвердив словом «да» предположение журналиста, – это было безопасно. Пик сообразил, в каком ключе нужно дожимать вербуемого, и спустя пару дней (в течение которых Эйк не раз проговаривался «Я хочу жить, как вы – красиво, приятно») снова завел речь о клиенте-банкире. Художник расписал, какие могут быть конспиративные приемы при извлечении и передаче секретной информации. «Вопрос о технике работы меня мучил, – обрадовался гость. – Я считал, что ты этого не понимаешь и можешь меня провалить, а говорить об этом я стыдился». Приятели ударили по рукам: Эйк обещал к следующему приезду в Женеву подготовить подборку документов по германской теме, а Пик взялся продать их за 500 фунтов стерлингов – с учетом своих комиссионных. На прощание Эйк даже поблагодарил друга Генри за то, что он убедил его и не дал упустить хороший заработок.

«Шелли относится к Куперу с полным доверием, и они уже называют вещи своими именами, обсуждают детали работы (характер материалов, технику выноса их из здания ФО и пр.) так, как это имеет место только с уже завербованным человеком», – сообщал Быстролетов в Центр месяц спустя.

20 апреля Пик получил обещанное. Парижская резидентура переправила документы в Москву. 29 апреля, 7 и 8 мая ОГПУ передало их переводы товарищу Сталину.

Переписка английского посольства в Берлине с Лондоном подтвердила, что Гитлер ведет хитрую, настойчивую и крайне опасную для мира политическую игру с целью взять реванш за поражение Германии в войне. В начале декабря 1933 года посол Фиппс встречался с рейхсканцлером. У британского дипломата сложилось впечатление, что с самого начала беседы перед умственным взором Гитлера «стали проходить отряды преданных и полных энтузиазма штурмовиков и последовавший поток его красноречия относился скорее к ним, чем ко мне». Нацистский лидер говорил об абсолютно нетерпимом положении второстепенной державы, в которое поставлена Германия, и ее незащищенности от вероятной агрессии. Он хотел бы, чтобы ему позволили создать армию краткосрочной службы и авиационные силы в размере не более 25 % того, что в совокупности есть у Франции, Польши и Чехословакии, а также построить несколько крупных военных кораблей – разумеется, под генеральным внешним контролем. И вообще – со всеми соседями он готов заключить пакты о ненападении сроком на 10 лет. Просто было бы справедливо, если бы в проблемных политических ситуациях у Германии имелась возможность «бросить свое влияние на чашу весов».

«С каждым месяцем требования [Гитлера] о равенстве в правах, т. е. требование довооружения, становятся всё настойчивее, а пожелания – всё шире», – отмечал Фиппс в докладе, составленном 31 января 1934 года.

Как только этот вопрос будет решен, и Германия почувствует себя в безопасности от иностранной интервенции, нацисты возьмутся за «исправление восточных границ». Британские дипломаты разузнали, что немцы «близки к идее» секретного политического соглашения с Японией. Сталина особенно заинтересовал многостраничный анализ внутриполитической обстановки в Германии.

«Режим держится так крепко, что он может быть подвергнут опасности лишь в результате серьезного восстания, – констатировал Фиппс. – Лагерь оппозиции состоит из разнородных элементов: из коммунистов, интеллигенции, сторонников христианской церкви, из представителей землевладельцев, аристократии и до некоторой степени из военных элементов… Налицо не имеется организованной оппозиции… Популярность Гитлера среди масс, главным образом, возросла благодаря январским событиям[228], и теперь сильно надеются на то, что он воспользуется властью, полученной им, чтобы в подходящий момент встать на сторону рабочих… В общем, национал-социалистический режим весьма удовлетворен результатами своих первых двенадцати месяцев существования».[229]

В августе 1934 года Эйк передавал Пику, поселившемуся в Лондоне, по 3-5 выписок из шифрованных телеграмм за день. Их содержание, по оценке Быстролетова, свидетельствовало о том, что «Шелли приступил к серьезной обработке секретных материалов». Он согласился делать двухнедельные обзоры наиболее важных телеграмм, в которых содержались инструкции послам и сообщения послов из стран пребывания.

И вдруг – всё рухнуло. На очередной встрече Эйк заявил, что больше не будет работать на банкиров, поскольку не хочет сесть в тюрьму перед женитьбой. Пик согласился сделать паузу. В октябре они пересеклись в Женеве, Эйк опять нуждался в деньгах, обещал вернуться к составлению выписок, но ничего не сделал. И снова пообещал – уже в Лондоне, взяв 50 фунтов взаймы, и также не принес ни листочка. Когда Пик попробовал нажать – мол, банкир вложил средства и ожидает отдачи, то Эйк встретил претензию в штыки.

«Шелли заявил, что либо директор банка умом тронулся, либо это чисто разведческая операция, так как только разведчики сначала щедро занимают тебе деньги, а потом требуют секретных сведений и грозят скандалом, – докладывал агент Ганс в Центр. – Давать материалы он наотрез отказался. “Поддаваться шантажу не следует, – заявил он, – тем более что в суд они не пойдут. У них ничего нет на руках против нас, деньги же я возвратить согласен” …Ясно, что новой, солидной линии на шантаже не построишь, скандал же может лишь спугнуть сотрудников и друзей Шелли, с которыми работают другие наши вербовщики. Мне крайне тяжело признаться в досадной осечке, но тем не менее я это делаю… Полагаю, что вы одобрите установку, данную мною Куперу: он едет на Остров и принимается за Мага».

* * *

Бешено зарычали мощные моторы, и самолет ринулся вперед и ввысь. Когда воздушный лайнер набрал высоту, Дмитрий поудобнее устроился в кожаном кресле. Острый момент проверки паспорта прошел гладко, но прежде, чем расслабиться и немножко отдохнуть, надо просмотреть утренние парижские газеты.

В Испании разгорается фашистский мятеж – похоже, генерала Франко поддержат Гитлер и Муссолини. Всего пару месяцев назад Италия завершила войну в Абиссинии, превратив ее в свою колонию. Берлин ввел войска в демилитаризованную зону на границе с Францией, но пока что не бряцает оружием: все силы нацистов сосредоточены на развитии промышленности, перевооружении и оголтелой внутренней пропаганде. Австрия фактически подчинилась Германии, заключив договор о согласовании внешней политики – еще немного, и рейх ее поглотит. Берлин готовится принять летнюю Олимпиаду, но на самом деле большая война маячит на пороге Европы. Миротворческие предложения СССР вязнут в непостижимой оцепенелости Лиги Наций, а Англия, хотя и осознаёт германскую угрозу, попустительствует Гитлеру, надеясь все-таки связать его обязательствами. Лондон всё еще играет первую скрипку на европейской политической сцене, и как хорошо, что его закулисные репетиции известны Москве! Маг – настоящий кудесник: в одном только мае 1936-го он скопировал более 180 телеграмм и текст доклада министра иностранных дел.

Когда Быстролетов выбирал псевдоним для нового осведомителя, он и не предполагал, что этим напророчит успех. Просто Джон Герберт Кинг, клерк шифровального отдела МИД, увлекался фокусами. Генри Пик заприметил его в 1933 году в Женеве, куда Кинг приехал в составе британской делегации на осенней сессии Лиги Наций. Их познакомил Эйк, несколько раз они виделись в компаниях общих друзей. «Пик был очень общительным человеком и знал большинство членов “International Club”, а также некоторых членов нашей делегации», – рассказывал впоследствии Кинг. Агенту Куперу же показалось, что его очередной приятель мог бы послужить в будущем источником информации: внушаемый, давно разошелся с женой и живет с любовницей, явно нуждается в деньгах. Год спустя они встретились в лондонском пабе, где любили сиживать сотрудники Foreign Office, – Пик заглянул туда вместе с Эйком и Расселлом. Повспоминали Женеву и решили поддерживать знакомство.[230]

Художнику-шпиону было, в общем-то, интересно общаться с потенциальной жертвой, и в этом он не отличался от своего куратора, которому говорил, что Кинг – любознательный человек, неглупый, образованный, ценит музыку и театр, выделяется среди напыщенных англичан своей интеллигентностью. По службе, несмотря на солидный стаж, его не продвигают – по всей видимости, из-за ирландского происхождения, а жалования ему не хватает – он не только помогает бывшей жене, но и содержит сына-студента.

Быстролетов дал команду на разработку Мага, как только стало ясно, что Шелли вышел из игры. Благодаря тому, что Пик оброс в Лондоне связями, у Кинга сложилось впечатление о нем как о солидном и деловом человеке, вхожем в высшие круги общества. В частности, Пика привечал Уолтер Пикок, деятель Либеральной партии, член Королевской комиссии изящных искусств. Кинг попросил представить сэру Пикоку своего сына, однако у юноши не оказалось фрака, а у отца – денег на покупку, и встречу пришлось отменить.

«Маг был опечален, и в этот весьма удачный с точки зрения психологического состояния момент Купер приступил к вербовке», – докладывал Ганс в Центр 20 февраля 1935 года.

Пик применил тот же подход, что и в случае с Эйком, – рассказал, что один известный ему финансист нуждается в надежных сведениях о тенденциях европейской политики. Пик привел несколько примеров успешной биржевой игры банков, располагавших ценной информацией (этими данными его заранее снабдил Быстролетов). Он намекнул, что Джону стоит капитализировать свою осведомленность. Ирландец, немного подумав, согласился – и даже предложил, как можно организовать получение и передачу сведений.

«Я не являюсь постоянным гражданским служащим и не имею права на пенсию[231], – объяснял Кинг следствию свои мотивы после разоблачения в 1939 году. – Мне казалось, что это предложение позволит накопить достаточно денег, чтобы обеспечить свою жизнь после увольнения. Без какого-либо риска для безопасности государства».

Первую партию телеграмм – точнее, выписок из них, – Джон Кинг доставил в Париж. Последующие встречи они назначали в Лондоне – в отеле «Victoria», а затем в офисе Пика, под который тот арендовал квартиру в доме на Букингем Гейт, неподалеку от Foreign Office.

Пик уговорил Кинга приносить исходники дешифрованной переписки (тот нашел возможность потихоньку выносить так называемые резервные копии) для фотографирования. Вознаграждение составляло от 50 до 200 фунтов стерлингов – при средней месячной зарплате Кинга в 37 фунтов. Ради конспирации схему усложнили: Пик отдал ирландцу ключи-дубликаты от своей квартиры и сейфа, по вечерам Кинг оставлял там документы, а утром забирал обратно, чтобы в отделе не хватились пропажи. Ганс-Быстролетов получал отснятую пленку через Купера. С апреля 1935-го и до февраля 1936-го Пик дважды в месяц прилетал в Англию и возвращался на континент самолетом или морем – в Голландию, Францию, Бельгию или Германию.[232]

Пока эта схема не наладилась, Маг конспектировал содержание секретных документов. К примеру, в конце марта 1935 года он принес Куперу выписки из доклада посла в Берлине о встрече с Гитлером: рейхсканцлер настаивал, что Англии, Франции и Италии следует официально признать, что Версальский договор в первоначальном виде больше не существует. Должен быть восстановлен статус Германии в Европе, существовавший до 1914 года, со всеми правами – в первую очередь свободой вооружаться. Воздушный флот рейха уже превосходит английский, а по достижении паритета с Францией будет увеличиваться в соответствии с ростом советских авиационных сил. Гитлер потребовал ликвидации польского коридора, отделившего Восточную Пруссию от Германии, и рассмотрения вопроса о возвращении старых немецких колоний или получении новых. От себя Маг добавил выводы, сделанные по ходу изучения дипломатической переписки: Лондон осознаёт реальность немецкой экспансии и не хотел бы конфликтовать с Берлином, но пока действует в рамках соглашений с Парижем; на предстоящей конференции в Стрезе может сформироваться фронт противодействия Германии, однако есть основания полагать, что компромисса достигнуть не удастся.[233] Сообщение Кинга подтвердилось, в том числе по части выводов. На конференции в итальянском городе Стреза Англия и Италия поддержали французский меморандум, осуждавший нарушение Германией положений Версальского договора, но высказались против применения санкций.

14 июня 1935 года Теодор Малли под видом австрийского подданного Пауля Хардта прибыл в Лондон и через десять дней вернулся в Париж.[234] С собой он привез роскошный улов.

«В настоящий момент он [Маг] поставляет нам материал 4-х категорий, – отчитывался Малли перед Центром. – А) еженедельники, б) отдельные телеграммы, сразу же по их поступлении в ФО, но которые потом попадут в еженедельник, в) телеграммы, которые в еженедельниках не публикуются ввиду их особой секретности и г) его личные справки, составленные на основании всей почерпнутой им из разных источников информации».

В ответ первый замначальника ИНО Борис Берман поблагодарил Малли и Быстролетова за разработку линии Мага, которая «в будущем обещает быть особо плодотворной и интересной». Уже в октябре 1935 года Быстролетов сообщал руководству:

«Маг по своей инициативе и после нескольких попыток подобрал ключ к шкафу с архивными материалами, которые находятся в ведении начальника шифровального отдела… и черпает оттуда материалы, не помещаемые в печатные бюллетени».

За блестящие результаты Генри Пика наградили традиционным чекистским именным оружием, о чем ему на явке сообщил Петер (художник был столь впечатлен, что написал благодарственное письмо в Москву). Дмитрий Быстролетов удостоился нагрудного знака «Почетный работник ВЧК-ГПУ», в представлении к награждению говорилось:

«Работает в качестве заместителя резидента. Проявил себя как преданный, храбрый, настойчивый и дисциплинированный чекист. Своей исключительной выдержкой и проявленной при этом исключительной настойчивостью провел ряд разработок крупного оперативного значения. Участвуя лично в ряде опасных мероприятий, добился серьезных результатов».[235]

* * *

Агент Ганс симпатизировал своему помощнику и ученику – иначе и быть не могло в подобном тандеме. В отчетах он отмечал, что Купер увлечен разведывательной работой, как актер – игрой на сцене: идеальный наводчик, очень неплохой вербовщик, предан идее и делу, которому служит, честен в материальных вопросах. Хотя в личной жизни – типичный представитель богемы: безалаберный, сентиментальный, в чем-то недисциплинированный.

Феноменальное везение Быстролетова невероятным образом передалось и Пику. В октябре 1934 года британская контрразведка взяла художника на заметку, так как засекла его контакт с голландским предпринимателем Дирком Бьюзманом, часто бывавшим в Англии. Пик пытался заняться бизнесом, чтобы иметь постоянное легальное прикрытие в Лондоне. Бьюзман возглавлял амстердамское «Общество торговли и промышленности» и «Ассоциацию легкой промышленности» в британском Бате. Однако дважды – в 1928 и 1930 г. – секретные службы подозревали его в причастности к незаконной торговле оружием. У них также имелась информация о политических взглядах Генри Пика. Наружное наблюдение и опрос гостиничных служащих показал, что Пик регулярно встречается с Бьюзманом в отеле «Victoria», где тот останавливается по приезде в Лондон. Выяснить, что́ могло стоять за этими контактами, помимо деловых интересов, контрразведчикам не удалось. Коллеги из голландской резидентуры MI6 (политической разведки, отвечавшей, в том числе, за противодействие Коминтерну) ответили, что Пик, по их сведениям, остается коммунистом, хотя в последнее время это не афиширует.

Каким-то чудом промах агента Купера остался неизвестен MI5. В 1934 году Раймонд Эйк свел его с Конрадом Парланти – менеджером фирмы, занимавшейся интерьерами офисов и магазинов. Пик убедил Парланти открыть совместный бизнес – архитектурное бюро. Партнер помог ему вступить в «Albany Club», где собирались люди творческих профессий, и Пик приобрел массу полезных знакомств. Время от времени Парланти замечал некоторые странности в поведении голландского друга, но не придавал им большого значения. Как-то раз они вместе с Эйком провели уикэнд в гольф-клубе и на обратном пути, в поезде, Раймонд украдкой показал Генри какие-то бумаги, а тот, проглядев их, вполголоса сказал: «Это ваша личная точка зрения, но не то, что мне нужно». В квартире, арендованной под офис на Букингем Гейт, Пик выбрал для себя одну комнату, дверь в которую всегда держал закрытой – якобы для того, чтобы его не беспокоили во время работы. Но однажды, когда Пик вышел из офиса, Парланти заглянул в незапертое помещение и обнаружил там стол, над которым на штативе была закреплена фотокамера. Вернувшийся партнер в смущении объяснил, что таким способом переснимает эротические картинки. Парланти засомневался в этих словах после случая в баре отеля «Victoria», где Пик назначил ему деловую встречу, но прервал беседу, как только в отель зашел некий мужчина. Извинившись, Генри ненадолго уединился с этим человеком, а прощаясь – Парланти это заметил – сунул в карман пиджака несколько листков, напоминающих документы. Пик выглядел обеспокоенным и вызвал такси, сказав, что должен ехать домой. В тот же вечер Парланти зашел в офис: комната Пика была заперта, а за дверью горел свет.

Художник дважды приглашал Парланти погостить в Гааге. Первый приезд партнеру запомнился тем, что жена Пика чрезмерно любезничала с ним. В следующий – попыталась соблазнить после того, как супруг внезапно уехал, сославшись на срочное дело в Германии. Разозленный ее назойливостью, Парланти припомнил всё, что заметил в Лондоне, и потребовал объяснить, чем на самом деле занимается ее муж. Женщина расплакалась и призналась: они вовлечены в финансовые операции, в которых участвуют большие люди и большие деньги. Им помогает сотрудник шифровального отдела Foreign Office – он приносит конфиденциальные документы, с которых Генри делает фотокопии. Полученная информация используется для подготовки выгодных сделок. Когда Пик возвратился, то подтвердил слова жены и намекнул, что Конраду лучше хранить молчание ради собственной пользы. Их совместный бизнес на этом закончился, и Парланти предпочел никому не говорить о том, что видел и слышал, – пока в сентябре 1939 года его не пригласили на беседу в контрразведку.[236]

Непонятно, почему Пик так подставился и что хотел от Парланти. Но в сообщении Ганса проблема его агента была представлена в совершенно ином виде: Купер будто бы подвергся шантажу со стороны мужа своей первой жены, нанявшего частного детектива для слежки за ним; вымогатель угрожает раскрыть его коммунистическое прошлое и темные дела, которыми Пик якобы занимается в настоящее время. Центр предложил Малли передать Мага Вальтеру Кривицкому – руководителю нелегальной резидентуры ИНО в Голландии. Однако Кривицкий, поговорив с Купером, посчитал, что не сможет принять еще одну связь.

«Консервировать Мага в течение 2-3 месяцев не представляется возможным, – докладывал Теодор Малли в Москву в декабре 1935 года. – Это совершенно его деморализует. Единственно возможным выходом из положения было бы временно мне взять Мага на себя».

7 января 1936 года резидент встретился с Кингом в офисе Пика, представился как Петерсен – родственник «того самого» банкира, и передал письмо от «господина Икс». Настороженность Мага удалось быстро снять, тот даже написал короткий ответ: «Надеюсь, что оказываемые нами услуги устраивают Вас. Желаю Вам счастья и процветания в Новом году».

Передача связи, казалось бы, прошла благополучно, однако Пик вовремя услышал тревожный звонок. В своем доме в Гааге он любил устраивать дружеские вечеринки, куда его знакомые приводили своих знакомых, и однажды в числе таких гостей оказался Джон Хупер – служащий британского консульства в Гааге, на самом деле – офицер MI6 (ее люди за границей часто прикрывались статусом сотрудников British Passport Control). Именно Хупер готовил для MI5 справку о Пике. Улучив момент, англичанин заявил хозяину дома, что осведомлен о его связях с коммунистами и контактах с Бьюзманом: «Знаете ли вы, что каждый раз, когда пересекаете нашу границу, тучи над вашей головой сгущаются?». Пик поблагодарил гостя за откровенность и заверил, что его увлечение левыми идеями давно осталось в прошлом, теперь он занимается только бизнесом: «Посмотрите, как я живу – зачем мне рисковать своей репутацией?». На следующий день он поспешил в Париж к Гансу. Явку на Букингем Гейт пришлось закрыть, для встреч Малли с Кингом в Лондоне была подобрана другая квартира. Хупер тем временем пообщался с Парланти, которого встретил на той же вечеринке, но ничего особенного не выяснил. Бывший партнер решил не откровенничать, увидев, что Генри и без того на подозрении у британских властей, – пусть сами дальше и копают.

Генри Пик перешел в подчинение Вальтера Кривицкого. Смена куратора едва не привела к провалу линии Мага. Пик попытался привязать к себе, а затем завербовать Джона Хупера, уволенного[237] со службы в сентябре 1936 года, – предложил ему долю и место в бизнесе по продаже прав на промышленные патенты. Бизнеса в действительности не было: Пик платил партнеру жалование из средств резидентуры с одобрения Кривицкого, предполагавшего как-то использовать Хупера в будущем. Когда тот заподозрил неладное и пристал с каверзными вопросами, Пик признался в связях с русской разведкой: «Да, мы враги, но это не означает, что не можем быть друзьями». В общих чертах он описал, как приступил к работе в Женеве, завербовал шифровальщика в Foreign Office, наладил получение конфиденциальных сведений. «Вероятно, ты мог бы нам помогать», – намекнул он Хуперу. Англичанин посетовал, что сейчас это не в его силах, и принялся развивать доверительные отношения. Припомнил, будто некогда сочувствовал коммунистам, и даже принес старый «черный список» лиц, которым запрещен въезд в Великобританию. Хупер пытался побольше выведать о контактах Пика и довольно близко подобрался к Магу, случайно увидев письмо из Лондона, подписанное инициалом J, – Пик сказал, что оно «от Джона». Зацепок для распутывания шпионского клубка Хупер собрал достаточно, но оставил их при себе, разойдясь с партнером в начале 1937 года. Советской резидентуре повезло в том, что Хупера приметил и завербовал германский Абвер. Став двойником, Хупер возобновил контакты с MI5 и в марте 1938 года в своих интересах «слил» MI5 информацию: в Лондоне действовал советский агент – Генри Пик, подчинявшийся резиденту в Гааге по имени Вальтер. Но Пику это разоблачение уже не могло навредить.[238]

Все визиты Пика в Англию фиксировались, к его досье подшили и карточку прибытия-отъезда 13-14 февраля 1936 года. Никто не предполагал, что он больше не появится в Лондоне. Нет объекта – нет и слежки. А с Дирком Бьюзманом контрразведка разбиралась уже отдельно.[239]

Фортуна благоволила к делу, начатому Быстролетовым. 16 марта 1936 года Малли-Хардт прилетел в Лондон, через неделю вернулся в Париж, а 25 марта подготовил секретную посылку в Москву: «С этой почтой направляем 77 отдельных документов (телеграмм) и 4 ежедневных бюллетеня, полученных от Мага». В Париже обязанности связного по линии Мага выполнял Кавецкий – оперативный псевдоним Штурман. 15 апреля Малли вернулся в Великобританию. Центр поручил ему возглавить всю лондонскую нелегальную резидентуру. Задачи намечались грандиозные: вербовщик Арнольд Дейч начал выстраивать агентурную сеть из выпускников Кембриджа и Оксфорда – журналистов и чиновников, согласных помогать Советскому Союзу. В Великобритании резидент Манн легально работал как представитель амстердамской фирмы GADA, которой прежде прикрывался Быстролетов (он же ее и создал).

* * *

«Чтобы быть хорошим разведчиком, – объяснял Дмитрий Александрович в одной из рукописей, сочинявшихся «в стол», – надо каждодневно упорно работать над собой в той области, которая в разведке стала вашей специальностью. Вербовщик должен быть не только умнее и хитрее вербуемого, он обязан еще и видеть дальше, понимать общее положение яснее и глубже. Словом, быть культурным и очень современным порождением того самого буржуазного мира, для разрушения которого он работает. Это первое и самое маленькое. Теперь второе, потруднее: разведчик должен быть актером, но не таким, как в наших лучших театрах, а в тысячу раз более совершенным… Если актер не в духе или не здоров, он проведет свою роль на этот раз хуже, чем вчера и завтра, и всё. Но вербовщик идет к цели по лезвию отточенного ножа, он постоянно живет среди своих зрителей, таких чутких и внимательных, как контрразведчики и полиция».[240]

Когда Быстролетов перешел под начало Базарова-Кина, то договорился о прикрытии в виде контракта с датской фирмой, торгующей галстуками. Вскоре его оперативные расходы выросли до суммы, не согласующейся с ролью обычного коммивояжера.

«Я настоял на чем-нибудь более серьезном и предложил план открытия торговой фирмы где-нибудь, скажем, в Голландии – с тем, чтобы оттуда получать денежные переводы. Из Лодзи прислали проверенного человека, специалиста-текстильщика Боруха Давидовича (“Директор”). Вместе с ним я поехал в Амстердам и занялся организацией фирмы по оптовой торговле текстильным сырьем (шерстяным тряпьем). Большую помощь мне оказал содержатель одной из “работниц” соседнего с моей квартирой борделя – банкир и делец Исраель Поллак. Он дал мне рекомендации в Амстердамский банк и торговую палату: я стал членом последней, внес залог в банк и открыл торговую контору. С помощью амстердамских евреев “Директор” вошел в их религиозную общину и наладил деловые связи. Скоро первые партии тряпья были отправлены в Лодзь, а затем – в Африку и Южную Америку».[241]

Польский еврей Бернард Давидович, бывший служащий текстильной фабрики в Лодзи, появился в Амстердаме в апреле 1933 года. На основной капитал фирмы GADA – название составили из первых слогов фамилий Галлас и Давидович – резидент Кин выделил 3000 гульденов. Каждые три-четыре месяца на ее банковский счет переводились 300-500 гульденов, поскольку реальные торговые операции не делали фирму рентабельной. Директор, получавший приличное жалование, регулярно показывал Быстролетову бухгалтерские счета. Давидовичу можно было доверять – его родной брат Адольф Чапский (Авраам Давидович) работал в ИНО и выполнял нелегальные задания в ряде стран Западной Европы. Прикрытие безотказно работало до 1934 года.

«Мои частые разъезды за пределы Голландии создали в полиции впечатление, что часть моих капиталов находится за границей, – рассказывал Быстролетов. – На вопрос полиции, так ли это, я заявил, что имею капиталы в Америке. Тогда мне было предложено платить налог со всех моих капиталов, причем обещали выдать соответствующий документ для предоставления в американские финансовые организации… Так как я этого сделать не мог, то мне пришлось с фирмой порвать».[242]

GADA пригодилась в качестве прикрытия Базарову, а потом и Малли. В феврале 1936 года Давидович прибыл в Лондон. На переговорах с торговцами вторсырьем он появлялся вместе с помощником – Паулем Хардтом. Владельцы компаний заметили, что если мистер Давидович имеет некоторые познания в текстильном деле, то его представитель вообще ничего не понимает в этом бизнесе. Да и контракты эти иностранцы заключали на небольшие суммы – 700, 560, 400 и смехотворные 40 фунтов стерлингов. Но деньги есть деньги, почему бы и нет? В августе Давидович вернулся в Голландию, а Хардт[243] остался контролировать поставки ветоши. На его банковском счету лежал внушительный капитал – 4700 фунтов. С марта по август года он отлаживал доставку секретной информации, перемещаясь между Лондоном и Парижем.[244]

Летом 1936 года ИНО был буквально завален текстами переписки Foreign Office. Они поступали от трех источников: Мага, Дункана – агента в одном из английских посольств, и Вайзе – этот псевдоним присвоили Дональду Маклейну, третьему секретарю Западного отдела МИД. Маклейна, еще студентом тайком вступившего в компартию, привлек к шпионажу его однокашник по Кембриджу Ким Филби, которого прежде завербовал Арнольд Дейч.

Малли настойчиво предлагал выделить Вайзе «в изолированную линию» по причине его чрезвычайной ценности. Центр ответил согласием и обещал прислать наиболее подходящего для этой задачи агента Ганса – как только тот уладит свои личные дела в Москве.[245]

О том, чем Дмитрий Быстролетов занимался в Европе помимо линии Мага, можно лишь предполагать. Расчистке поддаются лишь отдельные фрагменты картины.

Визиты в Швейцарию неизменно приносили хорошие результаты.

«За время работы со мной “Носик” успел познакомить меня с одним матерым французским разведчиком – Лемуэном, зловещего вида стариком, торговцем чужими кодами. Старик развлекал меня рассказами о том, как во время Первой Мировой войны собственноручно расстреливал на французско-испанской границе разную подозрительную мелюзгу, и угощал меня вином и устрицами, и всё старался заманить на французскую территорию. Нехотя, ради установления дружеских отношений с японской разведкой, он продал мне несколько очень нужных шифров: шли предвоенные годы, информация со всех сторон была крайне необходимой».[246]

Впечатляет уже сам факт, что Быстролетов нашел подход к этому отъявленному и крайне опасному авантюристу. В молодости Рудольф Лемуан (настоящее имя – Фридрих Рудольф Штальманн; он родился в Потсдаме) отслужил во французском Иностранном легионе, спасаясь от наказания за криминал, а затем освоил стезю профессионального картежника и мошенника, подвизающегося в аристократической стезе. Под маской барона фон Кенига он работал в Южной Америке и Европе, сумел выкрутиться из нескольких судебных процессов и одновременно быть полезным французской и немецкой разведкам. В августе 1915 года мнимый барон вместе с женой-француженкой объявился в приграничном курортном городке Фуэнтеррабия на северо-востоке Испании, неподалеку от Сан-Себастьяна, где любила отдыхать королевская семья и мадридская политическая и финансовая элита. Фон Кениг быстро стал вхож в лучшие дома Фуэнтеррабии и даже получил под управление единственное местное казино. Испания соблюдала нейтралитет в мировой войне, но симпатизировала Антанте, поэтому настроения в ее правящих кругах интересовали обе враждующие стороны. Неясно, на кого шпионил фон Кениг, но по ту сторону границы он ездил часто и однажды выдал французам группу немцев, бежавших из лагеря для интернированных. В «мокрые дела» Штальманн ввязался после того, как в 1918 году перебрался в Барселону и сошелся с бывшим шефом городской полиции Браво Портильо, который втайне контактировал с германской разведкой, передавая ей сведения о поставках Антанте, а с ведома властей и промышленных кругов создал террористическую группу, боровшуюся с профсоюзами. Вместе они развернули настоящую войну с анархо-синдикалистами, когда активистов рабочего движения буквально отстреливали на улицах. Штальманн возглавил «Banda Negra» после смерти Портильо, сам пережил покушение на свою жизнь и был вынужден покинуть Испанию в 1920 году, поскольку его деятельность стала слишком вызывающей. С 1926-го он служит в Deuxième Bureau – разведуправлении французской армии, получив соответствующее гражданство, звание и приняв фамилию своей жены.[247]

Лемуан блестяще проявил себя на ниве шпионажа. В 1931 году он завербовал сотрудника шифровальной службы рейхсвера и целых семь лет покупал у него ценнейшие сведения. Мастер двойной игры не распознал, что «японский шпион» с внешностью киноактера – не тот, за кого себя выдает. Или, наоборот, принял его за человека своего круга, то есть образа жизни. Быстролетов передал контакт Игнатию Рейссу – на встрече с Лемуаном тот прикинулся офицером американской военной разведки и договорился о периодическом обмене материалами по Германии. Лемуан передавал как верную, так и ложную информацию, и Рейсс в конце концов раскрылся – заявил, что связан с ОГПУ. Попытка перетянуть матерого шпиона на свою сторону (факт контакта с советской разведкой казался сильным компроматом) не удалась. Однако после этой беседы Лемуан еще несколько раз виделся с Рейссом и обменялся сведениями об итальянском, чехословацком и венгерском шифрах.[248]

Есть список стран, в которых Быстролетов работал или был проездом по делам в 1933–1936 годах: Австрия, Бельгия, Венгрия, Германия, Голландия, Франция, Швейцария, Дания, Швеция, Финляндия, Литва, Латвия. Роли и паспорта менял по необходимости.

В декабре 1934-го его вызвали в Центр. Дмитрий Александрович ехал из Парижа по австрийскому паспорту – на подлинном бланке, заполненном «своим человеком», старостой одной из сельских коммун. Ночью поезд пересекал границу Германии. Ради перестраховки, чтобы избежать лишних вопросов, разведчик передал паспорт, метрику и свидетельство о прописке кондуктору, попросив предъявить их за него. Утром в Берлине ему вернули только паспорт. Кондукторы сменились, и прежний по рассеянности унес с собой метрику и свидетельство. Документы в итоге оказались в австрийском консульстве, там обнаружили их поддельность. Вернувшись в Европу, Быстролетов узнал, что источник фальшивых паспортов раскрыт. Пришлось дать команду всем, кто получил эту «липу», вернуть ее своим кураторам. Провалов удалось избежать, поскольку австрийскими документами пользовались только для проезда.

В Москве с агентом Гансом встретился заместитель начальника ИНО ГУГБ[249] Абрам Слуцкий. Базарова-Кина направили руководить разведывательной сетью в США, и с конца 1934 года Дмитрий Быстролетов действовал как самостоятельный резидент. Он приезжал отчитываться в Центр в декабре 1935-го, когда Слуцкий уже возглавлял Иностранный отдел.

В Париже Быстролетову помогали агент Аптекарь, отвечавший за «обработку материала», женщина-связник с оперативным псевдонимом Мими – дочь богатого голландца, ненавидевшая милитаризм и нацистов (ее жених-немец бежал из Германии от гестапо), и Сергей Басов – опытный нелегал, прежде работавший в советской резидентуре в США. Басов поддерживал связь с Генри Пиком в Лондоне и при необходимости снабжал его деньгами.[250]

По всей вероятности, Быстролетов продолжал выискивать источники в дипломатических и иных кругах, в чем ему содействовал верный Пепик. Известно, что в конце 1933 года Йозеф Леппин приехал в Женеву – якобы освещать деятельность Лиги Наций как корреспондент «České slovo» – и получил в полиции годичное разрешение на проживание. В январе 1934-го он вернулся в Лондон, в июле того же года вместе с женой перебрался в Париж, пробыл там до сентября 1936 года, а после отъезда Быстролетова в СССР перешел в подчинение Теодора Малли и работал с ним до конца.[251] Резидент покинул Лондон 24 июня 1937 года, Леппин – три недели спустя.[252]

По свидетельству Генри Пика, в 1935 году русское руководство намеревалось направить Ганса на разведывательную работу в Японию, он был готов согласиться, но с условием, что ему позволят действовать на свое усмотрение. Условие, разумеется, не приняли.

Возможно, предложение было сделано после одной успешной операции. Именно в 1935 году Быстролетов подкупил слугу японского дипломата в Голландии, выдав себя за агента германской разведки, чтобы получить доступ к сейфу, где хранились посольские шифры. Слуга сделал слепки с ключей, известил, когда хозяина не будет дома, но не смог разузнать код замка сейфа. На протяжении нескольких недель Быстролетов тайком наведывался в квартиру дипломата, перебрал несколько тысяч цифровых комбинаций – и все-таки справился с замком. Финальный визит он нанес вместе со специально приехавшим человеком из Москвы, который сфотографировал нужные документы.[253]

Разведывательную работу в Швейцарии агент Ганс умудрялся сочетать с учебой на медицинском факультете Цюрихского университета: любопытно, полезно, хорошо для прикрытия. Там он будто бы защитил диссертацию и получил докторскую степень. Документально это не подтверждается: в списках студентов и выпускников факультета за 1932–1936 годы нет фамилий Пирелли или Галлас, Галлени, Переньи. Вероятно, он посещал лекции и другие занятия за плату как слушатель – такие учащиеся не вносились в университетские реестры и не получали дипломы.[254] Специальные знания у Быстролетова, несомненно, имелись – работая в заключении в медсанчасти того или иного лагеря, он мог оказать и первую помощь, и произвести вскрытие с постановкой диагноза. Правда, на следствии в НКВД, перечисляя свои знания и умения, он почему-то ни слова не сказал о медицине, хотя упомянул даже то, что в Париже учился пилотированию спортивного самолета.

На этом факты заканчиваются и начинается погружение в загадки, созданные мастером легендирования в стиле «сказать нужное и при этом ничего не раскрыть».

* * *

«“Носик” как-то проговорился, что в Локарно, на богатой вилле, проживает отставной полковник итальянского генштаба, некий Гаэтано Вивальди – человек пожилой, скучающий вдовец, убежденный монархист… Его вилла – центр итальянской разведки против гитлеровской Германии, за вооружением которой Муссолини следит с завистью и тревогой. Ему нужно решить, с кем идти – с англо-французским блоком или с Гитлером, а для этого необходимо узнать, кто сильнее. Через руки полковника проходят интереснейшие данные. Я написал доклад. Малли и Базаров поддержали. Борис Берман согласился. Москва одобрила. План был прост: выдать мою жену Иоланту замуж за полковника Вивальди».

Иоланта, фиалка – такое имя он придумал для Марии-Милены, сочиняя «Путешествие на край ночи». Вивальди – тоже псевдоним, место действия – выдумка: «Локарно или Лугано, не всё ли равно?». А вот подоплека – правдива: Муссолини до середины 1930-х настороженно наблюдал за внутренней и внешней политикой Гитлера, о чем Быстролетов знал, в частности, из документов британского МИД.

«Иоланта побледнела. Широко открыла глаза.

– Ты должна выйти замуж. За пожилого итальянского полковника. Шефа итальянской разведки против Гитлера. Он часто уезжает в Рим и в Кельн, где проживает его родственница, жена тамошнего обербаннфюрера: он ими завербован. У полковника великолепная военная информация. Ты сделаешь оттиски ключей от сейфа и будешь впускать меня по ночам. Я буду фотографировать всю его добычу.

– А я?

– Что ты?

– А я должна выполнять роль его жены?

– Да… Елочка, мы оба в данном случае жертвы. Но жертвы добровольные. Слышишь – добровольные. Мы это делаем во имя победы нашего дела…

Мы лежим рядом в постели. С открытыми глазами. В темноте Иоланта говорит по-английски:

– Вы достигли своего: я стану женой полковника Вивальди. Но одновременно перестаю быть вашей. Вы – страшный человек. Не прикасайтесь ко мне. Вы убийца.

– Кого же я убил, Иола?

– Меня…

Неделя прошла в репетировании печальных и красивых поз, в нудном заучивании новой биографии. Затем графиня Рона Эстергази, с крохотной болонкой на золоченой цепочке, появилась в Локарно. Это был период между двумя сезонами – летним и зимним, одна волна туристов уже схлынула, а другая еще не обрушилась на маленький городок, и блестящая одинокая иностранка не могла остаться незамеченной. К тому же она не говорила по-итальянски и нуждалась в помощи. Галантный полковник предложил свои услуги. Завязалась дружба, потом в скромной церквушке святого Луиджи старый священник скрепил таинством брака пылкую любовь пожилого офицера и молодой аристократки…

Полковник Вивальди довольно часто уезжал, и Рона всегда точно знала, куда и надолго ли. Оттиски ключа она сделала удачно и усвоила технику открывания сейфа. Ночью, в отсутствии мужа, открывала окно в сад, я втягивался в комнату и производил фотографирование. Получалось, что полковник стал работать на Рим и Москву в равной мере… В первое время он обычно получит документы в Кельне или Базеле, доставит их на машине в Локарно и даст себе неделю отдыха – столько, сколько нужно мне для фотографирования. Но постепенно политическая обстановка стала накаляться больше и больше, и римские начальники полковника Вивальди начали требовать скорейшей доставки полученных материалов… Я переговорил с Роной, и та подняла шум – жена она или нет? Разве она не имеет права хотя бы на сутки задержать мужа?

Фотографирование в условиях его пребывания в соседней комнате – кабинет и спальня находились рядом – стало чрезвычайно опасным: полковник мог ночью неожиданно войти в кабинет по пустячному поводу… Что делать? Москва ответила: идти напролом, на любой риск! Время было слишком серьезным! Я уходил на работу с пустыми карманами и, не имея прописки в Локарно, старался бывать там реже и ночью (приезжал на машине из Цюриха). Под мышкой у меня был подвешен пистолет… Но главным моим щитом являлась Рона в случаях, когда ей можно было присутствовать при фотографировании.

…С вечера она нарочно “забыла” в кабинете свой халат и теперь тихонько вышла якобы за ним. Работая в тончайших хирургических перчатках, я открыл сейф, вынул пачку документов и устроился за письменным столом – это было самое удобное место. Тик… Тик… Тик… – защелкал аппарат под мягким толстым платком с прорезью: я через прорезь следил за наводкой, платок заглушал щелканье затвора и скрывал вспышку света…

Мы услышали легкий шорох за дверью как раз в то мгновенье, после которого она распахнулась. Полковник стоял в дверях и сладко зевал… Он разом увидел всё – направленный в него пистолет, меня, фотоаппарат под черным бархатным платком, папку секретных документов на столе и позади всего этого – открытый сейф…

– Стрельба бесполезна: вы скомпрометированы, – произнес я по-немецки чужим и противным голосом, всеми силами имитируя английский акцент. – Вы проиграли. Закончим игру спокойно. Проходите дальше и ложитесь на ковер лицом вниз. Мы уходим первыми.

Но полковник уже пришел в себя. Потер лоб, как бы стараясь справиться с потоком мыслей. Вяло доплелся до кресла и повалился в него.

– Какая чепуха… Какая чепуха… Я уложу документы, запру сейф и сейчас же уеду в Цюрих. По дороге случится авария. Вы устройте похороны и оформите всё остальное. Поняли? О шпионаже ни слова. Я проиграл потому, что теперь не могу пристрелить вас обоих в моем доме. Поздно. И не к месту. Идите.

Полковник Вивальди свалился с машиной под откос. В сумке у сиденья нашли недопитую бутылку виски и стакан. Вскрытие тела обнаружило присутствие алкоголя в ткани мозга. Всё было устроено самоубийцей как полагается, и заключение полицейского расследования ничем не уронило чести покойного и не затронуло интересов закутанной в черную вуаль вдовы…

– Ну, всё. Ты свободна, Иола, – сказал я. Мы сидели в длинном и скучном кафе на Станционной улице в Цюрихе: я уезжал в Париж, она получила отпуск и решила провести его на юге Франции, у моря. – Кончился еще один эпизод, скверный, но не последний для нас. Впрочем, жизнь и работа разведчика из них и состоит.

Я закурил сигарету и отхлебнул глоток виски.

– После отдыха я уезжаю, – тихо сказала Иоланта.

– Куда, если не секрет?

– В Москву.

– Но…

– Оставь. Уговоры бесполезны. Я ухожу с этой работы. Я хочу стать в Москве тем, кем когда-то была в Праге, – маленьким счетным работником…»[255]

Не эти ли личные дела Быстролетов улаживал в Москве летом 1936 года? Где в этом рассказе фактическая основа, а что вымысел ради драматургии или маскировки? Мог ли Дмитрий Александрович нарочно придумать столь жестокую коллизию, потребовавшую, по его словам, жертву большую, чем если бы понадобилось отдать свою жизнь? Дальнейшее примирение выглядит скорее сценой из романа, нежели из жизни:

«Я опять хочу жить. Я отдохнула и чувствую себя как хорошо прочищенная, смазанная и заряженная винтовка. Оружие, милый, для того и существует, чтобы стрелять, не так ли?.. Мы сделали так много жестокостей, что были бы подлецами, если бы не идея, которой мы служим, и еще больше – мы были бы дураками, если бы сами приняли столько мук ни за что. Ведь мы солдаты Революции».

Ту же, по сути, историю, но в ином и смягченном виде Быстролетов изложил в приключенческой повести «Para Bellum». Место действия – Базель, действующие лица: советский разведчик Гай Манинг, графиня Маргарита Виктория Равенбург-Равенау (на самом деле помощница Гая) и итальянский офицер Гаэтано Мональди – курьер личной канцелярии Муссолини, разъезжающий между Берлином и Римом. По заданию Манинга графиня знакомится с итальянцем и крутит роман по всем правилам обольщения, постепенно разжигая страсть в своей жертве и каждый раз позволяя ей чуть больше, но в известных пределах. Побывав в гостях у Мональди, она запоминает планировку дома, местонахождение сейфа и подсматривает кодовую комбинацию, спровоцировав ухажера похвалиться своим тайником. Маргарита высказывает желание, от которой Гаэтано приходит в восторг – устроить настоящий итальянский обед. Манинг посещает дом под видом развозчика мяса, проникает в кабинет, быстро вскрывает сейф и фотографирует документы из курьерского портфеля. Обед удается на славу, Мональди предлагает графине руку и сердце, дело остается за малым, но непростым – раздобыть денег для свадьбы (покупка особняка и шикарная жизнь в Базеле затянули его в долги). Маргарита находит выход: она может устроить встречу с братом своей подруги, состоятельным человеком, который не откажет ссудить некоторую сумму.

«Утром следующего дня проконсул[256] принял Маргариту и Гая у себя в кабинете… Проконсул испытывал неловкость, не зная, с чего начать разговор о займе, но предупредительный молодой человек всё решил очень просто. Раскрыв свой большой деловой портфель, он без лишних слов выложил на стол пачку долларов.

– Здесь тысяча. Они ваши, вы их честно заработали… Это не подарок. Вы правда их заработали. Взгляните-ка сюда.

И с этими словами Гай разложил веером на столе фотографии шифровок, паспорта, офицерского билета и командировочного листа. Мональди смотрел и ничего не понимал. Между тем молодой инженер достал из портфеля еще одну пачку долларов, листок чистой бумаги и авторучку и молвил с приятной улыбкой:

– Тут еще тысяча. Ее вы получите, если позволите в следующий раз сфотографировать бумаги, которые повезете в Берлин. А когда вернетесь из Берлина, мы опять сфотографируем, и опять тысяча… Обратите внимание: фотографии вашего паспорта и командировочного удостоверения очень убедительно доказывают, что шифровки получены именно от вас. Даты на командировке сообщают, когда это произошло. Что будет, если об этом узнает гестапо и ваша итальянская ОВРА, вы, надеюсь, хорошо себе представляете… Но если вы согласитесь на наше предложение, можете жить в свое удовольствие и ничего не бояться…

– Чего вы от меня хотите?

– Возьмите перо, я вам продиктую… “Я, проконсул первого легиона милиции национальной безопасности Гаэтано Мональди, обязуюсь предоставлять для фотографирования документы личной переписки Гитлера и Муссолини за тысячу долларов в каждую поездку”. Подпись. Дата.

Проконсул, белый как мел, написал, поставил точку и сидел, не поднимая головы. Гай спрятал расписку в портфель…»[257]

Возможно, это наименее искаженное отражение реальных событий. Компрометирующие комбинации – типичное оружие разведчиков. Очень похожий пример, полностью анонимный, приводится в руководстве ПГУ КГБ СССР «Вербовка агентуры», отпечатанном «совершенно секретно» в 1969 году (вообще, многие описанные там приемы вербовки и работы с источниками взяты будто из практики Быстролетова, что не удивительно – у внешней разведки к тому времени накопился очень богатый опыт).

Книгу «Шелковая нить» Быстролетов задумывал «как надгробный венок всем нашим родственникам, вместе с нами прошедшим скорбный путь до края ночи». Ее стиль и содержание определены, помимо прочего, пафосом этого замысла. Повесть «Para Bellum», очищенная от личных эмоций, сочинялась с одобрения «органов» – ее публикация должна была показать мастерство и самоотверженность бойцов невидимого фронта. Но о самом болезненном там, разумеется, не говорилось. Тяжесть участия в тайной войне определялась не только ее рисками и даже не существованием за гранью обычной морали. А тем, что разведчик, постоянно переступая через себя, не представлял, как расценят и используют добытую им информацию в Центре, и пригодится ли она вообще. Ему оставалось лишь верить, что это важно, нужно и оправданно. А зачастую – без всякой рефлексии «просто делать свою работу»: только так в ней сохранялся смысл.

* * *

С появлением угрозы большой европейской войны возросла и значимость связей, возможностей и талантов агента Ганса.

Историю своей самой удачной операции в Германии Быстролетов описал дважды, и тоже по-разному. Если суммировать детали, то получается следующее.

Некая могучая химическая монополия, тесно связанная с американским капиталом, создала при своей штаб-квартире в Берлине бюро по сбору сведений об СССР. Поток добытой информации обрабатывался в засекреченном помещении, готовый материал держали в сейфах. За хранение документов отвечала женщина, фанатично преданная нацистской партии – немолодая, одинокая, подозрительная. Кто дал наводку, каким образом произошло знакомство – об этом Быстролетов умолчал. Логично, если это случилось на каком-либо курорте – например, швейцарском. Где еще, как не там, можно завязать непринужденный разговор? Как бы ненароком обаятельный венгерский граф обронил, что почти ничего не знает о рейхсканцлере Адольфе Гитлере. Наживка сработала – фрау охватило желание посвятить венгерского аристократа в великие идеи национал-социализма.

«Сначала возникла привычка. Потом привязанность… Всё должно было закончиться естественным финалом – браком. Нужно было только до венчания, для упорядочения денежных средств графа помочь ему кое-каким советом по части химической промышленности, в которую граф по своему легкомыслию вложил деньги. И ещё помочь спекульнуть на бирже… И ещё…»

Потом граф уехал в свой замок для подготовки к свадьбе и вдруг – о, ужас! – погиб на охоте. Коллега, которому Быстролетов передал контакт, показал невесте траурное извещение в газете. Этим дело не закончилось: в силу вступил компромат – факт передачи секретных сведений, поэтому линия получения информации продолжила исправно работать.

Спустя некоторое время Быстролетов вновь нанес визит в Берлин. И на входе в кафе, где у него была назначена встреча, увидел свою пассию – по другую сторону вращающейся двери. Оба буквально окаменели. Разведчик внезапно оказался в ловушке: сзади подошли три офицера СС, один резкий возглас – и арест неминуем. Но невеста-вдова не совладала с речью и забилась в истерических рыданиях. Эсэсовцы вбежали в кафе, наклонились к упавшей… И Быстролетов получил те несколько минут, которые нужны были, чтобы вскочить в такси и исчезнуть.[258]

Неназванная монополия – это, несомненно, крупнейший немецкий химический концерн «IG Farbenindustrie», создавший еще до прихода нацистов к власти совместный бизнес с американской «Standard Oil». В программе Гитлера по милитаризации Германии концерн занял одно из ключевых мест: его предприятия должны были обеспечить вермахт и люфтваффе синтетическим бензином, а военную промышленность – искусственным каучуком. А для германских разведслужб значимым подспорьем стало существовавшее при «Farbenindustrie» аналитическое бюро NW-7. Производственные и коммерческие интересы концерна охватывали всю Европу и обе Америки, поэтому руководители его главных зарубежных фирм и представительств были обязаны ежемесячно предоставлять NW-7 отчеты по политической и экономической ситуации, промышленному и военному потенциалу конкретных стран. Например, о тенденциях внутренней политики, составе и планах новых правительств, реакции на текущие международные события, государственных «черных списках», антинацистской и прогерманской пропаганде, о морских грузоперевозках и мощностях портов, авиационном сообщении и развитии дорожного транспорта, о поставках стратегических материалов в США, Великобританию и другие ведущие государства – в общем, обо всём существенном для деятельности «Farbenindustrie».[259] Собирать информацию об СССР, где концерн совсем не жаловали, бюро могло лишь опосредованно. И венгерскому графу она бы никак не пригодилась для игры на бирже. А вот данные, поступавшие к немцам из других стран, и особенно сведения о планах самой «Farbenindustrie», безусловно представляли большой интерес для советской разведки. Выбор же роли для операции был абсолютно обоснованным: правительство Венгрии в то время возглавлял политик с профашистскими взглядами, не скрывавший симпатий к Гитлеру и нацеленный на сближение королевства и рейха. Но даже с таким прикрытием проникновение в святая святых военной индустрии Германии означало смертельный риск.

Рассказ о другой чрезвычайно дерзкой операции не поддается расшифровке.

«Однажды в Берлине меня вызвал резидент и приказал срочно съездить в фашистский Рим и доставить оттуда в гитлеровскую Германию армейский газозащитный комбинезон и ручной пулемет. Через две границы! Это было очень серьёзное поручение. Я вызвал Пепика и Эрику, руководить операцией взялся Тэд[260]… Утром в Риме к вагону “люкс” экспресса Рим-Берлин явилась хорошенькая монахиня в форме ордена, помогающего больным, и служитель из американской больницы, тоже в форме. Они под руки вели скрюченного человека, укутанного с головой так, что из-под пледов торчал только желтый трясущийся нос. За этой троицей шел вышколенный молодцеватый слуга, который небрежно нес в руке элегантный, на вид полупустой саквояж, а на плече – высокую брезентовую, обшитую кожей сумку, из которой торчали металлические концы клюшек для игры в гольф. Сестра объяснила проводнику вагона, что больной – сумасшедший лорд, страдающий буйными припадками».[261]

В саквояже находился комбинезон, а в сумке среди клюшек – разобранный пулемет без рукояти. Фальшивый лорд (при подлинном британском паспорте) и его помощники рассчитывали на то, что итальянские чернорубашечники, швейцарские жандармы и эсэсовцы на германской границе не обратят внимания на багаж, а будут смотреть только на чокнутого англичанина, который кусается, когда чем-то раздражен.

Крайне рискованная операция прошла успешно. Но реально ли было пересечь несколько границ с таким грузом? И к чему было отправлять его в СССР через Берлин?

Советским разведчикам удавалось добывать не только чертежи, но и образцы стрелкового оружия и военной амуниции. Так, в 1934–1935 годах Военно-химическое управление РККА получило для изучения несколько образцов чешских и немецких армейских противогазов. Разведуправление РККА и ИНО ГУГБ при необходимости помогали друг другу. К выполнению какого задания был причастен Быстролетов? Гадать бесполезно: «Я описал действительные факты так, чтобы при проверке они оказались ложью и навели бы проверяльщика на неверный след».

* * *

В Англии агент Ганс не появлялся после гибели Олдхэма. Непонятно, почему он не принял связь с Маклейном. Но он знал и Кима Филби – первого в «Кембриджской пятерке», и его куратора – Арнольда Дейча.

Это знакомство Дмитрий Александрович законспирировал самым тщательным образом. В рукописи киносценария «Щедрость сердца», сочиненного в начале 1970-х, но так и оставшегося рукописью, есть примечательный фрагмент.

Зима 1936 года. Швейцария, фешенебельный горный курорт.

«По заснеженной дороге поднимаются два туриста… Они идут медленно, негромко ведя разговор большой принципиальной важности. Старший обдумывает каждое слово, младший говорит с жаром и заглядывает собеседнику в глаза, чтобы увидеть его чувства… Степан говорит спокойно и веско:

– Нам следует встречаться как можно реже, а поэтому будем говорить короче, по-деловому и в открытую. Товарищ Адриан, расскажите о себе всё, что можете…»

[Адриан объясняет, что он – гражданин Германии, состоятельный человек, владеющий плантациями в Африке, в поисках правды открыл для себя идеи социализма. У него есть единомышленники – люди с солидным положением в обществе, вместе они решили бороться с фашизмом: «В наши руки течет всё возрастающий поток информации – военной, политической, экономической; эти сведения мы хотели бы передавать в Москву».]

«– Товарищ Стефан! Дайте мне отеческий совет!

Степан вынимает трубочку из рта.

– От всего ума и сердца, уважаемый и дорогой друг!

– Скажите – оставаться ли мне вольной птицей или поступать на работу? Что полезнее?

– Путь один, Адриан! В совершенстве изучайте русский язык, проштудируйте массу книг по истории, политике, экономике и военному делу в России и Советском Союзе. Читайте всю текущую литературу о нас и затем поступайте в разведку.

– Что вы! Для чего?!

– Чтобы со временем стать главным специалистом по советским делам и признанным авторитетом в вопросах борьбы с коммунизмом…

Адриан оторопело смотрит на Степана. Он не просто изумлен – он растерялся от неожиданности. И вдруг начинает хохотать…

Степан, пыхтя трубочкой, говорит серьезно:

– Парадокс: стать во главе крестового похода против мира и свободы – это самое почетное место для антифашиста. Однако при условии, что он не трус, а борец, и всегда готов пожертвовать жизнью во имя идеи. Дайте руку, Адриан Филдинг!»[262]

В пояснениях к сценарию указано, что Степан – это Самсонов-Гольст. Однако в реальности он после 1931 года работал в центральном аппарате ИНО. Под оперативным псевдонимом «Стефан» действовал Арнольд Дейч. Полное имя Кима Филби – Гарольд Адриан Рассел. Много лет спустя Филби так вспоминал об установочных беседах с Дейчем:

«Когда он говорил со мной о перспективах будущей работы и упоминал о возможности моего поступления в британскую секретную службу, я думал, что он фантазирует. Возможно, так оно и было. Однако его фантазия стала реальностью».[263]

Филби успешно начал журналистскую карьеру, склонил к работе на СССР своих друзей – Дональда Маклейна, секретаря Foreign Office, и Гая Берджесса из радиовещательной корпорации BBC.

Сам Филби, вернувшись с войны в Испании, получил предложение от SIS и к 1941 году вырос до заместителя начальника контрразведывательного отдела. А в 1944 году его назначили шефом 9-го отдела, отвечавшего за противодействие коммунистическому влиянию. Потом были миссии в Стамбуле и Вашингтоне, подозрение в измене, снятие обвинений и командировка в Бейрут. В конце концов Филби раскрыли, он даже начал давать отрывочные показания – и в январе 1963 года бежал из Ливана на борту советского торгового судна. Спустя пять лет Центр разрешил ему издать в Нью-Йорке свои мемуары – КГБ таким способом показал Западу, насколько сильно служение идее.

* * *

Возможно ли о чем-то сказать очень много и в то же время – почти ничего?

В мемуарах Быстролетова африканским приключениям посвящена единственная строчка: «Я бывал в Африке наездами с 1920-го по 1935 год». Но он удивлял экзотическими историями сокамерников и лагерников – тому есть несколько свидетельств.

Его лагерная рукопись называется «Тэллюа, или начало одного путешествия». Начало – это Алжир, от побережья на юг, к нагорью Хоггар, туарегам и форпосту Иностранного легиона. Намечен и дальнейший маршрут: караванными тропами к озеру Чад, далее в Габон и Бельгийское Конго; финальный этап – поход в джунгли по реке Конго и ее притокам до Катанги, сердца тропической Африки. Продолжение Дмитрий Александрович написал уже на воле. Когда появилась возможность издать книгу, рукопись пришлось несколько изменить. Если прежде из Марселя отплывал успешный художник, уставший от иллюзий буржуазного мира и решивший «поиграть с огнем» в неведомых краях, то на страницах «В старой Африке» это отважный репортер-фотограф, командированный международным агентством печати. Опасное путешествие по колониальным странам, наблюдения за жизнью коренных народов и корыстными стремлениями белых людей – чиновников, промышленников, миссионеров – настраивают художника на протест, а фотографа – полностью преображают. Из аполитичного человека («Я хочу прожить жизнь с чистыми руками – и поэтому сознательно сторонюсь всякой борьбы, которая может их замарать») Гай ван Эгмонт превращается в поборника справедливости и отправляется на войну в Испанию.

Однако в собственноручных показаниях Быстролетова, данных на следствии, в списке стран, которые он когда-либо посещал, не значатся ни Алжир, ни Бельгийское Конго. Альбомы с африканскими фотоснимками у него якобы изъяли при аресте и не вернули после реабилитации. К следственному делу подшит акт об уничтожении некоторых изъятых вещей, в том числе «разных фотокарточек – 64 шт.». При этом уцелело несколько рисунков, сделанных гуашью, тушью и цветными мелками: портреты туарегов и жителей тропической Африки (с пометкой «ДБ 32»), сенегальского стрелка в каске («ДБ 35») и араба-магрибца в высокой красной феске («Д.Быстролетов 1935»). Авторство и даты, без сомнения, поставлены постфактум, а рисунки выполнены в Москве по памяти или с привезенных фотографий. Завершив нелегальную работу, Быстролетов занимался в художественном институте, сохранился его учебный альбом: анатомические наброски, эскизы обнаженной женской натуры и среди них – три фигуры солдат французских колониальных войск.[264]

В его африканских повестях трудно отделить вымысел от воспоминаний, фантазийную линию от документальной. По стилю они похожи на сочинения Жюля Верна, где географические, этнографические сведения и наблюдения натуралиста вплетены в авантюрную фабулу. Быстролетову верили так же, как и знаменитому романисту, умевшему весьма убедительно рассказывать о местах, где никогда не был.

«Он бежал из Европы в глубину африканских джунглей, спасаясь от провала. Об этом Д.А. неоднократно рассказывал мне в таких подробностях, придумать которые невозможно», – настаивал бывший з/к Залман Амдур, познакомившийся с осужденным разведчиком в Сибири.[265]

Чтобы пересечь половину Черного континента, даже подготовленному путешественнику понадобилось бы не менее полугода. Слишком большой срок, на который нельзя забросить шпионские дела.

В завершенной книге нет описания пути из Сахары в тропики – действие второй части начинается сразу в Конго. Вероятно, были два разных «наезда»?

В конце 1932 года, после гибели Олдхема, у агента Ганса могла возникнуть нужда на время исчезнуть из Европы. Как, почему и в какой роли три года спустя (когда активно эксплуатировалась линия Мага и не только) он оказался в Леопольдвилле? Добраться до Хоггара можно было с помощью агентства «Thomas Cook», как и говорится в «Тэллюа». Но экспедиция в джунгли – совсем другая история. Ван Эгмонту приходится выправлять разрешение у губернатора Бельгийского Конго – в обмен он соглашается негласно собрать информацию о районе Итурийских лесов, где предполагалось наличие нефтяных залежей. Но зачем автору книги понадобилось в реальности пробираться в земли пигмеев? Или вторая часть – это творческая мистификация?

Убедительность романов Жюля Верна основывалась на тщательном подборе и изучении научных сведений и свидетельств путешественников. Дмитрий Быстролетов взялся за продолжение «одного путешествия», когда работал переводчиком в ВИНИТИ – кладовой знаний АН СССР. Для «Реферативного журнала. География» он составлял списки зарубежных публикаций, в том числе и по Африке. А законченную рукопись показал не абы кому.

«Решено: я пойду в редакцию журнала “Азия и Африка сегодня”. Там есть и специалисты, и отдел Академии Наук. Это явится для меня настоящей пробой: если видевшие Африку люди забракуют, тогда и к не видевшим соваться нечего».

«Быстролетов пришел в редакцию “с улицы”, как говорили о таких нежданных-негаданных авторах, – вспоминал доктор исторических наук Аполлон Давидсон. – Принес большую рукопись – путешествие голландского художника по Тропической Африке, по Сахаре и Конго, о встречах с туарегами, с пигмеями… Литературы о том времени – чтобы как-то проверить, реальная ли показана общая картина, нет ли каких-то нелепиц в описании тогдашней обстановки, – у нас не было. Так получилось, что книги о Конго конца XIX в. и даже 1920-х гг. в московских библиотеках были, а вот о конце 1930-х[266] не оказалось. Вдруг какая-то грубая ошибка? И кто-то все-таки заметит. Осрамится редакция. Да и автор-то странный. Нигде раньше не печатался. Известного имени у него нет… Спасли положение Том Колесниченко, Лёва Володин и Коля Хохлов. Том и Лев побывали в Конго в конце 1960-го, Николай чуть позже. Конечно, это не 1936-й. Но все-таки они могли подтвердить, что описания природы, людей, обычаев у Быстролетова вполне правдоподобны…[267] И тогда решили – печатать!».

Но не всю книгу, а только вторую часть и в сокращенном виде. Поделенная на очерки, она увидела свет в 1963 году в семи выпусках журнала под названием «По следам одного путешествия». И никаких замечаний редакция не получила! Более того, Дмитрия Александровича пригласили выступить на радио и в Доме ученых.[268] Проявило интерес издательство «Советский писатель» – рукопись, правда, мурыжили более десяти лет.

Если конголезская история была мистификацией, то она прошла самую взыскательную проверку (настоящий разведчик должен уметь создавать подобные легенды). Но в таком случае зачем понадобилось подкреплять ее упоминанием в книге «Испытание одиночеством», которую автор и не надеялся когда-либо опубликовать? Воспоминания об Африке, по словам Быстролетова, помогли вытерпеть тяжелейшее заключение в Сухановской тюрьме:

«Широко открытыми глазами я смотрю в стену и совершенно ясно, в мельчайших подробностях вижу небольшое озеро в экваториальном лесу – нависшие над горячей бурой водой деревья и купающихся коричневых пузатых человечков: это – пигмеи, самые маленькие люди на земле…»[269]

Личность и биографию Гая ван Эгмонта он частично срисовал с Генри Пика. А что с самого себя? Вот главный герой размышляет о своем неуемном характере:

«Всю жизнь мне приходилось наблюдать внутри себя иногда мирное, но чаще полное раздоров сосуществование целой кучки разных людей».

Примеряет походную экипировку:

«Я стоял и смотрел в зеркало – и как будто бы видел там отражение своей юности: залитые солнцем палубы, белые гребни волн и веселую игру соленого бриза пестрым флажком на мачте».

Сходит на берег в порту Алжира:

«Где люди, там всегда есть что посмотреть и послушать!»[270]

Наблюдательность везде и всегда – одно из главных качеств успешного разведчика.

* * *

«Он был хорош, как Кларк Гейбл, только русоволосый…»

Этот американский киноактер в то время считался едва ли не самым красивым мужчиной в мире, пресса именовала его королем Голливуда. Эмигрантка Шарлотта Моос не удержалась от мысленного сравнения, когда познакомилась с Дмитрием Быстролетовым. В своих письменных показаниях, данных MI5 в 1940 году, Моос интерпретировала его фамилию как Buistroleto и упорно называла Джоном. Вероятно, так он и представился при первой встрече в Амстердаме, куда Шарлотта приехала, еще не догадываясь, во что ввязался ее лондонский кавалер – связник советской разведки.

Ирландец Брайан Гулд-Верскойл – в обычной жизни инженер-электрик из корпорации BBC – состоял в молодежной организации Компартии Великобритании, симпатизировал СССР и учил русский язык. Его старший брат Нейл, убежденный коммунист, эмигрировал в Советский Союз в 1932 году. Брайан трижды гостил у него в Москве, мечтая как-нибудь стать гражданином государства рабочих и крестьян. Во время последнего визита с ним и пообщались люди из ОГПУ, снабдив парижским адресом для связи.

«Он идеализировал жизнь в России… Его иллюзии даже перевешивали мои»,

– отмечала Моос, бежавшая из гитлеровской Германии вместе с мужем, экономистом по профессии и коммунистом по взглядам. Брайан и Шарлотта познакомились в лондонском «Linguists Club» – ирландец учил немецкий, ей требовалось подтянуть английский. Приятельские отношения переросли в близкие.

В начале октября 1935 года Гулд-Верскойл предложил провести с ним уикенд в Париже. По прибытии он встретился с каким-то человеком, якобы обещавшим помочь перебраться в Россию. В ноябре Брайан взял подругу с собой в Амстердам. Здесь круг контактов оказался шире, и он уже не скрывал их: Быстролетов, то есть Джон – именно с ним была встреча в Париже, Кривицкий – его фамилию Шарлотта узнала позднее по публикациям в газетах, некая дама-фламандка и русский мужчина, приехавший из Америки и явно неравнодушный к алкоголю (не исключено, что Кавецкий, отличавшийся той же склонностью). Вместе с ними Брайан ненадолго съездил в Гаагу (вероятно, потому что там под крышей антикварного магазина базировалась резидентура Кривицкого) и вернулся в превосходном настроении. Шарлотте он рассказал, как по пути на вокзал и обратно на пару с Джоном декламировал Шекспира, а в подходящий момент спросил: могла бы его подруга тоже поехать в СССР? – и получил согласие.

А потом в Лондоне начались странные встречи. Брайана зачем-то навестила та самая фламандка (много лет спустя британская контрразведка опознала в ней Жермину Шнайдер – связную советской разведывательной сети «Красная капелла»[271]). В другой раз он упомянул, что виделся с лучшим другом главы британской разведки. Был еще и загадочный «кто-то», о котором Моос немножко узнала уже в Москве, – родом из Венгрии, приехал в Англию из Голландии и открыл какой-то бизнес, по-русски его имя звучало как Федор.

В конце февраля 1936 года Гулд-Верскойлу внезапно понадобилось уехать из Лондона. В момент его прощания с Шарлоттой на вокзале в открытое окно купе заглянул некий старичок и попросил доставить в Париж подарок – портрет недавно коронованного Эдуарда VIII. Брайан охотно принял большой сверток. Он выполнял первое секретное задание – по всей вероятности, вез Теодору Малли партию документов от шифровальщика Кинга. В Париже резидент познакомил его с Генри Пиком – представил как связника на случай приезда Пика в Англию. Гулд-Верскойл также получил фальшивый паспорт, с которым и пересек границы до СССР. Но прежде отправил письмо подруге. Следуя его указаниям, Шарлотта приехала в Вену, получила советскую визу в отделении Интуриста и в середине апреля сошла на перрон в Москве.

«Я нашла работу переводчика благодаря немецким друзьям моего мужа, но Брайан ничего не делал, – вспоминала Моос. – В начале мая Брайан взял меня с собой к Джону на дачу на севере Москвы. Джон, вернувшийся на родину после 17 лет отсутствия, выглядел удрученным… Он жил на даче со своей престарелой матерью и женой Миленой, работавшей вместе с ним. Она была чешкой, страдала острым туберкулезом – действовало только одно легкое… Джон и Милена по-дружески спросили, нравится ли мне в России. Я ответила откровенно, чему они сильно удивились, хотя моя критика, похоже, совпадала с их собственным мнением… Джон отругал меня за письма, которые я посылала своему мужу (у меня всё еще была иллюзия, что каждый волен писать то, что хочет), за несогласованную смену комнаты[272]. Он называл меня “госпожа доктор” из-за моего критичного отношения к СССР и прямо говорил, что за такие слова можно получить ссылку в Сибирь. В то же время сам он был в плохом настроении, особенно из-за болеющей жены, которой приходится жить на убогой даче. Там мы гостили только еще один раз…»[273]

Шарлотта пробыла в Москве до октября 1936 года. Однажды Брайан позвонил ей в Лондон из Парижа. Затем стали приходить письма из Испании, где полыхала гражданская война. Вскоре эта ниточка оборвалась. Гулд-Верскойл исчез.

А в апреле 1940 года Шарлотту арестовали: невозвращенец Вальтер Кривицкий (о причинах его бегства на Запад будет сказано дальше) сообщил MI5, что миссис Моос – вероятно, агент ОГПУ. В тюремной камере она написала довольно откровенные показания, опровергая свою причастность к шпионажу и настаивая, что Брайан в итоге отказался работать на советскую разведку, а в Испанию поехал бороться с фашизмом. Это совпадало со словами Кривицкого: Гулд-Верскойл был шокирован, когда узнал, что пакет, который он перевозил по заданию Малли, содержал секретные документы из Foreign Office; в Испанию его отправили радистом советского посольства, там же арестовали по подозрению в принадлежности к троцкистам и вывезли в Москву. Британские власти, тем не менее, сочли нужным интернировать Моос за неблагонадежность. Лишь благодаря заступничеству ряда лиц, знавших ее и мужа – сотрудника Оксфорда, Шарлотте вернули свободу. Судьба ее сердечного друга сложилась трагично: осужденный на восемь лет заключения, он окончил свои дни в лагере под Оренбургом.

Англичане, наверное, могли бы вновь связаться с Кривицким и расспросить о людях, упомянутых Моос. Однако представить не могли, что Buistroleto и Галлени из показаний Вальтера Кривицкого – один и тот же человек.

Бывший советский резидент, обосновавшийся в США, посетил Лондон по приглашению MI5 зимой 1940 года. Результатом многочасовых бесед с ним стал внушительный отчет о структуре, целях и методах работы советской разведки, а также список агентов и резидентов (надо сказать, по большей части вышедших или выведенных из игры). Кривицкий раскрыл покойного Олдхема и его куратора – агента с оперативным псевдонимом Ганс и паспортом на фамилию Галлени, действовавшего под прикрытием фирмы GADA. «Хорошо образованный и красивый мужчина», и очень осмотрительный: однажды Галлени, следуя поездом из Лондона на континент, оказался в одном вагоне с правительственным курьером; когда тот на некоторое время вышел из купе и попросил присмотреть за его сумками, агент к ним даже не притронулся – он не поверил, что незнакомцу просто так доверят ценную почту. Почувствовав, что Олдхем со своим алкоголизмом вскоре будет бесполезен, Галлени вытащил из него информацию о потенциальных объектах вербовки среди коллег – так источником советской разведки стал шифровальщик Джон Кинг; с ним начинали работать голландец Генри Пик и русский – бывший моряк, прежде живший в Соединенных Штатах, потом Кинга взял на себя Теодор Малли.[274]

Набросав в общих чертах биографии Малли, Пика и Давидовича, беглый резидент не сообщил ничего существенного о личности агента Ганса – хотя назвал даже адрес парижской гостиницы, где жил Быстролетов. У Кривицкого имелись какие-то резоны сохранить инкогнито бывшего коллеги. В MI5 отождествили Галлени с непойманным Джо Пирелли. Личность John Buistroleto осталась нераскрытой.

Дмитрий Александрович, наверное, посмеялся бы, если бы узнал, что контрразведчики попытались идентифицировать его как Сергея Басова. Парижского связника-нелегала, вернувшегося в Соединенные Штаты, взяли на заметку после того, как Кривицкий засветил его в своих показаниях. В конце 1940-х американцы заподозрили Басова, служившего третьим помощником капитана торгового судна, в шпионаже в пользу СССР. Англичане поделились с ФБР информацией, в том числе выписками из показаний Моос, указав на ряд схожестей в скупых биографических сведениях и словесных портретах John Buistroleto и Serge Bassow. Правда, в конце этой справки отмечалось: «Судя по фотографии, он не особенно похож на Кларка Гейбла».[275]

* * *

Несколько недель для улаживания личных дел не принесли Быстролетову облегчения.

На исходе лета 1936 года старший майор госбезопасности Борис Берман получил тревожное письмо из Европы:

«Уважаемый товарищ Артем, я устал, не здоров и работать дальше без серьезного отдыха не могу. Я чувствую изо дня в день растущий недостаток сил, естественно понижающий качество работы, вызывающий неряшливость в технике. Кроме того, на почве переутомления появились симптомы болезни, которой я болел в 1922–1923 годах, – депрессии. В моих руках дело большой важности и судьбы нескольких человек. А между тем на меня давят усталость и периоды депрессии, я работаю только нервами и напряжением воли. Без малейшей радости успехов и любви к делу, с постоянной мыслью – хорошо бы вечером лечь и утром не подняться. Я нахожусь за границей 17 лет, из них на нашей работе 11 лет, в подполье 6 лет. Неужели этого недостаточно для получения смены?»

Беспощадное и безоговорочное одиночество. Так Артур Артузов в порыве откровенности с самим собой – в личном дневнике – определил работу разведчика-нелегала.[276]

Сомнения иногда посещали Быстролетова во снах. Как-то раз привиделся морской берег, свинцовые тучи и волны, с протяжным гулом разбивавшиеся о скалы.

«Она сидела в седле прямо и гордо, ветер крутил золотые кудри, темные глаза пристально глядели вдаль…

– Всем своим существом я чувствую влечение к вам и в то же время понимаю, что вы – враг. Художник, моряк, медик, юрист, прожигатель жизни и бродяга – казалось бы, какая одаренная натура! Но если бы вы были тем, чем кажетесь! С болью я чувствую, что это – маски. Когда вы снимаете одну, под ней неизменно обнаруживается другая. Настоящего человеческого лица не видно. Кто же вы, граф Переньи? Знаете ли вы это сами?.. Я давно наблюдаю за вами. И всегда вижу за выражением любого чувства на вашем лице только настороженность и холодное внимание. Ваши глаза выдают вас, граф, – они настоящие. В них нет ни добра, ни зла, потому что вы стоите по ту сторону морали… Горячий мир чувств, та жизнь, ради которой существуют другие люди и ради которой единственно стоит жить, пройдет мимо вас. Пока они кажутся вам смешными: все эти человеческие увлечения, порывы, страдания, ошибки, любовь. Но однажды вы поймете свою нищету и захотите стать таким, как все. Тогда вы сорвете с себя все маски, все-все, и убедитесь, что под ними ничего нет…»[277]

Товарищ Артем ответил:

«Прошу вас набраться терпения и побыть на этой работе еще месяца полтора-два… Я вынужден, несмотря на понимание того, что могу вам причинить несколько неприятных секунд, заявить, что эти мысли полного упадничества совершенно недостойны нашего работника, вне зависимости от того, в каких бы тяжелых условиях и с какими бы нервами он ни находился на работе… Бросьте уныние и оставшимися двумя месяцами не пачкайте всю вашу большую многолетнюю работу в прошлом».[278]

* * *

Пожалуй, самая глубокая тайна агента Ганса – вовлеченность в борьбу со Львом Троцким.

Лидер большевистской революции с момента изгнания из СССР доставлял огромное беспокойство Сталину. Пуб-личные московские процессы второй половины 1930-х проводились не только ради чистки партийных рядов, но и с целью опорочить Троцкого в глазах сторонников по Международной коммунистической лиге. Его сын Лев Седов – издатель «Бюллетеня оппозиции» – с 1935 года был «под колпаком» ИНО НКВД, планировалось даже его похищение. Слежку за Седовым вели агенты Сергея Эфрона[279]. По свидетельству Залмана Кауфмана, сидевшего вместе с Быстролетовым в Озерлаге, тот упоминал об участии в убийстве сына Троцкого[280]. Лев Седов публично заявлял, что обладает отличным здоровьем, не склонен к депрессии и в случае внезапного ухода из жизни виновников следует искать в лагере сталинистов. В феврале 1938 года он скончался после удаления аппендицита в частной парижской клинике. Троцкий не сомневался, что гибель сына – дело рук агентов Сталина. Однако это было не более чем совпадением. Когда начальник ИНО Сергей Шпигельглас оказался в тюрьме НКВД, то на допросах уверял – спецгруппа внешней разведки, сумевшая внедрить своего человека в окружение Седова и похитить архив Троцкого, не имела отношения к этой смерти.[281]

Связь Быстролетов-Троцкий можно было бы принять за фантазию, если бы не еще одно странное свидетельство. В 1965 году Дмитрий Александрович показал часть своих мемуарных сочинений заведующей отделом рукописей Государственной библиотеки им. Ленина Сарре Житомирской. Как историка, ее

«…более всего взволновало описание роли, отведенной автору в подготовке убийства Троцкого. Оно показывало, какой широкой и многовариантной была эта операция. Легко представить себе, как меня тогда потрясло прочитанное. Ведь мы еще ничего не знали, кроме самого факта убийства и имени Рамона Меркадера, а об организации убийства советскими спецслужбами могли только догадываться».[282]

Но в уцелевших экземплярах рукописей Быстролетова о покушении на Троцкого нет ни слова. Как известно, смерть настигла основателя IV Интернационала в 1940 году в Мексике. И всё же… Подготовка покушения начиналась, когда Троцкий еще не покинул Европу, а резидент Ганс не был уволен из ИНО. Возможно, исчезнувшее «описание роли» – тот самый случай, когда нет дыма без огня?

Осенью 1936 года Дмитрию Быстролетову позволили сдать дела. Он оставил в Париже шикарный «фаэтон», на котором объездил пол-Европы. В Берлине впервые за много лет оформил в консульстве визу на свою настоящую фамилию. Еще сутки в пути – и больше не нужно носить никаких масок, постоянно быть настороже, жить в раздвоении личности: одно «я» притворяется, другое контролирует выполнение задачи. Он наконец-то сможет ходить в кинотеатры и музеи не потому, что там удобно назначать явки, и общаться с людьми – просто так…

В те дни, когда Быстролетов ждал разрешения вернуться в Москву, первый человек в партии, вершившей судьбу шестой части мира – а косвенно и всего света, – отдыхал в санатории в Сочи. 25 сентября Сталин отправил телеграмму в Кремль:

«Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение тов. Ежова на пост Наркомвнуделом. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока».

На следующий же день назначение было утверждено. Николая Ежова, истово боровшегося за чистоту большевистских рядов и воплощение директив ЦК во главе Комиссии партийного контроля, оставили в прежней должности, наказав ему девять десятых своего времени отдавать НКВД. Член Политбюро Каганович писал Орджоникидзе, лечившемуся в Кисловодске:

«Это замечательное, мудрое решение нашего руководителя назрело и встретило прекрасное отношение в партии и стране. Ягода безусловно оказался слабым для такой роли: быть организатором строительства [дорог и каналов] – это одно, а быть политически зрелым и вскрывать своевременно врагов – это другое… У Ежова, наверняка, дела пойдут хорошо».[283]

И товарищ Ежов оправдал доверие.

Глава шестая

«Приговор окончательный…»

Красная площадь была заполнена людьми – вся, от края до края. Москвичи толпились и за Историческим музеем, на Манежной площади до самой улицы Горького. Многие пришли с транспарантами: «Расстрелять бешеных фашистских псов!», «Стереть изменников с лица земли!», «Приговор суда – приговор народа!». Вечер 30 января 1937 года выдался ледяным, но двести тысяч человек терпеливо внимали гневным речам с трибуны мавзолея. Мощные лучи прожекторов разрезали тьму, освещая то красные флаги, то огромный портрет Сталина. Из репродукторов гремело:

«Презренные предатели, руководимые заклятым и злейшим врагом народа Троцким, посягали на великие завоевания нашей родины, хотели залить советскую землю кровью рабочих и крестьян для восстановления власти капиталистов, помещиков и кулаков. Эти жалкие и ничтожные твари, взбесившиеся от ненависти к победившему социализму, пытались осуществить свои разбойничьи планы штыками японских и германских империалистов путем провокации войны… С лютой подлостью, с самым изощренным коварством эти наемные холуи фашизма убивали рабочих и красноармейцев, совершали диверсии в промышленности и крушения на транспорте, организовывали террористические акты против руководителей партии и правительства. Но просчитался подлейший враг. Советское правосудие настигло, разоблачило и раздавило троцкистскую гадину… Еще сильнее сплотим свои ряды вокруг партии Ленина – Сталина, вокруг сталинского Центрального Комитета партии, вокруг вождя коммунизма товарища Сталина, еще выше поднимем революционную бдительность в борьбе с врагами народа… Товарищи, кто за эту резолюцию? Принята единогласно!»

Дмитрий Быстролетов вернулся в страну, где потрясения не закончились. Чем успешнее шло строительство социализма, тем напряженнее велась борьба с внутренними врагами.

Из иностранных газет он знал о «Процессе шестнадцати»: в августе 1936 года перед судом предстали видные большевики из бывшей партийной оппозиции (в том числе соратники Ленина – Зиновьев и Каменев) и несколько коммунистов-эмигрантов из Германии. Почти все они «признались» в подготовке покушений на руководителей ВКП(б) и советского государства. Всех приговорили к высшей мере наказания. Этот «Антисоветский объединенный троцкистско-зиновьевский центр» оказался первым из вскрытых чекистами чудовищных гнойников, затмивших прошлые контрреволюционные заговоры.

В январе 1937 года состоялся процесс над организаторами «Параллельного антисоветского троцкистского центра», многие из которых занимали высшие посты в наркоматах. Обвиняемые публично давали показания о своей преступной деятельности: шпионаже, вредительстве и диверсиях в промышленности и на железных дорогах, подготовке убийств Сталина, Молотова, Кагановича, Ворошилова, Орджоникидзе, Ежова, Жданова – так они «надеялись подорвать» экономическую и военную мощь СССР, «помочь» иностранной агрессии и, в конечном счете, «свергнуть» советскую власть.

Заговорщиков расстреляли, но нити разоблачений потянулись дальше.

4 апреля «Правда» и «Известия» сообщили об аресте прежнего наркома внутренних дел Генриха Ягоды. Фамилии, появлявшиеся в газетах, были лишь верхушкой айсберга. В Москве ордера на аресты выписывались десятками в сутки. Враги находились повсюду.

«Придя на работу, сотрудники каждого учреждения подсчитывали, кто исчез за ночь; заместители занимали кресла начальников, а потом исчезали в свою очередь… В разговорах с женой я только разводил руками: “Откуда у нас столько изменников и шпионов?”»[284]

Быстролетов временно числился в резерве и служил согласно старой должности – переводчиком, в 10-м отделении ИНО ГУГБ (научно-техническая разведка). Ему выделили квартиру в ведомственном доме в поселке Сокол; жалования хватало, чтобы содержать семью – жену и старенькую маму, приехавшую из Анапы. В Москве у него не было друзей – только начальники. Женька Кавецкий после секретной командировки в Америку получил увольнение и уехал в Одессу, где стал капитаном теплохода. Быстролетова отпускать не собирались. Аттестовали на звание старшего лейтенанта госбезопасности. Базаров, Малли и Порецкий прислали из-за кордона рекомендации для вступления в ВКП(б):

«За время работы с тов. Быстролётовым я имел случаи видеть, как он, имея разрешение прервать работу из-за наличия непосредственной серьезнейшей угрозы его личной свободе, не прервал ее, а оставался на работе до тех пор, пока не доводил ее до конца. Исключительно добросовестный в проведении возложенных на него задач и исполнительный, он заслужил доверие к себе. Борис Базаров»;

«Работая с т. Быстролётовым, я убедился не только в его дисциплинированности, способности и старательности, но и в его безусловной преданности партии, находясь вне которой он всегда чувствовал себя связанным с нею. Весь образ его жизни, его личные интересы, как и методы и приемы его работы, определялись тем, что он чувствовал для себя обязательными те нормы, которыми определяются поступки и мышление партийца. Теодор Малли».[285]

Но на Лубянке творилось что-то немыслимое. Новый начальник ГУГБ Фриновский на собрании партийного актива во всеуслышание назвал Артузова шпионом. Одного из создателей советской внешней разведки еще в январе 1937 года сняли с должности замначальника Разведуправления РККА и по указанию Ежова назначили научным сотрудником Учетно-регистрационного отдела ГУГБ. В ночь на 13 мая, сразу после злополучного собрания, его арестовали. На допросах в Лефортовской тюрьме Артур Христианович продержался две недели и в конце концов «решил встать на путь полного признания преступлений»: да, он шпионил в пользу французской, немецкой, английской и польской разведок (немцам «передавалось всё более или менее ценное») и активно участвовал в контрреволюционном заговоре внутри НКВД, который возглавлял Ягода.

Бывшие коллеги Артузова не знали о его показаниях, но ничего хорошего, разумеется, не предполагали. Когда оперативники пришли за Феликсом Гурским – начальником 10-го отделения ИНО, тот стремительно открыл окно своего кабинета и бросился вниз.

Люди Ежова теребили разведку выборочно: легального резидента в Берлине Бориса Гордона взяли вскоре после вызова в Москву, а Теодора Малли, вернувшегося из Англии, не тронули. Из Парижа отозвали и арестовали руководителя нелегальной резидентуры Станислава Глинского, тогда как Борис Базаров продолжал руководить разведсетью в Нью-Йорке. Начальник ИНО Слуцкий лишился помощника – майора Самсонова-Гольста, «уличенного» в шпионаже. По обвинению в шпионской деятельности забрали Карла Силли – начальника 1-го отделения ИНО, отвечавшего за Германию, Италию и Чехословакию.

17 июля 1937 года Игнатий Порецкий передал через парижское полпредство пакет в Москву.

«В ЦК ВКП. Письмо, которое я вам пишу сегодня, я должен был написать уже давно, в тот день, когда “шестнадцать” были убиты в подвалах Лубянки по приказу “отца народов”. Я тогда молчал, я не поднял голоса протеста и при последующих убийствах, и за это я несу большую ответственность. Велика моя вина, но я постараюсь ее загладить, быстро загладить и облегчить этим свою совесть. Я шел вместе с вами до сих пор – ни шагу дальше. Наши дороги расходятся! Кто теперь еще молчит, становится сообщником Сталина и предателем дела рабочего класса и социализма».

Адресат не затянул с ответом. Вечером 4 сентября неподалеку от Лозанны полицейские обнаружили изрешеченное пулями тело мужчины, в котором опознали разведчика-невозвращенца Рейсса.

Вальтер Кривицкий, опасаясь за свою участь, запросил у французского правительства политического убежища. Его заявление цитировали газеты:

«Встав перед выбором, идти ли мне на смерть вместе со всеми моими старыми товарищами или спасти свою жизнь и семью, я решил не отдавать себя на расправу Сталину».[286]

Сразу два бывших куратора деятельности агента Ганса оказались «предателями». Вопрос о приеме в партию сразу завис – пока по формальной причине: минус одна рекомендация. Оформление звания тоже притормозилось. Тем не менее, Быстролетова привлекли к важному делу. Слуцкий по указанию Сталина формировал специальные курсы для подготовки разведчиков – Школу особого назначения НКВД. Пока готовилось ее открытие, опытные нелегалы составляли учебник, и Быстролетов написал две главы – «Конспирация» и «Легализация».

Знал ли он об убийстве Порецкого? Возможно, поскольку общался в Москве с Леппиным, причастным к организации покушения. Швейцарская полиция, расследуя убийство совместно с британскими спецслужбами, предположила, что Йозеф Леппин – по всей вероятности, агент Пауля Хардта, – выманил Рейсса на доверительную встречу в Лозанну. А утром 4 сентября сообщил ему телеграммой о переносе встречи на несколько дней. У НКВД нашлась другая приманка – Гертруда Шильдбах, давняя подруга Порецкого, которую сопровождал киллер с паспортом на имя Франсуа Росси. Они остановились в одном отеле и оба не вернулись в день убийства, бросив свои вещи. Леппин объявился в Лозанне утром 5 сентября и тем же вечером поспешно съехал из гостиницы.[287] Это было последнее дело Пепика перед приездом в СССР.

В сентябре Быстролетов отдыхал в санатории НКВД в Хосте, а затем отправился в Карелию. Начальник ИНО готовил Ганса к новому заданию. Ему сделали паспорт на имя Джона Венто – уроженца Финляндии, гражданина Канады с 1913 года, женатого на Айли Венто из Чехословакии. Датой выдачи документа выбрали 28 сентября 1932 года. Отдельная запись сообщала, что у супругов Венто есть пятилетний сын Энсио. Фотография мальчика была вклеена в паспорт – как известно, семейные люди с детьми вызывают больше доверия. Личность господина Венто была удостоверена подписью сэра Брабазона, генерал-губернатора Канады (к тому моменту ушедшего в отставку).

«Так как паспорт, по которому мы должны были выехать в Японию и дальше, был канадский на имя инженера-лесовика, то нас отправили в Карелию для ознакомления с лесными разработками и заготовления фотографий, нужных для наших чемоданов при осмотре границы и на случай негласного обыска в гостинице, – объяснял Быстролетов в «Путешествии на край ночи». – Мы снимались на фоне леса и бревен в канадских костюмах, с канадскими газетами или с банкой канадских консервов в руках».[288]

Однако в паспорте в графе «Профессия» на самом деле значилось «Художник», и Мария Шелматова, вероятно, должна была остаться в Москве (ведь она не могла взять с собой фиктивного сына). В повести «Залог бессмертия» представлена иная версия:

«Я получил задание – под видом голландца выехать с женой в Нидерландскую Индию, купить там плантацию и вступить в голландскую профашистскую партию, затем перебраться в Южную Америку и вступить там в местную организацию гитлеровской партии, а затем, как фанатичный последователь фюрера, явиться в Европу, где на случай войны с Германией меня свяжут с очень важным источником в генштабе вермахта. В моем присутствии доклад об этом назначении сделал Н.И.Ежову начальник ИНО А.А.Слуцкий… Ежов внимательно выслушал, взял синий карандаш, размашисто написал на первой странице доклада: “Утверждаю”, потом сказал мне: “Мы даем вам наш лучший источник. Цените это… О матери не думайте – мы во всём ей поможем. Спокойно поезжайте за границу. Помните: Сталин и Родина вас не забудут”. Обнял, три раза поцеловал в губы и щеки. Я вышел взволнованный и воодушевленный».[289]

Но у ИНО не было агента в германском генштабе. Самый высокопоставленный источник служил в гестапо – начальником отдела контрразведки на военных предприятиях. Имелся ценный осведомитель в отделе связи министерства авиации – в чине обер-лейтенанта. Связи с берлинскими источниками успешно поддерживал нелегальный резидент Василий Зарубин. Да и могла ли маска художника из Канады служить надежным прикрытием для разведработы в нацистской Германии? Возможно, Джону Венто предстояло ехать в Англию? После отъезда Малли, а затем и Дейча лондонская сеть, состоявшая из нескольких ветвей, осталась без куратора; легальному резиденту – атташе полпредства СССР – было не по плечу взять ее полностью на себя.

Долгая зарубежная командировка стала бы для Быстролетова спасением, несмотря на все ее риски. Однако богине судьбы надоело плести нить жизни потомка графа Толстого, и она отбросила пряжу в сторону, перепутав ее с нитями других таких же внезапных несчастливцев.

* * *

Партячейка московского авиационного завода им. Фрунзе решала вопрос чрезвычайной важности. Начальник цеха № 8 Давид Эвенчик был уличен в сокрытии своего эмигрантского происхождения и связях с врагом народа Чаромским. По правде говоря, Эвенчик ничего не скрывал, в отделе кадров имелись сведения: до 1925 года он жил в Чехословакии, окончил машиностроительный факультет Высшей технической школы в Брно, состоял в Союзе студентов-граждан СССР; оказавшись в Москве, получил направление в Авиатрест. На завод № 24 его взяли инженером-практикантом, а уже в 1931-м сделали замначальника механического цеха. Завод им. Фрунзе выпускал двигатели для самолетов, и работу его конструкторского бюро курировал Центральный институт авиационного моторостроения. Кто же знал, что главный конструктор ЦИАМ Чаромский – скрытый контрреволюционер и троцкист…

Общим голосованием Давида Эвенчика исключили из ВКП(б). А 16 сентября 1937 года на всякий случай уволили с завода. И не «ошиблись». Вскоре за Давидом пришли строгие люди в синих фуражках – из 3-го (контрразведывательного) отдела Управления госбезопасности УНКВД по Московской области. Поначалу он отрицал свою виновность, но 5 октября «раскололся» – судя по протоколу допроса, как только услышал: «Следствие располагает точными материалами о вашей вредительской деятельности!». «Я признаю себя виновным полностью… Я решил твердо, правдиво и честно давать показания о своей вредительской деятельности». Эвенчик назвал руководителей и членов троцкистской организации на заводе № 24, рассказал о планировании и характере подрывной работы, а потом в порыве откровения поведал, что занимался еще и шпионажем в пользу Германии. Он был завербован в Брно немецким журналистом по фамилии Таубе. «Давать информацию шпионского характера по приезде в СССР» согласились также Константин Юревич и еще два студента-эмигранта. Эвенчик уехал первым и пересылал собранные сведения Юревичу, пока тот не дал «отбой» по причине потери связи с Таубе. Когда Юревич, в свою очередь, приехал в Москву, то «вопрос о нашей шпионской деятельности не поднимался».[290]

Константина Юревича чекисты обнаружили в своем же ведомстве – он служил инженером-радиоэлектриком в 5-м отделении (правительственная связь) 12 отдела ГУГБ НКВД. Юревич прибыл в Москву из Брно в марте 1930 года, последним из активистов Союза студентов-граждан СССР. Некоторое время он как дипломированный специалист был нужен в Чехословакии – в отделе техноимпорта советского торгпредства. А потом Юревичу вручили паспорт с визой и пожелали всего наилучшего. Так и вышло: на радиозаводе им. Красина он всего за пару лет из лаборанта дорос до заведующего техническим бюро, так что в профильное отделение ОГПУ его приняли охотно. Неоднократно включали в особую группу, отвечавшую за связь в дни парадов на Красной площади. Доверие закончилось с выдачей ордера на арест 26 октября 1937 года. Уже на второй день пребывания в Таганской тюрьме подследственный «раскололся»:

«Я являлся одним из активных руководителей белогвардейской террористической организации “Новый союз молодого поколения”… Будучи в Советском Союзе, лично вел подготовку терактов и занимался шпионской деятельностью в пользу Германии».

По словам Юревича, в контрреволюционную работу его вовлекли белогвардейские лидеры Союза русских студентов в Чехословакии. В 1923–1929 гг. он неоднократно встречался с руководителями РОВС генералами Миллером и Туркулом и получал от них указания – в частности, создать филиал студенческого союза в Брно. В 1926 году его завербовал еще и офицер чешского генштаба Мисаж – с этого момента инструкции шли с двух сторон (следователи так увлеклись этим заявлением, что о Германии напоминать не стали).

«Подготовка шпионов, диверсантов и террористов проводилась и в Праге… Свияженинов и Колпиков принимали [в ней] непосредственное участие… Штерн и Быстролетов находились в курсе всей этой работы».

Чехи требовали сведений о советских танках, самолетах, железных дорогах, химической промышленности, а белогвардейцы нацелились на «подрыв советского строя». Как только переброска завербованных людей наладилась, Свияженинов уехал в СССР «проводить работу по [их] целесообразному размещению на оборонных и других крупных заводах». Юревич перед отъездом в СССР получил задание готовить теракты против членов Политбюро ЦК ВКП(б) и советского правительства – такие, чтобы «как можно больше могло быть убито». Связь с Быстролетовым он потерял в 1929 году, когда тот отбыл в СССР; осенью 1936-го случайно повстречал его в Москве и узнал, что Быстролетов служит в НКВД. Сам Юревич к тому моменту глубоко внедрился в группу правительственной связи и в 1936 году на демонстрациях сумел подобраться к мавзолею, но ничего не предпринял, поскольку не решил, чем лучше воспользоваться – револьвером или гранатами.[291]

Наверное, сознаваясь в вымышленных грехах, он надеялся, что госбезопасность не тронет его жену – тоже бывшую эмигрантку. В протоколах допросов есть заверения в ее невиновности. Однако Елизавету Авербух всё же арестовали 6 ноября 1937 года.[292] Добившись от Юревича признаний, следствие на время оставило его в покое и вновь взялось за бывшего начальника цеха завода № 24. На допросе 14 ноября Эвенчик подтвердил, что Союз студентов-граждан РСФСР «являлся легальным прикрытием для переброски в СССР для подрывной и разведывательной деятельности активистов из числа эмигрантов». Эту оборотную сторону ему и Юревичу раскрыл Быстролетов на встрече в Брно. Он одобрил их согласие работать на германскую разведку и рассказал, что просоветский студенческий союз создан по прямому указанию чешской политической полиции, при этом «в организации такой [диверсионной и шпионской] работы заинтересованы и белоэмигрантские организации».[293]

Нестыковки в показаниях чекистов не смутили. Эту юридическую проблему давным-давно снял нарком юстиции Крыленко, объявив, что признания являются полноценной уликой даже при расхождении в деталях – именно несовпадения свидетельствуют об отсутствии предварительного сговора и достоверности сообщенных сведений в своей основе. А методы получения… Как обойтись без особых методов, когда арестованный скрывает правду? И он – замаскировавшийся враг? Если советский гражданин длительное время учился и работал за границей, а тем более в прошлом был эмигрантом – не может быть, чтобы его не пытались завербовать иностранные разведки и антисоветские организации. Только путем тщательной следственной работы с подозрительными лицами, разъяснял в своем приказе начальник 3-го отдела ГУГБ НКВД СССР Миронов (ставленник Ежова), можно выявить разномастное контрреволюционное подполье, масштабы которого неизвестны, но наличие несомненно.

Чекисты следовали концепции, сформулированной Сталиным на пленуме ЦК ВКП(б) в начале марта 1937 г.:

«Доказано, как дважды два четыре, что буржуазные государства засылают друг к другу в тыл своих шпионов, вредителей, диверсантов, а иногда и убийц, дают им задание внедриться в учреждения и предприятия этих государств, создать там свою сеть и “в случае необходимости” – взорвать их тылы… Спрашивается, почему [они] должны относиться к Советскому социалистическому государству более мягко?.. Не вернее ли будет, с точки зрения марксизма, предположить, что в тылы Советского Союза буржуазные государства должны засылать вдвое и втрое больше вредителей, шпионов, диверсантов и убийц, чем в тылы любого буржуазного государства?»[294]

7 декабря 1937 года следователи провели обобщающий допрос Эвенчика, сведя воедино все предыдущие признания. В тот же день начальник УНКВД по Московской области Реденс и начальник 3 отдела Сорокин отправили докладную записку первому заместителю народного комиссара внутренних дел СССР Фриновскому.

Доклад «О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников» перепечатали или цитировали едва ли не все советские газеты и журналы – вплоть до таких, как «Журнал общей химии», «Плодоовощное хозяйство», «Редкие металлы», «Русский язык в школе», «Советская археология», «Советская Арктика» и «Советские субтропики».

«3-м отделом УГБ УНКВД МО вскрыта и ликвидируется шпионско-террористическая организация, созданная чешскими разведывательными органами из эмигрантской молодежи, объединившейся в Союз студентов-граждан РСФСР в городах Прага и Брно… Установлено, что Союз студентов-граждан РСФСР создан чешскими разведывательными органами и РОВС для легальной переброски в СССР шпионов, диверсантов и террористов. Одним из инициаторов создания этого “союза” является Быстролетов Дмитрий Александрович, который, по показаниям арестованных, является агентом чешских разведывательных органов. Быстролетов прибыл в СССР в 1929 году и до последнего времени ведет разведывательную работу, являясь резидентом чешской разведки. Сообщая об изложенном, просим вашей санкции на арест Быстролетова».[295]

Судя по тексту записки, комиссар и капитан госбезопасности понятия не имели, чем занимался Быстролетов в НКВД и где его искать. А когда вопрос прояснился, никакой санкции не получили. Михаил Фриновский – правая рука Ежова – помнил, что нарком благоволит начальнику внешней разведки. Слуцкий же понимал, что показания на его сотрудника – следствие чрезмерной ретивости провинциальных контрразведчиков. Быстролетов ему был очень нужен. Резидента, особенно легального, так или иначе можно заменить. Опытный нелегал-вербовщик, способный легко менять амплуа, – продукт штучный. Но 17 февраля 1938 года Слуцкий скончался прямо на рабочем месте – по официальной версии, от острого сердечного приступа. Сменивший его Сергей Шпигельглас – разведчик старой школы, много лет проработавший за кордоном, – поспешил вывести агента Ганса из-под удара. 31 марта 1938 года приказом по ГУГБ НКВД Дмитрий Быстролетов был уволен «по сокращению штатов». Но не оставлен без помощи.

1 апреля он подал заявление во Всесоюзную торговую палату: «Прошу принять меня в экономический информационный отдел на должность заведующего бюро переводов». В тот же день на документе появилась резолюция: «Оформить с окладом 500 руб. с месячным испытанием».[296]

* * *

Разумеется, испытательный срок был лишь формальностью. Для руководства ВТП новичок оказался сущим кладом: он свободно переводил с английского, немецкого, французского, чешского, а также знал голландский, польский, итальянский и испанский языки, причем был юридически грамотен и владел коммерческой и финансовой терминологией. Быстролетов рьяно взялся за дело и уже за второй квартал 1938 года перевыполнил годовой план выручки с заказов от внешнеторговых организаций. Штат бюро расширили до 25 переводчиков. Его заведующего приглашали в арбитражные комиссии, разбиравшие споры по крупным сделкам – фрахту иностранных судов, сбыту продукции «Нефтесиндиката» и «Союзторгкино», поставках оборудования для различных промышленных предприятий.

В автобиографии для отдела кадров Быстролетов свои знания объяснил тем, что до 1930 года учился в Праге и трудился в советском торгпредстве, а позднее служил экономистом-специалистом по иностранным рынкам в Нарком-тяжпроме и Наркомвнешторге – главным образом за границей. Коллегам говорил, что он по профессии – художник, специалист по рекламе, долгое время жил во Франции, Германии, Чехословакии и, хотя во Всесоюзную торговую палату принят как переводчик, намерен в дальнейшем получить работу по своей художественной специальности.

Возможно, Быстролетов действительно на это надеялся. Он мог теперь причислять себя к миру искусства, поскольку отучился в Институте повышения квалификации художников, где преподавали такие корифеи, как Бакшеев, Фаворский, Иогансон, Крамаренко, Пименов.

Обаятельный и очень талантливый Юрий Пименов был его ровесником, даже моложе, но его картины уже висели в Третьяковской галерее. В 1937 году он создал великолепное полотно для выставки, которая намечалась к 20-летию советской власти, но почему-то не состоялась. Ах, эта «Новая Москва» – светлая, легкая, счастливая! Вся в бодром движении летнего дня, символизирующая радость жизни в свершениях.

И ведь всё это было: открытие порта пяти морей, героический перелет Москва-Ванкувер, строительство самого высокого здания в мире – Дворца Советов. Первая в мире дрейфующая полярная станция, первое в мире искусственное сердце. Завершение второй пятилетки, к концу которой Советский Союз обогнал по темпам роста промышленности все капиталистические страны. Выборы в Верховный Совет СССР – первый социалистический парламент.

…Но в НКВД уже вызрела чудовищная раковая опухоль, беспрерывно сотрясавшая метастазами огромную страну. Каждый громкий процесс порождал волны арестов, пропахивавших города и сёла.

В июне 1937 года газеты объявили о раскрытии контрреволюционной фашистской организации в РККА, созданной высшими военачальниками – маршалом Тухачевским, бывшим заместителем наркома обороны, и восемью командармами и комкорами. В марте 1938-го Военная коллегия Верховного суда СССР слушала дело Антисоветского право-троцкистского блока, и на скамье подсудимых снова оказались видные большевики, чьи имена не так давно произносились с уважением – Бухарин, Рыков, Крестинский, Ягода, а также бывший секретарь Горького, известные партийные деятели, дипломаты, врачи и руководящие сотрудники наркоматов. Все они обвинялись в измене родине, шпионаже, терроре, подрыве военной мощи СССР. «Партиздат» громадными тиражами печатал брошюры о врагах, проникших всюду – в крупные города и самые отдаленные районы, промышленные центры и колхозы, – и умело прикидывающихся своими, чтобы потом «нанести нам удар в спину».

И шпионов находили буквально везде – на заводах и в театрах, в воинских частях и научных учреждениях, среди пенсионеров и студентов. Вот, к примеру, за кем приезжал «воронок» на улицу Врубеля, в тихий квартал из 18 малоэтажек, значившихся под общим номером «дом 6» (в последнем корпусе жила семья Быстролетовых): заведующий лабораторией Всесоюзного института экспериментальной медицины, комендант общежития Исполкома Коминтерна, заведующий хозяйством НИИ охраны труда, главный бухгалтер завода «Профгвоздь», оперуполномоченный Иностранного отдела ГУГБ НКВД СССР, научный сотрудник НИИ сигнализации и связи, уполномоченный ОБХСС, сержант милиции, член Союза художников СССР, токарь НИИ слуховых аппаратов, слесарь-электрик троллейбусного парка. Это лишь малая выборка из числа тех, кто не вернулся в поселок Сокол.

«Мы жили на первом этаже, движение полос сильного света по стенам нашей комнаты и шум моторов в ночной тиши поднимали меня и жену с постели, мы стояли босые и в щели между занавесями видели, как выводят и увозят людей, – вспоминал Дмитрий Александрович. – Утром становились известными фамилии изъятых, и управдом, встав на табурет, черной краской замазывала их в списках жильцов, по тогдашним правилам висевших у каждого подъезда. Позднее такие таблицы по всей Москве сняли, потому что черных полос появилось слишком много: это стало предметом разговоров».

В марте 1938 года ежовские контрразведчики добрались до Теодора Малли. К своему прежнему шефу и его жене Быстролетов не раз захаживал в гости по возвращении четы Малли в Москву. Шло время – его самого никто не трогал. Быстролетов, конечно же, не мог знать, что резидент Манн начал давать показания почти три месяца спустя после ареста. Убежденный коммунист, человек богатырского роста и решительного характера, прошедший мясорубку мировой войны и пожарища гражданской, – в тюрьме он согласился, что был агентом германского генштаба аж с 1917 года и, помимо прочего, завербовал нескольких сотрудников ОГПУ, в том числе Быстролетова и Кавецкого.[297]

Особист Пассов, сменивший Шпигельгласа в должности начальника ИНО, обнаружил «ужасающую засоренность отдела вражескими элементами». Одним из первых был арестован Борис Базаров, вернувшийся из Америки и руководивший отделением в ИНО. Под следствием он сознался: да, завербован английской и французской разведками еще в эмиграции, намеренно проник в закордонный аппарат ОГПУ. И на этих допросах прозвучала фамилия Быстролетова.

«Волны арестов уносили нужных и проверенных людей, хороших коммунистов, опытных работников… Было ясно, что недалек мой черед. Я знал, что ни в чем не виновен, но здесь арестовывали явно по какому-то плану, и личная невиновность была, очевидно, тут ни при чем. Жена приготовила узелок теплых вещей, миску и ложку, кое-какую еду: сахар, масло. С вечера мы ложились в постель, но не спали до появления первой движущейся по стене полосы света. Вскакивали и бросались к окну – лежать было невозможно. Стоя у щели между занавесями, шепотом повторяли: “В чем дело? Ты понимаешь что-нибудь? Зачем? За что? Для чего? Кому это нужно?”»

Докладная записка Реденса в какой-то момент оказалась на столе у начальника 3 отдела 1 управления НКВД Николаева-Журида.[298] Опытный чекист сразу сообразил, что к чему. В 1920-х годах он руководил контрразведкой Северо-Кавказского представительства ОГПУ, и его сотрудники трижды предупреждали Москву, что Быстролетов – шпион и провокатор, но каждый раз их урезонивали люди, теперь разоблаченные как враги советской власти. На Лубянке подняли дела пятилетней давности о чешских шпионах. 15 сентября 1938 года Николаев-Журид составил свой запрос санкции на арест.

«3-м отделом 1 управления НКВД объявлены в розыск бывшие члены лжесоветофильской организации “Союз студентов-граждан СССР в Чехословакии”, созданной Пражским центром УПСР [украинской партии эсеров – И.П.] и другими зарубежными украинскими антисоветскими организациями и иноразведками для внедрения диверсионной, шпионской и террористической агентуры в СССР. Проходящий по розыску Быстролетов Дмитрий Александрович установлен в Москве… Отец Быстролетова – бывший профессор Томского университета, член колчаковского правительства, активно боролся против советской власти… Сам Быстролетов служил добровольцем в белом флоте… В Праге был связан с белоэмигрантами. В 1924 году привлечен ИНО к агентурной работе по освещению русской эмиграции. В 1930-1936 годах работал нелегально за кордоном, был связан с арестованным Базаровым и другими… Эсер, основатель и руководитель русской секции “Союз студентов-граждан СССР в Чехословакии”… Антисоветская деятельность подтверждена показаниями арестованных еще в 1933 году по делу украинской эсеровской организации…»[299]

17 сентября заместитель наркома внутренних дел СССР Лаврентий Берия подписал ордер на арест Быстролетова. Через день два сержанта госбезопасности в сопровождении понятых переступили порог квартиры № 21 дома 6/18 на улице Врубеля.

* * *

«Последние месяцы каждый вечер с наступлением темноты к дому подъезжали машины… Накрывшись одеялами, мы с женой топтались у окна всю ночь, пока под утро снова не включались моторы, темные фигуры сходили от подъездов к машинам, мазок мертвого света проползал по стене – и всё стихало, всё кончалось до следующей ночи. Усталые и разбитые, мы падали в постель и засыпали мертвым сном, чтобы кое-как поспать часа два-три, отработать постылый день, а с вечера ждать повторения всего того же. И вот этот чудовищный кошмар вдруг кончился. Я чувствовал себя птицей, выпорхнувшей из подвала… Сидел между двумя чекистами и любовался утром: муки ожидания кончены! Какая радость – я арестован!»[300]

При обыске у Быстролетова изъяли документы, удостоверяющие личность, «вальтер» с десятком патронов и грамотой о награждении, папку с разной перепиской, адресную книжку, пишущую машинку, три бумажных доллара, две золотых царских монеты, 26 иностранных монет и три, как отмечено в протоколе, заграничных журнала «с фотографиями голого тела». Мария собрала мужу вещи: зубную щетку, пасту, мочалку, теплые носки – их потом отобрали в Бутырской тюрьме вместе с наручными часами и 1000 рублями, которые Дмитрий в наивном порыве захватил с собой.

Обвиняемых по 58-й статье УК, как правило, не допрашивали сразу после ареста. Сперва давали прочувствовать, что такое тюрьма – когда дверь камеры и решетка на окне отсекают тебя от всего мира, и ты волен только в том, как съесть выданную пайку и сходить на парашу. И следствие обычно начиналось не с каверзных вопросов и требований признаться.

22 сентября оперуполномоченный Смирнов вызвал Быстролетова на допрос. Он прошелся по основным пунктам его биографии, остановившись на середине 1920-х. Дмитрий Александрович отвечал спокойно, уверенно и четко:

«В партии эсеров никогда не состоял… Союз студентов организован советским полпредством в Праге с целью разложения белой эмиграции…»

Спустя шесть дней лейтенант Смирнов подготовил постановление в отношении Быстролетова:

«Достаточно изобличается в том, что являлся одним из руководителей зарубежной антисоветской организации и прибыл в СССР с заданиями по шпионской, диверсионной и террористической работе. Привлечь в качестве обвиняемого по ст. 58 п.6-7-8».

Начальник 9 отделения 3 отдела майор Пастельняк расписался: «Согласен». Однако следующее постановление пришлось отправить на утверждение новому начальнику 3 отдела Меркулову. Документ датирован 11 ноября:

«Будучи нашим секретным сотрудником, [Быстролетов] являлся одновременно агентом чехословацкой разведки… Допрашивался 9 раз. В предъявленном 4 октября 1938 г. обвинении виновным себя не признал».

Протоколы упомянутых допросов, за исключением первого, в следственном деле отсутствуют. Смирнов попросил о продлении следствия до 19 января 1939 года – чтобы получить дополнительные сведения из УНКВД Московской области и свидетельские показания у осужденных Быховского, Важенина, Свияженинова, Скачкова.[301]

Наверное, он был обескуражен, узнав, что непоправимо опоздал со своим намерением. Важенин, Свияженинов и Скачков, отбывавшие срок на Соловках, были расстреляны в ноябре 1937 года в карельском урочище Сандармох в ходе спецоперации «по репрессированию наиболее активных контрреволюционных элементов из числа содержащихся в тюрьмах ГУГБ». Та же участь постигла других активистов Союза студентов-граждан СССР, проходивших по эсеровскому делу, – за исключением Быховского и Хабарова. Их казнили в декабре 1937-го прямо в местах заключения – лагерных пунктах Белбалтлага и Свирьлага.

Константина Юревича доставили из Таганской тюрьмы в Бутырку, но по делу Быстролетова так и не допросили. Случайно или нет, он оказался в одной камере с ним. И признался другу, что оклеветал его. «В процессе следствия наша невиновность будет установлена», – понадеялся тогда Юревич.[302]

Казалось, процесс застопорился. Но это всего лишь менялись базовые пружины и шестеренки в карательном механизме.

В конце ноября 1938 года железный нарком Ежов неожиданно для подчиненных был снят с должности, его место занял Берия. В московском УНКВД тоже царила растерянность: в ноябре там пятый раз за год сменился начальник – предпоследнего сразу арестовали как участника антисоветского заговора, несмотря на солидный чекистский стаж и добросовестную службу при Ежове.

17 декабря дело Быстролетова принял старший следователь только что созданной Следственной части НКВД лейтенант Соловьев. Разговор у него был прямой и короткий: прекратить упираться и дать показания, иначе арестанта переведут в Лефортовскую тюрьму, где превратят в мешок с костями.

«Он демонстративно подписал ордера на арест матери и жены, бил по лицу, оскорблял, угрожал расстрелом…»

Быстролетов опять отказался признаться.

«“Лучше быть живой собакой, чем мертвым львом”, – кричал во мне один голос. Другой молчал. Но я вспомнил прошлое, и другой голос тихо заговорил: “Лучше жить честно. Свою честность надо доказать. Себе самому. Иначе зачем жить?”»[303]

18 декабря 1938 года его перевезли туда, куда обещали.

* * *

Едва ли не все, кто прошел через Лефортовскую тюрьму и уцелел в мясорубке репрессий, описывали ее как большой пыточный застенок.

«“Напишешь. У нас не было и не будет таких, которые не пишут!” – рассказывал о своей первой встрече со следователем арестованный заместитель командира кавалерийского корпуса Александр Горбатов (будущий фронтовой генерал, удостоившийся звания Героя Советского Союза). – Допросов с пристрастием было пять с промежутком двое-трое суток; иногда я возвращался в камеру на носилках. Затем дней двадцать мне давали отдышаться… Когда началась третья серия допросов, как хотелось мне поскорее умереть!»[304]

Редко кто не ломался. От кровавой боли или медленных мучений – вроде конвейерных допросов, когда не давали спать сутками. От животного страха за себя и своих близких. От невообразимого унижения и ощущения полного бессилия. Сдавались и оговаривали себя, друзей, сослуживцев, знакомых. Герой мировой и гражданской войн, бывший начальник Управления высших военно-учебных заведений РККА Александр Тодорский вспоминал:

«Когда меня арестовали и жестоко, с избиениями, допрашивали, мне на первых порах пришло в голову, что в стране произошел фашистский переворот, а мои следователи – переодетые для маскировки в форму НКВД белогвардейцы. Это мне как-то помогло. Если бы я сразу понял, что это “свои”, то, наверное, сошел бы с ума».

Помогло ненадолго – он все-таки «признался», что был участником военно-контрреволюционного заговора.[305]

Военврач 3 ранга Анна Розенблюм, руководившая санчастью Лефортовской тюрьмы с марта 1937 по январь 1939 года, констатировала 49 смертей во время допросов или после них.

«Мною лично из кабинета следователя приходилось забирать заключенных в шоковом состоянии, которые были избиты до неузнаваемости».

Для заплечных дел мастеров не имело значения, кто находился перед ними – бывший нарком внутренней торговли или нарком здравоохранения, опальный маршал, директор «Дальстроя» или арестованный начальник Тюремного отдела ГУГБ НКВД.[306]

Быстролетов понял, куда попал, как только его вызвали из камеры.

«В Бутырках на допрос водят: арестованный, наклонив голову и заложив назад руки, идет по широкому и светлому коридору… В Лефортовке на допрос волокут: два дюжих мордобойца заламывают руки назад так, что спина и голова сами собой наклоняются книзу, и бегом тащат арестованного по железному балкону и узкой винтовой лестнице в подвал. Там толчком ноги раскрывают дверь следовательского кабинета и волокут дальше, пока не швыряют на стул… Отдышавшись, я поднял голову и увидел за столом Жабу и рядом с ним молодого миловидного человека».

У старшего следователя Соловьева (на лицо неприятного настолько, что Быстролетов мысленно окрестил его Жабой) имелось превосходное чутье на классовых врагов. Политрук в гражданскую войну, он затем служил в Особых отделах полпредств ОГПУ на Дальнем Востоке, в Северном крае и в Оперотделе УНКВД Автономной республики немцев Поволжья. В мае 1937 года получил направление в Главное управление госбезопасности (большая честь!). Как опытному особисту, ему доверили ряд подозреваемых в военном заговоре – все сознались во вредительстве с целью подрыва обороноспособности СССР. Сидевший рядом с Соловьевым «миловидный человек» совсем недавно получил звание и был назначен следователем. Поэтому младший лейтенант Шукшин просто слушал и старательно записывал.

Протокол допроса Быстролетова датирован 22 декабря 1938 года. Он начинается с отказа подследственного признать свою вину:

«Никогда в антисоветских организациях не состоял. В СССР прибыл для того, чтобы честно работать, как на своей родине».

Быстролетов в очередной раз пересказал историю своих скитаний и остановился на том, что в Праге учился на средства Русского комитета МИД Чехословакии – такую стипендию получали многие.

Но за уточняющим вопросом «С какой целью Русский комитет выдавал стипендии?» вдруг следует ответ:

«Я убедился, что следствие располагает достаточным количеством материалов, уличающих меня в преступной деятельности, направленной против СССР, поэтому обещаю быть откровенным и рассказать всю правду. Стипендии выдавались с целью сколачивания кадров контрреволюции… Будучи антисоветски настроенным, я в эту организацию входил… В период моей учебы в Пражском университете я был завербован в организацию эсеров, которая существовала внутри так называемого Союза студентов-граждан СССР».[307]

Дмитрий Александрович вспоминал:

«Всё произошло очень быстро. Я ошалел и не понимал ничего. Острая боль от отдельных ударов слилась в одну протяжную тупую боль… Я чувствовал себя как мешок, который туда и сюда швыряет какая-то мощная машина. Наконец они устали… Лежа на полу, я приходил в себя: боль заметно усиливалась, особенно в животе и в груди. Позднее я обнаружил, что была сломлена грудина и начали расходиться мышцы живота. Чекисты закурили. Вернулись ко мне.

– Будешь писать?

Я хотел сказать “нет”, но не смог – губы опухли и не шевелились. Глаза заплыли.

Жаба осмотрел со всех сторон.

– Ладно. На сегодня в этом разрезе с него хватит…

Так начались регулярные избиения… Я чувствовал, что сдаю, что слабеет сердце: оно у меня всегда было не на высоте… Однажды ночью Жаба объявил, что у него нет больше времени возиться со мной… В эту ночь он применил новые методы принуждения – от избиения руками и ногами перешел к инструментальной обработке, и я почувствовал близость смерти… Под утро Шукшин разобрал мой шепот: “Буду писать”».[308]

В своих воспоминаниях Быстролетов так и не решился сказать, что сломался в течение суток. Его собственноручные показания датированы тем же 22 декабря. Уже будучи в лагере, он написал просьбу о пересмотре дела:

«На первом же допросе [лейтенант Соловьев] бил меня кулаками, выдергивал волосы, топтал ногами и, наконец, видя, что я выдерживаю всё это, стал пороть меня железным тросом с гайкой на конце и бить молотком. Свидетели побоев и пыток: следователи Шукшин, Мальцев. Свидетели последствий: Дьяков, Недумов (сокамерники), тюремный врач Розенблюм. Сердце мое находилось в очень плохом состоянии, и я боялся, что умру под ударами Соловьева… Писал под его диктовку или по его шпаргалкам. Соловьев многократно переделывал эти материалы, стараясь придать им правдоподобный вид».[309]

Письменное признание – это восемь листов, заполненных дергаными, корявыми строчками. Буквы скачут в каждом слове: очевидно, их выводила рука, еле держащая перо. На основе этих показаний младший лейтенант Шукшин потом составил протокол допроса, подобрав к каждому соответствующий вопрос. В объяснениях Быстролетова теперь имелись нужные следствию факты и логика. Выяснилось, что он не мог простить советской власти потерю капитала во время революции (мать копила деньги на обучение в университете) и рухнувшие надежды стать богатым буржуазным специалистом. Потому и согласился на предложение эсера Свияженинова вступить в контрреволюционную организацию. Все, кто в ней состоял, были так или иначе озлоблены против Советской России: одни – как белогвардейцы с дворянским или казацким прошлым, другие – как выходцы из богатых семей. Своей главной целью организация ставила нанесение вреда СССР в сотрудничестве с чешской разведкой, чтобы в дальнейшем установить там политический режим по эсеровской программе. Ради этого она мешала борьбе с белой эмиграцией, вела враждебную пропаганду среди тех, кто был положительно настроен к советской власти, и вербовала агентов для заброски в СССР. В частности, сам Быстролетов «рисовал жизнь в СССР таким образом, чтобы отбить у эмигрантов желание вернуться», а для шпионской работы завербовал архитектора Несиса из молодых эмигрантов и бухгалтера Тверского из советского торгпредства.

Дмитрий Александрович умолчал, что познакомился с Назимом Несисом – учащимся Пражского политеха – во время студенческого съезда в Москве. И если Быстролетов согласился стать секретным сотрудником ИНО ОГПУ, то Несис – Разведупра РККА. Ему помогли открыть в Праге небольшую архитектурную фирму, под крышей которой фабриковались паспорта и иные документы по заданиям разведки и Коминтерна. В 1929 году Несис вместе с женой вернулся в СССР и сделал блестящую карьеру: возглавил 1-ю Архитектурно-планировочную мастерскую НККХ СССР, руководил реконструкцией курорта Сочи-Мацеста. Его арестовали в феврале 1938 года, когда в мастерской проектировали дачу для Сталина в Абхазии, быстро осудили и расстреляли как румынского шпиона (он родился и вырос в Бессарабии). Для Соловьева всё складывалось наилучшим образом: одни «факты» подтверждали другие.

Зачем Быстролетов на самом деле ездил в Москву в 1925 году – Соловьева не интересовало. Конечно же, чтобы передать инструкции уже переброшенным членам союза «усилить борьбу». А в 1928-м он «привез» еще и деньги, а обратно «доставил шпионские сведения», полученные от Свияженинова, Быховского и других. «Шпионил» и «вредил» он и в пражском торгпредстве: «передавал» чехам сведения о планах закупок и продаж, в экономическом бюллетене «помещал статьи с ложной информацией». Когда окончательно вернулся в СССР – поначалу радовался разрыву связей с эсерами (ведь «мои соучастники здесь уже были арестованы»), но материальные лишения объективно подготовили его для новой вербовки и продолжения антисоветской работы. Вышло так, что он пересекся с английским шпионом Колениусом.[310]

Наверное, старшему следователю приглянулась звучащая по-иностранному фамилия бывшего коллеги Быстролетова по Торговой палате, которого тот упомянул в числе знакомых ему лиц. Соловьев и знать не знал, что Михаил Колениус уже арестован – и совсем по другому обвинению. В 1919-м Колениус вместе с матерью бежал из Гатчины в Эстонию; в годы НЭПа получил советское гражданство и окончил Ленинградский институт народного хозяйства. Работал в «Экспортлесе» и НИИ монополии внешней торговли, откуда в 1935 году был уволен по сокращению штата, и с той поры подрабатывал как автор-экономист по разовым договорам, в том числе во Всесоюзной торговой палате. Колениуса взяли чекисты из УНКВД Московской области в июне 1938 года по делу контрреволюционной группы в Наркомлесе. Как и многие, он на первом же допросе, начав с отрицания виновности, «признался», что состоял в троцкистской организации. Как сын царского генерала, он был враждебно настроен к советской власти, и сразу согласился на предложение председателя «Экспортлеса» Данишевского (будущий замнарком лесной промышленности, расстрелян в январе 1938 года) заняться вредительством, вербовать агентов и участвовать в подготовке террористических актов.[311]

Лейтенант Соловьев случайно попал в точку. Быстролетов повесил себе на шею камень, тяжесть которого с каждым допросом будет расти. Уже расколотый Колениус возьмет на себя роль английского шпиона – и его признания даже перевесят показания Юревича: антисоветская деятельность в эмиграции – это одно, а создание шпионской группы в СССР – совсем другое.

Вырисовывалась такая картина: Колениус подстерег Быстролетова в Музее западного искусства в сентябре 1937 года. Прикинувшись ценителем живописи, завел разговор, а потом заявил, что «ему известна моя прежняя работа в Праге, и теперь я должен работать с ним». Благодаря своим связям устроил в Торговую палату. Быстролетов «поставлял сведения» о зарубежных сделках СССР, «завербовал» в своем отделе старшего референта Радзивановича и переводчицу Лебедеву, в Наркомвнешторге разыскал бухгалтера Тверского и «восстановил связь» с Несисом, который пообещал добыть секретные данные о строительной промышленности.[312]

Потом Быстролетов еще раз подтвердил, что в Праге примыкал к антисоветской эмиграции, был связан с чехословацкой, а затем с английской разведкой, и по заданию Колениуса создал шпионскую группу в Москве. Судя по его собственноручным показаниям, он заключил с Соловьевым негласное соглашение – в обмен на признания не трогать жену (жёны арестованных изменников родины обычно «шли прицепом» за недоносительство и содействие преступной деятельности мужей).

«По убеждениям она – твердая коммунистка… Настроение у нее, несмотря ни на что, твердо советское… Мой арест она восприняла спокойно: “Если ты не виноват, то скоро вернешься, а виноват – тогда неси заслуженное наказание”… Я ее использовал только как прикрытие».[313]

Старшего следователя это объяснение устроило.

* * *

Признаний и показаний у следствия набралось уже столько, что Соловьев решил не обременять себя новыми подозреваемыми-обвиняемыми.

На допросе 26 декабря Быстролетов рассказал, что Радзиванович – бывший комдив, озлобленный против советской власти, – согласился вербовать агентов среди знакомых офицеров, служивших в царской армии. Стоило бы сделать запрос по кадровой линии – обнаружилось бы много интересного. Владимира Радзивановича арестовывали четырежды: в 1919 году – тогда он командовал кавалерийским дивизионом, обвинили в желании перейти к белым; в 1927-м – был начальником погранзаставы, осудили за антисоветскую агитацию, отправили на Соловки, но освободили досрочно и даже позволили восстановиться в войсках ОГПУ; в 1935-м, когда служил помощником начальника Волжского района Дмитлага, и в 1937-м, когда в том же Дмитлаге отвечал за один из карьерных участков – в обоих случаях вскоре отпускали. Уволившись в запас по личному желанию, Радзиванович окончил переводческий факультет Литинститута им. Горького – так и оказался в Торговой палате (как и Быстролетов, он владел несколькими иностранными языками). Будущий кавалер четырех орденов Красного Знамени и Красной Звезды так и не узнал, что в 1938 году мимо него «пролетела крышка гроба».

Соловьев не счел нужным просить санкции на арест участников раскрытой шпионской группы. Радзиванович остался на свободе. Перевел для Воениздата несколько исторических книг. А в июле 1941 года был призван в РККА, сражался на Западном и Южном фронтах и встретил победу командиром Варшавской кавалерийской бригады.

Не тронули ни Тверского, ни Лебедеву. Хотя следователь Шукшин (в конце января 1939 года ему передали дело Быстролетова) без устали уточнял, какие секретные сведения группа сообщила Колениусу и сколько ей за это платили. Михаила Колениуса в связи с открывшимися обстоятельствами допросили в Таганской тюрьме только 14 апреля 1939 года. Несчастный экономист упорно отрицал причастность к шпионажу и признал лишь, что имел с Быстролетовым «поверхностную служебную связь». Но уже 20 апреля дал собственноручные показания: «Для шпионской деятельности я был завербован английской разведкой в лице Данишевского в 1932 году». Поскольку ему не сообщили, когда и где он завербовал Быстролетова, то Колениус указал – в феврале 1938 года в кафе «Москва». Быстролетов и Радзиванович согласились за приличное вознаграждение собрать сведения о военных частях, находящихся в Москве и области, и о размещении оборонных заводов. К маю Колениус получил первую партию сведений, ожидал вторую 20 июня, но был арестован.[314]

Неожиданный подарок столичным следователям сделали одесские чекисты. В конце 1938 года Евгений Кавецкий, капитан теплохода «Таррагона», был арестован по обвинению в подготовке диверсионной группы в Управлении Черноморского пароходства. На допросе 26 января 1939 года он попытался вкратце и более-менее откровенно пересказать историю своей жизни – от побега в Константинополь до начала работы на советскую разведку. Но стоило ему упомянуть Быстролетова и своего первого шефа, как оперуполномоченный УГБ навострил уши. Даже в Одессе знали, за что в сентябре 1938-го арестовали Бориса Бермана, возглавлявшего на тот момент Управление транспорта и связи НКВД СССР – за шпионаж в пользу Германии. «Следствие располагает данными, что, выполняя задания ИНО, вы в то же время работали на иностранные разведывательные органы!». Признание, судя по записям в протоколе, последовало незамедлительно:

«Да, в конце 1931 года я был завербован Быстролетовым для шпионской работы в пользу германской разведки… [Он] предложил последовать его примеру, сказав, что уже сообщил германской разведке о моем сотрудничестве с ИНО… Не упорствуя, я дал согласие».[315]

Однако новые данные по Быстролетову попадут в Лефортово нескоро. Пока же младший лейтенант Шукшин развивает линию, начатую старшим товарищем (назначенным за усердие помощником начальника следственной части). Это его первое дело, и он очень старается. Еще недавно Федор Шукшин был самым обычным человеком – кладовщиком, помощником директора столовой, инспектором райснаба, сумел поступить на географический факультет МГУ. Комсомольский призыв в НКВД сделал его представителем власти, вершившей судьбы и ответственной за вопросы государственной важности. Быстролетов же всякий раз, когда этот розовощекий чекист допрашивал его, испытывал липкий страх: он хорошо помнил, как Шукшин валил его на пол и сидел на спине или животе, помогая Соловьеву проводить «инструментальную обработку». Дмитрию Александровичу врезалось в память, что молоток предусмотрительно обернули плотным слоем ваты, дабы сгоряча не прибить подследственного…

Шукшин получил подтверждение, что пражский союз студентов был лжесоветофильской организацией, и в дополнение выяснил:

«Для завоевания доверия со стороны советского полпредства была создана видимость преследования членов союза (высылки, обыски и т. п.) чешской политической полицией, которая действовала в контакте с руководителями русской эмиграции».

К очередному допросу ему нужно было подготовиться. Быстролетова на месяц оставили в покое. Наконец, 27 февраля младший лейтенант решил копнуть глубже: «Назовите прибывших в СССР членов Союза студентов-граждан СССР в Чехословакии». Быстролетов перечислил несколько фамилий, упомянул Штерна[316], согласившись, что тот был троцкистом. Назвал и Юревича: «Талантливый инженер, окончил вуз с наградой». Тут же последовало требование говорить правду, и Быстролетов снова сдался (вероятно, ему зачитали признания Юревича). Он подписал показания, согласно которым Юревич в Брно вел энергичную антисоветскую работу, готовил студентов к борьбе с советской властью, по приезде в Москву устроился на завод, где создал эсеровскую ячейку, а к 1936 году – уже целую шпионскую группу, охватывавшую несколько заводов. И еще: уже в Бутырской тюрьме он якобы услышал от друга, что тот планировал теракт против руководителей партии и правительства, в частности Сталина и Молотова[317].

Быстролетов совсем не сопротивлялся, припоминая, за кем из своих знакомых по Чехословакии и СССР замечал антисоветское поведение и настроения. Допрос 28 марта принес Шукшину жирный улов. Союз студентов, оказывается, работал не только на чешскую разведку. Связь с французским консульством в Праге была строго законспирирована и поддерживалась через избранных членов правления. Французам передавались «наиболее интересные и свежие материалы об СССР» и вообще «весь шпионский материал», который добывался для чехов и эсеровского центра. Прочную оборону Быстролетов держал только по двум направлениям – семья и разведка. Он настаивал, что жена ничего не знала о его контрреволюционной деятельности, и что дома никаких антисоветских разговоров он не вел:

«Жена, хотя и недостаточно, но разбиралась в положении СССР, которому она была всегда и сейчас предана».[318]

В собственноручных показаниях от 28 марта Дмитрий Александрович впервые коснулся своей службы в ИНО. Конечно же, у него был корыстный мотив: работа секретного сотрудника позволила порвать связи с эсерами, которыми он тяготился, скрыться на несколько лет и замести следы. Свою принадлежность к контрреволюционным кругам он не раскрыл «из-за шкурного страха». С резидентами ИНО у него установились вежливые, но холодные и даже слегка враждебные отношения:

«Они видели, что я беспартийный, в кадры [т. е. штатные сотрудники – И.П.] меня не берут, что по приезде в СССР я уйду из НКВД, а поэтому не подпускали меня в свою компанию… Они никогда со мной не пытались вести антисоветские разговоры, ибо я для них был чужак, не свой».

Быстролетов затеял игру на языке следствия и постарался уйти от расспросов, как была устроена разведывательная сеть в Европе и чем занимались Базаров, Порецкий, Кривицкий, Малли, Гурский. «Это были паразиты, ничего не делавшие и жившие за счет чужой работы», – хлестко лгал бывший агент Ганс, понимая, что погибшим коллегам уже всё равно, а от живых таким образом можно отвести удар. В частности, Базаров, по его словам, за 15 лет пребывания за границей не выучил ни одного иностранного языка (на самом деле знал целых пять). Резиденты якобы никогда сами не ввязывались в опасные операции и не контактировали с источниками.

«Я после увольнения не знаю никаких государственных секретов, ибо: 1) все известные мне агентурные линии были провалены или скомпрометированы и потому ликвидированы, наши сотрудники – отозваны, а аппарат – ликвидирован, так что сохранившиеся у меня сведения носят исторический, архивный характер, 2) эти сведения перестали быть государственной тайной, ибо предатели-невозвращенцы, помимо всего прочего, знали всё, что я делал и что я знаю».

В показаниях от 3 апреля он укрепил иллюзию малозначимости работы за кордоном:

«Я изучал языки, жил в свое удовольствие, занимался спортом… В начале 1931 года заболел мускульным ревматизмом… Далее стал симулировать болезнь, срывая поручения… Путем продления паспортов и вида на жительство в разное время в разных странах четыре месяца в году катался по Европе, два месяца болел, остальную половину – работал кое-как, небрежно. В 1935 году получил помощника и передоверил дело ему, а сам занимался живописью и личными делами».

Возможно, Дмитрий Александрович наводил тень, чтобы не усугубить свою участь? Но на него и так набралось предостаточно признаков преступлений по расстрельным пунктам 58-й статьи УК. По меньшей мере, от одного своего человека – верного помощника Йозефа Леппина – он отвел угрозу. Да, знаком с ним; нет, ничего особенного – виделись в Вене в 1934 году, потом в Москве в Торговой палате. Леппин[319] не заинтересовал следователя Шукшина.[320]

* * *

Сместив Ежова с поста наркома внутренних дел, Берия принялся устранять перегибы. Десятки тысяч осужденных за контрреволюционную деятельность выпустили из лагерей, пересматривались и дела подследственных, сидевших в тюрьмах. Но Военная коллегия Верховного суда СССР и Особое совещание при НКВД по-прежнему выносили приговоры по 58-й статье, и Берия продолжил чистку внешней разведки. При нем приговорили и расстреляли Моисея Аксельрода – заместителя начальника Школы особого назначения, Георгия Косенко – главу парижской резидентуры, Григория Сыроежкина – опытнейшего чекиста, на войне в Испании отвечавшего за разведку и диверсии в тылу франкистов. Сидели под следствием без надежд на оправдание Сергей Шпигельглас и Яков Серебрянский – руководитель спецгруппы, выполнявшей самые дерзкие операции ИНО. Разбираться с делом Быстролетова никто не собирался, тем более что ордер на его арест подписал сам Лаврентий Павлович в бытность первым заместителем наркома.

28 ноября 1938 года партбюро ИНО рассматривало вопрос о связях временно исполняющего обязанности начальника отдела Павла Судоплатова с выявленными врагами народа, в том числе эсером-белогвардейцем Быстролетовым. Капитану госбезопасности, несколько лет проработавшему за кордоном, вменили в вину непринятие мер к разоблачению Быстролетова, материалы о котором он будто бы скрывал с 1933 года (хотя тогда был лишь оперуполномоченным ИНО, а в руководящем аппарате оказался в 1938-м, и то на должности замначальника отделения). Упреки подкреплялись фактом: Быстролетов привлекался Судоплатовым к оформлению стенгазеты отдела в 1937 году. Напрасно разведчик отбивался: «Я не включился активно в разоблачение врагов народа, так как был занят подготовкой к большому оперативному делу». Бюро постановило исключить его из партии «за притупление большевистской бдительности». Но партком НКВД это решение не утвердил. В мае 1939 года Берия назначил Судоплатова заместителем начальника внешней разведки. На последующем заседании парткома ему окончательно вернули доверие. И этому храброму человеку, не раз рисковавшему жизнью при выполнении спецзаданий, пришлось лгать, оправдывая себя: он якобы неоднократно ставил перед Шпигельгласом вопрос об аресте Быстролетова, а при Пассове, когда Быстролетов обратился в отдел за выпиской из послужного списка, тут же сообщил о звонке контрразведчикам, после чего подозреваемый и был арестован.[321]

К апрелю 1939 года в Москву из Одессы доставили показания Евгения Кавецкого. Для Быстролетова это было ударом под дых. Не зная, кто и что о нем еще наговорил, он начал сам сдавать друзей и коллег по разведке.

«Сначала мы остерегались друг друга [в Берлине – И.П.], но затем Кавецкий увидел мою враждебную работу, симуляцию болезни и широкий образ жизни, он стал говорить со мной откровенно, я тоже, и мы решили действовать вместе».

Так, когда Кавецкий в 1931 году приезжал в Женеву за агентурными сведениями о Лиге Наций, то продал фотокопии документов французскому консулу в Берне. А потом уговорил Быстролетова продать французам, но уже в Амстердаме, копии добытых материалов британского МИД (о работе Кавецкого на немцев Шукшин даже не спросил, увлекшись раскручиванием французской линии). Далее, каялся Дмитрий Александрович, он торговал этими документами самостоятельно, поскольку еще в бытность в союзе студентов передавал французам полученную из СССР шпионскую информацию. Но однажды воспользовался помощью «контрреволюционно настроенного» агента ИНО в Париже Сергея Басова. Кавецкий после нескольких поездок на родину, поразившись тяжести трудовой жизни, показал себя убежденным антисоветчиком: «Говорил, что политическое и экономическое положение СССР безвыходно, коммунистическая партия ведет народ к вымиранию». Стоило Быстролетову упомянуть любую фамилию, как от него требовали «правду». Зашла речь и о Григории Георгиеве[322]:

«Способный, расчетливый, энергичный человек, но в политическом отношении – беспринципный двурушник. Поддерживал одинаково дружеские отношения и с полпредством СССР, и с белогвардейскими организациями».[323]

Лишь дважды Быстролетов пытался рассказать о своем прошлом нечто достоверное – когда на допросах присутствовали оперуполномоченные ИНО. Приходили, спрашивали, визировали показания – и исчезали. И всё шло по новому кругу: «Кого и что еще можете вспомнить?». А он бросал в топку следствия уже жалкие крохи: «Нина Терехова, машинистка торгпредства, крутила романы с Богуславским и Горским – сотрудниками НКВД… Георгий Золотарев, доктор в армиях Деникина и Врангеля, в союзе студентов состоял номинально, имел связь с женой румынского консула…».

Дмитрия Быстролетова – моряка, художника, видавшего виды авантюриста, успешного разведчика, мастера перевоплощений – больше не существовало. Предав себя, он переступил черту, за которой неизбежно должен был оговорить других. Тюрьма – не вражеская, а своя, советская, созданная самым справедливым в мире государством, – отняв волю, превратила его в инструмент, из которого извлекались нужные звуки. В этом он не отличался от тысяч других прежде смелых и решительных людей, которые в подвальных комнатах, под светом лампы, направленной в лицо, после допросов с пристрастием признавались во всех грехах и давали показания на тех, кого знали.

Четверть века спустя, сочиняя повесть о том, что случилось за тюремной решеткой, Дмитрий Александрович начал ее со строчки «Каким образом я умер». «Так или иначе мы уже похоронены», – услышал он от Юревича, которого нежданно-негаданно увидел в общей камере. Не имеет значения, говорил ему Костя, призна́ешься ты или нет, – суд всё равно состоится, на тебя найдется десяток выбитых показаний. Неважно, что скажешь о других: если чья-то судьба уже решена, то ее не переменить. Был такой разговор или нет, но ровно с тем же настроением сам Быстролетов объяснял бессмысленность сопротивления очередной жертве Лефортово.

«У меня вопрос к Быстролетову. Как мог он, человек, которого я считал настоящим марксистом, как он мог прийти к тому, чтобы клеветать здесь на другого человека?»

– упрекнул его на очной ставке 19 апреля арестованный Юрий Хлыпало[324], бывший член пражского союза студентов («высказывал надежду на восстановление капитализма в СССР, призывал к активной контрреволюционной работе»).

Быстролетов подтвердил, что Хлыпало был в числе активистов союза, участвовал в собраниях, а поскольку союз создавался под присмотром иностранных разведок, никто из его организаторов не мог остаться не связанным с антисоветской деятельностью. Просто каждый должен был маскироваться, и маскировались иногда очень умело.

«Разве все люди на свете должны быть мерзавцами? – парировал Хлыпало. – Если они признали, что были контрреволюционерами и шпионами, я не могу их защищать в этом, но это не значит, что я должен быть также шпионом».

«Меня побудили к даче свидетельских показаний мой арест и полное сознание того, что контрреволюционная организация, в которой я участвовал, полностью разоблачена, – бесстрастно и монотонно говорил Быстролетов. – Советская разведка не хватает людей как попало, а арестовывает только после того, как поступают сведения и материалы на того или иного контрреволюционера».

Он намекал, что геройствовать не стоит, это бесполезно и только растянет мучения:

«Надо кончать борьбу со следствием. Камерные мудрецы советуют: “Не сознавайся, затягивай дело”. Это ни к чему хорошему не приведет… Следователю надоест и он передаст дело в суд так, как оно есть, там Хлыпало предстанет тем же контрреволюционером, не разоружившимся, это может усилить кару. Может быть и так, что следователю надоест разговаривать по-хорошему и он будет говорить по-другому. От этого также не станет пользы… И когда, а это бесспорно случится, Хлыпало всё же придет к сознанию, то факт сознания значительно будет умален в глазах следствия».[325]

* * *

Очная ставка шпиона Быстролетова с английским резидентом Колениусом состоялась 22 апреля 1939 года.

«Хотя я исчез с их горизонта, иностранные разведки держали меня на учете… Колениус был поставлен в известность о моем приезде в СССР». – «О пребывании Быстролетова в Москве мне стало известно от Горского – члена правления “Экспортлеса”… Он старый шпион, троцкист, в 1917 году переброшен из США в Советский Союз через Сибирь… Английский разведчик, был также связан с французской разведкой. Входил в шпионскую организацию в системе Наркомвнешторга».

Быстролетов уже рассказывал, что Колениус был связан «с кем-то» из английских агентов в аппарате Наркомлеса. Теперь выяснилось, что этим человеком был Горский[326]. По словам Колениуса, Быстролетов получал задания собирать сведения, позволяющие массово вредить внешней торговле СССР (путем их передачи иностранным фирмам), информацию о стройках оборонного значения и вообще оборонной промышленности. И лично ему успел отдать список металлургических и машиностроительных заводов СССР, включая военные, с указанием их местонахождения, описанием выпускаемой продукции и т. д. Быстролетов всё подтвердил. Он уже позабыл, как признавался, что поручал Несису непосредственно осуществлять вредительство, а Радзивановичу – приносить данные об экономической политике СССР в Азии и настроениях сотрудников учреждений, связанных с восточными странами. «Взаимных вопросов нет», – записал в протокол старший следователь московского УНКВД и на этом прекратил ставку.[327]

На допросах 23-26 апреля лейтенант Шукшин собрал завершающие штрихи к картине антисоветского заговора и шпионажа. Со слов Быстролетова он составил общий список членов эсеровской организации «Союз студентов-граждан СССР» и причастных к ней лиц – набралось 34 человека. Обвиняемый рассказал, что, став нелегальным сотрудником НКВД, с иностранными разведками уже не связывался:

«Это было невыгодно – заставили бы работать на себя бесплатно или за бесценок… Я поступал проще: материал, который был интересен Франции, продавал французским консулам. Первоочередно – им, потом передавал ГПУ-НКВД».

В Москве после ареста Колениуса он «контактировал» с Горским, от обоих за всё время «получил» 3200 рублей, и после четвертой партии сведений Горский пообещал удвоить оплату.[328]

Подшив в дело последний протокол, Шукшин подготовил постановление об изменении обвинения – с пунктов 6-8 статьи 58-й УК (шпионаж, вредительство, подготовка террористических актов) на расстрельный пункт 1а (измена родине). Быстролетов подписал документ об окончании следствия:

«Целиком и полностью подтверждаю все ранее данные мной показания… Считаю себя полностью разоруженным и прошу снисхождения».

27 апреля начальник Следственной части НКВД Богдан Кобулов утвердил обвинительное заключение. Как и предрекал Юревич, уличающих свидетельств набралось предостаточно.

«Быстролетов Д.А. изобличается показаниями[329]: Луцик, Рониса, Платонова, Демченко, Свияженинова, Скачкова, Фельдмана, Хабарова, Важенина, Быховского, Малли – осуждены, Колениуса, Юревича, Эвенчика, Семенова-Ирманова, Недумова – арестованы».[330]

Закрытое судебное заседание выездной сессии Военной коллегии Верховного суда СССР прошло 8 мая 1939 года. В протоколе отмечено:

«Подсудимый никаких ходатайств не заявил… Виновным себя признаёт… В последнем слове подсудимый сказал, что он разоружился и разоружил других. Просит сохранить ему жизнь».

После короткого совещания судьи вынесли приговор:

«Признавая Быстролетова Д.А. виновным в совершении преступлений, предусмотренных ст. 58 п.6, 58 п.7, 58 п.11 УК РСФСР, а не ст. 58 п.1а, как ему предъявлено на следствии, и руководствуясь ст. 31 и 32 УК РСФСР, Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила Быстролетова Д.А. к лишению свободы в исправительно-трудовом лагере сроком на 20 лет с поражением в политических правах на 5 лет и конфискацией личного имущества. Срок исчислять с 18 декабря 1938 г. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит».[331]

Быстролетов получил шанс. Богиня его судьбы встрепенулась и закрепила узелком готовую оборваться нить. Пункт 1-й статьи 58-й предусматривал лишение свободы лишь при смягчающих обстоятельствах, каковых в данном деле не было. Обвинительное заключение утвердил Кобулов – протеже Берии, но у председателя выездной сессии бригвоенюриста Алексеева, опиравшегося на какие-то свои соображения, хватило решимости его быстро переквалифицировать. Подсудимому назначили максимальный из предусмотренных кодексом срок заключения. И к этому – как бы подчеркивая, что снисхождения не было (в приговоре нет ни слова о раскаянии и содействии следствию) – прибавили поражение в правах. Дмитрий Александрович Быстролетов остался жить.

* * *

Константина Юревича готовили к вынесению приговора. У него сменился следователь, и на допросах 16 и 21 мая 1939 года Юревич держался твердо – возможно, потому что не требовали «говорить правду». Он пересказал историю своих отношений с Быстролетовым и создания союза студентов так, как происходило на самом деле – без всякой антисоветчины. Он даже изложил содержание разговоров с ним в камере, дабы побудить следователя призадуматься. Наивная хитрость:

«Я рассказал Быстролетову, что был вынужден написать и подписать на себя и про своих знакомых и друзей небылицу и выдумку… Сказал, что дважды писал заявления о том, что подписанные мною показания о моей якобы шпионской, диверсионной и террористической деятельности являются сплошным вымыслом, подписанным мною в результате ненормальных условий следствия».[332]

Возможно, новый следователь и прислушался бы, но Следственную часть УНКВД теперь возглавлял лейтенант, разоблачивший Юревича. 7 июня был готов протокол об окончании следствия:

«Материалами следственного дела достаточно изобличается в том, что являлся участником контрреволюционной организации и подготавливал теракты».

«Виновным в предъявленном обвинении себя не признаю, – в тот же день заявил Юревич. – Протоколы подписывал в ненормальных условиях следствия. Прошу об очной ставке с лицами, давшими на меня показания».

Разумеется, заявление проигнорировали. Обвинительное заключение гласило, что подследственный был активным участником контрреволюционной эмигрантской организации, созданной для переброски в СССР шпионов, диверсантов и террористов – и т. д., и т. п. Дела участников подрывной группы Юревича – помимо Эвенчика, в нее включили конструктора завода № 24 Идельсона и начальника цеха завода № 20 Штейнберга, – передали в прокуратуру Московского военного округа. Оттуда они ушли в Особое совещание при НКВД СССР и там надолго зависли.

Особое совещание пересматривало практику вынесения приговоров. Прокурор СССР Вышинский пожаловался Сталину на то, что ОСО перегружено – на каждом заседании рассматривает от 200 до 300 дел, что не исключает возможности ошибочных решений. Пусть ОСО заседает почаще и при этом берет на себя поменьше. В результате кое о ком вообще позабыли. За полгода Юревич отправил из тюрьмы четыре письма начальнику московского УНКВД, буквально умоляя завершить ход его дела. В начале 1940 года оно возвратилось в военную прокуратуру. А поскольку с некоторых пор НКВД СССР обязал органы прокуратуры «в случае необходимости проводить дополнительные следственные действия», то 14 февраля 1940 года помощник военного прокурора МВО вызвал Юревича на допрос.

Бригвоенюрист Полуэктов сделал всё, что мог. Не высказывая сомнений, он занес в протокол слова о ложных показаниях, данных вследствие неоднократных избиений и угроз в адрес жены обвиняемого. И инициировал доследование. Дела Идельсона и Штейнберга были прекращены за недоказанностью вредительской деятельности, но по Юревичу и Эвенчику пришлось составить новое заключение. Полуэктов зафиксировал, что обвиняемые отказались от прежних показаний, ссылаясь на физические меры воздействия, и в следственных материалах есть признаки самооговора. «Однако нельзя считать опровергнутыми показания целого ряда лиц, ныне осужденных и изобличающих Эвенчика и Юревича в контрреволюционной деятельности». 2 июля 1940 года Особое совещание при НКВД постановило заключить их «за шпионскую деятельность» в исправительно-трудовой лагерь сроком на восемь лет. Место определили сразу же – Севжелдорлаг.[333]

Михаил Колениус то отказывался от показаний, то раскаивался в потере «мужества идти дальше по правильному пути разоружения». В июне 1939 года его дело направили в трибунал Московского военного округа. Но судьи усомнились в психической полноценности обвиняемого и потребовали провести соответствующую экспертизу. Сердобольные врачи Института судебной психиатрии им. Сербского продержали Колениуса у себя два с половиной месяца, и всё же вынесли заключение: «Душевной болезнью не страдает, а является нервно-неустойчивой личностью». Тусклый, настороженный взгляд, напряженное худое лицо – таким он запечатлен на тюремной фотографии. 9 сентября следствие возобновили. Колениус теперь настаивал твердо (если это слово было применимо к его положению): виновным он себя признаёт только в антисоветской деятельности; что касается шпионажа – то он был вынужден оговорить себя и других лиц. Следователь нашел выход: Колениуса прикрепили к разоблаченной «контрреволюционной террористической группе среди педагогов различных учебных заведений Москвы», связанных с врагами народа Крестинским и Данишевским. Однако Военная прокуратура Московского округа прекратила это дело по причине отсутствия состава преступления. Из 17 человек за решеткой оставили одного Колениуса.

Его мытарства продолжились. 15 октября 1939 года допрос провел помощник военного прокурора Тамм. Изможденного человека наконец-то внимательно выслушали. «Никакой контрреволюционной, террористической и шпионской деятельности я не вел… Никого для этого не вербовал». Заговорщиком он себя признал под моральным воздействием следователя, находясь в болезненном состоянии, а шпионом – после того, как был избит резиновой палкой на допросе в Лефортовской тюрьме. Пытался ли Тамм выяснить правду или нет, но 29 июня 1940 года он направил дело в Особое совещание при НКВД СССР («Учитывая, что показания Колениуса не могут быть проверены в суде, и социальную опасность обвиняемого… Был связан с осужденным Данишевским… Изобличается показаниями осужденного Быстролетова…»). 10 сентября ОСО приговорило несчастного экономиста к восьми годам лишения свободы «за участие в антисоветской троцкистской организации». Михаил Колениус сгинул в Севдвинлаге.[334]

Юрий Хлыпало также получил срок по 58-й статье. В одной из своих повестей Быстролетов упоминает, что повстречался с ним в Норильлаге.

Евгений Кавецкий «признался», будто задолго до немцев дал согласие работать на итальянскую разведку – когда в 1921 году из Константинополя попал в Италию. По заданию итальянцев он пытался получить разрешение на въезд в СССР. Тогда это ему не удалось, но позже он при содействии Быстролетова пролез в советскую разведку, стал двурушником, а в 1934 году был повторно завербован Теодором Малли – также немецким шпионом. На допросе 29 мая 1939 года Кавецкий от предыдущих показаний отказался. Заявление не учли, но ему всё же в некотором смысле повезло: обвинение переквалифицировали с измены родине на шпионаж. Особое совещание, не вникая в детали, осудило его на пять лет заключения. Уже в лагере Кавецкому добавили еще три года.[335]

* * *

Приговор окончательный и обжалованию не подлежит…

«Лежа на грязной соломе, я закрываю глаза и слушаю размеренный стук колес, уносящих меня всё дальше и дальше на восток, от семьи, в неизвестность… Большая станция. Их было много и раньше. Но на этот раз нас завозят далеко на запасный путь. Бесконечные часы ожидания. В чем дело? Утро переходит в жаркий день, крыша накаляется, в стоящем на месте вагоне – ад: мы сидим, молча истекаем потом. Это напоминает мне Африку. И я не могу не улыбнуться: неужели и она была? Ложь! Сон!.. Ах, как это было давно… Как давно…

И вдруг двери во всех вагонах разом ползут вбок. Солдаты снизу орут: “Выходи! Живо!”. Кругом лай. Псы рвутся на нас с поводков. Приехали! Мы в Красноярске!

Наша колонна медленно бредет по пыльным улицам. Солдаты по очереди перебегают вперед и наводят на нас длинные скорострельные автоматические винтовки. Прохожие идут мимо, даже не повернув головы, дети не прекращают веселой игры: это – советские прохожие и советские дети, они здесь давно привыкли к бесконечным колоннам заключенных.

Деревянные домишки кончаются, перед нами – длинный и высокий забор, поверху опутанный колючей проволокой. Сторожевые вышки. Вдоль забора вспаханная и тщательно разглаженная садовыми граблями дорожка. Вдоль нее – колышки с дощечками: “Огневая зона!”, “Часовые стреляют без предупреждения!”. Ворота раскрыты. Толпятся начальники, стрелки, собаки. Сквозь ворота видны ряды деревянных бараков. Медленно колонна втягивается внутрь – вот еще одна роковая черта пройдена.

Я в сибирском исправительно-трудовом лагере».[336]

Глава седьмая

Путь к себе

В палубной каморке баржи, шедшей на буксире вверх по Енисею, было совсем зябко, но молодой з/к – почти доходяга – зачарованно слушал рассказ своего солагерника о жаркой и чудесной Африке. Слушал и удивлялся еще и тому, что этот человек не утерял способности улыбаться.

«Мое знакомство с Д. А. [Дмитрием Александровичем] началось примерно в сентябре 1940 года на этапном лихтере, когда нас вывозили на Норильского каторжного лагеря как заключенных, “не поддающихся восстановлению в условиях Крайнего Севера”, – вспоминал Залман Амдур, бывший фабричный техник, осужденный на восемь лет лишения свободы за шпионаж. – Д.А. был сактирован после гнойного плеврита, а я после истязаний в застенках Ивановского НКВД. Мы оказались в медобслуживании этапа и поэтому жили не в трюме, а на палубе, что способствовало нашему общению и сближению. Быстролетов был очень красивым мужчиной, с умными голубыми глазами, мягкой улыбкой, при которой появлялись ямочки на щеке. Отличный рассказчик – с неторопливым и негромким голосом, четкой дикцией и правильной русской речью высококультурного человека. В эмоциях проявлял крайнюю сдержанность… На том же этапе находилась бывшая врач Лефортовской тюрьмы А.А.Розенблюм, которую Д.А. узнал. Он мне сказал, что, когда во время допроса “с пристрастием” потерял сознание, его привела в чувство именно она. Быстролетов, очнувшись, увидал ее со шприцем в руке, и она сказала, обращаясь к его истязателю: “Товарищ капитан, можете продолжать”. Возмущенный, я тогда потребовал у нее объяснений. Она ответила: “К врагам у меня жалости нет”. Сама же была осуждена[337] на 15 лет “за участие в уничтожении советско-партийных кадров”».[338]

В картотеке заключенных Норильского ИТЛ отмечено, что Дмитрий Быстролетов прибыл в Норильлаг 22 августа 1939 года и выбыл в Сиблаг 24 сентября 1940 года.[339] На красноярской пересылке он приобрел новую специальность – лагерного санитара: разносил лекарства, переписывал заболевших. По той же части его определили в месте отбывания наказания.

«Я работал лекпомом на бесконвойном пикете, – рассказывал Дмитрий Александрович. – Среди ясных озер, в чудесном уголке девственной тундры торчал наш барак, грязный и зловонный, окруженный вытоптанной и загаженной землей… Наше логово было плевком в чистый лик природы, и я со стыдом стал замечать это только весной».[340]

Как ни странно это звучит, но на зоне к осужденным возвращалась свобода – самая малость ее, но возвращалась. Следственная тюрьма отнимала у «политических» всё – личность, волю, совесть, смелость. В лагере же зэка, если не был сломлен полностью, снова мог что-то сам выбирать и решать. У него появлялся свой быт, свои вещи, работа, пространство за пределами барака, друзья и недруги, возможность думать о будущем, которое очерчено назначенным сроком, и уже не нужно гадать, чем закончится следствие.

В первую же ночь в Норильске, содрогаясь от холода, Быстролетов сказал себе: не так уж трудно идти на риск, когда на твоих плечах вечерний костюм, карман которого топорщится от кошелька, набитого деньгами; попробуй теперь совершить подвиг – через нагромождение испытаний и борьбу с самим собой. Постепенно он почувствовал пробуждение сил, дающих право на жизнь:

«Это была одна из мистерий лагерного Севера – превращение в непокорного зверя человека, давно вывернутого наизнанку».

Дмитрий Александрович напросился в строительные рабочие, а потом хитростью привлек внимание начальства и стал бригадиром:

«Втерся в группу избранных – что делать, ведь столько лет я был разведчиком… Я ушел, только когда понял бессмысленность своего девиза – “Через ударный труд к досрочному освобождению”».

В своей бригаде, состоявшей из контриков, бытовиков и урок, всего тридцать человек, он старался подавать личный пример – по десять часов без отдыха долбил вечную мерзлоту, хотя мог так не горбатиться.

«Делал три-четыре лома за смену и действительно натягивал нужные сто четыре процента, но потом сердце сдало, я отек и вышел из строя».[341]

Восстанавливаясь в больнице Норильлага после операции, он написал и отправил в Москву два заявления – оба датированы 17 сентября 1940 года. Первое – на имя председателя президиума Верховного суда СССР.

«Категорически заявляю, что я никогда и ничем не нарушал законы СССР в смысле предъявленных мне обвинений и могу полностью доказать свою абсолютную невиновность документами, свидетельскими показаниями и бесспорными фактами своей биографии… За рубежом выполнил успешно несколько серьезных оперативных заданий. Награжден за храбрость грамотой и почетным оружием, многократно получал благодарность приказом… Я работал для советской власти изо всех сил, рисковал жизнью и теперь хочу освободиться, чтобы еще раз доказать свою преданность Родине и горячую любовь к ее вождю Иосифу Виссарионовичу Сталину».

Второе письмо он безымянно адресовал начальнику ИНО ГУГБ.

«Я всегда был безупречно дисциплинированным работником, инициативным честным беспартийным специалистом, идущим за партией Ленина-Сталина. За 13 лет работы в ИНО ГУГБ я ни разу не подвергался взысканиям… Успешно выполнил ряд оперативных заданий крупного значения… Прошу Вас содействовать пересмотру дела. В архивах ИНО находятся документы, могущие опровергнуть клеветнические обвинения… Прошу дать мне возможность снова на любом участке борьбы и труда по указу правительства доказать свою преданность Родине».[342]

У Быстролетова имелась крохотная надежда – дела по 58-й статье не так давно еще пересматривались.[343] Спустя три недели заявление дошло до секретариата НКВД и оттуда попало в руки заместителя начальника ИНО майора Судоплатова.

Но как не ко времени оно оказалось! На ноябрь 1940 года намечались переговоры Гитлера и Молотова в Берлине, и внешняя разведка сосредоточила все силы на прощупывании ситуации со своей стороны. В том числе обстановки на Балканах, на которые засматривалась Германия после оккупации Франции. Судоплатов лично контактировал с послами Болгарии и Югославии (первый из них был добровольным источником советской разведки). Как тут разобраться с обращением осужденного сотрудника? И нужно ли вообще? После успешно проведенной операции «Утка» (ликвидации Троцкого) замначальника ИНО, наверное, мог многое себе позволить. Но сработало «не до того», и он снова покривил душой. 28 октября Судоплатов высказал свое мнение:

«Все материалы, имеющиеся в 5 отделе ГУГБ НКВД на Быстролетова Д.А., использовались в период следствия. Новых материалов [о нем] мы не получали. Поскольку Быстролетов отказывается от своих показаний и ссылается на то, что он их дал исключительно ввиду грубого физического воздействия на него со стороны следователя – старшего лейтенанта госбезопасности Соловьева, – мы считаем, что проверку и рассмотрение его заявления по существу необходимо проводить Следчасти ГУГБ».

Но Соловьев к тому моменту служил вдалеке от Москвы – заместителем начальника Особого отдела Белорусского военного округа. Его помощник по делу Быстролетова перешел в Главное экономическое управление НКВД, под крыло Кобулова – бывшего руководителя Следственной части, так что трогать Шукшина тоже было не с руки. 20 декабря 1940 года начальник Следственной части ГУГБ капитан Эсаулов[344] утвердил заключение, подготовленное младшим следователем сержантом Евтеевым:

«Заявление Быстролетова о фальсификации материалов следствия является голословным. Преступная деятельность вполне доказана, а поэтому – полагал бы: ходатайство Быстролетова Д.А. о пересмотре его дела отклонить».[345]

* * *

Карандаш и бумага, свободное творчество в свободные минуты – вот что помогло ему как-то сжиться с неумолимой реальностью. Будучи лагерным врачом, Дмитрий Александрович мог позволить себе такую роскошь.

После Норильска его определили в центральный госпиталь для заключенных Мариинского распредлага. В июне 1941 года з/к Быстролетова вызвали на вахту и сообщили, что к нему из Москвы приехала супруга, а начальство дало добро на пять свиданий – как премию за хорошую работу.

Он едва узнал ее в женщине невероятной худобы, на лице которой алел лихорадочный румянец. Мария-Милена медленно умирала от туберкулеза – и поспешила в Сибирь проститься с мужем. Когда время свидания истекло, охранник слишком резко дернул ее за плечо, Мария упала, изо рта у нее хлынула кровь. Потеряв голову от ярости, Быстролетов набросился на надзирателя.

За драку он отделался всего лишь карцером: пришло известие о войне с Германией, и начальству было не до разбирательств. Глядя в зарешеченное окошко, он заметил за проволочной оградой высокую неподвижную фигуру. Мария держалась рукой за березку и неотрывно смотрела в сторону лагеря. На четвертый день она не пришла. А зимой 1942 года Быстролетову передали почтовый конверт:

«Пишу по поручению вашей покойной жены. Вы меня не знаете. Я такая же вдова еще живого мужа, как и она. Первого января нас, неблагонадежных жен репрессированных мужей, в Москве погрузили на открытые платформы и повезли в Куйбышев. Мы все очень продрогли, а ваша жена прибыла в тяжелом состоянии. Нас поселили в пустом бараке, положили на холодный пол нетопленной комнаты. Горловые кровотечения у вашей жены стали долгими и обильными, и она просто-напросто мешала всем, и сама больно переживала это… Дело было вечером. Электричество уже погасили – его экономили: ведь война. Ваша жена перерезала себе горло. Ее нашли уже мертвой… Не знаю, правильно ли я сделала, что выполнила волю умершей. Но я дала клятву. Может, и правда: это не должно умереть вместе с нами. Вы должны выжить. Хотя бы как свидетель. За себя и за нас всех».[346]

С другой случайной весточкой он получил еще один удар: мать – старенькая, больная, но неизменно посылавшая в лагерь письма со словами поддержки и любви, – отравилась, не имея сил дальше жить. С тех пор Дмитрий Александрович стал замечать в себе склонность к галлюцинациям и ощущение отчужденности от происходившего вокруг – спасительное для измотанной психики.

Его оставили в Мариинском лаготделении без права работать в медсанчасти.

«Но дельные медицинские работники были очень нужны, меня сначала оставили лекпомом, а потом местное начальство само нарушило режим и негласно предоставило работу врача-терапевта на невидных местах – в больничных бараках. Положение заключенных резко ухудшалось со дня на день, параллельно ухудшению условий существования по другую сторону ограды из колючей проволоки, но на другом уровне: если доселе сытые вольняшки стали недоедать, то среди недоедавших заключенных начался голод. Строгости усилились. Но наказания никого не пугали, и обезумевшие люди рвали друг у друга кусочки горького, выпеченного с полынью хлеба из гнилого картофеля и чечевицы и миски, где в мутной серой жидкости плавали обрезки турнепса или брюквы. Ограбления и убийства стали таким же ежедневным явлением, как и голодная смерть, но и смерть уже никого не пугала».

Сигналы о неблагополучии дошли до Политотдела ГУЛАГа, отвечавшего за идейное воспитание вольнонаемного состава и военизированной охраны лагерей. В декабре 1941 года начальнику Главного управления лагерей НКВД СССР доложили:

«…рабочая сила [в большинстве лаготделений Новосибирской области] сильно истощена и в большом количестве выбывает из строя… Резко поднялась смертность по Мариинскому отделению… Смертность от пеллагры[347] дает чрезвычайно высокие показатели, доходя до 33 % в октябре и 30 % в ноябре к общему количеству умерших… Выход из строя рабочей силы, связанный с истощением и смертностью и грозящий нарушить хозяйственную деятельность лагеря, в [областном УИТЛ] особенно никого не беспокоит и считается нормальным явлением».[348]

Врач Быстролетов не дождался коренного перелома во всей работе аппарата управления и отделений, как того потребовал проверяющий из Москвы. В начале 1942 года его перевели в Сусловский лагерный пункт.

«Извне он казался одной из крохотных производственных точек Мариинского отделения Сиблага, являвшегося, в свою очередь, только одним, и очень неприметным, звеном цепи, в те годы тяжело опутавшей нашу страну… Вся страна с запада до востока была покрыта этими неизвестными населению государствами, вместе составлявшими одно единое целое… Жители этих незримых государств тоже самым деятельным образом участвовали в войне – добывали руду и уголь, валили лес, выращивали хлеб, поставляли армии одежду и мясо. Их было много – миллионы и миллионы, и их общая помощь стране и фронту была велика. Но изнутри каждый лагерный пункт представлялся отдельным миром, жившим своей обособленной жизнью, как островок среди безбрежного моря».[349]

* * *

Сусловский ОЛП впечатлял внешней обустроенностью и порядком. Внутри зоны перед воротами располагался плац для развода рабочих бригад. Слева от входа тянулись мужские бараки. В центре красовался огромный цветник, рядом располагались два женских барака, далее – общелагерная кухня, дом-штаб и больница для персонала. На другой стороне зоны рядком стояли хирургическая больница, амбулатория, канцелярия медсанчасти, морг, баня. Для з/к имелась отдельная больничная зона с небольшим послаблением в виде собственного огорода. Разумеется, в лагере имелся барак усиленного режима и штрафной изолятор. За общим ограждением находились пекарня, автобаза, ремонтная мастерская, склады, клуб и жилье для вольняшек и лагерного начальства. Но и здесь царило то же презрение к человеческому достоинству, изнурительный труд и скудное существование, что и на других островках ГУЛАГа.

«На разводе вздумается лагернику крикнуть, что ему утром не дали хлеба или ночью не поставили латку на валенки, – и начальник грозно поворачивается к каптёру дяде Пете или завкухней дяде Васе и тут же требует объяснения, а если нужно, то немедленно сажает провинившегося в изолятор. Здесь во всём блеске видны гуманность и демократичность советских лагерей. Кончится развод – сытые и хорошо одетые дяди расходятся по своим теплым берлогам, полуголодные и полуразутые рабочие на десять часов исчезают за воротами в студеной мгле».[350]

Выход на сельхозработы давал лагернику шанс пожить – если повезет, можно стянуть морковку или пару картофелин. В больничный барак попадали те, кому совсем не повезло, – такие, случалось, умирали, не пролежав и трех суток. Взамен списанных прибывали с этапами новые з/к. Кто-то сразу зачислялся в «доходяги» в барак Быстролетова. Но и там было возможно продолжение жизни и чудесное излечение.

«Серые тени по очереди, кряхтя, поднимаются с пола и ковыляют к моему столу. Еще один… Еще… Каждый больной получал какое-нибудь врачебное назначение: оно необходимо психологически – это та соломинка, за которую хватаются утопающие… Начинается обход лежачих больных. Казак Буся, с коптилкой в одной руке и фанерным списком в другой, пробирается между лежащими первым… Найти пятьдесят больных в темноте нелегко: они совершенно равнодушны к окружающему, не отвечают на вопросы и все похожи один на другого, как однообразны и симптомы их болезни, или, лучше сказать, – состояния… Агонизирующих мы перетаскиваем на единственную вагонку, стоящую у двери, – там больше света и воздуха и никто не толкает. Закончив осмотр, мы моем руки и валимся на табуреты – выбраться на воздух нет сил. Так мы сидим, скрючившись, подпирая головы руками. Потом начинают возвращаться силы. Я диктую назначения и сам заношу записи в ученическую тетрадь – она заменяет истории болезней… Затем погружаюсь в канцелярскую работу: разношу на фанерки и дощечки множество данных; за ними – живые люди, это требует точности. Я царапаю списки на раздачу лекарств, на процедуры, на направление в больницы, а также ведомости на питание для двух кухонь (на больных и обслугу), заявки для каптерки и бани… Выхожу из кабинки. Перед бараком на скамейке сидит наша интеллектуальная элита, цвет и лучшие люди барака: бывший комдив Первой конной Майстрах, бывший посол в Бухаресте Островский, бывший секретарь посольства в Праге Щеглов и бывший командир подводной лодки Абашидзе – разные люди, теперь вдруг ставшие очень похожими друг на друга: у всех в глазах голод и вместе с тем страстное желание превозмочь унизительную животную тоску…»[351]

Быстролетов быстро понял правила лагерной жизни, сумел найти общий язык с уголовниками и штабным начальством, охранниками и хозяйственниками, – сказалось мастерство разведчика и понимание, что это – условие выживания. Он существовал на положении «придурка» – так на лагерном жаргоне называли зэка, принятых в обслугу, причем врачи и фельдшеры считались «придурками» довольно высокого ранга. И мог бы с выгодой использовать те возможности, что давало ему место, хоть немного, но возвышающее над общей массой заключенных. Но поддаться искушению для него было равнозначно поискам пищи на помойке, до которой опускались сломавшиеся. Он хотел выжить – но не потерять достоинство при этом, хотя лагерь постоянно требовал компромиссов с совестью.

«Каждое [из местных происшествий] могло бы потрясти свежего человека, на месяцы выбить его из привычной колеи, здесь такие события сыплются непрерывным дождем – минутами, часами, днями, годами. ‹…› Каждый может творить добро и зло в меру своих душевных качеств, и каждый действительно творил их, потому что лагерная жизнь – это предельно сжатый сгусток жизни вообще: там тоже существуют условия для свободного выбора».[352]

Для Быстролетова было важно не проникнуться презрением к тем, кто не выдержал и сломался. По возможности протягивать руку или слово помощи каждому, кто в этом нуждается. Ничего не принимать слишком близко к сердцу, но и не прикрываться броней равнодушия. Не сжигать себя ненавистью к мерзавцам всех мастей – уркам или негодяям «на должности», но противостоять им по мере сил. Знать и держаться своих – тех, кто старается в нечеловеческих условиях сохранить человеческое достоинство.

Как его однажды восхитил Майстрах! Бывший комдив принес проигранную в споре пайку, хотя Быстролетов позабыл про пари и отказывался ее взять:

«Я офицер! Не лишайте меня последнего, что осталось, – уважения к себе».[353]

Оставаясь атеистом, Дмитрий Александрович завидовал стойкости старика-священника из Бессарабии, трудившегося лагерным водоношей, – тот надрывался, таская тяжелую бочку, но верил: если ниспослано испытание, нужно его пройти, а «поить водичкой алчущих – это прекрасно, доктор!». Среди друзей Быстролетова был даже вор в законе, не способный на подлость, «за просто так» следивший за великой для работяг ценностью – продуктовыми посылками с воли.

«Он делает это только из человечества, как он говорит. – Странно. Человечный бандит. Разве такое бывает на свете? – На свете всё бывает… В этом-то вся загвоздка!»[354]

Быстролетов сорвался лишь раз, еще в Мариинском лагпункте: молодой зэка, которому он сочувствовал, украл у него начатую рукопись – чтобы наделать игральных карт на продажу, и фотокарточки жены – их потом нашли в уборной, разорванные на клочки. Лагерный авторитет, уважавший «дохтура», вычислил воришку и жестоко с ним разобрался. Быстролетов не препятствовал наказанию.

Ему довелось видеть столько же смертей, сколько солдату на войне, только не героических, а бессмысленных и унизительных.

«Запомнилась цифра восемьсот двадцать – количество умерших за три первые квартала сорок второго года».[355]

Но он не позволил себе усомниться в ценности человеческой жизни.

«Я познакомился с ним в 1946 году в Сусловском отделении Сиблага НКВД, – вспоминал ленинградец К.Иванов. – Работал Быстролетов врачом… Труд не был легким – врач лагерной амбулатории обслуживал и барак ОПП (оздоровительно-профилактический пункт). По народной, лагерной, этимологии: общество подготовки покойников. При плохом питании, при бедственном положении с лекарствами и медицинской аппаратурой важнейшее значение приобретала психотерапия, критерий Бехтерева: “Если больному с врачом не стало легче, то это не врач”. Манерой, взглядом, голосом Быстролетов оказывал терапевтическое воздействие на больного. Гражданским долгом для Дмитрия Александровича была и литературная деятельность: он писал воспоминания о пережитом и увиденном. Рисовал. Сохранял обостренное чувство юмора. Случалось, что мишенью подобных суждений становились представители лагерной администрации. Как-то начальник медсанчасти старший лейтенант Плюхин попросил Быстролетова нарисовать его портрет. Завершая работу, Быстролетов обратился к своему шефу с вопросом: “Гражданин начальник, какую нарисовать вам грудь – кутузовскую или суворовскую”? Подумав, начальник дал ответ: “Суворовскую”».[356]

* * *

Когда не было чернил, он макал перо в раствор йода. Бумагу добывал всеми доступными способами. Например, выменивал на самодельную губную помаду у вольняшек – работниц штаба. Рукописи – это единственное, для чего Быстролетов пользовался своим условно привилегированным положением врача: в больничном бараке было где тайком сочинять и прятать написанное.

Первой появилась «Песнь о сладчайшем яде» – повесть-посвящение погибшей жене. Дмитрий Александрович изложил историю своей пражской любви в стиле модернистской прозы, вмещающей всё: близость и ревность, искренность и порок, горячие чувства и гримасы буржуазного мира. Для Марии он придумал изящно-вычурное имя-маску Иоланта Добони, а эпиграфом к первой главе выбрал строфу из стихотворения Бодлера «Той, что слишком весела» – насколько сумел ее вспомнить.[357] На воле «Песнь о сладчайшем яде» превратилась в «Путешествие на край ночи» – автор дополнил ее завуалированными воспоминаниями о своей службе в разведке.

Он писал на разлинованных листах обычной конторской книги в картонном переплете – где-то на одном дыхании, где-то со значительными правками. Каждый день старался выкроить время для заветного часа творчества.

Африканский роман «Тэллюа» позволял мысленно уноситься далеко-далеко, совершать фантастическое путешествие прямо под носом у грозного начальства и стрелков на вышках:

«Над Хоггаром всходит луна. Здесь небо как будто ближе… Как ярко горят звезды! Ни один звук не доносится сюда из сонного становища…»[358]

Было у него наслаждение и поострее – записки о виденном и пережитом в сталинских лагерях.

«Я знаю, что за это мне может крепенько влететь – новый срок и год штрафного лагеря означал бы при моей теперешней слабости мучительную смерть… Но… Игра с опасностью захватывает, а глубокое убеждение в исторической ценности таких свидетельских показаний придает силы».[359]

Быстролетов начал писать о Норильлаге, а в отдельную тетрадь заносил примечательные рассказы заключенных, которых где-либо встречал, – постепенно накопилась коллекция из пятидесяти биографий. Эту тетрадь он в конце 1940-х доверил вольнонаемному врачу Носовой, другие рукописи вынесла из зоны его лагерная подруга Анна Иванова, когда у нее вышел срок. А что оставил при себе – поспешно сжег, когда узнал, что его повезут в Москву на Лубянку. Носову он впоследствии не разыскал, собрание личных историй пропало. Что-то Дмитрий Александрович сумел припомнить. «Но лёгкие, живые и верные наброски с натуры по памяти возобновить нельзя, – сожалел он, – и потеря их невосполнима».

На свободе над своими книгами Быстролетов работал примерно в то же время, когда Варлам Шаламов создавал «Колымские рассказы», и, не будучи знаком с ним, пользовался тем же творческим методом.

«Когда меня спрашивают, что я пишу, я отвечаю: я не пишу воспоминаний. Никаких воспоминаний в “Колымских рассказах” нет, – объяснял Шаламов. – Очерковые куски там вкраплены для вящей славы документа… Нужно и можно написать рассказ, который неотличим от документа. Только автор должен исследовать свой материал собственной шкурой – не только умом, не только сердцем, а каждой порой кожи, каждым нервом своим… Переход от первого лица к третьему, ввод документа. Употребление то подлинных, то вымышленных имен, переходящий герой, – всё это средства, служащие одной цели… В каждой семье, и в деревне, и в городе, среди интеллигенции, рабочих и крестьян, были люди, или родственники, или знакомые, которые погибли в заключении. Это и есть тот русский читатель – да и не только русский, – который ждет от нас ответа».[360]

О достоверности лагерной прозы Быстролетова критично высказывались сами же герои повествований.

«Если говорить об общем впечатлении от обстановки, которая создалась в [нашем] этапе, то она в описании Д.А. примерно совпадает и с моими, сохранившимися в памяти впечатлениями, – отзывался Залман Амдур. – Что же касается фактического материала, то почти всё не так, всё искажено, полно домыслов, преувеличений».

Историк Лев Гумилев, с которым Быстролетов пересекался дважды – в Норильлаге до войны и в Омском ИТЛ после – также обратил внимание на детали:

«Обо мне он как-то трогательно написал, но совсем неправильно… Не совсем точно, а [в ряде случаев] он врет. Никогда я в уркаческом бараке не был. Никогда у меня прозвища не было… Никуда он меня санитаром не устраивал…»[361]

Упреки справедливые, особенно если учесть, что Быстролетов настаивал на правдивости своих книг. Но память, как известно, обманчива. Что и как отложилось в ее кладовых – не всегда ясно осознаёт сам хозяин. Искажения и домыслы в воспоминаниях не обязательно связаны с небрежностью или злонамеренностью. В заключении Быстролетов пережил два паралича, потерю способности читать и связно говорить, и с трудом сумел восстановиться. В результате он писал о тюрьмах и лагерях не как запомнил, а как вспомнилось – без возможности перепроверить. И его память иногда проделывала фантастические кульбиты.

К примеру, один из самых ярких персонажей «Шелковой нити» – Тэра Таирова, заведующая больницей Сусловского лагпункта, осужденная жена расстрелянного наркома внутренних дел Азербайджана. Однако единственный репрессированный нарком республики носил другую фамилию, был залетной птицей, не продержался и года и никак не мог входить в ближний круг первого секретаря ЦК АзКП Багирова. С другой стороны, то, что Быстролетов написал о Багирове, пусть и путанно, он мог услышать только от человека, знавшего этого «душевнобольного сатрапа».

В повести «Залог бессмертия» Быстролетов рассказывает о сокамернике по Лефортовской тюрьме – бывшем начальнике Экономического отдела ГУГБ Дьякове. Но тот майор Дьяков, с которым, по всем признакам, сидел автор, до ареста возглавлял отдел уголовного розыска Главного управления Рабоче-крестьянской милиции (и никогда не был связан с давно расформированным ЭКО).[362]

В «Испытании одиночеством» упомянут академик-географ Берг, арестованный как американский шпион, которого Быстролетов будто бы видел в Бутырке в 1951 году. Однако президент Географического общества СССР Лев Берг счастливо избежал репрессий. В Бутырской тюрьме (но в декабре 1938-го!) побывал его однофамилец Аксель Берг – крупный ученый-радиоэлектронщик, обвинявшийся во вредительстве. А командировка в США стала поводом для ареста академика-физиолога Парина: в начале 1948 года он находился в тюрьме на Лубянке, когда там оказался и Быстролетов, и действительно допрашивался очень жестко – так, что сдало сердце.

Но и первый начальник Норильскстроя Матвеев, и авиаконструктор Туполев, и экс-нарком внутренних дел Белоруссии Наседкин, и бывший начальник протокольного отдела НКИД Барков, и философ Даниил Андреев, – все они сидели за решеткой или колючей проволокой там же и тогда же, как рассказано у Быстролетова. Достоверность же разговоров с ними условна, что характерно для любых воспоминаний, не основанных на дневниковых записях.

На Сиблаговском распредпункте Дмитрий Александрович встретил человека, предопределившего его судьбу в лагерях, – доктора Минцера, которого знал по Берлину. Минцер заведовал больницей и взял Быстролетова к себе в помощники, пока не подошло время норильского этапа.

«Он был привезен в Германию подростком, его родители бежали из Киева после еврейских погромов 1905 года… Окончил Берлинский университет, стал крупным врачом, принял немецкое гражданство, но в душе остался верен своей родине… После прихода Гитлера к власти продал всё, что имел, купил два вагона медикаментов и приехал домой… Начал работать в медицинском институте, но был арестован и как гитлеровский шпион получил четвертак».

На самом деле Александр Минцер родился в состоятельной харьковской семье, поехал учиться на врача в Германию, где и остался. Работал терапевтом в лучших немецких клиниках, а при нацистах решил уехать в СССР. В 1936 году Минцера арестовали как троцкиста и по окончании следствия осудили на восемь лет лишения свободы; в заключении он продолжил работать по специальности. С одной стороны, рассказ Быстролетова сильно неточен, с другой – по сути, правдив.

В «Залоге бессмертия» пересказаны тюремные беседы с майором Наседкиным, приподнявшим перед сокамерником занавес закулисья репрессивной системы:

«Каждый день в одиннадцать утра по прямому проводу я должен был сообщать цифру арестованных на утро этого дня, цифру законченных дел, число расстрелянных и число осужденных как общей цифрой, так и по группам. Москва всегда любила и любит точность во всём… Раздавался звонок и чей-то равнодушный голос предупреждал: “Приготовьте телефонограмму”… И я лепетал цифры в условленном порядке, одну за другой…»

Железный нарком Ежов в действительности требовал не ежедневной отчетности, а каждые пять дней, но ставил жесткие сроки и обозначал конкретные показатели операций по ликвидации антисоветских элементов – так называемые лимиты по 1-й и 2-й категориям, расстрельной и лишению свободы.

Драматургия повести «Человечность» построена на противостоянии порядочного, но не способного изменить систему начальника Сусловского лагпункта Сидоренко, прозванного заключенными Батей, и оперуполномоченного Долинского – подлеца и интригана, добившегося ареста Бати за фиктивную кражу. На смену ему прибыл лейтенант Бульский. Этого не могло быть хотя бы потому, что майор (а не лейтенант) Бульский в 1942–1945 годах возглавлял всё Сусловское лаготделение. Сидоренко и Долинский, по всей вероятности, – персонажи-обобщения, а не конкретные люди: первый – чекист, не поддавшийся соблазну власти над бесправными душами, второй – образцовая шестеренка механизма, в которой «Сталин нужен Долинскому, а Долинский нужен Сталину». Бульский же – представитель особой породы: «либеральный и дельный красный крепостник», старающийся эффективно использовать подневольную рабочую силу (о нем говорится в книгах «Молодость в клетке» и «Шелковая нить»). Что примечательно, майор Бульский действительно отличился как управленец: в приказах начальника Сиблага за 1944–1945 гг. Сусловское отделение часто отмечалось как образцовое по трудовым показателям.

В «Испытании одиночеством» Быстролетов описывает своего временного (речь идет о зиме 1948 года) соседа по Внутренней тюрьме МГБ на Лубянке – типичного сановного бюрократа, уверенного в том, что ему всё позволено в силу высокой должности. Он – бывший начальник административного отдела штаба маршала Жукова, перед арестом – министр Украинской ССР. Дмитрий Александрович не называет его фамилии, которую будто бы позабыл. Генерал, не стесняясь незнакомого з/к, вспоминал как само собой разумеющееся дележ имущества, захваченного в разгромленной Германии. А вернувшись с одного из допросов, намекнул, что дает показания на маршала Жукова, который якобы является предателем и шпионом, – Быстролетова поразила та легкость, с которой подследственный согласился оболгать фронтового товарища. В этом портрете без труда можно опознать генерал-майора Сиднева – экс-начальника оперативного сектора НКВД-МГБ в Берлине, на момент ареста – министра госбезопасности Татарской АССР. Его взяли по так называемому «Трофейному делу», которое тянулось с 1946 года с целью собрать максимально весомый компромат на маршала победы. На допросе Сиднев не только сразу и в деталях признал собственные преступления – улики были налицо, но и сообразил, как «замазать» Жукова.[363] Что здесь, как и в других примерах, аберрация памяти, а что – художественный вымысел?

В повести «Пучина» цитируется стихотворение, якобы услышанное от одного лагерника на енисейском этапе, – это почти слово в слово текст песни «Товарищ Сталин, вы большой ученый», написанной Юзом Алешковским в конце 1950-х и ходившей по Москве в списках.

Ссылки на ленинское «Письмо к съезду» в подпольной дискуссии о Сталине («Шелковая нить») выглядят вполне естественно, если не знать, что оно было полностью опубликовано только в 1956 году в журнале «Коммунист».

Книги Быстролетова не стоит воспринимать как документальный источник. Это, скорее, сага впечатлений. Дмитрий Александрович и сам делал намеки о субъективности своих повестей:

«Человек видит мир не таким, каков он есть, а таким, каким он смог его разглядеть. Рассказ о виденном – зеркало, в котором в равной мере отражаются внешний мир и лицо автора».[364]

Но есть еще и такая штука, как литературное альтер-эго. Насколько оно совпадает с реальными переживаниями автора в каждый конкретный момент времени? Или является продуктом осмысления пережитого?

В «Залоге бессмертия» Быстролетов пытается оправдать своего мучителя-следователя:

«Послушный партиец и исполнительный чекист. Партия и присяга требуют от него определенных действий, и он действует».

«Сталин ничего не знает о том, что делают эти прохвосты в низовых звеньях органов безопасности и суда, – рассуждает он в «Пучине». – Узнает – наведет порядок. Рука у него твердая».

Позднее ищет другое объяснение:

«Виноват не вождь Сталин, а человек по фамилии Джугашвили… Это фигуры разного значения – вождь и человек. Сталин – это твердость в проведении генеральной линии нашей партии, а Джугашвили – больной пастух, подозрительный, злой, не верящий ни овчаркам, ни стаду».

Наконец, в «Записках из Живого дома», когда пройдены все круги гулаговского ада, звучит категоричное:

«Величайший действительный преступник на земле – Сталин».

Но тирания не возникает ниоткуда: поклонение вождю выросло на вере в то, что все успехи в строительстве социализма, все поразительные достижения – это заслуга руководящей партии, возглавляемой конкретным человеком; и как только безграничное доверие укоренилось, стали возможны любые преступления во имя коммунизма. Узнав о новом омерзительном деле врачей, з/к Быстролетов говорит собеседнику:

«Я совал голову в петлю за эту партию, и мне теперь очень больно».

Похоже, так оно и было: у человека, безукоризненно служившего советскому государству, готовившегося вступить в ВКП(б) и каявшегося на суде, прозрение не могло случиться за пару месяцев, и даже не за год мучений. Поэтому можно поверить словам:

«Моё повествование – честная работа: я искренне старался быть правдивым и объективным».

* * *

Дверь лагерной амбулатории вдруг открылась, и в комнату ввалилась странная фигура, будто явившаяся из голодного сорок второго года – тощий молодой человек, одетый в рваный мешок.

«Помогите… Я сын академика Бертельса… В этапе урки… едва не уморили меня голодом… Все вещи и костюм отобрали…»

Дмитрий Бертельс – студент филфака ЛГУ, получивший семь лет за антисоветскую агитацию, – в Суслово прибыл из челябинских лагерей. Быстролетов сразу же выписал ему направление в больницу, а в дальнейшем сдружился со своим тезкой, и в послесловии к повести «Шелковая нить» помянул добрым словом: «Дима Бертельс сейчас живет в Ленинграде. Он врач и, я уверен, хороший врач». Вышла ошибка – сын академика-востоковеда сам стал востоковедом (просто в Суслово трудился при медсанчасти). Из общения с Быстролетовым ему запомнилось, что тот до ареста служил по дипломатической линии и был как-то связан с Лигой Наций.

Но Залману Амдуру мастер легендирования представился бывшим капитаном госбезопасности, награжденным орденом Красного Знамени, и намекал на свою причастность к похищению в Париже генерала К. – руководителя военной эмиграции.

«Этот рассказ сохранился в моей памяти достаточно свежо. Правда, многие детали стерлись. Помню о церковной паперти, с которой он был уведен переодетыми полицейскими офицерами (Д.А. и его соратник-моряк). Помню автомобиль, поджидавший их, а остальное размылось в памяти…»[365]

В истории исчезновения председателя РОВС Александра Кутепова и вправду фигурировала церковь – генерал собирался на панихиду, но до храма не дошел. Единственный свидетель сообщил, как на улице Русселе трое мужчин – один в полицейской форме, остальные в гражданских пальто – насильно посадили в машину человека, приметы которого совпадали с внешностью Кутепова. И только много лет спустя его слова получили подтверждение в мемуарах Судоплатова: генерал был задержан агентами советской разведки, изображавшими полицейских, под предлогом проверки документов. Случилось это в январе 1930 го-да, когда Быстролетов и Кавецкий («соратник-моряк») находились далеко от Парижа. Откуда агент Ганс мог узнать о деталях похищения? Либо из европейской прессы, сразу заподозрившей дело рук ГПУ, либо от своих кураторов по разведке.

«Человек удивительный, полиглот, при этом у него была великолепная русская речь, – отмечал Залман Кауфман, познакомившийся с Быстролетовым в начале 1950-х в Озерлаге (студента биологического факультета ЛГУ, бывшего артиллерийского разведчика Кауфмана осудили за антисоветскую агитацию). – Быстролетов был из русской интеллигенции, которая эмигрировала в Турцию. Там его заметили люди из НКВД, завербовали, подучили и отправили в Экваториальную Африку снимать топографические карты местности».[366]

За решеткой и колючей проволокой Дмитрий Александрович чаще всего развлекал товарищей по несчастью историями о своих приключениях в Африке.

«Мы познакомились осенью 1953 года. Вместе лежали в больнице два месяца, наши койки были рядом, – вспоминал Лев Гумилев. – Он рассказывал о путешествии по Конго, описывал тропический лес… Ну, он и в Европе был. Мы еще тогда удивлялись, как это в сталинские годы человек, участвовавший в белом движении, решил вернуться. Он [прямо не говорил о своем участии, но] намекал…»[367]

* * *

Чтобы почувствовать, что ты внутри не мертв, иногда достаточно посмотреть на небо.

«В Сибири весна – голубая и прозрачная. Не зеленая, не солнечная и не очень веселая, как на Кавказе, а именно голубая, прозрачная и торжественно чистая…»[368]

Такой Дмитрий Быстролетов увидел весну 1945 года. Он искренне радовался тому, что дотянул, а в больничной зоне наконец-то выстроен добротный барак, хлебный паек увеличен, приварок улучшен, и выжившие могут не беспокоиться – от голода они не умрут, теперь им угрожает только нож урки да прихоть начальства.

Наиболее тяжелым для Сусловского лагпункта выдался самый напряженный для воюющей страны 1943 год.

«В перспективе всех нас ожидала одна участь – барак и морг, – казалось тогда Быстролетову. – Спасти могло только изменение условий существования во всей стране, зависящее от победы на фронте».[369]

Когда в 1943 году специальная комиссия оценивала состояние лагерей новообразованной Кемеровской области (Суслово оказалось на ее территории), то выяснилось, что две трети заключенных по состоянию здоровья непригодны для тяжелых работ. Но планы требовалось выполнять, производственные показатели – поднимать: «Всё для фронта, всё для победы!». Лагерное руководство озаботилось оздоровлением контингента (так это называлось в отчетах), улучшением питания, медицинского обслуживания и бытовых условий. К 1945 году смертность в кемеровских лагерях упала до нескольких процентов от списочного состава, и это считалось огромным достижением.[370]

«Я дотянул до победы и выжил, и знаю, кому благодарен за это, – советскому солдату»,

– признавал Дмитрий Александрович. Флаг над рейхстагом породил среди жителей архипелага ГУЛАГ надежды на большие перемены.

«Помню, даже “доходяги”, которые одной ногой были в могиле, оживились и повеселели, – вспоминал бывший з/к Северо-Восточного ИТЛ, осужденный по 58-й статье. – Все мечтали получить освобождение или какие-то льготы. Мечты не сбылись, и наши условия ничуть не изменились, и никаких снисхождений для нас не было».[371]

Быстролетов написал новую просьбу о пересмотре его дела. Ответ опять был отрицательным.

«14 августа 1945 г. Начальнику Сусловского отделения Сиблага НКВД. Прошу объявить заключенному Быстролетову Дмитрию Александровичу, что его жалоба рассмотрена Главной военной прокуратурой Красной Армии и оставлена без удовлетворения. Дело его проверено в порядке надзора, оснований к пересмотру не найдено».

Через два года он сделал еще одну попытку. На этот раз письмо взялся доставить демобилизованный боец лагерной охраны, ехавший через Москву домой в Смоленск. От себя добровольный почтальон добавил:

«Генеральному прокурору Союза ССР проездом Абрамов Иван Степанович, стрелок лаг/о/зака. Я встретил в Сусловских лагерях человека з/к Быстролетова Д.А. рожд. 1901 г. Он попросил меня опустить письмо. Этому человеку можно дать более 55-60 л. Седой, горбится, туберкулез легких, горла, тяжкий порок сердца. Чрезвычайно дисциплинирован и честен. Я не смог ему отказать в его просьбе. Прошу Вас прочтите и решите, за что человек гибнет… Невинно человек страдает. Прошу Вас только прочтите его заявление всё, и Вы поймете, что человек ни за что томится. 5.X.47 г.»[372]

Прошел еще год, и непогожим октябрьским днем з/к Быстролетова затребовали из санчасти в штаб. Огорошили новостью: на Мариинскую пересылку за ним прибыл спецконвой из Москвы. В Суслово он уже не вернется. Но с Сибирью – не распрощается.

* * *

«Первые десять лет заключения кончились, и я пока не умер ни от голода, ни от холода, ни от побоев, ни от утомления», – думал он по дороге в столицу под надзором офицера и двух солдат.

Что ждет его в конце пути? Неужели Анечка, обещавшая «Я вытащу тебя отсюда», смогла до кого-то достучаться?

Быстролетов даже удивился про себя, когда услышал, зачем понадобился, – такой допрос можно было провести и в Суслово или Мариинске. На Лубянке хотели знать, что́ Быстролетов помнит о Нормане Бородине – сотруднике берлинской и парижской резидентур в 1932–1934 годах.

Быстролетов не любил Бородина – считал его избалованным барчуком, примазавшимся к разведке благодаря положению отца, и потому рассказал, что думал, в том числе подтвердил свои показания, когда-то данные на следствии. Дмитрий Александрович не знал, что барчук, повзрослев и набравшись опыта, неплохо проявил себя на нелегальной и руководящей работе. Он вообще не представлял, что́ такое Министерство государственной безопасности, куда его доставили, какая здесь царит атмосфера и кто принимает решения, что́ теперь происходит в разведке и остался ли хоть кто-то из тех, с кем он ранее был связан и кто мог бы замолвить слово за него.

А в МГБ в это время собирали компромат на обоих Бородиных. Старший пока оставался главным редактором Совинформбюро, младшего еще в 1947 году, когда политическая и военная разведка перешла в ведение Комитета информации при Совете министров СССР, уволили из органов.[373] Хранилась ли выписка из показаний Быстролетова в какой-то отдельной папке или же их обнаружили, когда, пролистывая его следственное дело, готовили ответ на запрос военной прокуратуры, – неизвестно. Но эти выжатые в 1939-м откровения вытянули интерес к персоне осужденного. После войны разведывательная сеть в Европе выстраивалась на новых началах, в ином масштабе, с новыми задачами. Способных, а тем более опытных людей для нелегальной работы недоставало. И хотя тайный фронт уже не был делом госбезопасности, на Лубянке всё же решили посмотреть, что это за птица – бывший агент Ганс.

Через несколько дней после допроса Быстролетова сводили в тюремную баню, побрили, одели в чистую одежду гражданского покроя и доставили в начальственный кабинет. За большим письменным столом сидел рыжеватый генерал-майор – начальник Следственной части по особо важным делам МГБ СССР Леонов, рядом стоял его заместитель – полковник Лихачев.

«– Здравствуйте, Дмитрий Александрович! – приветливо сказал генерал. – Как поживаете?

Я не нашелся, что сказать, и молчал.

– Подведите его ближе. Вот сюда! Смотрите, чтоб не упал! Поставьте лицом к окну… Ну-с, Димитрий Александрович, узнали площадь? Как она называется?

Я ответил.

– Так-так. Вижу, что не забыли. А как называется бульвар, который начинается налево от Большой Оперы в Париже?

Ответ.

– Хорошо, очень хорошо, – генерал помолчал, пощупал меня глазами и вдруг резко бросил мне в лицо: – Через полчаса вы можете очутиться вон там, у входа в метро! Через месяц – в Париже! Слышите?! Ну?! Отвечайте! Растерялись? Понятно! Я объясню: решил провести вас через амнистию! Вы – нужный человек! Сегодня же можете отправиться обедать в “Метрополь”, через пару недель – в отель “Ритц”! О работе с вами поговорят позднее».

Судьба предоставила Быстролетову шанс. Но, перевоспитанный следствием и лагерями, он им не воспользовался.

«Я собрался с силами. Выпрямился.

– Мои преступления – вымышлены, они ничем не доказаны, гражданин начальник. Я – подозреваемый, которого нельзя амнистировать. Можно только назначить переследствие и отпустить на волю. Потом можно начинать и разговор о работе».[374]

Ему дали время подумать. Но Быстролетов поступил еще более дерзко: попросил листок бумаги и в камере написал заявление на имя министра госбезопасности – потребовал пересмотра дела и полного восстановления в правах, добавив, что «такая история, какая произошла со мной, не мыслима ни в одной культурной стране».

И грозный Абакумов, создатель СМЕРШа, перед которым трепетали высшие чиновники и военачальники, вынес вердикт[375]. Быстролетову ничего не объясняли, просто посадили в «воронок» и повезли прочь из Москвы. Когда скомандовали «Выходи!», он увидел направленные в грудь штыки. Под конвоем его провели в тюремный приемник, где при заполнении учетной карточки он узнал, что попал в номерной спецобъект.

Засекреченная Сухановская тюрьма располагалась за стенами давно закрытого подмосковного монастыря – Екатерининской пустыни. В 1939 году сюда доставили железного наркома Ежова и с тех пор на усмотрение руководства НКВД-МГБ использовали ее для избранных арестованных и осужденных по 58-й статье. Нового сидельца не допрашивали, не говорили, почему и надолго ли он обречен на «одиночку», а лишь меняли условия существования. Через год из крохотной – полтора на два метра – подвальной камеры, стены которой были черны от плесени (здесь он начал мечтать о расстреле, пока тело не привыкло и к этому ужасу), перевели в несколько бо́льшую и сухую, с частично не заложенным окошком, куда иногда заглядывало солнце. Чтобы не помешаться, он придумал себе занятие – сочинял в уме книгу о приключениях в тропической Африке. Невидимое бегство на волю едва не привело к раздвоению личности:

«Я целиком переселился туда, на ту сторону сознания, и только изредка, чрезмерными усилиями воли, заставлял себя вернуться сюда, в спецобъект».

Так и дотянул до весны 1951 года, когда вследствие внезапного гипертонического криза начал терять зрение, ориентацию в пространстве и способность воспринимать происходящее.

Быстролетову серьезно облегчили режим. Камера, обустроенная в здании бывшей монастырской гостиницы, показалась ему настоящими хоромами. На окне – всего лишь решетка, места столько, что впору делать гимнастические упражнения. Не запрещали даже обтираться холодной водой! Однажды охранник просунул сквозь дверную форточку связку книг. Быстролетов еще не мог свободно читать, но от восторга чуть не расцеловал потертые корешки. Симптомы тяжелых болезней он принял как вызов – и обрел новую цель. Воля к жизни вновь вытянула утопающего на поверхность. Потихонечку, с помощью самостоятельно придуманных упражнений, он восстановился. И вновь оказался в крохотной, темной и сырой камере…

От состояния «живого трупа» его спасло падение министра Абакумова. В июле 1951 года по решению ЦК ВКП(б) генерал-полковника арестовали, обвинив в том, что он мешал раскрытию заговора врачей-вредителей и обманывал партию по ряду дел других государственных преступников. Вместе с ним лишились погон и как пособники сами оказались под следствием Леонов и Лихачев.

С началом заморозков узника Сухановки доставили в Лефортовскую тюрьму, потом перевезли в Бутырку. Так совпало, что в то же самое время внешнюю разведку вновь поручили МГБ, но о Быстролетове никто не вспомнил – некому было вспоминать. Он отлежался в тюремной больнице, и как только оправился – был отправлен по этапу. В тряском вагоне состава, следовавшего на восток, Дмитрию Александровичу пришла в голову странная мысль: «Я еду в Суслово. Домой!». Но на стоянке в Мариинске его не вызвали на выход. «Я начал колотить в дверь, кричать, но никто не подошел, а при вечерней проверке мне разъяснили, что меня везут куда-то дальше».

* * *

Из особой тюрьмы Быстролетов попал в особый лагерь. Точнее, в один из лагерей, созданных в 1948 году по постановлению Совета министров СССР для особо опасных государственных преступников. Строгий режим подразумевал использование заключенных преимущественно на тяжелой физической работе под усиленной охраной.

К довоенным и послевоенным «контрикам» добавился обширный новый контингент: эмигранты из Европы и Манчжурии, побывавшие в германском плену красноармейцы и командиры, предатели-власовцы, бандеровцы и антисоветчики-прибалтийцы, советские граждане, уличенные или заподозренные в сотрудничестве с немцами, а также сами пленные немцы и их союзники плюс японцы, китайцы, корейцы – на великих стройках социализма места находились для всех.

Особый лагерь № 7, или Озерлаг, предназначался для строительства участка БАМа от Тайшета до Братска. К 1951 году прокладка пути была в целом завершена, и з/к трудились по большей части на лесозаготовках. Озерлаг на тот момент насчитывал 55 лагерных пунктов, где содержали более 33 000 человек, но годными к тяжелым работам являлись чуть более половины.[376] Лагерям требовались врачи, а «вольняшек» не хватало.

Зимой 1952 года Дмитрия Быстролетова доставили на Тайшетский распределитель Озерлага, где он до марта помогал больничным врачам. А затем отправили на лесоповальный лагпункт – там для него нашлось место старшего врача и прозектора. Он навсегда запомнил свой личный номер-нашивку, какие полагались «особо опасным» – АД-245.[377] Послевоенные лагеря показались ему внешне благообразнее, больницы – обеспеченнее, а питание – посытнее, если такие оценки и применимы к местам заключения. За всем этим по-прежнему крылась равнодушная жестокость и запредельный цинизм. Но, как и в других местах, и здесь встречались те, кто не поддался расчеловечиванию – даже среди тех, кому по должности было предписано блюсти каторжный режим.

Бывший разведчик – некогда само обаяние, красавец-мужчина, безупречный актер на европейских шпионских подмостках – гордился неформальным званием старого лагерника:

«Эти слова всегда заставляли подтянуться, расправить плечи и поднять выше подбородок».

Он думал, что привык к смертям, которых, к тому же, по сравнению с военными годами стало меньше. И столкнулся с новой формой ужаса.

«Первый привезенный на санях убитый поверг меня в глубокое раздумье. Второй – в смятение. Пятый – в ужас. Десятый – в состояние угнетения и тоски…».

В прозекторскую доставляли якобы пытавшихся бежать. Стрелки, одуревшие от службы, таким способом обеспечивали себе премию за бдительность и короткий отпуск. Выбрав жертву, охранник приказывал ей что-нибудь принести, а после убийства переставлял флажки, обозначавшие дозволенную зону перемещения на местах работ.[378] И такое зло творили не отъявленные урки, а обычные деревенские парни с комсомольскими значками на гимнастерках – продукт полного оболванивания, когда в отношении того, кто объявлен врагом народа, не действуют никакие заповеди. Быстролетова особенно потрясла гибель молодого эмигранта, которого послали за растопкой для костра и расстреляли в спину – пули разорвали тело в клочья. Несколько мгновений тот еще полз, пытаясь найти упавшие очки. Быстролетов оприходовал труп, а через день почувствовал, что у него чешется сердце и немеют пальцы. Однажды утром он понял, что не может свободно встать – парез. Усилием воли и упражнениями он поставил себя на ноги. Но когда Быстролетова в декабре 1952 года под конвоем переводили в центральную больницу лаготделения, в голове у него застряла одна мысль: «Захотят ли они получить 200 рублей и двухнедельный отпуск?».

Жизнь всё же продолжалась и в таких условиях, и Дмитрий Александрович вместе с товарищами по несчастью шутил, спорил, ходил на самодеятельные концерты – единственный разрешенный досуг заключенных. Его радовала сила характера близких ему по духу людей. Летом в тайге свирепствовал гнус, от которого не было спасения.

«Лошадь побрыкается и стихнет, понурясь постоит, постоит, потом ляжет на бок и сдохнет. А человек – ничего! Смоет кровь, раскрасится марганцовкой, поест, а потом в состоянии еще спорить: доказала ли советская действительность невозможность построения коммунизма или нет, и кто первоисточник всех зол – Сталин или Ленин… Каждый день я наблюдал одно и то же: иностранцы – немцы, финны, японцы, венгры – шли в лес как на эшафот, где уже приготовлены все инструменты пыток. Но наши, родные мои советские люди, шли бодро».

Лагерь в целом и положение врача в частности требует умения сживаться со всеми – в том числе теми, кого считаешь предателями и врагами. Уже на другом лагпункте Быстролетова спасет от самоубийства бывший красноармеец, служивший у немцев в строительном батальоне. А в центральной больнице на станции Новочунка заключенному АД-245 пришлось работать вместе с пленными немецкими офицерами, бандеровцами и власовцем – тоже медиками. Ему поручили стационар, и за повседневными заботами ощущение растущей пустоты внутри как-то ослабло:

«Я получил 100 больных и не горевал. Мне нравилась обстановка напряженности и движения…».

* * *

Тем временем в Лондоне британские контрразведчики упорно пытались установить личность шпиона Джо Пирелли.

Ниточка тянулась с сентября 1939 года, когда Вальтер Кривицкий, живший в Соединенных Штатах, проговорился: у НКВД имелся агент в коммуникационном департаменте Foreign Office по фамилии Кинг. Контрразведке не составило труда вычислить предателя. Арестованный Джон Кинг признался: да, он совершил огромную глупость – согласился продавать копии дипломатической переписки некоему банкиру из Гааги. Шифровальщик заверил, что делал это нечасто, помалу – три-четыре, максимум восемь-девять страниц за раз, и никогда не передавал материалы большой политической важности. Посредником был его приятель – голландский художник Генри Пик.

Однако до Пика уже было не дотянуться – в Европе шла война. Тем не менее, MI5 наблюдала за ним через информатора SIS в Гааге. Но сведения поступали малоценные: Пик хотел сменить фамилию, опасаясь, что Кривицкий выдал его и он мог попасть в пограничные «черные листы», а однажды, обсуждая публичные откровения невозвращенца, упомянул его настоящее имя – Гинзбергер (на самом деле Гинзберг). Сам Кривицкий поведал MI5, что у советской разведки, помимо Кинга, был еще один источник в Foreign Office, и предположил: если Хардт-Малли не попал под репрессии, то он, несомненно, снова использует Пика – одного из лучших агентов. Накануне германского вторжения в Голландию в мае 1940 года SIS получила последнее сообщение от своего осведомителя: Пик каким-то образом узнал, что Кинг оказался в тюрьме, и был так потрясен, что на две недели слег из-за нервного срыва.[379]

«Еще одним источником» был Дональд Маклейн, которого Кривицкий не знал ни по имени, ни в лицо. Контрразведчиков настолько взбудоражили намеки на продолжающуюся утечку секретной информации, что вплоть до мая 1941 года они разыскивали и допрашивали лиц, с которыми Пик так или иначе контактировал в Великобритании, пытаясь найти хоть малейшую зацепку. Потом стало не до того.

А художник-шпион после оккупации Голландии участвовал в Сопротивлении, оказался в концлагере Амерсфорт, затем в Бухенвальде. Выжил. В 1946 году вернулся на родину.

MI5 вновь взяла его под наблюдение с помощью коллег из внешней разведки. Отчеты о круге общения Пика, его переписке и контактах с британскими гражданами составлял Ким Филби – соответственно, в Москву ушло сообщение об интересе английской контрразведки к бывшему советскому агенту. Но беспокойства это не вызвало: в Центре об этом узнали еще до войны. Предупредил Энтони Блант из «Кембрижской пятерки», служивший в одном из отделов MI5.[380]

Генри Пик после войны мог не скрывать своих убеждений. Согласился стать секретарем Общества дружбы «Нидерланды-СССР», вновь занялся живописью и дизайном и даже получал государственные заказы на оформление различных национальных выставок.

В марте 1950 года он прилетел в Лондон на торговую выставку – и с ним, конечно же, захотели пообщаться люди из MI5. Пик рассказал своем прошлом довольно подробно, но лишь о том, что в целом и так было известно контрразведке. Ученик Быстролетова не сказал ничего, что навредило бы тем, кого он знал, и делу, которому когда-то служил. Раймонда Эйка, благополучно пережившего расследование дела Кинга, Пик назвал своим промахом – якобы от него не было получено ничего, кроме малоинтересного экономического обзора. Джон Кинг давным-давно раскололся и отбывал тюремный срок, детали вербовки и явочных встреч не могли ухудшить его участь. Второй источник в британском МИДе Пику не был известен. Своих кураторов он называл только по псевдонимам – Людвиг, Петер, Вальтер, Ганс. Художник согласился набросать по памяти карандашный портрет Ганса, будучи уверенным в том, что его больше нет на свете, – как и Людвига-Рейсса, о гибели которого от рук НКВД писали газеты.

В MI5 поверили в правдивость рисунка (покойного Рейсса художник изобразил довольно точно) и, памятуя слова Кривицкого, предположили, что Ганс – это Джо Пирелли. Портрет показали бывшему коллеге Олдхема, коротавшему свои дни на пенсии. Кемп, наверное, внутренне поежился, когда ему напомнили о скандале 1933 года. Он ответил, что лицо на картинке кажется ему знакомым, но как выглядел Пирелли – с таким вопросом лучше обратиться к миссис Олдхем. Разыскивая вдову, контрразведчики опоздали буквально на несколько дней. 27 июня 1950 года полицейские Кингстона выловили из Темзы труп пожилой женщины без следов насилия. Ее быстро опознали – Люси Олдхем, снимала дешевое жилье на окраине, страдала депрессией, – и констатировали самоубийство.[381]

Если бы Быстролетов вдруг вернулся в Европу – то его, наверное, никто бы уже не узнал: настолько постарел Джо Пирелли, он же граф Переньи et cetera. Хотя, если сравнить портрет агента Ганса в образе денди с лагерной фотокарточкой – и абрис лица, и контур носа у него остались те же. И чуть приподнятая, будто в удивлении, левая бровь. Только появились глубокие морщины и напрочь исчез блеск из глаз.

* * *

На похоронах Сталина в марте 1953 года в давке погибли и покалечились несколько сотен человек. Страна рыдала, сокрушалась, паниковала, будто перед концом света. Но на островках ГУЛАГа… В одном из пунктов Вятлага охрана лишь злобно щурилась, глядя, как ликовали заключенные:

«Все шапки вверх швыряли и кричали: “Усатый сдох, усатый сдох!”»

В Норильлаге вывесили траурные флаги, но –

«…у всех было радостное настроение, это можно было заметить по лицам, по шуткам, которыми обменивались зэки».

«[В воркутинском Речлаге] по радио передавалась траурная музыка, а население барака буквально вопило от радостного восторга».

«Ликуем, верим, что будут перемены к лучшему», – переживали озерлаговцы.

«Все были в надежде, что вот-вот скоро всех высвободят», – казалось заключенным Нижамурлага.[382]

«Радость жизни и физическое ощущение силы были столь велики и властны, что я не мог запереться в себе…»

Весной 1953 года он «раскрыл объятья пошире да и отхватил себе охапку работы» – помимо заведования стационаром, обязанности врача больничного барака, врача-распределителя, санитарного врача и прозектора, а еще по собственному почину взялся за научное исследование по лептоспирозной инфекции[383].

И, конечно же, он вновь подал заявление о пересмотре своего дела. В июле 1953 года оно наконец-то было рассмотрено в Главной военной прокуратуре.

«Жалобы Быстролетова содержат конкретные данные, опровергающие детали показаний изобличающих его лиц, – отметил подполковник юстиции Кузьмин. – В НП[384] имеется заключение от 2 августа 1945 г., но в нем показания изобличающих лиц приведены неконкретно, а также неконкретно записано, что Быстролетов виновным себя признал».[385]

Но ГУЛАГ еще не расформировывали. Летом 1953 года в Омске началось грандиозное строительство – нефтеперерабатывающего завода и городка нефтяников. По традиции, силами как вольнонаемных, так и з/к. Сюда перебросили кемеровский Камышлаг (Особлаг № 10), собрали несколько партий с Озерлага. В октябре в Омск со штрафным этапом прибыл Быстролетов, получив назначение врачом больницы лаготделения № 5. Ему присвоили номер О-837. В остальном он увидел веяния времени: заключенные вполне хорошо одеты, обуты, накормлены, и на работы выводят только здоровых. Сначала пошли слухи, что лагеря скоро закроют, потом говорили о пересмотре дел конкретных осужденных. «Мы слушали новости с замиранием сердца, радовались, в груди у всех вспыхнул огонек надежды…».

На свое счастье, Дмитрий Александрович не знал: после того, как его дело затребовали из архива МГБ для изучения, военный прокурор подполковник Ерома уверенно резюмировал:

«Показаниями обвиняемых, участвовавших вместе с Быстролетовым в к/р деятельности, признанием своей вины на суде и частично в жалобах, вина его в предъявленном ему обвинении доказана и оснований к пересмотру дела нет».

Однако старательно выстроенная Сталиным и его наркомами репрессивная машина уже была поставлена на обратный ход. Верховный суд СССР получил право пересматривать постановления Особого совещания при НКВД-МГБ, а Генеральная прокуратура спешно изучала списки опасных государственных преступников. Одно за другим выносились персональные решения о реабилитации – в отношении самых видных «контрреволюционеров».

23 декабря 1953 года Специальное присутствие Верховного суда приговорило Берию и его ближайших соратников по органам госбезопасности к расстрелу. Обвинения, правда, выдвигались по старым лекалам – измена родине, антисоветский заговор, подрывная деятельность. Но было и кое-что новое.

«Судом установлено, – говорилось в официальном сообщении, – что подсудимые, используя свое служебное положение в органах НКВД-МГБ-МВД, совершили ряд тягчайших преступлений с целью истребления честных, преданных делу Коммунистической партии и Советской власти кадров».

Так что заместитель главного военного прокурора полковник Могилевцев усомнился в выводах Еромы и наложил резолюцию: «Истребовать дела на лиц, причастных к делу Быстролетова, для проверки». Пока готовились запросы, пересылались документы, давались поручения о проверке, президиум ЦК КПСС постановил создать центральную и местные комиссии по пересмотру приговоров за контрреволюционные преступления. Их было столько, что восстановление социалистической законности грозило растянуться на многие годы.

Осужденного Быстролетова выпустили на свободу без реабилитации. Сактировали – списали как инвалида, ни на что не пригодного.

Он свалился прямо на разводе, в феврале 1954 года, на следующий день после того, как здоровый уголовник, не получив освобождения от работы, в отместку избил его, – а удары пришлись по тем местам, что были покалечены на следствии…

Быстролетов очнулся уже на больничной кровати. Инсульт вызвал частичный паралич и потерю способности ясно выражать свои мысли.

«Пока – совершенный идиот, – резюмировала капитан медслужбы. – Если выживет, то будет в инвалидном доме клеить конверты».

Дмитрий Александрович и до того чувствовал в себе надлом. Он уже не искал себе друзей среди заключенных, все интересы свелись к исполнению служебных обязанностей. Да еще поддерживал себя сочинением глав для книги, начатой мысленно в Сухановской тюрьме:

«Беру свой несчастный мозг в обе руки и пальцами изо всех сил сжимаю его до тех пор, пока не начинает капать смешанная с кровью жидкость. Она ароматна, это – воспоминания о прошлом, преображенные творчеством…»

Диагноз привел его в ужас: теперь он – конченный человек, по-лагерному – огарок. Впервые Быстролетову пришла в голову «спасительная мысль, счастливо разрешавшая все вопросы – покончить с собой!». Но удавиться кое-как скрученной простыней, привязанной к спинке кровати, не получилось – попытку пресек сосед по палате. Тогда он по привычке поставил перед собой цель-вызов – упражнениями заставить себя двигаться: чтобы суметь добраться до уборной, где и закрепить петлю на трубе. Но когда встал на ноги, появилась другая спасительная мысль: раз идет восстановление – пусть и кое-как, значит, не всё потеряно. Вместе с движением вернулись умения читать и писать. Летом на прогулке Быстролетов повстречал начальника медсанчасти – тот сообщил, что его снимают с работы, но перед тем он успел составить список з/к на досрочное освобождение по инвалидности: «Скоро поедете домой!».

Не вскоре – шестеренки системы вращались медленно – но долгожданный день настал. 20 октября 1954 года в 11 часов утра он переступил порог лагерного управления и направился с такими же счастливцами на вокзал. В кармане телогрейки лежала драгоценная справка: «Освобожден по определению Омского областного суда в порядке ст. ст.457-462 УК РСФСР по болезни». С собой Быстролетову выдали билет на проезд до Москвы, 16 рублей на питание в пути и 496 рублей заработка, накопившегося в лагерной кассе. Что с ними можно позволить себе на воле, он не представлял. Знал только, что газета «Правда», по которой на больничной койке заново учился читать, стоит 20 копеек.

«Настала ночь – первая ночь на воле под мерный стук колес, уносящих нас на запад… Я проводил рукой по простыне и одеялу, желая вызвать в себе ощущение восторга, бурной радости, упоения. Но ничего этого не было. Меня переполняла тревога. Куда я еду? Что со мной будет? Как меня встретят люди, которые меня не знают и, вероятно, знать не хотят? Что будет дальше? Ведь я не могу работать… Я не могу содержать себя, кормить, обувать и одевать, найти комнату и заработать деньги для ее оплаты… И еще: я не полноправный гражданин, а лишенец – куда ни сунусь, всюду будет отказ!..

По прибытии в Москву я выполз на ступени Казанского вокзала. Голова так кружилась от волнения и усталости, что пришлось опереться рукой о стену… Постовой милиционер заметил меня.

– Ты оттуда?

– Оттуда.

– Так давай отселева к такой-то матери, слышь? В момент, чтобы духу не было!»

Хорошо, что он представлял, к кому идти – по настоящему адресу.

Глава восьмая

Человек в штатском

Об этой женщине Быстролетов всегда говорил с неподдельным благоговением. Как о спасительнице, удержавшей на краю пропасти в лагере, помогшей вытерпеть Сухановскую тюрьму – одна мысль о любящем человеке придавала силы – и выходившей, когда бывший з/к О-837 разбитым инвалидом вышел на волю.

Они познакомились в Суслово, буднично:

«– Разрешите? У меня направление в женское отделение…

Невысокая женщина с нежно-белой прядью над моложавым лицом подала мне бумажку и устало садится на второй табурет… Вся фигурка, маленькая и стройная, напоминает что-то далекое, забытое…

“Какое породистое, хоть и измученное лицо”, – думал я, разглядывая ее исподлобья».[386]

Оказалось – москвичка, сотрудница Института авиационных материалов. Член семьи изменника родины: ее муж, военный инженер-танкист, отбывал срок в Ухтпечлаге. После осмотра и выдачи лекарства Анна Иванова попросила сохранить принесенную коробку растворимого кофе – свое единственное богатство: «Я иногда приходила бы и делала себе кружку». Из жалости Быстролетов взял ее на концерт лагерной самодеятельности – посмотреть на обстановку и познакомить кое с кем. А дальше…

Одиночество для него кончилось: появился человек, с которым он вместе садился за стол. В лагере, где еда – это радость, наивысшим доверием считалось делить ее на двоих.

У Анны Ивановой была не менее бурная молодость: дочь херсонского помещика, рисковая по характеру, она в гражданскую войну втянулась в борьбу за новую жизнь, была у красных в конной разведке, расстреливалась белыми, уцелела, потом служила в штабе одной из буденновских дивизий, а когда отгремели все грозы и развернулось строительство той самой новой жизни, выучилась на инженера-химика. Она гордилась своей работой и верила в будущее, пока в 1942 году не пришли за мужем.

Законы притяжения душ до конца не изучены. Иногда всё начинается с первого взгляда. Иногда люди долго не решаются открыться друг другу. Здесь, после знакомства в больничном бараке, вдруг вспыхнул огонек, постепенно, но уверенно разгоравшийся и согревавший тех, кто его породил.

«Мы стояли у печки над теплым чайником и делали вид, что греем руки. В темноте наши пальцы иногда встречались. Самые кончики. Коснутся – и сейчас же пугливо отскочат назад, чтобы сейчас же снова начать игру…»[387]

Самый близкий человек – тот, рядом с которым ты можешь быть самим собой, ничего не опасаясь. Кто знает значение слов «в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии». Быстролетов почувствовал, какая это великая сила – любовь у края могилы.

Оба немножко стеснялись сложившихся отношений, но весной 1945 года Анна получила весточку от мужа: он прощался – писал, что тяжело болен и медленно умирает, просил ее не ждать и устраивать свою жизнь.

Анечка освободилась в июле 1947-го, и Дмитрий Александрович проводил ее до ворот. На прощанье сказала уверенно: «Увидимся в Москве». Вскоре сообщила, что благополучно устроилась инженером в лаборатории военного завода на Алтае. Затем нашла место на Тамбовском котельно-механическом заводе. Каждый месяц выкраивала из своей скромной зарплаты немножко денег для перевода в Суслово. Потом письма и переводы прекратились: адресат оказался в спецобъекте, отправитель – на строительстве Волго-Донского канала. В апреле 1950 года Анну Иванову вновь арестовали (чекисты просеивали и проверяли бывших «контриков»), и в надежде получить малый срок она призналась в хищении социалистической собственности – бутыли спирта. В сентябре 1952-го ее досрочно освободили за высокие производственные показатели и хорошее поведение, сняли вторую судимость и на пару лет оставили вольнонаемным инженером. Благодаря своей настойчивости Анна выяснила новый, озерлаговский адрес Дмитрия. В Москву она вернулась чуть раньше Быстролетова.

«На улице я издали замечал милиционеров и чекистов и проходил мимо – не очень, правда, уверенно, но проходил, – и с каждым днем всё больше и больше убеждался, что, мол, ничего, всё нормально, никто меня не трогает, – вспоминал Дмитрий Александрович. – Но у меня в нагрудном кармане лежал документ об освобождении, и в нем значилось, что я – досрочно выпущенный из лагеря по болезни шпион, террорист и заговорщик. Преступник, лишенный гражданских прав и не имеющий разрешения проживать в Москве… Анечка начала искать работу. Предложения сыпались со всех сторон: опытный инженер нужен всюду. Но когда дело доходило до биографии и выяснялось, что она не одна и на ее полном иждивении находится досрочно освобожденный из лагерей шпион и террорист, то энтузиазм работников отдела кадров внезапно сменялся вежливой холодностью и кончался просьбой наведаться позднее, когда-нибудь, в неопределенном будущем».[388]

Анна не держалась за столичную квартиру, где со своим мужем жила дочь, выросшая под чужим влиянием, без матери, и потому равнодушная к ее нынешним заботам.

«В декабре 1954 года морозным ветреным утром мы погрузились на заваленный ящиками и снегом грузовик, предоставленный директором металлургического завода в селе Истье под Рязанью. Анечка поступила туда начальником литейного цеха, хотя не была специалистом-литейщиком… В нижнем этаже старинного рабочего барака нам отвели узкую полутемную комнатку… Началась новая жизнь».

Анна Михайловна целыми днями пропадала на работе, Дмитрий Александрович по мере сил хлопотал по хозяйству – пилил дрова, носил воду из колодца, готовил обеды. Так они протянули около года. Анна не сумела врасти в трудовой коллектив и решила вернуться в Москву. Для нее нашлась должность на радиозаводе. Быстролетов как лишенец остался за 101-м километром – в городе Александрове Владимирской области.

* * *

Как-то утром, взглянув на лежавшую на столе газету «Правда», он понял, что снова может свободно читать.

«Голова закружилась так сильно и так затошнило, что я сидел на стуле с закрытыми глазами почти час, прежде чем дикие перебои сердца прекратились… Библиотекарь дала мне пачку старых газет, и дома я читал их – десять и сто раз, читал до одурения… Из животного я постепенно превращался в человека».

Он сумел устроиться сторожем в горкомхозе Александрова. Анечка по-прежнему помогала деньгами, душевным теплом и регулярно наведывалась в московскую прокуратуру с вопросом о реабилитации, каждый раз получая ответ: «Дело разбирается. Ждите».

Дело Быстролетова действительно разбиралось. В вывезенном из Берлина полицейском архиве обнаружилась переписка имперского комиссара по наблюдению за общественным порядком с МВД Чехословакии за июнь-ноябрь 1926 года. Немцы интересовались Союзом студентов-граждан СССР, и чехи характеризовали его как коммунистически настроенную организацию, связанную с советской миссией в Праге, пропагандирующую советский строй, поддерживающую соответствующие настроения среди русских студентов и агитирующую за возвращение на родину. По запросу МГБ СССР органы госбезопасности Чехословакии разыскали брата и сестру Марии Шелматовой – членов КПЧ, рассказавших, что Быстролетова они знали как «преданного Советскому Союзу хорошего коммуниста». Согласно сведениям из чешских архивов, «деятельность Быстролетова в названном союзе студентов оценивается по отношению к СССР положительно».[389]

Бывшая сотрудница Торговой палаты Лебедева на свидетельском допросе «никаких компрометирующих сведений о Быстролетове не дала». По архивным данным ОГПУ и НКВД Быстролетов «как сотрудник этих органов характеризовался положительно». В конце января 1956 года Главная военная прокуратура закончила проверку дела. Военная коллегия Верховного суда СССР на заседании 22 февраля определила:

«Дополнительное расследование [показало], что Быстролетов Д.А. был осужден необоснованно… Приговор отменить, дело прекратить за отсутствием состава преступления».[390]

А вместе с этим настал момент оправдания друзей и стирания взаимных оговоров. Когда Быстролетова пригласили в военную прокуратуру, попросив написать объяснительные показания, его рука буквально летала по бумаге, будто и не было никакой скованности сознания и тела после недавнего паралича.

«Я задохнулся от волнения. Боже! Неужели я дожил до этого дивного мгновения восстановления истины! Наконец-то свершилось то, во что я верил вопреки разуму! И я стал перечислять всех, кого помнил по своему делу и по чужим делам. Костю Юревича, Женьку Кавецкого, многих других…»

Юревич и Эвенчик вместе отсидели-отработали в Севжелдорлаге, освободились в 1946 году и остались по вольному найму на строительстве новой Трансполярной магистрали. Но в декабре 1952 года бдительные местные чекисты, изучив материалы их дел, связались с ОСО при МГБ СССР, и вчерашних з/к заочно приговорили «за принадлежность к контрреволюционной организации и шпионаж сослать на поселение в Красноярский край [где они и так находились – И.П.] под надзор органов МГБ». Лишь в мае 1954-го Юревич осмелился отправить в президиум Верховного совета СССР заявление о реабилитации.

В показаниях от 11 февраля 1956 года Быстролетов вкратце изложил свою биографию, историю знакомства с Юревичем, детали совместной работы в союзе студентов и причины оговора на следствии. Следователи прокуратуры учли сведения из чехословацких и трофейных немецких архивов. В апреле трибунал Московского военного округа определил постановления ОСО НКВД-МГБ в отношении Юревича и Эвенчика отменить и дела прекратить за отсутствием состава преступления.[391]

Евгений Кавецкий испытал худшие мытарства. Он отмотал свой срок в августе 1947 года, вернулся на Украину, поселился во Львове, но в апреле 1951-го был арестован и постановлением ОСО сослан на поселение в Красноярский край как прежде осужденный за шпионаж. Летом 1954-го с места поселения был освобожден согласно еще бериевскому указу об амнистии. По заявлению Кавецкого Главная транспортная прокуратура СССР возбудила надзорное производство. Однако осторожный следователь, изучив материалы дела, 1 марта 1955 года вынес заключение: «Достаточных оснований к опротестованию решений ОСО при НКВД и МГБ СССР от 1939 и 1951 г. не имеется» (пересмотр дел Малли и Быстролетова не закончился, и их обличающие показания еще не были расценены как ложные).[392]

15 июня 1956 года Анна Иванова получила решение Президиума Мосгорсуда об отмене постановления ОСО по ее делу и прекращении самого дела. Тем же летом она зарегистрировала в загсе брак с гражданином Быстролетовым Д.А.

При оформлении пенсии по инвалидности вся его невероятно сложная и насыщенная жизнь в канцелярском измерении уложилась в короткий ряд цифр:

«Непрерывный трудовой стаж: по труд. книжке МГБ: 1) разные учреждения в СССР – 7 л. 9 м. 26 д., 2) НКВД – 8 л. 2 м. Не вошедший в трудовую книжку стаж: 3) Торгпредство СССР в Чехословакии – 4 г. 10 м., 4) Всесоюзная Торговая палата – 5 м. 18 д. Заключение – 16 л. 1 м. Всего 37 л. 4 м. 14 д.

Пенсия назначена из среднего месячного заработка 1900 р. Основной размер пенсии 201 р. Надбавка: а) за непрерывный стаж работы 40 р. 20 к., б) друг. надб. 60 р. Общая сумма пенсии 301 р. 20 к.»[393]

Сумма эта была всего-навсего минимальным размером выплат по I группе инвалидности «вследствие общего заболевания». Но Быстролетов нашел вполне достойную работу переводчика в ВИНИТИ – Всесоюзном институте научной и технической информации.

В июле 1961 года своего старого товарища разыскал Кавецкий.

«В момент его прихода меня дома не было, и когда Анечка усадила гостя за стол и хотела выйти, чтобы на кухне поставить чайник, то Женька подскочил и пытался выбежать вон: ему показалось, что она хочет позвать понятых или милицию. Он был сломлен не только физически, но и морально… Женька о реабилитации не просил и жил очень плохо. Мы подбодрили его. Я связался с Лидией Малли и взял от нее свидетельское показание о работе Женьки за рубежом, сам много и хорошо написал о нем и бросил письмо в ящик в приемной КГБ на Кузнецком. Меня вызвали для снятия показаний».

Реабилитация бывшего разведчика Штурмана состоялась.

Дмитрий Александрович переписывался с Константином Юревичем, в конце 1960-х они встретились в Москве и четыре часа просидели за столиком в кафе, вспоминая прошлое и делясь настоящим. Конечно же, они простили друг друга.

Со следователем Соловьевым разобралась сама жизнь. В июле 1942 года, будучи замначальника Особого отдела 10 армии Западного фронта, он пропал без вести во время оборонительных боев на Калужском направлении. Следователь Шукшин благополучно прошел войну в составе СМЕРШ, дослужившись до замначальника отделения 6-го (следственного) отдела Главного управления контрразведки в звании майора, получил Красную Звезду и ордена Отечественной войны II и I степеней. В конце 1955 года его сняли с полковничьей должности начальника отдела 3-го Главного управления КГБ (внутренняя безопасность и контрразведка в Вооруженных силах СССР) и уволили из органов «по служебному несоответствию» в тот же самый день, когда был реабилитирован Быстролетов.

Они встретились летом 1956 года на заседании Комиссии партийного контроля при ЦК КПСС, разбиравшей случаи нарушения социалистической законности сотрудниками госбезопасности.

«Я увидел мясистое багровое лицо. Бегающие, заплывшие жиром глазки.

– Ай! – вдруг на всю большую комнату завизжал Шукшин. – Я не знаю этого старика! Я его никогда не видел!! Я его не знаю!!!

Он заслонился от меня жирными руками и застонал, навалившись боком на стол. Я прыгнул вперед, на бегу задирая на себе рубаху.

– А кишки, выпавшие под кожу от ударов каблуками, узнаёшь?! А два ребра, загнанных в легкие стальным тросом, ты помнишь? А череп, по которому на допросах вы били молотком, тебе знаком, гад, так твою мать и перетак?!!

Я прыгнул ему на горло. Но сильные руки полковника авиации обхватили меня и поволокли назад, к дивану. Я опомнился…»

Шукшин отделался сильным испугом. Свои дни после увольнения из контрразведки он прожил спокойно, проработав начальником клуба и инспектором автобазы КГБ, а затем получив положенную пенсию по выслуге лет.

* * *

Сотрудники «Медицинского реферативного журнала» сразу полюбили обаятельного и отзывчивого седовласого редактора, похожего на знаменитого академика Курчатова. Говорил он неторопливо, тщательно выбирая выражения; литературно правильная речь выдавала в нем интеллигента старой формации, а едва уловимый акцент намекал на долгую жизнь за границей. Он выделялся даже тем, как носил костюм – уверенно, артистически изящно.

«Не было случая, чтобы он кому-то не помог, если это хоть в малой степени зависело от него и не противоречило его твердым и стойким представлениям о порядочности и чести»,

– вспоминал историк Петр Кольцов. Его жена работала в Институте организации здравоохранения и истории медицины им. Н.А.Семашко, при котором издавался журнал, Кольцовы и Быстролетовы дружили семьями. В редакции Дмитрия Александровича ценили за уникальный кругозор – к нему обращались за справками и консультациями как молодые, так и маститые коллеги.

«В коллективе, где находились такие всемирно известные специалисты, как профессор Ф.М.Плоткин и Н.А.Рубакин, блестящие эрудиты и полиглоты, тоже немало повидавшие за рубежом, Д.А.Быстролетов занимал особое, лишь ему принадлежавшее видное место. Зная двадцать языков, он занимался контрольным редактированием рефератов и переводов названий статей по широкому спектру медицинских специальностей, а нередко переводил сам… Работал он быстро и споро вплоть до последних дней, и, как бы ни был загружен и утомлен (ведь всё остальное “нерабочее” время он занимался дома литературным трудом), он внимательно выслушивал каждого, приходившего к нему, давал четкие ответы, не позволял себе даже намеком показать свое превосходство даже в случаях, когда сталкивался с явным проявлением наивности. Но и зазнайкам не давал спуску. Память его всегда оставалась свежей и мобилизованной. Однажды зашел разговор об эсперанто, и он тут же без запинки пропел куплет “Интернационала” на этом языке».[394]

Лингвистические способности – одна из тайн Дмитрия Быстролетова. Заполняя в апреле 1938 года личный листок по учету кадров Наркомвнешторга СССР, он заявил о знании шести иностранных языков. На допросах в НКВД говорил о девяти. Поступая в ноябре 1957 года в создававшуюся редакцию «Медицинского реферативного журнала», взялся переводить и контролировать переводы с 18 языков – английского, немецкого, датского, голландского, фламандского, норвежского, шведского, португальского, испанского, французского, итальянского, румынского, чешского, словацкого, сербохорватского, болгарского, польского и даже такого экзотического, как африкандерский. В последующие годы, когда журнал перешел в ведение Академии медицинских наук СССР, а затем ВНИИ медицинской и медико-технической информации, Быстролетов, по собственным словам, «в нужном объеме познакомился с японским и китайским языками, освежил знание турецкого языка».

Он проверял в год до 50 000 рефератов статей из нескольких сотен научных медицинских журналов мира и сам делал около 15 000 переводов. Особенно его радовало, что головные боли и выпадения памяти стали слабее и реже, а работоспособность росла. То, что в 1957 году выполнял за два-три дня, в 1964-м получалось за три-четыре часа: «Я стал всеми уважаемым специалистом и признанным знатоком своего дела».

Быстролетов жил так, как хотел: продолжал рисовать, вступил в Союз художников СССР. Встречался со старыми – довоенными (кто выжил), лагерными друзьями и новыми, с кем познакомился в Москве. Он был очень гостеприимным хозяином. Дмитрий Александрович и Анна Михайловна ничуть не стеснялись своей небольшой комнаты в коммуналке на Ломоносовском проспекте. Лишь в феврале 1969 года по ходатайству ветеранов разведки руководство КГБ выделило им двухкомнатную квартиру.

Работа поддерживала его невероятно.

«Прыгаю по разделам медицинской науки от психиатрии до гинекологии, по языкам от шведского до турецкого, по странам от Финляндии до Венесуэлы. Прыгаю – а перед умственным взором проплывают когда-то виденные мною города и земли. Я молча сижу за столом, и никто в комнате не знает, что в эти часы я мысленно, почти зрительно облетаю мир…»

После публикации в 1990 году в «Правде» очерков «Другая жизнь Дмитрия Быстролетова» в редакцию стали приходить письма от тех, кто его знал.

«Мне посчастливилось в 60-е годы несколько лет работать рядом с этим удивительно интеллигентным, мудрым, красивым человеком, – откровенничала И.Ермилова из Перми. – К сожалению, я была тогда, как все молодые, эгоистична, занята учебой в вечернем институте, и не отнеслась с должным вниманием к Дмитрию Александровичу. Но добрую память хранила о нем всё время».

* * *

О подвигах разведчиков-нелегалов – реальных, не литературных – в СССР начали рассказывать с Рихарда Зорге. В 1964 году ему посмертно присвоили звание Героя Советского Союза, появились статьи, а потом и документальные книги о гении тайного фронта, успешно работавшем под личиной журналиста среди нацистских дипломатов в Японии, будучи при этом убежденным коммунистом.

Казалось, теперь – можно. Весной 1968-го Быстролетов договорился с одним московским журналом об интервью. Сам выстроил канву, сам сочинил вопросы:

«Это вынужденный трюк – я не могу раскрывать кому-нибудь оперативные дела, составляющие служебную тайну, с тем, чтобы он сам затем отобрал бы то, что можно печатать без ущерба для нашей страны. Поэтому дело самого отбора и зашифровки материала я взял на себя».

Будучи мастером маскировки и оперативных комбинаций, он еще и приготовил (это примечание осталось в личных записях) «густую приправу соответствующей фразеологии»:

«Я буду говорить о советских людях, преданных Партии и Родине, всегда готовых жертвовать собой в борьбе, где не просят и не дают пощады… Советский разведчик постоянно один среди врагов, и эти два слова – Партия и Родина – остаются для него единственным звеном, на жизнь и смерть неразрывно связывающим его с прошлым и будущим».[395]

Дмитрия Александровича пригласили на встречу с цензором – полковником 1-го главного управления КГБ СССР Георгием Соколовым.

«По долгу службы мне довелось рассматривать литературный набросок о деятельности советской разведки в 30-е годы, – вспоминал Соколов много лет спустя. – Остросюжетные эпизоды, окрашенные романтикой подвига, показывают политическую убежденность и стойкость разведчиков, их самопожертвование ради высоких целей строительства нового, справедливого общества. С профессиональной точки зрения сюжет показался довольно авантюрным и малоправдоподобным. Однако поднятые архивные материалы подтвердили реальность описываемых событий и незаурядность личности автора. Появилось желание лично познакомиться с ним. Встреча состоялась на служебной квартире. В гостиную неторопливой, слегка шаркающей походкой (следствие инсультов) вошел высокий седой старик с мягкой улыбкой, которую не скрывали усы и волнистая борода. Улыбались и голубые глаза, доброжелательно, но несколько настороженно. Почувствовав в собеседнике заинтересованного коллегу по прежней профессии, с которым, не нарушая установленных в разведке принципов, можно открыто говорить о своей прошлой работе, Дмитрий Александрович невольно воспользовался отдушиной. Разговор принял откровенный, доверительный характер и вышел далеко за рамки обсуждаемых сюжетов… Дмитрий Александрович произвел на меня глубокое впечатление как человек, осознавший историчность процессов, через которые его прогнала судьба. Он не озлобился из-за несправедливости и жестокости по отношению к нему определенных инстанций и людей, хотя остро переживал это. С гордостью и удовлетворением вспоминал он полные опасности трудные годы работы в подполье. Повествуя о них, он полагал, что ничего особенного не делал, работал, как все. Для меня же было ясно, что это незаурядный, выдающийся разведчик, которому сопутствовал успех, так как он жил своим делом, и в нем выработался своеобразный инстинкт, обеспечивавший ему удачу и кажущееся везение в самых острых ситуациях».[396]

Полковник Соколов несколько обманулся: его собеседник отнюдь не «осознал историчность» – просто он прекрасно понимал, с кем, как и о чем говорить. В рукописи книги «Трудный путь в бессмертие» оказались такие строки:

«Никакие гитлеровцы не могли бы так расправиться с советской разведкой, как это накануне войны сделал Сталин: как и армию, он ее обезглавил и обескровил. Беззаветно преданные бойцы и патриоты были уничтожены без всякой вины… Самоотверженный труд и геройство наших разведчиков оказались ненужными. А сознание ненужности и обманутости хуже смерти… Ночами я просыпаюсь от жгучего горя и стыда и думаю – зачем же мы вынесли столько мук и сами совершили столько преступлений? Тогда мы успокаивали себя мыслью о жертве Родине: это было сомнительное по моральному уровню объяснение, но оно поддерживало силы и помогало идти в бой. И вот теперь мы узнали, что добытые своей и чужой кровью документы шли в корзину… Прекрасные и высокие чувства самопожертвования потрачены не ради Родины, а для выгоды политических прохвостов и мошенников, и такие искренние и хорошие люди погибли за ничто, оказались выброшенными в мусорный ящик…»[397]

Быстролетов страстно хотел хоть как-нибудь рассказать: мы были, сражались, делали всё, что могли.

«Устраняя точные данные, цифры и имена, я обокрал самого себя, но что поделаешь – может, хоть в таком оскоплённом виде мой материал увидит свет».

Интервью не пропустили. Но у Дмитрия Александровича получилось сделать кино. В том же году, когда Татьяна Лиознова приступила к съемкам сериала «Семнадцать мгновений весны», он передал в КГБ на согласование сценарий фильма «Человек в штатском». Одобрение было получено. За режиссуру взялся Василий Журавлев, прославившийся своей киноверсией «Пятнадцатилетнего капитана». «Я завален работой, вплоть до эскизов туалетов для дам. Устаю до полусмерти», – делился Быстролетов впечатлениями с Кольцовым.

Премьера фильма состоялась в октябре 1973 года. Афиши сообщали, что картина посвящается «чекистам тридцатых годов, внесшим большой вклад в дело борьбы за мир, против войны и фашизма». Главную роль разведчика Сергея, он же граф Переньи, играл неотразимый Юозас Будрайтис. За последующий год «Человек в штатском» собрал хорошую кассу – было продано свыше 26 млн билетов (для сравнения: суперхит «Невероятные приключения итальянцев в России» посмотрели 49 млн человек). Однако кинокритики морщились и отмечали надуманность и неестественность в поведении персонажей и сюжетных линиях. В «Советском экране» картину даже обозвали «клюквой» и воплощением кризиса жанра. На телеэкранах только что прогремел сериал Лиозновой, в сравнении с ним «Человек в штатском» и вправду выглядел бледновато – несмотря на то, что Семенов выдумал историю Штирлица, а Быстролетов опирался на личный опыт. Он и сам был не рад результату – называл его «куцым во всех отношениях» (хотя и радовался тому, что снялся в кино – в эпизодической роли ректора пражского университета).

«Деду фильм не понравился, – вспоминал Сергей Милашов. – Режиссер не показал главного: разведка – столкновение интеллектов, накал страстей, которые выражают глаза на невозмутимом лице разведчика».[398]

Одновременно с созданием фильма Быстролетов сочинял приключенческую повесть «Para Bellum» – она появилась в журнале «Наш современник» весной 1974 года. Начало было весьма завлекательным:

«Туристы, выходя из чистенького здания центрального амстердамского вокзала, обычно прежде всего пересекают улицу и направляются к одному из баров, длинным рядом выстроившихся лицом к вокзалу, – их манят яркие рекламные картины, изображающие смуглых креолок, которые были бы похожи на испанских мадонн, если бы не отсутствие одежды – у одних частичное, у других полное… Но один из пассажиров не поспешил вслед за всеми под зазывные вывески… Поставив небольшой и, по-видимому, легкий чемодан возле ног, он закурил сигарету и с удовольствием окинул взглядом улицу».

В последующих главах рассказывалось о блестящих операциях советских разведчиков в предвоенной Германии, Голландии, Швейцарии.

В тех же номерах «Нашего современника» печатался роман о золотоискателях – «Территория» молодого писателя Олега Куваева. «Территорию» многократно переиздавали в СССР, перевели на 15 иностранных языков. О «Para Bellum» же вскоре позабыли. Ценности ей могло придать хотя бы поверхностное раскрытие биографии автора, о котором читатели совсем ничего не знали.

Фильм «Мертвый сезон», вышедший на экраны страны в 1968 году, начинался с краткого комментария полковника Абеля – советские зрители впервые увидели, как выглядит настоящий разведчик-нелегал.

«Я выступаю в роли, необычной для себя, – объяснял Рудольф Иванович, – потому что люди моей профессии привыкли больше слушать и меньше говорить. Но тема этой картины волнует меня и моих товарищей, и поэтому я думаю, что это оправдывает некоторое отступление от наших правил».

Абель предупредил, что место действия в фильме не названо, имена и фамилии героев изменены, но основа сюжета – подлинная:

«…как подлинна та борьба, которую мы ведем – мы, люди, которые стремятся предотвращать войны».

После успешной премьеры «Мертвый сезон» вошел в число востребованных лент советского кинопроката и телеэфира. «Человека в штатском» же быстро позабыли. Повесть «Para Bellum» была переиздана лишь один раз – в 1979 году, стараниями Анны Михайловны Быстролетовой, да и то в сборнике.

Органы госбезопасности оказывали Дмитрию Александровичу знаки внимания: предложили персональную пенсию, от которой он отказался (о пенсии он просил после реабилитации, а теперь и без того вполне хорошо зарабатывал); наградили юбилейным знаком «50 лет ВЧК-КГБ». Приглашали помочь разобраться с кое-какими довоенными резидентурными документами ИНО. По словам Милашова, заместитель председателя КГБ СССР Семен Цвигун «неоднократно обращался к деду с просьбой проконсультировать “своих” авторов или высказать мнение о произведениях на тему разведки». В октябре 1968 года Быстролетов «согласно полученным указаниям» (так в рукописи) подготовил отчет о своей службе в ИНО. Руководство внешней разведки чтило традицию фиксировать опыт мастеров старой школы: их приглашали выступать перед курсантами, просили оставлять воспоминания – в свободной форме.

«С работой в разведке и с ИНО связаны лучшие годы моей жизни, – написал Быстролетов. – Я горжусь ими, и от теперешних работников КГБ слышал слова: “Мы хотели бы быть такими, как вы. Вы – пример для нас”. Я имею право гордиться сделанным».[399]

Эти воспоминания на Лубянке хранили под грифом «Особо секретный фонд» и использовали на свое усмотрение. Полковник Николай Пекельник, курировавший съемки «Человека в штатском», заимствовал из отчета сюжетную линию, действующих лиц и некоторые факты для повести «Капля крови» (сборник «Чекисты рассказывают», издан в 1983 году). Быстролетова он переименовал в Павла Доброхотова, Бориса Базарова – в Виктора Тихонова, Эрнеста Олдхэма – в Эдуарда Пелхема, и в завуалированном виде поведал об операции проникновения в шифровальную службу Foreign Office. Упомянул даже о текстильной фирме-прикрытии. Публикация осталась незамеченной за границей, и до 1990-х специалисты по истории шпионажа, как и аналитики MI5, оставались в неведении, каким образом советская разведка получила доступ к секретной информации британского МИД.

* * *

Внеочередная репетиция парада на Красной площади нарочно была проведена ночью – чтобы заслонить проходившую там эпохальную перемену.

На следующий день, 1 ноября 1961 года в газетах появились скупые строчки:

«Во исполнение постановления XXII съезда КПСС гроб с телом И.В.Сталина перенесен из Мавзолея Владимира Ильича Ленина к Кремлевской стене».

Съезд одобрил предложение первого секретаря Ленинградского обкома Спиридонова единодушно. Никогда прежде с высоких трибун не говорили так откровенно о культе личности. И сам Хрущев, и многие делегаты в своих выступлениях приводили факты произвола и беззакония, творившегося по указанию или с ведома Сталина – чудовищного истребления советских людей, и государственных деятелей, и простых граждан без суда и следствия по лживым, наскоро сфабрикованным обвинениям.

После XXII съезда бывший фронтовик и лагерник Александр Солженицын передал машинописный экземпляр своей повести «Щ-854. Один день одного зэка» в редакцию «Нового мира». Согласовывали ее долго, переименовали в «Один день Ивана Денисовича», печатали – с личного одобрения Хрущева. 18 ноября 1962 года 97 000 экземпляров журнала развезли по киоскам и разослали подписчикам по всей стране. Издание с «Одним днем» стремительно исчезло с прилавков, и редакция допечатала еще 25 000. В январе 1963 года повесть вышла в «Роман-газете» 700-тысячным тиражом, а летом – еще и отдельной книгой. Константин Симонов, писатель с высочайшим авторитетом, отозвался о ней с исключительной похвалой:

«Тема повести связана с такой страшной и кровоточащей раной, что по-настоящему поднять ее мог […] лишь художник, безгранично любящий людей своей Советской страны и верящий в их нравственную силу».[400]

Еще до того, как имя Сталина исчезло с мавзолея, вчерашние з/к твердо знали, что о «том самом» прошлом писать нужно – непременно и обязательно.

«Лагерь – отрицательная школа с первого и до последнего дня для кого угодно. Но уж если ты его видел – надо сказать правду, как бы она ни была страшна, – считал Варлам Шаламов. – Со своей стороны я давно решил, что всю оставшуюся жизнь посвящу именно этой правде».[401]

Дмитрий Быстролетов вспоминал, как, сидя над очередными медицинскими переводами, вдруг осознал:

«Я не смею умереть, не дав свидетельское показание советскому народу. Отныне всё будет подчинено только одной задаче: описать, что́ я видел в сталинских лагерях… Я плохо вижу. Болен. Стар. Справлюсь ли? Успею ли? Должен справиться! Должен успеть!»

«Дед не скрывал от меня, что пишет книгу. Я видел кипы листов, исписанных его бисерным почерком, – запомнилось Милашову. – Помню, с какой гордостью он показал мне в 1960 году первый толстенный том рукописи, переплетенный в зеленый ледерин… [Потом] на книжной полке появлялись новые тома, одетые уже в черный ледерин. Когда я приезжал к деду, он молча показывал на них пальцем, но глаза излучали радость очередной победы».[402]

Дмитрий Александрович предложил издательствам наименее острые, как ему казалось, повести – «Превращение», «Пучину» и «Человечность». В «Советском писателе» рукописи рецензировали корифеи соцреализма Кузьма Горбунов и Николай Атаров, а также не понаслышке знавший о репрессиях Олег Волков (отсидел в тюрьмах и лагерях 25 лет, в Союз писателей СССР был принят по рекомендации Сергея Михалкова). Перевесило мнение первых, и «Пир бессмертных» отклонили.[403]

То, на что осмелился главред «Нового мира» Александр Твардовский, в других местах повторять не рисковали. Роман «Жизнь и судьба» Василия Гроссмана, рукопись которого КГБ изъял в феврале 1961 года, так и оставался лежать где-то на Лубянке. После XXII съезда КПСС автор обратился с письмом к Хрущеву, но был приглашен к секретарю ЦК КПСС Михаилу Суслову и услышал, что «публикация этого произведения нанесет вред коммунизму, Советской власти, советскому народу».[404]

Варлам Шаламов в ноябре 1962 года подал заявку в издательство «Советский писатель», приложив к ней рассказы колымского цикла; ответ был таким:

«Лагерная тема, взятая Вами в основу сборника, очень сложна, и, чтобы она была правильно понята, необходимо серьезно разобраться в причинах и следствиях описываемых событий. На наш взгляд, герои Ваших рассказов лишены всего человеческого, а авторская позиция антигуманистична».[405]

Дмитрий Быстролетов попытался обратиться «на верх» – в Отдел культуры ЦК КПСС. В декабре 1962 года ему домой позвонил инструктор отдела Александр Галанов.

«Сахарным голосом он сообщил, что обе рукописи были прочтены с благодарностью и оставлены в архиве ЦК, а моя просьба сообщить, можно ли их отдать в редакцию журналов, не имеет под собой основания, ибо в СССР полная свобода печати, и решить, захотят ли редакции поместить мои воспоминания или нет, ЦК не может, так как это внутреннее дело редакций… Мои рукописи обошли все редакции, были прочитаны и возвращены с понимающей улыбкой, с шепотом: “Теперь не время. Спасибо”».[406]

Человек с очень интеллигентной манерой держаться и усталым лицом – таким Быстролетов запомнился историку Давидсону из редакции «Азии и Африки сегодня», когда они познакомились в конце 1962 года. Бывший разведчик после очередной неудачи не опустил руки и отнес в Литературную консультацию Союза писателей СССР самую, как он думал, благонамеренную из своих книг, указав, что «эта повесть посвящается советским людям – твердым, верящим и преданным, стоящим за правду до конца». «Человечность» рассказывала о том, что и в унизительных условиях, и при искушении властью можно сохранить честность и порядочность. Но ее финальный пассаж – «Подоспел пятьдесят третий год и все последующие перемены. Не будь их, не было бы и этой повести» – оказался уже не ко времени. Едва успевшая проявить себя оттепель закончилась. В октябре 1964 года стараниями консервативной партийной верхушки Хрущев лишился постов первого секретаря ЦК и главы правительства. Идеологический откат не заставил себя ждать.

За публикацию «Человечности» высказался лишь редактор Боборыкин, отметив, что книга обладает несомненными художественными достоинствами, хотя рассуждения на политические темы требуют большей четкости и зрелости. Заведующий Литконсультацией Сеньков указал на неубедительность идейной концепции и, как следствие, неглубокое осмысление чрезвычайно сложной темы. Консультант правления СП СССР Орьев – бывший чекист, сам отсидевший по надуманному обвинению, – фактически вынес приговор:

«Доктора [главного героя повествования] ощущаешь как человека, на котором одеты не только шоры, но и специальные очки локального видения… Святая вера народа в то, что Сталин – великий продолжатель дела Ленина – этого Доктор не видел, не знал? А вдохновение и неисчерпаемая мощь, с какими народ в неизъяснимых трудностях свершал пятилетки, создал гигантский экономический потенциал, распрямился после ужасающих военных ударов, разгромил гитлеровскую Германию, заново отстроил полстраны, – эта система Доктору не была известна? Да, жертвы были страшные, утраты – невосполнимые. Но именно тяжесть утрат обязывает пишущего об этом к предельной точности… Доктор, который сегодня в рукописи, он – не положительный герой. Я не советовал бы знакомить с ним, таким, читателя».

Наконец, Чагин – маститый издатель на пенсии, некогда друживший с Есениным и поддерживавший Цветаеву, – ответил, будто припечатал:

«Не то Вы отбираете из сокровищницы Ваших переживаний и воспоминаний, не на то тратите Ваш несомненный литературный талант».[407]

Ну что ж, рассудил Дмитрий Александрович, книги, как и их авторы, имеют свою историю. Если нельзя печатать теперь – не беда; придет время – и они понадобятся. Пока можно обойтись самиздатом: читают друзья и знакомые, никто не сказал дурного слова, наоборот: «Мне по-человечески трудно было читать эти страницы и ещё труднее оторваться от них». Значит, этот труд полезен, надо продолжать делать свое дело и довериться судьбе.

Однако судьба не подавала обнадеживающих намеков. В 1965 году Главное архивное управление предписало государственным библиотекам ограничить доступ к воспоминаниям репрессированных, полученным в дар от авторов, и в дальнейшем направлять их в Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС.

«Через некоторое время последовал памятный мне случай, прямо вытекавший из этого нового порядка, – рассказывала Сарра Житомирская, завотделом рукописей Государственной библиотеки имени Ленина. – Ко мне пришел очередной мемуарист, бывший зэк, с предложением передать свои автобиографические записки. Следовало бы сразу объяснить ему ситуацию, но он с первых же слов произвел на меня сильное впечатление: ясно стало, что дело идет не о рядовых мемуарах. Это был пожилой и очень больной человек, но и сейчас видно было, каким могучим красавцем он был когда-то и что сделала с ним жизнь. Он коротко объяснил, что долго являлся нашим резидентом сначала в Европе, потом в Америке, впоследствии был репрессирован и, пройдя все круги ада, удивительным образом выжил. И всё это описано в его двухтомных мемуарах… Мне следовало сразу направить его в ИМЛ. Но я не смогла преодолеть острое желание ознакомиться с рукописью… Прочтя [ее] дома, я поняла, что не ошиблась, что это уникальный документ, раскрывающий самые потаенные факты деятельности нашей внешней разведки… Должна признаться, что я испугалась. Полугодом раньше я не задумалась бы взять рукопись, заложив ее в спецхран, но теперь, после прямого запрета, не решилась. И когда он, как мы условились, позвонил мне через неделю домой, я предложила отдать рукопись в ИМЛ. Уже из телефонного разговора мне стало ясно, что опытный этот человек и не подумает следовать моему совету. Он прислал кого-то за рукописью, а я долго мучилась угрызениями совести – что, если из-за моей трусости рукопись вообще не сохранится?!»[408]

Рискнуть решили в ленинградской Государственной публичной библиотеке имени Салтыкова-Щедрина, куда Быстролетов в 1966 году привез пять самодельных томов.

«Определить на хранение рукопись, безжалостно повествующую о сталинских лагерях и советской разведке, было непросто, – пишет Анатолий Разумов со ссылкой на устные воспоминания сотрудников ГПБ. – После долгих переговоров и переписки [она] была принята в дар».[409]

Тема сталинизма и репрессий теперь считалась закрытой. Покаяния не состоялось. В «Правде» разъяснялась ошибочность немарксистского термина «период культа личности»: преувеличение роли одного лица в истории страны ведет к умалению героических усилий партии и народа в борьбе за социализм. На XXIII съезде КПСС под бурные аплодисменты говорилось о том, что нарушение социалистической законности имело место быть, но осталось далеко в прошлом.

«Партия решительно отвергает всякие попытки перечеркнуть героическую историю нашего народа, который под руководством КПСС почти за полвека прошел трудный, но славный путь борьбы и побед, [и будет бороться с] однобоким, а то и не правильным отображением нашего прошлого».

«Один день Ивана Денисовича» теперь клеймили как произведение, «тенденциозно искажающее отдельные этапы жизни советских людей».[410]

Быстролетов упорствовал. В 1966 году он закончил «Записки из Живого дома».

«Мне довелось быть участником строительства комбината и города Норильска. Строителями были на девяносто девять процентов заключенные… А разве теперь можно прочесть в бесчисленных статьях о Норильске хоть одно слово о заключенных? Какие заключенные?! Где?! Норильск выстроен коммунистами и комсомольцами! Это дело рук великой партии Ленина! Я был на строительстве Байкало-Амурской магистрали от Тайшета до Новочунки. Строили – одни заключенные. Но разве о них написано хоть полслова? Нет! БАМ строили коммунисты и комсомольцы! Ур-р-р-а! У меня на глазах строился огромный нефтеперегонный завод в Омске. Опять всё то же – на деле работали заключенные, на бумаге – коммунисты и комсомольцы! Любое достижение народа партия приписывала себе».

Эта книга по новым меркам тянула на идеологическую диверсию. Но последняя по счету повесть, за которую Дмитрий Александрович взялся в начале 1967 года, «Шелковая нить», вышла не менее хлесткой – настолько масштабно и выпукло была показана в ней мерзость гулаговского мира и лживость тех, кто им дирижировал.

В одной из глав он изобразил (точнее, вообразил) дискуссию заключенных – подпольный общественный суд над Сталиным, на котором выступил с детальным психиатрическим анализом личности вождя. Резюме звучало убийственно:

«Душевнобольной Демиург, возводящий чистое и белое здание земного рая грязными и черными руками им же самим созданных бесов. ‹…› Поклонение вождю понемногу строили все советские люди. Каждый человек. Я и вы. Мы, именно мы сами построили своими руками эти лагеря и сами же посадили себя за проволоку, потому что лагеря – это неизбежное последствие нашей прекраснодушной и доверчивой слепоты. Страшно сознаться? Да. Но нужно – надо быть честными!.. В нас пока говорят только разочарование и обида, а пора бы сменить их на другое чувство, гораздо более достойное, – на стыд!»[411]

Не зная о том, что его книги уже помещены под замок, Быстролетов в феврале 1968 года отправил экземпляр повести почтой в Ленинград. И на двадцать лет «Шелковая нить» тоже оказалась запертой в спецхране.

* * *

Всё, что хотелось сказать, было сказано – зафиксировано литерами пишущей машинки на бумаге в надежде на читателей будущего. Но с рукописями ознакомились там, где следили за состоянием умов и образом мыслей советских граждан.

«В конце 1974 года дед написал новый киносценарий и отдал его в КГБ, с ним встретился заместитель председателя КГБ СССР Семен Кузьмич Цвигун, – вспоминал Сергей Милашов. – После встречи с Цвигуном дед срочно вызвал меня, он был взволнован… Разговор-то был ни о чем: о литературе, о киносценарии и о кинопленке, но заместитель председателя КГБ намекнул на рукописи книг “Пир бессмертных”!.. В то время средства массовой информации призывали сурово наказать А.Солженицына за издание “Архипелага ГУЛАГ” за рубежом, и события не располагали к благодушию».

Автора «Одного дня», давно отбившегося от рук и получившего за публикацию своих антисталинистских (в ЦК и КГБ считали – антисоветских) сочинений в Западной Европе и США клеймо «литературного власовца», на самом деле уже наказали изгнанием из страны. 14 января 1974 года «Правда» объявила Солженицына провокатором и предателем:

«Книга “Архипелаг Гулаг” явно рассчитана на то, чтобы одурачить и обмануть доверчивых людей всевозможными измышлениями о Советском Союзе… Книгу эту, замаскированную под документальность, можно было бы назвать плодом больного воображения, если бы она не была начинена циничной фальсификацией, состряпанной в угоду силам империалистической реакции».

А уже через месяц «Известия» напечатали сообщение ТАСС:

«Указом Президиума Верховного Совета СССР за систематическое совершение действий, не совместимых с принадлежностью к гражданству СССР и наносящих ущерб Союзу Советских Социалистических Республик, лишен гражданства СССР и 13 февраля 1974 года выдворен за пределы Советского Союза Солженицын А.И.»

Тревогу старого разведчика можно понять. Почему генерал, курировавший борьбу с антисоветской деятельностью, вдруг обратил внимание на неопубликованные произведения, где давно поставлены последние точки? В книге «Трудный путь в бессмертие», которую Дмитрий Александрович не передавал ленинградской библиотеке и не показывал чужим людям – но ее держала в руках машинистка, перепечатывавшая рукописи набело, и переплетчик, – имелись резкие рассуждения не только об эпохе культа личности.

«Время идет, страшное время бесстыдной фабрикации мифов: я пережил миф о Муссолини и Гитлере, пережил сотворенный Сталиным миф о нем и становлюсь свидетелем медленного, осторожного, но упорного восстановления его культа: после реабилитации миллионов жертв советская история как будто вознамерилась реабилитировать и палача».

Быстролетов попросил внука вернуть все подаренные тома «Пира бессмертных». Сергей привез их, и дед начал жечь книги в ванной – страницу за страницей. Много лет спустя Милашов обнаружил, что сожжение было инсценировкой – Дмитрий Александрович порознь раздал тома в ледериновых переплетах доверенным людям.

«Дед полагал, если у меня будут выяснять судьбу рукописей, я мог сказать лишь одно: “Рукописи сожжены”».[412]

В 1990 году Анатолий Разумов установил, что «Трудный путь в бессмертие» и «Записки из Живого дома» – о последних годах лагерного заключения автора – хранятся в архиве КГБ. Чекисты согласились передать их Государственной публичной библиотеке. Книга под названием «Свет вдалеке» исчезла, ее содержание осталось неизвестным. Сергею Милашову запомнилось лишь, что там говорилось о судьбах высокопоставленных поляков и румын, сосланных в сибирские лагеря после присоединения восточных областей Польши и Бессарабии к СССР, и о расстреле польских офицеров в Катыни.

* * *

Зимой его вновь сразил инсульт.

«Дед, сидя перед зеркалом, читал букварь, с трудом выговаривая слова. На улице был солнечный день, мы пошли гулять, – рассказывал Сергей Милашов. – Я с болью смотрел на осунувшееся лицо деда, бережно держа его под руку… “Я хочу, как римлянин, умереть стоя на ногах!” – эту фразу как-то сказал мне дед».

3 мая 1975 года Дмитрий Александрович Быстролетов скончался. Анна Михайловна пережила мужа на восемь лет. На Хованском кладбище они упокоились рядом: внушительный памятник бурого гранита с надписью «Человеку в штатском слава!» над одной могилой, и скромная черная плита – над другой.

Один из героев «Щедрости сердца» объясняет своему собеседнику:

«Всё живое на земле боится смерти, и только один человек в состоянии сознательно победить в себе этот страх… Перешагнув через страх смерти, идейный человек становится бессмертным, и в этом его высшая и вечная награда! Смертных на земле – миллиарды, и они уходят без следа, для них опасности и тяготы жизни – это проклятье. А для нас они – радость, гордость и торжество! Борьба – это пир бессмертных!»

Но в другом сочинении Быстролетова есть иной примечательный фрагмент. Главный герой африканской повести – фоторепортер Гай ван Эгмонт – накануне отъезда проводит прощальный вечер на парижских улицах.

«Сад Тюильри. Сквозь дым и чад над Сеной устало повисла никому здесь не нужная рябая луна, закрылись киоски с мороженым, уехал на тележке балаганчик с кукольной сценой, и разбрелись по домам мамы и дети, влюбленные в темных уголках сада прильнули друг к другу и уплыли в сладкое небытие под трели шалопая-соловья, залетевшего в центр города явно по ошибке, а высокий человек сидел на дальней скамейке и думал о жизни. В душном автомобильном чаду парижской ночи он творил над собою пристрастный суд, точно руками ощупывал всё пережитое. И вдруг ему вспомнилось море… Если наклониться к пароходным перилам, положить голову на руки и глядеть через борт на воду, то откроется полная внутреннего значения картина рождения и гибели волн. Вот впереди из-под острого корабельного носа поднимается юная волна. В избытке сил она встает на дыбы и яростно бьет в спину другую, стараясь подмять ее под себя, спеша занять чужое место. Смотрите, она уже проплывает мимо, гордая и могучая, самая высокая и самая сильная! Но следите дальше, понаблюдайте до конца: сзади ее догоняет новая волна, более свежая, молодая и пробойная… Они сшибаются в остервенелом борении… Яростно летят вверх сверкающие на солнце брызги. Какое великолепие! Какой порыв! Но в этом взлете растрачены силы, бурного движения уже нет. Позади вьется только хвост пены, сначала игривой и белоснежной, потом вялой и серой. Наконец, ничего не остается, кроме пузырей, лениво покачивающихся на мелкой ряби».

И неизвестно, какой радости, гордости и торжеству автор верил больше.

Список псевдонимов и агентурных имен Дмитрия Быстролетова

«Андрей»

«Бэла» (венгерский граф)

Венто, Джон

Галлас, Александр (греческий коммерсант)

Галлени, Ганс (голландский коммерсант)

агент «Ганс»

Герреро, Хуальт Антонио

сэр Гренвилл, Роберт (английский лорд, эмигрировавший в Канаду)

«Джон»

Переньи, Ладислав (венгерский граф)

Переньи де Киральгаза, Йожеф (венгерский граф)

Пирелли, Лайош Йозеф / Пирелли, Джо (уроженец Братиславы, гражданин Чехословакии)

Сноски

1

Д.А.Быстролетов. Путешествие на край ночи // Пир бессмертных. Т.II. М., 2011. С. 104–105.

2

П.Г.Громушкин. Разведка: люди, портреты, судьбы. М., 2002. С. 133, 140.

3

В.А.Аграновский. Профессия: иностранец. М., 2000. С. 183.

4

В.А.Аграновский. Профессия: иностранец. М., 2000. С. 186.

5

Д.А.Быстролетов. Залог бессмертия // Пир бессмертных. Т.I. М., 2011. С. 9.

6

Там же, с. 60–61.

7

Д.А.Быстролетов. Шелковая нить // Пир бессмертных. Т.II. М., 2011. С. 446.

8

Здесь и далее цитируются фрагменты воспоминаний Быстролетова о детстве и юности из повести «Шелковая нить» (см.: Д.Быстролетов. Пир бессмертных. Т.II. М., 2011. С. 352–360).

9

РГАЭ. Ф. 870, оп. 242, д. 10670, л. 6.

10

РГИА. Ф. 806, оп. 18, д. 663; РГИА.Ф. 1343, оп. 44, д. 630; ГАСК. Ф. 135, оп. 78, д. 562; «Ставропольские епархиальные ведомости», № 12–13 за 1873 г., № 8 за 1887 г.

11

Пир бессмертных. Т.II. С. 355.

12

Отчет попечителя Кавказского учебного округа за 1887 г. Тифлис, 1888; ГАРФ. Ф. 102, оп. 99, д. 539.

13

ГАРФ. Ф. 63, оп. 20, д. 203, л. 165.

14

Пир бессмертных. Т.II. С. 356–357.

15

«Русский провинциальный некрополь». Т.1. М., 1914. С. 861; Запись о документах В.Н.Какориной в списке поручений графа Л.Н.Толстого за июнь 1910 года // Полное собрание сочинений. Т. 82. М., 1956. С. 245.

16

Источники сведений о Толстых: В.В.Руммель. Родословный сборник русских дворянских фамилий. Т.2. СПб, 1886; ГАРФ. Ф. 109, оп. 173, д. 82; адресные книги «Вся Москва» на 1884, 1887, 1898–1902 гг. В справочниках 1903–1905 гг. указаны разные адреса графа Александра Николаевича Толстого: «Вся Москва» – дом Бурова в Трехгорном переулке, «Адрес-календарь города Москвы» – домовладение в Большом Сергиевском переулке. С 1908 г. он в адресных книгах не упоминается.

17

Пир бессмертных. Т.II. С. 358.

18

Основные источники сведений о С.А.Скирмунте: ГАРФ. Ф. 63, оп. 20, д. 203 (документы Охранного отделения за 1900–1915 гг.); ГАРК. Ф. 100, оп. 1, д. 2221 (документы Инспекции народных училищ Таврической губернии).

19

Все даты до 1919 года приводятся по старому стилю.

20

ГАРФ. Ф. 102, оп. 99, д. 539, л. 4,7.

21

Источники сведений об А.И.Пезе-де-Корваль: столичные и провинциальные газеты 1869, 1877–1880, 1887, 1906, 1909 гг.; адресные книги «Весь Петербург» за 1905–1908 гг.; отчет «1890 год в сельскохозяйственном отношении»; Л.И.Баклыков. История курорта Анапа. Ч. 1. Краснодар, 1999.

22

Пир бессмертных. Т.II. С. 394.

23

Журналы и постановления Перекопского уездного земского собрания. Перекоп, 1904 (С. 123), 1907 (С. 63, 67, 219), 1908 (С. 80).

24

С.С.Милашов. Комментарии // Д.А.Быстролетов. Пир бессмертных. Том V. М., 2012. С. 232.

25

Государственный музей политической истории России, инв.н. IV-3968, IV-3969, IV-3971 (часть фотографий, рисунков, рукописей и документов Д.А.Быстролетова хранится в фондах этого музея).

26

Кавказский календарь на 1910 год. Тифлис, 1909.

27

Пир бессмертных. Т.II. С. 392.

28

К.Д.Быстролетова значится в списках преподавателей гимназии, опубликованных в «Кубанском календаре» на 1912-й, 1913-й и 1914 годы.

29

Пир бессмертных. Т.II. С.394–395.

30

Дата указана в материалах следственного дела Быстролетова. Существует ошибочная версия, основанная на некоторых фрагментах его повестей и сюжетах рисунков, согласно которой он якобы учился в Севастополе в Морском кадетском корпусе, участвовал в военных операциях на Черном море (в истории МКК, открывшегося в 1916 г., таких случаев не было) и лишь потом поступил в Анапскую мореходную школу.

31

Там же. С. 396.

32

Там же. С. 358–359.

33

РГИА. Ф. 1343, оп. 35, 36, 42, 48, 50, 53; Ф.1412, оп. 2, 18, 29–32.

34

РГИА. Ф. 1343, оп. 44, д. 630, л. 1, 6об.; Ф.1343, оп. 52, д. 1905, 1906.

35

Кавказский календарь на 1917 год. Тифлис, 1916. Список медперсонала лазарета опубликован в статье В.Г.Василенко «Развитие здравоохранения в Армавире в конце ХIХ – начале ХХ вв.» («Вопросы южнороссийской истории», вып. 14, 2008).

36

Пир бессмертных. Т.II. С. 398

37

Из следственных показаний Д.А.Быстролетова. ЦА ФСБ России. Д. Р-4219, т. 1, л. 141–142.

38

О.И.Пантюхов. О днях былых. Maplewood, 1969. С. 267–268.

39

Пир бессмертных. Т.II. С. 396.

40

Там же. С. 397.

41

Из трудового списка Д.А.Быстролетова. РГАЭ. Ф. 870, оп. 242, д. 10670, л. 12.

42

Случай с подлодкой описан в незаконченной автобиографической повести (публикация в «Пире бессмертных». Т. VII. 2012).

43

Здесь и далее: Е.Ю.Кузьмина-Караваева. Как я была городским головой // Избранное. М., 1991.

44

Пир бессмертных. Т.II. С. 400.

45

Шелковая нить // Пир бессмертных. Т.II. С. 399–400.

46

РНБ, отдел рукописей. Ф. 1334, ед. хр.21–33. Рисунки сохранила К.Д.Быстролетова.

47

С марта 1919 г. по февраль 1920 г. автор возглавлял Отдел пропаганды при правительстве ВСЮР, затем эвакуировался в Константинополь.

48

К.Н.Соколов. Правление генерала Деникина. Из воспоминаний. София, 1921. С. 24.

49

Кузьмина-Караваева также писала, что генерал Покровский, взяв Анапу, сразу поставил виселицу: «Началась расправа с большевиками и вообще со всеми, на кого у кого-либо была охота доносить».

50

Пир бессмертных. Т.II. С. 400.

51

Подпольная офицерская организация, планировавшая восстание в Анапе, привлекла к подготовке группу скаутов и во время наступления деникинцев выдала им оружие. Однако большевики оставили город без боя.

52

Р.В.Полчанинов. Памяти В.А.Темномерова // «Единение» (Мельбурн). 20.10.1989.

53

Пир бессмертных. Т.II. Шелковая нить. С. 445.

54

М.Кшесинская. Воспоминания. М., 1992. С. 207–212.

55

ГМПИР, инв.н. Ф.III-43374.

56

ЦА ФСБ. Д. Р-4219, т. 1, л. 113–115, 342, т. 2, л. 26–27. Воспоминания Д.А.Быстролетова о гражданской войне, службе на «Рионе», побеге в Турцию, случайном возвращении в Крым и новом бегстве в Константинополь – см.: Пир бессмертных. Т.II. С. 400–406, 413–432.

57

Добровольный флот – подконтрольное правительству морское судоходное общество, основанное на добровольные пожертвования в 1878 году; в 1925 году включено в состав Совторгфлота.

58

Воспоминания контр-адмирала С.В.Евдокимова. Архив Дома русского зарубежья (Москва). Ф. 32, оп. 1, д. 3, л. 38об; Список судовой команды военного транспорта «Рион». РГА ВМФ. Ф. Р-338, оп. 1, д. 76, л. 30; П.А.Варнек. Образование флота Добровольческой армии // «Военная быль» (Париж). 1974. Сентябрь (№ 129); С.Гордеев. Флот Юга России / Моряки в Гражданской войне. М., 2000. С. 63–64.

59

М. фон Кубе. Памяти А.В.Городыского // «Морской журнал» (Прага). 1933. № 2.

60

«Черноморские губернские ведомости» (Новороссийск). 1919. 11, 15 авг.

61

«Юг» (Севастополь). 1919. 24 авг., 08, 10, 13, 19 сент.

62

«Юг». 1919. 24 сент.; «Крымский вестник». 1919. 15 дек.; из черновика автобиографической повести Д.А.Быстролетова («Пир бессмертных». Т. VII, С. 364).

63

«Юг». 1919. 03 окт.

64

Д.В.Ненюков. От Мировой до Гражданской войны. М., 2014. С. 227.

65

Здесь и выше цит. по: «Юг». 1919. 24, 29 окт., 7, 17, 19, 27 нояб., 31 дек; «Крымский вестник». 1919. 11, 14 дек.

66

В повести «Шелковая нить» Быстролетов описал это происшествие с преувеличенным драматизмом, придумав к тому же многие детали.

67

РГА ВМФ. Ф. Р-2092, оп. 1., д. 4, л. 9-9об.

68

Пир бессмертных. Т.II. С. 402–403.

69

Беженское житье // «Русское эхо» (Константинополь). 1920. 28 (15) марта.

70

Пир бессмертных. Т.II. С. 403.

71

РГАЭ. Ф. 870, оп. 242, д. 10670, л. 12 (трудовой список был оформлен в 1927 г. в торгпредстве СССР в Чехословакии, бланк заполнял сам Быстролетов).

72

ГА РФ. Ф. Р-4446, оп. 1, д. 7; Ф. Р-4847, оп. 1, д. 5; РГИА. Ф. 98. оп. 6, д. 281.

73

Пир бессмертных. Т.II. С. 392–393.

74

Быстролетов в своих воспоминаниях называет реальные имена капитана шхуны и членов команды – мотористов Мартина Курмана, Августа Планка и матроса Христо Папагора (все они вернулись в Константинополь).

75

ГАРФ. Ф. Р5807, оп. 1, д. 905, л. 1–1об, 8, 28.

76

РГА ВМФ. Ф. Р-363, оп. 1. д.503 и др.; В.В.Лобыцын. Бизертинский морской сборник 1921–1922 гг. М., 2003. С. 294; Воспоминания С.В.Евдокимова. Архив ДРЗ. Ф. 32, оп. 1, д. 3, л. 42об–43 (в конце 1921–1922 гг. контр-адмирал Евдокимов занимал пост директора общества «Шхуна»).

77

В ответ на оккупацию Константинополя и роспуск турецкого парламента генерал Мустафа Кемаль созвал Великое национальное собрание, провозгласил республику и продолжил войну с Арменией на Кавказе, Грецией в Малой Азии и войсками Антанты в центральной Турции.

78

Пир бессмертных. Т.II. Шелковая нить. С. 404–405.

79

Бывший солист императорских театров Леонид Собинов, оставшийся в Крыму, в ноябре 1920 – апреле 1921 г. руководил подотделом искусств Севастопольского отдела Наробраза.

80

Там же. С. 418.

81

«Прошу доложить т. Дзержинскому». Симферополь, 2016. С. 125.

82

Отраслевой государственный архив Службы безопасности Украины. Ф. 6, оп. 6, д. 61, л. 123–127.

83

РГА ВМФ. Ф. Р-69, оп. 1, д. 2, л. 2, 4.

84

РГАЭ. Ф. 870, оп. 242, д. 10670, л. 6–7.

85

Пир бессмертных. Т.II. С. 423–425.

86

Пир бессмертных. Т.II. Шелковая нить. С. 425–426.

87

РГА ВМФ. Ф. Р-69, оп. 1, д. 3, л. 11,12об, 30об, 33 об, д. 5, л. 64, 81, 86; о работе фильтрационных комиссий – ф. Р-80, оп. 2, д. 19, л. 1–15.

88

Шелковая нить. С. 428–429. Биографы Вертинского полагают, что летом 1921 г. он гастролировал в Румынии, однако, помимо воспоминаний Быстролетова, есть и другое свидетельство пребывания певца в Константинополе до декабря 1921 г. (Turkish Delight. As it appears to an american girl in Constantinople // The Outlook (New York). 08.11.1922).

89

В Праге Георгиев состоял в Кружке взаимопомощи бывших военнослужащих Российского флота, куда принимали служивших не менее трех лет (включая обучение); кружком руководил капитан 2-го ранга Подашевский – бывший преподаватель МКК и МУ в Петрограде и МКК в Севастополе, оставивший службу после эвакуации из Крыма.

90

Б.А.Щепинский. Рота Его Высочества Наследника цесаревича Морского кадетского корпуса // «Военная быль» (Париж). 1971. Ноябрь (№ 113);

Б.А.Щепинский. Последние годы военной жизни воспитанников кадетских рот Морского училища // «Военная быль» (Париж). 1972. Сентябрь (№ 118);

выписка из докладной записки предоставлена историком флота С.Ю Гордеевым (Москва).

91

Сам Быстролетов называл гимназию Земгора то колледжем для европейцев-христиан, то средней школой, организованной американцами, и утверждал, будто учился там полный год.

92

ГАРФ. Ф. Р5765, оп. 2, д. 92, л. 30 (аттестат Д.Быстролетова). Ф. Р5809, оп. 1, д. 108, л. 68, 121, 169, д. 188, л. 4–9; В.Светозаров. «Русская гимназия в Моравской Тржебове. 1920–1930 гг.» (чехословацкое издание без указания года выхода).

93

Пир бессмертных. Т.II. С. 432.

94

Lubica Harbulova. Ruska emigracia a Slovensko. Prešov, 2001. С. 84.

95

ГАРФ. Ф. Р5764, оп. 3, д. 789, л. 1; ф. Р5765, оп. 2, д. 92, л. 3, 29.

96

Генерал Слащев в Советской России // «Известия». 1921. 23 ноября.

97

Перед «русским рассеянием» // «Накануне» (Берлин). 1922. 4 мая.

98

Крестный путь // «Воля России». 1922. 2 мая.

99

ГА РФ. Ф. Р-9491, д. 56, л. 127об, д. 297, л. 37–40.

100

Русская военная эмиграция 20-х – 40-х годов: документы и материалы. Т. 3. М., 2002. С. 63, 70–71, 79, 120, 159, 165, 172.

101

РГА ВМФ. Ф. Р-443, оп. 5, д. 1, л. 101, 123.

102

Вольная гавань, или порто-франко – порт, пользующийся правом беспошлинного ввоза и вывоза товаров (то есть не входящий в состав таможенной территории государства). В Батуме существовал с 1878 г.

103

Пир бессмертных. Т.II. Шелковая нить. С. 438–440.

104

Цитируется по книге: О.Царев, Н.Вест. КГБ в Англии. М., 1999. С. 114–115.

105

Е.И.Достовалов. О белых и белом терроре / Российский архив. Т.VI. М., 1995. С. 662.

106

А.Ветлугин (настоящее имя Владимир Рындзюн) благодаря случаю уехал в США, остался в Америке и сумел сделать успешную карьеру журнального редактора, киносценариста и продюсера. Цитируется его предисловие к книге «Последыши», изданной в Берлине в 1922 г.

107

С.Я.Эфрон. Переписка. М., 2016. С. 119, 122.

108

Эта фраза в воспоминаниях Ариадны Эфрон включена в текст отцовского письма, процитированного выше, однако в оригинале документа ее нет.

109

С.П.Постников. Русские в Праге 1918–1928 гг. Прага, 1928; Студенческая жизнь. Перепись 5 декабря 1923 г. // «Студенческие годы» (Прага). 1924. № 4; Записка о положении белоэмигрантов в Чехословакии. ГАРФ. Ф. Р5809, оп. 1, д. 83.

110

Русское студенчество за границей // «Студенческие годы». 1923. № 1.

111

ГАРФ. Ф. 10073, оп. 3, д. 245, л. 1–2об.

112

Н.Влезков не успел ничего сделать согласно высказанным идеям: в начале 1923 года он скончался от туберкулеза.

113

«Информационный бюллетень ОРЭСО» (Прага). 1923. № 1.

114

Из рукописи, хранящейся в архиве СВР («КГБ в Англии». С. 116).

115

В Союзе русских студентов в Ч.-С. // «Студенческие годы» (Прага). 1923. № 2.

116

Совет уполномоченных – представительный орган Союза русских студентов.

117

Archiv Národního muzea (Прага). F.159, k.232, i.č.6341. Автор благодарит куратора коллекций архива Катерину Парижкову за предоставленную фотокопию документа.

118

С.Верещак. Студенты // «Воля России». 1923. № 6–7; Обращение Русского студенческого союза по поводу возникновения в Праге Союза студентов-граждан РСФСР (7 июля 1922 г.). ГА РФ. Ф. Р5804, оп. 2, д. 185, л. 1–4.

119

А.Свияженинов, потомственный дворянин, в 1915 г. оставил учебу в петербургской Военно-медицинской академии и поступил на ускоренные офицерские курсы. Служил в зенитной артиллерии Северного фронта, после октябрьского переворота 1917 г. остался у красных артиллерийским инструктором, с началом гражданской войны бежал к белым. На момент эвакуации деникинских войск из Одессы (февраль 1920 г.) числился в управлении военного порта.

120

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 60, д. 211, л. 1.

121

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 60, д. 211, л. 4–5, 31–33.

122

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 60, д. 211, л. 8, 12, 27.

123

РГАСПИ. Ф. 17, оп. 60, д. 211, л. 35–40, 67–69.

124

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т.2. М., 1977. С. 58.

125

«Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений». Т. 2. С. 76. Основной источник биографических сведений об офицерах-эмигрантах – база данных «Участники Белого движения в России», составленная историком С.В.Волковым.

126

ГА РФ. Ф. Р5574, оп. 1, д. 27, л. 4, 5, 34, 36.

127

ГА РФ. Ф. Р5765, оп. 2, д. 92, л. 3, 36.

128

«Информационный бюллетень ОРЭСО». 1923. № 3; «Студенческие годы», 1923. № 5; 1924. № 1, 2; «Огни». 1924. 28 янв.; ГА РФ. Ф. Р-5574, оп. 1, д. 27, л. 33–34.

129

Судьба Былова сложилась невероятным образом. Из Праги он переехал в Берлин, стал заведующим информационным бюро ОРСО, поступил на философский факультет университета, работал в газете «Накануне» и советском торгпредстве, затем перебрался в Париж, где закончил юридический институт. Жившему в Харбине Н.В.Устрялову он сообщал, что «проделал весь путь сменовеховца и завершил его». Во Франции увлекся идеями национал-максимализма, потом – социально-монархического движения младороссов; занимался бизнесом, писал статьи и книги, а в конце 1930-х уехал в Бразилию, где прожил до конца своих дней, оставаясь сторонником народного монархизма.

130

ГА РФ. Ф. Р5574, оп. 1, д. 27, л. 60–62, оп. 2, д. 51, л. 18, 21–26.

131

Пир бессмертных. Т.II. М., 2011. С. 54–55.

132

Быстролетов писал эту статью явно под влиянием книги философа-экзистенциалиста Льва Шестова «Достоевский и Ницше» (переиздана в Берлине в 1922 г.). В примечаниях он даже рекомендует ее: «для марксистского анализа [книга] предоставляет много материала, хотя и сырого».

133

D.Bystroletov. O Dostojevskem // Komunisticka revue (Praha). 1924. № 5.

134

После Праги Александровский заведовал отделом стран Центральной Европы НКИД СССР, в 1925–1929 гг. был полпредом в Литве и Финляндии.

135

Из письма-ответа на запрос ОГПУ (фрагмент опубликован в статье В.С Мотова «Первые аналитики разведки» // «Военно-исторический архив». 2005. № 6).

136

Парадокс, но Гумилев, расстрелянный в августе 1921 г. как участник контрреволюционного заговора, среди советской молодежи был весьма популярен. Под влиянием основоположника акмеизма оказались многие поэты – например, Багрицкий, Лавренев, Рождественский, Тихонов. Лишь в конце двадцатых Гумилева стали клеймить как «фантазирующего реакционера». Быстролетов, по всей вероятности, увлекся его поэзией уже за границей – сборники стихотворений Гумилёва выпускали берлинские эмигрантские издательства.

137

Д.А.Быстролетов. Записки из Живого дома / Пир бессмертных. Т.3. М., 2011. С. 233.

138

Rude pravo (Praha). 1924. 28 окт., 06 нояб.

139

В.С.Мотов. «Первые аналитики разведки» // «Военно-исторический архив». 2005. № 6.

Автор, полковник СВР в отставке, использовал в своей статье документы из архивных фондов ИНО ОГПУ.

140

ЦА ФСБ. Д. Р-4219, т. 1, л. 3.

141

Из служебной автобиографии Д.Г.Штерна, датированной 1935 г. (копия документа из ЦА ФСБ опубликована на сайте «Бессмертный барак», посвященном памяти жертв политических репрессий).

142

Дело Б. Савинкова. Ленинград, 1924. С. 26.

143

Всесоюзная конференция пролетарского студенчества // «Правда». 1925. 18 апр.

144

Михаил Горб в то время занимал пост уполномоченного Закордонной части ИНО.

145

В рукописи, хранящейся в архиве СВР, этот разговор представлен несколько иначе:

146

Пир бессмертных. Т.IV. С. 231–232.

147

Пир бессмертных. Т. VII, С. 395.

148

ГА РФ. Ф. Р5765, оп. 2, д. 92, л. 37, 40.

149

ГА РФ. Ф. Р5574, оп. 1, д. 28, л. 1.

150

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т.2. М., 1977. С. 161–163, 265.

151

В.Снегирев. Другая жизнь Дмитрия Быстролетова // «Правда». 1990. 25 февр.

152

Пир бессмертных. Т. II. М., 2011. С. 15, 84.

153

Пир бессмертных. Т. II. М., 2011. С. 247.

154

Путешествие на край ночи. // Пир бессмертных. Т.II. С.12.

155

Там же. С. 88.

156

См.: О.Царев, Н.Вест. КГБ в Англии. М., 1999. С. 121; C.Andrew, V.Mitrokhin. The Sword and the Shield. The Mitrokhin Archive and the Secret History of the KGB. 1999. P. 44, 578. Бывший сотрудник архивного отдела ПГУ КГБ СССР В.Митрохин в 1992 г. вывез в Великобританию несколько тысяч страниц выписок из засекреченных документов, в том числе из личного дела Д.Быстролетова.

157

Пир бессмертных. Т.II. Путешествие на край ночи. С. 88–91.

158

РГАЭ. Ф. 870, оп. 242, д. 10670, л. 6 об.

159

Источники сведений о Йозефе Шелмате: выпуски газеты «Pravo lidu» за 1912–1917 гг.; «Věstník obecni hlavního města Prahy» за 1918–1921 гг.; «Rude pravo» за 1920–1923 гг.; литература по истории КПЧ. Источники сведений о Марии Шелматовой: выпуски «Rude pravo» за 1925–1928 гг.; «Путешествие на край ночи»; служебная анкета Д.Быстролетова (РГАЭ. Ф. 870, оп. 242, д. 10670, л. 5, 7).

Автор благодарит за помощь историка Веру Бартункову (Карловарский краевой комитет Коммунистической партии Чехии и Моравии), подготовившую биографические справки о Йозефе Шелмате и его семье, и руководителя пресс-службы ЦК КПЧМ Хелену Грофову. Данных о работе Йозефа Шелмата в высших органах КПЧ нет, однако известно, что его старший сын в конце 1920-х был председателем одного из районных комитетов КПЧ в Праге.

160

Пир бессмертных. Т.II. С.61, 66.

161

Там же. С. 24.

162

ЦА ФСБ. Д. Р-4219, т. 1, л. 166.

163

В предуведомлении к «Рукописи Ганса» Быстролетов отметил: «Совершенно естественно, что за 43 года очень многие подробности не удержались в памяти». Как на помеху он также сослался на последствия тяжелой болезни, пережитой во время лагерного заключения.

164

Следственные показания Д.Быстролетова. ЦА ФСБ. Д. Р-4219, т. 1, л. 306–307; ГА РФ. Ф. Р-5574, оп. 1, д. 27, л. 24, 34; БД «Участники Белого движения в России»; А.В.Ганин. Пражский кружок по изучению Первой мировой войны // Военно-исторические исследования в Поволжье. Саратов. 2017. Вып.11.

165

Из протокола допроса поручика В.И.Красавина, служившего в годы Второй мировой войны в сформированной немцами Русской национальной бригаде. РГАСПИ. Ф. 69, оп. 1, д. 751, л. 278. Автор благодарит историка И.Петрова за предоставленные выписки из документа.

166

Врангелевский РОВС поддерживал контакты с китайским маршалом Чжан Цзолинем (его армия включала Русскую группу войск, сформированную из эмигрантов), который противостоял Национально-революционной армии Китая, пользовавшейся поддержкой СССР. Предполагалось, что «Дальний Восток может сыграть большую роль» в подготовке к свержению коммунистической власти в России.

167

Русская военная эмиграция 20-х – 40-х годов ХХ века. Документы и материалы. Т.6. М., 2013. С. 314.

168

Русская военная эмиграция 20-х – 40-х годов ХХ века. Т. 9. Курск, 2017. С. 17–19, 36–45, 49–50.

169

Из «Рукописи “Ганса”». См.: О.Царев, Н.Вест. КГБ в Англии. С. 123–124.

170

Там же. С. 125.

171

ГА РФ. Ф. 10035, оп. 1, д. П-22726, л. 281; записи о назначениях в ОГПУ-НКВД здесь и далее цитируются по трудовой книжке Д.Быстролетова, оформленной в 1956 г. (ГМПИР. Ф. VI-3005); переписка резидентур с Москвой здесь и далее цитируется по книге «КГБ в Англии».

172

Рассказ сохранился в двух вариантах, различающихся красочностью деталей, – в рукописи из архива СВР (цитируется по публикации В.Снегирева в газете «Правда») и повести «Трудный путь в бессмертие» («Пир бессмертных». Т. IV). Эта же история изложена Быстролетовым в сценарии «Щедрость сердца», который готовился для трехсерийного телефильма, но не был одобрен КГБ СССР.

173

R.Wodzicki. Wspomnienia: Gdańsk, Warszawa, Berlin, 1928–1939. Warszawa, 1972. P. 238, 241, 312.

174

О.Царев, Н.Вест. КГБ в Англии. С. 126.

175

«Пир бессмертных». Т. IV. С. 234–235.

176

Из выступления Р.Абеля (В.Фишера) перед слушателями Высшей школы КГБ. Приводя примеры находчивости в работе разведчика, он рассказал о «нашем товарище», которому «пришлось в те далекие годы разъезжать по венгерскому паспорту». См.: Н.Долгополов. В разведку с Абелем // «Российская газета». 2008. 3 июл.

177

Пир бессмертных. Т.VII. C. 6.

178

Пир бессмертных. Т. IV. C. 233.

179

Г.Агабеков. ГПУ. Записки чекиста. Берлин, 1930. С. 198.

180

Жео Лондон о чекистах // «Возрождение» (Париж). 1930. 18 дек.

181

Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. М., 2003. С. 219–220.

182

КГБ в Англии. С. 132.

183

История вербовки Э.Олдхема рассказывается, кроме отдельных ссылок, по материалам архива Митрохина (The Sword and the Shield. P. 45–46) и документам, опубликованным О.Царевым («КГБ в Англии». С. 110, 127–132).

184

В.С.Антонов. Тайные информаторы Кремля. Нелегалы. М., 2002. С. 24.

185

Как выяснила позднее MI5, 20 июня 1933 года – накануне четвертой за месяц поездки в Париж, дважды с мужем и дважды в одиночку, – миссис Олдхем внесла на свой счет в Lloyds Bank 6000 франков. Денежный оборот на счете с открытия в 1927 году превысил 12 000 фунтов, хотя ее личный годовой доход – рента с капитала, оставленного первым мужем, – составлял 600 фунтов (см.: National Archives. KV 2/808, P. 38a, 40a, 44a).

186

National Archives (United Kingdom). KV 2/808. P. 38a, 43a.

187

РГАСПИ. Ф. 558, оп. 11, д. 185, л. 97–102, 105–108.

188

*Джеймс Рамсей Макдональд – премьер-министр Великобритании (1929–1935).

189

Эдуар-Мари Эррио – премьер-министр Франции (1924–1925, 1926, 1932).

190

Франц фон Папен – в 1932 году рейхсканцлер Германии.

191

Курт фон Шлейхер – министр обороны, затем – рейхсканцлер Германии; предшественник Гитлера на этом посту и, таким образом, последний глава правительства Веймарской республики.

192

«КГБ в Англии». С. 135–137.

193

Там же. С. 133–135.

194

В архивах СВР не удалось обнаружить точных сведений о том, как Б.Шпак начал сотрудничать с советской разведкой. Но Быстролетов знал, что в прошлом Базаров (Шпак) – белый офицер, завербован в начале 1920-х.

195

Базы данных «Памяти героев Великой войны 1914–1918» (проект Минобороны РФ) и «Участники Белого движения в России»; В.С.Антонов. «Тайные информаторы Кремля. Нелегалы». С. 21–24.

196

9 октября 1934 г. болгарский террорист убил в Марселе министра иностранных дел Франции и короля Югославии. В связи с этим полиция Парижа проверяла всех находившихся там югославских подданных. Малли пользовался поддельным югославским паспортом и потому предпочел уехать из Франции.

197

«КГБ в Англии». С. 237.

198

Цит. по: А.Орлов. Тайная история сталинских преступлений. М., 2015. С. 282.

199

В.Снегирев. Другая жизнь Дмитрия Быстролетова // «Правда». 1990. 4 марта.

200

National Archives (United Kingdom). KV 2/1243. P. 1a, 2a (1–2), 6a (1–2). История с документами рассказана в киносценарии «Щедрость сердца».

201

Из следственных показаний Д.Быстролетова и Е.Кавецкого (ЦА ФСБ. Д. Р-4219, т. 3, л. 21–23, 49) и материалов надзорного производства в отношении Е.Кавецкого (ГА РФ. Ф. Р-8131, оп. 31, д. 60808, л. 9).

202

КГБ в Англии. С. 139, 141.

203

РГАСПИ. Ф. 558, оп. 11, д. 185, л. 109–124.

204

Л.С.Колосов. Разведчик в Вечном городе. М., 2017. С. 164, 210.

205

Цитируется по публикации В.Снегирева в газете «Правда» от 04.03.1990.

206

События 1932–1933 гг. излагаются по донесениям Быстролетова в Центр (см.: «КГБ в Англии». С. 138–145).

207

Security Service – официальное название британской государственной контрразведывательной службы (известна также как MI5).

208

National Archives (United Kingdom). KV 2/808. P. 6a (1–7), 9a, 14a, 15a, 21a (1–2).

209

Там же. C. 25a, 26a, 27a, 30, 32, 33.

210

Такой псевдоним присвоили Кемпу.

211

«КГБ в Англии». С. 148–149.

212

National Archives. KV 2/808. P. 37а, 45, 46а, 48а, 52а–54а, 66а, 69а, 73а, 74а.

213

«КГБ в Англии». С. 150–156.

214

180 Дж. Дьюи. Впечатления о Советской России // «История философии». 2000. № 5.

215

Залог бессмертия / Пир бессмертных. Т.I М., 2012. С. 144.

216

Трудный путь в бессмертие / Пир бессмертных. Т.IV. С. 233–234.

217

Высказывания Р.Роллана и Т.Драйзера – «Правда», 07.11.1931, Дж. Лэнсбери – The Times, 08.04.1932.

218

Д.А.Быстролетов. Пучина // Пир бессмертных. Т.1. М., 2011. С. 298.

219

Из интервью писателю Ф.Найтли (см.: К.Филби. Моя тайная война. М., 1989. С. 205–206).

220

Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. М., 2003. С. 491. Сведения по делу эсеровской организации собраны по базе данных о политических репрессиях «Открытый список».

221

Г.З.Беседовский. На путях к термидору. Париж, 1931. С. 243, 249–250.

222

Историю поиска и вербовки «Носика» Быстролетов изложил в «Путешествии на край ночи», в интервью из повести «Трудный путь в бессмертие» и переданной в КГБ «Рукописи Ганса» (выписки из нее опубликованы в книге «The Sword and the Shield»). В некоторых деталях эти рассказы различаются.

223

Беседовский бежал в то время, когда полпред СССР во Франции Довгалевский находился в Лондоне на подписании протокола о восстановлении англо-советских дипотношений. Его сопровождал Янович, в котором SIS опознала резидента ОГПУ, работавшего в Константинополе в 1924–1925 гг.

224

National Archives. KV 2/801. P. 4а (1–2).

225

РГАЭ. Ф. 658, оп. 1, д. 25, л. 456–457; д. 26, л. 19–20.

226

National Archives: KV 2/814: Dutch report on H.C.Pieck (22.3.1950). P. 357z (5–6); Report on the interrogation of H.C.Pieck (12–16.4.1950). P. 375a (2–3); Supplementary report on the interrogation of H.C.Pieck. P. 1; Contacts of H.C.Pieck. P. 1–2.

227

Отчеты и сообщения о работе с Шелли пересказываются или цитируются по книге «КГБ в Англии» (С. 161–177).

228

Принятие «Закона о регулировании национального труда».

229

РГАСПИ. Ф. 558, оп. 11, д. 186, л. 17–23, 54–62, 68–78, 88–89, 128–130.

230

National Archives: KV 2/814: Supplementary report. P. 2; KV 2/815: Statement of J.H.King (28.09.1939). P. B (1–2).

231

В Великобритании постоянные гражданские служащие – это лица, прошедшие отборочный конкурс государственной комиссии. Так называемые временные служащие принимаются на работу в упрощенном порядке, без конкурса, на определенный срок.

232

National Archives: KV 2/814: Supplementary report. P. 2; KV 2/815. P. B (2); KV 2/809. P. 108a, 128a.

233

Отчеты и сообщения о работе с Магом пересказываются или цитируются по книге «КГБ в Англии» (С. 178–204, 238).

234

Передвижения Т.Малли – П.Хардта были отслежены MI5 постфактум. См.: National Archives. KV 2/1008. P. 3а (1).

235

National Archives. KV 2/814: Supplementary report. P. 3; биографическая справка о Д.А.Быстролетове на сайте СВР России.

236

National Archives. KV 2/809. P. 123a (1–4), 127a (2–3).

237

Хупер был уволен из MI6 после самоубийства начальника голландской резидентуры, заподозренного в растрате средств из секретного фонда; на немцев работал до 1939 года, а после того, как те отказались от его услуг, вернулся в Англию и сумел устроиться в контрразведку; разоблачен по окончании Второй мировой войны.

238

National Archives:

KV 2/814. P.375a (5–6);

KV 2/815. P. 98a (1–6);

KV 2/809. P.107а (1–3), 123a-4;

KV 2/2242. P. 12с–4.

239

National Archives. KV 2/809. P. 2x–64a.

240

Пир бессмертных. Т.IV, С. 232–233.

241

Из рукописи, хранящейся в архиве СВР. Цит. по: В.Снегирев. Другая жизнь Дмитрия Быстролетова // «Правда». 1990. 4 мар.

242

Из следственных показаний Д.Быстролетова. ЦА ФСБ. Д. Р-4219, т. 1, л. 188–189.

243

Британские контрразведчики раскрыли Хардта как советского резидента в 1938 г. после провала группы Перси Глейдинга в Вулиджском арсенале. Но поскольку Малли еще в июне 1937 г. покинул Лондон, то Кембриджская группа не пострадала.

244

National Archives: KV 2/2242. P. 6c (5–6), 6d (2), 6e, 11a; KV 2/1008. P.3а (1).

245

О.Царев, Д.Костелло. Роковые иллюзии. М., 1995.

246

«Пир бессмертных». Т. IV. С. 246.

247

E.Goiricelaya. El Barón de Köening en Hondarribia // Cosas de Alde Zaharra. 2012. № 10; An International History of Terrorism: Western and Non-Western Experiences. London, 2013; F.Grafl. Terroristas, Pistoler0os, Atracadores. Göttingen, 2017.

248

C.Andrew, V.Mitrokhin. The Sword and the Shield. 1999. P. 47–48.

249

В 1934 г. ОГПУ было преобразовано в Главное управление государственной безопасности и включено в состав НКВД СССР.

250

ЦА ФСБ. Д. Р-4219, т. 1, л. 61, т. 3, л. 32, 39, 52, 61, 84; National Archives. KV 2/2887. P. 1Z-a.

251

Британская разведка отследила перемещения Й.Леппина постфактум, в ходе расследования дела об убийстве И.Рейсса.

252

National Archive: KV 2/1243. P. 6a, 8a; KV 2/1244. P. 89a.

253

National Archives. KV 2/814: Contacts of H.C.Pieck. P. 2; Е.А.Горбунов. Схватка с черным драконом. М., 2002. С. 257. В книге использованы сведения, полученные от Б.И.Гудзя – бывшего резидента ИНО в Японии.

254

За данную информацию автор благодарит сотрудницу архива Университета Цюриха Инге Мозер.

255

Пир бессмертных. Т.II. Путешествие на край ночи. С. 101–106, 123–126.

256

Офицеры итальянской Добровольной милиции национальной безопасности, выполнявшей роль национальной гвардии, носили особые звания. Консул (Быстролетов ошибся в написании) равнялся армейскому полковнику.

257

Д.А.Быстролетов. Пир бессмертных. Т.VII. М., 2012. С. 289–310.

258

Пир бессмертных. Т.II. Путешествие на край ночи. С. 128; Т. IV. Трудный путь в бессмертие. С. 249–250.

259

Elimination of German resources for war. Part 1. Washington, 1945. P. 997–998. Доклад был подготовлен Комитетом по военным делам Сената США для слушаний в Конгрессе.

260

Теодор Малли.

261

«Пир бессмертных». Т. IV. С. 247–248.

262

«Пир бессмертных». Т.VII. С. 184–189.

263

К.Филби. Моя тайная война. М., 1989. С. 9.

264

РНБ, отдел рукописей. Ф. 1334, ед. хр. 37; ГМПИР. Ф. IV-3970.

265

Из письма в редакцию газеты «Правда» (опубликовано в номере от 7 октября 1990 г.).

266

Временные рамки «В старой Африке» – 1936–1937 годы.

267

Тем не менее, в повествовании имелись слабые места. К примеру, губернатор граф де Кабелль – вымышленное лицо, а первое нефтяное месторождение в Бельгийском Конго было обнаружено лишь в конце 1950-х.

268

Трудный путь в бессмертие / Пир бессмертных. Т. IV. М., 2011. С. 110; А.Давидсон. А начиналось с нашего журнала! // «Азия и Африка сегодня». 2010. № 9.

269

Пир бессмертных. Т.III. М., 2012. С. 98.

270

Тэллюа, или начало одного путешествия / Пир бессмертных. Т. V. М., 2012. С. 9, 11; В старой Африке. М., 1976. С. 18.

271

National Archives. KV 2/2887. P. 41a.

272

Переезд из одной гостиницы в другую.

273

National Archives. KV 2/1241. P. 64a (3–7). О встрече Пика с Гулд-Верскойлом: National Archives. KV 2/814, Contacts of H.C.Pieck. P. 2.

274

National Archives. KV 2/805. P. 55x (45–47).

275

National Archives. KV 2/2887. P. 3a, 31a–35a, 40a, 43a.

276

Т.К.Гладков, Н.Г.Зайцев. «И я ему не могу не верить…». М., 1987. С. 182.

277

Пир бессмертных. Т.I. Залог бессмертия. С. 142–143.

278

В.Снегирев. Другая жизнь Дмитрия Быстролетова // «Правда». 1990. 10 марта.

279

Сергей Эфрон уехал из Праги в Париж в 1927 г., примкнул к философско-политической группе евразийцев – ее левому направлению. В 1931 г. подал в полпредство СССР заявление о предоставлении гражданства, в итоге согласился сотрудничать с ИНО ОГПУ. В октябре 1937 г. покинул Францию в связи с риском ареста по подозрению в причастности к убийству И.Рейсса (один из членов группы Эфрона участвовал в подготовке покушения).

280

Н.Лайдинен. Невыдуманные рассказы Залмана Кауфмана // Интернет-журнал «Лицей» (Петрозаводск). 07.03.2012.

281

В.З.Роговин. Партия расстрелянных. М., 1997. С. 424–431.

282

С.В.Житомирская. Просто жизнь. М., ОССПЭН, 2006. С. 312.

283

А.Е.Павлюков. Ежов. Биография. М., 2007. С. 210, 211.

284

Пир бессмертных. Т.I. Залог бессмертия. С. 13.

285

С.С.Милашов. Комментарии / Д.А.Быстролетов. Пир бессмертных. Том V. М., 2012. С. 263.

286

В.Кривицкий. Я был агентом Сталина. М., 1991. С. 270, 278–279.

287

National Archives. KV 2/1244. P. 89а, 99а.

288

Пир бессмертных. Т. I, С. 33.

289

Пир бессмертных. Т. II, С. 131.

290

ГА РФ. Ф. 10035, оп. 1, д. 21478, т. 1, л. 1, 28–52.

291

ГА РФ. Ф. 10035, оп. 1, д. 21478, т. 1, л. 7–8, 182–221, 247–262.

292

Врача-невропатолога Е.Авербух повели по другому террористическому делу и в мае 1938 г. приговорили к высшей мере наказания.

293

ГА РФ. Ф. 10035, оп. 1, д. 21478, т. 1, л. 79–81.

294

«Правда». 1937. 29 марта.

295

Цитируется по публикации: В.Снегирев. Другая жизнь Дмитрия Быстролетова // «Правда». 1990. 10 мар.

296

РГАЭ. Ф. 870, оп. 242, д. 10670, л. 1.

297

Выписки из показаний Т.Малли есть в следственном деле Д.Быстролетова, но не рассекречены. О показаниях в отношении Е.Кавецкого известно из материалов его надзорного дела.

298

Главное управление госбезопасности НКВД было разделено на управления с марта по сентябрь 1938 года. Комиссара госбезопасности 3 ранга Н.Николаева-Журида арестуют 25 октября 1938 года, обвинят в причастности к антисоветскому заговору в НКВД и расстреляют 6 февраля 1940 года.

299

ЦА ФСБ. Д. Р-4219, т. 1, л. 1-3.

300

Пир бессмертных. Т.I. Залог бессмертия. С. 14.

301

ЦА ФСБ. Д. Р-4219, т. 1, л. 13–17.

302

ГА РФ. Ф. 10035, оп. 1, д. 21478, т. 1, л. 296–297, т. 2, л. 401.

303

Из заявления Д.А.Быстролетова от 17.09.1940. ЦА ФСБ. Д. Р-4219, т. 3, л. 77–78; Пир бессмертных. Т.I. Залог бессмертия. С. 61.

304

А.В.Горбатов. Годы и войны. М., 1989. С. 124–125.

305

Т.К.Гладков. Награда за верность – казнь. М., 2000. С. 539; Н.С.Черушев. 1937 год: элита Красной Армии на голгофе. М., 2003. С. 367.

306

А.Ваксберг. Нераскрытые тайны. М., 1993. С. 141; В.Дайнес. Тайна гибели маршала Блюхера // «Аргументы и факты». 1992. 25 нояб.

307

ЦА ФСБ. Д. Р-4219, т. 1, л. 18–21.

308

Пир бессмертных. Т.I. Залог бессмертия. С. 69–71.

309

ЦА ФСБ. Д. Р-4219, т. 3, л. 78–79.

310

ЦА ФСБ. Д. Р-4219, т. 1, л. 22–32.

311

ГА РФ. Ф. 10035, оп. 2, д. 11299, л. 3–9, 34–56.

312

ЦА ФСБ. Д. Р-4219, т. 1, л. 34–40

313

ЦА ФСБ. Д. Р-4219, т. 1, л. 49–55, т. 2, л. 14.

314

ГА РФ. Ф. 10035, оп. 2, д. 11299, л. 92–96.

315

ГА РФ. Ф. Р-8131, оп. 31, д. 60808, л. 3–4; ЦА ФСБ. Д. Р-4219, т. 3, л. 20–24.

316

Д.Г.Штерн был арестован в мае 1937 года как германский шпион, умер в камере Бутырской тюрьмы (на момент ареста болел воспалением легких).

317

ЦА ФСБ. Д. Р-4219, т. 1, л. 66–68, 83–98.

318

ЦА ФСБ. Д. Р-4219, т. 1, л. 131, 137–139, т. 3, 34об.

319

Й.Леппин работал во Всесоюзной торговой палате, преподавал иностранные языки; в разгар войны с Германией вступил добровольцем в 1-й чехословацкий пехотный батальон, погиб в марте 1943 г. в бою у деревни Соколово Харьковской области. Его жена Эрика умерла в 1938 г. в тюремной больнице, будучи арестованной по подозрению в шпионаже.

320

ЦА ФСБ. Д. Р-4219, т. 3, 37–39, 42об–43, т. 1, л. 175.

321

А.Колпакиди, К.Дегтярев. Внешняя разведка СССР. М., 2009.

322

Георгиев после отъезда Быстролетова из Праги прекратил сотрудничество с советской разведкой, жил и работал в Европе.

323

Показания от 7 и 11 апреля 1939 г. ЦА ФСБ. Д. Р-4219, т. 3, л. 49об–52, 57.

324

В материалах следствия не указано, кем был Ю.Хлыпало на момент ареста; заявление о предоставлении советского гражданства он подал в 1928 г. с просьбой «остаться далее за пределами СССР… для содействия работе Коминтерна».

325

ЦА ФСБ. Д. Р-4219, т. 1, л. 191–209.

326

А.Л.Горский на момент ареста в июне 1938 г. работал директором Лесоторгового склада Главлесэкспорта, расстрелян в сентябре того же года как член контрреволюционной террористической организации.

327

ЦА ФСБ. Д. Р-4219, т. 1, л. 210–216.

328

ЦА ФСБ. Д. Р-4219, т. 1, л. 282–286, 291–297, 302.

329

Первые десять лиц – бывшие члены Союза студентов-граждан СССР. Николай Ирманов (оперативные псевдонимы Семенов, Лозинский) – бывший белый офицер, секретный сотрудник ОГПУ. С 1924 по 1938 год в Праге, внедрившись в Республиканско-демократический союз, следил за авторитетными деятелями русской эмиграции. Недумов – сокамерник Быстролетова по Лефортовской тюрьме.

330

ЦА ФСБ. Д. Р-4219, т. 1, л. 308–310, 334–339.

331

ЦА ФСБ. Д. Р-4219, т. 1, л. 342–343.

332

ГА РФ. Ф. 10035, оп. 1, д. 21478, т. 1, л. 277–297.

333

ГА РФ. Ф. 10035, оп. 1, д. 21478, т. 2, л. 252–255, 269, 285–286, 301–305, 312, 316–322.

334

ГА РФ. Ф. 10035, оп. 2, д. 11299, л. 60–64, 121–135, 146–149, 169–173, 181, 184.

335

ГА РФ. Ф. Р8131, оп. 31, д. 60808, л. 4–6.

336

Пир бессмертных. Т.I. Залог бессмертия. С. 119.

337

А.Розенблюм была арестована в январе 1939 г. в ходе бериевской чистки НКВД, подписала признание в шпионаже в пользу Польши. После освобождения из лагеря работала врачом санчасти Министерства связи СССР. В 1956 г. дала свидетельские показания о пытках в НКВД (по словам Розенблюм, она старалась выхаживать изувеченных, хотя замнаркома Заковский говорил: «Вы их не жалейте, если бы мы к ним попали, они бы с нами еще не то сделали»).

338

Из письма в редакцию газеты «Правда» (07.10.1990).

339

Д.Шекунов. Судьба Дмитрия Быстролетова // «Норильский “Мемориал”». 1998. № 4.

340

Пир бессмертных. Т.I. Превращения. С. 208.

341

Пир бессмертных. Т.II. Залог бессмертия. Шелковая нить. С. 147, 210.

342

ЦА ФСБ. Д. Р-4219, т. 3, л. 76–85.

343

За январь – март 1940 г. из лагерей и колоний были освобождены 16 448 человек вследствие пересмотра или прекращения уголовного дела. На 1 апреля 1940 г. в местах заключения ГУЛАГ отбывали наказание 1 269 785 человек, из них почти 33 % – за контрреволюционную деятельность (см.: Н.В.Петров. История империи ГУЛАГ).

344

Капитан Эсаулов возглавил Следчасть ГУГБ в феврале 1940 г., тремя годами ранее он был всего лишь оперуполномоченным Особого отдела ГУГБ в звании сержанта.

345

ЦА ФСБ. Д. Р-4219, т. 3, л. 75, 86–88.

346

Пир бессмертных. Т.II. Путешествие на край ночи. С. 141–142.

347

Тяжелая разновидность авитаминоза.

348

ГА РФ. Ф. 9414, оп. 3, д. 9, л. 30–50.

349

Д.А.Быстролетов. Человечность / Пир бессмертных. Т. III. М., 2011. С. 356–357.

350

Д.А.Быстролетов. Молодость в клетке / Пир бессмертных. Т.III. С. 20.

351

Пир бессмертных. Т.II. Шелковая нить. С. 171–176.

352

Там же. С. 288, 341.

353

Б.В.Майстрах – бывший поручик царской армии, в РККА командовал 20-й (в составе 1-й Конной армии) и 22-й стрелковой дивизией, кавалер двух орденов Красного Знамени, преподавал в Военной академии имени Фрунзе. В 1935 г. арестован и приговорен к лишению свободы, повторно осужден в 1937 г., выжил в лагерях, реабилитирован в 1955 г.

354

Там же. С. 207.

355

Там же. С. 191.

356

К.Иванов. Разведчик, возвращенный из небытия // «Ленинградский университет». 1991. 26 апр.

357

Рукопись хранится в Государственном музее политической истории России, инв.н. Ф.VI-3008.

358

Пир бессмертных. Т.V. М., 2012. C.205.

359

Пир бессмертных. Т.II. С. 175.

360

В.Шаламов. Колымские рассказы. Т.2. М., 1992. С. 416–417.

361

А.Разумов. Рукопись Д.Быстролетова «Пир бессмертных» / Источниковедческое изучение памятников письменной культуры. СПб, 1994. С. 117, 125–127.

362

По словам Быстролетова, жена его сокамерника – Люба Крэйс – по поручению Гурского подбирала ребенка для семейной фотографии на фиктивный канадский паспорт. Лейтенант Л.И.Крейз, сотрудница ИНО, действительно была замужем за Т.М.Дьяковым (приговорен к расстрелу в апреле 1939 г.).

363

«По совести сказать, я даже не задумывался над тем, что я ворую», – говорил на следствии А.М.Сиднев. Он ссылался на покровительство со стороны И.А.Серова – заместителя Г.К.Жукова как главы Советской военной администрации Германии: «оба были одинаково нечистоплотны и покрывали друг друга» (см.: Лубянка. Сталин и МГБ СССР. Документы. М., 2007. С. 140–148). Следователи МГБ действительно пытались собрать показания о военном заговоре под руководством Жукова, Серова и ряда других высших офицеров – в частности, добивались этого от арестованного в январе 1948 г. генерал-лейтенанта К.Ф.Телегина, бывшего члена Военного совета Группы советских оккупационных войск в Германии (см.: Н.Анисимов, В.Оппоков. Эшелон длиной в четверть века // «Военно-исторический журнал». 1989. № 6).

364

Пир бессмертных. Т.III. С. 121.

365

К.Иванов. Указ. соч.; из переписки З.Амдура с А.Разумовым – старшим научным сотрудником Российской национальной библиотеки, организовавшим рассекречивание рукописей Быстролетова в 1989 году (см.: «Источниковедческое изучение памятников письменной культуры». С. 118).

366

Н.Лайдинен. Невыдуманные рассказы Залмана Кауфмана // Интернет-журнал «Лицей». 07.03.2012.

367

Из беседы Л.Гумилева с А.Разумовым (см.: «Источниковедческое изучение памятников письменной культуры». С. 126). О встрече с Быстролетовым в Норильлаге Гумилев не смог вспомнить, объяснив это тем, что был тогда тяжело болен.

368

Пир бессмертных. Т.II. С. 282.

369

Там же. С. 210.

370

Р.С.Бикметов. Трудоиспользование заключенных исправительно-трудовых учреждений в экономике Кузбасса в 1943–1945 гг. // «Известия Алтайского государственного университета». 2008. № 4–5,

371

Из воспоминаний П.И.Белых (опубликованы в книге: Л.И Фойгт. Сталинск в годы репрессий. Новокузнецк, 1995. С. 30).

372

А.В.Чураков. «За беспощадную борьбу с к/р…» // «Военно-исторический архив». 2004. № 11.

373

М.М.Бородин – старый большевик, видный деятель Коминтерна – в 1923–1927 гг. отвечал за подчинение Китая советскому влиянию, занимая пост советника главы партии Гоминьдан. Цель не была достигнута, Бородина по возвращении отстранили от политической работы и «переключили» на прессу. На следствии Быстролетов, вспоминая всех, с кем контактировал, упомянул, что Норман «болезненно переживал за отца» и говорил, что его миссия в Китае провалилась из-за бездарных указаний из Москвы. В 1936–1938 гг. Н.Бородин работал в США под началом Б.Базарова, обоих отозвали, Базарова расстреляли, а Бородин уцелел – его лишь уволили из разведки и вернули в конце 1941 г. Во время войны он руководил отделением в англо-американском отделе разведуправления НКВД, затем служил замначальника отдела в контрразведке, после нового увольнения работал корреспондентом в «Moscow News». Отца и сына Бородиных арестовали в 1949 г.: старший умер в следственной тюрьме, младшего в 1951-м освободили, но выслали в Караганду.

374

Д.Быстролетов. Испытание одиночеством. Человечность / Пир бессмертных. Т.3. С. 74–75, 383–385.

375

По словам Быстролетова, когда в 1960-х годах он просматривал свое личное дело в архиве КГБ, то обнаружил распоряжение Абакумова: «Пять лет одиночной камеры».

376

О.В.Афанасов. Документы об истории Озерного лагеря в Иркутской области 1948–1963 гг. // Сибирская ссылка. Сборник статей. Вып.14. Иркутск, 2003; О составе и численности заключенных Особого лагеря № 7 МВД СССР // Сибирская ссылка. Вып. 18. Иркутск, 2011.

377

История пребывания Д.Быстролетова в Озерлаге и Камышлаге, за исключением отдельных фрагментов, пересказана по повести «Записки из Живого дома».

378

О таких расправах рассказывается в воспоминаниях многих бывших заключенных Озерлага – например, Б.Е.Беленького, А.А.Дасковского, Н.Н.Краснова, И.Г.Лернера, И.И.Шалая. Иногда факт убийства не удавалось скрыть, и тогда на партийном собрании какого-либо лагпункта поднимался вопрос об «очень неприятном случае» (цитата из протокола собрания партактива л/п №047 от 23.04.1951).

379

National Archives. KV 2/815: Statement of J.H.King. P. B1–3; KV 2/810. P. 160a, 167b, 179c. Там же. P. 160a, 167b, 179c.

380

National Archives. KV 2/811. P. 218a; KV 2/813. P. 281a, 305а; «КГБ в Англии», С. 203–204.

381

National Archives. KV 2/808. P. 84a, 86a.

382

Из воспоминаний Е.Р.Чернонога (опубликованы на сайте «Вятлаг. Народный архив»), А.Е.Баканичева, И.Л.Абрамови- ча, Ю.И.Цешко (на сайте Сахаровского центра), А.В.Жукова (на сайте «Мемориала»).

383

В 1955 г. начальник медчасти п/я ВП 120/2 выпишет Быстролетову характеристику для предъявления по месту работы: «Показал себя как дисциплинированный, эрудированный, добросовестный и исполнительный работник. Постоянно работал над повышением своих квалификаций» (Пир бессмертных. Т.IV. М., 2012. С. 32).

384

Надзорном производстве.

385

А.В.Чураков. «За беспощадную борьбу с к/р…» // «Военно-исторический архив». 2004. № 11.

386

Пир бессмертных. Т. II. С. 203.

387

Там же. С. 279.

388

Здесь и ниже воспоминания Д.А.Быстролетова цитируются по книге «Трудный путь в бессмертие».

389

ГА РФ. Ф. 10035, оп. 1, д. 21478, т. 2, л. 399–400, 402.

390

ЦА ФСБ. Д. Р-4219, т. 1, л. 356–357.

391

ГА РФ. Ф. 10035, оп. 1, д. 21478, т. 1, л. 330, 340, т. 2, л. 391–397, 406–408, т. 4, л. 12.

392

ГА РФ. Ф. Р-8131, оп. 31, д. 60808, л. 4–12.

393

Записи в трудовой книжке и пенсионном удостоверении Д.А.Быстролетова (ГМПИР. Ф. VI-3005. Ф. VI-3007).

394

П.Кольцов. Корабельный доктор. Несколько штрихов к портрету Д.А Быстролетова // «Кодры» (Кишинев). 1989. № 7.

395

Пир бессмертных. Т. IV, С. 228, 230, 233.

396

Воспоминания опубликованы в журнале «Новое время», № 20 за 1991 г. Цитируются по книге: Пир бессмертных. Том V. М., 2012. С. 307–308.

397

Пир бессмертных. Т. IV, С. 252.

398

Пир бессмертных. Т. V, С. 311.

399

Цитируется по статье В.Снегирева в газете «Правда» от 10.03.1990.

400

К.Симонов. О прошлом во имя будущего // «Известия», 18.11.1962.

401

Из письма А.Солженицыну в ноябре 1962 г. Цитируется по изданию: В.Шаламов. Собрание сочинений. Т. 6. М., 2004. С. 288–289.

402

С.С.Милашов. Комментарии / Пир бессмертных. Том V. М., 2012. С. 303–304.

403

РГАЛИ. Ф. 1234, оп. 19, д. 272.

404

С.И.Липкин, А.С.Берзер. Жизнь и судьба Василия Гроссмана. М., 1990. С. 68.

405

В.Т.Шаламов. Собрание сочинений. Т. 7. М., 2013. С. 360.

406

«Трудный путь в бессмертие». С. 118.

407

«Трудный путь в бессмертие». С. 170–190.

408

С.В.Житомирская. Просто жизнь. М., 2006. С. 311–312.

409

А.Я.Разумов. Указ. соч., С. 110.

410

Е.Жуков, В.Трухановский, В.Шунков. Высокая ответственность историков // «Правда». 1966. 30.01.; Речи первого секретаря МГК КПСС Н.Г.Егорычева и первого секретаря ЦК КП Молдавии И.И.Бодюла / XXIII съезд КПСС. Стенографический отчет. М., 1966. С. 126–128, 422.

411

Пир бессмертных. Т.II. Шелковая нить. С. 311–312; Т. III. Записки из Живого дома. С. 125.

412

С.Милашов. Комментарии / Пир бессмертных. Т. V. М. 2012. С. 315–316; История публикации «Пира бессмертных» / Пир бессмертных. Т. VII. М., 2012. С. 402.

Content

Иван Просветов
Вербовщик. Подлинная история легендарного нелегала Быстролетова

Победитель не получает ничего

«Я рад, что родился таким…»

Глава первая Графский сын

Глава вторая Трижды беглец

Глава третья Превращение

Глава четвертая Слово «надо»

Глава пятая Виртуоз

Глава шестая «Приговор окончательный…»

Глава седьмая Путь к себе

Глава восьмая Человек в штатском

Список псевдонимов и агентурных имен Дмитрия Быстролетова

Сноски