Владимир Фромер

Ошибка Нострадамуса

Зеркало времени

Ошибка Нострадамуса

Когда-то Александр Грин был моим любимым писателем. Это сегодня он для меня всего лишь одно из счастливых переживаний детства. Даже вспоминать странно, с каким упоением читал я в двенадцать лет «Блистающий мир» — роман, в котором важную роль в развитии сюжета играет первое издание «Объяснений и истолкований Апокалипсиса» Нострадамуса. Я был очарован странным именем, непостижимо манящим, как Зурбаган или Гельгью.

Да кто же он такой, этот Нострадамус? Его книг в библиотеках не было. Те, кого я о нем спрашивал, изумленно таращили на меня глаза. Пришлось обратиться к отчиму, который, по моему тогдашнему убеждению, знал все на свете.

Мой отчим, магистр философии, докторант Варшавского университета, польский еврей, бежавший в 1939 году от Гитлера в сталинскую империю, не любил афишировать своих бесполезных для советской системы знаний. Устроившись экономистом на керамическом заводе в Черновцах, он мечтал лишь о том, чтобы советская власть забыла о его существовании. Услышав мой вопрос, он посмотрел на меня с каким-то странным любопытством.

— Это был врач — астролог, живший в XVI веке во Франции, — сказал он после затянувшегося молчания. — Выкрест и шарлатан, выдававший себя за пророка. И вообще ни к чему тебе забивать голову всякой ерундой.

Ответ меня не удовлетворил, и интереса к Нострадамусу я не утратил.

Через несколько лет я вновь встретил имя Нострадамуса — на сей раз во втором томе «Фауста» Гете в переводе Пастернака.

Встань и беги, не глядя вспять!

А провожатым в этот путь

Творенье Нострадама взять

Таинственное не забудь.

И ты прочтешь в движеньи звезд,

Что может в жизни проистечь.

С твоей души спадет нарост,

И ты услышишь духов речь…

В примечаниях же к «Фаусту», вышедшему в серии «Всемирная литература», говорилось, что Нострадамус — лейб-медик короля Карла IX, обратил на себя внимание книгой пророчеств, изданной в 1655 году. Слово пророчества было заключено в уничижительные кавычки. Вот и все, что полагалось знать советскому читателю об этой уникальной личности. Советская власть обиделась на Нострадамуса, предсказавшего ей бесславный конец, и, не сомневаясь в своем лучезарном будущем, делала вид, что ясновидца вообще не существует. Сегодня я знаю о Нострадамусе намного больше, чем тогда, что отнюдь не рассеивает таинственного ореола, окружающего этого человека.

Мишель Нострадамус родился 14 декабря 1503 года в Сен-Реми. Последние двадцать лет жизни прожил в Салоне, где и умер 2 июля 1566 года. Он знал день своей кончины, поскольку задолго до него записал в своем календаре против 2 июля: «Здесь приближается смерть».

Нострадамус не был выкрестом. Он принадлежал к старинному роду испанских сефардов. Его предки, бежавшие от преследований Фердинанда Католического и его инквизиции во Францию, нашли приют в Провансе, где царила относительная веротерпимость. И отец, и мать его приняли католичество еще до рождения сына. Дело в том, что им, врачам в третьем поколении, лишь переход в христианство давал право заниматься своей профессией. Мишель Нострадамус, выросший в семье этих неофитов, тоже был и врачом, и католиком, но вероотступничеством себя не запятнал. Иначе вряд ли небеса наградили бы его столь феноменальным даром. Его католичество — это судьба, а не следствие осознанного выбора. Известно, что глубокий интерес к иудаизму и каббале он сохранил до конца жизни, первую половину которой провел в непрерывных скитаниях.

Стремление к максимальной свободе — одна из самых существенных черт его характера. Его цельная натура не признавала над собой земной власти. Он не желал служить ни королю, ни церкви и всю жизнь с мягким, но непреклонным упорством отстаивал свою независимость. Поэтому он и выбрал нелегкую стезю странствующего лекаря, годами скитался по городам и весям, нигде не задерживаясь надолго.

В 1530 году Нострадамус, устав от кочевой жизни, осел в Ажане. Женился. Несколько счастливых лет промелькнули как мгновение. А потом пришла беда. Его жена и двое детей скоропостижно скончались от неведомой болезни, и он, врачеватель, не сумел их спасти. И вновь начались странствия Нострадамуса по Франции и Италии.

Он был хорошим врачом. В 1546 году остановил эпидемию чумы в Эмсе, после чего его и пригласили в Салон на должность городского лекаря. В Салоне он вновь вступил в брак, родился обожаемый сын Цезарь. Врачебное искусство Нострадамуса обеспечивало семье безбедное существование. И вот тогда-то внезапно, как вспышка, проявился его изумительный дар.

Произошло это душным летним вечером. Нострадамус сидел в саду и смотрел на звезды, сверкающие в непроницаемой тьме. И ощутил вдруг странную легкость. Дух его воспарил, подхваченный высшей силой. И услышал он музыку небесных сфер, и растворился в этих звуках. А потом нахлынули видения, пульсировавшие в определенном ритме, похожие на сомнамбулический сон. В тот же вечер записал он в форме катренов (четверостиший) то, что видел, не без трепета сознавая уже, что Божественный промысел по неведомой причине именно перед ним распахнул дверь к знаниям, которыми не обладает никто.

Нострадамус и сам не вполне понимал суть источника, откуда поступала к нему провидческая информация. Говорил, что космические ритмы, этот пульс вселенной, пользуются им, как скрипач струной. Ссылался и на «звезды небесные», и на «вещий дух». Все разъяснения ясновидца на этот счет столь же туманны и расплывчаты, как и его видения. Нострадамуса смущало, что картины будущего он воспринимал в основном чисто визуально. Ему хотелось придать этому процессу научный характер.

К тому же инквизиция вполне могла квалифицировать его дар, как дьявольское наваждение. Ради престижа и самосохранения он и приладил своим откровениям астрологические подпорки. Астрология в те времена была солидной научной дисциплиной, освященной самой церковью. Ссылаясь на расположение звезд, можно было пророчествовать о чем угодно. Для Нострадамуса астрологические изыскания стали надежным прикрытием, и на этом исчерпывается их роль.

Иное дело космические ритмы, сопровождавшиеся пророческими видениями. Со временем ясновидец научился погружаться в них мгновенно. Это оказалось столь же несложно, как включение света в темной комнате.

В предисловии к первому изданию «Центурий», написанном в форме обращения к малолетнему тогда сыну Цезарю, Нострадамус писал, имея в виду форму и слог своих пророчеств: «Я говорю довольно-таки туманно. Скрытые пророчества передаются нам летучим духом огня, а иногда сознанием, возбужденным пристальным созерцанием отдаленнейшей звезды. А узнанное записываешь без страха, но и без чрезмерного многословия. А почему? Да потому, что все проистекает из Божественной власти великого и вечного Бога, от которого исходят все блага».

Трудно отделаться от впечатления, что цель Нострадамуса в данном случае заключалась в том, чтобы направить церковные власти по ложному следу.

Катрены складывались в центурии (сотни). Пророческое наследие Нострадамуса состоит из 12 центурий, 58 шестистиший и 141-го так называемого предзнаменования. Охват исторических событий, запечатленных в катренах, грандиозен. Нострадамус прослеживает человеческую историю на протяжении 2240 лет — с 1557 по 3797 год, когда придет к естественному концу существование земной цивилизации.

Первый выпуск «Центурий» вышел в свет в 1555 году, и слава, сразу же пришедшая к Нострадамусу, с тех пор только росла. Он был вызван в Париж, в Лувр, где получил аудиенцию у королевской четы: Генриха Второго и Екатерины Медичи. Король и королева обратили внимание на 35-й катрен первой центурии:

Льва старого сразит лев молодой,

Пронзив ему в злащенной клетке око

На поединке чести боевой.

Удар из двух, смерть после, смерть жестока.

— Как это понимать? — спросила королева.

— Ваше величество, государь должен избегать ристалища, — ответил ясновидец. Король только пожал плечами.

30 июня 1559 года неизбежное свершилось. В самом конце рыцарского турнира в Лувре Генрих Второй пожелал сразиться с капитаном шотландских стрелков Габриэлем де Лоржем, графом Монтгомери. Напрасно охваченный недобрым предчувствием граф умолял государя не оказывать ему такой чести. Напрасно молила о том же королева, вспомнившая вдруг предсказание Нострадамуса. Генрих Второй был непреклонен, и Монтгомери пришлось подчиниться. На ристалище его деревянное копье преломилось от удара в прикрытую доспехами грудь венценосного противника. Отлетевшая от древка щепа проникла через решетчатое позолоченное забрало королевского шлема и вонзилась в глаз короля.

«Будь проклят колдун, предсказавший это с такой дьявольской точностью!» — в ужасе воскликнул Монтгомери. Генрих Второй умер через десять дней в жесточайших мучениях.

Судьба невольного убийцы короля оказалась достойной того, чтобы ясновидец отвел ей в третьей центурии отдельный катрен:

Того, кто в игрище, на поединке чести

Отнимет приз у высшего, чем он,

У ложа шестеро, ему поклявшись в мести,

Возьмут внезапно, — гол, разоружен.

(III-30)[1]

В этом катрене Нострадамус, уже описавший смертельное ранение короля от руки Монтгомери, приоткрывает завесу над трагическим финалом его жизни. После злосчастного поединка этот человек, считавшийся баловнем судьбы и лучшим рыцарем Франции, разительно изменился. Разучился улыбаться. Не участвовал больше в дружеских пирушках. Отмеченный роком, суровый, замкнутый, он вызывал почти мистический страх не только у врагов, но и у тех, кто до конца стоял за него.

Спустя год после смерти Генриха Второго граф Монтгомери принял протестантскую веру, нанес ряд поражений католическим войскам и стал самым доблестным вождем гугенотов во Франции. Совершив многочисленные подвиги, описанные Александром Дюма в романе «Две Дианы», он был предательски взят отрядом королевской гвардии ночью в своей опочивальне — «гол, разоружен» — и казнен в Париже 27 июня 1574 года.

«Шестеро, поклявшихся в мести» — это королева Медичи и пятеро ее детей. Умирая, король простил своего убийцу, но они не простили…

Жизнь Нострадамуса расцвечена многочисленными историями, и нам сквозь дымку прошедших столетий не отличить уже легенды от истины.

Рассказывают, что однажды, когда Нострадамус путешествовал со своим приятелем по Италии, он встретил вблизи Анконы францисканского монаха, гнавшего к монастырю стадо свиней.

— Как тебя зовут? — спросил ясновидец.

— Феличе Перетти.

— Мое имя Мишель Нострадамус. Помолись за меня.

Монах кивнул и пошел своей дорогой. Глядевший ему вслед Нострадамус преклонил колено. И пояснил своему изумленному спутнику:

— Я склонился перед Его Святейшеством.

Кардинал Перетти стал папой Сикстом Пятым в 1585 году, когда Нострадамуса давно уже не было на этом свете.

Еще рассказывают, что однажды посетила его герцогиня Савойская, дабы узнать судьбу своего будущего ребенка. Нострадамус не любил, когда к нему обращались с просьбами такого рода. А что если ребенок должен умереть еще в нежном возрасте? И как быть, если ждут его в жизни одни только беды да невзгоды? Как сказать об этом матери? Но герцогиня была обаятельна, хороша собой. К тому же эта женщина проделала долгий путь, чтобы встретиться с ним…

— У вас будет сын, — сказал провидец. — Ему суждено водить войска. На пятидесятом году жизни он повредит ногу и умрет в год, когда девятка будет предшествовать семерке. Большего знать мне не дано.

Герцогиня действительно родила мальчика, ставшего впоследствии известным полководцем Карлом Савойским. В пятьдесят лет он, как и было предсказано, сломал ногу в одном из походов. Герцог, как ни странно, обрадовался. Сказал другу:

— Теперь я уверен, что проживу до 97 лет.

И хотя Карл Савойский умер на 69-м году жизни, Нострадамус все же не ошибся. Ведь и в этом случае девятка предшествует семерке.

По таким историям несложно догадаться, насколько будоражил этот человек воображение современников.

Портрет Нострадамуса кисти его сына Цезаря и сегодня можно увидеть в Салоне. Роста он был невысокого — ниже среднего, но сложен пропорционально. В движениях быстр. Руки маленькие, изящные. Серые глаза, обычно хранившие выражение простоватой наивности, в гневе темнели. Взгляд становился тяжелым, цепким. Не многие могли его вынести. Такое, впрочем, случалось редко, ибо Нострадамус отличался ровным спокойным характером. Ученик и друг ясновидца Жак Эме де Шавиньи писал, что «у него было тонкое одухотворенное лицо человека, живущего не окружающей жизнью, а внутренней силой мысли. Густая рыжеватая борода придавала его облику особую величавость».

Удивительные события сопровождали Нострадамуса даже после смерти. В 1791 году, в разгар революционного вихря, обрушившегося на Францию, отряд национальных гвардейцев ворвался в усыпальницу провидца в Салоне. Выброшенные из разбитой гробницы кости усеяли пол, и гвардейцы даже пили вино из его черепа. Командир отряда этих вандалов революции майор Давид пришел в ужас от совершенного кощунства. Он знал о предсказании Нострадамуса, сулящем тяжкую кару нарушителям его посмертного покоя. С трудом уговорил Давид пьяных солдат собрать останки, а затем лично передал их муниципальным властям.

Мощи Нострадамуса и ныне покоятся в церкви Св. Лаврентия в Салоне. Ну а осквернители могилы вскоре попали в устроенную шуанами засаду и погибли — все, кроме Давида. Его по какой-то причине не было среди них в тот роковой день.

* * *

Из великого множества катренов Нострадамуса привожу здесь несколько почти бесспорных, на мой взгляд, поражающих воображение.

Разумеется, ясновидец не мог обойти вниманием одного из главных героев человеческой мистерии Наполеона Бонапарта. Этому безмерному, странному, преступившему все границы человеку, которому не было равных ни по героической силе духа, ни по количеству великих свершений и замыслов, посвятил Нострадамус целую вереницу четверостиший. С изумительной точностью отмечает Нострадамус вехами своих катренов жизненный путь корсиканца за двести лет до его появления на свет.

Тот император близ Италии родится,

Цена империи так будет высока!

В любом из тех, с кем будет он водиться,

Не принца будут видеть — мясника.

(I-60)

Наполеон родился на Корсике, вблизи Италии.

И проводимых им многочисленных войнах французский народ понес такие демографические потери, что подорванным оказался генетический фонд нации. Такова была цена наполеоновской империи.

Созданная Наполеоном новая аристократия состояла из людей низкого происхождения. Нострадамус называет их — «мясниками».

Он первый в Галлии, Италии и Риме

И из Парижа Англии грозит.

Прославит дом деяньями своими,

Но будет Князем Севера разбит.

(VIII-60)

Победитель Наполеона М. И. Кутузов был и полководцем, и князем.

С полуночи воитель, бросив войско,

Спасется спешно бегством, спутав след.

Семь лет спустя он славою геройской

Велик все так же, но возврата нет.

(Х-4)

Этот катрен является продолжением предыдущего. В первых двух строчках описывается бегство Наполеона из России.

Император скончался в ссылке, на острове Святой Елены, спустя семь лет после того, как отрекся от престола 6 апреля 1814 года.

А вот особенно удивительный катрен.

За то, что на развод не согласится,

За выбор, оскорбительный короне,

Король островитян венца лишится,

Дав место не мечтавшему о троне.

(X—22)

20 января 1936 года умер английский король Георг V, и на престол взошел его старший сын Эдуард VII. В лондонском свете давно потихоньку сплетничали о страстных чувствах короля к дважды разведенной американке миссис Уоллис Симпсон. Когда Эдуард был наследным принцем, эта любовная связь никого особенно не шокировала. Но, став королем, Эдуард VII решил сочетаться браком с любимой женщиной, что взбудоражило общественное мнение. Разведенная американка в королевы не годилась. Правительство предложило королю сделать выбор между короной и миссис Симпсон. Эдуард VII выбрал любовь, и в декабре 1936 года отрекся от престола в пользу своего младшего брата герцога Йоркского, «не мечтавшего о троне».

Предсказал Нострадамус и страшную судьбу России в двадцатом веке.

Кто в царстве видным был, чего-то стоя,

Тех красный вождь, что на вершину ступит, —

Жестокий, резкий, — страх неся с собою,

С монархией священною заступит.

(VI-56)

«Красный вождь» — В. И. Ленин. Это он взошел «на вершину», «страх неся с собою», — иными словами, предвещая еще невиданный разгул террора. Это при нем стал возводиться в абсолют губительный для любого цивилизованного общества принцип: «кто был ничем, тот станет всем».

Вот катрен, где оба «благодетеля», Ленин и Сталин, выступают вместе.

Царь для свершенья гекатомбы дикой

Вспять обернется, к самому истоку.

Склеп — мрамор и свинец — где римлянин великий

Медузы знак несет — открыт потоку.

(XI-84)

Первые две строчки катрена посвящены И. В. Сталину. Это он, обладавший властью, какая и присниться не могла ни одному царю, развязал террор в превышающих любое воображение масштабах. Царь у Нострадамуса не только титул, но и символ абсолютной власти.

«Гекатомба» — жертвоприношение ста быков в Древней Греции. В переносном смысле — массовые убийства. Сталинский террор означал возвращение «к самому истоку», т. е. ко времени, когда человечество не знало еще ни цивилизации, ни закона.

В двух других строчках легко угадывается Мавзолей В. И. Ленина. Нострадамус называет его «римлянином», потому что царская империя отождествлялась православными теологами с Третьим Римом. А советская власть — ее прямая наследница.

«Медузы знак» — звезда, символ режима.

«Поток» — толпа, посетители мавзолея.

«Мрамор и свинец» — мрамор — облицовка мавзолея, а свинец входит в изоляционный слой находящегося в нем бомбоубежища.

И как не привести здесь катрен, в котором, по мнению большинства толкователей Нострадамуса, предсказан крах коммунизма и распад СССР.

Конец закону Морову придет, —

Другого притягательность сильнее;

И первым Борисфен тогда падет,

Прощенье, речь, звучащая милее.

«Моров закон» — знаменитая «Утопия» английского мыслителя и государственного деятеля Томаса Мора (1478–1535), в которой представлена модель идеального коммунистического общества. Мор почему-то считал, что достаточно отменить частную собственность на орудия и средства производства, чтобы наступил рай на земле. Об осуществлении его идеи на практике позаботились впоследствии Маркс и Ленин, за что английский утопист ответственности не несет.

Из второй строчки следует, что восторжествует другой закон — не насилующий ни экономику, ни природу человека. Ясно, что его «притягательность сильнее».

«Борисфен» — греческое название Днепра. Удивительно уже то, что Нострадамус заметил и выделил территорию, которая в его эпоху была окраиной Польско-литовского государства, скудным полудиким краем, не игравшем никакой роли в политической жизни Европы. Но получилось так, что именно Украине выпала ключевая роль в развале советской империи.

В последней строчке катрена речь идет о перестройке, за которую России были отпущены мировым сообществом все былые грехи.

А этот катрен, по мнению многих исследователей, предсказал создание еврейского государства в Эрец-Исраэль.

Неплодной синагоге даст приют

Край чуждой веры, ей открывший лоно,

Печаль и скудость крылья надорвут

Ее теснящей дщери Вавилона.

(VIII-96)

«Неплодная синагога» в данном случае — еврейский народ. «Край чуждой веры» — Великобритания. Декларация Бальфура, обнародованная 9 ноября 1917 года, открыла народу-скитальцу путь к возвращению на древнюю родину, что в конечном итоге привело к возрождению в Эрец-Исраэль еврейской государственности.

«Дщерь Вавилона» — Ирак, а в более широком астральном понимании — весь исламский мир, действительно «теснящий» евреев.

Следующие два катрена посвящены двум войнам в Персидском заливе.

Рукой последнею Малюс окровавленный

Не сможет боле моря одолеть.

Промеж двух рек, страшась руки военной,

И черный ярого заставит пожалеть.

(VI-33)

Катрен содержит описание первой войны в Персидском заливе (январь — февраль 1991 года). Латинским словом «Малюс» (злодей) Нострадамус неоднократно пользуется в своих «Центуриях». В данном случае имеется в виду Саддам Хусейн. «Рукой» ясновидец обычно называет армию.

Последними силами пытался иракский диктатор удержать оккупированный им Кувейт, расположенный на берегу Персидского залива, у выхода к морю, но под ударами союзников вынужден был отступить в свою страну, расположенную «промеж двух рек».

«Черный» — это скорее всего командующий американскими силами генерал Норман Шварцкопф, чья немецкая фамилия переводится как «черная голова».

Большая банда с группой христиан

В Месопотамии сойдутся вместе.

Бой легкий у реки соседней дан.

Закон врагу предпишут в этом месте.

(III-61)

Этот катрен посвящен второй войне в Персидском заливе, состоявшейся в начале 2003 года. Основные военные действия велись в районе Багдада, у реки Евфрат. Силы англо-американской коалиции одержали быструю и легкую победу, после чего американцы стали, по определению Нострадамуса, «предписывать врагу закон» в оккупированном Ираке.

* * *

В тысяча девятьсот девяносто девятый год

В июле спустится Царь ужаса с небес.

Монголов царь великий оживет.

И будет царствовать еще потом Арес.

(Х-72)

Перед вами единственный катрен, где Нострадамус называет точную дату того, что должно случиться. Он не мог поступить иначе. Речь здесь идет о глобальной катастрофе такого масштаба, что он счел своим долгом предупредить человечество открытым текстом.

К счастью, это предсказание — самое ужасное из всех — не сбылось. Мина была заложена, но детонатор не сработал. Почему? Нам не дано этого знать. Остается лишь поблагодарить того, «кто благ и всемогущ», за явленную милость.

Может, кто-то решил дать нам еще один шанс?

А, может, ясновидец просто ошибся в сроке, и у нас еще все впереди?

Однажды, словно в горячечном бреду, увидел Нострадамус хвостатую комету, примчавшуюся из неизведанных глубин вселенной, чтобы врезаться в Землю в районе Атлантического океана. Произошла глобальная катастрофа, затмевающая все ужасы прошлого. Гибнущая цивилизация была отброшена к уровню Средневековья. Развалился бизнес, рухнули транспортные и информационные системы. Жители городов Европы и Америки очутились в каменных ловушках без электричества, газа, продовольствия. Начались массовые эпидемии, болезни.

А потом на корчащееся в агонии человечество обрушился кривой меч ислама. Какой-то иранский аятолла провозгласил себя Махди — наместником Аллаха на земле, повелителем всех мусульман, и начал священную войну — джихад — против остальной части человечества. В свирепости он превзошел Чингисхана — «великого царя монголов». Безумие охватило мир. Повсюду неистовствовали мусульманские фанатики. Объединившись, исламские полчища ринулись на Европу. Началась Третья мировая война, ход которой довольно подробно отражен в катренах.

К 2030 году население земного шара уменьшится на две трети. Погибнут четыре миллиарда человек. Так предсказал Нострадамус.

Интересно, что провидец обошел молчанием судьбу Израиля во всех этих завихрениях. Может, он набросил на нее завесу жалости? Трудно ведь предположить, что объединенный исламский мир при благоприятных условиях не обрушится всей своей мощью на карликовую страну, созданную евреями на руинах древней родины…

Впрочем, не исключено, что все будет происходить по другому сценарию, ибо ключевой к описанным событиям катрен оказался неверным, а это вполне могло привести к сбою всей причинно-следственной цепи. Благословенная ошибка Нострадамуса…

Подведем баланс.

Нострадамус предсказал казнь двух королей — английского и французского, реформацию, марксистскую идеологию, большевистскую революцию, гражданскую войну и Испании, ужасы Гитлера и Сталина, две мировые войны, распад советской империи и много других уже свершившихся событий. Более того, он предвидел и сугубо технические изобретения, такие как подводная лодка, танк, самолет и даже атомная бомба.

Казалось бы, величайший из провидцев!

И все же множество людей считают его всего лишь ловким шарлатаном. В этом повинна форма, избранная Нострадамусом для своих катренов. Значительным поэтическим даром он не обладал. Не все же дается одному человеку. Его катрены — слабые стихи, но мы ведь ценим их не за поэтические красоты. Поэтическая форма ему была нужна лишь для того, чтобы передать пульсирующую ритмику своих прозрений. К тому же катрены написаны темным языком сновидений, отражающим состояние сомнамбулического транса, в которое часто впадал прорицатель, воспринимая информацию.

И еще одно немаловажное обстоятельство. Нострадамус целенаправленно разрушил хронологическую последовательность своих четверостиший. Все смешал в одну бесформенную массу, но не механически, а используя придуманный им специальный код. Разгадав его, каждый сможет выстроить катрены в изначальной последовательности, увидеть и оценить истинную картину откровений. Увы, код этот до сих пор остается неразгаданной тайной Нострадамуса.

Почему он так поступил?

Ответ прост: он боялся и инквизиции, и допросов с пристрастием, и себя самого, своего безжалостного неумолимого дара. Нострадамус приходил в исступление от невозможности что-либо изменить и отнюдь не был уверен в том, что человечеству полезно знать свое будущее. Его код — это своеобразный тест по проверке нашего интеллектуального уровня. Не доросли мы пока до истинного понимания его пророческих откровений.

И тут возникает вопрос: можно ли вообще предвидеть будущее?

* * *

Согласно Талмуду, сатана есть божья обезьяна. С тех пор как возник Дарвин, признавший обезьяну основой нашей эволюции, мы живем в мире торжествующей пародии. Современная цивилизация, сосредоточившаяся на создании материальных благ, почти совсем перестала заботиться о духовном развитии человека, превратив его в пародию на самого себя. В погоне за материальным благополучием человек забыл об истинном своем предназначении.

Наша цивилизация — пятая по счету, почти ничего не знает о четырех предыдущих. И все же обрывки каких-то сведений, — например, рассказ древнеегипетских жрецов об Атлантиде, записанный Платоном в четвертом веке до новой эры, остатки монументальных сооружений в Египте, Индии и Южной Америке, — свидетельствуют о том, что в те мифические эпохи люди решали сложнейшие задачи непостижимыми для нас способами.

В те времена человек мог управлять собственным биополем, что позволяло ему концентрировать внутреннюю энергию в нужном направлении. Телекинез, левитация, телепатия — все те способности, которые сегодня нам кажутся фантастическими, были для наших предшественников на исторической арене делом житейским. Увы, способности эти у современного человека находятся в атрофированном состоянии. Внутренние ресурсы человеческого организма остаются невостребованными. Материалистическая тюрьма, в которой мы находимся, не дает нам воспользоваться принадлежащими нам по праву сокровищами. Гармоничное развитие цивилизации немыслимо без метафизического центра, недоступного натиску агрессивной рациональности. А центр этот давно уже нами утрачен.

Но никуда не исчезли смутные грезы, способность летать во сне и грустная атавистическая память о том, что быть могло и не свершилось. И еще существуют люди, обладающие уникальными свойствами. Некоторые из них умеют пользоваться своим биополем для лечения болезней, другие силой мысленной энергии сгибают вилки и т. д. Это всего лишь атавизм — проявление в зачаточной форме давно утраченных человеком способностей.

Особое место занимают люди, наделенные даром прозревать будущее. Так называемые прорицатели, ясновидцы.

И тут мы вплотную сталкиваемся с проблемой времени — величайшей, все еще не решенной загадкой. Сразу возникает тревожное недоумение: если все детерминировано, а время представляет собой замкнутое единое целое, не распадающееся на прошлое, настоящее и будущее, то как же быть со свободой воли, присущей человеку, и что делать с его огромным историческим опытом? Нет пока однозначного ответа на этот вопрос, но все же виден какой-то проблеск и конце туннеля. И религия, и наука с разных позиций приходят к одинаковому выводу.

Времени в общепринятом понимании не существует. Нет непрерывной вереницы сменяющих друг друга событий. Существует только вечное настоящее. Мир — это бесконечное осуществление бесконечных возможностей. Мы, в силу нашей ограниченности, видим только одну из реализованных возможностей. Наш бедный рассудок не может представить себе такой мир, в котором осуществляются все возможности настоящего мгновения, а затем следующего мгновения, — и так до бесконечности. Мир неимоверно разрастается, постоянно множится, становится настолько разнообразным, что включает в себя абсолютно все. Мысль о том, что в нем чего-то может не быть, абсурдна. Время течет во всех направлениях, и просто смешно подходить к этой проблеме с нашими земными критериями. А других у человечества пока нет…

Что же касается тайны ясновидения, то она тоже до конца не раскрыта. Некоторые парапсихологи полагают, что человеческий мозг, в принципе, способен воспринимать информацию, переносимую так называемыми пси-частицами, для которых не существует преград ни в пространстве, ни во времени. Но это только одна из догадок. Ясновидец видит не то, что будет, а то, что где-то уже есть.

Человек всегда стремился приподнять завесу, отделяющую настоящее от будущего. Для этой цели в древности существовали специальные институции: дельфийские пифии, древнерусские волхвы, средневековые астрологи. К сожалению, опыт, накопленный человечеством в этой области, был отброшен с торжеством материалистических идей, когда ясновидение стало ассоциироваться с шарлатанством и невежеством. Между тем история сохранила немало имен ясновидцев, предвидевших грядущие события.

Мишель Нострадамус затмевает их, вместе взятых, и количеством пророчеств, и точностью попаданий в цель стрелами своих катренов. А на вопрос, почему не все предсказания Нострадамуса сбылись, ответил еще Цицерон: «Не следует удивляться, что ясновидцы иногда предвидят то, что никогда не сбывается, ибо все это существует, но не в нашем времени».

Сатанинские игры

Значение шедевров искусства в том, что они существуют и, отделившись от своих создателей, живут самостоятельной жизнью.

Взять, к примеру, «Ревизор», поставленный в 1836 году в петербургском императорском театре по именному повелению. Пьеса имела шумный успех и заслужила высочайшее одобрение. Гоголю бы радоваться, а он даже заболел от расстройства. Ни черта ведь, мерзавцы, не поняли. Автор ожидал просветления и высокого катарсиса, а публика, кроме забавного водевиля, ничего в этом спектакле не усмотрела.

Зато свиные рожи вместо лиц в первом томе «Мертвых душ» восприняла, вопреки желанию автора, не как аллегорию, а как зеркальное отражение российских реалий. Ну что поделаешь, если все эти Ноздревы, Плюшкины и Собакевичи у него как живые выходят, а положительные персонажи, типа Костанжогло, не удаются, хоть плачь. Словно не великий художник их писал, а какая-то бездарь шкодливой рукой выводила.

Не означает ли это, что не от Бога его талант?

А если не от Бога, то от кого?

То-то и оно.

И в характере, и в писаниях Николая Васильевича есть нечто такое, что невольно заставляет задуматься. Мертвецы у него, как живые, а живые, как мертвецы. Он никогда не знал женщин — панически этого боялся. Зато потрясающе описывал мертвых женщин — и только их, — словно мужчины не умирают. У Гоголя лишь мертвая женщина прекрасна. Мертвая — значит покорная. Живая, чего доброго, оседлает тебя и поскачет на какой-нибудь шабаш. В этом аспекте «Вий» — вещь автобиографическая.

Но самое любопытное — это то, что Гоголь как бы загипнотизировал российское общество. Носитель стихийных демонических сил, он не отображал и не мог отобразить реальной жизни. Тем не менее российская общественность восприняла произведения писателя как не подлежащий сомнению медицинский диагноз. Это привело к тому, что все силы общества были направлены на то, чтобы истребить в себе гоголевское начало. И произошла удивительная вещь. В результате неверной интерпретации гоголевского творчества изменился весь ход российской истории — пошел по сатанинским рельсам.

«Мертвым взглядом посмотрел Гоголь на жизнь, и мертвые души только увидел он в ней. Вовсе не отразил он действительность в своих произведениях, но только с изумительным мастерством нарисовал ряд карикатур на нее: от этого-то запоминаются они так, как не могут запоминаться никакие живые образы», — писал В. В. Розанов. В Гоголе и в Лермонтове видел он писателей с уникальным даром, отмеченных печатью какого-то мрачного избранничества, имевших постоянную связь с потусторонним миром.

«Оба они имеют параллелизм в себе жизни здешней и какой-то не здешней. Но родной их мир именно нездешний», — утверждал Розанов. По его мнению, Гоголь чувствовал свою «не авторскую, а родственную связь» и не с Творцом всего сущего, а с тем, иным, которого он изобразил как колдуна в «Страшной мести».

Чувствовал он темноту в себе, и страшно было ему…

Да полно, так уж ли это точно, что Гоголь загипнотизировал российское общество? А может, некто иной?

* * *

К Гоголю у меня особое отношение. Я с ним познакомился, когда мне было около семи лет. Моя старшая сестра, обычно третировавшая такую мелюзгу, как я, как-то вызвалась почитать мне перед сном. Она давно умерла, но я и сейчас помню ее темные, жуликоватые глаза и чарующий низкий голос. Одетая в черное платье, сама похожая на призрак, она долго и с выражением читала мне «Вия». Я многого не понял, но то, что все же дошло до моего детского сознания, затопило душу невыразимым ужасом. Ну как тут опять не процитировать Розанова: «… от этого Вия в нем, „огромного, во всю стену обросшего землей, с железными веками на очах“ — шла его таинственная иррациональная сила, его видение настоящего и в значительной степени будущего».

Я потом долго боялся темноты, но Гоголь, как ни странно, заворожил меня и с тех пор притягивал головокружительной своей бездонностью. Его я прочел раньше, чем Пушкина и Лермонтова. Когда же я впервые попал в Москву, уже в перестроечные годы, то поспешил на Никитский бульвар, где в ухоженном скверике за решеткой и деревьями укрылся от назойливого любопытства памятник Гоголю работы скульптора Н. А. Андреева — лучший памятник Москвы.

Открытый в 1909 году к столетию писателя, он почти полвека простоял в начале Пречистинского (ныне Гоголевского) бульвара, пессимистически взирая с высоты своего постамента на советских людей, пока к нему не воспылал лютой ненавистью сам Сталин:

— Почему такой мрачный? Почему так сидит? Убрать!

И Гоголя отправили в ссылку в Донской монастырь, откуда он был возвращен в эпоху хрущевского реабилитанса. Но не на прежнее место, где стоял уже новый Гоголь, волевой и лучезарный, сработанный скульптором Н. В. Томским по заданию советского правительства. Андреевского Гоголя перевезли в скромный скверик на Никитском бульваре.

Впрочем, место оказалось выбранным на редкость удачно. Скверик ведь находится рядом с домом номер 7, где Гоголь в припадке безумия, а может, озарения предал огню второй том «Мертвых душ» и вскоре после этого умер.

Была весна, но погода стояла сырая, холодная. Липы еще не распустились. Я долго пробыл тогда у андреевского шедевра, где Гоголь предстает смертельно больным, отчужденным, надломленным, отрекшимся от всего им содеянного. И казалось мне, что одинокая щемящая нота этого памятника созвучна печальной мелодии города.

Странный все же писатель был Николай Васильевич, и дивные вещи происходили с ним. Еще в 1835 году в «Записках сумасшедшего» с поразительной точностью описал он собственную кончину: «Нет, я больше не имею сил терпеть. Боже! Что они делают со мною! Они льют мне на голову холодную воду! Они не внемлют, не видят, не слушают меня. Что я сделал им? За что они мучают меня? Что хотят они от меня, бедного? Что я могу дать им? Я ничего не имею. Я не в силах, я не могу вынести всех мук их, голова горит моя, и все кружится предо мною. Спасите меня! возьмите меня! дайте мне тройку быстрых, как вихорь, коней! Садись мой ямщик, звени мой колокольчик, взвейтеся, кони, и несите меня с этого света!»

Так все и было. Ему приставляли пиявки к носу, лили холодную воду на голову, растирали грудь и живот какой-то едкой жидкостью. Напрасно молил он, захлебываясь словами: что вы делаете со мной? Оставьте меня!

У него была больна душа, а врачи лечили, вернее, не лечили, а мучили, его тело, оскорбляя душу этим насилием и оскверняя таинство ухода из жизни.

Трудно отделаться от впечатления, что страшная кончина его не была случайностью. Отрекшись от Темного ангела, незримо стоявшего за его спиной, когда он творил, Гоголь утратил возможность писать и поэтому не захотел жить.

Гений темной магии не мог создавать светлые образы. В творчестве этого несравненного мастера не было места положительным героям, но не могла смириться с этим душа его. И когда Гоголь, уже в преддверии смерти, сжигал вторую часть «Мертвых душ», за его спиной опять стоял Темный ангел — Дух сомнения и отрицания, — у Гете он Мефистофель, в библейской и христианской мифологии — Денница, Люцифер, Демон, Сатана, Дьявол, Князь мира — великое множество у него имен и обличий, — стоял и улыбался. Он-то знал, что рукописи не горят.

* * *

Спустя 88 лет после смерти Гоголя, все в той же Москве умирающий Михаил Булгаков закончил работу над самой сокровенной своей книгой «Мастер и Маргарита». Этот роман тематически и стилистически настолько близок «Мертвым душам», что вполне может рассматриваться как их своеобразный эквивалент. Так «тройка быстрых, как вихорь, коней», о которых грезит несчастный герой «Записок сумасшедшего», становится в «Мертвых душах» птицей-тройкой и оборачивается у Булгакова тремя залетными конями, уносящими Мастера и Маргариту в потусторонний мир от скверны и кошмаров прежней жизни.

Для тех, кто верит в реинкарнацию душ, тождественность Гоголя с Булгаковым вполне очевидна. Если бы там. в небесной канцелярии, решили дать Николаю Васильевичу еще один шанс завершить дело всей его жизни и написать второй том «Мертвых душ», начав заново, с чистого листа, то он написал бы «Мастера и Маргариту». Конечно, это был бы уже другой Гоголь, который понял бы, что положительного героя можно найти только в психиатрической клинике.

В переплетении судеб этих двух писателей прослеживается четкая, словно выверенная по лекалу, последовательность. Булгаков сверял свою судьбу с биографией Гоголя, считал, что связан с ним нерасторжимыми мистическими узами. В трудные минуты жизни приходил он к андреевскому памятнику и говорил с иронической усмешкой: «О, учитель, укрой же меня полой своей чугунной шинели — той самой, из которой все мы вышли».

И Гоголь, и Булгаков обожали свой родной Киев, тяготились державным Петербургом-Ленинградом и на дух не выносили Москву. Оба были прирожденными актерами, оба сжигали свои сокровенные произведения. Стилистика Гоголя, его интонация, его сюрреалистическая манера письма легко узнаваемы у Булгакова.

И похоронены они на одном и том же кладбище — у стен Новодевичьего монастыря. Ну а история с их надгробиями достойна того, чтобы ее включили в анналы мистической классики.

После перезахоронения Гоголя в 1931 году гранитная глыба с его надгробия, очертаниями похожая на Голгофу, была оставлена на месте и девять лет дожидалась кончины Булгакова, чтобы лечь в его изголовье. Слишком сложно для простого совпадения.

Голгофа была подножием креста, стоявшего на могиле Гоголя.

На могиле Булгакова креста нет. На захоронениях тех лет не много крестов — люди просто боялись их ставить, как боялись держать дома иконы.

Но вдова Булгакова Елена Сергеевна вообще ничего не боялась. Заподозрить ее в том, что она не сделала все согласно воле Михаила Афанасьевича, невозможно. Значит, это Булгаков не захотел креста на своей могиле. Может, он действительно считал, что не заслужил света, а заслужил покой? Кто знает…

Помню, с каким восторгом читал я осенью 1966 года в журнале «Москва» первую публикацию романа Булгакова, слегка, правда, потрепанного цензурой. Меня сразу же покорила интонационная поступь и словесная магия этой удивительной прозы.

Критики же пожимали плечами — подумаешь, едкая сатира на российскую действительность 30-х годов. Кому, мол, это теперь интересно? Иные интерпретаторы романа видели в нем апологию сатанизма, сетовали на то, что из-за нетвердого знания религиозных догматов получилось у автора кощунственное «Евангелие от Воланда».

Сам же Булгаков считал «Мастера и Маргариту» своим «последним закатным романом», своим главным посланием человечеству, своим завещанием.

Основная идея романа — диалектическое единство добра и зла, которые друг без друга существовать не могут, ибо понятия эти неразделимы и единосущны. Эта идея определяет и композицию книги: роман в романе. Один — о Воланде и судьбе Мастера, второй — о Иешуа и Понтии Пилате. Два этих романа и противопоставляются друг другу, и представляют собой единое целое. Читатель находится сразу в двух измерениях: в 30-х годах XX века, и в 30-х годах первого века новой эры. Сюжетная линия развивается в одном и том же месяце, за несколько дней до пасхальных праздников, с промежутком в 1900 лет, но в самом конце романа Москва как бы сливается с Ершалаймом, ликвидируя этот разрыв во времени.

О Булгакове написано неимоверное количество текстов. Нас же здесь интересует тема художественного осмысления взаимосвязи добра и зла в его романе.

Согласно Булгакову, добро и зло — это не полярные явления, вступающие в противоборство, а диалектическое единство противоположностей.

Бога и Сатану соединяет нечто большее, чем разорванные связи между творцом и его взбунтовавшимся творением.

Сатана — фигура парадоксальная, неоднозначная, и он всегда был таким: «Я часть той силы, которая вечно хочет зла, и вечно совершает благо», — эти слова гетевского Мефистофеля Булгаков не случайно взял эпиграфом к своему роману. Отпавший от Бога ангел причастен к грехопадению Адама и Евы, а с изгнанием их из рая — к развитию самосознания личности и земной цивилизации.

Не было ни одного крупного художника, не ощутившего на себе в той или иной степени влияния Духа сомнения и отрицания. Момент отрицания неизбежно возникает, когда личность переходит в процессе своего развития из сферы чувств в сферу мысли.

Вот каким видел своего Демона Пушкин:

Печальны были наши встречи:

Его улыбка, чудный взгляд,

Его язвительные речи

Вливали в душу хладный яд.

Неистощимой клеветою

Он провиденье искушал;

Он звал прекрасное мечтою;

Он вдохновенье презирал;

Не верил он любви, свободе,

На жизнь насмешливо глядел —

И ничего во всей природе

Благословить он не хотел.

Как видим, пушкинский Демон всего лишь резонер и скептик. В самом же Пушкине не было ничего демонического. Он был и ощущал себя сыном своего века, аристократом до самых кончиков длинных своих ногтей. В ссылке, в Михайловском, ни одну мало-мальски симпатичную дворовую девку не обошел своим вниманием, и не только ни одной из них стихотворения не посвятил — такое ему и в голову не могло прийти, — но даже в памяти его ни одна не осталась. Для него это было сугубо физиологическое проявление жизнедеятельности организма. Душа поэта не принимала участия в столь низменных забавах.

В этом аспекте весьма любопытен рассказ «Барышня-крестьянка». Его герой, Алексей, сын самодура — помещика, получивший приличное воспитание, придерживавшийся передовых взглядов, веривший в возможность построения рабовладельческого общества с человеческим лицом, влюбляется в крепостную девушку и готов ради нее на все.

«Мысль жениться на крестьянке и жить своими трудами пришла ему в голову», и вот он уже готов порвать со своим сословием, опроститься, уйти в народ, как будущие народовольцы.

Жаль, что остался нереализованным этот замысел, столь исключительный по смелости по тем временам. Но Пушкин ведь задумал не трагедию, а легкий водевиль с переодеваниями. Крепостная девушка оказалась барышней из соседней помещичьей усадьбы. Алексей полюбил не крепостную рабыню, а девицу, равную ему по воспитанию и благородству крови.

Бриллиант и в вульгарной оправе остается бриллиантом — такова нехитрая идея этого рассказа, великолепно, впрочем, написанного, как и все у Пушкина.

Иное развитие сюжета для Пушкина было бы неправдоподобным и вульгарным нарушением правил приличия, считавшихся незыблемыми в том обществе, к которому он принадлежал.

Пушкин принимал этот мир таким, каким он есть. В нем не было ни гордыни, ни ущербности, и поэтому Демону нечего было предложить ему.

Лермонтов же с юных лет был обуян гордыней и презрительно относился ко всему на свете, потому что чувствовал над собой авторитет посильнее любого земного. Его Демон совсем не похож на пушкинского резонерствующего мизантропа:

Но я не так всегда воображал

Врага святых и чистых побуждений,

Мой юный ум, бывало, возмущал

Могучий образ. Меж иных видений

Как царь, немой и гордый, он сиял

Такой волшебно-сладкой красотою,

Что было страшно… И душа тоскою

Сжималася — и этот дикий бред

Преследовал мой разум много лет.

Ну, а тот, кто хотел бы воочию лицезреть «врага святых и чистых побуждений», тому следует обратиться к картине Врубеля «Демон поверженный». Этот шедевр находится в Третьяковской галерее, где я провел когда-то несколько часов, не выходя из зала, где он выставлен.

Необычайная экспрессивность картины, ее удивительная конкретная осязаемость объясняются тем, что художник видел своего Демона, грезил им и писал, что называется, с натуры, работая по 17 часов в сутки. Беда лишь в том, что облик его все время менялся и ускользал. И хотя картина была уже выставлена в галерее «Мир искусства», художник являлся туда каждое утро с кистями и красками, и все менял и менял лицо Демона — до сорока раз по свидетельству очевидцев. Но ведь у падшего ангела великое множество обличий, и ни одно из них нельзя назвать подлинным.

Однажды друзья художника увидели на полотне лицо небывалой красоты. Стало ясно, что Врубель достиг все-таки абсолютного совершенства в своей работе. Они умоляли его не прикасаться больше к картине, но он еще раз переписал холст — и все испортил. То, что в итоге запечатлел стремившийся к подлинности художник, вызывает тяжкое чувство.

В каком-то иступленном бешенстве глядит на нас искаженное ненавистью и отчаянием своевольное деформированное лицо. Намертво переплетенные руки и изгиб торса создают подобие клетки, из которой, по счастью, не может вырваться это ужасное существо…

* * *

Так кто же он такой, этот Темный ангел, этот Дух зла и отрицания? Его зыбкий, колеблющийся, многоликий призрак под разными именами скользит в глубине всех религий, но материализуется, то есть приобретает свойственные ему качества и атрибуты, лишь в иудаизме и христианстве.

Сатана — таково его наиболее распространенное имя — хоть и прокрался в Книгу книг, но могущественная монотеистическая тенденция, объединившая в еврейском народе идею нации с идеей религии, не дала ему логического простора для того, чтобы подняться до уровня соперника Господа. В иудаизме Господь — единый Зиждитель и Вседержитель мира, Творец всего сущего, объемлющий собой не только все добро, но и все зло во вселенском масштабе.

Эту двойственную сущность Создателя выразил своими устами пророк Иешаяху: «От меня и свет, и тьма, и мир, и злоба: я Владыка, творящий все это». Пророчества Иешаяху отличались особой ясностью и точностью. Он ведь живым предстал в раю перед Господом, и один из серафимов очистил небесным огнем уста его.

В Библии Сатана еще не является заклятым врагом Господа и разрушителем всех его ценностей. В книге Иова он представлен еще среди ангелов неба, как дух — маловер, дух — скептик, как чиновник по особым поручениям, специалист по злым делам. Власть его, целиком и полностью зависящая от божества, это своего рода служебность, истекающая из высшей воли.

Господь позволяет Сатане подвергнуть своего самого верного и добродетельного слугу зверским испытаниям, с тем чтобы тот выстрадал свою добродетель. И действительно, после перенесенных мук добродетель Иова становится еще выразительней, хоть скептические умы не склонны так уж высоко оценивать слепую и упрямую веру этого человека. В книге Иова Сатана творит зло не по своему желанию, а следуя воле Господней.

Сатана как самостоятельная злая сила возникает только с появлением христианства и выражает стремление очистить идею божества от негативных элементов. В христианской теологии Господь безусловно благ, а мирское зло является отрицательным фактором, выделенным из Его компетенции и переданным в ведение взбунтовавшегося вассала.

И в иудаизме и в христианстве бунт Сатаны не явился для творца неожиданностью. Сатана просто получил определенную миссию. Его работа стала заключаться в создании «загона для паршивых овец», так называемого ада, который уравновешивает рай в плане творения. Сатане же в обеих религиях уготована роль послушного орудия в общих замыслах Создателя.

Сам Воланд так характеризует взаимодополняемость добра и зла в своем споре с Левием Матвеем: «Не будешь ли так добр подумать над вопросом: что бы делало твое добро, если бы не существовало зла? И как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени? Ведь тени получаются от людей. Вот тень от моей шпаги. Но бывают тени от деревьев и от живых предметов. Не хочешь ли ты ободрать весь земной шар, снеся с него прочь все деревья, из-за своей фантазии наслаждаться голым светом? Ты глуп!»

Левий Матвей не глуп, но для него Иешуа — это слепящее глаза солнце. Поэтому он даже не может вразумительно передать простые слова Учителя. Где ему спорить со «старым софистом».

Иешуа же ответил бы Воланду примерно следующее: чтобы появились тени, нужны не только предметы и люди. Прежде всего, нужен свет, который и во тьме светит. В том-то и суть, что свет первичен, а тени вторичны.

— Ну и что? — пожал бы Воланд плечами. — Главное, что одно без другого существовать не может.

Воланд — это тень. Иешуа — это свет. В романе идет постоянное чередование света и тени. Солнце — теплотвор жизни — это мир Иешуа. Луна — светящая отраженным светом, мистический мир теней и загадок, мрачное царство Воланда и его свиты. К концу романа становится ясно, что сила света познается через силу тьмы.

По Булгакову, арена борьбы добра со злом — это душа человека. Но как отличить зло от добра? Как выбрать правильный путь?

Для этого в потаенные глубины человеческой души внедрен нравственный императив, страж правопорядка и благопристойности, называемый также совестью. На самом же деле — это реле, защищающее общество от разрушительного своеволия и губительных тенденций. Когда человек нарушает общепринятые этические и нравственные нормы, реле автоматически срабатывает и парализует его усилия отбиться от стада. Совесть — это тайный агент общественной безопасности внутри нас.

Идея о том, что добро не противостоит злу, а уравновешивает его, сама по себе не нова. У Булгакова она лишь сверкает всеми гранями, доведенная до логического совершенства.

В России 30-х годов был чрезвычайно популярен Анатоль Франс — несколько его книг имелись и в библиотеке Булгакова. Например, повесть «Сад Эпикура», где мы находим такие вот пассажи:

«Зло необходимо. Если бы его не существовало, то не было бы и добра. Зло единственная причина существования добра. Без гибели не было бы отваги. Без страдания — сострадания. На что бы годились самопожертвование и самоотверженность при всеобщем счастье? Разве можно понять добродетель, не зная порока? Любовь и красоту, не зная ненависти и безобразия? Только злу и страданию обязаны мы тем, что наша земля обитаема, а жизнь стоит того, чтобы ее прожить. Поэтому не надо жаловаться на дьявола. Он создал, по крайней мере, половину вселенной, и эта половина так плотно сливается с другой, что если затронуть первую, то удар причинит равный вред и второй».

Не исключено, что эта повесть Франса дала толчок творческой фантазии Булгакова. Воланд у него пребывает в Москву, как в командировку от небесной канцелярии, как гоголевский ревизор.

В советской Москве зло спрессовано до неимоверной плотности, сгущено до предела. В таких условиях умножение зла — занятие бессмысленное. Его и так слишком много. Вмешательство Воланда требуется для восстановления равновесия. Кроме него этого некому сделать.

Свита его хоть и куролесит, но, придерживаясь генеральной линии, не только не делает ничего дурного, но и наказывает порок по своим глумливым правилам.

Воланд же блестяще справляется с порученным ему заданием и спасает Мастера с его творением, а заодно и любимую им женщину.

Возникает вопрос: почему спасение Мастера оказалось столь важным делом, что им занялся сам Сатана? Да потому что в начале всего сущего, как известно, было Слово. Поэтому гении словесной магии становятся демиургами, и, подобно Создателю, творят свои собственные миры из самих себя, по своему образу и подобию. Житейский быт в их творениях, исторический интерьер, сюжетный орнамент — все это лишь приправа, как укроп или паприка к борщу.

Суть же великой литературы непостижима, как пятое измерение, как замыслы Создателя. Великие художники создают красоту из ничего, — а красота, утверждал Достоевский, спасет мир.

Мастера потому-то и не берут в свет, что там он лишился бы возможности творить. Свет — это полнота, а для творческого процесса нужна ущербность. Там, где голый свет, уже некуда стремиться, нечего искать. Пасись себе на тучных пастбищах и наслаждайся окружающим тебя совершенством. Интересно, скучают ли попавшие в рай праведники?

Лишь Воланд в состоянии обеспечить Мастеру все условия для творчества у себя, в царстве теней. Ну, а свет? И с ним все в порядке. Ведь теней без света не бывает.

* * *

Хотя из одних только работ о прототипах героев великого романа можно составить целую библиотеку, к подавляющему большинству из них нельзя относиться серьезно.

С Мастером все ясно. Образ этот — автобиографический, но имеет также несомненное сходство с Гоголем — учителем и alter ego Булгакова. Вот как автор описывает наружность Мастера: «Бритый, темноволосый, с острым носом, встревоженными глазами и со свешивающимся на лоб клоком волос». Да это же вылитый Гоголь!

Все ясно и с Маргаритой. Ее прототип — это, бесспорно, Елена Сергеевна — жена и подруга Мастера, то есть автора.

Другие персонажи реальных прототипов не имеют. Булгаков, как истинный художник, сотворил их из себя.

Исключение, пожалуй, Коровьев — Фагот. В прощальном полете мы видим Коровьева — Фагота темно-фиолетовым рыцарем с мрачным, никогда не улыбающимся лицом. «Он уперся подбородком в грудь, он не глядел на луну, он не интересовался землею под собою, он думал о чем-то своем, летя рядом с Воландом.

— Почему он так изменился? — спросила тихо Маргарита под свист ветра у Воланда.

— Рыцарь этот когда-то неудачно пошутил, — ответил Воланд, поворачивая к Маргарите свое лицо с тихо горящим глазом, — его каламбур, который он сочинил, разговаривая о свете и тьме, был не совсем хорош. И рыцарю пришлось про-шутить немного больше и дольше, нежели он предполагал».

Виктория Угрюмова в своей работе «Фиолетовый рыцарь и другие» утверждает, что прототипом Коровьева был вождь альбигойцев, живший в начале XIII века, Раймонд 6-й Тулузский. Ему принадлежит афоризм, ставший основой альбигойской ереси:

— Если Господь всемогущ, и допускает то, что творится в этом мире, то Он не всеблагой. Если же он всеблагой, и допускает то, что творится в мире, то он не всемогущ.

Эта концепция Угрюмовой не выдерживает критики. Во-первых, афоризм Раймонда отнюдь не является каламбуром, а во-вторых, гораздо логичнее предположить, что Воланд, отправляясь в Россию, взял с собой кого-то, кто имеет к ней непосредственное отношение.

Таким существом, при жизни обладавшим демоническими качествами, обеспечившими ему почетное место в свите Воланда, мог быть, конечно, только Лермонтов.

Есть возможность взглянуть на него такого, каким он был при жизни. Для этого нужно прочитать, что написал впервые увидевший его Тургенев:

«В наружности Лермонтова было что-то зловещее и трагическое; какой-то сумрачной и недоброй силой, задумчивой презрительностью и страстью веяло от его смуглого лица, от его больших и неподвижных темных глаз. Их тяжелый взор странно не согласовывался с выражением почти детских нежных и выдававшихся губ. Вся его фигура, приземистая, кривоногая, с большой головой на сутулых широких плечах, возбуждала смущение неприятное, но присущую ему мощь тотчас сознавал всякий. Мне тогда же почудилось, что я уловил на лице его прекрасное выражение поэтического творчества».

Конечно, Коровьев совсем не похож на нарисованный Тургеневым портрет, но в этом нет ничего удивительного, если вспомнить, как остро ненавидел Лермонтов свою наружность, как тяготился ею.

Зная свою хилость, он закалял себя изнурительными упражнениями. Отличался легкостью движений, был великолепным наездником и танцором. Кроме гениального поэтического дара, был наделен и удивительной музыкальностью: хорошо играл на многих инструментах — не исключено, что и на фаготе, — сочинял музыку, пел арии из оперетт. Был превосходным шахматистом и математиком, владел шестью иностранными языками. Он мог бы стать замечательным художником, если бы захотел, но предпочел всецело посвятить себя литературе.

Все это — светлое начало в нем, но и темное не менее впечатляет. Лермонтов с детства отличался страшной сосредоточенностью мысли на себе и почти непостижимой силой личного чувства. Свою несомненную гениальность он воспринял, как право, а не как обязанность, как привилегию, а не как служение. Наряду с проявлениями души чувствительной и нежной, мы видим у него резкие черты злобы — прямо-таки демонической. Страсть к разрушению развивалась в нем с детства. В ухоженном бабушкином саду в Тарханах он ломал цветы и деревья и радовался, когда ловко брошенный камень сбивал с ног бедную курицу.

Эти шалости балованного мальчика не заслуживали бы внимания, если бы мы не знали из его собственных писем, что, возмужав, он точно так же вел себя относительно человеческого существования. Особое удовольствие он испытывал, разрушая честь и репутацию знакомых женщин. С его умом и хитростью это было совсем не трудно.

В людях он сразу выделял слабости и недостатки и высмеивал их в издевательской и обидной форме. Друзей у него не было. Приятели же из ближайшего окружения называли его «ядовитой гадиной». Они и спровоцировали роковую дуэль.

С детства им владели два демона: демон кровожадности и демон жестокости. Позднее к ним присоединяется демон нечистоты. Творения его порнографической музы — юнкерские стихи и поэмы — лишены грациозной игривости, присущей произведениям Пушкина в этой области. В. С. Соловьев называл их кваканьем лягушки, прочно засевшей в затхлой болотной тине.

К чести Лермонтова, он неоднократно пытался обуздать себя, и это ему почти удавалось, но всегда вмешивался еще один демон — демон гордыни, — и все шло насмарку.

Сознавал ли он, что путь, на который толкали его эти младшие демоны, был губительным и ложным? Разумеется, сознавал. Об этом свидетельствуют многие его стихи и письма. Но тот, иной, темный Демон, с которым он к концу жизни стал полностью отождествлять себя, не позволил ему отречься от тьмы и перейти на сторону света. Поэт до конца не переставал слышать и воспроизводить верные и глубокие небесные звуки, исходившие из светлой стороны его души. Но чаще всего они заглушались бурными голосами другой, более сильной стихии с той, другой, темной стороны.

С 15 лет и до конца жизни не расставался Лермонтов со своим Демоном. Поэму о нем он писал и переписывал всю свою недолгую жизнь. И если бы не пуля Мартынова, то можно не сомневаться, что продолжил бы заниматься этим «сизифовым трудом» и дальше. Известно, что Лермонтов плакал и приходил в смятение от видений Демона. Но публика нутром чувствовала Демона и в нем самом.

«Вас двое, и кто вас разберет, который которым владеет», — писал В. В. Розанов.

А вот что писал на эту тему вдумчивый и тонкий литературный критик Павел Митюшин: «„Демон“ — это что угодно, но не поэма. А потому сколько Лермонтов не перерабатывал „Демона“ — ни лучше, ни хуже он от этого не становился.

Как он сразу явился в виде цельной и неделимой сущности, так ей и остался на протяжении всех последующих лет — и никакие переделки не способны были причинить этой сущности ни малейшего вреда.

Он — словно гигантский черный метеорит из неведомого вещества неподвластной человеку твердости; его можно обвести забором, накрыть покрывалом, даже передвинуть на другое место, но ни одно стальное сверло, ни один алмазный бур, ни один луч самого мощного лазера не способны проникнуть внутрь его объема ни на микрон. А перекрашивать снаружи — это сколько угодно. Чем Лермонтов непрерывно и занимался».

Ну, где еще, позвольте спросить, мог бы найти Воланд такого замечательного слугу?

Его право на рыцарское звание неоспоримо. Ведь предком его был рыцарь, поэт и чернокнижник Томас Лермонт, живший в XIII веке в Шотландии. Да и каламбуров «о свете и тьме» у него предостаточно. Одно стихотворение «Благодарность» чего стоит. Эта обращенная к Господу молитва, полная саркастической издевки, заканчивается словами: «Устрой лишь так, чтобы Тебя отныне // Недолго я еще благодарил».

Ну, что ж, Он и устроил…

* * *

Булгаков и Гоголь никогда не встречались и по определенной причине не могли встретиться. А вот пути Гоголя и Лермонтова однажды пересеклись. Они ведь были современниками, почти ровесниками, — Гоголь старше всего на пять лет.

На их плечи после смерти Пушкина легла ответственность за русскую литературу. Только их двоих выделил Темный ангел, отметил своей печатью.

9 мая 1840 года на званом обеде у Погодина они встретились. К тому времени уже было напечатано почти все, что написал Лермонтов. Знал Гоголь и «Демона», и «Героя нашего времени». О Лермонтове ему все уши прожужжал Белинский. Гоголь пытался понять, кто же он такой, этот странный армейский офицер: метеор, которому суждено пронестись по литературному небосклону и быстро сгореть, или же эпохальное явление, новый Пушкин.

Ни «Демон», ни «Мцыри» Гоголю не понравились. В них он нашел больше ума, чем сердца, и больше рассудка, чем страсти. Зато проза Лермонтова удостоилась его наивысшей оценки. «Никто еще не писал у нас такой правильной, прекрасной и благоуханной прозой», — писал позднее Гоголь о «Герое нашего времени». Лермонтов был тих и прост. Он не стеснялся Гоголя, как другие молодые литераторы, и изредка будто бы невзначай, мимолетно поглядывал на него темными выразительными глазами, то смеющимися, то безмолвно вопрошающими о чем-то. Гоголь, сам привыкший всех постигать, чувствовал себя неловко под этим изучающим взглядом.

На следующий день, вечером, они вновь встретились у Е. А. Сверебеевой и допоздна засиделись за пуншем и разговорами. Потом попрощались. Не суждено им было больше увидеться в этом мире.

Моросил мелкий дождь. Было холодно. Весна в тот год задержалась. Ни Гоголь, ни Лермонтов никогда не вспоминали об этом вечере. Что они обсуждали тогда? О чем говорили?

Оба уезжали.

Один — за Апеннины, заканчивать «Мертвые души».

Второй — на Кавказ, где пуля должна была смирить наконец его ненасытную гордыню.

Последняя дуэль Лермонтова, носившая характер фаталистического эксперимента, была безумным вызовом высшим силам. Под аккомпанемент грозы, в блеске молний перешла бурная душа его в сумеречное царство Воланда.

И поисках Гойера

История, которую я хочу рассказать, началась очень давно. Я был тогда молод, самоуверен, жил беспечно и весело. В ту пору для меня не существовало ничего завершенного, окончательного, непоправимого. В молодости ничто не воспринимается всерьез, даже самоубийство. Старики редко накладывают на себя руки. Они знают цену уходящей жизни, и без того слишком короткой. В молодости назад не оглядываются. Зачем, если впереди вечность?

В старости — наоборот, вперед не смотрят. Там маячит конец утомительно-прекрасного странствия и ждет холодная постель в узком, обязательном для всех помещении, которое отворяют лопатой и где спится без сновидений — до Страшного суда, если таковой вообще наступит. Старость глядится в прошлое, где остались сады с темно-зеленой жимолостью и мерцание зеленоватой воды в каналах изумительного города вместе со всем чудесным, что было в жизни.

Что же касается сновидений, то это удел живых. Все видят сны, но в памяти остаются лишь немногие. Когда мы просыпаемся, обычно бесследно исчезает только что пережитая нами великолепная реальность, оставляя чувство щемящей грусти. Сны часто реальнее яви, и, может быть, правы метафизики, утверждающие, что на самом деле явь — это сон, а сон — не что иное, как принадлежащая только нам компактная вечность, которую мы обживаем каждую ночь.

Однажды мне приснился сон, запечатлевшийся в памяти с особой четкостью. Мне снилось, что я стою в диком, глухом месте, перед высоким замком, куда мне почему-то очень важно попасть. Из внутренних его чертогов доносится парящая над временем музыка, и мне кажется, что она воплощает безличное сознание мира. Железные ворота закрыты, а над ними светится узорчатая вязь надписи на незнакомом языке. Каким-то образом я все же понимаю то, что тут написано: «Входя сюда, помни, что ты здесь уже был, а уходя, знай, что ты здесь останешься».

Что-то блеснуло наверху, как монета на влажном асфальте. Я поднял голову, увидел в окне, озаренном мерцающим светом, силуэт то ли женщины, то ли ангела.

Заскрипели открывающиеся ворота… — и я проснулся.

Сон исчез, оставив чувство такой достижимой и такой ускользающей вечности.

Прошло немало времени, прежде чем испытал я нечто подобное уже не во сне, а наяву, читая книгу Гойера «Семилепестковый лотос».

Об этом и пойдет речь.

* * *

В сентябре 1973 года, приехав в Тель-Авив по каким-то своим делам, я выкроил время, чтобы заглянуть в книжный магазин Лепака на улице Алленби. Был не особенно жаркий, обычный для этого времени года день с низким белесым небом. Я долго шел по бесконечно длинной улице с некрасивыми старыми домами, названной в честь некоего лорда-фельдмаршала, всю жизнь относившегося к евреям с брезгливой неприязнью и призывавшего свое правительство проводить в освобожденной им от турецкого владычества Палестине проарабскую политику. Как хотите, а есть все же что-то странное в народе, чтящем память своих недоброжелателей.

Магазин Лепака находился в глубине облицованного камнем дворика и был похож на кубрик большого корабля. Книги здесь были повсюду. На стеллажах места не хватало, и они возвышались на полу античными колоннами, готовыми рухнуть от любого неосторожного прикосновения. Магазин этот принадлежал левой организации и получал книжные новинки прямо из Москвы даже после Шестидневной войны.

А еще был в магазине букинистический отдел, пользовавшийся моим особым вниманием. Здесь я приобрел несколько редких книг, владельцы которых после долгих скитаний обрели последнее убежище на Земле обетованной, где и завершили свое земное существование. Ненужный родственникам книжный хлам, остававшийся после них, попадал обычно к Лепаку.

Хозяином магазина был пожилой еврей с усталым лицом и тонкими губами, придающими лицу ироничное выражение. Однажды, когда я покупал у него книгу Азимова «Вселенная», мы разговорились. Он спросил, интересуюсь ли я проблемой разумной жизни в мироздании.

Я ответил, что, разумеется, интересуюсь. Ведь не может же быть, чтобы столь ущербное существо, как человек, оказалось единственным носителем разума в космическом неразборье. Контакта же с «братьями по разуму» до сих пор нет. Потому, наверно, что мы к этому еще не готовы.

Лепак пожал плечами и сказал, что все это вздор и что никакого контакта быть не может. На мой вопрос, откуда такая уверенность, он разъяснил, глядя на меня, невежду, чуть ли не с жалостью, что бесконечное число звезд существует лишь для того, чтобы испытать все возможные формы жизни. Их тоже бесконечное множество, и все — разные. Значит, подобных нам мыслящих существ нет и не может быть нигде во Вселенной. В этом смысле мы одиноки.

— Вы хотите сказать, что мы, подобно герою Кафки, хотим пройти через предназначенные только для нас охраняемые ворота, которые ведут к другим охраняемым воротам, а в конечном итоге — никуда не ведут, и после того как мы исчезнем, будут закрыты?

— Что-то в этом роде.

Ничего подобного мне и в голову не приходило, и я проникся уважением к этому человеку.

Когда я опять возник в его магазине, он, рекомендуя моему вниманию какой-то труд по истории социологии, сказал с ироничной усмешкой:

— Только не подумайте, что я хочу обратить вас на путь истинный. Любовь к идее «привить» так же невозможно, как мужчине известной ориентации невозможно привить любовь к женщине.

В сентябре того памятного года Лепак встретил меня кивком головы и, не поднимая глаз от какой-то книжки, сказал: «Умер один старый еврей. Родственники покойного притащили сюда кучу оставшихся после него русских книг. Вон они там, в углу. Посмотрите, может, найдете что-нибудь стоящее».

Я стал перебирать книги, еще так недавно принадлежавшие чужой, исчезнувшей жизни. Ничего особенного. Классики: Пушкин, Тургенев, Чехов. А вот дореволюционное издание сочинений Достоевского в тисненных золотом переплетах. Удивительное дело эта отдающая мазохизмом, разбавленная дрожью уязвленного самолюбия тяга евреев к писателю, презиравшему и ненавидевшему «жидов, жидков, и жидочков» — все это зловредное, докучливое племя.

А это что? Я держу в руках невзрачную книгу в бумажной выцветшей обложке с изображением то ли занимающегося медитацией буддийского монаха, то ли пришельца из космоса. Ни название «Семилепестковый лотос», ни имя автора Л. В. Гойер ничего мне не говорят. Из титульного листа следует, что книга издана в Париже в 1936 году, — по-видимому, за счет автора, ибо издательство не обозначено. Тираж — 500 экземпляров. Орфография — старая русская, с «ятями». Вот, пожалуй, и все, что дал беглый осмотр.

Нет, не все. С замиранием сердца я вдруг замечаю, что страницы книги не разрезаны. Значит она, запечатанная, как сосуд царя Соломона, вот уже почти четыре десятилетия ждет своего читателя. Ее приобрел в Париже и привез сюда человек, так и не решившийся взять нож и совершить несложный ритуал, чтобы выяснить, что же здесь написано.

Может, он не хотел разрывать покров тайны, окутывающей эту книгу.

Может, держа ее в руках, он размышлял о том, что самую удивительную книгу создал Творец всего сущего, продиктовавший ее вождю упрямого жестоковыйного племени, ставшего избранным народом именно за эти свои качества.

Может, он думал, что в искусстве писать книги есть что-то загадочное, и если уж сам Творец был писателем, то не исключено, что вся человеческая история — это Его первая книга, которую невозможно уразуметь без второй.

И, как знать, может, все существующее — искусственно, потому что доступный нашему пониманию мир — это результат того, что Он иногда занимается искусством.

* * *

Приобретя эту книгу, я долго не мог заставить себя разрезать ее страницы, ибо боялся разочарования. А вдруг интуиция меня обманула, и я найду в ней всего лишь потуги на творческую энергию, вызывающие такое же смешанное чувство неловкости и жалости, как обреченная любовь Квазимодо. Даже думать об этом не хотелось, но, как выяснилось, опасался я напрасно.

Я почувствовал себя феодальным синьором, воспользовавшимся своим правом первой брачной ночи, когда открыл, вернее, распечатал эту книгу, — и уже не отрывался от нее, пока не перевернул последнюю страницу. Впечатление было ошеломляющим. Нет, не от художественного таланта автора, хоть он и несомненен. Сюжет и характеры его персонажей, озаренных отблеском мерцающей где-то высшей духовности, выписаны рукой твердой и уверенной. Но я не предполагал, что можно вот так, запросто, благодаря неизвестно кем написанной книге, почувствовать вдруг, что тебе понятен и близок чужой мир, где смерть — это всего лишь метафорический прорыв от одной формы бытия к другой и где человек должен вынести немало горестей, прежде чем дано ему будет разгадать истинное свое предназначение.

Неврастеники, измученные постоянным ожиданием агрессивного будущего, конформисты с вялыми чувствами, мы понимаем, почему заброшенность и опустошенность уже давно стали нашим уделом. И мы рады увидеть любой проблеск света. И нам все равно, где его источник и что он из себя представляет. Главное то, что возник все же этот проблеск — пусть случайно и ненадолго.

Такое примерно чувство оставляет книга Гойера.

В «Семилепестковом лотосе» — семь новелл. Каждая отражает духовную специфику семи стран: Тибета, Кореи, Монголии, Японии, Китая, Индокитая, Индии. Осведомленность автора во всем, что касается нравов и религий Востока, настолько уникальна, что веришь ему безоговорочно. Видимо, он провел на Востоке немало времени и хорошо изучил чуждый иудейско-христианской цивилизации мир, полный тайн и загадок.

Гойера никто не знает. Он, как колобок, ото всех ушел, выкатился куда-то за пределы литературы. Естественно поэтому пересказать сюжет хотя бы одной из его новелл. Может, тогда понятней станет читателю, чем это я так восторгаюсь.

Действие новеллы «Кукла» происходит в Корее в XIX веке.

Тучи сгустились над Страной Раннего Утра. Забыты древние заветы, пошатнулись устои. Хищная Япония медленно прибирает Корею к своим рукам. Королевские министры подкуплены. Королева-патриотка зверски убита японскими агентами. Жизнь короля и наследника в постоянной опасности. Японский посол врывается к королю, когда пожелает, с готовыми декретами, к которым король вынужден прикладывать свою печать.

Но проживающего в Сеуле старого игрушечных дел мастера Су Чун Хо все это мало волнует. У него свои заботы. Его глиняные раскрашенные куклы и деревянные игрушки расходятся плохо. Семья на грани разорения. Его сбежавшая дочь стала гейшей в японском квартале. Старший сын умер. В младшем сыне, «цветке бездумном и безмозглом», так и не проснулась душа. Сварливая жена, бывшая когда-то усладой жизни, теперь эту жизнь отравляет.

Су Чун Хо смирился было со своей тяжкой участью, но мудрый Ин Юн Чжун, нашел выход из положения. Он посоветовал своему другу смастерить куклу и выбросить ее на улицу. Вместе с ней уйдут и одолевающие его жизнь беды. Но это должна быть не простая кукла.

Чтобы достигнуть желанного эффекта, нужно вложить в работу весь горящий в душе пламень и трудиться не только руками, но и сердцем. Нужно подняться до уровня высочайшего мастерства, ибо, как пишет Гойер, «произведение рядового художника есть лишь маленькое зеркальце, отражающее его собственную душу. Произведение же великого мастера — огромное зеркало, отражающее вселенную, поэтому в нем каждый видит свое истинное, скрытое „я“. Обыкновенное „мирское“ искусство — лишь средство для выражения личных, преходящих ощущений; „священное“ же искусство есть таинство, ибо оно орудие для выявления вечных, всемирных законов жизни».

Су Чун Хо сделал такую куклу. Он вдохнул в нее дыхание жизни — этот «скорбный вздох вселенной», и выбросил за ограду своего дома.

В дальнейшем кукла попадает к разным людям, и у каждого, кто берет ее в руки, прорывается вдруг сквозь мусорные наносы ложных чувств и устремлений подлинное «я». Что из этого выходит и составляет искусную сюжетную вязь новеллы.

Вот лишь один из ее сюжетных узелков: кукла оказалась у королевского министра Хиома Сен Киена, продавшегося японцам изменника, стяжателя и карьериста. Он нашел ее в своем паланкине, направляясь на встречу с японским секретарем.

Японец, не скрывая своего брезгливого отношения к предателю, требует, чтобы Хиом скрепил министерской печатью королевский декрет, порочащий королеву, — якобы не убитую японцами, а сбежавшую из дворца для того, чтобы без помех предаваться разврату и нечестивым занятиям.

Министр уже готов это сделать, но…

«…В момент, когда Хиом погружал печать в кармин, он повернулся к секретарю, и как бы вспоминая о чем-то, спросил: — Скажите мне! Вы знали американского миссионера Джонстона, неизвестно куда скрывшегося? — и на утвердительный кивок японца продолжил: — Я вообще не люблю миссионеров и считаю их, с точки зрения государственной, зловредным иностранным импортом. Но дело не в том. Чудную вещь рассказал мне Джонстон: он сообщил, что главный ученик Христа трижды отрекся от Него, трижды изменил Ему, пока Учитель жил на земле среди своих учеников. Когда же Он ушел от них, то ученик остался Ему верен до смерти и мученически погиб за Него. Понимаете ли вы это?

Японец явно сдерживался: кости его пальцев хрустнули. Он приподнялся на своих коротких ножках, точно желая казаться выше, и яростно прохрипел: — Вашу печать!.. или я иду за начальником…

Хиом властным движением посадил его на место, и, не выпуская его плеча, громко сказал: — Я тоже трижды изменил: королю, родине и народу, но ей, умершей за свою страну, не изменю. — Вскочив и вдохнув полной грудью воздух, он воскликнул: — Десять тысяч лет живи Корея!

Японец вырвался с трясущейся челюстью и поднятой рукой: перед ним на столе лежали изорванные клочки королевского декрета.

Наступила страшная минута молчания. Потом краска стала медленно появляться на бледном лице секретаря. Он опустил руку, наклонил голову и сел на стул:

— Я недостоин был выполнить возложенное на меня поручение, — тихо сказал он. — Я неопытный дипломат, и мне остается одно — с достоинством вынести ожидающую меня кару.

— И мне тоже, — подтвердил Хиом Сен Киен. — Идите же и выполняйте ваш долг. — И собрав куски разорванного декрета, он подал их секретарю.

Оба поднялись со своих мест и стали друг против друга. Так много раз стояли лицом к лицу Япония и Корея: страна Восходящего Солнца и страна Тихого Утра — два враждующих брата. И восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его.

Министр вежливо поклонился и направился к двери. Японец точно ждал еще какого-то чуда и продолжал стоять на месте, с покорной улыбкой на лице и клочками декрета в руках. Но чудо не свершилось.

Хиом Сен Киен отворил дверь в переднюю, где ему учтиво и холодно поклонился японский „бой“, и вышел на улицу. Навстречу ему радостно блеснуло корейское солнце, точно несущее с неба благую весть, а в совершенно прозрачном воздухе лился восторженный, что-то предвещающий гул Сеула.

Позади раздались поспешные шаги. Хиом Сен Киен оглянулся. В двух шагах от него стоял на коротких ножках маленький японский секретарь, и, опустив обе руки по бокам, отвешивал ему глубокий, почтительный поклон…»

Дурно написанная сценка. Удивительная. Незабываемая.

* * *

А потом грянула война Судного дня. Спеша на сборный пункт своего полка, я, неожиданно для себя, сунул в рюкзак эту книгу. Вместе со мной добралась она до Суэцкого канала, была под бомбежкой, лежала у пулемета в лимонном саду под Исмаилией. Вместе со мной вернулась домой.

В ту единственную в моей жизни войну я ничего особенного не совершил. Просто был со своими товарищами там, куда нас посылали, и делал то, что нужно было делать в тех обстоятельствах. Так поступали все.

Мы верили в мудрость наших вождей гораздо больше, чем в собственное мужество, и знали, что Израиль этой войны не проиграет. Мысль о поражении не могла прийти в наши головы. Сокрушительное наступление арабов в начальной стадии войны казалось нам частью гениального плана, разработанного нашим хитроумным одноглазым Одиссеем. Мы были убеждены, что эти арабские недотепы сами полезли в расставленную им ловушку.

Мы верили в это, и, возможно, такая повсеместно распространенная наивность и спасла Израиль. Нам казалось, что наши вожди делают все наилучшим образом, и наша задача заключается лишь в том, чтобы их не подвести. И мы их не подвели.

«Человеческое существование искаженно отражается в зеркале мироздания, — говорится в одном из рассказов Гойера, — но, может быть, это искажение и есть его подлинный смысл».

Прошло много лет, прежде чем я понял, что мир абсурден и человек должен придать хоть какой-то смысл своей маленькой жизни, если он не хочет, чтобы абсурд захлестнул ее.

Вторым читателем книги с неразрезанными страницами стал Авиатар Нур — мой армейский товарищ. Инженер-строитель, он жил и работал в Хайфе, но приписан был почему-то к иерусалимской бригаде, и, встречаясь на сборах, мы уже не расставались до самого конца службы. Родители Авиатара были выходцами из Харбина. Поэтому он свободно владел русским языком, что и послужило толчком к нашему сближению. В армии, кроме него, мне не с кем было общаться по-русски.

Ни до, ни после не встречал я человека столь щедро и разносторонне одаренного. Широкоплечий, с серыми глазами, редкостным обаянием и прекрасной улыбкой, он обладал простой рассудительной силой, с легкостью и сразу покорявшей людей. От природы наделенный сообразительностью и цепкой памятью, он, за что бы ни брался, все делал хорошо. Пописывал философские статейки, неплохо рисовал, отличался отменным вкусом, играл на рояле и даже был чемпионом Израиля по боксу.

Мне Авиатар нравился чрезвычайно. Казалось, что пока он рядом, ничего плохого не может со мной случиться.

Когда под плотным артиллерийским огнем лежал я, вжимаясь в песок, не чувствуя хода обезумевшего времени, забыв кто я и где нахожусь, он вдруг положил на мое плечо свою руку. И стало легко и спокойно. И, стряхнув со своих глаз песок, я вновь увидел свет жизни.

Не знаю, чем закончилось бы мое столкновение с Ледерманом, если бы не Авиатар.

Хаим Ледерман находился вблизи от меня всю войну, и это стало одним из самых больших неудобств военного времени. У него были цвета спелого крыжовника глаза, рыжие волосы и визгливый голос. Если собрать все отрицательные качества, приписываемые антисемитами евреям, и воплотить результат в одном человеке, то получился бы Ледерман. Впрочем, он был обо мне столь же «лестного» мнения. Я слышал, как он сказал одному из наших общих товарищей: «Разве можем мы, евреи, положиться в бою на этого русского сукиного сына». В гражданской жизни Ледерман был страховым агентом.

И вот, спустя столько лет, пытаясь рассказать о том, что произошло, я чувствую такое же странное головокружение и дурноту, как и тогда. Короче, Ледерман… мне даже писать об этом как-то неловко… помочился на труп египетского солдата, выброшенный на берег из мутной воды канала. Я это увидел, и мне стало трудно дышать. Говорят, что я дико закричал, когда бросился на него. Я этого не помню. От моего толчка он отлетел в сторону, оскалившись, повернулся ко мне и вскинул автомат.

— Жалеешь Амалека?! — крикнул он. — Они пожалели бы нас, если бы победили?!

Дуло смотрело мне прямо в лицо, и я стоял не двигаясь. Но тут возник Авиатар, отодвинул меня в сторону и, шагнув к Ледерману, что-то ему тихо сказал. Полыхавший злобой человек вдруг сник и, взяв автомат на плечо, ушел, не оглядываясь.

— Что ты ему сказал? — спросил я Авиатара.

— Что если он сию минуту не заткнется и не исчезнет, то я выбью ему все зубы…

«Семилепестковый лотос» Авиатар прочитал спустя три недели после этого эпизода, когда наш полк был отведен в Синай на охрану военного аэродрома, и у нас появилась уйма свободного времени.

— Книга умная, интересная, — подытожил свое впечатление Авиатар. — В ней мысли совпадают с вибрацией души. И все же твой Гойер скорее проповедник, чем писатель. Поэтому в литературном мире его не знают. И слишком уж у него все математически просто.

— Но ведь все религиозные истины, сказанные человечеству, были простыми, — возразил я.

— Не существует религиозных истин. Есть только религиозное утешение, — усмехнулся Авиатар. — Этот Гойер не буддист и не мусульманин. И уж конечно не иудей. На все религии он смотрит хищным оценивающим взглядом, но как бы со стороны. Так из ложи взирают на сцену, где идет спектакль. Только мне почему-то кажется, что ложа, в которой сидел твой Гойер, была не театральной, а масонской. Если ты им так интересуешься, то займись историей масонства.

Я тогда не придал значения его словам. Лишь потом выяснилось, насколько он был прав.

Перед самой демобилизацией Авиатар был серьезно ранен — по собственной вине, из-за неуемной своей любознательности. В египетском бункере под Исмаилией обнаружили мы несколько ящиков со странными китайскими гранатами. Они были желтого цвета, продолговатые, с кольцом, как у обычных лимонок, и с черным иероглифом, похожим на букву «шин». Авиатар прихватил одну из этих штуковин, чтобы проверить ее эффективность.

Он все сделал правильно. Ушел далеко в барханы, привязал веревку к кольцу и взорвал эту хреновину из надежного, как ему казалось, укрытия. Но это была шрапнельная граната. Она подпрыгнула на уровень человеческого роста и лишь тогда взорвалась, увеличив радиус поражения. Два осколка вошли Авиатару в спину, один из них застрял в легком.

Война для него закончилась, но дома я оказался раньше, чем он, и еще успел навестить его в беэр-шевском госпитале.

Мы и потом встречались, но все реже и реже и, наконец, совсем потеряли друг друга из вида. У каждого была своя жизнь.

Прошло 17 лет. Однажды я допоздна засиделся у своих друзей в Хулоне и, возвращаясь в Иерусалим, ошибся дорогой. Бесконечно долго мчался по какой-то автостраде, пока не понял, что несет меня куда-то не туда. Пришлось разворачиваться и ехать обратно.

Сзади замигала мотоциклетная фара, приказывая остановиться. Я съехал на обочину. Подлетел мотоцикл. Полицейский в шлеме и черных крагах протянул руку:

— Ваши права, документы, — в его голосе слышалась еле сдерживаемая ярость. — Здесь вообще нельзя разворачиваться, а вы к тому же сделали это у самого поворота. А если бы появилась встречная машина?

— Виноват, господин полицейский, — сказал я голосом законопослушного гражданина, сокрушенного своей виной.

Неумолимый, как сама Немезида, он стал выписывать штраф. Раскрыл мое удостоверение личности, и вдруг его лицо расплылось в улыбке:

— Фромер? Владимир? — спросил он с веселым изумлением. — Вы, конечно, помните Авиатара Нура? Я — Арик, его сын. Отец столько о вас рассказывал…

Он решительно порвал уже заполненный бланк и пустил клочки по ветру.

— А где папа? — спросил я.

— Живет в Канаде уже больше десяти лет, — сказал Арик.

* * *

Вскоре после того как я вернулся домой, позвонил Лепак и спросил бесцветным голосом:

— Хотите приобрести еще одну книгу Гойера? Тогда приезжайте. Я отложил для вас его роман «Жестокосердный каменщик».

И прежде чем я успел поблагодарить, повесил трубку.

Так у меня появился исторический, вернее, эзотерический роман этого автора, изданный в Париже в 1928 году. Титульный лист пропал, но на одной из его страниц я обнаружил едва различимый штамп Тургеневской библиотеки, а потрепанный вид книги говорил о том, что она пользовалась читательским успехом.

Эта вещь произвела на меня не столь сильное впечатление, как «Семилепестковый лотос». На то свои причины.

Архитектоника романа перегружена. Некоторые сцены выписаны шаблонно. Имеются неоправданные длинноты, замедляющие сюжетную динамику. Авиатар был прав: Гойера трудно назвать профессиональным писателем.

Литература была для него всего лишь средством просвещения, эффективным способом расширения духовного кругозора читателя. Никогда прежде не встречал я такого лапидарно — виртуозного изложения сути древнегреческих философских школ, как в этом романе. И не столь уж важно, что внедрение чужеродного элемента не лучшим образом отразилось на его художественной ткани.

Действие «Жестокосердного каменщика» происходит в III веке новой эры в Древнем Риме, в эпоху раннего христианства. Герой романа, юный монах Игнатий, по воле случая оказывается в эпицентре потрясающих империю событий.

Преторианцы императора Макрина разбиты войсками претендента на трон Гелиогабала. Жалкий и ничтожный Макрин справедливо наказан судьбой. Но вместе с ним обречен на гибель и его сын — надежда Рима, юный и чистый Диадумениан. Игнатий, очарованный подругой Диадумениана прекрасной Дионикой, вызывается спасти наследника трона — и попадает в завихрение, из которого невозможно выбраться, не потеряв себя. Ради Дионики он вынужден нарушать христианские заповеди одну за другой. Он «осквернил блудом плоть свою, обагрил руки свои кровью человеческой и отрекся от Господа своего в сердце своем».

И все напрасно. Спасти Диадумениана не удалось.

Терзаемый раскаянием, Игнатий приходит к епископу Асклепиаду — «кладезь познания, в глубину которого не проникал солнечный луч», и требует за свои прегрешения тягчайшего из наказаний.

— Чадо грешное, сам согрешил, сам и наложи на себя наказание, — слышит он тихий голос.

Игнатий, следуя порыву измученного сердца, говорит, что за убийство он пойдет на долгие годы в подземную темницу.

За то, что преступил закон целомудрия, остаток дней своих посвятит помощи больным, страждущим и убогим.

За хулу же на Духа Святого — каждый свободный от работы час будет проводить в молитве Господу Богу своему.

Епископа все это не впечатляет, и вот какой приговор выносит он несчастному Игнатию:

«…— Наказание есть лишение себя того, чего жаждет сердце и к чему устремляется душа. О, чадо, знаю, что, повинившись перед судьей в совершенном преступлении, ты скинешь бремя с плеч твоих; так уж лучше понеси это ярмо еще с десяток лет… За второй грех твой, любодеяние, ты дерзаешь отдать жизнь свою служению ближнему. Или не знаешь ты, что делать добро есть величайшая радость, данная человеку?.. Нет, уж ты воздержись, дитя мое; с десяток лет воздержись…

— О, глупец и маловер, — продолжал епископ. — За то, что совершил ты хулу на Духа Святого, ты обет даешь денно и нощно молиться Господу Богу твоему…

При этих словах епископ выпрямился, и голос его вдруг окреп:

— Молиться Господу Богу есть бесценная награда, данная человеку за земную скорбь его… Молитва — дар Божий, который надо заслужить. Или думаешь ты, что можешь одной рукою заколоть брата твоего, а другою совершить крестное знамение? Иди, чадо, заслужи право обратиться со словом к Господу Богу твоему. Десять лет от сего дня не смей грешными устами произносить священное имя Его.

Епископ замолк. На каменном полу лежало неподвижное тело Игнатия. Со сверкающими глазами и воздетой рукой стоял над ним епископ Асклепиад, и в этот миг он, казалось, воплощал образ патриарха Авраама, по повелению Божьему заклавшего сына своего Исаака».

Так появился жестокосердный каменщик, целых десять лет поражавший людей чудовищными проявлениями своего бессердечия.

Ошибались все знавшие его, ибо «душа его была открыта только перед единым Хозяином».

Прочитав роман, я уже знал, где следует искать данные о поразившем мое воображение писателе. Само название «Жестокосердный каменщик» указывало направление.

Интуиция Авиатара не подвела. Гойер принадлежал к союзу вольных каменщиков, к тайному масонскому братству, ставящему перед собой задачу собрать воедино духовные ценности, которыми прежде владело человечество, а затем утратило.

Занимаясь поисками Гойера, я кое-что узнал об этом международном альянсе.

Масонство — дерево, корни которого пронизывают множество почв, и поэтому в плодах его чувствуется привкус очень древних учений и верований. В некоторых масонских манускриптах говорится, что вольные каменщики существовали еще до потопа, и многие из них участвовали в строительстве Вавилонской башни.

Масоны не выступали против религии, не стремились к насильственным преобразованиям, не являлись бессмысленными атеистами или лишенными нравственности нечестивцами. Они подчинялись высшим моральным законам, и были людьми совести и чести, добрыми и верными долгу.

Этические ценности, проповедуемые масонами, не являлись чем-то уникальным. Их своеобразие заключалась в том, что вольные каменщики осуществляли свои гуманитарно-философские идеи посредством множества символов и обрядов, ибо они давали простор и свободу мысли.

Большинство масонов придерживались христианского вероисповедания, но их объединяла еще одна вера, указывающая путь к превращению человека в соль земли, светоч мира, огонь вселенной. Иными словами, масоны хотели достичь рая на земле путем совершенствования каждой отдельной личности.

У всех масонских лож было три обязательных правила: Братство, Верность, Молчание. Руководствуясь последним правилом, масоны умели хранить свои тайны, и наши сведения об их деятельности настолько скудны, что нам трудно судить о ее результатах.

Кое-что мы все же знаем. Например, то, что масоны, стремившиеся лишь к добру, оказались причастными к одному из величайших зол в истории. Им Россия обязана затянувшимся на семь десятилетий кошмаром.

Так уж случилось, что в результате Февральской революции 1917 года у власти в России оказались масоны. Из одиннадцати министров Временного правительства — десять, в том числе его глава Керенский, были масонами. Еще в 1912 году французский масонский союз «Великий Восток» взял под свое покровительство русских масонов и благословил их на открытие в России масонских лож. Русские масоны со своей стороны поклялись никогда и ни при каких обстоятельствах не предавать Францию. Клятва была торжественная и нерасторжимая, превышающая по масонскому уставу даже верность родине.

В 1917 году союзники, решившие удержать Россию в состоянии войны любой ценой, потребовали от Керенского выполнения масонского долга.

Вот почему Временное правительство не могло пойти на заключение сепаратного мира с немцами.

Вот почему Ленин, обещавший этот мир измученному народу, сумел захватить власть с такой легкостью.

Но вернемся к Гойеру. Некоторые — очень скупые — сведения о нем я все же раздобыл.

Итак: Лев Викторович фон Гойер. Родился в 1877 году в Москве. Умер в 1939 году в Париже. Был членом масонской ложи «Сириус». Родословная его восходит к остзейским баронам, поступившим на русскую службу при Петре Первом. Активный участник Белого движения и министр финансов и правительстве Колчака. Его имя фигурирует, без всяких комментариев, в книге Берберовой «Люди и ложи», посвященной истории русского масонства в XX веке. Вот и все, что я о нем знаю.

Последние двадцать лет жизни провел Л. В. Гойер в Париже, в самой гуще блистательной русской эмиграции, и не оставил после себя никаких следов, кроме написанных им книг, тоже оставшихся незамеченными.

Женственная и одновременно жесткая, даже жестокая, безжалостная в своих суждениях Нина Берберова — Пимен русской эмиграции — в своих мемуарах Гойера не упоминает. А ведь она сама была членом масонской ложи, что редкость для женщины.

Не встретить этого имени в мемуарной прозе язвительного Ходасевича, легкомысленно-очаровательной Одоевцевой, желчного Бунина. Во всех эмигрантских хрониках — весьма обширных и основательных — нет о Гойере ни единого слова.

Почему оказалась невостребованной тонкая одухотворенность этого человека, мы, вероятно, так и не узнаем.

Может, он, как Хома Брут, оградил себя магическим кругом от ставшей невыносимой жизни и исчез, перешел в иное измерение, словно его вообще не было. Вот и суждено ему остаться самым загадочным русским писателем.

* * *

Сочинения Гойера долго занимали свое место на моей полке раритетных книг, прислонившись к первому изданию «Ночных дорог» Газданова, — кстати, тоже масона, вступившего в 1932 году в ложу «Северная звезда».

«Семилепестковым лотосом» я настолько дорожил — книга-талисман все-таки, — что никому не давал читать. И вот эта книга, ни разу не покидавшая моего дома, исчезла. Осенью 1981 года я не обнаружил ее на привычном месте.

Сколько я тогда не ломал голову, так и не понял, что же произошло. Не понимаю и теперь. Возможно, невидимая рука изъяла ее для небесной библиотеки Клементинума, где собраны все когда-либо написанные на земле книги, — библиотеки, о которой поведал нам Борхес.

Я очень сожалел об этой утрате.

Прошло много лет. Я и думать забыл о Гойере. Мне казалось, что не осталось в мире ни одного экземпляра «Семилепесткового лотоса» — единственной его книги, дающей право на место в пантеоне человеческой памяти.

Однажды я рассказал о странном этом писателе своей приятельнице, — вдове умного, доброго, обаятельного человека, которого немного знал. Подружились мы с ней уже после его смерти, часто перезванивались, изредка встречались в уютном тель-авивском кафе, где столики расставлены так, чтобы у посетителей возникало ощущение доверительной интимности.

Нас связывала спокойная дружба, основанная на взаимной симпатии, но в разряженной атмосфере, без примеси «химии», создающей столь необходимый для интимных отношений плотный воздух. Возможно, это объяснялось тем, что моя приятельница, отличавшаяся строгой, но тяжеловатой красотой, была выше меня на целую голову. А я помнил слова Жаботинского о том, что мужчина должен быть выше женщины, потому что тогда она чувствует себя с ним защищенной, как под кроной большого дерева.

Моя приятельница любила музыку и стихи, ходила на модные концерты, выписывала книжные новинки, пользовалась самой дорогой косметикой и выглядела значительно моложе своих лет. Она сохранила и легкость походки, и то едва уловимое победительное очарование, которое исчезает в старости.

Говорила она обычно не то, что думает, а то, что чувствует в данную минуту, совершенно не считаясь с тем, что чувства меняются. К этому свойству ее характера трудно было привыкнуть.

Мужчинами она могла очаровываться, но никогда в них не растворялась, а без этого подлинной любви не бывает. Когда я ей об этом сказал, она грустно со мной согласилась, но заметила, что не считает недостатком такую свою особенность. Впрочем, мужа она по-своему любила, и после его смерти долго жила в почти беспросветном отчаянии, пока не нашла утешения у женщины-экстрасенса. Есть такие дамы, утверждающие, что обладают сверхъестественными способностями, в то время как на самом деле они являются врожденными медиумами, чувствующими боль чужой души и умеющими ее снимать.

С тех пор моя приятельница занялась медитацией и интересовалась всем тем, что «недоступно нашим мудрецам». Она утверждала, что существует энергетическое поле, к которому можно подключаться и черпать из него жизненную энергию. Глядя на нее, в это нетрудно было поверить.

Выслушав мой рассказ, она долго молчала, глядя куда-то в сторону неподвижными золотистыми глазами.

— Значит, «Семилепестковый лотос» самым непонятным образом исчез из твоей библиотеки? — спросила она. — А тебе не кажется, что эта книга столь же неожиданно может к тебе вернуться?

— Эта книга пропала четверть века назад, — усмехнулся я. — Если бы кто-то хотел мне ее вернуть, то у него было для этого достаточно времени.

— Что значит время? — ее высокий тонкий голос стал неожиданно мягким. — Ни времени, ни разлуки не существует, если есть бессмертие души. Ты веришь в бессмертие души?

— Не знаю, — честно ответил я, и мы заговорили о чем-то другом.

А несколько дней спустя моя приятельница позвонила и сказала, пытаясь придать равнодушие своему голосу:

— Я нашла «Семилепестковый лотос».

Вот уж действительно жизнь полна неожиданностей.

— Как?! Где?!

— Через интернет. Эта книга продается в новосибирском антикварном магазине «Серебряная горница». Стоит 1500 рублей. На наши деньги это 50 долларов. Я сегодня же ее закажу.

— Не заказывай, — я начал уже приходить в себя. — В Новосибирске как раз сейчас гостит у своих родственников Таня — жена моего друга. Он ей сегодня позвонит, и она ее привезет. Так надежнее.

— Хорошо, — сказала моя приятельница, — но знаешь, о чем я подумала? Эта книга уже была у тебя и пропала. Это дурной знак. Может быть, лучше, чтобы она была у меня?

В ее голосе не было уверенности. Только просьба.

— Ладно, я тебе ее подарю.

— Спасибо. Но знаешь, что самое удивительное? В рекламе магазина говорится, что страницы книги не разрезаны.

В Новосибирске было холодно, ветрено. Тане выходить на улицу совсем не хотелось. Она позвонила в справочное бюро и обрадовалась, узнав, что «Серебряная горница» находится в пяти минутах ходьбы от ее дома.

— Такой книги у нас нет, — сказал продавец.

— Как это нет, — удивилась Таня, — если вы рекламируете ее в интернете, и я, можно сказать, специально за ней приехала сюда из Израиля.

— Из Израиля?! — переспросил ошарашенный продавец. — Я сейчас позову хозяина.

Хозяин оказался человеком неопределенного возраста с помятым лицом и беспокойными глазами.

— Эта книга у нас есть, — сказал он, бесцеремонно разглядывая Таню. — Она стоит 1500 рублей.

— Я знаю, — улыбнулась Таня.

— Значит, вы действительно из Израиля. Для наших эта сумма — целое состояние. Я сам назначил цену. Интуиция мне подсказала, что на этой книге можно заработать. Не страницы я оставил неразрезанными, потому что всегда найдутся люди, готовые платить за право быть первыми.

— Это уж точно, — согласилась Таня. — А откуда у вас эта книга?

— Насколько мне помнится, ее сдали в наш магазин вместе со всяким хламом родственники одного скончавшегося старика.

Круг замкнулся. Как и много лет назад, я опять держу в руках книгу с неразрезанными страницами. Как и тогда, не спешу воспользоваться ножом. Есть какая-то непостижная уму логика во всей этой истории, какая-то тайна, которую не могу разгадать. Мне кажется вдруг, что эта книга хранит совсем иной текст, содержащий изложение той единственной истины, к которой давно и тщетно стремится душа.

Я поспешно разрезаю страницы — и горечь разочарования долго не покидает меня.

Досказать осталось немногое. «Семилепестковый лотос» я оставил себе, а приятельнице предложил взамен самую ценную из моих раритетных книг. Это была ошибка. Она книгу взяла, но с тех пор исчезла гармония в наших отношениях. Наши встречи становились все реже и наконец прекратились совсем.

Ночной таксист

Я приехал в Иерусалим прямо из кибуца Ган-Шмуэль, где полгода учил иврит, сочетая занятия в ульпане с подсобными работами. Шел 1966 год. Об исходе евреев из СССР тогда было смешно даже мечтать. Железный занавес хоть уже начал ржаветь, но еще не утратил своей монолитности. В Иерусалиме я никого не знал, и одиночество настолько угнетало меня, что я разучился улыбаться. Фатальное отсутствие денег заставляло браться за любую работу. Я был грузчиком, строительным рабочим, землекопом. В маленькую съемную комнатку в Катамонах обычно возвращался уже под вечер совершенно опустошенный. А потом начались занятия в университете, и у меня осталась лишь одна возможность заработка: ночная охрана. Разумеется, я уставал и не высыпался, но потом привык к такому ритму жизни.

Моя семья репатриировалась в Израиль через Польшу после двух лет пребывания в Варшаве. Так что я хорошо знал польский язык. В Иерусалимском университете было тогда немало польских евреев. Увы, большинство из них не прижились здесь и отправились искать счастья в другие страны.

С Яном я познакомился в университетском кафетерии. Он сидел за столиком один, пил кофе, непрерывно курил и читал книгу. С удивлением я увидел, что это польский перевод «Илиады». Я заговорил с ним на польском языке, что его почему-то не удивило, и попросил разрешения подсесть к его столику.

— Сегодня редко читают эту книгу, — сказал я.

Ян пожал плечами:

— Ну и что? Ее величие от этого не становится меньше. «Илиада» — это величественный храм, недосягаемый для критиков, равнодушный и к хуле, и к похвале. Разве не удивительно, с каким добродушным юмором описывает Гомер богов и людей? Он снисходительно взирает на них свысока, как на малых детей. А с каким изумительным искусством у него выписана каждая сцена. С такой тщательностью в старину расписывали античные вазы.

— Интересно, — сказал я, — что читатель обычно симпатизирует троянцам. Греки же, за исключением Одиссея, изображены Гомером как напыщенные хвастуны.

С тех пор мы с Яном подружились. Высокий. Лицо худое. Глаза голубые. Волосы светлые. Лишь крючковатый нос выдавал в нем потомка Авраама. Он был умен, начитан, импульсивен. Ссорился бурно, но так же бурно мирился. Наше общение продолжалось полтора года. Потом Ян неожиданно исчез. Много лет спустя я узнал, что он умер во Франции.

Россию Ян не любил, а какой поляк ее любит? Русских писателей не жаловал. Однажды он пришел ко мне и сказал:

— Я был в Тель-Авиве в польском букинистическом магазине. Купил сборник эссе Чеслава Милоша, который давно искал. И вдруг увидел на полке сиротливую кириллицу. Какой-то Газданов. «Ночные дороги». Издательство Чехова, 1952 год. Это имя тебе что-то говорит?

— Ровным счетом ничего.

— Ну, я все равно купил ее для тебя.

«Ночные дороги» я прочел залпом в тот же день и был потрясен. Прежде всего, языком. Фразы текли с непринужденной естественностью, прозрачные, как горный ручей, расцвеченные самоцветами точных метафор. Поразил меня и литературный прием, характерный для почти всех произведений Газданова: перенос центра тяжести с события на его восприятие. И конечно же, удивительный сюжет, открывающий перед автором почти неограниченные возможности.

Герой «Ночных дорог» работает в Париже ночным таксистом. В романе нет фабульного единства. Внешняя канва этой удивительной книги представляет собой калейдоскоп случайных встреч, наблюдений и размышлений. Глубинный же ее уровень изображает метафизический ночной Париж и путешествие героя по темным маршрутам собственного подсознания.

Прочитав «Ночные дороги», я уже знал, что Газданов писатель высочайшего уровня. Могучий дуб, резко выделяющийся на фоне литературного мелколесья. С той поры он вошел в мою жизнь и уже не покидал ее.

Великий исход российской интеллигенции на Запад после «окаянных дней» 1917 года пестрит блестящими именами деятелей культуры, философии и науки. Если говорить только о литературе, то как не вспомнить Бунина, Шмелева, Зайцева, Куприна, Мережковского, Гиппиус, Ходасевича, Алексея Толстого и многих других. Все они сложились как творческие личности ещё до революции и были привержены литературной традиционности. Почти никому из них не дано было прочувствовать и творчески осмыслить трепетный ритм военных и послевоенных лет. Но эмиграция оправдала себя уже тем, что из ее недр вышли два великих мастера: Газданов и Набоков.

К Набокову у меня отношение сложное. Его творения превосходно имитируют жизнь. Это как искусственные цветы — выглядят превосходно, но не пахнут. Зато он изумительный стилист. Язык его прозы доведен до абсолютного совершенства. Читаешь «Весну в Фиальте» — и опускаются руки. Но Набоков, ставший со временем классиком и англоязычной литературы, был не участником жизни, а ее соглядатаем, с чисто британской надменностью сохранявшим дистанцию между собой и читателем.

Проза Набокова — великое искусство. Проза Газданова — великая магия. Газданов изображает человеческую жизнь в виде развернутой метафоры — как путешествия и остановки. Сюжет играет второстепенную роль. Главное — внутреннее развитие чувств, последовательность психических состояний, через которые автор ведет читателя. Благодаря четко выстроенным повествовательным структурам, читатель впадает в состояние, близкое к упоению, грезам или сну. Он становится частью ландшафта внутренних состояний. Газдановская проза фиксирует сочные куски жизни, где слово играет роль мистерии. Мистерия по-гречески — таинство. За разглашение тайн греческих мистерий виновного ждала смерть.

Гайто Газданов написал восемь великолепных романов и более сорока рассказов. Критики эмиграции называли его «русским Прустом». Как и у Пруста, у Газданова место действия — не улица и не город, а душа, пытающаяся найти в прошлом ключи к пониманию настоящего.

* * *

Газдановы, выходцы из Северной Осетии, в начале XX века поселились во Владикавказе. Осетин по происхождению, Гайто не знал осетинского языка и помнил Кавказ лишь по детским впечатлениям. Однако ни характер писателя, ни восприятие им мира, ни образность его прозы непостижимы без понимания его осетинских корней.

Отец писателя Иван Сергеевич окончил Лесной институт в Петербурге. Мать — Бестужевские курсы. Гайто — русские друзья называли его Георгием — учился в кадетском корпусе, а затем в харьковской гимназии.

Весной 1919 года, в неполные шестнадцать лет, он поступил в Добровольческую армию простым солдатом. Ему хотелось узнать, что такое война. Он утверждал, что никаких политических взглядов и симпатий у него тогда не было. «Я поступил в белую армию, — писал он много лет спустя, — потому что находился на ее территории, потому что так было принято, и если бы в это время Кисловодск был занят красными войсками, я бы поступил, наверно, в Красную армию». Газданов, по-видимому, немного лукавил. Он добивался тогда через Горького разрешения вернуться в Советский Союз. К счастью для русской литературы, этого не произошло, потому что Горький умер. Если бы Газданову удалось вернуться в сталинскую Россию, то он наверняка сгинул бы в лагерной клоаке.

Как бы то ни было, он прошел с Добровольческой армией весь ее крестный путь. Вместе с остатками разбитого войска оказался в Крыму, откуда пароходом уплыл в Турцию. Из Стамбула перебрался в Болгарию, где окончил русскую гимназию.

Начиная с 1923 года жил в Париже. Чтобы выжить, ему приходилось браться за любую работу. Был он и портовым грузчиком, и мойщиком паровозов, и слесарем на автозаводе «Ситроен». Когда никакой работы не было, то жил как клошар. Ночевал под сводами мостов или в подвалах. Лишь к тридцати годам сумел Газданов осуществить свою мечту и поступить на историко-филологический университет в Сорбонне. Долгие годы, будучи уже известным писателем, зарабатывал на жизнь, работая ночным таксистом.

В 1929 году к нему нежданно пришла слава. Его первый роман «Вечер у Клэр» был повсюду встречен с восторгом. Критики объявили его надеждой эмигрантской литературы. Писали, что он единственный, кто может составить конкуренцию Сирину. Высоко оценили роман Бунин и Горький.

Это была не просто слава, а знак судьбы. Начинающий автор за три месяца без особых усилий создал дивный завораживающий текст, от которого невозможно оторваться. «Вечер у Клэр» — это рассказ о жизни юноши, который в шестнадцать лет был втянут в вихрь российской смуты. Но центр повествования не в этом, а во внутренней реакции героя на внешние события. Лейтмотивом через весь текст проходит романтическая любовь героя к француженке Клэр, живущей в Париже, его прекрасной даме. Люди влюбляются, перестают любить, влюбляются вновь. Но есть люди, которые всю жизнь живут только одной привязанностью. Это их живительный источник. Для них он дороже всего на свете.

Такова любовь героя романа. Лишь она помогла ему выжить. Поражает мастерство автора. В искусной словесной ткани повествования незаметно ставятся сложнейшие психологические проблемы взаимосвязи жизни, смерти и любви.

Писательская судьба Газданова была сложной. Он очень медленно расставался с тоской по родине. Покидал ее поэтапно, простившись с матерью в Харькове с родной землей в Крыму с первой любовью в «Вечере у Клэр» с воспоминаниями о Гражданской войне в «Призраке Александра Вольфа».

На этом романе следует остановиться особо.

Между прошлым и будущим существует щель, куда бессмысленно ускользает вся наша жизнь. Все в человеке протестует против этого неумолимого закона. Каждый человек — исключителен, неповторим, многообразен — целый мир, который вдруг исчезает, проваливается в бессмысленную непостижимую прорву, в вечное ничто. Когда Толстой однажды осознал это — он стал другим человеком. Исчез великий писатель — появился религиозный мыслитель.

«Призрак Александра Вольфа» — роман о неизбежности смерти и неумолимости судьбы.

Роман начинается и кончается выстрелом. Тот же прием — в пушкинском «Выстреле». Но у Пушкина все зависит от свободы человеческой воли: захочу — убью, захочу — помилую. У Газданова человеческая судьба изначально детерминирована. Герою суждено убить одного человека. Но вначале он не убивает этого человека, а заставляет его, сам того не желая, увидеть страшное обличие смерти. Смерть поселяется в нем и постепенно пожирает его душу. Человек начинает служить демону, превращается в живого мертвеца, и смерть его от руки героя — уже не смерть, а избавление.

Газданов был очень скрытным человеком. О себе говорить не любил. Поэтому нам крайне мало известно о его личной жизни. Современники описывают его по-разному. Он часто бывал бескомпромиссен и прямолинеен, чем нажил немало врагов. Писатель В. Яновский, желчный и недоброжелательный мизантроп, в своих мемуарах «Елисейские поля» изобразил эмигрантских писателей, своих современников, так, словно это ему в глаз попал осколок зеркала троллей. Газданова он невзлюбил после того, как не сумел получить для своего издательства «Парабола» рукопись его первого романа. Вот он и отомстил ему, описав писателя со злым сарказмом: «Газданов, маленького роста, со следами азиатской оспы на уродливом большом лице, широкоплечий, с короткой шеей, похожий на безрогого буйвола, все же пользовался успехом у дам. В литературе основным его оружием, кроме внешнего блеска, была какая-то назойливая, перманентная ирония, опустошенный и опустошающий скептицизм». Интересно, что незаурядность Газданова чувствуется даже в этом враждебно-карикатурном изображении.

Друзья описывали Газданова совершенно иначе. Вот как запечатлел для нас его духовный облик собрат Газданова по масонской ложе «Северная звезда» Александр Осипович Маршак: «Газданов был человеком благороднейшим и корректным, настоящий аристократ. Он был прекрасным рассказчиком и обладал поразительной памятью. Казалось, что он знал наизусть не только своего любимого Пушкина, но и все стихотворения своих любимых поэтов. Поэзия, — говорил он, — есть высочайшая форма писательства. Он всегда был в прекрасном расположении духа, никогда не раздражался; он не был подавлен даже в течение двух последних недель своей болезни и никогда не жаловался на боль».

В годы войны Газданов и его жена-гречанка оставались в оккупированном немцами Париже. В своей квартире супруги Газдановы укрывали евреев и переправляли их в безопасное место. С 1942 года писатель принимал активное участие в движении Сопротивления, вступил в партизанскую бригаду, созданную советскими военнопленными. Редактировал подпольный журнал, издавал информационные бюллетени.

С 1953 года и до конца жизни Газданов возглавлял отдел новостей на радиостанции «Свобода».

Все, кто знал Газданова лично, отмечали его тягу к здоровому образу жизни. Он был абсолютным трезвенником, активно занимался спортом. Но при этом выкуривал по две пачки сигарет в день. Он, как и Иосиф Бродский, даже не пытался отказаться от вредной привычки. Как и он, утверждал, что без сигарет не может писать.

В 1970 году у Газданова обнаружили неоперабельный рак легких. Он стойко переносил смертельную болезнь. Одна только жена знала, как тяжело ему было. Гайто Газданов скончался накануне своего 68-летия, 5 декабря 1971 года, в Мюнхене. Похоронен в любимом им Париже, на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Книги писателя стали издаваться на родине в самом начале перестройки. Российский читатель встретил их с восторгом. В Москве в 1998 году было создано «Общество друзей Гайто Газданова», которое занимается изучением творчества писателя и популяризацией его произведений в России и за рубежом. Роман «Вечер у Клэр» включен в школьные программы.

Мандельштамовская триада

Три Мандельштама вписаны в скрижали российской поэзии. Они не были родственниками. Их объединила общность национальности, принадлежность к русской культуре, безоглядная влюбленность в поэзию, поэтический дар (хоть и разного масштаба) и трагичность судьбы. Имена их стоят рядом в длинном мартирологе погибших русских поэтов.

Первый Мандельштам

Для меня отношение к Осипу Мандельштаму такой же критерий интеллигентности, как и отношение к Пушкину, но сразу оговорюсь, что гением я его не считаю при всей огромности моей любви к нему. Мандельштам сознательно и целеустремленно хотел остаться на земле и, слава Богу, остался. «Попробуйте меня от века оторвать, — ручаюсь вам, себе свернете шею».

Но гениальность это нечто совсем иное. Это прорыв или в рай, или в ад. Гениален Лермонтов. Он слышит «ангелов полет». У него «звезда с звездою говорит». Впрочем, гениальность — это еще не совершенство и не всегда благо. Есть темные гении. Они прорываются в преисподнюю и видят то, что человек видеть не должен. Тот же Лермонтов, Гоголь, Достоевский.

Осип Мандельштам — самый точный ориентир в необозримом океане поэзии. Он и великий глашатай своей эпохи, и великий новатор, который подвел черту подо всем, что сделали его предшественники. После него подобную революцию в поэзии совершил только Бродский.

Поражает свобода, с которой Мандельштам обращается со стихом. Несущий каркас стихотворения облегчен до предела. Нет словесных подпорок. Убрано все, что могло бы встать между поэтом и читателем. Мысль свободно гуляет по стиху, как ветерок по саду. Магия слова у Мандельштама — это обостренное чувство естественности, обеспечивающее уникальность его стиха. Первый его сборник назывался «Камень». Название указывает на то, что поэт по природе своей является и скульптором, и строителем.

У Мандельштама каждое слово живет, дышит и само выбирает свое языковое воплощение. Существует явная связь между внешней угнетенностью поэта и его неограниченной творческой свободой. Возможно, это объясняется силой равновесия, на которой зиждется мир. Лишь тот, кто ничего не имеет, может считать себя подлинно свободным. Так свободен, как Мандельштам, может быть лишь тот, кто «отщепенец в народной семье», на кого набросился «век-волкодав». Мандельштам жил в атмосфере непрерывного кошмара, предельного напряжения всех нравственных сил, в тревожном ожидании все новых бедствий и потрясений. Он был максималистом в своем отношении к поэзии и жизни, и жизнь платила ему таким же максимализмом: если нищета, то уж беспросветная, если изоляция, то полная, если вражда государственных органов, то беспощадная, доводящая до потери рассудка и полной гибели.

Несчастье Мандельштама заключалось в том, что «вооруженный зрением узких ос», он все видел и все понимал, всей кожей ощущая насыщенную смертью атмосферу. Но именно он, фанатически преданный правде искусства, дал нам подлинное представление о правде жизни в эпоху величайшего монстра всех времен и народов, которому лишь этот слабый больной человек осмелился бросить вызов.

А мне почему-то особенно жаль, что ему выпало так мало женской любви. Конечно, у него была замечательная жена, его ангел-хранитель. Но Надежда Яковлевна была подругой, а не возлюбленной. Не ей посвящены его лучшие любовные стихи:

Чуя грядущие казни, от рева событий мятежных

Я убежал к нереидам на Черное море,

И от красавиц тогдашних, от тех европеянок нежных,

Сколько я принял смущенья, надсады и горя.

Одной из этих «европеянок» была Мария Сергеевна Петровых — сама превосходный поэт. Ей Мандельштам посвятил стихотворение «Мастерица виноватых взоров» — шедевр европейской лирики. Его любовь, увы, осталась безответной.

Анатолий Якобсон, друживший с Петровых, рассказывал, что однажды он спросил у нее:

— Мария Сергеевна, а почему вы не ответили на чувство такого поэта, как Мандельштам?

— Знаете, Толя, — ответила она, — мне было абсолютно все равно, какой он поэт. Он мне был неприятен и как человек, и как мужчина, и этого ничто не могло изменить.

Известно ведь, что женщины любят не за что-то, а почему-то.

Второй Мандельштам

Юрий Мандельштам известен не только как поэт русской эмиграции, но и как литературный критик. Сотрудничал почти во всех эмигрантских журналах. Был безгранично предан Ходасевичу. Сидел, как пес, у его ног, когда тот впадал в депрессию. После смерти Ходасевича возглавил критический отдел газеты «Возрождение».

Он не был поэтом высшего класса. Высшее искусство поэзии, заключающееся в способности придавать словам максимальную выразительность, ему не давалось. Стихотворение живет особого рода энергией. Если она слаба, то никакие ухищрения не смогут обеспечить ему необходимую цельность. Оно будет зиять риторическими пустотами, которые нечем заполнить. В поэзии Юрия Мандельштама такой энергии немного, но есть и у него стихи, без которых антология российской поэзии XX века была бы неполной.

Хотя бы вот это:

Ну что мне в том, что ветряная мельница

Там на пригорке нас манит во сне?

Ведь все равно ничто не переменится

Здесь, на чужбине, и в моей стране.

И оттого, что у чужого домика,

Который, может быть, похож на мой,

Рыдая, надрывается гармоника, —

Я все равно не возвращусь домой.

Язвительно-прямой, беспощадный в оценках Ходасевич не очень высоко ценил стихотворные опыты своего молодого друга. «Поэтика Юрия Мандельштама светится отраженным светом, живет не своими, а лишь усвоенными приемами», — констатировал он, но при этом отметил, что Мандельштам «формально богаче, разностороннее многих его сверстников» и выделяется на их фоне «истинно поэтическим душевным складом», а в его стихах «чувствуется воля к непринужденности и широте письма».

Согласно воспоминаниям современников, Юрий Мандельштам был человеком высокообразованным, блестяще владел пятью языками. Еще в гимназии читал мировую классику на языке оригиналов. Внимательные глаза, правильные, хоть и неброские черты лица, тихая медлительная речь придавали его облику выражение задумчивой меланхолии. Он больше любил слушать, чем говорить, и жил в мире поэзии — единственно для него возможном.

Огромную роль в его жизни сыграло знакомство с семейством композитора Игоря Стравинского, проживавшим с начала тридцатых годов Париже. В этой веселой дружной семье было четверо детей. В старшую дочь Стравинского Людмилу (Мику) и влюбился Юрий Мандельштам. Влюбился — не то слово. Рухнул в эту любовь, как в пропасть. Мика Стравинская, хрупкая, порывистая, наделенная волшебным обаянием, была дивно хороша. Ее щеки украшал румянец, который ей очень шел. Увы, это был зловещий признак чахотки. Чтобы жениться на Мике, Юрий крестился — таково было условие ее отца Игоря Федоровича. Свадьба состоялась в 1935 году, а через три года Людмила умерла, не дожив и до тридцати лет. Юрий остался один с маленьким ребенком на руках. Жену свою он любил даже больше, чем поэзию, и после ее смерти погрузился в слепое отчаяние. Долгое время лишь необходимость заботиться о маленькой дочери привязывала его к жизни. Впрочем, постепенно к нему вернулся присущий его натуре оптимизм:

Тебя здесь нет, а я еще живу,

Но тишину твою и безмятежность

Каким угодно словом назову,

Но лишь не тем, в котором безнадежность.

Грянула война. Немцы заняли Париж. Юрий Мандельштам мог уехать, но решил остаться. Он боялся потерять работу, боялся за малышку дочь. К тому же, как и многие в то время, считал, что все как-нибудь обойдется.

Вечером 10 марта 1942 года, после наступления комендантского часа, пришедшие с проверкой французские полицейские не обнаружили Мандельштама в его квартире — он спустился к приятелю, жившему этажом ниже. Разумеется, нужно было немедленно бежать, но по свойственному ему простодушию он этого не сделал. На следующее утро пошел в префектуру отметиться и домой уже не вернулся.

Юрий Владимирович Мандельштам умер 15 октября 1943 года в концлагере, в польском местечке Яворжне.

Третий Мандельштам

Солнечным весенним днем Марк Мазья, коренной петербуржец, литератор с абсолютным поэтическим слухом, сам нею жизнь писавший стихи, дарил мне Петербург Достоевского. Мы вдоволь находились по черным лестницам и дворам-колодцам, похожим на мрачные, устремившиеся ввысь туннели, сохранившие странное очарование былых времен. «Петербург Достоевского, — считал Марк, — это монстр, наделенный своеобразной прелестью и обладающий магическим влияниям на души людей. Это оазис, возникший на мерзлой земле, который был не только соучастником преступлений, но и соавтором многих безумных идей и теорий». Мне повезло: о таком гиде, как Марк, можно было только мечтать.

— Хочешь увидеть могилу Мандельштама? — спросил Марк, когда мы вышли из парадной дома, где проживала старуха-процентщица.

— Шутишь? — удивился я. — Мандельштам умер от дистрофии в декабре 1938 года и зарыт в общей яме с другими таким же несчастными. Его могилы не существует.

— Да не Осипа Эмильевича, а Роальда Чарльзовича, — улыбнулся Марк.

— Роальда? Ну конечно, хочу.

Я уже был знаком со стихами этого удивительного поэта, опубликованными в альманахе «Аполлон-77» Михаила Шемякина.

И вот мы в Автово, на кладбище Красненькое, названном гак потому, что рядом протекает речушка с одноименным названием. Марк идет быстро. Думаю, что эту могилу он мог бы найти с завязанными глазами.

Серебрятся на солнце деревья, еще не успевшие обрести листву. Пахнет набухшими почками и сырой землей. Прямо перед нами, под сенью двух деревьев, могильный холмик с грубо сработанным крестом. На нем табличка:

МАНДЕЛЬШТАМ РОАЛЬД ЧАРЛЬЗОВИЧ 1929–1961

АРЕФЬЕВ АЛЕКСАНДР ДМИТРИЕВИЧ 1931-1978

Я интересуюсь, кто такой Арефьев, и почему он здесь…

— Художник, — лаконично говорит Марк.

— Хороший? — задаю глупый вопрос.

— Очень хороший и один из ближайших друзей Роальда. Арефьев умер в эмиграции в Париже в 1979 году. В своем завещании просил, чтобы его прах перенесли на родину, когда это станет возможным, и захоронили в одной могиле с Роальдом Мандельштамом. Его волю удалось осуществить только в минувшем году.

Со временем Роальда Мандельштама вновь «уплотнили». В 1998 году в Санкт-Петербурге умер еще один из его друзей, художник Рихард Васми, также пожелавший найти вечное упокоение в его могиле.

В 2012 году крест на тройной могиле сменил памятник. Строгий черный камень, а вокруг нагромождение деревянных чурбаков, которые легко использовать для душевных излияний вокруг вкопанного в землю небольшого столика. Здесь всегда много цветов. Видно, что любители живописи и поэзии это место любят и часто посещают, чтобы вдали от мирской суеты помянуть трех друзей: двух замечательных художников питерского андеграунда и одного поэта-изгоя.

* * *

Судьба петербургского поэта Роальда Мандельштама удивительна и страшна. Его отец Чарльз Горович родился в еврейской семье, эмигрировавшей в Соединенные Штаты из России еще до революции. Родители Чарльза, плохо адаптировавшиеся в Америке, дома говорили только по-русски и сумели привить своему единственному ребенку любовь к стране, которую он никогда не видел. С годами это чувство лишь усугубилось.

Великолепно сложенный, с широкой грудной клеткой и длинными руками, Чарльз идеально подходил для бокса, и даже стал чемпионом какого-то штата в легчайшем весе. Успешно окончил колледж. Впереди маячила перспектива приличной карьеры, но его душа рвалась в Советский Союз, дабы поучаствовать в строительстве лучезарного будущего.

В 1926 году эта мечта осуществилась. Вначале все шло хорошо. Власти разрешили новому гражданину СССР поступить в Ленинградский технологический институт. Он стал выступать на ринге. Одержав ряд побед, получил звание мастера спорта.

В 1931 году Чарльз женился на Елене Иосифовне Мандельштам. У них родился сын, которого назвали Роальдом и честь знаменитого путешественника Роальда Амундсена, весьма популярного тогда в Советском Союзе.

Но бывшему гражданину США, носящему имя Чарльз, да к тому же еврею, не суждена была спокойная жизнь. Вскоре после рождения сына он был арестован и отправлен на несколько лет в лагеря, а затем в ссылку в Казахстан.

Когда началась война, Елена Иосифовна отправила сына в Казахстан к отцу, и он, таким образом, избежал блокады.

В Ленинград Роальд смог вернуться лишь в 1947 году. После успешного окончания школы поступил в Политехнический институт. Тогда и грянула беда. Он заболел, и вердикт врачей был ужасен: костный туберкулез. От этой болезни нет спасения. Какая уж тут учеба.

* * *

Он жил в узкой и длинной, похожей на гроб, комнате на Садовой у Калинкина моста, под самой крышей. Чем не мансарда? Но ведь Ленинград это не Париж с его теплым климатом. С костным туберкулезом и астмой в таком месте жить совсем не весело.

Мебели в этой комнате почти не было. Зато были книги. Много книг. Он редко выходил из дома. Лежал в кровати и писал. Исписанные листки падали на пол, накрывая его белым саваном. Чтобы избавиться от чудовищной боли, принимал лошадиные дозы морфия, иначе не смог бы думать и сочинять. Морфий был его единственным спасением. Его руки были исколоты как у профессионального наркомана.

Да он и был им — не по своей воле, конечно. Морфий ему доставала сестра, работавшая лаборанткой в аптеке. Деньги на жизнь давала мать, отрывавшая какие-то крохи от своей жалкой пенсии. Кое-что присылал отец из Казахстана. Помогали, чем могли, друзья-художники.

Роальд Мандельштам не имел ничего общего с поэтическим дискурсом своего времени. Идеал поэта-гражданина был ему чужд. Он жил в ином измерении. Его поэзию питали родники Серебряного века и античного мира. Но именно он стоит у истоков ренессанса ленинградской поэтической школы 60-80-х годов. В его творчестве наличествовали все основные компоненты подпольной петербургской культуры за двадцать лет до ее расцвета. Вот некоторые из них.

Творческая изоляция: поэт разговаривает сам с собой, а мир подслушивает.

Тяга к мировой культуре.

Отношение к языку как к исключительно гибкому и самодостаточному вершителю творческого процесса.

Ну и тема Петербурга, конечно. Поэты ленинградской школы никогда не прекращали попыток выразить в стихах его тайную метафизическую сущность.

Стихи Роальда Мандельштама опровергают установившиеся представления о том, какой должна быть поэзия. На первый взгляд, они искусственны и безжизненны, с вполне традиционным набором романтических штампов. Местами даже примитивны с точки зрения поэтической техники и вкуса. Но это только на первый очень поверхностный взгляд. Попробуйте в них вчитаться, и вы почувствуете, какой магнетической силой они обладают. Их волшебная магия взрывает традиционную поэтику, которую они внешне соблюдают.

Нелепо, конечно, отрицать громадное влияние на творчество Роальда Мандельштама поэтов Серебряного века и античной культуры. Он ведь был книжным мальчиком, узником своей «мансарды». Но он в то же время обладал талантом особого рода, позволяющим превращать в свое все чужое.

Поэзия Мандельштама в значительной своей части урбанистическая. Его городской пейзаж визуален, колоритен и выразителен, что отчасти объясняется творческими связями поэта с художниками-авангардистами шестидесятых годов.

В целом мире не сыщешь белее ночей,

Мостовых не найдешь горячей.

А в ночи безотрадней домов не найти,

Перевитых в ночные пути…

В эти черные окна, лишь гаснет заря,

Наливается свет фонаря.

А в пустой тишине запоздалый трамвай

Да собачий серебряный лай.

Тема трамвая, разумеется, навеяна Гумилевым.

Алый трамвай

Сон оборвался. Не кончен.

Хохот и каменный лай.

В звездную изморозь ночи

Выброшен алый трамвай.

Пара пустых коридоров

Мчится один за другим.

В каждом — двойник командора —

Холод гранитной ноги.

— Кто тут?

— Кондуктор могилы!

Молния взгляда черна.

Синее горло сдавила

Цепь золотого руна.

Где я? (Кондуктор хохочет.)

Что это? Ад или рай?

— В звездную изморозь ночи

Выброшен алый трамвай!

Кто остановит вагоны?

Нас закружило кольцо.

Мертвый чугунной вороной

Ветер ударит в лицо.

Лопнул, как медная бочка,

Неба пылающий край.

В звездную изморозь ночи

Бросился алый трамвай!

Сравнивая «Алый трамвай» с «Последним трамваем» Гумилева, Роальда Мандельштама часто упрекают в подражательстве. Это не так. Мандельштамовский текст абсолютно самостоятелен, а местами даже ярче и выразительней, чем у Гумилева. Он более сжат, не перегружен реминисценциями и поэтому сильнее действует на воображение.

Петербург в стихах Мандельштама предстает страшным, загадочными и чарующим, как медный облик его основателя. От него веет апокалипсисом:

Дремучий ветер схватил

Наш край, где площади, как ступы,

И молча трупы золотил —

Луны тускнеющие трупы.

И шелест крыл от птичьих стай,

И на знакомые ограды,

Кружась, летит вороний грай,

Как черный призрак снегопада.

А как ревут колокола, —

Их рвет предсмертной, медной рвотой,

Как будто дохнут на колах

У острых звонниц бегемоты.

Какая величественная и жуткая картина! Какая инфернальная сила образов!

А вот мое любимое, о мертвом городе:

— Почему у вас улыбки мумий,

И глаза, как мертвый водоем?

— Пепельные кондоры раздумий

Поселились в городе моем.

— Почему бы не скрипеть воротам?

— Некому их тронуть, выходя:

Золотые метлы пулеметов

Подмели народ на площадях.

Этот хилый и больной человек обладал крылатой душой. Его дар, лишенный земной тяжести, обеспечивал его стихам неземную легкость. Основное достоинство его музы в магическом обаянии и стремительной поступи. Природное же дарование его не поддается критическому анализу, ибо выходит за пределы поэтического искусства. Вдохновение Роальд Мандельштам черпал не из образов, созданных разумом, и не из жизненного опыта, которого у него не было, а из тоски по мировой культуре и тяги к прекрасному, существующему в ином измерении, в небесном Эльдорадо, которое он обживал. Его искрометные тексты, поражающие блеском необычайных метафор, привлекают удивительной свежестью. Они вне реальной жизни, ибо их сфера не грубый земной, а высший небесный мир. Почему же его пронзительные стихи нам так близки? Потому что через призму небесного мы ярче видим и понимаем земное.

Интересно, что у Роальда Мандельштама нет любовной лирики. Мы ничего не знаем о его женщинах. По-видимому, он их избегал, возможно, из-за болезни. Ему приписывают фразу: «Если бы Беатриче была женой Данта, разве он сумел бы написать „Божественную комедию“».

* * *

При жизни Роальду Мандельштаму не удалось напечатать ни единой строки. Это понятно. Какая уж там печать. Даже вообразить трудно, что кто-то мог писать такие стихи в Ленинграде пятидесятых годов прошлого века. Архив Роальда Мандельштама сожгла после его смерти сестра, убоявшись чего-то. Но в этом случае подтвердился далеко не бесспорный булгаковский постулат: рукописи не горят.

Наследие поэта спасли для нас его друзья. Это был тесный круг художников питерского андеграунда, картины которых столь же немыслимо было увидеть на официальных выставках, как стихи Роальда Мандельштама в печати: Александр Арефьев, Рихард Васми, Родион Гудзенко, Валентин Громов, Шалом Шварц, Вадим Преловский. Все они встретились мальчишками в послевоенном Ленинграде, в училище при Академии художеств и подружились на всю жизнь. И все стали членами «Ордена нищенствующих живописцев», созданного Александром Арефьевым и скульптором Михаилом Войцеховским в 1948 году по аналогии со знаменитым «Орденом нищенствующих рыцарей», основанным в Иерусалиме в XII веке, более известным как орден тамплиеров. «Визитной карточкой» тамплиеров были два всадника, скачущих на одном коне. Это означало, что орден настолько беден, что его рыцари вынуждены делить одного коня на двоих. Для молодых авангардных художников «Орден нищенствующих живописцев» означал отказ от конформизма с советскими могильщиками культуры.

Роальд Мандельштам был Орфеем этого замечательного содружества художников. Ему было шестнадцать лет, этому мальчику, когда он пришел в однокомнатную квартиру Рихарда Васми, где собрались художники, такие же юные, как он сам. Маленького роста, худой, взъерошенный, с огромными темными глазами на бледном лице, он стал читать стихи, и они слушали, как завороженные. С тех пор он стал для них своим — единственный поэт среди художников. Они встречались сначала у Васми, а потом, когда Роальд уже не выходил из дома, в его тесной комнатушке. Веселились, пили водку, до хрипоты спорили, читали стихи. Мандельштам принимал во всем участие лежа в постели, но свои стихи всегда читал стоя, и их всегда слушали в благоговейном молчании.

А между тем вся эта пестрая компания изначально была «под колпаком» тайной полиции. Пришло время, и начались аресты и высылки. Нелегкая им всем досталась доля.

Александр Арефьев. В живописи искал выразительных форм, был чужд формализму, целиком исходил из реальности. Стиль сжат и выразителен. Его маленькие по размеру холсты обладают мощным духовным зарядом благодаря интенсивности выражения. Он любил изображать петербуржцев в повседневной жизни, а также такие урбанистические символы, как мосты, дворы и глухие брандмауэеры. В Петербург он заходил как в дом, но не с парадного, а с черного входа. В 1948 году исключен из художественной школы. В 1953 году исключен из медицинского института. Провел три года в лагерях. Умер в 47 лет в эмиграции, во Франции.

Рихард Васми. Его творческая манера отличается подчеркнуто жестким линеарным рисунком и декоративным цветом. Работал в жанрах пейзажа, портрета, натюрморта. Мастер исторических композиций. Был исключен из архитектурного техникума, но власти нашли применение его способностям. Васми было доверено клеить коробки на картиной фабрике.

Владимир Шагин. Его работы выставляются сейчас в Третьяковке. Власти позаботились о здоровье такого талантливого человека, и с 1961 по 1968 год он находился на принудительном лечении в психбольнице.

Шалом Шварц. Долгие годы работал маляром, а его картины выставлялись тем временем на международных выставках в Париже и Берлине.

Вадим Преловский. Повесился в 1954 году.

В 1952–1954 годах в мандельштамовскую «мансарду» часто захаживал композитор Исаак Шварц. Он даже хотел, чтобы поэт написал либретто к задуманной им опере по роману Тургенева «Накануне». Этот замысел не был реализован. Исаак Шварц, чей отец был репрессирован и расстрелян и 1938 году, был поражен «крамольными» речами, которые велись в окружении Роальда, и благоразумно поспешил отчалиться от него. Но стихи поэта Шварц сразу оценил и полюбил на всю жизнь. Спустя много лет он вспоминал: «Отличительная черта его жизни — внутреннее колоссальное богатство и жуткий контраст с внешней оболочкой. Такая убогость внешней оболочки и такой богатейший внутренний мир. Вот такого контраста я действительно не встречал никогда. Этим для меня Роальд Мандельштам очень дорог. В этом тщедушном человеке было столько внутреннего духа. Очень сильный был характер, несмотря на такую внешнюю слабость мышечную, сила духа была мощнейшая».

Роальд Мандельштам не скрывал своих мыслей о советской власти, которую ненавидел и презирал. В органах безопасности об этом знали, но в то время как его друзья-художники регулярно вызывались на допросы, Роальда никто не трогал. Когда был арестован Роман Гудзенко, следователь, майор КГБ сказал ему:

«Мы даже его не вызываем, он скоро сам сдохнет, это дерьмо! Мы даже не вызывали его по вашему делу, Родион Степанович, он и так сдохнет, его вызывать нечего. Он труп!»

В 1956 году Роальд Мандельштам умер в первый раз. Он попал в больницу в таком тяжелом состоянии, что врачи заранее оформили свидетельство о его смерти. Но он выжил тогда благодаря друзьям и стихам. Копию же этого свидетельства получил и с гордостью всем показывал.

Во второй и последний раз он умер в январе 1961 года в больнице, от кровоизлияния в кишечнике. В последние месяцы его жизни с ним общался поэт Анри Волохонский. «Он высох совершенно, — вспоминает Волохонский, — два огромных глаза, тонкие руки с большими ладонями. От холода укрыт черным пальто, а вокруг пара книг и много листочков с зачеркнутыми стихами, потом опять переписанными».

Ну а потом последний путь. Лошадь с санями и гробом и бредущие за ней две фигуры в валенках: Арефьев и сестра. Зима была лютая. Могильщикам тяжело было копать, и они ругались вполголоса. Арефьев пообещал им две дополнительные бутылки водки.

«Он нигде в жизни не комплексовал о своем маленьком росте, настолько он был великий человек. И так возвышался над всеми своим остроумием и своими репликами и никогда и нигде не уронил своего поэтического достоинства», — написал о нем впоследствии Арефьев.

А если вы хотите узнать, что думал Роальд Мандельштам о жизни, то вот:

Когда я буду умирать

Отмучен и испет,

К окошку станет прилетать

Серебряный корвет.

Он бело-бережным крылом

Закроет яркий свет,

Когда я буду умирать

Отмучен и испет.

Потом придет седая блядь,

Жизнь с гаденьким смешком —

Прощаться.

— Эй, корвет, стрелять!

Я с нею незнаком.

Могучим басом рухнет залп,

И старый капитан

Меня поднимет на шторм-трап,

Влетая в океан!

Тетрадь в клеенчатой обложке

Горький мучительно умирал на подаренной ему Сталиным даче в Горках. Агония длилась несколько дней. Утром 18 июня приехали Сталин, Ворошилов и Молотов. Сталин вошел хозяйской походкой. Задержался в столовой. Здесь было многолюдно. Ему это не понравилось. Раздраженно спросил Крючкова: «Зачем столько народу? Кто за это отвечает? Вы хоть знаете, что мы можем с вами сделать?» И совсем разозлился, увидев постную физиономию шефа НКВД Генриха Ягоды. «А этот зачем здесь болтается? Убрать!»

Наведя порядок, зашел в спальню. Горький лежал с закрытыми глазами. Хрипел, натужно дышал. Лицо, уши и кисти его рук уже посинели. Сталин молча смотрел на него темными глазами. Вдруг произошло неожиданное. Горький очнулся и узнал посетителя. Даже попытался приподнять голову с подушки. Сталин жестом остановил его. Сказал: «Что это вы болеть надумали, Алексей Максимович. Поправляйтесь скорее. А, быть может, в доме найдется вино, — мы бы выпили за ваше здоровье по стаканчику». Горький с трудом произнес: «Спасибо, Иосиф Виссарионович». Принесли вино. Все выпили и даже Горький пригубил рюмку. Уходя, уже в дверях, Сталин помахал Горькому рукой.

Ночью разразилась гроза. Деревья в саду раскачивались и глухо шумели. Утром, когда гроза закончилась и наступила рассветная тишина, Горький умер. Вскрытие произвели тут же на месте, у еще теплой кровати, прямо на столе. Опытные врачи действовали быстро — никаких эмоций. Знаменитый пациент стал для них просто трупом. Вскрыли тело. Помыли внутренности. Зашили разрез простой бечевкой. Мозг положили в ведро. Крючков лично отнес его в машину и отвез в Институт мозга.

В медицинском заключении говорилось, что смерть Горького наступила в результате паралича сердца и дыхания. Иными словами, пациент умер, оттого что умер. Этот документ подписали такие медицинские светила, как профессора Ланг, Левин, Плетнев, Кончаловский и Сперанский. Сомневаться в их компетентности не было никаких оснований.

Горького лечили семнадцать лучших врачей страны, но «под секиру фараона» попали лишь двое: Левин и Плетнев. Правда, на скамье подсудимых оказался еще один врач — И. Н. Казаков, но его роль на процессе свелась к тому, чтобы помочь прокурору Вышинскому разоблачить подлинных убийц писателя: профессоров Левина и Плетнева.

Почему главными обвиняемыми стали именно они? Не судили же профессора Георгия Ланга, под тщательным врачебным наблюдением которого много лет находился Горький. Кстати, имена Ланга и Левина стоят в газете «Правда» от 6 июня 1936 года под первым сообщением о его болезни. Не был принесен в жертву молоху и Сперанский, знаменитый ученый-патофизиолог, в то время как не менее известные профессора Плетнев и Левин попали в его медленные челюсти.

Плетнев Дмитрий Дмитриевич. Происходил из старинного дворянского рода. По праву считался классиком советской кардиологии. С 1932 года возглавлял Институт функциональной диагностики и экспериментальной медицины, был не только превосходным врачом, но и видным ученым. Его труды по инфекционным болезням не утратили своего значения и сегодня. Занимал пост председателя Московского общества терапевтов, был главным редактором журнала «Клиническая медицина». В круг его пациентов входили многие крупные сановники Кремля. Некоторые из них обязаны ему жизнью. Кроме того, он выступал с блестящими лекциями на научных съездах и симпозиумах не только в России, но и за рубежом. Казалось, что кому-кому, а Плетневу уж точно нечего бояться.

Левин Лев Григорьевич. Выдающийся врач-терапевт. Профессор. Главный консультант Лечебно-санитарного управления Кремля. На протяжении многих лет был лечащим врачом Ленина, Дзержинского, Молотова и других видных деятелей партии и правительства. Правнуком профессора Левина был Владимир Высоцкий.

В том, что сталинская секира обрушилась именно на них, был свой резон. В ночь на 9 ноября 1932 года застрелилась жена Сталина Надежда Сергеевна Аллилуева. Но как сообщить народу такое? В Кремле быстро сварганили версию о том, что Аллилуева внезапно скончалась от острого приступа аппендицита. Фальшивое медицинское заключение о ее смерти предложили подписать трем авторитетным медикам: Анне Каннель — главному врачу Кремлевской больницы, и профессорам Левину и Плетневу. Все трое отказались по этическим соображениям. Но для Сталина этики вообще не существовало. Он, придерживавшийся постулата: «кто не со мной, тот против меня», никогда ничего не забывал и не прощал. «Месть, — сказал он как-то, — это блюдо, которое следует подавать в холодном виде». Трое строптивцев были обречены, хотя этого и не знали. А Сталин просто выжидал. К чему спешить, если намеченные жертвы никуда не денутся. Ждать он умел как никто.

Анна Юлиановна Каннель умерла перед самым началом Большого террора, что, по-видимому, избавило ее от страданий. Расправиться с Плетневым было непросто. Вначале следовало запятнать его доброе имя, дискредитировать в глазах советской и западной общественности. Иными словами, пришить ему такое преступление, которое во все времена считалось самым позорным. Йозеф Геббельс говорил: «Ложь должна быть примитивной — тогда люди непременно в нее поверят». К этому можно добавить, что она должна быть также нелогичной и неправдоподобной, тогда вера в нее будет особенно крепкой.

И вот в газете «Правда» от 8 июня 1937 года публикуется анонимная статья под броским названием: «Профессор — насильник, садист». Некое бойкое перо подробно описало «зверское насилие», совершенное профессором Плетневым над «пациенткой Б.». Эта Б. была внештатным корреспондентом какой-то провинциальной газетенки и, как потом выяснилось, штатным агентом НКВД. В письме, опубликованном в «Правде», есть пассажи, свидетельствующие о том, что у этой дамочки явно «крыша поехала». Ну, вот, например: «Будьте прокляты, подлый преступник, наградивший меня неизлечимой болезнью, обезобразивший мое тело, искусавший мою грудь».

Это ж надо придумать такое. К пожилому профессору, всемирно известному ученому, приходит на прием пациентка, а он, подобно Джеку Николсону, превращавшемуся в волка-оборотня в знаменитом фильме, с похотливым ревом набрасывается на беззащитную жертву и кусает ее грудь. Статья в «Правде» была сигналом. Началась травля заболевшего нервным расстройством от этого кафкианского ужаса человека.

Профессор Раппопорт, в будущем «убийца в белом халате», к которому эта самая Б. явилась однажды на прием, так ее описал: «Внешность Б. отнюдь не вызывала никаких сексуальных эмоций и даже не ассоциировалась с такой возможностью. Это была женщина лет сорока, с удивительно непривлекательной и неопрятной внешностью, с космами плохо причесанных волос и пухлым смуглым лицом с толстыми губами. Один вид этой женщины вызывал желание поскорее освободиться от ее присутствия. И вдруг оказалось, что она и есть та самая гражданка Б. — „девственная жертва“ похоти профессора П., „насильника и садиста“. Узнав об этом, я сказал, что кусать ее можно было только в целях самозащиты, когда другие средства самообороны от нее были исчерпаны или недоступны».

Профессор Плетнев был арестован и предстал перед судом как насильник и садист. Он и его друзья ждали самого худшего, но приговор оказался на удивление мягким: два года тюрьмы условно. Все были поражены гуманностью советского правосудия, но хождение профессора Плетнева по мукам только начиналось. Спустя год Плетнев вновь был арестован по более страшному обвинению. Он, оказывается, вместе с профессором Левиным и доктором Казаковым был повинен в «…сознательном ускорении смерти В. Р. Менжинского, В. В. Куйбышева, Максима Горького и его сына».

Странным, на первый взгляд, кажется то, что даже упоминания о недавнем деле «профессора-садиста», искусавшего грудь своей пациентки, в обвинительном заключении не было. Б. выполнила свою задачу и никого больше не интересовала. В глазах обывателя ученый уже был дискредитирован и ассоциировался с образом «врага народа, способного на любые аморальные поступки, замешанные на животных инстинктах и грязной фантазии»…

Третий Московский процесс

Третий и последний из открытых Московских процессов по делу так называемого антисоветского правотроцкистского блока проходил со 2 но 13 марта 1938 года в самый разгар Большого террора. Главными обвиняемыми были видные в прошлом деятели партии и правительства: член Политбюро Николай Бухарин, которого Ленин назвал в своем завещании «любимцем партии», глава советского правительства Алексей Рыков, бывшие троцкисты Николай Крестинский и Христиан Раковский и другие. Всего 21 человек. Перед судом предстал также нарком внутренних дел Генрих Ягода. Он, как и остальные подсудимые, обвинялся в таких преступлениях, как измена родине, шпионаж, диверсии, вредительство, террор, подрыв военной мощи СССР и т. д.

Ягоде предъявили также обвинение в организации убийства Максима Горького и его сына. Как пособники бывшего шефа НКВД, на скамье подсудимых оказались Крючков — секретарь Горького и агент ГПУ, а также лечившие Горького врачи Левин, Плетнев и Казаков. Вначале Сталин хотел выделить первое в СССР «дело врачей» в отдельный процесс, по решил не устраивать больше таких рискованных спектаклей. Реалии жизни подтвердили его опасения.

На третьем Московском процессе взбунтовался Раковский, отказался от части своих признаний Николай Бухарин, дерзил Вышинскому Ягода, да и другие подсудимые не всегда говорили то, что им было приказано. В дальнейшем «врагов народа» судили конвейером. Без забирающих много времени формальностей.

Согласно мифу, до мельчайших деталей продуманному Сталиным и осуществленному на практике Ежовым, Ягода вызывал врачей в свой кабинет и путем шантажа и угроз заставлял их неправильным лечением сводить в могилу своих именитых пациентов.

Резонный вопрос: почему врачи согласились нарушить клятву Гиппократа и стать преступниками? Ведь ничто не мешало им рассказать о чудовищных замыслах Ягоды своим влиятельным пациентам. Плетнев, лечащий врач Молотова, мог обратиться прямо к нему, а Левин, работавший в Кремле, — даже к самому Сталину. То, что они этого не сделали, лучшее доказательство их невиновности. Эти врачи с безупречной репутацией до ареста и помыслить не могли, что их обвинят в неправильном лечении. Прокурор Вышинский, как не витийствовал, не сумел предъявить суду ни одного доказательства их вины. Тем не менее деморализованные и морально сломленные в ходе предварительного следствия врачи даже не пытались опровергнуть хитросплетения Вышинского и признали, хоть и с оговорками, свою вину. Еще бы! Ведь им была обещана жизнь за «хорошее поведение» на процессе. Из трех «врачей-вредителей» жизнь была сохранена только Плетневу. Лишь ему удалось избежать расстрела в тот год. Но Сталин не забыл о нем.

Профессор Плетнев, осужденный на 25 лет, был расстрелян 11 сентября 1941 года вместе с другими политзаключенными в Медведевском лесу под Орлом накануне вступления в город бронетанковых частей вермахта.

Общеизвестно, что Сталин не любил врачей. Если Ленин не доверял врачам-большевикам, предпочитая лечиться у швейцарских профессоров, то Сталин вообще их на дух не выносил. Всю жизнь им не доверял, поскольку боялся, что его залечат до смерти. От простуды спасался народным средством. Выпивал чай с коньяком, ложился под бурку и потел.

Врачи — и это самая неприятная сторона медицинской профессии — с годами вынуждены сообщать каждому человеку о его здоровье все менее утешительные вести. Вот за это Сталин их особенно ненавидел.

Генрих Ягода

Ключевой фигурой третьего Московского процесса стал Генрих Ягода. Согласно показаниям его секретаря Буланова, Ягода, бывший фармацевт, имел особый шкаф ядов, откуда по мере надобности извлекал драгоценные флаконы и передавал их своим агентам вместе с соответствующими инструкциями.

Бывший шеф НКВД, понимавший, на что обречен, сохранял хладнокровие в ходе всего процесса. Иногда даже вступал в резкую полемику с прокурором Вышинским. На обвинение в шпионаже ответил.

— Нет, в этом я не признаю себя виновным. Если бы я был шпионом, то, уверяю вас, что десятки государств вынуждены были бы распустить свои разведки.

Примечателен также следующий диалог.

Вышинский: Скажите, предатель и изменник Ягода, неужели во всей вашей гнусной и предательской деятельности вы не испытывали никогда ни малейшего сожаления, ни малейшего раскаяния? И сейчас, когда вы отвечаете наконец перед пролетарским судом за все ваши подлые преступления, вы не имеете ни малейшего сожаления о содеянном вами?

Ягода: Да, сожалею, очень сожалею.

Вышинский: Внимание, товарищи судьи. Предатель и изменник Ягода сожалеет. О чем вы сожалеете, шпион и преступник Ягода?

Ягода: Очень сожалею… Очень сожалею, что, когда я мог это сделать, я вас всех не расстрелял.

Из допросов Ягоды следует, что убийство Горького он организовал по приказу Троцкого, а убийство сына Горького Максима по личной инициативе. Ягода утверждал, что решил устранить Максима из-за своей страсти к его жене Тимоше, в интимной связи с которой состоял. О трагической судьбе Тимоши следует рассказать особо.

Тимоша

Надежда Алексеевна Пешкова (урожденная Введенская, но прозвищу «Тимоша») невестка Максима Горького, жена его сына Максима Пешкова, считалась первой красавицей Москвы, что не было преувеличением. Брови вразлет. Чувственные губы. Стремительная походка. Изящество каждого движения. Большие серые глаза с золотистыми и изумрудными точками вокруг зрачков. Тонкие смуглые руки. Но самое главное — сияющая жизнерадостность, очаровывавшая каждого, кто к ней приближался. Пока был жив Горький, ей многие завидовали. После его смерти ее жизнь превратилась в сущий кошмар.

Анна Ахматова как-то сказала: «Наше время даст изобилие заголовков для будущих трагедий. Я так и вижу одно женское имя аршинными буквами на афише». И вывела пальцем в воздухе: «Тимоша».

Откуда появилось это прозвище? Совсем еще юная Надя однажды появилась в гостиной горьковской дачи на Капри и шляпке, из-под которой выбивались короткие завитки ее черных волос. Горький пришел восторг. Сказал восхищенно: «Тимошка, как есть Тимошка». Так в царской России называли кучеров. С легкой руки Горького Надю и стали называть Тимошей. Ей не нужно было прилагать никаких усилий, чтобы нравиться мужчинам. Среди поклонников Тимоши были люди весьма знаменитые и влиятельные.

Сын Горького Максим был ее вторым мужем. От первого она сбежала в брачную ночь. Выскочила в ночной рубашке в окно, поняв, что он ей физически неприятен. Было ей тогда 17 лет. Почти сразу же в ее жизни появился Максим Пешков, с которым она училась в одной гимназии и каталась на коньках на Патриарших прудах. Вместе они уехали к Горькому на Капри, а по дороге поженились в Берлине.

Характер у Тимоши был мягкий, отзывчивый, но способный и на решительные поступки. А вот ее муж Максим был человеком слабовольным и даже инфантильным, к тому же невероятно безответственным. В тридцать лет он походил по интеллекту на тринадцатилетнего подростка. Опекавшим Горького чекистам было совсем не трудно обработать Максима и сделать посредником между советскими властями и отцом. Ягода обещал подарить ему самый лучший автомобиль, вот он и торопил отца с возвращением на родину. К людям Максим Пешков был равнодушен, зато обожал машины и всякие механизмы.

В 1932 году Горький окончательно вернулся на родину. Последующая трагедия его самого и его семьи превзошла самые мрачные опасения. Первым вестником грядущих бед стала смерть любимого сына, скончавшегося в мае 1934 года от воспаления легких… Смерть настолько нелепая и неожиданная, что многим показалась подозрительной. Молодой человек в расцвете жизненных сил вдруг умирает от болезни, которую тогда уже умели прекрасно лечить. Что же произошло?

Наиболее правдоподобной выглядит версия Марфы Максимовны — дочери Тимоши. По ее словам, Максима всюду сопровождал Петр Крючков, личный секретарь Горького, приставленный к нему ГПУ, доносивший своим хозяевам о каждом его шаге. Весной 1934 года Максим и Крючков возвращались с дачи Ягоды, где хозяин потчевал их изысканными блюдами и французским коньяком. Внезапно Максим почувствовал себя плохо. Обычно он сам любил находиться за рулем. Бредил машинами. А тут не смог вести, сидел сзади и тяжело дышал. Сказал вдруг: «В чертову компанию попал. Никак не могу вылезти». Пьян не был. Приехали на дачу в «Горки-10». Крючков пошел в свой отдельный флигель. Сказал Максиму: «Тебе нужно поспать». Максим ответил: «Посижу немного на улице». Сел на скамейку и уснул в одной рубашке. А было еще холодно. Еще даже не весь снег растаял. Результат — крупозное воспаление легких. Лечили странно — давали одну касторку, когда у него была температура под сорок. Его тошнило и рвало какой-то слизью. Отравил ли его Ягода? Не исключено…

Как бы то ни было, Тимоша стала вдовой в 33 года с двумя девочками на руках. Но подлинный кошмар начался два года спустя, когда умер Горький. Несчастья стали преследовать ее вскоре после того, как к ней посватался овдовевший после самоубийства Надежды Аллилуевой Сталин. Он, видимо, счел знаком свыше то, что Тимошу тоже зовут Надя. Решил, что судьба хочет вернуть ему то, что забрала.

В это трудно поверить, но Тимоша ответила всесильному диктатору решительным отказом. Не испугалась гнева вождя. А может, не осознала всех последствий такого шага. Сталин воспринял данный ему от ворот поворот внешне спокойно. Но он никогда ничего не забывал, и его чисто восточная месть Тимоше растянулась на годы.

Вспоминает Марфа Максимовна: «У мамы страшная судьба. После смерти дедушки она стала собирать материалы и организовывать его музей. Ей помогал литературовед Иван Капитонович Луполл, замечательный человек. Он ухаживал за мамой два года. Стал первым директором горьковского музея. В конце второго года они вместе уехали в Тбилиси на юбилей Руставели. Всем было ясно, что они поженятся. Однако из Грузии мама вернулась одна. Ивана Капитоновича арестовали. Известно, что он сидел в смоленской тюрьме в одной камере с Вавиловым. Его дальнейшая судьба неизвестна.

С тех пор вокруг мамы образовалась „мертвая зона“. Любой мужчина, который приближался к ней, был обречен. Саму ее при этом не трогали».

Второй жертвой стал архитектор Мирон Мержанов — веселый жизнерадостный человек, с которым девочки очень подружились. Однажды ночью пришли и за ним.

— Надя, не верь ничему плохому обо мне, — успел сказать он, когда его уводили. — Я ни в чем не виноват.

Тимоша заплакала: — Знаю. Это я всем приношу несчастье. Мне нельзя никого в дом приводить. Я роковая женщина.

Были и другие осмеливавшиеся ухаживать за Тимошей. Все сгинули…

Так и прожила она в одиночестве до самой смерти в доме на Малой Никитской, где ей выделили три комнаты. Умерла Тимоша в 1971 году во сне, от сердечного приступа, в возрасте 69 лет.

Последний акт драмы

Еще в двадцатые годы Горький был объявлен основоположником советской литературы и отцом социалистического реализма. И то и другое пропагандистская ложь. За все годы своей жизни в СССР Горький не создал ни одного произведения о «лучезарной» советской действительности. В 1930 году он писал В. Вересаеву: «Романа из современной жизни я не пишу, а затеял роман от 80-х годов до 1918 года. Кажется, это будет нечто подобное хронике, а не роман. Очень хочется мне научиться писать хорошо. Огорчаюсь».

И в дальнейшем он описывал в своих повестях и рассказах советского периода только жизнь в дореволюционной России.

Горький хоть и говорил что-то о социалистическом реализме, но придавал ему совершенно иной смысл, чем партийные бонзы. Произведения таких зубров социалистического реализма, как Фадеев, Гладков, Панферов, ему явно не нравились. Хвалил же он произведения Тынянова, Олеши, Федина, Слонимского, Бабеля, которые уж никак в рамки соцреализма не вписывались. Плакал от восторга, читая рассказы своего врага Бунина, и призывал пролетарских писателей учиться мастерству у этой «белогвардейской сволочи».

Образцом соцреализма официальные критики обычно называют повесть Горького «Мать», написанную еще в 1906 году. Но сам Горький в 1933 году говорил другу своей молодости В. А. Десницкому: «„Мать“ книга действительно плохая, написанная в состоянии запальчивости и раздражения».

В своей страшной судьбе Горький повинен сам. Он сам позволил чуждым его артистической натуре силам вмешаться не только в его жизнь, но даже в его смерть. Но умер он мужественно, как застегнутый на все пуговицы капитан на мостике тонущего корабля.

Сталину, великому фальсификатору истории, было важно представить Горького жертвой убийц из троцкистско-зиновьевского блока не только для возбуждения народного гнева против оппозиционеров, но и для укрепления собственного престижа. Поэтому все обвиняемые на третьем Московском процессе говорили о Горьком не только как о близком друге Сталина, но и как о горячем стороннике сталинской политики. Так ковалась легенда о нерушимой дружбе «великого революционера» и «великого гуманиста».

Задолго до смерти Горького, Сталин пытался привлечь его на свою сторону, сделать своим союзником. Слухи о неподкупности Горького его не смущали. Он был убежден, что человеческой неподкупности не бывает. Просто у каждого своя цена.

В 1928 году советский пропагандистский аппарат начал всесоюзную кампанию за возвращение Горького в СССР. Советские писатели и инженеры, крестьяне и рабочие и даже юные пионеры засыпали Горького письмами, в которых спрашивали любимого писателя, почему он предпочитает жить в фашистской Италии, а не в СССР, среди русского народа, который его так любит.

И Горький вернулся в Москву. Вначале все шло замечательно. Сталин задействовал программу задабривания нужного ему человека. В его полное распоряжение были предоставлены две виллы — одна в Горках, вторая в Крыму. Снабжение писателя всем необходимым было поручено специальному отделу НКВД, которое отвечало также за обеспечение Сталина и членов Политбюро. Малейшие желания Горького угадывались на лету и тут же исполнялись. Для поездок в Крым и за границу Горькому был выделен специально оборудованный вагон. Вокруг его вилл посадили его любимые цветы. Особые папиросы, которые он курил, заказывались для него в Египте. Любая интересовавшая его книга доставлялась ему по первому требованию из любой страны.

Поздравить Горького с возвращением на родину явились все члены Политбюро во главе со Сталиным. Был накрыт праздничный стол. Сталин поднял бокал, и все выпили за здоровье классика. Повернувшись к Горькому, Сталин произнес:

— А у нас для вас сюрприз, Алексей Максимович. Мы тут с товарищами подумали и решили переименовать Нижний Новгород в Горький.

— Как-то неловко, — смутился Горький. — Нескромно, что-ли. Я ведь еще жив.

— Но если уж очень неловко, то эту несуразицу мы исправим, — пошутил Сталин. Горький поежился. Сталин рассмеялся и сказал назидательно: — Горький в Советском Союзе только один.

Сталину не терпелось, чтобы Горький возвеличил его имя. Он продолжал осыпать его царскими подарками, но тщетно. Горький, успевший понять, что представляет собой этот грузин, понимал, что написать апологию он не в силах, а ничего иного от него не ждали. Отношения между Горьким и Сталиным стали натянутыми.

В конце лета 1934 года Горький запросил заграничный паспорт, намереваясь провести будущую зиму, как и предыдущие, в Италии. И получил отказ. Врачи, выполняя сталинские инструкции, решили, что для здоровья Горького будет полезней, если он проведет грядущую зиму не в Италии, а в Крыму. Горький понял, что ему уже не вырваться из сталинской золотой клетки.

Летом 1935 года он, ссылаясь на состояние своего здоровья, вновь попросил отпустить его в Италию. Сталин вновь отказал, аргументируя это тем, что климат в Крыму не хуже, чем в Италии.

Через год Горький умер.

Немедленно по распоряжению Сталина были созданы специальные комиссии, которым приказали в течение кратчайшего срока разобрать весь горьковский архив. В московский особняк на Поварской улице направили комиссию из нескольких литераторов под председательством редактора основанного Горьким журнала «Наши достижения» Василия Тихоновича Бобышева. Рукописей было много. Работали всю ночь. О том, что произошло дальше, рассказывает Глеб Глинка, молодой поэт и прозаик, входивший в свое время в литобъединение «Перевал»:

…уже под утро, когда все сотрудники едва держались на ногах, с нижней полки, заваленной книгами и старыми газетами, была извлечена еще одна папка с какими-то старыми черновиками, и среди них оказалась толстая тетрадь в клеенчатой обложке.

Один из сотрудников, уверенный в том, что это случайная рукопись начинающего автора, присланная Горькому на рецензию, небрежно раскрыл тетрадь. Вдруг лицо его застыло, он побелел, на лбу выступил пот. Затем он быстрым движением положил тетрадь на стол. Хотел что-то сказать, но лишь пошевелил губами и махнул рукой.

К тетради сразу потянулись несколько рук. Кто-то раскрыл ее в начале, в середине и в конце. Через его плечи смотрели остальные. Все молчали. Почувствовалось, как комната заливается туманом страха.

Кое в ком наряду со страхом зашевелилось чисто профессиональное любопытство. Но вот молчание прервал полный отчаяния вопрос:

— Что ж это, товарищи?

И уже один из присутствующих пытался незаметно проскользнуть в уборную, чтобы потом иметь право утверждать, что он уходил и ничего не видел. Но в этот момент раздалась жесткая холодная команда: без паники. Ни один из сотрудников не сойдет с места! И, тяжело опустив ладонь на закрытую тетрадь, Бобышев прибавил: немедленно вызываю уполномоченного НКВД! Понятно, товарищи?

Голос Бобышева, когда он сообщал по телефону, что произошло, звучал так же сухо и отрывисто. А через двадцать минут тягостного ожидания в комнату вошли люди с красными околышами на фуражках.

Архив был опечатан. Уполномоченный НКВД бережно опустил в свой портфель злополучную тетрадь. Всех сотрудников вместе с Бобышевым погрузили в черный автомобиль, который уже стоял у ворот.

На Лубянке в кабинет следователя вызывали по одному. Каждого предупредили, что, если он хоть одним словом проговорится хотя бы собственной жене, будет расстрелян вместе со всем своим семейством.

Тетрадь, обнаруженная в особняке на Поварской улице, была дневником Максима Горького. В памяти остались лишь отдельные отзвуки тех мыслей и чувств, которые удалось ухватить при весьма беглом просмотре.

…на первых страницах говорилось о том, что какой-то досужий механик подсчитал, что ежели обыкновенную мерзкую блоху увеличить в несколько тысяч раз, то получится самый страшный зверь на земле, с которым уже никто не в силах был бы совладать. При современной великой технике такую блоху можно видеть в кинематографе. Но чудовищные гримасы истории создают иногда и в реальном мире подобные увеличения. Сталин и является такой блохой, которую большевистская пропаганда и гипноз страха увеличили до невероятных размеров.

Затем мои глаза наткнулись на описание пикника где-то в горах. Лесистая местность оцеплена на много километров специальными войсками НКВД. Солнечный день. Чудесная природа. Сталин отдыхает здесь со своими клевретами. Костер среди поляны и рядом бочка с кахетинским вином.

— Ну, теперь будем делать шашлык, — говорит Сталин.

Ему передают связанного барашка с круглыми испуганными глазами. И «вождь народов», слегка потрепав пушистое руно, собственноручно перерезает горло маленького животного. Затем вытирает свой остро отточенный нож и со все возрастающим аппетитом наблюдает за приготовлением шашлыка.

Вот и все, что успел прочитать Глеб Глинка в дневнике Горького, заглядывая кому-то через плечо.

Дневник Ягода, разумеется, вручил Сталину.

— Кто еще читал это? — спросил Сталин.

— Только я по долгу службы, — ответил Ягода. Он уже понял, что должен был уничтожить дневник, а не отдавать его Сталину. Но было поздно.

— Но вы-то читали?

— Это была моя обязанность.

— Хорошо, можете идти.

«Он мне больше не нужен», — подумал Сталин, когда за Ягодой закрылась дверь.

Этого дневника больше никто не видел.

Потом начались аресты всего горьковского окружения. Даже писателя Зазубрина, который по стариковской дружбе заходил иногда вечерком к Горькому чайку попить, отправили в концлагерь. Письма Горького, находившиеся в руках советских граждан, было приказано сдать в архив. Журнал Бобышева закрыли. Он и его сотрудники были арестованы.

Глебу Глинке повезло. Он избежал ареста. В 1941 году ушел на фронт. Был ранен. Попал в плен. Закончил свою долгую жизнь в эмиграции, в Нью-Йорке.

Ночная прогулка

Тайна одного стихотворения

ИЗ ЦИКЛА

«ТАШКЕНТСКИЕ СТРАНИЦЫ»

В ту ночь мы сошли друг от друга с ума,

Светила нам только зловещая тьма,

Свое бормотали арыки,

И Азией пахли гвоздики.

И мы проходили сквозь город чужой,

Сквозь дымную песнь и полуночный зной,

Одни под созвездием Змея,

Взглянуть друг на друга не смея.

То мог быть Стамбул или даже Багдад,

Но, увы! не Варшава, не Ленинград,

И горькое это несходство

Душило, как воздух сиротства.

И чудилось: рядом шагают века,

И в бубен незримая била рука,

И звуки, как тайные знаки,

Пред нами кружились во мраке.

Мы были с тобою в таинственной мгле,

Как будто бы шли по ничейной земле,

Но месяц алмазной фелукой

Вдруг выплыл над встречей-разлукой…

И если вернется та ночь и к тебе

В твоей для меня непонятной судьбе,

Ты знай, что приснилась кому-то

Священная эта минута.

В этом стихотворении Ахматовой все прекрасно: свежесть образов, завораживающая музыкальная магия, упругий, как теннисный мячик, ритм, стремительная поступь стиха. Город, где происходит ночная прогулка двоих «сошедших друг от друга с ума» не называется, что придает всему стихотворению ореол смутной загадочности. Эти двое оказываются в круговерти «таинственной мглы», и «зловещая тьма» каким-то дивным образом освещает им путь. Это Восток, и поэтому город, по которому идут в ночной мгле двое «сошедших с ума», не может быть ни Ленинградом, ни Варшавой. Это азиатский город, такой же древний, как Стамбул или Багдад. Загадочный этот город земной, а не небесный. «Ничейная» его земля не принадлежит никому. Разве что только вечности. «Встреча-разлука» героев длится недолго, всего лишь минуту. Но эта «священная» минута трансформирует их внутренний мир, и если им и суждено когда-нибудь вновь пережить ее, то только во сне.

Принято считать, что адресат этого стихотворения — польский художник, писатель и эссеист Юзеф Чапский, с которым Ахматова познакомилась в Ташкенте на литературных посиделках у Алексея Толстого.

Это и верно, и не верно. Существует вариант этого стихотворения, опубликованный в 1960 году в журнале «Нева».

ИЗ ЦИКЛА

«ТАШКЕНТСКИЕ СТРАНИЦЫ»

В ту ночь мы сошли друг от друга с ума,

Светила нам только зловещая тьма,

Свое бормотали арыки,

И Азией пахли гвоздики.

И мы проходили сквозь город чужой,

Сквозь дымную песнь и полуночный зной, —

Одни под созвездием Змея,

Взглянуть друг на друга не смея.

И чудилось: рядом шагают века,

И в бубен незримая била рука,

И звуки, как тайные знаки,

Пред нами кружились во мраке.

Мы были с тобою в таинственной мгле,

Как будто бы шли по ничейной земле,

Но месяц алмазной фелукой

Вдруг выплыл над встречей-разлукой…

И если вернется та ночь и к тебе,

Будь добрым к моей запоздалой мольбе,

Пришли наяву ли, во сне ли

Мне голос азийской свирели.

Изменения в этом варианте существенны. Варшава и Ленинград исчезли, а последний катрен переработан до неузнаваемости. След поляка Ахматовой изгнан. К тому же Юзеф Чапский никогда не играл на свирели. Он вообще не имел никакого отношения к музыке. Логично предположить, что у этого варианта другой адресат, с которым Ахматову связывали близкие отношения. С Чапским же она встретилась в Ташкенте всего один раз и по причине личного характера сделала его ширмой, скрывшей подлинного адресата.

* * *

Ташкент военных лет был местом, куда эвакуировались привилегированные деятели культуры, писатели, поэты, актеры, режиссеры и даже целые театральные коллективы. Известные москвичи и ленинградцы встречались на улицах Ташкента на каждом шагу. Среди них выделялась высокая, стройная, по-особому очаровательная Ахматова в широком, наподобие туники, платье.

К ташкентскому периоду своей жизни Ахматова уже успела все испытать, все изведать. Пережила нищету, гонения, предательство, клевету. У нее никогда не было ни денег, ни собственного дома. Зато были гениальный поэтический дар, нравственная мощь, жизнестойкость, живой ум и изумительное обаяние. Она была так ослепительно умна, что скрывала силу своего ума, когда хотела понравиться какому-либо мужчине, чтобы тот не получил комплекса неполноценности.

Ее уделом стало одиночество. Почти все возлюбленные Ахматовой были поэтами. Гумилев, Чулков, Шилейко, Пунин, Недоброво, Анреп — все они писали стихи. Единственное исключение — профессор медицины Гаршин, но и он обожал поэзию. И все они в конце концов оставляли ее и уходили к обыкновенным женщинам. И что с того, что она была единственной и неповторимой. Мандельштам говорил: «Уйдет Ахматова, и никто не сможет рассказать, какой она была».

Ахматова оказалась в эвакуации в Ташкенте после того, как в ноябре 1941 года ее вывезли из блокадного Ленинграда по личному указанию Сталина. В последние предвоенные годы она была в опале, ее не печатали. Но поэту Сосо когда-то нравились ее стихи, и Сталин помнил об этом. Иногда он спрашивал Фадеева: «А что поделывает наша монахиня?» Есть множество свидетельств, подтверждающих, что вождь время от времени интересовался ее судьбой.

Приехав в Ташкент, Ахматова заболела тифом. Она лежала на больничной койке, одинокая и несчастная. Было тяжело на душе, тоскливо и душно. Над каждой койкой висели покрытые пылью электрические лампочки, но они не горели. Читать было невозможно. И вот однажды в палату вошел больничный завхоз, остановился в дверях и громко спросил: «Кто здесь Ахмедова?» После чего подошел к ее кровати и молча включил лампочку.

Оказалось, что Сталин вдруг вспомнил о ней и спросил Фадеева, как поживает «наша монахиня», а тот позвонил в Ташкент, в результате чего и была включена лампочка над ее кроватью.

Вначале Ташкент Ахматовой не понравился. Город показался ей бесцветным, тоскливым и ординарным. Трудно было привыкать к особому азиатскому ритму жизни. И все же здесь повсюду чувствовалась какая-то странная таинственность, особенно ночью, когда крупные гроздья звезд тянутся к земле своими иглистыми лучами. Постепенно отношение Ахматовой к Ташкенту стало меняться. Она полюбила бывать на красочном ташкентском базаре, где черты Востока проступали с особой четкостью.

Вспоминает Светлана Сомова, переводчица, старожил Ташкента, часто общавшаяся с Ахматовой: «Базар жил своей жизнью — чмокали верблюды, какой-то старик в чалме разрезал красный гранат, и с его желтых пальцев капал красный гранатовый сок. К Ахматовой прислонился рваный мальчонка с бритвой, хотел разрезать карман. Я схватила его за руку, прошептала: „Что ты? Это же ленинградка, голодная“. Он хмыкнул. А потом снова попался навстречу нам. „Привязался, — подумала я, — надо бы сдать его в милицию“. А он протянул Ахматовой румяный пирожок в грязной тряпке: „Ешь“. И исчез. „Неужели съесть?“ — спросила она. „Конечно, ведь он его для вас украл…“ Кажется, никогда не забуду этот пирожок, бесценный дар базарного воришки».

«Именно в Ташкенте я впервые узнала, что такое палящий жар, древесная тень и звук воды. А еще я узнала, что такое человеческая доброта», написала она в мае 1944 года, когда смогла наконец вернуться в Ленинград.

* * *

В Ташкенте возобновились отношения между Алексеем Толстым и Анной Ахматовой, начавшиеся свыше тридцати лет назад. Когда-то оба считались самыми перспективными молодыми авторами «Аполлона». И вот теперь их, проживших такие разные жизни, вновь свела судьба.

Спустя несколько лет Ахматова рассказывала Исайе Берлину: «Он был удивительно талантливый и интересный писатель, очаровательный негодяй, человек бурного темперамента… Он был способен на все, на все, он был чудовищным антисемитом, он был отчаянным авантюристом, ненадежным другом. Он любил лишь молодость, власть и жизненную силу. Он не окончил своего „Петра Первого“, потому что говорил, что он мог писать только о молодом Петре. „Что мне делать с ними со всеми старыми?“ Он был похож на Долохова и называл меня Аннушкой, — меня это коробило, но он мне нравился, хотя он и был причиной гибели лучшего поэта нашей эпохи, которого я любила и который любил меня».

«Лучший поэт нашей эпохи» — это, разумеется, Мандельштам. Но Ахматова не права, обвиняя Алексея Толстого в его гибели. Мандельштам погиб из-за своего антисталинского стихотворения. Да и не был Толстой таким уж антисемитом. Его ближайшим другом много лет был самый знаменитый еврей Советского Союза Соломон Михоэлс. Однажды Толстой пришел к нему с изящным серебряным подсвечником и сказал: «Соломон, вот купил подсвечник, утверждали, что редкий, персидский. Отмыли надписи — оказалось твой, субботний. Вот я и принес. Пусть у тебя стоит».

Странный поступок для антисемита.

Ахматову Толстой по-своему любил, потому что она была связана с его безвозвратно ушедшей молодостью. С годами он все чаще с грустной нежностью вспоминал и поэтов Серебряного века, над которыми всласть поглумился в «Хождении по мукам», и свои ранние стихи, и «Аполлон», и «Бродячую собаку». Ахматова душевно была ему гораздо ближе, чем Фадеев, Симонов, Шолохов и иже с ними.

В Ташкент Алексей Толстой прибыл в декабре 1941 года по поручению Фадеева. В Москве на самых верхах было решено издать сборник военных стихов польских поэтов. Это была политическая акция. Сталин вел с эмиграционным польским правительством Владислава Сикорского хитроумную игру. Под Ташкентом находился штаб генерала Андерса, в котором отдел пропаганды и просвещения возглавил Юзеф Чапский. Это официально, а неофициально генерал Андерс поручил ему разыскать хоть какие-нибудь следы пятнадцати тысяч польских офицеров, без вести пропавших на «бесчеловечной земле». Тогда еще никто не знал, что все они расстреляны в Катыне войсками НКВД.

В Ташкенте Толстой сразу стал местной достопримечательностью. Его колоритная внешность бросалась в глаза: барственный вид, элегантный, сшитый в Париже костюм, трубка в зубах, на голове берет, роговые очки с большими стеклами, инкрустированная трость. В Ташкенте ничего подобного не видывали.

Толстой находился тогда в зените славы. Академик, депутат, орденоносец. Сталин был вне себя от радости, прочитав его повесть «Оборона Царицына», где Толстой с присущим ему мастерством изобразил Сталина, поучающего впавшего в панику Ленина в 1918 году. У Толстого появился открытый счет в банке — этим могли похвастаться только Горький и авиаконструктор Туполев до своего ареста. Сталин подарил Толстому особняк князя Щербатова в Москве. Наградил орденами и премиями.

Было в его характере что-то и от Рогожина, и от Остапа Бендера. Перед возвращением из эмиграции в Россию Толстой продал писательнице Тэффи красивый фарфоровый чайник. «Пользуйся случаем, — сказал он, — продаю всего за десять франков, хотя купил его за двадцать. Но с условием: деньги плати сейчас, а забирай потом, в последний день. А то он нам самим пока нужен». Вскоре выяснилось, что за чайник заплатили вперед еще человек двадцать. А злополучный этот чайник преспокойно уехал вместе с Толстыми в Москву.

Кутил Толстой с рогожинским размахом. Московская литературная и партийная элита долго помнила лукулловы пиршества, которые он закатывал.

Метаморфозы сознания давались Алексею Толстому легко, поскольку он обладал способностью одновременно воспринимать несколько прямо противоположных идей, не теряя своей самобытности. Это позволяло ему спокойно наблюдать, как реальностью становятся вещи неимоверные и даже немыслимые.

* * *

Летом 1942 года в Ташкенте Анна Ахматова перевела стихотворение польского поэта Станислава Балинского.

ВАРШАВСКОЕ РОЖДЕСТВО 1939 ГОДА

Не дай нам Матерь, Христа рождения

Праздничный час.

И да не видят глаза Спасителя,

Как мучат нас.

Пусть Бог родится, о, Пресвятая,

Средь звезд иных —

Не здесь, не в самом печальном крае

Из всех земных.

Здесь в нашем граде, что ты любила

От давних дней, —

Растут кресты лишь, растут могилы

В крови своей.

И под шрапнелью все наши дети

С свинцом в груди.

Молись, Мария, за муки эти,

Не приходи.

А если хочешь родить средь теней

Варшавских мест,

То сразу сына после рожденья

Пошли на крест.

Перевод сделан по просьбе Юзефа Чапского. До этого Ахматова никогда ничего не переводила.

В сентябре 1939 года Чапский, ротмистр польской армии, попал в советский плен и оказался в лагере в Старобельске. 5 марта 1940 года Политбюро приняло решение «о рассмотрении дел польских офицеров в особом порядке, с применением к ним высшей меры наказания расстрела». Чапскому сказочно повезло. В последнюю минуту он был включен в группу из семидесяти офицеров, которых почему-то повезли не на расстрел, а в лагерь в районе Вологды. Несколько тысяч офицеров, оставшихся в Старобельском лагере, были расстреляны — все до единого.

Весной 1942 года «красный граф» собрал в своем салоне потенциальных переводчиков будущего польского сборника. За роскошно накрытым столом собрались самые известные из эвакуированных поэтов и переводчиков: Ахматова, Луговской, Кочетков, Пеньковский. Было десять часов вечера. Пили вино, закусывали кишмишем и восточными сладостями. За окном шуршал ветер. Дрожали ветки, прикрывавшие окно тяжелой зеленой гардиной. Чапский, очень высокий, худой, с продолговатым живым лицом, читал по-польски и переводил стихи Словацкого, Норвида, Балийского. Ахматова внимательно слушала.

«Я вижу, как сейчас, слезы в больших глазах молчаливой Ахматовой, когда я неловко переводил последнюю строфу „Варшавского рождества“», — вспоминал Чапский. В своей книге «На бесчеловечной земле» он описал этот вечер.

«Ахматова сидела у лампы одетая в платье из легкой ткани очень простого покроя — среднее между саком и монашеским одеянием, ее седеющие волосы были гладко зачесаны и повязаны цветным шарфом. Вероятно, она была прежде очень красива со своими правильными чертами, классическим овалом лица и большими серыми глазами. Она пила вино и говорила очень мало и в немного странной манере, как будто она наполовину подшучивала даже по поводу самых печальных предметов».

Когда Ахматова прочла фрагмент своей «Поэмы без героя», Чапский церемонно преклонил перед ней колено, с рыцарской непринужденностью поцеловал руку и сказал: «Вы последний поэт Европы».

Поздно ночью Чапский провожал Ахматову домой.

Гирлянды звезд сияли в черном небе. Наивной мелодией журчала вода в родниках. Их окружала душистая тьма, которую не мог одолеть лунный свет. И вдруг громко, как в бубен, ударили сорвавшиеся с горы камни.

Вспоминает Чапский: «Мы с ней совершили длинную прогулку, во время которой она совершенно преобразилась. Ахматова с болью и горечью говорила о том, что она целовала сапоги всех знатных большевиков, чтобы они сказали, жив или умер ее сын, но ничего от них не узнала. Мы были удивлены, что стали вдруг так близки друг другу, а это оказалось возможным из-за того, что я был в польском мундире, и она мне абсолютно поверила, что я не шпион».

Чапскому с его волшебной судьбой суждена была долгая жизнь. Он прожил девяносто шесть лет, написал несколько книг и множество великолепных картин. Ночная ташкентская прогулка с опальной русской поэтессой навсегда запечатлелась в его памяти. Ахматова тоже не забыла своего ночного спутника.

И все-таки не Чапский был главным адресатом этого стихотворения. Уже первая его строка «В ту ночь мы сошли друг от друга с ума» наводит на размышления. Ясно, что речь идет о любовной страсти, поразившей обоих внезапно и точно, как смерть. Но Ахматова познакомилась с Чапским всего лишь несколько часов назад. Она не Цветаева, которая могла «сойти с ума» даже от взгляда на фотографию. К тому же Ахматова как бы исповедовалась своему спутнику, рассказывала ему о самом трагическом событии своей жизни, об аресте сына, а такая тема не соответствует созданию благоприятной для интимных чувств атмосферы. Но есть еще один, пожалуй, решающий фактор: известно, что Чапский вообще не мог вступать в интимные отношения с женщинами. В последние годы своей жизни он был похож на мумию в Британском музее, но здравый ум и память сохранил до самого конца.

Вспоминает его секретарша Мануэла Гратковска: «Я была отличным секретарем и прекрасно понимала провалы памяти у Чапского. Когда это случалось, я тихо выжидала десять — пятнадцать минут, пока он вынырнет из пучины бессознательного, поблескивая бельмом на глазу, как бесценной, еще мокрой жемчужиной. Он говорил вслух то, о чем не хотел писать. „Мой роман с Ахматовой?“ Он снисходительно улыбнулся. Женщины никогда не привлекали его».

Может ли женщина сойти с ума от того, кто абсолютно равнодушен к женственности? Но если Чапский был только ширмой, то кто же главный адресат этого стихотворения?

Нет ни малейшего сомнения в том, что им был один из самых близких ташкентских друзей Ахматовой композитор и дирижер Алексей Федорович Козловский, автор многочисленных опер, симфоний, сонат. Он написал музыку к стихам Ахматовой «Царскосельская статуя», «Ива», к ленинградским фрагментам «Поэмы без героя», к драме «Пролог». Удивительной была его судьба. Алексей Козловский родился в 1905 году в дворянской семье. Окончил Московскую консерваторию по классу композиции. Был дирижером Театра имени Станиславского. Считался одним из самых перспективных молодых советских композиторов. Его произведения привлекали внимание возвышенным лиризмом, широтой диапазона мелодического дыхания, образной рельефностью.

В 1936 году, в самый канун великого террора, его арестовали и привезли на Лубянку. Начался изнурительный поединок со следователем. Козловский выстоял. Ничего не подписал, никого не оговорил. После непрерывных допросов, продолжавшихся несколько суток, следователь сказал ему: «Мы все проверили. Вы действительно ни в чем не виноваты. Но мы же работаем. Должен быть результат. К тому же вы дворянского происхождения, а значит, власть рабочих и крестьян вам чужда. Потому предлагаем вам на выбор трехгодичную ссылку либо в Свердловск, либо в Ташкент. Выбирайте». Козловский выбрал Ташкент и ни разу не пожалел об этом. Так Козловский с женой Галиной оказался в солнечном Ташкенте.

Галина Лонгиновна Козловская, урожденная Герус, входила вместе с мужем в круг самых близких друзей Ахматовой. Эта блистательная красавица юность провела за границей. Ее талантом восхищался Герберт Уэллс. Либреттистка, мемуаристка, певица, она работала в тандеме с мужем. Он писал оперы, она — либретто. Сталинские чистки их миновали. Сорок лет, прожитых под ташкентским небом, супруги считали благословенными свыше.

В первое время после прибытия в Ташкент Козловский не находил себе места. Вечерами часто бродил по улицам города. Лето в Ташкенте обычно бывает паляще-знойным. Бывают дни, когда солнце напоминает расплавленный металл. Зато весной наступает благодать.

Тогда Ташкент был одноэтажным городом. Почти при каждом небольшом доме был дворик с фруктовыми деревьями, где люди проводили больше времени, чем в комнатах. Все спали, отдыхали и обедали на воздухе, в тополевой или тутовой тени.

И однажды в весенний день, когда расцвел миндаль, озарив сад белым свечением, Козловский вдруг понял, что нужно делать, чтобы выжить. «Если ты не можешь вернуться в место, которое любишь, то полюби то место, куда тебя запросила судьба», — сказал он себе. И все вдруг стало простым и ясным.

Со временем он стал народным композитором Узбекистана, создал рад произведений, основанных на национальном узбекском фольклоре. Был назначен дирижером и художественным руководителем симфонического оркестра Ташкентской филармонии. Все узбеки почтительно называли его Алексей-ака.

* * *

В Ташкенте Ахматова жила на улице Карла Маркса в доме 7, в маленькой темной комнатушке с круглой железной печкой посередине. Мебели, не было, но каморку эту оживляли крупные грозди винограда, нарисованные на стене синей масляной краской поэтом Сергеем Городецким. Сюда по скрипучей железной лестнице приходили к Ахматовой ее друзья и конечно же самый близкий из них Алексей Федорович Козловский. Анна Андреевна, удивляясь его всесторонней одаренности, говорила: «Наш Козлик — существо божественного происхождения».

Возможно, в этой комнате и началась тайна, ключи к которой скрыты в ташкентских стихах Ахматовой. Таких как этот катрен, например:

И слава лебедью плыла

Сквозь золотистый дым,

А ты, любовь, всегда была

Отчаяньем моим.

Имя этой тайны — глубоко скрытая любовь. Ахматова скрывала эту любовь и в жизни и в стихах, но она, живая, то и дело вырывалась наружу. То сверкнет жемчужиной в цикле «Луна в зените» (март-апрель 42 года), то напомнит о себе в «Ташкентских страницах» (59 год), то с особой яркостью вспыхнет вдруг в пяти стихотворениях «Cinque». Но все это стихийно, как бы вопреки воле автора, прорывается сквозь пласты других стихов. Эта любовная лирика безымянна, почти засекречена. Почему? Уж не потому ли, что Козловский был счастливо женат на замечательной женщине, которую Ахматова любила и называла Шехарезадой? Ее мужа она тоже любила, но иной любовью.

Ощущение любви как тайны присуще не одной лишь Ахматовой. За столетие до нее такой предельно откровенный в своей лирике поэт, как Тютчев, писал:

Молчи, скрывайся и таи

И чувства и мечты свои.

Пускай в душевной глубине

Заходят и взойдут оне

Безмолвно, как звезды в ночи, —

Любуйся ими — и молчи.

Давно уже нет на свете этих трех замечательных людей. Их тайна перестала быть тайной, поскольку все тайное рано или поздно становится явным. Да и сама Шехарезада о многом рассказала в книге своих мемуаров: «В один из жарких дней последнего лета Анна Андреевна пришла к нам и собралась уходить уже поздно. У меня на столе стояли белые гвоздики, необычайно сильно и настойчиво-таинственно пахнувшие. Анна Андреевна все время касалась их рукой и порой опускала к ним свое лицо. Когда она уходила, она молча приняла из моих рук цветы с мокрыми стеблями. Как всегда, Алексей Федорович пошел ее провожать. Это было довольно далеко, но все мы тогда проделывали этот путь пешком. Вернулся домой он нескоро, и, сев ко мне на постель, сказал: „Ты знаешь, я сегодня, сейчас, пережил необыкновенные минуты. Мы сегодня с Анной Андреевной, как оказалось, были влюблены друг в друга. И такое в моей жизни, я знаю, не повторится никогда. Мы шли и подолгу молчали. По обочинам шумела вода, и в одном из садов звучал бубен. Она вдруг стала расспрашивать меня о звездах. (Алексей Федорович хорошо знал, любил звезды и умел о них рассказывать.) Я почему-то много говорил о Кассиопее, а она все подносила к лицу твои гвоздики. От охватившего нас волнения мы избегали смотреть друг на друга и снова умолкали“. Его исповедь я запомнила дословно, со всеми реалиями пути, чувств и шагов. Поняла, что это было как бы акмей в тех их отношениях, которые французы называют quitte amoreuz… И я, ревнивейшая из ревнивец, испытала чувство полного понимания и глубокого сердечного умиления… И когда годы спустя Алексей Федорович впервые прочел эти стихи („В ту ночь мы сошли друг от друга с ума…“), он ошеломленно опустил книгу и только сказал: „Прочти“. Я на всю жизнь запомнила его взгляд и оценила всю высоту и целомудрие этого его запоздалого признания».

* * *

В конце 1944 года Ахматова вернулась из Ташкента в Ленинград. Начался последний акт ее жизненной драмы. «Толстомордый подонок с глазами обманщика» публично обозвал ее блудницей, взбесившейся на сексуальной почве. Вышло постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград». Ахматову не только перестали печатать, но даже переводы перестали ей давать. Со свойственной ей гордостью пережила она новую волну гонений и уже в самом конце жизни дождалась давно заслуженной мировой славы. Но до самого конца у нее не было ни своего угла, ни своей семьи. Даже после смерти она продолжала скитаться.

Умерла Ахматова в санатории «Домодедово». Оттуда ее перевезли в Склифосовский морг. Потом гроб с ее телом доставили самолетом из Москвы в Ленинград. Затем перенесли сначала в зал Союза писателей, а потом в Никольский собор, где была панихида. И наконец, она упокоилась на выделенном ей клочке земли в Комарове. Там и в Москве у Ардовых провела Ахматова последние годы. В Комарове она жила в «будке», где спала не на кровати, а на матрасе с выпирающими пружинами, деревянными ребрами и кирпичами вместо ножек.

Козловские не были на ее похоронах, но прилетели на ее могилу, которую усыпали ташкентскими благоухающими розами…

И последний штрих. За год до своей смерти Ахматова побывала в Париже, где встретилась с Юзефом Чапским, «ширмой» своего стихотворения, в то время польским эмигрантом. Об этой встрече Чапский написал в своем дневнике: «В кресле парижского отеля я увидел не ту трагическую и все еще прекрасную поэтессу, которую встретил в Ташкенте, а почтенную даму, как бы уже успокоившуюся, умиротворенную, которая издалека и свысока смотрит на свое прошлое и на дело своей жизни. Великую поэтессу в ореоле тогдашней, мировой уже славы».

Смерть и бессмертие Варлама Шаламова

Шаламов считал одиночество оптимальным состоянием человека: «Идеальная цифра — единица. Помощь единице оказывают Бог, идея, вера». Впрочем, после Колымы и Освенцима сам он в Бога не очень-то верил. Ощущение, что одиночеству всегда, даже при идеальных формах совместной жизни, наносится ущерб, он уже не мог преодолеть. Его прекрасная дама и многолетний друг Ирина Сиротинская в своих воспоминаниях создала портрет целеустремленного необычайного человека, душа которого соткана из противоречивых, но неотделимых друг от друга черт.

«Каким он был? Большой сильный мужчина, поэт, тонко чувствующий сокровенные вещи мира; начитанный, любознательный человек с многосторонними интересами; эгоцентрик, стремящийся к славе; инвалид с неизлечимо истерзанной душой; самоотверженный, беззаветно преданный друг; мальчик, тоскующий по теплу и заботе».

Зимы Шаламов не любил не только оттого, что в эту пору года часто простужался и болел. Зимой его дважды арестовывали. В первый раз 19 февраля 1929-го. Во второй — в ночь с 11-го на 12 января 1937-го. К счастью, его не забили до смерти в кабинетах следователей, не расстреляли в подвалах Лубянки. Его всего лишь отправили на Колыму, где «двенадцать месяцев зима, а остальные лето».

И убили Шаламова зимой. Врачи-клятвопреступники обнаружили у него деменцию. 14 января 1982-го рослые санитары явились в Пансионат для ветеранов труда, где страдалец нашел свой последний приют, сорвали с беспомощного слепого и глухого старика казенную пижаму и потащили к машине. Напрасно он кричал и бился, как в припадке падучей. Не без труда втиснули его в машину и повезли в психушку на другом конце города — раздетого, в сильный мороз. На место его доставили уже с крупозным воспалением легких. Три дня он задыхался в агонии. 17 января сердце, вмещавшее столь многое, перестало биться. Колыма все же настигла свою жертву.

Всю свою мощь использовало самое несправедливое в мире государство, чтобы убить этого человека, но сумело уничтожить лишь иссохшее старческое тело. Победила же в этой схватке алмазная твердость его души. Он успел написать свою великую книгу.

Двадцать лет в общей сложности провел этот Иов в таких местах, по сравнению с которыми дантовский ад выглядит наивной сказкой. Разве не чудо, что он выжил, вышел на свет божий и вернулся в Москву, где на целых двадцать лет стал летописцем Колымы. За двадцать лет мучений ему подарили двадцать лет нормальной жизни. На каждый год страданий пришлось по году творчества. Тот, чье имя нельзя поминать всуе, позаботился о том, чтобы он написал свою книгу. Но линия его судьбы шла по трагическому лекалу.

В 1976 году от него ушла Ирина Сиротинская, — его муза, его Беатриче, его преданный друг. Десять лет она находилась рядом с ним, и это были самые счастливые годы в его жизни. При ней создавался колымский эпос. Она сопровождала его в странствиях по кругам колымского ада, когда он писал свои рассказы. Но у нее был любящий муж, четверо обожаемых детей, и она устала метаться между двумя полюсами. А здоровье Шаламова слабело, ему нужна была женщина, которая целиком посвятила бы ему свою жизнь. Ирина полагала, что с ее уходом такая женщина появится. Увы, этого не произошло. Он остался совсем один. Здоровье ухудшалось, жить и работать становилось все труднее. Долгое заключение на Колыме, холод и побои привели к тому, что он заболел болезнью Меньера — так называется необратимое расстройство вестибулярного аппарата. Постепенно усиливались симптомы этой страшной болезни — головокружение, утрата равновесия, потеря слуха и зрения, постоянный шум в ушах.

Все это не могло не сказаться на его характере, который и раньше-то не был легким. Пелена одиночества все сильнее окутывала его. Он все глубже уходил в себя. Разучился улыбаться. Почти перестал общаться с людьми. Старался как можно реже покидать дом. В 70-е годы его еще встречали на Тверской, куда он выходил за продуктами из своей каморки. Выглядел он ужасно, с трудом волочил ноги по холодному асфальту. Они подгибались под ним так, точно их кости были из ваты. Земля то и дело уходила из-под них, его шатало, как пьяного, он часто падал. Его и принимали за пьяного, хотя Шаламов спиртного в рот не брал. Поэтому он стал носить с собой справку о своей болезни. (Сегодня эта справка находится в музее Шаламова в Вологде.)

В 1979 году Шаламов, собираясь в свой последний приют, позвонил Ирине и попросил взять к себе его архив, который, пользуясь его беспомощным состоянием, потихоньку начали разворовывать. Она взяла и после его смерти посвятила всю свою дальнейшую жизнь увековечению его памяти.

* * *

В феврале 1972 года «Литературная газета» опубликовала открытое письмо Шаламова, в котором он протестовал против публикаций колымских рассказов в эмигрантской прессе и попыток навесить на него ярлык «антисоветского подпольного автора». Главным же для Шаламова было то, что его рассказы вырывали из контекста и печатали гомеопатическими дозами, искажая внутреннюю композицию книги и замысел автора. Да, Шаламов написал в своем письме, что проблематика «Колымских рассказов» снята жизнью, но это был акт отчаяния. К такому шагу его вынудили тяжелые житейские обстоятельства. В издательстве лежал уже набранный тоненький сборник его стихов, и не напиши Шаламов этого письма, он так бы и не вышел в свет. Для Шаламова речь шла не о славе, а о выживании, — ничтожной пенсии явно не хватало на жизнь.

Впрочем, Шаламов не считал свое письмо в «Литературку» слабостью или ошибкой. Вот что он сам написал об этом: «Смешно думать, что от меня можно добиться какой-то подписи. Под пистолетом… Мне надоело причисление меня к „человечеству“, беспрерывная спекуляция моим именем: меня останавливают на улице, жмут руки и так далее…»

Фрондирующая московская либеральная публика хотела видеть его, тяжелобольного человека, героическим борцом против режима. Эту публику Шаламов глубоко презирал. Она, неспособная на какой-либо мужественный поступок, осудила его за якобы недостаточное мужество. Он записал в дневнике: «Они затолкают меня в яму, а сами будут писать петиции в ООН».

К осуждающему Шаламова хору присоединился и Солженицын, который дал по нему залп в своей книге «Бодался теленок с дубом». «Варлам Шаламов умер», припечатал он, хотя Шаламов был еще жив и ходил по московским улицам.

Вот как откликнулся сам Шаламов на попытку Солженицына преждевременно его похоронить: «Г-н Солженицын, я охотно принимаю Вашу похоронную шутку насчет моей смерти. С важным чувством и с гордостью считаю себя первой жертвой холодной войны, павшей от Вашей руки… Я знаю точно, что Пастернак был жертвой холодной войны. Вы ее орудием».

Впрочем, это письмо Шаламов так и не отправил, решив, по-видимому, что слишком много чести. Суть проблемы взаимоотношений двух писателей-лагерников заключается в том, что Шаламов и Солженицын не совместимы ни по каким параметрам. У них разный жизненный и лагерный опыт и разное представление о художественности в литературе и искусстве. Принадлежат они к разным поколениям.

Родившийся в 1918 году Солженицын о революции знал только из книг. У Шаламова революция и Гражданская война совпали с детством и отрочеством. Он их порами впитал. В отличие от Солженицына, Шаламов считал себя только художником и не терпел политики. Его даже нельзя назвать антисоветчиком. Он полагал, что советская система может эволюционировать наподобие китайской, и предупреждал, что ее бездумное разрушение приведет к трагическим последствиям. Как мы теперь знаем, именно это и произошло.

Солженицын с фанатичным упорством стремился представить всю историю советского периода как «черную дыру». Его неистовый фанатизм способствовал уничтожению тех «духовных скрепов», которые могли направить общество на гораздо менее разрушительный путь. Его успех на Западе основан именно на этом.

Солженицын великий стратег и тактик.

Шаламов — великий писатель, Пимен того страшного мира, в котором он волею судьбы оказался.

Существует еще один немаловажный аспект, определивший их отношения. Шаламов считал, что после Колымы толстовские морализаторские тенденции в литературе должны исчезнуть. Толстого он винил в том, что тот заставил русскую литературу свернуть с пути Пушкина и Гоголя и двигаться в губительном для нее направлении. В своих письмах Шаламов писал: «Искусство лишено права на проповедь». «Несчастье русской литературы в том, что она лезет не в свои дела, ломает чужие судьбы, высказывается по вопросам, в которых она ничего не понимает».

И о Солженицыне: «Он (Солженицын) весь в литературных мотивах классики второй половины XIX века. Все, кто следует толстовским заветам, — обманщики». Шаламов полагал, что «возвратиться может любой ад, увы!», потому что российское общество не сделало выводов из кровавой истории страны в XX веке, не поняло преподанный ему «урок обнажения звериного начала при самых гуманистических концепциях».

Разрыву отношений между двумя писателями предшествовал отказ Шаламова стать соавтором «Архипелага». Он хотел сказать свое слово в русской прозе, а не выступать в тени человека, которого с течением времени стал считать дельцом, графоманом и расчетливым политиканом.

Таланта Солженицына никто не отрицает. Ну и что? Умница Раневская говорила, что «талант, как прыщ, может вскочить на любой заднице».

Шаламов писал правду, какой ее видел и чувствовал.

Солженицын, следуя своей политической стратегии, часто довольствовался полуправдой, ловко акцентируя одни факты и замалчивая другие.

Его ГУЛАГ — это общая часть советской системы.

ГУЛАГ Шаламова — подземный ад. Некрополь. Жизнь после жизни.

Конечно, Шаламов не знал тогда, что Солженицын в лагере не бедствовал. Чтобы избежать отправки на Колыму, он стал стукачом по кличке Ветров. Каким-то чудом сохранилось его донесение «куму» о готовящемся побеге заключенных. Сколько таких доносов было — мы не знаем. Оберегающая его рука их уничтожила. На случай если органы пойдут на разглашение его подлости, Солженицын сам написал об этом во втором томе «Архипелага».

Но это еще не все. После своего ареста Солженицын без всяких пыток, после того как следователь постучал кулаком по столу, дал обширные показания против своих самых близких друзей Кирилла Симоняна и Николая Виткевича. Выйдя на волю, он написал Кириллу: «Утопая, я обрызгал тебя, стоящего на берегу». Этой красивой фразой он как бы оправдывал свое предательство.

В 1952 году Симоняна вызвал следователь и дал прочитать толстую тетрадь — целых 52 страницы, — исписанные мелким, хорошо знакомым Кириллу почерком его лучшего друга Сани Солженицына.

«Силы небесные, — воскликнул Симонян, — на каждой странице описывается, как я настроен против советской власти и как его самого склонял к этому».

Николай Виткевич тоже читал солженицынские показания против себя и был потрясен до глубины души. «Я не верил своим глазам», — говорил он впоследствии.

И вот такой человек считался почти пророком и эталоном нравственности и благородства. Ну, можно ли представить Варлама Шаламова в роли лагерного стукача, предавшего своих друзей? Да ни за что на свете.

Я одного не понимаю: почему КГБ, разыгрывая свою партию с Солженицыным, не использовал такую козырную карту, как обнародование информации о том, что «великий борец с тоталитарным режимом» и «образец гражданского мужества» был обыкновенным стукачом. Это сразу уничтожило бы его репутацию и в России и на Западе. Страшно подумать, но возникает вопрос: не был ли этот человек частью какого-то сверхсекретного проекта КГБ? Тайна сия великая есть. Кто знает, может, когда-нибудь она и раскроется, а пока приходится в бессилии отступить.

* * *

Платонов, Шаламов и Домбровский принадлежат к числу самых крупных писателей XX века. И Платонов, и Шаламов описывают мир, в котором чрезвычайный накал жесткости выглядит будничным, обыкновенным. Однако по всем другим параметрам эти два великих мастера не совпадают. Платонов раскрывает быт и душу своих героев во всей глубине, а Шаламов изображает своих персонажей отстранение, с позиции летописца. Платонов заставляет читателя отождествлять себя даже с убийцами, а Шаламов обнажает запредельную метафизическую сущность зла, от которого лучше держаться подальше.

Домбровский — брат Шаламова по судьбе. Он тоже провел 17 лет в колымских лагерях. Им обоим довелось спуститься на самое дно колымского ада. Они знали цену друг другу. «Лучшая вещь о тридцать седьмом годе», — сказал скупой на похвалы Шаламов, прочитав «Хранителя древностей».

«Тацитовская лапидарность и мощь», — отозвался о «Колымских рассказах» Домбровский. «В лагерной прозе Шаламов первый, я — второй, Солженицын — третий», — сказал он своему другу, скульптуру, бывшему лагернику Федоту Сучкову. Эти слова мастера о мастере многого стоят.

Нелюдь, убившая Шаламова, убила и Домбровского.

Хрущевская оттепель сменилась изморозью. Трупные воды ГУЛАГа превратились в ледяную коросту. Инакомыслящих стали редко отправлять в лагеря. Их сажали в тюрьмы и психушки. Особо неугодных режиму убивали в камерах руками уголовников, жестоко избивали на улицах, в парадных, в автобусах, да где угодно.

Именно это и произошло с Домбровским после выхода в Париже романа «Факультет ненужных вещей». Его стали травить с гебистской изощренностью. За ним следили, ему угрожали по телефону. Его били железным прутом, раздробили руку. Его выбросили из автобуса. И наконец, его смертельно избили в Центральном доме литераторов в мае 1978 года. Домбровский давно не бывал там, а тут пошел — поделиться радостью. Ему ведь привезли из Парижа экземпляр его книги. Он был так счастлив.

В фойе ресторана на него напали четверо отморозков. Это был последний бой старого лагерника, и он, семидесятилетний старик, дрался отчаянно. Одного уложил, но силы были неравны. От полученных травм Домбровский уже не оправился и умер от внутреннего кровоизлияния.

А тем временем началось триумфальное шествие по планете его книги. Роман получил престижную премию «Лучшая иностранная книга года». Был переведен на несколько языков. Вот как охарактеризовал «Факультет» его французский переводчик Жан Катала: «В потоке литературы о сталинизме эта необыкновенная книга, тревожная и огромная, как грозовое небо над казахской степью, прочерченное блестками молний, возможно и есть тот шедевр, над которым не властно время».

* * *

Когда Данте проходил по улицам Вероны, прохожие от него шарахались. Им казалось, что они видят на его лице отблески адского пламени. Но Данте побывал в виртуальном аду, а Шаламов — в настоящем. Он говорил о себе: «Я не Орфей, спустившийся в ад, а Плутон, поднявшийся из него». Читать «Колымские рассказы» — это большое умственное и эмоциональное напряжение, требующее не только сопереживания, но и переосмысления многих устоявшихся понятий.

«Своим искусством он преодолевал зло — мировое зло, — отметила Ирина Сиротинская в своих воспоминаниях. — Он не зря говорил, что символы зла — это Освенцим, Хиросима и Колыма… И думал только о том, чтобы оставить свою зарубку, — как в лесу делают зарубки, чтобы не заблудиться. Как напоминание о том, что при определенных условиях человек может абсолютно отречься от добра и превратиться в… подопытного кролика. Зарубки на память всему человечеству».

Семнадцать лет лагерей и литературное изгойство не сломали его, а лишь превратили в стоика, нетерпимого к малейшей фальши, неискренности, жажде роскоши и мирских благ. Обычные человеческие критерии не применимы к его уникальной судьбе. Шаламов редко привязывался к людям, но допускал к себе тех, кто соответствовал его жизненному ритму. Это был акт величайшего доверия с его стороны. Скрытный и одинокий, суровый и бескомпромиссный, он не прощал слабостей никому, даже самым близким. Почувствовав запах фальши, без колебаний рвал с такими соратниками, как Александр Солженицын или Надежда Мандельштам, несмотря на то, что высоко оценивал их работы о разгуле террора в русской истории XX века.

Нелегкие отношения складывались у него и с женщинами. Брак с Галиной Гудзь, долгие годы бывшей его верной подругой, распался. Его второй брак с писательницей Ольгой Неклюдовой хоть и продолжался почти десять лет, тоже подошел к концу. «Лагерь был причиной того, — бесстрастно отметил он, — что женщины не играли в моей жизни большой роли».

* * *

«Колымские рассказы» состоят из шести циклов: собственно «Колымские рассказы», «Артист лопаты», «Левый берег», «Очерки преступного мира», «Воскрешение лиственницы», «Перчатки, или КР-2». На создание этой грандиозной эпопеи ушло 20 лет (1953–1973).

Гигантская архитектоника «Колымских рассказов» являет собой высоко-художественное и историко-философское исследование такого иррационального явления, как мир Колымы, находящийся вне области человеческих чувств. В этом мире не существует ни правды, ни лжи, ни веры, ни идеологии. Это мир смерти и духовного растления. Впрочем, смерть у Шаламова гораздо предпочтительнее жизни. Смерть — это конец страданий, а жизнь — мука бесконечная. Такой муки не в состоянии выдержать человек, и рано или поздно он превращается в бездуховный материал наподобие камня или дерева, с которым можно сотворить что угодно. Напрасно мы стали бы искать в произведениях Шаламова психологию и характеры. Не до них, когда все силы человека уходят на борьбу за выживание. Какая уж психология может быть у живых скелетов с потрескавшейся от мороза кожей, с высохшим мозгом и отмороженными, потерявшими чувствительность пальцами. Лишь инстинкт выживания еще срабатывает, хоть и не ясно, имеет ли смысл выживать в мире, где обитают живые мертвецы.

Этот инстинкт выживания Шаламов исследует в рассказе «Тифозный карантин»: «Он будет выполнять желания своего тела, то, что ему рассказало тело на золотом прииске, — описывается в рассказе поведение автобиографического героя Андреева: — на прииске он проиграл битву, но это была не последняя битва. Он — шлак, выброшенный с прииска… Его обманула семья, обманула страна. Любовь, энергия, способности — все было растоптано, разбито. Все оправдания, которые искал мозг, были фальшивы, ложны, и Андреев это понимал. Только разбуженный прииском звериный инстинкт мог подсказать и подсказывал выход».

Герои рассказов Шаламова — люди без биографии, без прошлого и без будущего. Лагерь низводит человека до полного затмения чувств. Иными словами, в «Колымских рассказах» чувства и мышления гаснут в человеке и поэтому описываются на уровне физиологических процессов.

«Никогда я не задумался ни одной длительной мыслью, — вспоминает Шаламов о собственном жизненном опыте, — попытка сделать это причиняла прямо физическую боль… Я думал обо всем покорно, тупо. Эта нравственная и духовная тупость имела одну хорошую сторону — я не боялся смерти и спокойно думал о ней. Больше чем мысль о смерти, меня занимала мысль об обеде, о холоде, о тяжести работы — словом, мысль о жизни. Да и мысль ли это была? Это было какое-то инстинктивное примитивное мышление».

Великое мастерство Шаламова заключается в том, что он вынуждает читателя ассоциировать себя не с автором, а с заключенным, вместе, с которым он оказывается в замкнутом пространстве рассказа, как в тюремной камере. Шаламов показывает, что лагерь — это не отдельная изолированная часть мироздания, а слепок со всего бесчеловечного общества в целом.

«В нем (лагере) нет ничего, чего не было бы на воле, в его устройстве социальном и духовном. Лагерные идеи только повторяют переданные по приказу начальства идеи воли. Ни одно общественное движение, кампания, малейший поворот на воле не остаются без немедленного отражения, следа в лагере. Лагерь отражает не только борьбу политических клик, сменяющих друг друга у власти, но культуру этих людей, их тайные стремления, вкусы, желания».

Рассказы Шаламова обычно коротки — три-четыре страницы. Автор до взрывчатого предела сжимает повествование, ибо у боли есть свой порог. Нельзя долго длить в памяти такие картины, ибо онемеют и чувства, и воображение.

Ирина Сиротинская: «Рассказы В. Т. Шаламова связаны неразрывным единством: это судьба, душа, мысли самого автора. Это ветки единого дерева, ручьи единого творческого потока. Сюжет одного рассказа прорастает в другой рассказ… В этой трагической эпопее нет вымысла. Автор считает, что рассказ об этом запредельном мире несовместим с вымыслом и должен быть написан иным языком. Но не языком психологической прозы XIX века, уже не адекватном миру века XX века Хиросимы и концлагерей».

Отчего все-таки проза Шаламова так бередит душу? Дело, по-видимому, в полной свободе авторского взгляда и стиля и в той немыслимой высоте, на которую поднято его эпическое полотно.

Заметки о Бродском

13 марта 1964 года «дикая судьиха» Савельева приговорила Бродского к пяти годам принудительного труда, и его вместе с уголовниками этапировали в деревню Норинская Архангельской области. Так уж получилось, что именно в этой забытой богом дыре Бродский обрел радость жизни. К нему, правда ненадолго, приехала любимая женщина. Приезжали и друзья с чемоданами, полными бутылок. Физический труд способствовал ясности мысли и душевному покою. Не случайно в интервью Соломону Волкову Бродский назвал этот период жизни самым для себя счастливым. В ссылке он основательно овладел английским, попал под обаяние английской поэзии и, в частности, творчества Одена, ставшего впоследствии его другом и покровителем.

«Я помню, как сидел в маленькой избе, глядя через квадратное, размером с иллюминатор, окно на мокрую, тонкую дорогу с бродящими по ней курами, наполовину веря тому, что я только что прочел… Я просто отказывался верить, что еще в 1939 году английский поэт сказал: „Время боготворит язык, а мир остается прежним“».

Почему для показательной судебной расправы власти избрали именно Бродского? У него ведь не было антисоветских стихов. У него вообще отсутствовала политическая тематика. Он, можно сказать, советскую власть в упор не видел, и вот этого она не смогла ему простить. К тому же непривычная форма и непонятное для них содержание его стихотворений приводили в раздражение идеологических держиморд. Им казалось, что поэт издевается над ними. Процесс Бродского был задуман и осуществлен как судебный фарс. Это был спектакль, запрограммированный от начала и до конца. Друг Бродского, замечательный писатель Яков Гордин писал в своей книге «Перекличка во мраке»:

«Беда была в том, что мертворожденная система жаждала такой же неживой культуры, а всякое проявление культуры живой старалась отторгнуть, ибо живая культура приносила системе если не боль, то, во всяком случае, острый дискомфорт».

Система хоть и не убила поэта, но сократила его жизнь. Тяжелый труд в Норинской отразился на его здоровье, которое с тех пор лишь ухудшалось.

Первый инфаркт Бродский перенес в тюремном заключении в 1964 году. Затем последовали еще три инфаркта в 1976, 1985 и 1994 годах. Вот свидетельство врача, посетившего Бродского в самом начале норинской ссылки: «Ничего остро угрожающего в тот момент в его сердце не было, кроме слабо выраженных признаков так называемой дистрофии сердечной мышцы. Однако было бы удивительно их отсутствие при том образе жизни, который он вел в этом леспромхозе. Представьте себе большое поле после вырубки таежного леса, на котором среди многочисленных пней разбросаны каменные валуны. Некоторые из таких валунов превышают размером рост человека. Работа состоит в том, чтобы перекатывать с напарником такие валуны на стальные листы и перемещать их к дороге… Три-пять лет такой ссылки — и вряд ли кто-либо сегодня слышал о поэте, … ибо его генами было предписано, к сожалению, иметь ранний атеросклероз сосудов сердца. А бороться с этим, хотя бы частично, медицина научилась лишь тридцать лет спустя».

Не способствовало жизненному тонусу и то, что стервятники, выпустившие из своих когтей поэта, продолжали ему мстить, издеваясь над его родителями. Мать и отец Бродского двенадцать раз обращались в ОВИР с просьбой разрешить им повидать сына. С такой же просьбой к правительству СССР обращались конгрессмены и видные деятели мировой культуры. Но даже после того, как Бродский перенес операцию на открытом сердце и нуждался в уходе, его родителям было отказано в выездной визе. Они никогда больше не увидели своего единственного сына. Мать тихо угасла от тоски в 1983 году. Отец пережил ее всего на год. Родителям Бродский посвятил книгу «Часть речи», стихотворения «Мысль о тебе удаляется, как разжалованная прислуга», «Памяти отца. Австралия», эссе «Полторы комнаты».

Бродский был отправлен в ссылку 23-летним юношей, а вернулся 25-летним зрелым мастером. Жить на родине ему оставалось менее семи лет. Начались невосполнимые потери. Разрыв с любимой женщиной. Смерть Ахматовой. Еще до этого распался окружавший ее волшебный хор молодых поэтов. Но от одиночества Бродский не страдал. Среди его друзей остались самые преданные и лучшие: Яков Гордин, Евгений Рейн, Виктор Голышев и другие. На Западе стали все чаще появляться публикации его стихов. К нему зачастили западные корреспонденты и литературоведы, что приводило в ярость функционеров КГБ.

10 мая 1972 года Бродского вызвали в ОВИР и поставили перед выбором: немедленная эмиграция или «горячие денечки», что могло означать не только тюрьму, но и психушку. В 1964 году Бродский уже побывал в психиатрической больнице, что было, по его словам, страшнее тюрьмы и ссылки. Повторять этот опыт ему отнюдь не хотелось. И он решился на эмиграцию.

4 июня 1972 года лишенный советского гражданства Бродский вылетел по предписанному евреям маршруту в Вену. Вот как он сам вспоминал об этом:

Дуя в полую дудку, что твой факир,

я прошел сквозь строй янычар в зеленом,

чуя яйцами холод их злых секир,

как при входе в воду. И вот, с соленым

вкусом этой воды во рту,

я пересек черту…

(«Колыбельная Трескового Мыса» 1975)

Дальнейшее хорошо известно. Судьба, как бы стараясь компенсировать поэта за былые лишения, осыпала его своими дарами. Он преподавал в трех университетах. Книги поэзии и прозы выходили одна за другой. В 1987 году он удостоился высшей литературной награды — стал нобелевским лауреатом.

Сюзан Зонтаг, американская писательница и близкий друг Бродского, отметила в одном из интервью: «Я уверена, что он рассматривал возможность стать не только русским, но всемирным поэтом… Я помню, как Бродский сказал, смеясь, где-то в 1976–1977: „Иногда так странно думать, что я могу написать все, что захочу, и это будет напечатано“».

Так оно и было. Вот только написать всего, что хотел, не смог. Он не раз сожалел, что не сочинил свою «Божественную комедию». Но ведь Данте — уникальное явление в мировой культуре. Никто не в силах повторить то, что совершил великий флорентинец. Этого не смог даже Шекспир.

И вообще к чему создавать «Божественную комедию» во второй раз? К тому же удивительная мозаика стихов Бродского складывается во фрески, отдаленно напоминающие великое творение Данте. Разве этого недостаточно?

* * *

Бродский считал поэзию высшей формой существования языка. Ему принадлежит лучшее определение того явления, которое мы называем поэтом. В своей Нобелевской лекции он писал: «Человек, решившийся на создание стихотворения, немедленно и вопреки своей воле вступает в контакт с Языком, то есть моментально впадает в зависимость от оного, от всего, что на нем уже высказано, написано, уже существует. Зависимость эта абсолютна, но она же дает неведомую дотоле свободу. Ибо, будучи старше, чем пишущий, Язык обладает колоссальной центробежной энергией, сообщаемой ему его временным потенциалом, всем лежащим впереди Временем. Прозрения поэта, которыми мы потом удивляемся — восторгаемся — ужасаемся, это как раз вмешательство будущего времени языка в наше настоящее. Язык, таким образом, дает всевластие. И порой с помощью одного слова, одной рифмы пишущему удается оказаться там, где до него никто не бывал и дальше, чем он, может быть, сам хотел, ибо стихотворение — колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения. Испытав это ускорение единожды, человек уже не в силах отказаться от этого опыта и впадает в зависимость от этого процесса, как впадают в зависимость от наркотиков и алкоголя. Человек, находящийся в такой зависимости от языка, и есть поэт».

Поэт такого масштаба, как Бродский, разумеется, не вмещается ни в какие рамки. Его уникальный творческий стиль сложился в середине шестидесятых годов под влиянием не только русской поэтической школы, но также польской и английской. Поэт настолько виртуозно овладел английским, что сочинял на этом языке эссе и даже стихи. Он серьезно подумывал о том, чтобы стать классиком двух литератур, что ему, правда, не вполне удалось. В английской поэзии он, несмотря на отдельные удачи, гость, а в русской — хозяин.

Бродский сумел расширить рамки русской поэтической традиции и раскрыть новые возможности русского поэтического языка. Его поэзия будоражит ум и воображение, а не чувства и эмоции. Этот принцип, которому Бродский никогда не изменял, и определил выбор языкового и стилевого материала его стихотворений.

Основные компоненты поэтической палитры Бродского: стилистическая и образная изощренность, отрешенность истинного стоика, безнадежность выстраданного пессимизма. В ней нет мажорных красок. Их более чем успешно заменяет ирония.

Все проходит, все поддается тлену, все обречено на исчезновение, кроме двух вещей: пространства и времени. И эти две единственные постоянные величины в космическом неразборье и стали главными героями поэтики Бродского. Пространство в силу своей природы изначально пусто. То, что в нем появляется, обречено на исчезновение, и поэтому его можно считать синонимом небытия.

Время больше пространства. Пространство — вещь.

Время же, в сущности, мысль о вещи.

Жизнь — форма времени. Карп и лещ —

сгустки его. И товар похлеще —

сгустки. Включая волну и твердь

суши. Включая смерть.

(«Колыбельная Трескового Мыса»)

Если человек существует в пространстве, то рано или поздно его там не будет. Значит, пространство аналогично смерти. Владение энтропии. Место, где обречено на исчезновение все сущее.

Навсегда расстаемся с тобой, дружок.

Нарисуй на бумаге простой кружок.

Это буду я: ничего внутри.

Посмотри на него, а потом сотри.

(Из книги «Новые стансы к Августе»)

Человека можно стереть, выбросить из пространства, и он исчезнет, словно его и не было никогда. Время гораздо могущественнее и неизмеримо важнее пространства. Оно, а не пространство — зеркало вечности, не подлежащее тлению.

В своей работе «Вещь и пространство в лирике Бродского» Ю. Лотман писал: «Прекращая существование в пространстве, вещь обретает существование во времени, поэтому время может трактоваться как продолжение пространства». Формулировка хоть и красивая, но спорная. Ведь вещь и до своего исчезновения существовала во времени.

С исчезновением вещей из текста связано и исчезновение автора из созданного им поэтического мира. Правда, на месте автора остается его подобие — дыра с его очертаниями.

Теперь меня там нет. Означенной пропаже

дивятся, может быть, лишь вазы в Эрмитаже.

Отсутствие мое большой дыры в пейзаже

не сделало; пустяк: дыра, — но небольшая.

Ее затянут мох или пучки лишая,

гармонии тонов и проч. не нарушая.

(«Пятая годовщина» 1977)

В сущности, это и есть смерть. Она ведь тоже эквивалент пустого пространства, из которого все исчезло. Человек хоть и существует в пространстве, но он одна из форм времени. Он его творение.

Я, иначе — никто, всечеловек, один

из, подсохший мазок в одной из живых картин,

которые пишет время, макая кисть

за неимением, верно, лучшей палитры в жисть.

(«Под раскидистым вязом…» 1988)

Только сочиненный поэтом текст преодолевает нирвану. Только он становится эквивалентом мира и противоположным смерти началом. Творец, вписавший свое творение в скрижали времени, преодолевает энтропию.

Усталый раб — из той породы,

что зрим все чаще,

под занавес глотнул свободы.

Она послаще

любви, привязанности, веры

(креста, овала),

поскольку и до нашей эры

существовала.

Ей свойственно, к тому ж, упрямство.

Покуда Время

не поглупеет как Пространство

(что вряд ли), семя

свободы в злом чертополохе,

В любом пейзаже

даст из удушливой эпохи

побег. И даже

сорвись все звезды с небосвода,

исчезни местность,

все ж не оставлена свобода,

чья дочь — словесность.

Она, покуда в горле влага,

не без приюта. Скрипи, перо. Черней, бумага.

Лети, минута.

(«Пьяцца Маттеи»)

Чернеющая бумага — это создаваемый поэтом мир, в котором он бессмертен. В мире по ту сторону листа смерть побеждает все.

* * *

В жизни и судьбе писателя Михаила Хейфеца Иосиф Бродский сыграл особую роль. Хейфец написал предисловие к пятитомному самиздатскому собранию сочинений Бродского, составленному Владимиром Марамзиным (так называемое марамзиновское собрание), за что был арестован и судим по 70-й статье УК РСФСР (антисоветская агитация и пропаганда). Предисловие называлось «Иосиф Бродский и наше поколение». Марамзин этот текст отклонил из-за его антисоветской направленности. Ему нужно было чисто литературоведческое предисловие, без политики. Хейфец же, не считая себя специалистом в области поэтики, метрики, и т. д., решил, что такая задача ему не по силам, и забрал рукопись. Забрал, но не уничтожил. Более того, она открыто лежала на его письменном столе, а в его хлебосольном доме бывали всякие люди. Финал не трудно предугадать.

Мишу Хейфеца все любили. Этот всегда спокойный, доброжелательный, никогда не повышавший голоса обаятельный человек совсем не выглядел героем. Было в нем что-то от князя Мышкина. В народе таких людей считают или юродивыми, или праведниками. Подлинный его характер высветлился после ареста. И в ходе допросов, и на суде он проявил поразительные бойцовские качества и волю. Виновным себя не признал, держался гордо и независимо.

Когда суд удалился на совещание, его жена Рая сидела в коридоре у совещательной комнаты и выла так, что комендант строго сказал ей: «Не смейте воздействовать на суд». Воздействовала она или нет, но приговор оказался суровым: четыре года лишения свободы и два года ссылки.

А потом пришла очередь Владимира Марамзина. В Ленинграде хорошо знали эту колоритную личность. Марамзин отличался взрывчатой энергией, бешеным темпераментом, интеллектуальным напором. Любил покуражиться. В пылу ссоры мог и по морде дать. Но был верным и щедрым товарищем. Делился последним. В своей прозе подражал Зощенко и Хармсу, сохраняя при этом самобытность стиля.

Суд над ним состоялся в феврале 1975 года. Марамзин держался иначе, чем Хейфец. Признал свою вину, раскаялся и даже пообещал ничего больше не писать. Суд принял это во внимание и приговорил его к пяти годам заключения условно.

Каждый защищается, как может. В случае Марамзина важнее всего то, что он всю вину взял на себя и никого не заложил.

Но создалась парадоксальная ситуация. Хейфец, написавший нигде не опубликованное предисловие к машинописному пятитомнику Бродского, отправился в места отдаленные, а составитель этого пятитомника был освобожден прямо в зале суда. В автобиографичном рассказе Довлатова «Наши» есть сценка, где автор дружески беседует со следователем:

«— За что Мишу Хейфеца посадили? Другие за границей печатаются, и ничего. А Хейфец даже и не опубликовал свою работу.

— И зря не опубликовал, — сказал гебист. — Тогда не посадили бы. А так — кому он нужен».

Не исключено, что гебист прав.

* * *

С Бродским у Хейфеца были особые отношения. До процесса Бродского они дружили. Хейфец даже как-то помог ему в литературных делах, чего Бродский не смог ему простить. Во всяком случае, так считает Хейфец. По его мнению, Бродский охотно помогал людям, но терпеть не мог, когда помогали ему. После возвращения Бродского из ссылки в Петербурге они больше не встречались. Бродский инициативы не проявил, а Хейфец слишком горд, чтобы сделать первый шаг. Но Бродский конечно же понимал, что он в моральном долгу у человека, который из-за него «взошел на Голгофу».

Они встретились только в 1988 году в Соединенных Штатах. Бродский к тому времени уже успел стать нобелевским лауреатом.

Вот как описывает эту встречу Хейфец в книге Валентины Полухиной «Иосиф Бродский глазами современников»: «Иосиф казался в США уже не диковато-отчужденным юношей, как в Питере, а простым и благожелательным хозяином. Едва ли не первое, что выговорил при встрече после многолетней разлуки: „Миша, ты привез что-нибудь свое в Америку? Может, хочешь, чтоб я порекомендовал в свое издательство?“ Сам бы я ни о чем его не просил, не так воспитан, но раз уж он предлагает… Со мной как раз в Америке рукопись „Путешествие из Дубровлага в Ермак“, и через день мне позвонили из „его“ издательства…

Ничего из проекта не вышло, что закономерно (не американская это книга), но запомнилось, с какой охотой и удовольствием он оказывал мне покровительство. Вот тут была его истинная стихия! А обратный вариант он не терпел»…

Помогать он действительно любил. После освобождения из ссылки целыми днями ходил по друзьям и знакомым и с упоением читал стихи — истосковался по слушателям. Поздно вечером пришел к поэтессе Наталье Грудининой, самоотверженно защищавшей его на суде.

— Наташа, можно я новые стихи почитаю?

— У меня, Ося, дочь заболела. Очень высокая температура. Она вся горит. Не знаю, что с ней. Завтра повезу ее в больницу. Я так беспокоюсь.

Бродский посмотрел на ребенка и сказал:

— Я ухожу, ухожу. Не до стихов. Не до стихов.

А потом потрясенной Грудининой всю ночь звонили доктора и профессора. Выяснилось, что у Бродского мать медик, и у нее были нужные адреса и телефоны. Иосиф всю ночь ездил по этим адресам, будил людей и говорил: «Я Бродский, — а его тогда уже все знали, — нужно помочь одной женщине. У нее дочь больна».

И в ту же ночь к Грудининой приехали сразу несколько врачей, в том числе специалист — фтизиатр. У девочки обнаружили скрытую форму крупозного воспаления легких. Ей сразу дали сильный антибиотик, и все обошлось. А ведь еще немного промедления — и Грудинина потеряла бы дочь.

Вот каким человеком был Бродский, которого мало знавшие его люди считали холодным, высокомерным и расчетливым. Когда он получил Нобелевскую премию, то сразу половину денег роздал, помогая всем, кто нуждался в помощи.

Конечно, были и обиды, вызванные по большей части его высокими требованиями к людям. Если что-то в человеке ему не нравилось, он сразу ощетинивался, становился нелюбезным и даже хамил. В Америке ему почти удалось изжить этот недостаток.

Дело также и в том, что развивался Бродский быстро и интенсивно. На месте не сидел с юности. В восьмом классе ушел из школы, после чего колесил по стране и перепробовал множество профессий. Сам Бродский говорил, что «уезжаешь не куда-то, а от чего-то». Жил он на четвертой скорости, сжигая себя, и назло своей болезни курил беспрерывно. В университете всегда начинал лекцию с того, что, взойдя на кафедру, доставал сигарету, срывал с нее фильтр и демонстративно его выбрасывал.

Вся его — жизнь это стремительный бег к какой-то неведомой ему самому цели. Позади оставались города и страны, возлюбленные и друзья. Все эти потери были неважны для него. Он никогда не придавал значения прошлому. Важно было лишь то, что его муза всегда была с ним. Менялась обстановка, менялось и окружение. Лишь очень немногие прошли с ним весь путь от начала и до конца. Он писал: «Я люблю немногих. Однако сильно». Кто были эти немногие? В Америке Лосев, Барышников, Сумеркин.

Лев Лосев составил список «самых-самых». Их оказалось двадцать человек. А если этот список сузить? Людмила Штерн назвала ближайших друзей юности Бродского. Ее список: Рейн, Голышев, Сергеев и Гордин. А если составить некий метафизический вневременной список, то кто в нем окажется? У меня получилось: Ахматова, Оден, М.Б. и жена Мария. Не так уж много.

Судя по всему, больше всего на свете Бродский любил поэзию и женщин. Людмила Штерн утверждает, что «амплуа Бродского — это молчаливые загадочные блондинки, а не языкатые брюнетки в очках». Да он и сам писал:

Вообще-то я люблю блондинок.

Я, кажется, в душе брюнет

или начищенный ботинок,

и светлого пятна в ней нет.

Это не совсем верно. Брюнеток он тоже любил. К женщинам он относился как к произведениям искусства. Считал, что они существуют для любования. Поклонниц у него было огромное количество, и хотя его донжуанский список не составлен, но он, без сомнения, подлиннее, чем у Пушкина.

Возникает вопрос: кем Бродский себя ощущал? Русским? Евреем? Американцем? Космополитом? Сам Бродский всегда утверждал, что он «еврей, русский поэт и американский гражданин». А был он великим русским поэтом и гражданином мира, пропагандирующим на Западе русскую культуру.

Верил ли Бродский в Бога? Атеистом его уж точно нельзя назвать. Достаточно вспомнить «Римские элегии» или его интимное обращение к Господу: «Я, Боже, слеповат, я, боже, глуховат», чтобы это понять. Но он полагал, что отношения человека с Творцом всего сущего должны быть интимными. Для него, человека абсолютно свободного и свободомыслящего, были неприемлемы любые формы организованной веры. И конечно, он никогда не забывал о своем еврействе, не раз публично об этом упоминал. Уже по одной этой причине Бродский не мог причислить себя к христианской конфессии. Это было бы неэстетично и некрасиво. В грубой русской пословице: «Еврей крещеный, что вор прощеный» есть зерно истины. Бродский не желал быть ни тем и ни другим.

Будучи одним из светочей русской культуры, возведя в какой-то абсолют русский язык, он, тем не менее, не отказался от своего еврейства. Английский поэт и переводчик Даниэль Уайсборт назвал его «человеком Книги». Конечно, в поэзии Бродского довольно часто встречаются библейские мотивы, но ведь они встречаются у многих поэтов. Но вот что интересно. В Книге книг, когда описывается библейское колено, то все его члены перечисляются поименно, что придает тексту достоверность и своеобразную теплоту. У Бродского во многих стихах и поэмах перечисляются целые реестры предметов. В «Большой элегии Джону Донну» их огромное количество. Бродский называет каждый предмет, и тем самым одушевляет его, становясь как бы создателем, демиургом. Трудно не усмотреть в этом отдаленный отблеск Книги книг.

Многие поклонники Бродского были шокированы тем, что его похоронили по католическому обряду. Но так пожелала его вдова Мария, ревностная католичка. Бродскому же было все равно, как его похоронят. Он слишком любил Марию и Нюшу, чтобы придавать этому какое-либо значение.

Исторические портреты

Толстой Американец

Граф Федор Иванович Толстой — «Американец» — русский аристократ первой половины XIX века, происходил на графской ветви рода Толстых. Основатель этого рода Петр Андреевич Толстой с собачьим усердием служил Петру Первому и не раз выполнял его деликатные поручения. Это он уговорил вернуться в Петербург на свою погибель бежавшего от отцовского деспотизма несчастного царевича Алексея Петровича. Петр, ценивший услуги Толстого, пожаловал ему титул графа и осыпал милостями, позволившими этому царедворцу нажить крупное состояние. Но после смерти Петра интриги Толстого против Меньшикова привели к тому, что его, лишив имений и титула, отправили в Соловки, где он и умер на 84-м году жизни. Императрица Елизавета Петровна вернула потомков Петра Андреевича из ссылки и даже возвратила им титулы и часть состояния.

Отец Федора Толстого Иван Андреевич, человек спокойный и уравновешенный, поступил на военную службу, где дослужился до звания генерал-майора. Он пользовался всеобщим уважением и до конца жизни был предводителем дворянства в Кологривском уезде — там находилось его имение.

Мать Анна Федоровна происходила из почтенного, но небогатого рода Майковых. У супругов было семеро детей: три сына и четыре дочери. Федор — первенец этой многодетной семьи — уже в раннем детстве отличался строптивостью и упрямством. С его буйным характером мог справиться только отец и то лишь потому, что у него, человека военной закалки, была тяжелая рука. Федор его побаивался и уважал.

«Был он человеком необыкновенным, преступным и привлекательным», — так исчерпывающе точно охарактеризовал Федора Ивановича его двоюродный племянник Лев Толстой. И действительно, в жизни этого странного человека много загадочного и необъяснимого. Он бывал жесток, имел своеобразные понятия о чести, но не принадлежал к тем порочным натурам, для которых злоба и жестокость так же естественны, как яд для гремучих змей. Обладая холодным рассудком и силой воли, он мог контролировать свои пороки, когда этого хотел.

Эгоцентрик и дуэлянт, мот и профессиональный картежник, блестящий собеседник и полемист, Федор Толстой жизнь воспринимал чисто интуитивно и обо всем имел своеобразное суждение. Его жизненная философия отличалась полным отсутствием иллюзий. В нравственные принципы он не верил и полагал, что в мире царит хаос, не оставляющий места для гармонии. Высокомерный в удаче, спокойный в несчастье, он при всех обстоятельствах жизни сохранял свирепое мужество и уверенность в себе.

По натуре Федор Толстой был азартным игроком, поэтому судьба благоволила ему — ведь игра ее стихия, и она любит тех, кто бросает ей вызов. Одаривает наглых больше, чем скромных, и нахрапистых чаще, чем робких. Она долго и усердно служит тому, кто ни в чем не знает меры, наделяет своего избранника неотразимым обаянием, покровительствует ему за игорным столом, избавляет от монотонности бытия. Жизнь такого баловня фортуны становится многообразной, расцвеченной приключениями. Правда, жизнь, столь раскинувшаяся в ширину, обычно лишена глубины, без которой подлинное творчество невозможно. Творческое бесплодие и было, по-видимому, причиной скрытого комплекса неполноценности Федора Толстого и яростным стимулом его воинствующего индивидуализма. Впрочем, при случае и он мог написать острую, приправленную злостью эпиграмму. И хотя Федор Толстой не оставил нам литературного наследия, зато сумел превратить свою жизнь в великолепный авантюрный роман.

Внешность его была чарующей: широкоплечий, прекрасно сложенный, с живописной копной черных волос, роскошными бакенбардами и выразительными темными глазами, гневного взгляда которых не мог выдержать никто, он как бы самой природой был создан для военной карьеры. Отец хотел, чтобы Федор стал моряком, и отдал его в Морской корпус, но завершив там учебу, он почему-то решил служить на суше и поступил в Преображенский полк, где быстро проявился его своеобразный нрав. Остроумный, темпераментный, страстный, он пользовался успехом у женщин. Тех, кто ему нравились, он очаровывал, а к людям ему несимпатичным относился с надменностью и ледяным холодом. Они его не любили и боялись. Самолюбивый и заносчивый, он не только не прощал обид, но сам мог обидеть любого, просто так, из чистого каприза. Результатом этого были дуэли. Толстой не только не избегал их, но даже искал, ибо чувствовал особое удовольствие, ставя на кон свою жизнь.

Фаддей Булгарин, служивший с ним в одном полку, вспоминает: «Толстой был опасный соперник, потому что стрелял превосходно из пистолета, великолепно фехтовал и рубился мастерски на саблях. При этом он был точно храбр и, невзирая на пылкость характера, хладнокровен и в сражении, и в поединке».

То была эпоха, когда удаль ценилась превыше всего. Удальцом считался человек не только храбрый в поединках, но и вообще пренебрегающий любой опасностью. Самые дикие поступки совершались ради выигрыша нелепого пари или же просто для эпатажа. Это вполне соответствовало характеру Федора Толстого. «Человек эксцентрический, — писал Булгарин, — он имел особый характер, выходящий из обычных светских норм, и во всем любил одни крайности. Все, что делали другие, он делал вдесятеро сильнее. Тогда было в моде молодечество, а Толстой довел его до отчаянности».

Весной 1803 года Толстой узнал, что естествоиспытатель Алексей Гартнер сконструировал воздушный шар и намерен совершить полет над Петербургом. Федор явился к нему в мастерскую и сказал тоном, нетерпящим возражений:

— Я лечу вместе с вами.

— Мне не нужны пассажиры, — ответил Гартнер, которому не понравилась столь развязная самоуверенность.

— Не полечу я, не полетите и вы, — пожал плечами Толстой и, обнажив кортик, направился к шару, привязанному во дворе.

— Да вы сумасшедший, — воскликнул Гартнер, но поняв, что этот офицер намерен выполнить свою угрозу, поспешно добавил: — черт с вами, согласен.

Воздушный шар медленно оторвался от земли и очутился в небесном просторе. У Толстого замерло сердце. Еще никто в России не видел панорамы такой изумительной красоты. Весь Петербург, волшебно уменьшившийся в размерах, проплывал внизу в голубоватой дымке: Екатерининский дворец, Чесменская колонна, Царскосельский дворцово-парковый ансамбль, величественное течение Невы. Толстой был в полном восторге.

— Спасибо, голубчик, — сказал он Гартнеру. — Я у вас в долгу.

К несчастью, в этот день был полковой смотр, а Толстой на нем не присутствовал. Командир полка полковник Дризен, педант из обрусевших немцев, при всех отчитал его как мальчишку. Толстой вскипел и плюнул в него. Все оцепенели. Полковник спокойно достал платок, вытер плевок с рукава своего мундира и, не сказав ни слова, удалился. Через несколько минут Толстой был арестован и доставлен в его кабинет.

— Я могу предать вас военному суду, — сказал полковник, — но такое оскорбление смывается только кровью. Я убью вас.

Дуэль состоялась в тот же день. Полковник был ранен в плечо. И хотя дело постарались замять, ибо полковник нарушил закон, вызвав на поединок своего подчиненного, было ясно, что добром для Федора эта история не кончится. Ему нужно было на время исчезнуть из Петербурга.

Как раз тогда его двоюродный брат и тезка Федор Петрович Толстой — художник-медальер — должен был отправиться в кругосветное плавание с экспедицией Крузенштерна. Художник, подверженный морской болезни, хотел избежать этого путешествия. Вот родственникам и пришла в голову идея заменить одного Федора на другого. И они осуществили это так ловко, что Крузенштерн ничего не узнал. В судовых документах Федор Толстой (разумеется, художник), характеризовался как «молодая благовоспитанная особа», состоящая при посланнике Резанове, которому было поручено заключение торгового соглашения с Японией. Неизвестно, чем бы закончилась провалившаяся миссия Резанова, если бы в ней принял участие такой «дипломат», как Толстой, но увидеть японские берега ему было не суждено. Эта «молодая благовоспитанная особа», незаконно проникшая на судно, всего лишь за несколько недель умудрилась споить и перессорить всех матросов и офицеров. Да как перессорить! Впору за ножи было хвататься.

Экспедиция Ивана Крузенштерна вышла из Кронштадта в начале августа 1803 года на двух парусных шлюпах — «Надежда», где находились сам Крузенштерн, дипломатическая миссия Резанова и такой «подарочек судьбы», как Федор Толстой, и «Нева», которой командовал однокашник и друг Крузенштерна капитан Лисянский. Это было первое кругосветное плавание кораблей российского флота. Продолжалось оно с 7 августа 1803 года по 19 августа 1806 года, т. е. более трех лет. Поскольку у Федора Толстого на корабле не было никаких обязанностей, он скучал и развлекался, как мог. Его темперамент требовал деятельности, что нашло выражение в зловредных шалостях. Старенький корабельный священник Гидеон, обладатель роскошной бороды, пытался урезонить шалопая нравоучительными беседами. Федор Иванович напоил его до утраты пульса, и когда батюшка, впав в нирвану, лежал на палубе, припечатал его бороду к полу казенной печатью, украденной у Крузенштерна. Когда же тот протрезвел и хотел подняться, Толстой приказал:

— Лежи! Не дай бог, печать сорвешь, а она казенная.

Священник заплакал.

— Хорошо, — сказал Толстой, — я тебя освобожу, но для этого придется обрезать твою бороду.

— Согласен, — жалобно простонал старичок, которому в тот момент больше всего на свете хотелось опохмелиться.

Когда «Надежда» встала на якорь у острова Нукагива, жители которого так обожали татуировки, что были похожи на павлинов, Толстой обратился к местному мастеру, и тот расписал все его тело полинезийскими тотемами, изображающими фантастических змей и птиц. Нетронутыми остались только лицо и шея. По тем временам для русского аристократа это был дикий поступок, но Толстой остался доволен. Впоследствии, уже в Петербурге, он с удовольствием демонстрировал друзьям свои наколки. Это происходило обычно после званых обедов. Федор Иванович оголялся перед гостями по пояс, после чего, к неудовольствию дам, в сопровождении одних лишь мужчин удалялся в отдельную комнату, где раздевался уже догола, позволяя лицезреть все остальное.

Но это было потом. А пока Толстой продолжал испытывать терпение капитана Крузенштерна и сумел довести этого добрейшего человека до белого каления. Еще будучи на Нукагиве, он сумел подружиться с королем острова Танегой, наивным бесхитростным аборигеном. Федор сумел уговорить его величество стать своей собакой, и вскоре вся команда с удовольствием наблюдала, как Толстой берет небольшую палку, швыряет ее за борт и командует: «Пиль, апорт!» И вот уже король бросается в воду, прихватывает «добычу» зубами и приносит «хозяину».

Наконец, терпение Крузенштерна лопнуло. На корабле прижился забавный и смышленый орангутанг, подобранный на одном из тропических островов и ставший всеобщим любимцем. Толстой привел обезьяну в каюту капитана, угостил бананом, показал животному, как нужно заливать бумаги чернилами, и ушел. Когда Крузенштерн вернулся в каюту, то обнаружил, что его дневники и научные записи непоправимо испорчены. Обезьяна постаралась на славу. Это и была последняя капля. Суровое, но справедливое наказание последовало немедленно. Федор Толстой вместе с соучастником преступления орангутангом был высажен на один из Алеутских островов. В судовом журнале появилась запись: «На Камчатке оставил корабль и отправился в Петербург сухим путем граф Толстой». Этот сухой путь оказался для него весьма продолжительным.

Крузенштерн высадил Толстого на остров, снабдив его провизией на первое время. Когда корабль тронулся, Толстой снял шляпу и поклонился командиру, стоявшему на капитанском мостике.

— Простите меня, Иван Федорович, — сказал он.

— Бог простит, — ответил Крузенштерн и отвернулся.

Среди алеутов Толстой освоился быстро и даже сумел стать кем-то вроде их племенного вождя. Ему охотно повиновались. Все его желания и прихоти выполнялись. Дело, по-видимому, не только в крутом нраве Федора Ивановича, но и в его татуировках, которые на всех островах Тихого океана считались символом власти и знатного происхождения. Впрочем, его пребывание у алеутов не особенно затянулось. Через несколько месяцев на остров случайно зашло российское торговое судно, на котором Толстой переправился на Аляску, принадлежавшую тогда России. Там он обошел почти всю Русскую Америку, за что и был прозван Американцем. Когда же ему наскучила такая жизнь, он на попутных судах пересек Берингов пролив, добрался до Камчатки, а оттуда через тайгу и всю Сибирь продолжил путь в Санкт-Петербург.

Уже на петербургской заставе он узнал, что именным указом ему запрещено появляться в столице. Император Александр был уже наслышан о бесчинствах этого офицера. Поручик Толстой был препровожден под конвоем в гарнизон захудалой Найшлотской крепости для дальнейшего прохождения службы — жестокое наказание для храбреца, мечтающего о военной славе.

А в Европе тем временем уже бушевала война. Два года Толстой слал из своего глухого местечка прошения во все инстанции, умоляя отправить его в действующую армию. Наконец за него поручился его старый товарищ князь Михаил Петрович Долгоруков. По его просьбе Толстого назначили к нему адъютантом. Князь любил слушать рассказы Американца о его приключениях, был с ним на ты, наслаждался его кулинарным искусством и приберегал его для самых отчаянных операций.

В 1808 году началась Русско-шведская война. Полк князя Долгорукова разбил шведов в сражении под Иденсальмом. Чтобы не дать отступающим шведским драгунам перейти на другой берег реки, князь приказал Толстому прорваться с казаками к мосту и захватить его. Толстой блестяще выполнил задачу. День был прекрасный, осенний. Князь в сопровождении Толстого и полковника Липранди шел к мосту вслед за своим полком, уже переправившимся на тот берег. Вдруг неизвестно откуда прилетело трехфунтовое ядро и ударило его в левый бок. Липранди, Толстой и несколько казаков положили бездыханное тело князя на доску и понесли. Толстой был весь в крови своего друга и покровителя. «Я не буду смывать эту кровь, пока она сама не исчезнет», — сказал он Липранди.

В дальнейшем, командуя батальоном Преображенского полка, Толстой провел разведку пролива Иваркен и, убедившись, что шведских войск там почти нет, доложил об этом командующему корпусом Барклаю де Толли. Тот с трехтысячным отрядом прошел по льду Ботнического залива и оказался в тылу у шведов, что и решило исход войны. За эти заслуги Толстой был полностью прощен и удостоен почетных наград.

Вернувшись в Петербург, Американец принялся за старое. Свое искусство карточной игры он довел до совершенства. У столика, покрытого зеленым сукном, проявлялись все стороны его сложной натуры: и хладнокровие, и азарт, и знание человеческих слабостей, и математический расчет. С незнакомым человеком он некоторое время играл просто так, изучая его характер. Поняв, как нужно действовать, чтобы очистить его карманы, принимался за дело. Он выигрывал огромные суммы. Деньги приходили к нему легко и так же легко уходили, ибо он привык жить на широкую ногу и часто устраивал роскошные кутежи.

«О нем можно бы написать целую книгу, — считал Булгарин, — если бы собрать все, что о нем рассказывали, хотя в этих рассказах много несправедливого, особенно в том, что относится к его порицанию. Он был прекрасно образован, говорил на нескольких языках, любил музыку и литературу, много читал и охотно сближался с артистами, литераторами и любителями словесности и искусства. Умен он был, как демон, и удивительно красноречив. Он любил софизмы и парадоксы, и с ним трудно было спорить. Впрочем, был он, как говорится, добрый малый, для друга готов был на все, охотно помогал приятелям, но и друзьям, и приятелям не советовал играть с ним в карты, говоря откровенно, что в игре, как в сраженье, он не знает ни друга, ни брата, и кто хочет перевести его деньги в свой карман, у того он имеет право выигрывать».

Американец даже не скрывал, что его игра не всегда бывает честна. «Дураки полагаются на фортуну, я же предпочитаю играть наверняка», — говорил он без малейшей неловкости. Как-то раз князь Сергей Волконский — тот самый знаменитый декабрист — предложил ему метать банк, но Федор Иванович сказал: «Нет, мой милый, я вас слишком люблю для этого. Если мы будем играть, я непременно увлекусь привычкой исправлять ошибки фортуны».

Не удивительно, что стихией такого человека стали дуэли, причинившие невосполнимый ущерб российской словесности. За свою жизнь Толстой убил на поединках одиннадцать человек. Федор Иванович аккуратно записывал имена убиенных в свой синодик. Двенадцать детей было у него, и все они, кроме двух дочерей, умерли еще в раннем детстве. По мере того как они умирали, он вычеркивал из своего синодика по одному имени и писал сбоку слово «квит». Когда же умер его одиннадцатый ребенок, прелестная умная девочка, он вычеркнул последнее имя убитого им человека и сказал с облегчением: «Ну, слава богу, хоть мой курчавый цыганеночек будет жить». Этим «цыганеночком» была Прасковья Федоровна — единственный ребенок, переживший своего отца.

Из-за дуэлей военная карьера Толстого снова оказалась под угрозой, но фортуна, на которую он не полагался за карточным столом, вновь оказалась милостивой к нему. Началось с того, что Толстой убил на дуэли капитана Генерального штаба Брунова, вступившегося за честь своей сестры. Толстой неловко пошутил на счет этой девицы, не имея, впрочем, желания ее оскорбить. Но в те времена каждая вполне невинная шутка могла стать поводом для дуэли. Объяснение Толстого не было принято.

Каждая дуэль похожа на зловещий спектакль, начавшись, он должен быть доигран до конца. Толстой и Брунов выстрелили одновременно. Пуля задела волосы Американца у виска, обожгла кожу. Он покачнулся, но остался стоять. Брунов же был убит на месте. Его друг, поручик лейб-егерского полка Александр Нарышкин, сын тайного советника, фаворита самого императора, поклялся за него отомстить.

Прошло несколько дней. Играли в карты у полковника Алексеева. В избе было жарко, и гвардейцы сняли мундиры. Толстой держал банк. Нарышкин, прикупая карту, сказал: «Дай туза». Толстой, засучив рукава и выставив кулаки, произнес с улыбкой: «Изволь». Шутка, конечно, была грубоватая. «Дать туза, оттузить» означало отлупить. Нарышкин вспыхнул и, бросив карты, сказал: «Я дам тебе такого туза — до конца жизни хватит». И вышел. Гвардейцы сделали все, чтобы их помирить. Им даже удалось убедить Толстого написать Нарышкину извинительное письмо, но на все уговоры Нарышкин отвечал: «Брунов ждет его. Пора ему кончить свои штучки». У барьера Нарышкин сказал Толстому:

— Если ты промахнешься, я убью тебя, приставив пистолет к твоему лбу.

— Раз так, то получай, — ответил Толстой и, щеголяя бретерской повадкой, выстрелил навскидку, не целясь. Нарышкин, смертельно раненый в живот, умер через три дня в жутких мучениях.

Две дуэли со смертельным исходом с интервалом всего в несколько дней — это уж явный перебор. Американец был разжалован в рядовые, уволен со службы и отправлен в свое имение в Калуге. Спасла Толстого от прозябания в глуши война с Наполеоном. Друг князя Долгорукова генерал Милорадович добился для него прощения и взял его в свой штаб. Милорадовича называли Баярдом российской армии. О его рыцарстве ходили легенды.

Известно, что XIX век был если и не совсем рыцарским, то вполне вегетарианским. Две армии обычно сходились где-то во чистом поле и колошматили друг друга в свое удовольствие, в то время как мирные обыватели продолжали спокойно заниматься своими делами. Тогда никому и в кошмарном сне не могло привидеться, что следующее столетие окажется кровавой мясорубкой. Какое уж там рыцарство. Коммунисты и нацисты окрыли цепь невиданных в истории злодеяний. Разве можно было в патриархальном XIX веке вообразить истребительные мировые войны, коллективизацию, сталинские чистки, Колыму, Освенцим, газовые камеры? Мир оказался таким, что можно только удивляться, как это он еще не опротивел своему Создателю.

7 сентября 1812 года на Бородинском поле состоялось одно из последних рыцарских сражений в истории. В канун битвы Милорадович, объезжая передовые позиции в сопровождении Федора Толстого и нескольких офицеров, увидел неаполитанского короля Мюрата, находившегося со своими адъютантами на французских аванпостах. Сближаясь понемногу, обе группы всадников съехались.

— Уступите мне вашу позицию, — сказал Мюрат.

— Ваше Величество, — начал Милорадович…

— Я здесь не король, — прервал Мюрат, — а простой генерал, такой же, как вы.

— Хорошо, генерал, — продолжил Милорадович, — буду рад за вас, если вы сумеете отнять ее у меня. У вас славная кавалерия, но думаю, что моя не хуже. Только советую вам не атаковать с левой стороны: там болота.

Милорадович проводил Марата на левое крыло и показал все топкие места. В более поздние времена Милорадовича за подобное рыцарство наверняка бы расстреляли, но тогда это было в порядке вещей.

В «великий день Бородина» Толстой находился в самом эпицентре сражения, на батарее Раевского, прозванной французами «адской пастью». Сражался он отчаянно и был ранен в левую ногу пулею навылет. В дальнейшем участвовал в европейском походе победоносной российской армии, был произведен в полковники и удостоен вожделенного для любого русского офицера ордена Святого Георгия Победоносца 4-й степени.

* * *

После войны с Наполеоном Толстой поселился в Москве, в Староконюшенном переулке, изредка наезжая в Петербург. Человек странный и загадочный, герой Отечественной войны, он занял видное место в московском светском обществе. Дамы были от него без ума. Однако в своей жизни он ничего менять не стал. Еще с большим размахом вел карточную игру. Опять пошли дуэли. Все уже знали, что с этим человеком лучше не связываться, ибо поединок с ним равнозначен самоубийству.

Однажды он вел игру с одним господином, и тот сказал ему:

— Граф, вы передергиваете. Я с вами больше не играю!

Федор Иванович спокойно ответил:

— Да, я передергиваю, но не люблю, когда мне на это указывают. Продолжайте играть, или я размозжу вам голову вот этим шандалом.

И перепуганный партнер продолжал играть и проигрывать.

Рассказывают, что какой-то князь задолжал ему по векселю несколько тысяч рублей. Неоднократные письменные напоминания он проигнорировал. Наконец Толстой ему написал: «Если вы к такому-то числу не выплатите долг свой весь сполна, то я не пойду искать правосудия в судебных инстанциях, а отнесусь прямо к лицу вашего сиятельства». Стоит ли говорить, что вексель был немедленно погашен.

Как-то раз шла крупная игра в Английском клубе. Уже под утро все разошлись, и Американец остался один на один с графом Василием Гагариным. Он подвел итог и сказал:

— Вы должны мне 2000 рублей, извольте заплатить.

— Это неправда, — возразил Гагарин. — Вы их записали, но я их не проигрывал.

— Я верю своим записям, а не вашим словам, — ответил Толстой. Он встал, запер дверь и, положив перед собой пистолет, произнес: — Эта штука, между прочим, заряжена, так что заплатить вам все равно придется. Даю на размышление десять минут.

Гагарин откинулся на спинку кресла, смерил Толстого презрительным взглядом, положил на стол часы и бумажник и сказал:

— Вот все мое имущество. За часы ты сможешь получить 500 рублей. В бумажнике 25. Только это тебе и достанется, если меня убьешь. К тому же убийство — не дуэль. Тебе придется заплатить не одну тысячу, чтобы скрыть преступление. Ну, будешь ты в меня стрелять после этого? Даю на размышление десять минут.

— Молодец! — воскликнул Толстой и бросился его обнимать.

С этого дня они стали неразлучны. Однажды Гагарин нашел Толстого, как всегда, в клубе за карточным столом. На Гагарине лица не было.

— Что с тобой, мой милый, — спросил Американец. — Уж не влюбился ли ты?

— У меня завтра в 11 утра дуэль с драгунским офицером поручиком Никольским. Он меня оскорбил, и я его вызвал. Прошу тебя быть моим секундантом, — сказал Гагарин.

— Хорошо, — ответил Толстой, — заезжай за мной завтра утром.

Когда Гагарин приехал к нему в условленное время, то увидел, что Толстой преспокойно спит. Разбудив его, сказал с упреком:

— Федор, ты разве забыл, что через час дуэль. Когда дело касается чести — не опаздывают.

— Ничего этого уже не нужно, — зевая, ответил Толстой. — Вчера вечером я нашел твоего офицера и, придравшись к какому-то пустяку, дал ему по физиономии. Он, разумеется, потребовал сатисфакции. Дуэль состоялась в шесть утра, и я его убил. Вот и все. А сейчас дай мне поспать.

В 1821 году Толстой неожиданно для себя самого женился. Случилось это так. В разгульной жизни русской аристократии той поры большую роль играли цыгане. Тогда они еще не пели в ресторанах, «Яра» еще и в помине не было. Центром жгучего цыганского веселья был цыганский табор. Туда уж если ездили, то на несколько дней, — гулять, так гулять. Завсегдатаями табора были обычно вельможи, офицеры, помещики, купцы, «золотая молодежь». Всех привлекали цыганские песни, имевшие странную силу вызывать у слушателей целые вереницы образов. Эти песни пробуждали древние инстинкты, мирно дремавшие под легким налетом цивилизации, будили тайно хранимую в недрах души любовь к вольности и бродячей жизни. Цыганская музыка действовала даже на самых прозаических обывателей, погрязших в рутине жизни. Федор Толстой обожал всё цыганское, наслаждался напевами, полными ностальгии и экзотики. В таборе он, случалось, проводил целые недели и оставил там не одну тысячу рублей. Цыгане считали его своим.

Однажды в цыганском хоре появилась новая солистка, шестнадцатилетняя Авдотья Тугаева. Толстой был потрясен, когда хор, медленно нараставший, постепенно стих, и остался лишь одинокий звенящий голос, продолжающий воспевать счастье свободы и радость одиночества. Это пела Тугаева. Забыть такой чарующий голос было невозможно, как гордость или честь. Кончилось тем, что Толстой потерял голову и увез цыганку к себе. Целых пять лет она была его возлюбленной. Как ни странно, они никогда не ссорились. Авдотья умела смирять этот буйный характер.

А потом произошло невероятное. Федор Толстой нарвался на профессионального шулера, более искусного, чем он сам. Поручик лейб-гвардии Огонь-Драгановский оказался ему не по зубам. Первый проигрыш ему он посчитал случайностью и стал увеличивать ставки. Драгановский, желая усыпить бдительность партнера, несколько раз проиграл, а потом обчистил Толстого до нитки. Более того, он остался должен крупную сумму и не мог ее уплатить. Попытка раздобыть деньги не удалась. Карточный долг — это долг чести, и тот, кто не может его покрыть, считается бесчестным человеком. Его имя вносится в черный список, двери всех клубов перед ним закрываются. Такого Американец перенести не мог и решил уйти из жизни.

Его цыганка сразу почувствовала неладное. Ластилась к нему как котенок, не отходила от него ни на шаг. Толстому же было тогда так плохо, что ее самоотверженная преданность казалась ему совершенно неуместной, и он велел Авдотье убираться на все четыре стороны.

— Да что с тобой, Федя, — спросила она с таким искренним участием, что он невольно ответил:

— Жить не хочется, Авдотья.

— А что случилось?

— Проигрался в пух и прах. Мою фамилию занесут в черный список, а я такого вынести не могу.

— И много ты должен?

— Да какая разница?

— Назови сумму. Может, я смогу тебе помочь.

Федор скептически усмехнулся, но сумму назвал.

— Я сейчас уйду. Обещай мне ничего не предпринимать до моего возвращения.

— Обещаю, — устало сказал Американец.

Следующие двое суток он много пил, чтобы забыться. Когда цыганка наконец пришла и вручила ему толстую пачку денег, он подумал, что бредит.

— Здесь весь твой долг, — сказала Авдотья. — Можешь не считать.

— Где ты взяла? — спросил он, когда к нему вернулся дар речи.

— У тебя, — ответила она просто. — Ведь мы с тобой вместе уже пять лет. За это время я получила от тебя много дорогих подарков. Я их бережно хранила, а теперь вот продала. Так что эти деньги твои.

Он впервые жизни был так растроган, что бросился к ее ногам. Был только один способ отблагодарить ее. Через неделю они обвенчались. Но злой рок преследовал семью Американца и когда его не стало. Спустя пятнадцать лет после смерти графа его жену Авдотью Михайловну Тугаеву-Толстую зарезал собственный повар, допившийся до белой горячки.

Несмотря на скандальную репутацию, среди друзей Толстого числились такие знаменитости, как Вяземский, Давыдов, Александр Тургенев, Батюшков, Жуковский, а позднее и Гоголь с Пушкиным. Особенно близок он был с Вяземским. В бесценных записных книжках Петра Андреевича, в этой жемчужной россыпи статеек, набросков, заметок, всяких мелочей и безделок, впитавших всю закулисную историю русской литературы более чем за полвека, часто встречаются записи о Федоре Толстом. Вот несколько из них.

«Неизвестно почему, — пишет Вяземский, — Толстой одно время наложил на себя епитимью и месяцев шесть вообще не брал в рот хмельного. Во время одних пьяных проводов, когда его приятели две недели пьянствовали, он один ничего не пил. Только уже уезжая в санях с Денисом Давыдовым, попросил: „Голубчик, дыхни на меня“. Ему захотелось хоть понюхать винца».

Но воздержание, конечно, было только временным. Через полгода Американец наверстал упущенное. Тот же Вяземский вспоминает: «У кого-то в конце обеда подали закуску. Толстой от нее отказался. Хозяин стал настаивать:

— Возьми, Американец, весь хмель как рукой снимет.

— Ах, боже мой, — воскликнул Толстой, перекрестившись. — Зачем же я два часа трудился? Нет уж, слуга покорный, хочу остаться при своем.

А однажды в Английском клубе сидел перед ним барин с красно-сизым цветущим носом. Толстой смотрел на него с сочувствием и почтением, но увидев, что во время обеда этот господин пьет только воду, вознегодовал и воскликнул: „Да это самозванец! Как он смеет выдавать себя за одного из нас!“»

* * *

С Пушкиным Толстой был знаком с 1819 года. Отношения у них были вполне приятельские. Толстой несколько раз приглашал его на свои званые обеды, что считалось большой удачей, потому что граф был изумительным кулинаром. «Обжор властитель, друг и бог», — называл его Вяземский. «Не знаю, есть ли подобный гастроном в Европе!» — вторил. ему Булгарин.

А юный Пушкин играл с огнем. Его убийственные эпиграммы на высших сановников и на самого царя распространялись в многочисленных списках. И доигрался. В апреле 1820 года к нему явился квартальный и повел его в Главное полицейское управление. Там его продержали четыре часа, после чего препроводили в кабинет генерал-губернатора Петербурга графа Милорадовича — того самого, русского Баярда.

Милорадович отечески пожурил Пушкина за легкомыслие и сообщил, что государь повелел учинить обыск в его квартире, дабы изъять все крамольные сочинения.

— Не извольте беспокоиться, граф, — сказал Пушкин, — прикажите подать перо и бумагу, и я их вам запишу — все до единого.

И он тут же на месте исписал целую тетрадь.

— Молодец, — сказал Милорадович, — это по-рыцарски. Думаю, что государь вас простит, если вы пообещаете исправиться.

На следующее утро Милорадович явился к императору с докладом. Выслушав его, Александр спросил:

— Ну и как же с ним следует поступить?

— Я, Ваше Величество, пообещал ему от Вашего имени полное прощение, — сказал Милорадович.

Александр поморщился:

— Не рано ли? — Но вспомнив, что он первый либерал страны, улыбнулся уголками губ. — За него просил Карамзин, — произнес император. — Он предложил отправить его служить на юг, к Инзову. Ну и быть по сему.

Инзов, побочный сын великого князя Константина Павловича, был главным попечителем южных губерний. Это была ссылка, но почетная, похожая на перевод по службе.

Тем временем популярность Федора Толстого все росла. Грибоедов сделал его персонажем своей великой комедии:

Ночной разбойник, дуэлист,

В Камчатку сослан был, вернулся алеутом,

И крепко на руку нечист.

Да умный человек не может быть не плутом.

Когда ж о честности высокой говорит,

Каким-то демоном внушаем:

Глаза в крови, лицо горит,

Сам плачет, и мы все рыдаем.

Толстой был польщен, но, встретив Грибоедова, сказал:

— Ты что же это написал, будто я на руку нечист?

— Так ведь всем известно, что ты в карты передергиваешь.

— И только-то, — искренне удивился Федор. — Так бы и написал, а то подумают, что я серебряные ложки со стола ворую.

* * *

Пушкин все больше занимал воображение Толстого. Везде только о нем и говорили. Узнав, что он был отведен в полицейское управление и пробыл там до вечера и что всех занимает вопрос, что с ним там сделали, Толстой сказал убежденно:

— Высекли!

И светским сплетницам все стало ясно. И как это они сами не догадались. Вскоре весь Петербург только об этом и судачил.

Пушкину о выходке Толстого стало известно лишь несколько месяцев спустя, уже в Екатеринославе. Он был взбешен и, несмотря на именное предписание, хотел немедленно вернуться в Петербург, чтобы стреляться. С большим трудом друзья его удержали, и пришлось ему излить свою желчь в эпиграмме:

В жизни мрачной и презренной

Был он долго погружен.

Долго все концы вселенной

Осквернял развратом он.

Но, исправясь понемногу,

Он загладил свой позор

И теперь он, слава богу,

Только что картежный вор.

Эта эпиграмма походила на пощечину. Во всяком случае, так ее воспринял Толстой, когда она дошла до него, и, не пожелав остаться в долгу, сочинил ответ:

Сатиры нравственной язвительное жало

С пасквильной клеветой не сходствует нимало.

В восторге подлых чувств ты, Чушкин, то забыл,

Презренным чту тебя, ничтожным сколько чтил.

Примером ты рази, а не стихом пороки,

И вспомни, милый друг, что у тебя есть щеки.

Конечно, эпиграмма тяжеловата, строчки режут слух, но Пушкину она наносила тяжелое оскорбление, чего Толстой и добивался. И действительно, Пушкин был задет настолько, что все долгие шесть лет ссылки готовился к дуэли со своим обидчиком. В Одессе он ходил гулять с железной тростью. Подбрасывал ее в воздух и ловил, а когда кто-то спросил, зачем он это делает, ответил: «Чтобы рука была тверже, когда придется стреляться».

В Михайловском он часами тренировался в стрельбе, всаживая пулю за пулей в звезду, нарисованную на воротах.

«Пушкин, — пишет Вяземский, — в жизни ежедневной в сношениях житейских был непомерно добросердечен и простосердечен, но при некоторых обстоятельствах бывал он злопамятен не только в отношении к недоброжелателям, но и к посторонним, и даже к приятелям своим. Он, так сказать, строго держал в памяти своей бухгалтерскую книгу, в которую вносил царапины, нанесенные ему с умыслом, и материально записывал имена своих должников на лоскутках бумаги, которые я сам видел у него. Это его тешило. Рано или поздно, иногда совершенно случайно, взыскивал он долг, и взыскивал с лихвою. В сочинениях его найдешь много следов и свидетельств подобных взысканий. Царапины, нанесенные ему с умыслом или без умысла, не скоро заживали у него».

Когда в сентябре 1826 года Николай вернул Пушкина из ссылки, появилась возможность закончить дуэлью ссору с Толстым. Пушкин приехал в Москву и поручил своему другу Сергею Соболевскому передать Американцу вызов.

К счастью, его тогда в Москве не было, а впоследствии Соболевский и Вяземский сумели их помирить. Событие это отмечали шампанским целый день, а вечером Толстой повез Пушкина к цыганам.

Была веселая и утомительная ночь в таборе. Выступал изумительный цыганский хор. Толстой, знавший наизусть все романсы, негромко подпевал. Пушкин был рассеян и задумчив. Цыганка, звеня монистами, подошла к нему:

— Миленький, позолоти ручку, и я предскажу тебе твою судьбу.

Пушкин сунул ей несколько рублей и сказал:

— Не надо. Мне уже гадали. Однажды цыганка предрекла мне смерть от руки светловолосого человека. А у тебя, Толстой, волосы чернее ваксы. Поэтому я и не боялся дуэли с тобой. Кстати, а почему ты согласился помириться? Мне говорили, что ты никогда не идешь на примирение.

— У меня не было выхода, — усмехнулся Толстой. — Кем бы я был в глазах своих друзей, если бы убил лучшего нашего поэта. Нет уж. Благодарю покорно. Меня геростратова слава не прельщает. К тому же у нас с тобой уже была дуэль, хоть и необычная. Мы ведь обменялись эпиграммами, как пистолетными выстрелами. Разве этого недостаточно?

— Достаточно, — согласился Пушкин.

С тех пор уже ничто не омрачало их дружеских отношений. В 1829 году Пушкин поручил Толстому сватать за него Наталью Николаевну Гончарову. Сватовство было не совсем успешным, ибо в то время будущая теща Пушкина не решилась принять предложение человека, подозреваемого в вольнодумстве и неблагонадежности. Ее ответ, однако, был уклончивым и оставлял какую-то надежду. Для Пушкина и это было счастьем. Он тут же написал Н. И. Гончаровой письмо:

«Теперь, когда гр. Толстой передал мне Ваш ответ, я должен бы писать Вам коленопреклоненный и проливая слезы благодарности. Ваш ответ не отказ. Вы даете мне надежду. Если Вы имеете мне что-либо приказать, соблаговолите адресоваться к гр. Толстому, он мне передаст Ваши приказания».

* * *

Благодаря своему характеру и необычной жизни Толстой стал прототипом ряда персонажей у разных авторов, самым известным из которых был Пушкин. В «Евгении Онегине» Толстой Американец выведен, как бретер Зарецкий, секундант Ленского в его дуэли с Онегиным:

В пяти верстах от Красногорья,

Деревни Ленского, живет

И здравствует еще доныне

В философической пустыне

Зарецкий, некогда буян,

Картежной шайки атаман,

Глава повес, трибун трактирный,

Теперь же добрый и простой

Отец семейства холостой,

Надежный друг, помещик мирный

И даже честный человек:

Так исправляется наш век.

Из этих строк видно, что Пушкин уже помирился с Толстым.

Самого знаменитого родственника Американца, его двоюродного племянника Льва Толстого удивительная жизнь и характер Федора Ивановича также вдохновили на создание нескольких ярких образов. Граф Турбин в повести «Два гусара», Долохов в «Войне и мире» весьма напоминают хладнокровием и беспринципностью Федора Толстого. Лев Толстой, родившийся в 1828 году, еще застал своего дядю и общался с ним, о чем много лет спустя написал в своих мемуарах: «Помню, он подъехал на почтовых в коляске, вошел к отцу в кабинет и потребовал, чтобы ему принесли особенный сухой французский хлеб, он другого не ел. В это время у брата Сергея болели зубы. Он спросил, что у него, и узнав, сказал, что может прекратить боль магнетизмом. Он вошел в кабинет и запер за собой дверь. Через несколько минут вышел оттуда с двумя батистовыми платками. Помню, на них была лиловая кайма узоров. Он дал тетушке платки и сказал: „Этот, когда он наденет, пройдет боль, а этот, чтобы он спал“. Помню его прекрасное лицо: бронзовое, бритое, с густыми белыми бакенбардами до углов рта и такие же белые курчавые волосы. Много бы хотелось рассказать про этого необыкновенного, преступного и привлекательного человека».

24 декабря 1846 года Толстой скончался в своем московском особняке в присутствии своей жены Авдотьи и единственной пережившей его дочери Прасковьи. Перед смертью он несколько часов исповедовался священнику. Ему было что вспомнить в свой смертный час.

Фридрих Великий

Фридрих II, нареченный Великим, обладал глубоким и ясным умом, музыкальной одаренностью, литературным дарованием, характером алмазной твердости и непоколебимой волей. Но имел он и менее привлекательные качества, причем так и осталось невыясненным, наследственные или приобретенные еще в юности из-за обстоятельств жизни.

Детские годы Фридриха были такими, что перед ними бледнеют даже страдания Оливера Твиста в сиротском приюте. Он был старшим ребенком в многодетной семье Бранденбургского королевского дома. Его отец, король Пруссии Фридрих-Вильгельм I, обладал невыносимым характером: был груб, упрям, вспыльчив, гневлив и скор на расправу. Никто — ни министры, ни судьи, ни придворная знать, ни простые горожане — не были защищены от его трости.

Этот король не терпел бездельников. После утреннего смотра своих войск Фридрих-Вильгельм любил пройтись по берлинским улицам и если встречал праздного гуляку, то немедленно отправлял его заниматься делом, не позабыв при этом поучить уму-разуму ударами трости. Однажды государь задержал нескольких прогуливавшихся на бульваре дам, вручил им метлы и заставил подметать улицу.

Стоит ли удивляться, что когда его величество изволили прогуливаться, то все живое спасалось бегством как от взбесившейся собаки. Раз на берлинской площади какой-то прохожий, заметив короля, бросился наутек что было сил. Фридрих-Вильгельм приказал поймать этого человека и привести.

— Зачем ты бежал от меня, бездельник? — грозно спросил он беглеца, дрожавшего от ужаса. Тот честно ответил:

— Я испугался, ваше величество.

Король принялся обхаживать его тростью, приговаривая:

— Ты должен любить меня. Любить, а не бояться.

Однако, несмотря на все это, Фридрих-Вильгельм оставался честным и трудолюбивым монархом, содержавшим свое государство в образцовом порядке. Некоторым оправданием ему может служить то, что большую часть жизни он страдал от наследственной болезни порфирии, не только физически, но и психически разрушавшей его здоровье. Незадолго до смерти он не без горечи признал: «Я злой человек. Я очень вспыльчивый. Огонь в один миг разрастается во мне. Раньше, чем я это почувствую. Но мне сразу становится жаль. Я старый мучитель людей».

Фридрих-Вильгельм был патологически скуп. Ненавидел роскошь и расточительство. Свои мундиры донашивал до дыр. Питал сильнейшее пристрастие к пиву и охоте. Лучшее развлечение, по его представлению, заключалось в том, чтобы утопать в клубах табачного дыма, потягивая шведское пиво, или же травить кабанов и стрелять куропаток. Ну и заниматься муштрой, разумеется.

Подлинной страстью его жизни была армия. Фридрих-Вильгельм хотел посредством сильной военной организации обеспечить Пруссии место среди великих держав, не соответствующее ни ее территории, ни количеству населения, и в этом явно преуспел. Своему наследнику он оставил шестьдесят тысяч солдат, вымуштрованных до такого совершенства, что рядом с ними английские и французские гвардейцы выглядели неуклюжими увальнями.

Самое интересное то, что хотя правление Фридриха-Вильгельма считается целой эпохой в военном деле, сам он оказался одним из наиболее миролюбивых государей. Дело в том, что Фридрих-Вильгельм настолько дорожил своими солдатами, что не желал терять их на войне. Так Скупой рыцарь не мог заставить себя тратить свое золото. Зато когда созданный Фридрихом-Вильгельмом идеальный военный инструмент попал в руки его несравненно более одаренного наследника, тот знал, что с ним делать.

Сильнее всего свирепость натуры Фридриха-Вильгельма проявлялась в собственной семье, жизнь которой он превратил в сущий ад. Особенно страдали от его выходок сын Фридрих и дочь Вильгельмина. Фридрих-Вильгельм презирал их за пристрастие к занятиям музыкой и литературой. Сам он ненавидел и то и другое, а из музыкальных инструментов признавал только барабан.

Короля раздражало, что кронпринц не проявлял никакого интереса к его занятиям, не терпел табачного дыма, не увлекался охотой и был равнодушен к муштре и парадам. Зато он имел абсолютный слух и великолепно играл на флейте.

Фридрих-Вильгельм был верующим человеком, а наследник престола ничего не желал принимать на веру и задавал каверзные вопросы, ставившие под сомнение догматы лютеранства. Король даже стал подозревать, что его сын склоняется к ереси, но к какой именно — его величество понять не мог. Ситуация усугублялась тем, что проявление строгости к наследнику он считал своим не только отцовским, но и монаршим долгом.

И совсем уж Фридрих-Вильгельм озверел, когда ему донесли о выявившихся у принца порочных наклонностях. Кто-то увидел, как принц поцеловал своего школьного приятеля, и донес об этом королю. У Фридриха-Вильгельма это известие вызвало припадок бешеной ярости. Это сегодня мужеложство считается чуть ли не достоинством, о чем свидетельствуют проводимые повсюду парады гордости. А в те времена оно воспринималось как один из самых постыдных пороков.

«Только этого нам не хватало», — сказал король и принял меры. Флейта была разломана, французские книги выброшены на помойку, а самого принца государь пинал ногами, плевал ему в лицо, таскал за волосы и бил палкой. Однажды он даже возжелал удавить сына шнурком от шторы. Королеве, бросившейся спасать своего ребенка, досталось так, что она целые сутки не могла встать с постели.

Подозрения Фридриха-Вильгельма относительно противоестественных наклонностей наследника престола впоследствии подтвердились. Женщин Фридрих не жаловал и не вступал с ними в интимные отношения. Исключением и, по всей вероятности, единственным, была блистательная танцовщица Барбарина Кампанини. Об этом рассказал в своих мемуарах Казанова, который, впрочем, отметил, что связь с этой дивой балета длилась недолго и лишь травмировала короля. Чтобы привлечь эту суперзвезду в Берлин, Фридрих заключил с ней особый контракт. Барбарина должна была получать семь тысяч талеров в год — сумма баснословная по тем временам. А когда танцовщица контракт разорвала, король приказал «принять надлежащие меры, чтобы доставить эту тварь на место». «Эту тварь» (Барбарину) выкрали из Вены и доставили «на место», то есть в Берлин. Вольтер, бывший длительное время близким другом короля, отметил в своих мемуарах: «Фридрих был немного влюблен в Барбарину, потому что у нее ноги были мужские».

Приведем еще один отрывок из мемуаров Вольтера: «Встав ото сна и одевшись, Фридрих вызывал к себе двух-трех любимцев — то ли лейтенантов своего полка, то ли пажей, то ли гайдуков. Пили кофе. Тот, кому кидали носовой платок, оставался еще на несколько минут с королем. До последних крайностей не доходило, ибо Фридрих еще при жизни отца тяжело пострадал от своих мимолетных связей и дурное лечение не поправило дела. Играть первую роль он не мог: приходилось довольствоваться вторыми ролями. Женщины доступа во дворец вообще не имели». У нас нет оснований не доверять свидетельству Вольтера.

Правда, покорившись отцовской воле, Фридрих женился на миловидной блондинке из старинного дворянского рода Элизабет-Кристине и мирно сосуществовал с ней несколько лет, изображая примерного семьянина. Но продолжалось это лишь до смерти родителя, после чего Фридрих запретил супруге появляться в королевской резиденции, а случайно увидев ее после шестилетней разлуки, заметил со свойственной ему прямотой: «Как же безобразно вы, мадам, растолстели». Король не любил полных женщин. Впрочем, худых он тоже не очень жаловал…

* * *

В 1730 году, доведенный до отчаяния деспотизмом отца, юный принц решил бежать из Пруссии, толком сам не зная куда. О его замысле были осведомлены лишь двое ближайших друзей: лейтенант Ганс Герман фон Катте и шестнадцатилетняя фрейлина Дорис Риттер, с которой принц в то время часто общался. Со стороны могло показаться, что Фридрих за этой девицей ухаживает, хотя на самом деле он всего лишь ценил ее острый ум. Лакей, подслушавший разговор Фридриха с фон Катте, донес королю о планах наследника. Фридриха арестовали в сарае, где он уже успел переодеться в приготовленную для побега одежду.

Король был вне себя. Принц ведь служил офицером в армии, и поэтому его бегство можно было расценивать как дезертирство. А по нравственным понятиям Фридриха-Вильгельма дезертирство являлось чудовищным преступлением, за которое полагалось лишь одно наказание: смертная казнь.

Августейший родитель сам допрашивал взбунтовавшегося сына. Фридрих стоял перед отцом с сокрушенным видом, бледный, но спокойный. Хорошо зная отцовский нрав, он был готов ко всему. Король поразил его тем, что не впал в раж, не взялся за трость и не повысил голоса. Фридриху даже показалось, что отцовский взгляд исполнен печали, но надежда, пробудившаяся в его сердце, быстро угасла.

— Ты запятнал честь нашего королевского дома своим дезертирством, — произнес Фридрих-Вильгельм спокойным голосом — один Господь ведает, чего это ему стоило. — А дезертирство есть исчадие ада, порожденное детьми дьявола. Никто из сыновей божьих не может быть повинен в таком преступлении. Поэтому с тобой поступят в соответствии с законом.

«Дело плохо, — подумал Фридрих, — он бы не разговаривал со мной так, если бы не решил меня казнить».

— Я заслуживаю наказания, государь, и подчинюсь вашей воле, какой бы она ни была, — произнес Фридрих. — Могу сказать лишь то, что я глубоко раскаиваюсь в своем опрометчивом поступке.

— Раньше надо был раскаиваться. Сейчас уже поздно. Но если ты добровольно откажешься от своих наследственных прав, то тебе сохранят жизнь.

— Я не нарушил долга чести и не стану сам себя наказывать, — с достоинством ответил Фридрих. — Жизнью я не дорожу, хоть и надеюсь, что ваше величество не дойдет до крайних пределов строгости. Я действительно глубоко обо всем сожалею и надеюсь лишь на ваше отцовское милосердие.

— Твое дело будет рассматривать военный суд, — сказал король.

Военный суд, рассмотрев дело, постановил вручить судьбу кронпринца высочайшему и отеческому милосердию короля. Сообщники кронпринца Ганс Герман фон Катте и Дорис Риттер приговаривались к пожизненному заключению. Королю такой либерализм не понравился, и он изменил в приговоре то, что счел нужным. Фон Катте он приказал казнить, а над Дорис Риттер поиздевались всласть. По королевскому приказу ее подвергли унизительному осмотру на предмет девственности. Надо же было выяснить, не шлюха ли подруга его сына. Затем в позорном одеянии ее провели через весь город, где перед ратушей и перед родительским домом высекли. После этого она была навечно отправлена в работный дом, а заведение это считалось хуже тюрьмы. Благодаря хлопотам родителей и влиятельных друзей король ее вскоре помиловал, но она уже заболела психическим расстройством, от которого так и не оправилась. Ну а фон Катте король приказал казнить под окнами камеры кронпринца в тюрьме крепости Кюстрин.

Была поздняя осень. Всю ночь шел дождь. Утро в день казни тоже было дождливое и пасмурное. Казалось, сама природа оплакивает участь несчастного юноши. Фон Катте подвели к плахе. Он снял камзол и остался в белой рубахе с расстегнутым воротом. Огляделся. Рядом никого кроме нескольких солдат и палача. В одиночестве нелегко умирать. Может быть, фон Катте было бы легче, если бы он знал, что принц видит его в эти последние минуты жизни. Зазвучала барабанная дробь, и он положил голову на плаху.

Кронпринц стоял у окна своей камеры. Присланный королем офицер сказал:

— Ваше высочество, мне приказано проследить, чтобы вы все видели, но ведь я стою сзади вас, и если вы закроете глаза, то я этого не замечу.

— Благодарю вас Генрих, — ответил кронпринц. — Но я хочу, чтобы вы стояли рядом со мной и проследили, чтобы воля короля была выполнена.

Фридрих смотрел на казнь своего друга, и его окаменевшее лицо не выражало никаких чувств. Когда все кончилось, Фридрих сказал офицеру:

— Передайте, пожалуйста, его величеству, что я усвоил преподанный мне урок.

* * *

Фридрих-Вильгельм скончался в начале 1740 года после мучительной болезни. Королем Пруссии стал Фридрих, которому как раз исполнилось двадцать восемь лет. Все знали, что молодой король обладает незаурядными способностями, но никто не понимал его истинной сущности. В бытность кронпринцем Фридрих жил весело, считался гурманом, отличался изысканным вкусом, увлекался изящной словесностью, серьезно занимался музыкой. Он ценил остроумные беседы, переписывался с Вольтером, которого в то время обожал. В застольных разговорах принц часто говорил об умеренности, миролюбии, добродетели и о том, каким благом для души являются добрые дела. Даже самые близкие друзья Фридриха не подозревали, что на престол взошел человек железной воли, обладающий выдающимися военными и политическими талантами, сочетающимися с редкостной целеустремленностью, бесстрашием, вероломством и беспощадностью.

Что же касается молодых повес, разделявших с Фридрихом юношеские забавы, то их постигло не меньшее разочарование, чем Фальстафа после того, как его добрый приятель, повеса и собутыльник, стал английским королем Генрихом V. «Хватит этих глупостей», — решительно заявил новый король Пруссии, похоронив их надежды на веселую жизнь.

Фридрих получил не просто корону Пруссии, но также сильную, хорошо обученную армию и не растраченную на пустые забавы казну. Хотя скупой Фридрих-Вильгельм распорядился похоронить себя без всякой помпы, сын не выполнил этого отцовского пожелания. Погребение Фридриха-Вильгельма было пышным и достойным короля.

Фридриха-Вильгельма называли королем-солдатом. Его сын в первый же год своего правления удостоился прозвища короля-философа. Для этого имелись основания. С первых же дней своего царствования Фридрих стал реформировать Пруссию на основах Просвещения, пригласив в Берлин в качестве советника самого Вольтера, с которым вступил в переписку еще будучи кронпринцем. У Фридриха и Вольтера имелось немало общего. Оба были не только великими честолюбцами, но и людьми большого ума, господствовавшего над всеми другими душевными свойствами. Оба живо интересовались важнейшими проблемами мироздания, оставаясь при этом скептиками и мизантропами, лучше всего подмечавшими отрицательные стороны жизни. Оба не желали коренной ломки существующего порядка во имя каких-либо утопических идеалов. Эта общность и была основой их дружбы, продолжавшейся довольно долго, но завершившейся полным разрывом.

Одним из первых нововведений молодого короля стала отмена цензуры — вещь неслыханная по тем временам.

— Пусть газеты пишут свободно обо всем, — сказал король своим министрам. — Не будем им мешать выполнять свою работу.

— Но, ваше величество, — заметил один из них, — что будет, если они начнут печатать материалы, подрывающие государственные устои?

— В таком случае мы найдем способ их приструнить и без цензуры, — усмехнулся Фридрих.

Следующим шагом короля-философа стала судебная реформа. Орданансом от 3 июля 1740 года были отменены пытки. Затем Фридрих гарантировал имущественные права своих подданных, централизовал судопроизводство и отделил его от исполнительной власти в духе идей Монтескье. Судебная система Пруссии стала самой гибкой и прогрессивной в Европе.

Реформировал Фридрих и прусскую экономику, но не отменил при этом крепостного права. Разумеется, король — мог бы заставить земельных собственников освободить крестьян, но он не хотел таким самодержавным актом оттолкнуть дворянство, в котором нуждался для своей армии. Впрочем, новая судебная система предоставляла крестьянам определенную степень защиты от произвола помещиков.

Пруссия была лютеранским государством, но уже отец Фридриха придерживался по религиозным вопросам либеральных взглядов и охотно принимал в своей стране и гугенотов, и евреев. Однако веротерпимость его сына перешла все мыслимые границы. Взойдя на престол, Фридрих заявил: «Все религии равны и хороши, когда их приверженцы являются честными людьми. И если бы турки и язычники прибыли и захотели бы жить в нашей стране, то мы бы им построили и мечети, и молельни».

Да, этот король умел удивлять мир. Вот несколько историй, свидетельствующих о его характере.

Однажды в Потсдаме на дворцовой площади собралась толпа как раз под окнами королевского кабинета. Шум мешал королю работать, и он послал адъютанта выяснить в чем дело.

— Ваше величество, — доложил вернувшийся адъютант, — какой-то негодяй сочинил про вас пасквиль и повесил его так высоко, что до него невозможно дотянуться. Вот люди и шумят, стараясь его прочесть. Но я уже распорядился, чтобы эту гадость убрали, а толпу разогнали.

— Ничего этого не нужно, — сказал Фридрих. — Велите перевесить этот опус пониже, чтобы каждый желающий мог его без труда прочитать.

Берлинский суд приговорил какого-то бюргера к смертной казни за сожительство с собственной дочерью. «Нужно сначала доказать, что это его дочь», — сказал Фридрих и не утвердил приговора. Поскольку доказать это было невозможно, бюргер отделался лишь испугом и штрафом.

По распоряжению Фридриха офицерам королевской гвардии было запрещено появляться в публичных местах в штатской одежде. Как-то раз гвардейский офицер, всеобщий любимец, кутила и дуэлянт, прогуливался в дворцовом саду в штатском костюме и вдруг увидел шедшего навстречу короля. Фридрих, обладавший великолепной памятью на лица, узнал своего офицера, но не подал вида.

— Ты кто такой? — спросил король.

Терять было нечего. Офицер сделал вид, что тоже не узнал короля.

— Офицер королевской гвардии, — произнес он с доверительной интонацией, — но понимаете, сударь, я здесь инкогнито.

Королю это понравилось, он рассмеялся и сказал:

— Ладно, хорошей прогулки, но смотри, не попадайся на глаза королю.

Часы в те времена были вещью дорогой, беднякам они были не по карману. И вот один из капралов королевской гвардии, лихой и храбрый вояка, королевский любимец и к тому же большой щеголь, решил носить серебряную цепочку, чтобы все думали, что у него завелись часы. Чтобы цепочка не выпадала из кармана, капрал на конце ее повесил тяжелую мушкетную пулю. Увидев на своем капрале эту цепочку, Фридрих заметил:

— Ого, капрал, да ты, видно, скопил деньжонок, коль часами обзавелся. Ну-ка, взгляни, который час на твоих. На моих ровно шесть.

Капрал, ничуть не смутившись, вынул свою пулю и произнес:

— Ваше величество, мои часы времени не показывают, а лишь напоминают мне о том, что я каждую минуту должен быть готов отдать за Вас свою жизнь.

— Хорошо сказано, мой друг, — сказал растроганный король, — ну так возьми же себе эти часы, чтобы ты мог знать и тот час, когда придется лечь костьми за меня.

И Фридрих отдал ему свои усыпанные бриллиантами часы.

* * *

Вступив на престол, Фридрих сразу же развил кипучую деятельность, причем не только реформаторскую. Он стал энергично готовить Пруссию к войне. За долгие годы своего царствования этот король вел две войны: сначала за австрийское наследство, а затем знаменитую Семилетнюю. Они прославили его как самого выдающегося полководца своей эпохи, завершились присоединением Силезии и возвели Пруссию в ранг первоклассной державы, опасной соперницы Габсбургской монархии. Хотя в этих войнах участвовали в разных комбинациях почти все главные государства Европы, инициатором их был Фридрих, и наибольшее значение они имели для Пруссии.

А началось с того, что спустя несколько месяцев после восшествия Фридриха на престол скончался император Карл VI, последний из династии габсбургского дома. За несколько лет до смерти Карл, понявший тщетность своих надежд на появление наследника, сосредоточился на том, чтобы обеспечить старшей дочери эрцгерцогине Марии-Терезии все короны, которыми издавна владели Габсбурги. С этой целью он издал новый закон о престолонаследии, — так называемый Прагматический эдикт, — согласно которому его дочь становилась наследницей всех владений своих предков.

Новый закон получил единодушное одобрение всего тогдашнего цивилизованного мира. Англия, Франция, Испания, Россия, Польша, Пруссия и немецкие княжества заключили особый договор, обязавший их соблюдать все положения Прагматического эдикта. Таким образом европейские монархи взяли на себя обязательства не только уважать, но и защищать права Марии-Терезии.

Личные качества эрцгерцогини были достойны не только уважения, но и рыцарского преклонения. Последующие испытания прольют более яркий свет на ее формирующийся характер. Но величественная осанка, горделивая поступь, прекрасное лицо, выразительные глаза и мелодичный голос наследницы Карла VI вызывали всеобщее восхищение. К тому же Мария-Терезия отличалась простотой и сердечностью в обращении, без тени надменности. Мало кто догадывался, что за всем этим скрывалась непоколебимая вера в свое великое предназначение. Эта женщина умела забывать личные обиды, но никогда не прощала посягательств на свои королевские права. Замуж она вышла по любви за герцога Лотарингии Франца и, когда умер отец, находилась на восьмом месяце беременности. Кончина отца и неведомое ей прежде бремя власти подорвали силы молодой женщины. Мария-Терезия с трудом преодолевала депрессию, тяжело переносила беременность, с ее лица пропал румянец.

Впрочем, поводов для беспокойства вроде бы не было. Англия и Россия, Польша и Голландия торжественно подтвердили намерение соблюдать взятые на себя обязательства. Однако никто так не распинался в дружеских чувствах по отношению к молодой королеве, как Фридрих.

А между тем новоявленный Макиавелли уже решился пойти на великое клятвопреступление и ограбить молодую женщину, свою союзницу, которую обязался защищать. Король Пруссии не остановился перед тем, чтобы ввергнуть почти всю Европу в длительную кровавую и опустошительную войну. Дело в том, что он любой ценой хотел заполучить Силезию, самую богатую область Австрии. Сослался Фридрих на то, что еще в прошлом столетии Силезия принадлежала Пруссии, которая была вынуждена отречься от своих прав на эту землю под жестким давлением венского двора. Разумеется, никто в Европе не счел претензии Фридриха законными, но, надо отдать ему должное, он и не претендовал на высокую моральную репутацию.

Решившись на войну, король действовал стремительно. Прусская армия пришла в движение. Без объявления войны и каких-либо дипломатических шагов Фридрих обрушил всю мощь своей армии на дружеское соседнее государство. Хорошо вымуштрованные прусские батальоны заняли Силезию прежде, чем Мария-Терезия узнала о претензиях Пруссии на свои владения. Наконец Фридрих соизволил отправить королеве послание, которое можно было расценить как оскорбление. Король писал, что если Мария-Терезия согласится уступить ему Силезию, которая и так уже в его руках, то он будет защищать Австрию от любой державы, которая покусится на другие ее земли.

Стояла суровая зима. Замерзали и падали замертво даже птицы. Солдатам Фридриха не хватало теплого обмундирования, но они продолжали наступать. Несколько разрозненных австрийских гарнизонов еще держались, но было ясно, что дни их сочтены. В начале 1741 года вся Силезия была уже в прусских руках.

Сначала агрессия прусского короля вызвала всеобщее негодование. Все державы поспешили выразить свое сочувствие молодой королеве, ставшей жертвой неслыханного вероломства. Но когда Силезия упала в алчные руки Фридриха, как спелое яблоко, всеми овладела зависть, заглушившая чувство стыда. А мы что, хуже? — решили соседи и схватились за оружие. Расчленение австрийской монархии казалось делом легким и выгодным. Правда, Англия осталась верна своему слову и поддержала Австрию. Но это мало что изменило. Французы, баварцы и саксонцы вторглись в Богемию. Пала Прага. На императорский трон избрали электора Баварского, хотя многовековая традиция узаконила наследование имперской короны особами габсбургского дома.

А что же Фридрих? Он в первых своих сражениях еще не проявил того полководческого искусства, которое позднее восхищало всю Европу. Ему еще не доводилось водить войска. У него не было необходимого опыта в военном деле. Не удивительно поэтому, что первые военные кампании Фридриха не снискали ему славы. Ему часто везло, и к тому же генералы противника оказались на удивление бездарными. И все же успехи в первых баталиях были достигнуты прежде всего благодаря отличной выучке прусской пехоты, не имевшей себе равных.

Первое серьезное сражение Фридриха произошло у деревни Мольвица. Прусскими войсками командовал фельдмаршал Шверин, блистательный авантюрист из Померании, продававший свою шпагу тем, кто хорошо платит. Он сражался под знаменами герцога Мальборо при Бленхейме, служил шведскому королю Карлу XII и вместе с ним выдерживал осаду в Бендерах. Уже в преклонном возрасте этот конкистадор поступил на службу к прусскому королю.

Никогда еще карьера великого полководца не начиналась столь плачевным образом. Правда, армия Фридриха победила, но сам он не только не проявил минимальных поенных способностей, но и дал повод солдатам усомниться в своей личной храбрости. Кавалерия, которой командовал Фридрих, была разбита и обращена в бегство. Казалось, все потеряно. «Спасайтесь, государь», — умоляли офицеры. И Фридрих дал себя уговорить. Английский лихой скакун унес короля с поля битвы. А тем временем дважды раненый старый фельдмаршал с удвоенной энергией продолжал сражение. Его искусное маневрирование и стойкость прусского солдата принесли победу. Австрийцы отступили, потеряв восемь тысяч солдат.

Фридрих, грязный и усталый, нашел приют на каком-то постоялом дворе. «Все кончено, — сказал он адъютанту, — как теперь жить дальше?» Король рухнул на кровать и забылся тяжелым сном без сновидений. Ночью его разбудил присланный Шверином гонец.

— Мы разбиты? — спросил Фридрих.

— Кто может разбить такого великого короля? — ответил гонец. — Фельдмаршал поздравляет ваше величество с блистательной победой..

У Фридриха болезненно дрогнуло сердце. Да, победа, но победили те, кто сражался, пока он малодушно спасал свою жизнь. И он дал себе клятву, что подобное никогда не повторится.

* * *

Несчастья не оставляли Марию-Терезию. Селезия и Моравия были потеряны. Враги терзали ее наследственные земли как стаи волков. Но сломить дух высокородной дщери германских цезарей никому не удалось. Под неоспоримой властью Марии-Терезии оставалась еще Венгрия. И хотя эта страна не раз доставляла неприятности ее предкам своей строптивостью, королева решила довериться народу, пусть мятежному и своевольному, но храброму, благородному и простодушному. Как только Мария-Терезия родила сына, будущего императора Иосифа II, она поспешила в Пресбург, где при громадном стечении народа венчалась на царство короною св. Стефана. Еще не оправившаяся после родов юная мать по обычаю предков въехала на белоснежной лошади на Замковую гору, обнажила державный меч и, потрясая им, прекрасная и гордая, как Валькирия, бросила вызов всем, кто осмелится оспаривать ее права на наследие предков.

На первом заседании сейма Мария-Терезия, одетая в черное платье в знак траура по отцу, призвала свой народ подняться на борьбу за правое дело. Магнаты повскакали с мест, обнажили сабли и поклялись отдать за нее все, что имеют, включая и свои жизни. В эту минуту самообладание впервые оставило королеву, и ее глаза наполнились слезами. Через несколько дней она появилась перед народом с малюткой эрцгерцогом на руках, и всеобщий восторг излился в кличе, прозвучавшем на всю Европу: «Умрем за нашу королеву».

Тем временем Фридрих уже замышлял новый политический кульбит. Он отнюдь не желал способствовать усилению Франции за счет дома Габсбургов. Да, он ограбил Марию-Терезию, но в его планы не входило подпускать к добыче других хищников. А посему он и решил, сохранив все награбленное, предать своих сообщников. Мария-Терезия и слышать не желала о постыдном соглашении с вероломным королем Пруссии, но английское правительство настоятельно рекомендовало ей купить Фридриха. И все-таки гордая королева не пошла бы на такое унижение, если бы Фридрих не одержал победу над австрийцами при Хотуанце. И на сей раз победа была достигнута лишь благодаря стойкости прусских солдат. Фридрих еще только учился военному искусству. Зато своей личной храбростью и энергией он смыл с себя пятно Мольвицкой битвы.

Австрия и Пруссия заключили мир. Марии-Терезии пришлось уступить Силезию, а Фридрих оставил на произвол судьбы своих партнеров. Лишь теперь королева смогла обратить все силы против Франции и Баварии. И наконец-то фортуна повернулась к ней лицом. Ее войска повсюду одерживали победы. Французы были разбиты и едва унесли ноги из Богемии. Дело было лютой зимой, и весь путь их панического отступления был усеян трупами солдат, умерших от истощения и холода. Честолюбивый Карл Баварский, разбитый Австрией и преданный Фридрихом, был изгнан из своих наследственных владений и вскоре умер от горя и стыда.

Но король Пруссии не желал и чрезмерного усиления Австрии. В этих обстоятельствах он совершил очередное предательство. Фридрих объединился с Францией и вновь всеми силами обрушился на королеву. В центре Европы с удвоенной силой вспыхнуло пламя войны. Фридрих одержал несколько побед, но силы Пруссии были уже истощены, и осенью 1745 года он заключил мир с Англией, а затем и с Австрией. Король Пруссии не выпустил Саксонию из своих цепких рук, а императорская корона досталась при общем согласии всей Германии супругу Марии-Терезии Францу Лотарингскому.

Пруссия вышла из войны значительно усилившейся и превратилась в первоклассную европейскую державу. Стало ясно, что в дальнейшем Европе придется иметь дело с политиком, лишенным моральных принципов, беспредельно циничным, ненасытно жадным и бесстыдно фальшивым. Одновременно пришлось признать, что король Пруссии обладает незаурядным умом и выдающимися дипломатическими, военными и организаторскими способностями. Но те качества, которые сделали его великим, были пока неведомы даже ему самому, ибо проявиться они могли лишь на фоне мрака и отчаяния.

Добившись мира на своих условиях, Фридрих всецело посвятил себя государственным делам и занимался ими так, как ни один из монархов. У него не было канцлера, не было даже министров. Были лишь писцы и исполнители. Болезненная жажда деятельности, феноменальное трудолюбие, неутолимое желание во все вмешиваться, презрительное отношение к людям, не позволяли ему пользоваться чьими-либо советами. Он все решал сам, занимаясь даже такими мелочами, которые в других странах входили в обязанности заурядных чиновников. Недостатки его управления объяснялись мелочной настырностью, военными привычками и неустанной работой ума, никогда не знавшего покоя. Главная забота Фридриха свелась к тому, чтобы иметь большую первоклассную армию. Ни по размерам территории, ни по количеству населения Пруссия не входила в число перворазрядных европейских государств. Но благодаря военным успехам Фридриха сумела подняться на один уровень с Францией, Австрией и Англией. Расходы на такую армию были тяжким бременем для страны. Чтобы не обанкротиться, приходилось сводить к минимуму все остальные траты.

Из-за дороговизны Фридрих так и не обзавелся флотом, хотя Пруссия имела выход к морю. Он не стремился владеть колониями, ибо это было бы слишком накладно. Его судьи и чиновники получали такую плату, что еле-еле сводили концы с концами. Хозяйство самого короля велось с неслыханной для королевских дворцов экономией.

Гардероб Фридриха состоял из одного парадного костюма, прослужившего ему всю жизнь, трех старых плащей, нескольких потертых кафтанов, золотистого камзола с табачными пятнами и пары стоптанных ботфортов. Его можно было бы принять за скрягу, если не знать, что средства, которые он получал от своего народа, безмерно отягощенного налогами, всецело тратились на армию. На содержание приличного двора средств уже не было.

Но кроме Фридриха-правителя существовал еще и другой Фридрих: скрипач и флейтист, метафизик и поэт, сохранявший страсть к музыке, книгам и научным занятиям даже в вихре тягчайших испытаний. И, может быть, именно это проливает более яркий свет на его характер, чем все выигранные им сражения.

* * *

Время шло, но Мария-Терезия ни на минуту не забывала о нанесенной ей обиде. Кровоточила гордость, неутоленная жажда мести не давала покоя. Могла ли она забыть, как ее, рано осиротевшую, на пороге материнства вынудили бежать из древней столицы, исконной вотчины предков, а на богатые владения наследницы Габсбургов набросились как шакалы те, кто поклялся ее защищать. И первым среди этих разбойников был Фридрих. Он овладел Силезией, как насильник овладевает беспомощной женщиной, отторгнув эту богатую землю не только от австрийского дома, но и от католической церкви. Безбожный король позволял всем своим подданным молиться любым богам как им заблагорассудится. Марии-Терезии, фанатичной католичке, была непереносима сама мысль о равенстве религий. К тому же богохульные речи и сочинения короля Пруссии, как и ужасные слухи о его безнравственной жизни, глубоко возмущали женщину, которая в расцвете молодости и красоты сумела преодолеть все искушения и сохранила незапятнанным свое имя.

Вернуть Силезию и уничтожить не только Фридриха, но и всю династию Гогенцоллернов стало целью ее жизни. Эта австрийская Юнона потратила годы, чтобы сколотить против заклятого врага еще не виданную в Европе коалицию. Благодаря искусной дипломатии Мария-Терезия добилась союза с Россией, Польшей и Швецией. Труднее всего было склонить на свою сторону Францию. Эти две великие континентальные державы разделяла трехвековая вражда, время от времени переходившая в ожесточенные войны. Тем не менее Мария-Терезия своего добилась. Она ловко воспользовалась тем, что Фридрих, обладавший несносным характером, сумел оскорбить всех своих соседей. Его едкий саркастический язык жалил всех без разбора. Его остроты в адрес сильных мира сего наносили болезненные раны. Его сатирические стихи и эпиграммы задевали честь и достоинство чуть ли не всех европейских монархов. О женщинах же Фридрих отзывался настолько гнусно, что этого не могла ему простить даже самая снисходительная из них. К его несчастью, почти весь Европейский континент управлялся в то время дамами с железным характером. Темой его ядовитых сарказмов не раз были альковные дела российской императрицы Елизаветы. Но больше всего доставалось мадам де Помпадур, фаворитке безвольного и тупого Людовика XV, фактически управлявшей Францией. Каждый раз, когда Помпадур сообщали очередную непристойную эпиграмму Фридриха в ее адрес, она испытывала пароксизм ярости. Этим и воспользовалась Мария-Терезия. Высокородная королева, гордая дщерь габсбургского дома, добродетельнейшая из матрон, написала собственноручное письмо «своей дорогой кузине», низкорожденой и вульгарной наложнице, известной своей продажностью, поставлявшей в молодости детей в гарем старого развратного откупщика. Мария-Терезия изъявила «дорогой кузине» свое уважение, предложила дружбу и попросила помочь в одном деликатном деле. Покоренная и очарованная фаворитка без труда добилась от Людовика XV того, что было нужно. Мощная антипрусская коалиция стала свершившимся фактом.

От своих агентов в Вене и Париже Фридрих получал обстоятельные донесения и был прекрасно осведомлен о том, какая опасность грозит ему и его королевству. Созданная против него коалиция в десятки раз превышала ресурсы и возможности Пруссии. Население выступивших против Фридриха стран превышало сто миллионов человек, в то время как население Пруссии едва насчитывало пять миллионов. Разница в богатстве была столь же велика. Такого неравенства в силах еще не бывало в истории войн.

Все это Фридрих прекрасно понимал. Но все же имелся мизерный шанс на спасение. Прусская армия хоть и казалась карликовой по сравнению с силами противников, была прекрасно обучена, имела превосходных офицеров, привыкла побеждать и слепо верила в звезду своего вождя. Быстрота маневрирования и мобильность отчасти компенсировали ее малочисленность. Гений вождя, стойкость солдат и удачное стечение обстоятельств могли дать Пруссии необходимый выигрыш во времени — а там видно будет. Принимая все это во внимание, Фридрих решился нанести упреждающий удар.

Семилетняя война началась в августе 1756 года с того, что шестьдесят тысяч прусских солдат мгновенно наводнили всю Саксонию. Саксонский курфюрст Август был осажден со своим войском в Пирне. Шедший ему на выручку австрийский корпус маршала Брауна Фридрих разбил, после чего гарнизон Пирны сдался на милость победителя. Август бежал в Польшу. Наступившая зима прервала военные действия. Первая кампания этой изнурительной войны была Фридрихом выиграна вчистую всего за несколько недель.

Вторая кампания началась с вторжения прусских войск в Богемию. Основной удар был нацелен на Прагу, после взятия которой неизбежно настала бы очередь Вены. 6 мая 1757 года под стенами богемской столицы произошла битва — самая кровавая из всех, в которых Фридрих до сих пор участвовал. Он искусно командовал флангом, но победой был обязан старому фельдмаршалу Шверину. Когда дрогнула прусская пехота, отважный старик схватил знамя и с криком: «Кто любит меня — за мной», повел солдат в решающую атаку.

Фридрих опять победил, но победа стоила дорого. Полегли восемнадцать тысяч солдат. Лучшие из лучших. Цвет его войска. Маршал Браун с остатками разбитой армии заперся в Праге. Ему на помощь поспешил самый способный из австрийских военачальников фельдмаршал Даун. Фридрих мгновенно оценил опасность. Нельзя было допустить, чтобы эти два его противника объединились. Оставив крупные силы осаждать Прагу, он двинулся навстречу Дауну. Осторожный фельдмаршал имел почти двойной перевес в силах, но, не желая рисковать, занял почти неприступные позиции у деревни Колин и спокойно ждал наступления прусаков.

Битва началась рано утром и длилась до захода солнца. Прусские атаки отбивались раз за разом с ужасными потерями. Король вновь и вновь бросал солдат на верную смерть. Пятнадцать тысяч из них так и остались на поле боя. Впав в раж, Фридрих был готов сражаться до последнего своего солдата и опомнился, лишь когда один из офицеров спросил его: «Неужели Ваше величество в одиночку хочет штурмовать эти батареи?»

Осаду Праги пришлось снять, и Фридрих вывел свою армию из Богемии с отчаянием в сердце. Удача отвернулась от него. Крупные французские силы вторглись в Германию и угрожали самому Берлину. В довершение всего умерла его мать, по-видимому, единственный в мире человек, к которому он был по-настоящему привязан. Пробил час, и этой неукротимой натуре довелось испить чашу горести. Обмороженное его лицо покрылось красными пятнами, нос заострился, на теле появились язвы, шелушилась кожа. Он настолько отощал, что подданные с трудом узнавали своего короля. С начала этой войны Фридрих всегда имел при себе склянку с ядом, ибо твердо решил, что скорее умрет, чем заключит с врагами постыдный мир.

Казалось, петля вокруг него окончательно затянулась. В Германию вторглась русская армия Елизаветы Петровны. Австрийцы отняли у него ту самую Силезию, из-за которой весь сыр-бор разгорелся. С запада в Пруссию двинулась сильная французская армия маршала Субиза. В довершение всего Берлин был захвачен и разграблен. Но лишь тридцать дней понадобилось Фридриху, чтобы, покрыв себя неувядаемой славой, выпутаться из безнадежного положения.

Прежде всего он двинулся навстречу Субизу и разбил его у Росбаха. Затем повернул в Силезию, где его уже ждала армия Карла Лотарингского. Решающее сражение произошло у Лейтена вблизи Бреслау. Принц Карл располагал шестидесятитысячной армией, Фридрих же не имел и сорока тысяч солдат. Перед боем он обратился к своим солдатам с лапидарно-выразительной речью: «Мы победим, или я умру вместе с вами», — пообещал король. Глаза солдат зажглись восторгом. Небывалое воодушевление овладело ими. Никогда еще они не сражались с таким мужеством, и никогда прежде гений их вождя не являл себя с такой яркостью. Пехота Фридриха, состоявшая из одних ветеранов, пошла в атаку под звуки барабанов и флейт, распевая старинный саксонский гимн. Фридрих на гнедом жеребце под ураганным огнем сам повел на штурм ударную колонну. Когда до неприятельского редута осталось совсем немного, Фридрих осадил коня, пропуская солдат вперед. Потеряв из виду короля, они на секунду дрогнули. Чуткий его слух тотчас уловил разнобой в мерной поступи солдат. Пришпорив коня, он вновь вырвался вперед со словами: «Я здесь! Я с вами!»

Победа Фридриха была полной.

«Эта битва, — говорил Наполеон, — стала истинным шедевром. Она одна дала Фридриху право на место в первом ряду полководцев». Слава прусского короля распространилась по всей Европе. За один год он разгромил три державы, дал четыре сражения гораздо более сильному противнику и три из них выиграл.

* * *

Зиму Фридрих провел в Бреслау, занимаясь изящной словесностью и готовясь к следующей кампании. Весной 1758 года его армия выступила в очередной поход. На сей раз острие удара прусский король направил против русских, которые уже хозяйничали в самом сердце его королевства. Первое сражение с российской армией произошло под Цорндорфом у Франкфурта. Битва была долгой и ожесточенной, чаша весов склонялась то в одну, то в другую сторону. Наконец Фридрих своевременно провел кавалерийскую атаку, что позволило ему одержать еще одну победу.

Это был пик успехов прусского короля, но закалка столь незаурядного характера еще должна была пройти проверку гибельными катастрофами. Разгромив русских, Фридрих поспешил в Саксонию, где встретился с армией, руководимой двумя самыми способными австрийскими генералами — Леопольдом Дауном и Эрнстом Лаудоном. Пока король обдумывал план предстоящего сражения, они подготовили ему сюрприз. Глубокой ночью австрийцы внезапно напали на прусский военный лагерь у Хохенкирхена, и лишь хладнокровие и мужество Фридриха спасло его войско от полного разгрома.

Даун и Лаудон не смогли, однако, надлежащим образом воспользоваться плодами своей победы. Фридрих быстро восстановил силы и с удвоенной энергией продолжил борьбу. Военные действия прервала зима, которую король опять провел в Бреслау в размышлениях и поэтических занятиях.

Время шло. Наступила самая ужасная для него кампания четвертого года войны. Австрийцы захватили всю Силезию и угрожали Берлину. Русская армия под командованием генерал-аншефа Петра Салтыкова соединилась с силами фельдмаршала Лаудона и заняла сильные позиции у Кунерсдорфа.

Салтыков был старым служакой. Звезд с неба не хватал. Усердно тянул военную лямку и медленно поднимался вверх по служебной лестнице. После поражения под Цорндорфом Елизавета Петровна сместила командующего русскими войсками генерала Фермера и неожиданно для всех назначила на его место шестидесятилетнего Салтыкова. Закаленные в боях солдаты и офицеры, ничего не знавшие о новом командующем, с изумлением смотрели на седенького, маленького старичка, отличавшегося простотой общения, никогда не повышавшего голоса. В нем не было ничего героического, в этом старичке. Никто не верил, что он сможет противостоять такому противнику, как прусский король, поражавший всю Европу своим мужеством, энергией и полководческим талантом.

Салтыков был скромным и простым человеком. Несмотря на заурядную внешность, был энергичен и не глуп, любил находиться в гуще событий и во все вникать. Здравый смысл и осторожность заменяли ему отсутствие военного таланта, а незнание рутинных правил тогдашнего военного искусства помогало принимать непонятные и неожиданные для неприятеля решения.

Знаменитое сражение при Кунерсдорфе стало апофеозом напряжения и драматизма, примером истинной трагедии. Битва началась неудержимым натиском прусской пехоты. Боевые порядки русских и на левом и на правом фланге были смяты. Фридрих даже послал в Берлин курьера с оповещением о полной победе, но явно поторопился. Центр русской армии находился на возвышенности, где было расположено старинное еврейское кладбище. Там русские гренадеры во главе с Салтыковым удержали свои позиции. Измотанная шестичасовым боем при почти тропической жаре, прусская пехота продолжала отчаянно атаковать, но раз за разом откатывалась назад, оставляя позади убитых и раненых. Фридрих трижды водил своих солдат на штурм. Под ним убило трех лошадей, его камзол был прострелен в нескольких местах. Пулей с него сбило шляпу, которую и сегодня можно увидеть в петербургском музее. Ничего не помогало. А когда ряды наступавших дрогнули, на них обрушилась свежая конница Дауна. Все было кончено.

Вечером рокового дня, потрясенный до глубины души, грязный и усталый король укрылся в сожженной казаками деревне. Из уцелевшего сарая послал он вторую за этот день депешу в Берлин, но совсем иного содержания: «Пусть королевская семья уезжает из Берлина. Все архивы отправить в Потсдам. Город может сдаться на капитуляцию».

Своему другу графу Фанкенштейну король написал:

«У меня совершенно ничего не осталось. Все потеряно, и я не переживу поражения своей страны. Прощайте».

Но Фридрих недолго предавался отчаянию. Уже на следующий день после битвы ему удалось собрать восемнадцать тысяч солдат. Прошла всего неделя, и их число возросло до тридцати тысяч. Это уже была армия, и Фридрих знал, как ею распорядиться. С удвоенной энергией он продолжал войну.

Пятый год отчаянной борьбы. Шестой год. Фридрих жил и действовал как в лихорадке. Свое королевство он превратил в осажденный военный лагерь, не обращая внимания на всеобщее разорение и всякое прекращение нормальной жизни. Его единственная цель заключалась в противостоянии ненавистному врагу. Он готов был сражаться до последнего пруссака, способного носить оружие, и до последней лошади, которая могла еще тащить пушку. В Пруссии уже никому не платили жалованья, но еще были овес и картофель, свинец и порох. Фридрих продолжал сражаться. Сердце его вконец ожесточилось. Ненависть к врагам жгла душу. «Человеку трудно переносить то, — писал он в одном из писем, — что приходится переносить мне. Я начинаю понимать итальянцев, которые называют месть наслаждением богов. Вся моя философия уже износилась от страданий. Ведь я не святой и, должен признаться, смогу умереть спокойно лишь после того как заставлю врага испытать хотя бы часть перенесенных мной страданий». А неудачам все не надоедало преследовать его. Его армия напоминала загнанного тигра, которого уже не могли спасти отчаянные прыжки. Фридриха могло спасти только чудо, и оно произошло.

25 декабря 1761 года скончалась императрица Елизавета Петровна. На российский престол взошел Петр III, давний поклонник прусского короля. Он сразу вывел Россию из Семилетней войны и вернул Пруссии все захваченные российскими войсками территории. Более того, он заключил с Фридрихом союзный договор, испросил себе чин в прусской армии и послал на помощь своему кумиру пятнадцать тысяч отборных солдат.

Ситуация резко изменилась в пользу Пруссии, что позволило Фридриху заключить с врагами почетный мир. Он так и не выпустил Силезию из своей мертвой хватки.

* * *

Осталось досказать немногое. Фридрих царствовал долго, до конца жизни пожиная плоды своих военных и политических успехов. С тем же упорством, с каким водил войска в сражения, взялся он за восстановление государства. Вскоре Пруссия опять расцвела, но сам Фридрих так полностью и не оправился от перенесенных страданий. В зрелые свои годы он выглядел почти стариком, страдал от подагры, болей в спине и других недугов, вызванных тяжкими условиями походной жизни. Король ведь всегда считал своим долгом разделять с солдатами все тяготы и опасности военной жизни.

В Европе Фридрих до конца своей жизни пользовался уважением и почетом. При нем Пруссия больше не воевала. Его внешняя политика достигла наивысшего успеха за год до его смерти, когда под эгидой Пруссии был создан Союз князей для защиты германских государств.

Умер Фридрих 17 августа 1786 года, простудившись на военном смотре, проходившем в Берлине под проливным дождем.

Плата за страсть

Михаилу Левину

Жизнь Поля Верлена до сих пор воспринимается в нимбе романтического ореола. В нем видят ярчайшего представителя парижской богемы, — «проклятого» поэта, презирающего буржуазную мораль и культуру, неукротимого мятежника.

На самом же деле Верлен никогда бунтарем не был. Его трагическая, но совершенно не героическая жизнь описана им самим в нескольких прозаических произведениях. Он рассказал о себе честно и открыто, ничего не утаив. Впрочем, исповедальная его проза большого художественного значения не имеет. Зато она убедительно свидетельствует о его бесхарактерности, слабости и безволии. Он был абсолютно лишен жизнестойкости, главная особенность которой умение держать удары и все начинать сначала.

В своих скитаниях Верлен, вырванный из привычной мещанской среды, потерявший все, что только можно потерять, не переставал тосковать по утраченному миру, ибо только в нем был он счастлив. Тосковал он даже по тюрьме, ставшей чем-то вроде дома для него, вынужденного бродяги. В одном из своих автобиографических очерков он писал: «Когда человек счастлив, он не сознает этого, ибо счастье — естественное состояние души. Лишь обрушившись в бездны несчастья, он начинает понимать, что потерял».

Люди обычно стыдятся быть собой. Они и лгут и играют роли, им не предназначенные. Возможно, потому что в глубинах души человека таится укутанная неподвижным мраком полная противоположность его личности. Чаще всего эта вторая ипостась не реализуется и остается в недрах подсознания. Так случилось бы и с Верленом, если бы не Рембо.

Двух великих поэтов связало странное притяжение, похожее на гибельную страсть или, точнее, на смертельную болезнь. Рембо довольно быстро освободился от этой зависимости, а Верлен не смог. После разрыва с Рембо он жил в тоске и печали, с горестным сознанием, что сам навлек на себя позор и разрушил свою счастливую упорядоченную жизнь ради призрака, которому почему-то удалось материализоваться и обречь его на муки. Но ведь у сердца есть свои доводы, не подвластные рассудку.

Жизнь Верлена поражает моральным и духовным бессилием при неиссякаемом творческом потенциале. Так уж случилось, что на жизненном его пути не было драматических взлетов, героических событий, величественной борьбы. Один лишь распад, сползание в трясину и медленная деградация. Ничего возвышенного, ничего достойного подражания. Он и сам это отлично понимал и много раз пытался избавиться от зеленого ужаса абсента, чтобы вернуться к спокойному буржуазному существованию. Не хватило лишь силы воли, чтобы это его сокровенное желание осуществилось.

* * *

Поль Мари Верлен родился 30 марта 1844 года в семье капитана инженерных войск. Отец поэта был «славным малым», обожавшим хорошую выпивку и смазливых женщин, склонным к авантюрам и легкомысленным поступкам. Женившись на богатой наследнице и получив хорошую ренту, он оставил службу, переехал в Париж, где и умер в 1865 году, успев прокутить значительную часть состояния. Впрочем, и того, что осталось, хватало вдове и ребенку, чтобы не знать нужды.

Поль, мальчик чувствительный и нервный, рос в тепличной атмосфере, созданной для него матерью и кузиной. Его изнеженно-женственный характер формировался под их влиянием. Писать стихи начал еще на школьной скамье. Первый сборник Верлена «Сатурналии» вышел в 1866 году. Публика встретила его прохладно, но критики не скупились на похвалы. После школы в жизни Поля долго не происходило ничего заслуживающего внимания. С согласия родителей он поступил на государственную службу, и все долго шло по накатанной колее. Не очень обременительный канцелярский труд, контора с большими окнами, уютное кресло, болтовня с симпатичными секретаршами, сортировка каких-то бумаг. Такая работа оставляла много свободного времени, чтобы бездельничать и заниматься поэтическим творчеством. А впереди маячили блестящие перспективы. Выпустив за три десятка лет несколько поэтических сборников, можно получить орден Почетного легиона и баллотироваться в академики. Этот лишенный терний путь добросовестно проделали многие его современники: Анатоль Франс, Франсуа Коппе, Катюль Мендес.

На первых порах все шло прекрасно. Крупнейшие газеты в журналы Франции охотно печатали его стихи, так не похожие на произведения других поэтов.

К нему пришел успех. Он полюбил осень, осторожно и ненавязчиво готовящую мир к холодам. Полюбил прогуливаться в парке среди багряных деревьев, предаваясь легкой приятной меланхолии и на ходу сочиняя завораживающие строки. Это он сделал достоянием поэзии приемы импрессионистской живописи с ее дождями, туманами и романтическими пейзажами, озаряемыми внутренним свечением. В его стихах все явственнее проявляется смутная грусть и неуловимая зыбкая мелодия, вырывающаяся за пределы слов. Верлен считал главным в поэзии не слова, а музыку стиха.

Лучший его поэтический сборник «Романсы без слов» (1874) содержит стихотворения, не связанные единой тематикой. Природа утрачивает свои традиционные формы и становится частью внутреннего мира поэта, пейзажем его души. Каждая травинка, дождевая капля, цветок, дерево, куст словно напевают едва уловимую мелодию, сливающуюся в музыку поэтического мира Верлена. Вне этой музыки не существует его поэзии. Отсюда громадные, порой непреодолимые сложности перевода его стихов. Очень непросто передать средствами иного языка поразительные переливы света и тени в его стихотворных этюдах. Вот характерное для Верлена стихотворение о женщине и кошке, виртуозно переведенное Валерием Брюсовым:

Она играла с кошкой. Странно

В тени, сгущавшейся вокруг,

Вдруг очерк проступал нежданно

То белых лап, то белых рук.

Одна из них, сердясь украдкой,

Ласкалась к госпоже своей,

Тая под шелковой перчаткой

Агат безжалостных когтей.

Другая тоже злость таила

И зверю улыбалась мило…

Но Дьявол здесь был, их храня.

И в спальне темной, на постели,

Под звонкий женский смех горели

Четыре фосфорных огня.

Имя молодого поэта становится известным в кругах парижской литературной богемы, его принимают как своего в фешенебельных светских салонах. Лишь одна опасность грозит его спокойной безоблачной жизни. Верлен рано пристрастился к алкоголю. Изнеженный, слабый по натуре, он не в состоянии пройти мимо ни одного кафе, ни одного бара, чтобы не опрокинуть для поднятия жизненного тонуса пару стаканчиков абсента, джина или кюрасо. Беда, однако, в том, что организм его плохо переносит спиртное. Выпивка превращает Верлена из мистера Джекела в мистера Хайда. Исчезает мягкий добродушный человек, и на его месте возникает хам, забияка и грубиян, невыносимый даже для ближайшего окружения. Страсть к спиртному постепенно выбивала почву у него из-под ног. Начались неприятности на службе. Казалось, что Верлен неумолимо идет ко дну, но судьба, как бы сжалившись, бросила ему спасательный круг.

В доме одного из своих друзей он познакомился с пятнадцатилетней Матильдой Моте де Флервиль, олицетворением целомудрия и невинности. Белокурые волосы, сияющие глаза и восхитительная прелесть юности никого не оставляли равнодушным. Покоренный и очарованный Верлен поверил, что это «чистое святое создание» вернет его на путь добродетели и спасет от всех бед. Он ненавидел свою неказистую внешность, свою застенчивость, нерешительность и склонность к разврату. Романтик, несмотря на весь свой напускной цинизм, Верлен презирал себя за привычку утолять похоть в объятиях продажных женщин, за непреодолимое желание напиваться в любой забегаловке. Ему захотелось чистой любви и уютного семейного гнездышка.

Наверно, впервые в жизни он действовал решительно. Изгнал из своей души мистера Хайда, бросил пить, нежно ухаживал за девушкой и писал великолепные любовные стихи, вошедшие в посвященный Матильде сборник «Добрая песня». Такой напор преодолел все препятствия. Отец Матильды не выносил Верлена, но слезы дочери, очарованной его богемной славой и желающей замужества, смягчили отцовское сердце.

Свадебный месяц Поля и Матильды совпал с Франко-прусской войной 1870 года. Немецкие войска дошли до Парижа. Франция была разгромлена и унижена. В столице власть захватило революционное правительство, и Верлен, следуя примеру некоторых своих друзей, пошел к нему на службу, что после подавления Коммуны осложнило его и без того нелегкую жизнь.

Тем временем семейные узы стали тяготить Верлена, и его семейная идиллия подошла к концу. Матильда была уверена в том, что этот мир устроен пусть даже и не идеально, но правильно, и что все должно происходить так, как происходит. Она полагала, что главное в жизни семья, а потом уже все остальное. Верлен долго разделял этот ее взгляд на семейную жизнь. К тому же была в Матильде какая-то особого рода чувственная привлекательность, что ему очень нравилось. Был дом, жена, работа и нормальная буржуазная семья. Верлен принадлежал к этому миру, искренне считал его своим и не желал для себя иной судьбы.

Внезапно все изменилось. Ему опротивели и работа и семейный уют, он затосковал и вновь начал пить. Мистер Хайд опять поселился в его душе. Он стал угрюмым и раздражительным. Множились семейные ссоры из тех, в которых нет ни правил, ни законов, похожие на незаживающие язвы. Верлен стал мечтать об уходе из дома — все равно куда, хоть Матильда и ждала ребенка. Но где ему, безвольному человеку, взять силы для решающего шага. Сам он не мог освободиться ни для добра, ни для зла. Нужно, чтобы появился кто-то и вызволил его из темницы, куда он сам себя заточил.

И освободитель пришел. Правда, оказался он не только освободителем, но и губителем. Звали его Артюр Рембо.

* * *

Все началось с того, что всего лишь через год после женитьбы Верлен получил из провинциального городка Шарлевиля письмо. Какой-то восемнадцатилетний юноша просил оценить его стихотворные опыты. Письмо было подписано никому не известным именем Артюр Рембо. Стихи прилагались. Верлен прочел их — и задрожал. Вот она родственная душа. Присланных стихотворений было немного, но они сконцентрировали в себе громадную взрывную силу слова, его первобытную неодолимую мощь. Дикие, лишенные даже намека на эстетичность, похожие на разбушевавшуюся стихию, они открывали в поэзии совершенно неосвоенный мир новых возможностей.

Среди них был «Пьяный корабль» — фантасмагорическое видение, пиршество причудливых красок, симфония трепетных, сменяющих друг друга лихорадящих слов.

Верлен бросается с этими стихами к друзьям, и они разделяют его восторги. Не откладывая дела в долгий ящик, он пишет загадочному незнакомцу восторженное письмо, в котором зовет его в Париж. «Приезжайте же, любимая, великая душа, Вас ждут, Вас зовут».

И Рембо приехал. Все ожидали увидеть зрелого мужа, а увидели угловатого подростка с капризным ртом, грубыми руками и лохматыми, не знавшими расчески волосами. У Рембо было удлиненное, как на рисунках Модильяни, лицо, и глаза, напоминавшие венецианское стекло. Угрюмый, молчаливый, недружелюбный, он никогда не поддерживал беседы ни в обществе, ни за обеденным столом. Ел быстро и неопрятно, как свирепый воин. Мир, в каком люди рождаются, живут и умирают, находя в нем какой-то смысл, был совершенно чужд этому дикарю.

Для Верлена же ворвавшаяся в его жизнь комета стала огромным счастьем. Он сразу признал духовное превосходство нового друга, и хоть и был старше Рембо на десять лет, охотно подчинился его властной натуре. Рембо, великий магистр «ордена аморальности», учит Верлена запредельной свободе мысли. Учит презирать все, чему Верлен прежде поклонялся: семью, законы, литературу, искусство, религию. Его резкие, лапидарные фразы, обладающие какой-то первозданной силой, вырывают Верлена из почвы, в которую он врос, лишают корней. Это именно то, о чем Верлен неосознанно тосковал. Под влиянием Рембо его личность заиграла не свойственными ей прежде безумными красками. Возненавидевшая Рембо Матильда выгнала его из дома за грубость и нечистоплотность. Рембо также не скрывал своей неприязни к этой женщине и всеми силами пытался вытащить друга из мелкобуржуазного обывательского болота, в котором тот, по его мнению, погряз.

Тем временем у Верлена родился сын, но и это не привело к миру в семье. Наоборот, только ухудшило и без того непростую ситуацию. Ссоры участились. Верлен в пьяном угаре то похищал сына и увозил к матери, то угрожал убить и его, и жену. Протрезвев, Верлен валялся у Матильды в ногах, умоляя о прощении, но через день-два кошмар возвращался. Наконец, отчаявшаяся женщина подала на развод. Верлен этого не хотел, но он уже ничего не в силах был решить. Рембо успел приобрести над ним демоническую власть и стал, как говорят французы, infernal epoux, «сатанинским супругом», поработившим Верлена, как порабощают женщину.

Настал день, когда Верлен уже не смог выносить ставшую темницей семейную жизнь и, бросив жену и ребенка, отправился со своим другом в скитания по Европе. Они бродяжничали по Бельгии и Голландии, несколько раз пересекали Лондон вдоль и поперек. Всё, что Верлен любил, все те, без которых он раньше не мог представить своего существования, медленно исчезали из его памяти, как уходящая во сне любимая женщина. Но это отнюдь не воспринималось им как непоправимое несчастье. Его душа и тело были полностью порабощены юношей-тираном, который, как собаку, держал Верлена на поводке своей воли.

И все же настал день, когда очнувшийся от дурмана Верлен решил, что так дальше продолжаться не может. Его внезапно обуяла жгучая тоска по теплому семейному очагу, по жене и ребенку, по спокойной обеспеченной жизни. Ночью украдкой, словно вор, бежит он от своего обожаемого мучителя в Брюссель, оставив Рембо совсем без денег. А там блудного сына уже ждет мать, но она привезла плохие вести. Его жена, не желающая более связывать свою жизнь с алкоголиком и бродягой, требует развода. Верлен потрясен, раздавлен, но где-то в глубине души чувствует смутное удовлетворение.

— У меня никого не осталось в этом мире, кроме тебя и Рембо. Я должен быть с ним до самого конца, каким бы он не был, — говорит он матери и отправляет телеграмму своему беспутному товарищу, господину его души. Зовет его в Брюссель.

И Рембо приезжает. Верлен встречает его пьяный, взбудораженный, почти обезумевший от обрушившихся на него бедствий. С распростертыми объятиями бросается он к своему единственному другу, но Рембо его резко отталкивает:

— Свинья, как ты мог бросить меня в Лондоне без денег? — кричит он и бьет кулаком по столу. — Деньги! Давай деньги, и я сразу же вернусь в Лондон. Знать тебя больше не хочу. Вот уж не предполагал, что ты окажешься таким ничтожеством.

Впавший в исступление Верлен бросился к ящику письменного стола и достал пистолет, который недавно купил, сам не понимая зачем. Дважды выстрелил. Первая пуля вонзилась в дверь, а вторая пробила Рембо запястье. Рембо иыскочил на улицу. Мгновенно протрезвевший Верлен кинулся вслед за ним.

— Ремб, — кричал он, — я не хотел, Ремб. Прости меня!

Но Рембо, решивший, что Верлен гонится за ним, чтобы его прикончить, стал звать на помощь. Отовсюду сбежались люди. Верлен бросил пистолет на землю и заплакал.

Дальше — провал в памяти. Очнулся Верлен в тюремной камере с маленьким, похожим на бойницу решетчатым окнам, высоким потолком и серыми стенами. Лихорадочное возбуждение спало, и он с ужасающей отчетливостью вспомнил все.

А кошмар только начинался. В Бельгии в то время мужеложство было уголовно наказуемым деянием. Посему Верлен, невзирая на его протесты, был подвергнут оскорбительному медицинскому осмотру, который провели два судебно-медицинских эксперта. Их вывод был однозначен: у величайшего поэта Франции была гомосексуальная связь.

Настал день суда, которого Верлен ждал в лихорадочном нетерпении. Находясь в плену собственных иллюзий, он верил, что суд примет во внимание его невменяемое состояние в момент трагического инцидента. Ему удалось убедить себя, что больше двух недель, ну, в крайнем случае, месяца ему не дадут. Ведь это Рембо во всем виноват. «Мир — это наше представление о нем, — записал Верлен в своей тетради, — и мы по своему желанию можем сделать его или очень большим, или очень маленьким. Только не нужно себя ощущать жалким. А я ощущаю, потому что позволил Рембо превратить себя в марионетку».

8 августа в сопровождении тюремщиков его доставили в зал заседаний исправительного суда во Дворце правосудия. Судебный приговор: два года тюрьмы — оглушил Верлена. Его, едва живого от ужаса, тюремщики почти вынесли в коридор, где он не смог сдержать душивших его рыданий. А потом за ним захлопнулась тяжелая дверь тюремной камеры. Более семисот дней позора и одиночества — вот чем обернулась для него опасная дружба с гениальным юношей, мечтавшим стать «сыном солнца».

Как ни странно, но тюрьма оказалась для него благом. Благотворно отразился на его состоянии запрет пить. Мозг, освобожденный от алкогольного сумеречного дурмана, заработал в полную силу. К тому же в заключении произошла с ним духовная метаморфоза, избавившая его от тяжелого невроза. Несчастный, покинутый всеми страдалец находит утешение в религии. В убогой тюремной церквушке Верлен впервые за многие годы исповедуется, принимает причастие и становится ревностным католиком. Это приводит к такому взрыву творческой энергии, какого он давно уже не испытывал. Религиозный экстаз благодатно влияет и на его музу. Былая эротика вытесняется религиозным пылом, богемность — любовью к Творцу всего сущего. В неволе Верлен переживает самые высокие творческие мгновения жизни. Недаром потом он будет с тоской называть тюрьму «волшебным замком», где была сформирована заново его погрязшая в пороках душа.

16 января 1875 года Верлен выходит на свободу. Никто из друзей не встречает его у тюремных ворот. Только бесконечно преданная своему единственному сыну старая мать.

* * *

Несмотря на то что Верлен считал Рембо единственным виновником своих бед, он, как ни пытался, не мог его забыть. Однажды к нему в камеру вошел директор тюрьмы, относившийся к своему знаменитому узнику с большим пиететом. Еще бы! Ведь Верлен состоял в переписке с самим Виктором Гюго — кумиром всей читающей Европы.

«Друг мой, — сказал директор, — вчера в тюремную приемную вошел молодой человек, который просил передать вам это». И он протянул Верлену тоненькую книжечку. Это была последняя работа Рембо «Одно лето в аду». На титульном листе значилось: «П. Верлену — А. Рембо». Эту драгоценную книжечку Верлен хранил всю оставшуюся жизнь и завещал ее своему сыну. С тех пор он стал писать Рембо письма, Рембо отвечал редко и сдержанно.

Выйдя из тюрьмы, Верлен не знал, чем заняться. Жена развелась с ним. Друзья его забыли. Он никому не нужен и чувствует себя в мире свободных людей, как в пустыне. Он хотел возобновить отношения с демоном своей жизни, грезил о том, как приобщит Рембо к истинной вере.

И бывшие друзья встретились в Штутгарте, в какой-то пивной — месте, отнюдь не приспособленном для религиозных диспутов. Пили до поздней ночи. Верлен излагал свои доводы с рвением неофита, а Рембо над ними издевался. Возвращаясь домой, пьяные поэты поссорились, и дело дошло до дуэли. Шпаг у них не было, и два величайших поэта Франции дрались палками при мерцающем свете звезд.

Поединок продлился недолго. Мускулистый, атлетического сложения Рембо легко справился с отощавшим в тюрьме Верленом. Сильным ударом палки он разбил Верлену голову, оставил его окровавленного лежать на песке, и ушел.

Это была их последняя встреча.

Затем началась безумная одиссея Рембо — его стремительный бег от цивилизации и своей судьбы. Замкнутость, мрачное, безотрадное одиночество, непроницаемый холод которого навсегда отделяет его от мира, в котором он жил и творил. Ему невыносимо оставаться во Франции, в своем жалком городишке. Ему не нужна поэзия салонов, неспособная преобразовать жизнь. Уже готовясь покинуть родину, он пишет: «Я вернусь с железными мускулами, с темной кожей и яростными глазами. У меня будет золото: я стану праздным и грубым. Женщины заботятся о свирепых калеках, возвратившихся из тропических стран. Я буду замешан в политические аферы. Буду спасен. Теперь я проклят, родина внушает мне отвращение. Лучше всего пьяный сон на прибрежном песке».

Чтобы уехать, нужны деньги, и Рембо несколько лет скитается по Европе в поисках средств. Однако любые попытки вечного неудачника вырваться из нужды лишь оставляют его без гроша в кармане. Но у этого человека железная воля. Ничто не может остановить его на пути к намеченной цели.

Он пробирается в Египет, затем в Абиссинию. Ведет торговлю кофе, слоновой костью, кожей. Партнеры ценят его за два основных достоинства: Рембо с необыкновенной легкостью осваивает туземные языки и не ведает страха. Годами этот конкистадор живет среди туземцев, и они подчиняются его воле, причем в таких местах, где многие из его предшественников были убиты.

А из Парижа доходят вести о его неожиданной славе. Верлен с огромным усилием, частично по памяти, восстановил и издал стихи своего бывшего друга. Всего несколько десятков стихотворений написал когда-то он, совсем еще мальчик, но они вошли в золотой фонд мировой поэзии и сделали его предтечей почти всех значимых направлений ее развития. Явление уникальное во всей мировой истории. Однако Рембо, написавшего свое последнее стихотворение в девятнадцать лет, этот ажиотаж вокруг его имени совершенно не интересует.

Зимой 1891 года, после десятилетней жизни в Африке, у Рембо возникла опухоль правого колена, и он был вынужден отправиться в Марсель, где ему ампутировали ногу. Это оказался не просто рак, а саркома. Никакой надежды. Сестра Изабелла не отходила от койки брата до его смертного часа.

* * *

После окончательного разрыва с Рембо Верлен отчаянно пытается найти свою нишу в жизни. Но мир отторгает его. Он никому не нужен, кроме старой матери. Ни он сам, ни его книги больше никого не интересуют. Верлен совсем опустился и все больше времени проводит в кабаках. Трезвым он почти не бывает, и однажды в хмельном угаре совершает свой самый позорный поступок. Набрасывается с кулаками на свою семидесятипятилетнюю мать. Дело дошло до суда, и Верлена отправляют на месяц в тюрьму. Когда же он выходит на волю, мать его уже не ждет. И она устала от него. И она…

Через год мать умирает, и Верлен теряет последнюю опору. Жизнь его все стремительнее катится под откос.

Латинский квартал. Особый ритм, придающий странное очарование и нечто карнавально-искусственное его муравьиной жизни. Атмосфера таинственности исходит от его крыш и мансард, от платьев женщин, гуляющих по улицам и паркам. Старый опустившийся человек в шляпе, косо сидящей на лысом черепе, давно стал здесь культовой фигурой. Он бредет из пивной в пивную, волоча парализованную ногу, всегда окруженный прихлебателями, проститутками, бомжами, студентами. Каждому готов он тут же на месте сочинить стихи за рюмку абсента, но это плохие стихи. Да и все его последние сборники свидетельствуют об упадке великого таланта.

Ночи он проводит в притонах, где свечи бросают колеблющиеся отблески на стаканы с вином и грубые бородатые лица. Его глаза давно обрели тот мутновато-серый цвет, который бывает у алкоголиков и младенцев.

Алкоголь давно смыл с его души остатки религии. «Мне не нужен Бог, которого надо просить. Мне нужен Бог, которого хотелось бы благодарить, но такого Бога не существует», — сказал он как-то одному из своих почитателей.

Бывшие коллеги и друзья, изредка встречающиеся Верлену в его блужданиях по городу, заметив его, поспешно перебегают на другую сторону улицы. Живет он теперь с проститутками, и у одной из них, Эжени Кранс, находит свое последнее пристанище.

Однажды он увидел во сне Рембо и, проснувшись в слезах, попросил его не снится ему больше, потому что после такого сна не хочется просыпаться.

Ему становится все хуже и хуже. Все труднее дышать. Комната потеряла свои очертания и медленно поплыла в небытие, растворяясь в розовато-сером тумане. Верлен впал в тяжелое забытье, мало напоминающее сон. Поздно ночью он очнулся оттого, что его позвал голос, которого он никогда не забывал. «Ремб, — с трудом выдохнул он, — я иду к тебе…»

Он с трудом встал с кровати, сделал два шага и упал. На звук падения прибежала Эжени, но не смогла поднять и положить на кровать слишком тяжелое тело. И он остался лежать на ледяном полу, в комнате, пропитанной затхлостью и дрянными духами, до тех пор пока не отошла душа его.

Когда его хоронили, шел сильный дождь. Крыши-мансарды — старые, красноватые, черепичные, сланцевые и цинковые, определившие неповторимый облик Парижа, умытые дождем, блестели, словно покрытые лаком.

И вдруг все они оказались здесь, на кладбище, его старые друзья, лучшие писатели и поэты Франции, которые, встречая на бульваре пьяного Верлена, трусливо спешили прочь, чтобы избежать общения с ним. Были пламенные речи, венки и так много цветов, что они скрыли могилу несчастного исстрадавшегося человека.

Слепой, ведущий зрячих

Моему сыну Рафаэлю

Упомянуть великого аргентинца Хорхе Луиса Борхеса или процитировать его считается признаком высокой культуры в любом обществе.

Что касается меня, то Борхес уже давно мой самый любимый автор. А ведь до 1983 года я даже не слышал этого имени, но хорошо помню, как на книжном разломе в Тель-Авиве мне попался сборник рассказов аргентинских писателей. Один из них — «Сад расходящихся тропок» Хорхе Луиса Борхеса — поразил меня своей несомненной гениальностью. С тех пор Борхес навсегда вошел в мою жизнь.

Рассказ лапидарен, живописен и своеобразен, как, впрочем, и все вещи Борхеса. В начале автор отмечает, что историк Лиддел Гарт ошибся, разъясняя в своей книге «История Первой мировой войны» причины задержки наступления британских войск в Сен-Монтобане 24 июля 1916 года. В качестве доказательства приводится письмо некоего Ю Цуна, которое, собственно, и является рассказом. Ю Цун, резидент немецкой разведки, пишет о своей попытке передать в Германию название места, где сконцентрированы позиции британской артиллерии. По телефонному справочнику он находит имя нужного человека, ученого-синолога Стивена Альбера. По дороге к нему Ю Цун вспоминает своего прадеда Цюй Пэна, который хотел написать роман, превосходящий сложностью замысла классический китайский эпос «Сон в красном тереме», и создать такой лабиринт, из которого никто не смог бы выбраться. Однако роман оказался бессмыслицей, а лабиринта так и не нашли. Но когда Ю Цун встретился с Альбером, то узнал, что его предок все-таки написал роман, в котором сад и лабиринт одно и то же. Этот сад-лабиринт называется «Сад расходящихся тропок». В нем сплетаются, ветвятся и расходятся реальные пути жизни.

После того как Альбер показал своему гостю роман-лабиринт, Ю Цун его убивает. В этот момент убийцу арестовывает британская разведка. На следующий день газеты сообщают о загадочном убийстве Стивена Альбера и о том, что немецкая авиация бомбит город Альбер, где расположена британская артиллерия.

Сад-лабиринт Цюй Пэна — это, по сути, глубинный метафорический пласт-загадка, в которой зашифровано время. «Во все века и во всех великих стилях сады были идеальным образом природы, вселенной. Упорядоченная же природа — это прежде всего природа, которая может быть прочтена как Библия, книга, библиотека». Именно таков смысл сада-лабиринта, задуманного китайским мудрецом и разгаданного английским синологом. Сад-лабиринт имеет множество значений. Одно из них — это изменчивая, капризная, непредсказуемая судьба. Его тропинки, сходясь и расходясь, ведут человека или к новой жизни, или к случайной смерти.

Герой использует не одну, а все открывающиеся перед ним возможности. В одной главе романа он погибает. В другой опять возникает. В конце рассказа Альбер разъясняет Ю Цуну, что в каком-то из неисчислимых вариантов будущего — он его враг, а в каком-то — друг. Выпал тот вариант, где он и то и другое. Реальность становится похожей на игру в кости. Альбер раскрыл Ю Цуну сущность великого творения его предка, но Ю Цун вынужден убить его, чтобы выполнить задание.

В рассказе нет единого времени, а есть бесчисленные временные комбинации. Борхес допускает возможность переплетения, перекрещивания временных линий, и таким образом мир предстает огромным лабиринтом без конца и без начала. Рассказ «Сад расходящихся тропок» можно считать ключевым для творчества Борхеса.

Следует отметить одну важную вещь: Борхес был и остался поэтом-ультраистом. Это литературное направление, распространенное в двадцатые годы в латиноамериканской и испанской поэтических школах, провозгласило метафору основной целью поэзии. Ультраисты считали метафору не только краеугольным камнем всего поэтического процесса, по даже видели в ней самодовлеющую поэтическую ценность. Борхес никогда не отрекался от ультраистских экспериментов своей юности. Истинным поэтом оставался он и в своих прозаических вещах. Для «тотального поэтического эффекта» своих прозаических произведений, которого он добивался, подходила лишь малая форма объемом в две-три странички.

Писатель был убежден, что чем лаконичнее вещь, тем она совершенней. Магическому лаконизму Борхес научился, как ни странно, у Данте, автора «Божественной комедии», величайшего поэтического шедевра всех времен. Об этом нам поведал сам писатель в книге «Семь вечеров».

Борхес отмечает, что Данте нужно лишь мгновение, чтобы познакомить читателя со своим героем, которых у него великое множество. Персонаж оживает у Данте в одном слове, в одном действии. Его неповторимая, полная счастливых и трагических событий жизнь укладывается в несколько терцин. Главное же в том, что самый важный эпизод судьбы героя должен быть представлен как итог всей его жизни. Это открытие великого флорентийца Борхес использовал, создавая свои прозаические миниатюры.

Появлению Борхеса-прозаика сопутствовал трагический инцидент. В 1938 году, поднимаясь вверх по темной лестнице, уже тогда плохо видевший Борхес, разбил голову, ударившись об угол раскрытого окна и чуть было не умер от сепсиса. Проведенные в лихорадочном бреду три недели завершились сложной операцией. У Борхеса даже возникло опасение, что им вообще утрачена способность писать, и он решил проверить свои возможности в новом для него жанре рассказа. Правда, прозу, наряду со стихами, он писал и до этого трагического случая, но его первый прозаический сборник «История вечности», вышедший в 1936 году, купили всего 37 человек. Борхес даже хотел обойти их всех, чтобы поблагодарить. До всемирной славы было еще очень далеко.

Стихи Борхес писал всю жизнь, однако со временем прекратил их публиковать, хотя у знатоков и любителей поэзии они пользовались успехом. Борхес считал, что поэзия — очень ограниченная сфера деятельности. Аргентина — страна прозы. Поэзия там не особенно в чести. Не то, что Россия, где любители поэзии заполняли стадионы. В Аргентине стихи — это что-то личное, интимное, рассчитанное на узкий круг читателей. Борхес, наряду с эссе и рассказами неповторимого борхесовского колорита, продолжал писать стихи до конца жизни, но — в стол. Поэзия сливалась в его творчестве с прозой, как линия горизонта с землей.

Я, кстати, его поэзию плохо воспринимаю — возможно, из-за недоброкачественных переводов. Нравятся мне лишь его ранние стихи, написанные верлибром. Именно они запечатлели грустную красоту Буэнос-Айреса, неповторимую прелесть его древних переулков и старинных двориков с инкрустированными решетками и каменными колодцами, в которых устоялась зеленая вода.

Борхес не написал ни одного романа, зато виртуозно умел создавать мифы, превращавшиеся под его пером в реалии. Этот метод позволяет «малым» формам превзойти «большие». К тому же он мастерски использовал мистификации, создавая эссе, которые на самом деле были новеллами, и новеллы, обладавшие всеми атрибутами эссе.

Особое место в творчестве Борхеса занимают цитаты. В его произведениях цитата не только проверяет текст на прочность, но и ставит его под сомнение. Он цитировал, чтобы не писать, и писал, чтобы не цитировать. Изумительное мастерство позволяло ему с легкостью выходить за рамки своего времени и своей культуры. Он был интеллектуальным Дон Кихотом, странствующим по разным временам и эпохам. С особой остротой чувствовал Борхес время и считал, что каждый миг необыкновенно важен, ибо фиксирует переход из прошлого в будущее.

В произведениях Борхеса главными предметами изображения являются не конкретные события, а само искусство, не поэтический мир, а сама поэзия. Его мир — это гениальная квинтэссенция всегда новых и таинственных сочетаний, которые, слитые воедино, создают новые реалии в необъятном саду духовной жизни. Его феноменальные эрудиция и дар восприятия позволяли ему, слепому, видеть то, что скрыто от куцых взоров зрячих. Внутренние силы его души стремились к универсальности. Борхес видел мир как художник, воспринимал, как поэт, препарировал, как аналитик, анализировал, как историк. Этот светлый, ясный, вдумчивый дух, не подверженный страстям и влияниям, впитывал самое важное из того, что было близко его душе, но также из того, что, казалось бы, чуждо ему. Да, Борхес много брал из книг и священных текстов, но в горниле его духа все заимствованное преображалось и приобретало образность и краски, свойственные лишь Борхесу.

Он не только создавал мифы. Он сам был живым мифом. Великий слепой мудрец, получивший от Ариадны нить, позволяющую этому Гомеру свободно ориентироваться в книжном лабиринте огромной Национальной библиотеки, которой он заведовал. Именно Борхес — прототип образа слепого монастырского библиотекаря Хорхе из Бургоса в знаменитом романе Умберто Эко «Имя розы». Правда, Эко лишь пожимал плечами. Мол, ничего такого он не имел в виду. Просто для сюжета ему нужен был слепой хранитель библиотеки, «а слепой плюс библиотека — это Борхес».

Особого внимания заслуживает двойственность творчества Борхеса. С одной стороны, универсальное художественное сознание писателя, утонченный интеллектуализм, культурологические фантазии. С другой — апология действия, бесстрашия, безрассудной отваги. У Борхеса эти два начала не антагонистичны, а дополняют друг друга, ибо рассказы и эссе писателя объединяет стремление к познанию души человека, его воображения и воли, способности мыслить и потребности действовать. Наиболее ярко эта нераздельная двойственность выражена в двух программных рассказах: «Юг» и «Тайное чудо», где Борхес использовал одну и ту же литературную реминисценцию. Речь идет об идее представить как реальность галлюцинацию перед смертью.

В рассказе «Юг» некто Дальман, обычный интеллигент, библиотекарь, как сам Борхес, часто вспоминающий семейные предания о битвах прошлого века, коротающий время в затхлом кабинете, в жизни которого нет ничего, кроме обыденности, после тяжелой болезни едет отдыхать в пампу. На самом же деле, он, похоже, никуда не едет, а лишь грезит на операционном столе о поездке. Не то наяву, не то во сне Дальман оказывается втянут в конфликт с буйными гаучо. Один из них бросает ему нож. Дальман может уклониться от схватки, но он поднимает нож, твердо зная, что его убьют. И радостно идет на смерть, потому что гибель под открытым небом, в честном бою, с сохранением своей мужской гордости, будет для него освобождением, счастьем и праздником.

В рассказе «Тайное чудо» ситуация иная. В захваченной нацистами Праге гестапо арестовывает писателя Яромира Хладика, автора неоконченной драмы «Враги». Как еврея и либерала его приговаривают к расстрелу. За ночь до привидения приговора в исполнение, в кромешной тьме камеры, Хладик обратился к Богу: «Если я не одна из Твоих ошибок и повторений, если я существую на самом деле, то существую лишь, как автор „Врагов“. Чтобы окончить драму, которая будет оправданием мне и Тебе, прошу еще год. Ты, что владеешь временем и вечностью, дай мне этот год!»

Под утро той, последней в его жизни ночи Хладик заснул, и ему приснилось, что он блуждает в коридорах библиотеки Клементинума. «Библиотекарь в черных очках спросил его: „Что вы ищете?“ — „Бога“, — ответил Хладик. Библиотекарь сказал: „Бог находится в одной из букв, одной из страниц, одной из четырехсот тысяч книг библиотеки. Мои отцы и отцы моих отцов искали эту книгу; и я сам ослеп в поисках ее“. Он снял очки и Хладик увидел мертвые глаза. Какой-то читатель вошел, чтобы вернуть атлас. „Этот атлас бесполезен“, — сказал он и отдал книгу Хладику. Тот раскрыл наугад и увидел карту Индии. И, с неожиданной уверенностью, чувствуя, что земля уходит из-под ног, коснулся одной из маленьких букв. Раздался голос: „Время для твоей работы дано“». Здесь Хладик проснулся.

Когда его поставили к стенке — время остановилось. Солдаты замерли с пальцами на курках. Даже тень пчелы застыла в воздухе. Хладик получил возможность ровно год дописывать свою пьесу. Когда же он закончил работу — грянул залп. В реальном времени этот год длился одно мгновение.

То, что произошло с Дальманом, умирающим на операционном столе, и с Хладиком, ожидающим расстрела, не вызвано физическими страданиями. Их видения воплотили всего лишь тайную мечту героев, их выбор, осуществить который в реальной жизни им было не дано. Один, Хуан Дальман, выбирает мужественный поступок, отважное действие. Другой, Яромир Хладик, — творчество, фантазию, искусство.

Свою работу «Пьер Монар, автор „Дон Кихота“» сам Борхес расценивал как нечто среднее между эссе и рассказом. Однако мир Борхеса запечатлен в этом сочинении во всем блеске. Вымышленный персонаж Пьер Монар, художественно изображенный как реальная личность, пытается сочинить «Дон Кихота». Не второго «Дон Кихота», а именно «Дон Кихота». Разумеется, он не имел в виду механическое переписывание романа. Это никому не нужно. Его дерзкий замысел заключался в том, чтобы сочинить несколько страниц, которые слово в слово, строка к строке совпадали бы с текстом Сервантеса. Нет, он не намеревался стать вторым Сервантесом. Суть была в том, чтобы остаться Пьером Монаром и все же написать «Дон Кихота». И у Монара это получилось. Его текст и текст Сервантеса совпали полностью, но смысл, который выразили оба текста, оказался совершенно разным. Вокруг этого парадокса и построено все повествование.

Для Борхеса это была игра ума, и не более того, но именно из этого текста, сочиненного в подвале библиотеки в 1938 году, возникло впоследствии целое литературное направление.

В постмодернистском понимании этот рассказ доказывает, что новые тексты в принципе невозможны, поскольку все уже давно написано. Книг такое великое множество, что сочинять новые — бессмысленно. К тому же «Дон Кихот» реальнее Пьера Монара, которого вообще не существует. Это значит, что литература реальнее самого писателя. Поэтому не писатель пишет книги, а уже готовые книги из Универсальной библиотеки Клементинума подыскивают себе автора.

Представляя читателю нечто фантастическое и странное, Борхес обычно предлагает на выбор сразу несколько толкований («Сон Колдриджа», «Задача», «Лотерея в Вавилоне»), среди которых есть как рациональные, так и иррациональные. Приводит Борхес также мистические толкования текста, поскольку они эффектны и удивительно красивы.

В прозе Борхеса фантазия и реальность отражаются друг в друге, как в зеркалах, и незаметно сливаются, как ходы в лабиринте. Этот мастер — больше чем писатель. Он сам и есть литература. Его мир, неповторимо разнообразный, с гипнотизирующей стилистикой, учит не только понимать тексты, но еще и мыслить.

* * *

Хорхе Франсиско Исидоро Луис Борхес Асеведо — таково подлинное имя великого аргентинца, которым он никогда не пользовался в силу своего пристрастия к краткости, родился 24 августа 1899 года в Буэнос-Айресе, на родине знойного танго.

Его отец — адвокат и профессор психологии, мечтавший о литературной славе, имел испанские и ирландские корни. По линии матери — Леоноры Асеведо Суарес — он связан со знатным английским родом Хэзлем из графства Стаффордшир. Отец страдал тяжелой глазной болезнью, и сын надеялся, что хорошее зрение, как и голубой цвет глаз, он унаследовал от матери. Эта надежда, увы, не оправдалась.

Мать Хорхе Луиса происходила из семьи португальских маранов. Сам Борхес утверждал, что в нем течет баскская, андалузская, английская, еврейская, португальская и норманнская кровь. Смесь, что и говорить, взрывоопасная. В семье разговаривали на двух языках: испанском и английском. Читать и писать по-английски Джорджи — так его называли домашние — научился раньше, чем по-испански, — уже в четыре года, благодаря бабушке Фанни Хэзлем и английской гувернантке. Отец его собрал великолепную англоязычную библиотеку, где Джорджи провел большую часть детства. «Мне кажется, что я так из нее и не вышел», — писал он впоследствии. В девять лет Хорхе Луис перевел на испанский сказку Оскара Уайльда «Счастливый принц», причем перевод был настолько хорош, что его опубликовали в ведущей столичной газете «Еl Pais».

Сам Борхес так описал свое вступление в литературу: «С самого раннего детства, когда отца поразила слепота, в семье молча подразумевалось, что мне предстоит осуществить в литературе то, чего не сумел он». Находясь на смертном одре, отец попросил сына, тогда уже известного писателя, отредактировать и завершить его неоконченный роман. Борхес обещал, но сделать этого не смог. Ведь самая большая из написанных им вещей, рассказ «Конгресс», состояла всего из четырнадцати страниц.

Кто-то сказал, что детство поэта бывает или очень счастливым, или очень несчастным. Борхес не раз отмечал, что он был счастлив в родительском доме с ухоженным садом и книгами отца и предков. Семья Борхесов собирала книги из поколения в поколение.

Решив стать писателем, Борхес долго не знал, какому языку отдать предпочтение. Многие фразы в своих рассказах он сначала писал по-английски и уже потом переводил их на испанский. Решающим фактором стало то, что он видел испанские сны, а литература, по его убеждению, «управляется сновидениями».

Своего любимого «Дон Кихота» Борхес впервые прочел на английском. Позднее, когда он ознакомился с творением Сервантеса в подлиннике, то был разочарован. Перевод показался ему лучше оригинала.

В детстве Джорджи обожал бывать в зоопарке. Мальчик надолго замирал у клетки с тиграми. Его гипнотизировали их черно-желтые полосы. В старости слепой писатель мог различать только эти два цвета: черный и желтый.

В 1923 году отец дал сыну 300 песо на издание первой книги. Издателю удалось продать всего лишь двадцать семь экземпляров. Мать поэта восприняла эту новость с огромным воодушевлением: «Двадцать семь экземпляров! Джорджи, ты становишься знаменитым!»

В 1914 году семья Борхесов отправляется в Швейцарию, где Хорхе Луис сочиняет свои первые стихи и получает образование, в основном экстерном. Война надолго задержала семейство в Европе, и в Буэнос-Айрес Борхесы возвратились лишь в 1921 году. Вскоре Хорхе Луис выпускает две книги стихов и два сборника эссе, но они не приносят ему ни денег, ни славы. Все же один из критиков отметил, что этот автор блещет эрудицией, знанием философии и мастерски владеет словом. К тому же Борхес был полиглотом. Кроме испанского и английского, он прекрасно знал латынь, французский, итальянский, португальский и немецкий.

1930 год стал для писателя очень тяжелым. Он похоронил бабушку и отца. Теперь обеспечение семьи легло на его плечи, и он поступил сотрудником в столичную библиотеку имени Мигеля Кане, где проводил много времени в подвале книгохранилища, сочиняя свои тексты. С коллегами по работе, молодыми ребятами, интересовавшимися в основном футболом и женщинами, у него не было ничего общего. Впрочем, они добродушно относились к подслеповатому чудаку. Борхес и писатель были для них вещами несовместимыми. Однажды один из библиотекарей обнаружил в каком-то литературном журнале рассказ некоего Хорхе Луиса Борхеса. Его удивило полное совпадение имени, фамилии и года рождения автора с биографическими данными неприметного полуслепого человека, с которым он работал.

— Это ведь не ты, Хорхе, — спросил он удивленно.

— Ну, разумеется, не я, — ответил Борхес.

— Я так и думал, — сказал коллега и поспешил на футбольный матч.

Впоследствии годы своей работы в библиотеке (1937–1946) Борхес назвал «9 глубоко несчастных лет», хотя именно в это время появились его первые шедевры.

Как ни странно, этот человек-текст, всю жизнь занимавшийся необъятным миром литературы, был не чужд политике. Он был одним из самых непримиримых противников диктатуры Хуана Перона и открыто презирал его знаменитую супругу Эвиту, актрису второразрядных кабаре, возведенную диктатором в ранг «духовной матери нации».

После прихода к власти Хуана Перона в 1948 году Борхес был уволен из библиотеки, поскольку новому режиму не нравились его политические взгляды. Таким образом, Борхес оказался безработным и в этом статусе прожил до 1955 года, когда диктатура Перона была свергнута.

Тем не менее Борхес был в хороших отношениях с диктатором Чили генералом Аугусто Пиночетом, которого считал истинным джентльменом и уважал как энергичного противника коммунистической идеологии. Он без колебаний принял степень почетного доктора Чилийского университета в 1976 году, был принят в Лиме Пиночетом, вручившим ему орден Большого Креста, и пожал протянутую руку диктатора. Увы, это рукопожатие лишило Борхеса шансов на Нобелевскую премию. Всё готовы были либеральные шведские академики простить замечательному писателю, но только не злополучное рукопожатие. Борхес утверждал впоследствии, что он ничего не знал о кровавых расправах Пиночета с левой оппозицией. Не исключено. Ведь слепой писатель не читал газет, и у него не было ни радио, ни телевизора. Пиночет импонировал Борхесу прежде всего потому, что был противником Перона.

Впрочем, читателю все равно, каких политических взглядов придерживался Борхес, сколько у него было женщин и на каком языке он писал и говорил. С первых же страниц его книг испытываешь состояние какого-то гибельного восторга, как от скольжения в пропасть. Ощущение нереальности вызывает головокружение и желание продвигаться вперед на ощупь, как по неосвещенным ступенькам. В двадцатом веке я знаю лишь одного писателя, которого можно сравнить с Борхесом. Это Кафка.

Что же касается личной жизни Борхеса, то она во многом остается загадкой. Всю жизнь его окружали женщины: подруги, секретарши, приятельницы, поклонницы. Он был влюбчив, подруг у него было гораздо больше, чем друзей. Биографы насчитали у Борхеса свыше двадцати серьезных любовных увлечений.

Одна из его избранниц, 23-летняя красавица Эстель Канто, с которой у него начался роман в 1944 году, была девушкой не только красивой, но и всесторонне образованной, писала стихи. Ей Борхес посвятил один из лучших своих рассказов «Алеф». Борхес влюбился, как говорят гаучо, «по рукоять кинжала» и сделал своей избраннице официальное предложение. Эстель не ответила отказом, но предложила ему некоторое время пожить гражданским браком. Это было разумно, потому что в католической Аргентине запрещены разводы. Но Борхес пришел от этого предложения в ужас, в результате чего в 1952 году Эстель его оставила, а он попал в кабинет психоаналитика.

Следует упомянуть, что в Женеве, когда Хорхе Луису было 19 лет, отец, озаботившись сексуальным воспитанием сына, послал его к проституткам, услугами которых, по всей вероятности, пользовался сам. Парень так переволновался, что у него ничего не вышло, но вот рубец от этого эпизода остался на всю жизнь. Возможно, сказались также пуританское воспитание и холодная английская кровь. Во всяком случае, судя по его произведениям, женщины не играли важной роли в его жизни. Главной и самой любимой из них была его мать Донья Элеонора, с которой он жил до самой ее смерти в 1975 году. В последние годы ее жизни их принимали за брата и сестру. Старость стирает различия.

После смерти матери ее место заняла Мария Кодама. Еще девушкой во время учебы в университете она восторженно слушала лекции Борхеса, потом была его секретарем. Мария Кодама, которая была почти на сорок лет младше писателя, стала его глазами, писала под его диктовку письма, читала ему книги, вела хозяйство. С этой женщиной в жизни Борхеса появились серьезные и глубокие отношения. С Марией писатель узнал, по-видимому, впервые, что такое настоящее счастье.

Мировая слава пришла к Борхесу поздно, в 60-е годы, когда его стали переводить на иностранные языки. К концу жизни он был увешан наградами, как рождественская елка игрушками. Ему присудили целый ряд международных премий. Он удостоился высших орденов Италии, Франции, Перу, Чили, Исландии, ФРГ, в том числе ордена Британской империи и ордена Почетного легиона. Кроме того, его избирают почетным доктором ведущие университеты мира. Но вся эта мишура была дарована ему слишком поздно. Что ему в ней, если к 55 годам он совсем ослеп.

Упреком и слезой не опорочу

Тот высший смысл и тот сарказм глубокий,

С каким неподражаемые боги

Доверили мне книги вместе с ночью.

(Х. Л. Борхес)

И что ему все награды, если самой главной он так и не получил. Никому не показывая своего разочарования, он последние двадцать лет жизни с замиранием сердца встречал в октябре известие о том, что ему опять не присудили Нобелевскую премию. Но, как и Набоков, он делал все, чтобы выглядеть опытным игроком, которого не волнует проигрыш.

Когда в конце 1985 года у Борхеса обнаружили рак печени, он решил умереть в Женеве — городе, где прошла его юность. 14 июня 1986 года писатель скончался на руках Марии Кодамы и удостоился вечного упокоения на древнем женевском кладбище Королей.

Последние слова

Томас Mop

Томас Мор, автор знаменитой «Утопии», светоч своей эпохи, блестящий знаток античной философии и литературы, выдающийся правовед, видный богослов, талантливый поэт и писатель, оригинальный мыслитель. Удивительно, что в жестокий XVI век; возвышенные увлечения и утонченные занятия Мора не только не вредили, но даже способствовали его головокружительной карьере, приносили деньги, новые владения и титулы. Правда, лишь до поры до времени.

Томас Мор долгие годы был доверенным лицом короля Генриха VIII, и он мог бы считаться его другом, если бы у столь одиозной личности вообще были друзья. Диккенс без всяких оговорок назвал его одним из величайших злодеев, когда-либо живших на белом свете. Историки не оспаривали этой оценки.

Томас Мор дважды был канцлером Англии, но когда Генрих VIII потребовал, чтобы он принес ему присягу как главе англиканской церкви, Мор отказался. Истинный католик, он признавал в церковных делах лишь авторитет папы и считал, что король никак не может быть главой церкви. За это его обвинили в государственной измене, пытали, заключили в Тауэр и приговорили к смертной казни. Подписанный королем смертный приговор предусматривал следующий ритуал:

«Влачить его из Тауэра по земле через все лондонское Сити в Тайбери, там повесить его так, чтобы он замучился до полусмерти, снять с петли, пока он еще не умер, отрезать половые органы, вспороть живот, вырвать и сжечь все внутренности. Затем четвертовать его и прибить по одной четверти тела над четырьмя воротами Сити, а голову выставить на лондонском мосту». Спустя много лет в архивах был найден оригинал этого замечательного документа, написанный рукой Генриха VIII. Сразу после приговора Томас Мор простился сыном и дочерью, которые рыдали так, что не могли сдержать слез даже тюремщики.

Рано утром 6 июля 1536 года в Тауэр явился друг Мора Томас Поп, секретарь канцелярского суда.

— Вы будете казнены сегодня в 9 утра, и король соизволил заменить вам мученическую казнь простым отсечением головы, — сказал он со слезами на глазах.

— Поблагодарите от моего имени Его Величество за оказанную милость, — ответил Мор с выразительной усмешкой.

Было ранее утро. По небу медленно скользили серебристые облака, и ему казалось, что они провожают его в последний путь. Мор спокойно шел мимо людской толпы, собравшейся полюбоваться редким зрелищем. Лицо его было спокойным. Невыразимой благостностью веяло от всего его облика. Он не чувствовал страха, ибо уже перешел грань, отделяющую жизнь от смерти. Мучительные допросы и тюрьма подорвали его здоровье. Он исхудал. Мучительно ныли ноги, и каждый шаг давался с трудом. Он часто останавливался передохнуть, и тюремщики не торопили его. В его серых глазах светилась необычайная ясность и сила духа. Даже чувство юмора сумел он сохранить в самые страшные минуты. Подойдя к эшафоту, сказал коменданту Тауэра: «Прошу вас, помогите мне подняться, а уж вниз меня как-нибудь спустят без вашей помощи». И уже положив голову на плаху, попросил палача: «Еще секунду, г-н палач. Я только уберу бороду. Ее не надо рубить. Она ведь не совершала государственной измены».

Это были его последние слова.

Оскар Уайльд

Оскар Уайльд — один из самых парадоксальных умов в истории искусства. Всю жизнь он эпатировал общество, в котором жил, издевался над его моралью, привычками, принципами. Все тривиальное его раздражало, все безобразное отталкивало. Он не знал горя, не ведал страдания. Был эталоном элегантности и безупречного вкуса для всей Англии. Люди приезжали издалека, чтобы посмотреть, как он прогуливается по Пикадилли в безупречном костюме с цветком подсолнуха в петлице. Высший свет Лондона был от него без ума. Все повторяли его остроты, восхищались изумительными комедиями, заучивали наизусть целые страницы из «Дориана Грея». Единственное прибежище от пошлости, скуки и ущербности жизни он видел в искусстве (это слово всегда писал с заглавной буквы).

Он скрывался от скверны повседневности в созданном им стерильном мире, который населил утонченными героями своих произведений, такими же эстетами, как он сам. Свои вещи он отделывал с искусством ювелира, украшал фразами, вспыхивавшими самоцветами изумительной красоты, расцвечивал дивными афоризмами, неожиданными сравнениями, парадоксальными мыслями. Свой талант он ценил очень высоко. Как-то его попросили составить список из ста лучших книг. «Это невозможно, — пожал он плечами, — я ведь написал только пять».

В Лондоне у входа в его дом стоял нищий с протянутой рукой, в грязных жалких лохмотьях. Уайльд страдал от этого зрелища. Он заказал этому бедолаге костюм из дорогой ткани, мелом сам наметил места, где должны быть прорехи. С тех пор под его окнами клянчил милостыню нищий в живописном дорогом рубище. Эстетическое чувство Уайльда было удовлетворено. «Даже бедность должна быть красивой», — сказал он по этому поводу.

А вот не менее красочный эпизод. Оскар Уайльд обожал стихи Поля Верлена и даже специально приехал в Париж, чтобы с ним встретиться. К сожалению, Верлен, недавно расставшийся с Рембо, был не в лучшей форме. Уайльд был уверен, что встретит утонченного лирика, а увидел безобразного алкаша, разговаривавшего на каком-то чудовищном жаргоне. К тому же поэт давно не мылся, и от неприятного запаха Уайльда передернуло от отвращения.

— Я Оскар Уайльд, — представился он.

Верлен посмотрел на него мутными глазами и произнес:

— А я Рим периода упадка.

И Уайльд не выдержал. С криком: «Я не могу! Не могу!» он выбежал из таверны на свежий воздух. Больше Уайльд и Верлен никогда не встречались.

А потом произошла катастрофа. За «безнравственное поведение» (иными словами, за гомосексуализм, который в современной Англии в таком почете) он был приговорен к двум годам заключения. Надо было хлебнуть каторги, сбить в кровь руки на тяжелых работах, потерять все, что имел, — жену, детей, состояние, большинство друзей, стать изгоем общества, чтобы понять простую истину: мир чудовищно жесток и несправедлив.

Выйдя из тюрьмы с подорванным здоровьем и разбитым сердцем, он уехал во Францию, где спустя три года умер на руках у друзей.

Умирал он тяжело от гуммозного менингита в жалкой третьесортной гостинице. Двое самых близких друзей были рядом. Приглашенный ими врач, осмотрев больного, покачал головой. Не было никакой надежды. Несколько раз Уайльд терял сознание. Душа медленно и неохотно покидала тело. Вдруг он открыл глаза и с усмешкой, которую друзья помнили до конца жизни, сказал: «Меня убивают эти безвкусные желтые обои. Я хочу уйти отсюда». Это были его последние слова. По телу пробежала дрожь от смертного холода, и все было кончено.

А вот несколько его блестящих афоризмов.

Все мы в сточной канаве, но некоторые из нас смотрят на звезды.

Только поверхностные люди не судят по внешности.

У каждого праведника есть прошлое, а у каждого грешника есть будущее.

Совесть официальное название трусости.

Понятия добра и зла доступны лишь тем, кто лишен остальных понятий.

Мужчина может быть счастлив с любой женщиной при условии, что он ее не любит.

Мужчина всегда хочет быть первой любовью женщины, а женщина мечтает быть последней любовью мужчины.

Когда я был молод, то считал, что деньги самое главное в жизни, теперь, когда я стар, я знаю, что так оно и есть.

Калейдоскоп памяти

Черновицкая весна

О память сердца! Ты сильней

Рассудка памяти печальной.

К. Н. Батюшков

Лев Толстой помнил, как его пеленали. Он так и не смог забыть ощущение беспомощности, которое при этом испытывал. Вообще-то дети обычно начинают закреплять в памяти окружающий мир годам к четырем. Я же помню себя с трех лет.

Хорошо помню, как мы с бабушкой ехали поездом по бесконечным степным просторам. Тяжелое солнце медленно уходило к горизонту. Крепчал терпкий ветер, пропитанный запахом полыни. Исчез ставший уже привычным монотонный ландшафт, и степь стала выглядеть так, словно огненный смерч пронесся здесь, уничтожая все на своем пути. Всюду виднелись разбитые, завалившиеся набок машины, остовы сожженных танков, развороченные пушки. Меня особенно поразило застрявшее в земле крыло самолета с большой красной звездой.

— Дуга курская… Ох, народу побило… Мертвый на мертвом, — вздохнула бабушка. — Кто же такое выдержит? Какой народ?

Бабушка просто размышляла вслух. Я ведь не мог понять тогда, что она имеет в виду. Но я уже знал, что такое война. Знал, что на войне убили моего папу.

В переполненной теплушке смрад и полумрак. Мы сидим у раскрытых дверей. Здесь легче дышится. Вдруг рядом возникает рыхлый человек с неопрятными, тронутыми сединой волосами. Выцветший френч сидит на нем плотно, как кожура на банане. Но больше всего меня поражает его лицо. Один глаз косит и смотрит в сторону. Второй неподвижно глядит прямо перед собой, не мигая. Он стоит так близко от меня, что я чувствую запах перегара.

— Сучара жидовская, — кричит он кому-то в углу, захлебываясь словами.

— Отсиделся, гад, в Ташкенте… Братан Васька… Мы с ним в окопе одном… Котелок с кашей на двоих… Тут как рванет… Башку Васеньке напрочь снесло… Лежит головка брательника с ложкой в зубах. А ети жидяры…

Мужчина, сидевший в углу, встал, оказавшись неожиданно высокого роста, шагнул вперед — и я услышал короткий сухой звук. Человек во френче упал.

— Бей жида! — раздался чей-то вопль, и началась свалка. Я испугался и заплакал. Бабушка взяла меня на руки. Что было дальше — стерлось из моей памяти. Осталось только ощущение, что произошло что-то нехорошее и злое.

Моя бабушка умерла в Израиле в 1968 году и похоронена на хулонском кладбище. Тогда я и узнал финал этой истории. После похорон ко мне подошел седой человек с печальными глазами.

— Вы, конечно, Володя? — спросил он. И, не дожидаясь ответа, представился: — Семен Аронович Вайнер. Это ведь вы ехали с бабушкой в поезде из Актюбинска на Украину в 1945 году?

— Ну, да. Только я был еще совсем маленьким.

— Вы, конечно, не можете этого помнить, — продолжал он, — но ваша бабушка Мария Иосифовна спасла мне жизнь.

— Кое-что помню, — сказал я. — Помню, как вы ударили кого-то. А вот что было дальше — начисто забыл.

— Погромщики кинулись меня избивать, хотели вышвырнуть из вагона. И тогда ваша бабушка покрыла их таким матом, что они обалдели.

— Она долго жила в Одессе, — сказал я.

— Тогда понятно, — усмехнулся Семен Аронович. — Но спасло меня не ее знание ненормативной лексики. И даже не то, что она держала вас на руках. Их поразило несоответствие. Круглое лицо пожилой русской женщины. Голубые глаза. Светлые волосы. И вдруг — такой лексикон. Они бы никогда не поверили, что она — еврейка. «Ну, бабка, ты даешь», — сказал кто-то, и все облегченно засмеялись. Им расхотелось убивать. Смех и убийство — вещи несовместимые.

Семен Аронович попрощался и ушел, прямой и спокойный.

* * *

Из эвакуации мы с бабушкой возвращались не в Самару, где жили до войны, а в Черновцы — исторический центр Буковины. Там моя мать и отчим получили работу. Мой отец — военный врач — был убит в конце сорок первого. Фугасная бомба угодила в полевой госпиталь. Погибли все — и раненые, и медицинский персонал.

Бабушка рассказывала, что у отца была горячая кровь и доброе сердце. Он обожал женщин, что приводило мою мать в отчаяние. Отец ее любил и искренне раскаивался в своих прегрешениях, но при каждом удобном случае повторял их снова без малейшего зазрения совести. Вместе с тем был он великодушен, правдив и предан своим друзьям. Эмоциональная горячность сочеталась в нем с полным равнодушием к материальным благам.

Моя мать — тоже врач — была эвакуирована в казахский город Актюбинск вместе с больницей, в которой работала. Там она в самом конце войны познакомилась с польским евреем и вышла за него замуж.

Мой отчим — магистр Варшавского университета по философии и праву, отлично разбирался не только в философии, но и в политике. Гитлера он считал исчадием ада, а Сталина величайшим злодеем в истории. Убегая от сатрапов Гитлера, он оказался в сталинской империи. Поскольку хрен редьки не слаще, то, по его разумению, для того, чтобы уцелеть, нужно было превратиться в хамелеона, что он и сделал. Женившись в Актюбинске на моей матери, он сразу после войны потихоньку перебрался в Черновцы, где устроился на керамический завод начальником планового отдела, — типично еврейская должность в те времена.

В 1946 году, когда бывшие польские граждане косяком репатриировались в ставшую коммунистической Польшу, отчим не осмелился подать документы в ОВИР, опасаясь, что это будет расценено как нелояльность в отношении режима.

Лишь в 1962 году наша семья получила разрешение на выезд в Варшаву по личной просьбе президента Польской академии наук Тадеуша Катарбинского, не забывшего моего отчима — одного из лучших своих студентов.

Отчим — человек холодный и замкнутый — отличался безупречной вежливостью и галантностью — качествами, которые обеспечили порабощенной Польше сочувствие всего мира. Мы не были близки, но я всегда помнил, что когда однажды попал в беду, то он протянул мне руку помощи легко и естественно.

В детстве он иногда рассказывал мне похожие на притчи короткие истории. Вот одна из них: «В зеркальный зал забежала злая собака и увидела сотни ощерившихся злых собак. Потом забежала добрая собака и поняла, что мир населяют добрые собаки. Отсюда мораль: ты такой, каким ты видишь мир».

Никаких разговоров о политике он не вел, но его замечания поражали остротой ума и свидетельствовали о привычке к логическому мышлению.

От него, например, я узнал, что орудие, карающее зло, не всегда является благом и что Советский Союз выиграл войну потому, что русские боялись Сталина больше чем Гитлера.

Как-то раз, увидев, что я читаю книгу по астрономии, он сказал:

— Не забивай свои мозги ерундой. Вселенная бесконечна, а что не имеет конца, не имеет и смысла. Так зачем тратить время на бессмысленные вещи?

А однажды я услышал от него, что развитие цивилизации опережает развитие культуры и ведет народы к одичанию и гибели. Эта фраза поразила меня, и я тут же спросил:

— А что такое цивилизация?

Он коротко ответил: — Технический прогресс.

И тогда я задал вопрос, который интересует каждого:

— Существует ли Бог?

Он пожал плечами и серьезно ответил:

— Если и существует, то Он вне времени и пространства, а значит, для нас непостижим.

Я тогда не понял его. Не уверен, что понимаю и сейчас.

* * *

Черновцы называли еврейским городом.

Даже теперь, много лет спустя, мне требуется всего лишь незначительное усилие памяти, чтобы вновь увидеть перед собой его дома и улицы, ощутить их странное обаяние и теплоту нагревшегося за день асфальта.

С тех пор где я только не побывал, но всюду меня, как фата-моргана, сопровождал его зыбкий и, несомненно, давно изменившийся облик.

Когда же развалилась империя и появилась наконец возможность съездить в Черновцы, то я ею не воспользовался. Бродский был прав, когда сказал, что на место первой любви не возвращаются. А моя первая любовь все еще ходит по черновицким улицам. При мысли, что я могу встретить ту, которая когда-то была для меня самым прекрасным существом на свете, в облике ковыляющей куда-то старушки, мной овладевала черная меланхолия.

Я ведь с особой отчетливостью, так, словно это было вчера, помню зимний вечер, бесшумно падающий снег и ее приблизившееся, странно побледневшее лицо…

К тому же евреев в Черновцах почти не осталось, а вместе с ними исчез и неповторимый, присущий только этому городу колорит — тот самый «особенный еврейско-русский воздух», о котором с такой щемящей ностальгией писал когда-то поэт Довид Кнут.

— Евреи, — говорил Заратустра, — маленький народ, но в каждом конкретном месте их много.

По отношению к Черновцам это верно. Евреи не только жили в этом городе, начиная с XIV века, но иногда даже составляли в нем большинство.

Во времена помрачения духа — а их было великое множество — убийственные бури обрушивались и на маленькую общину черновицких евреев. Их лишали гражданских прав, изгоняли, грабили, насильственно крестили, обвиняли в отравлении колодцев, в ритуальных убийствах.

Но чем сильнее теснила евреев ненависть, тем сплоченнее и сердечнее становилась их семейная и духовная жизнь. Как дерево за землю, держались они за свой город. Они основывали здесь промышленные предприятия и банки, открывали артели и мастерские, преподавали в школах и университете, спонсировали культурные мероприятия. И они всегда прекрасно уживались с другими этническими группами, отношения с которыми строились на основе толерантности и взаимного уважения.

К началу самой невероятной и истребительной из всех войн, преобразившей мир и уничтожившей треть еврейского народа, в Черновцах проживало около пятидесяти тысяч евреев.

В июне 1940 года Советский Союз, пожиная плоды пакта Риббентроп — Молотов, аннексировал Черновцы вместе с Бессарабией и Буковиной. Начались аресты еврейских предпринимателей и интеллигентов. Большинство еврейских культурных и общественных учреждений было закрыто. Но все это оказались лишь цветики. Трагические события развивались стремительно в то ужасное время.

Уже через год — 30 июня 1941 года — Красная армия оставила город, и его заняли румынские и немецкие войска. Вся Бессарабия и Буковина с Черновцами были переданы Гитлером Румынии — верной союзнице Третьего рейха.

Конечно, Гитлер был главным игроком в кровавой мировой драме, но не следует недооценивать и роль его верного вассала, маршала и кондукэтора (румынский аналог фюрера) Румынии Иона Антонеску.

Каждая диктатура выражает какую-либо идею. Но любая идея по форме и содержанию уподобляется тому человеку, который ее осуществляет. И если фанатичный и импульсивный Гитлер был Савонаролой расовой теории, то сухой и сдержанный румынский диктатор являлся ее расчетливым прорабом.

Антонеску гордился своей арийской внешностью. Высокий рост, суровый лоб, классической чеканки профиль, властный изгиб тонких, словно резцом вырезанных губ. Похожий на местечкового еврея Гитлер почувствовал нечто вроде зависти, когда встретился с ним впервые, что, впрочем, не помешало глубокой симпатии, которую фюрер до конца испытывал к своему румынскому союзнику.

Румыны, как известно, считают себя потомками римлян на том основании, что в первом веке новой эры Дакия — так тогда называлась территория нынешней Румынии — была завоевана легионами Марка Ульпия Траяна, ставшего впоследствии императором. Его легионеры получили в награду завоеванные земли и постепенно смешались с местными жителями. Поэтому Траян и сегодня одно из самых популярных в Румынии имен. Римская историография считала Траяна образцом полководца и государственного деятеля. Всех последующих императоров римский сенат напутствовал словами: «Felicior Augusto, melior Traiano» (Будь счастливее Августа и лучше Траяна).

Антонеску видел себя в мечтах румынским Траяном и стремился к созданию великой Румынии, безупречной в расовом отношении.

«Я вернул нам Бессарабию и Трансильванию, но я ничего не достигну, если не очищу румынскую нацию. Не границы, а однородность и чистота расы дают силу народу — такова моя высшая цель». Это свое заявление диктатор превратил в руководство к действию.

«Кондукэтор» даже не обсуждал с Гитлером еврейский вопрос. В этом не было необходимости. Он лишь переслал фюреру утвержденный им план поэтапной ликвидации евреев по всей Румынии.

Первыми «пошли под топор» евреи Бессарабии. В июле-августе 1941 года румынский «специальный эшелон» уничтожил, правда с помощью подразделений вермахта, свыше 150 тысяч евреев.

Это тогда Геббельс записал в дневнике: «Сегодня фюрер сказал: — Что касается еврейской проблемы, то такой человек, как Антонеску, поступает гораздо решительнее, чем это делали мы до сих пор».

Неофиты, как известно, часто превосходят в рвении своих учителей.

Впрочем, ненависть Антонеску к евреям труднообъяснима. В 1925 году, будучи военным атташе Румынии в Париже, он женился на французской еврейке и прожил с ней в любви и согласии восемь лет. В то время его трудно было заподозрить в юдофобии.

6 августа 1941 года «кондукэтор» был награжден немецким рыцарским Железным крестом, который Гитлер лично прикрепил к его мундиру. Вскоре после этого настала очередь черновицких евреев.

10 октября 1941 года Антонеску отдал устный приказ о депортации еврейского населения Черновиц в концентрационные лагеря, поспешно созданные в Транснистрии. Уже 12 октября, в праздник Суккот, туда была отправлена первая партия из шести тысяч евреев, среди которых выделялась большая группа садогорских хасидов во главе с цадиком Ахароном бен Менахемом Нахумом. Они прошли по городу в скорбном молчании, неся перед собой свитки Торы.

Почти никто из них не остался в живых. Румынские власти приказали в течение целого месяца перебрасывать этих обреченных людей с места на место, чтобы большинство из них остались на дороге смерти. Тех, кто не мог идти, охранники тут же пристреливали. Немногие добрались до Транснистрии, но и те вскоре умерли, не выдержав нечеловеческих условий жизни.

Подведем итог: с октября по ноябрь 1941 года из Черновиц были депортированы 28 тысяч 390 евреев. Почти все они погибли.

Около 20 тысяч евреев все еще оставались в городе и уже ни на что не надеялись, как вдруг произошло чудо. Депортации прекратились. Все они получили право на жизнь благодаря усилиям черновицкого мэра Траяна Поповича.

Он жил в доме номер 6 на улице Заньковецкой, по которой я проходил десятки раз. Но я ничего не знал тогда об этом человеке. В те времена на этом доме не было, да и не могло быть мемориальной доски. Она появилась лишь в 2008 году.

По-видимому, ничего не знал о деяниях Траяна Поповича и Стивен Спилберг. Если бы знал, то не исключено, что снял бы фильм именно о нем, а не о Шиндлере. Оскар Шиндлер, снискавший всемирную славу благодаря фильму Спилберга, спас 1400 евреев, за что ему и честь, и хвала.

Но ведь Траяну Поповичу обязаны жизнью двадцать тысяч человек, а о нем мало кто знает. У истории просто не хватает времени, чтобы воздать каждому по справедливости.

Нельзя сказать, чтобы совсем уж был забыт «румынский Шиндлер». Он включен в список праведников мира сего. Его деяния увековечены в иерусалимском музее «Яд ва-Шем». Памятник ему возвышается в Тель-Авиве. Тем не менее его имя почти неизвестно на Западе. Да и в самой Румынии о нем предпочитают не вспоминать.

Траян Попович родился в 1892 году в небольшом румынском селе на Буковине, в семье мелкого ремесленника. Дела шли неплохо, и семья переселилась в Черновцы, где жила в достатке. Попович окончил сначала гимназию, а затем факультет права Черновицкого университета.

С началом Первой мировой войны он добровольцем вступил в румынскую армию, где одно время служил под командованием капитана Иона Антонеску. Будущий диктатор по достоинству оценил и ровный спокойный характер Поповича, и его моральную силу, которая выше политической, ибо обращена к душе человека.

Он не забыл о нем, и когда Румыния вновь обрела Буковину, предложил Поповичу должность мэра Черновиц. После некоторого колебания — Попович отнюдь не рвался служить фашистскому режиму — он согласился.

— Когда зло сгущается до предела, должен ведь кто-то творить добро, иначе жизнь станет совсем невыносимой, — сказал он одному из друзей.

Во все времена будут существовать люди с неукротимой душой, которые не позволят запугать себя руганью и угрозами и останутся непоколебимыми в своих убеждениях. Услышав призыв своей совести, они, подобно рыцарю из Ламанчи, выступят против зла с открытым забралом, с копьем наперевес, невзирая на то, что в безумные времена это смертельно опасно. Они будут до конца защищать обреченное дело, доказывая рьяным фанатикам, что нельзя уничтожать людей за их происхождение, ибо все люди равны перед. Господом. Жаль только, что таких праведников считанные единицы во все времена.

Траян Попович понимал, что у него почти нет шансов на успех, но он не уклонился от борьбы и, что самое удивительное, одержал победу без общественной поддержки и рычагов влияния. Правда, он обладал особым даром убеждения, и те, кто имел с ним дело, неизбежно попадали под его обаяние.

Вскоре после назначения Поповича мэром губернатор региона генерал Калотеску приказал ему создать в Черновцах гетто для евреев. Попович отказался, заявив, что не допустит, чтобы часть вверенного ему населения была помещена за колючую проволоку.

Но вот пришел приказ Антонеску о депортации черновицких евреев в лагеря Транснистрии. На этот раз мнения мэра никто не спрашивал. Депортация набирала темпы. Необходимо было спешить, чтобы остановить уже запущенную машину смерти. Попович сумел этого добиться, но высокой ценой. Здоровье его было подорвано, и он умер вскоре после окончания войны, успев написать разрозненные записки о пережитом, названные им «Моя исповедь». Они никогда не публиковались, а между тем этот ценнейший документ эпохи не заслуживает забвения, и я привожу его здесь с небольшими сокращениями.

* * *

«Как в старинных храмах, где двери всегда были открыты для всех страждущих и обездоленных, где они черпали надежду, дающую мужество жить, где еще признавали их право на хлеб, черновицкая мэрия по моему приказу принимала все просьбы и обращения евреев.

В правительственной прессе, контролируемой министерством пропаганды, регулярно появлялись гнусные нападки на меня. Меня называли „жидовствующим мэром“, а черновицких евреев издевательски именовали „народом Траяна“.

Я же руководствовался не только этическими соображениями, но и надеждой на то, что среди этого урагана страстей мне удастся создать нечто вроде морального оплота для порядочных людей, который в будущем станет доказательством того, что далеко не все румыны были проводниками зла.

Понятно, что моя моральная позиция не способствовала налаживанию гармоничных отношений с губернатором края генералом Калотеску. Характер его обязанностей был таков, что он далеко не всегда мог руководствоваться этическими соображениями. Однажды, когда я в очередной раз просил его приструнить хотя бы немного энтузиазм военных властей, он резко оборвал меня. Я вспылил и заявил, что готов подать в отставку немедленно. Наступило тяжелое молчание. Я был напряжен, как струна, и ко всему готов. Наконец, губернатор, не глядя на меня, произнес:

— Повремените с отставкой, господин Попович. Я ценю вашу работу. Если вы покинете меня, то я останусь совсем один среди фанатично настроенных людей. Думаю, что никто не сможет заменить вас.

— Я остаюсь, господин губернатор, — сказал я. — Но лишь потому, что не могу бросить тех, для кого являюсь единственной надеждой.

Губернатор молча наклонил голову.

Мне показалось, что он отныне с большим пониманием станет относиться к мой позиции, и я ушел спокойный.

Но вот 10 октября меня вызвали на чрезвычайное совещание к губернатору. В кабинете находились также генерал Топор и полковник генерального штаба Петреску. Нас было четверо. Я помню каждую деталь той невероятно драматической сцены, словно все это было вчера.

Губернатор заявил, что решение о депортации всех черновицких евреев уже принято самим маршалом, и возражать бесполезно. Мне показалось, что мое сердце превратилось в камень.

— Господин губернатор, — с трудом произнес я. — До чего мы дошли!

— Что я могу сделать? — ответил Калотеску. — Это приказ маршала, и вы видите здесь представителей генерального штаба, которым поручено проследить за его выполнением.

Я взял слово и стал говорить. Я обратил внимание губернатора на то, что он персонально будет нести ответственность перед историей за все, что произойдет. Я говорил об ущербе для нашей репутации на международной арене, о проблемах, с которыми столкнется Румыния на мирных конференциях. Я не жалел красок, чтобы охарактеризовать преступную аморальность готовящихся мер. Говорил о культуре и человечности, о варварстве и жестокости, о преступлениях и позоре. Повернувшись к губернатору, я сказал, глядя ему в глаза:

— Господин губернатор, французская революция, которая дала человечеству права и свободы, забрала 11 800 жертв, а вы находитесь в шаге от того, чтобы отправить на смерть 50 тысяч людей.

Указав на генерала Топора и полковника Петреску, я произнес:

— Эти господа выйдут сухими из воды после того, что совершат. А вы как губернатор ответите за все лично. Ведь у вас не будет даже письменного распоряжения маршала, чтобы на него сослаться. Но у вас есть еще время. Поговорите с маршалом и попросите его отложить эти драконовские меры хотя бы до весны.

Меня слушали в тяжелом молчании. Все сидели неподвижно, как статуи.

Наконец губернатор заговорил, но я не почувствовал уверенности в его голосе:

— Господин Попович, признаюсь, что испытываю те же опасения, что и вы. Тем не менее эти господа прибыли сюда для надзора за выполнением приказа. Я должен думать также и об этом.

Тут встал полковник Петреску и обратился ко мне:

— Господин мэр, — произнес он с иронической усмешкой, — кто будет писать историю — еврейские негодяи? Я приехал, чтобы выполоть из огорода сорняки, а вы хотите мне воспрепятствовать?

— Господин полковник, — резко ответил я, — уж позвольте мне самому полоть свой огород. А историю будут писать не евреи. Она не принадлежит им. Ее будут писать историки всего мира.

— Я обдумаю ситуацию, — устало сказал губернатор и отпустил нас жестом руки.

Я вернулся в ратушу, где в моем кабинете уже находились руководители еврейской общины. Никогда не забуду, как они на меня смотрели. Они ждали чуда, благой вести.

А что я мог сказать им? Уже полным ходом шла подготовка к загрузке евреев в специальные вагоны…

Медлить было нельзя, и я отправился в Бухарест.

В приемной маршала меня встретил молодой секретарь с жуликоватыми глазами.

— Садитесь, господин мэр, — указал он на кресло. — Кондукэтор примет вас через десять минут.

Когда я вошел в кабинет Антонеску, он что-то писал.

— Подожди, Траян, я сейчас кончу, — произнес маршал, не поднимая головы.

Против этого нечего было возразить, и я молча ждал. Наконец он отложил ручку и сурово посмотрел на меня.

— Давно не виделись, — сказал он, — но ты совсем не изменился. Все воюешь с ветряными мельницами? Я ведь помню, что томик Сервантеса всегда был с тобой. И не надоело тебе?

— Не надоело, господин маршал.

— Я читал твою докладную. Ты просишь прекратить депортацию евреев из Черновиц по экономическим соображениям. Не слишком ли многого ты хочешь?

— Весь неконструктивный еврейский элемент уже выдворен из Черновиц, — сказал я. — Евреи, которые еще остались, обладают профессиями, жизненно необходимыми для благополучия города. Ассенизаторы, например. Без них город потонет в дерьме.

— Да уж, без ассенизаторов все мы потонем в дерьме, — усмехнулся маршал. Он встал и прошелся по кабинету. Я тоже встал. — Ну что ж, Траян, — сказал он после затянувшейся паузы, — поскольку возможность получения тобой взятки от евреев приходится исключить, я выполню твою просьбу. И знаешь почему?

— Потому что это справедливо.

— Потому что Румынии нужны не только такие ассенизаторы, как я, но и такие чертовы идеалисты, как ты».

Маршал Антонеску разрешил оставить в Черновцах двадцать тысяч евреев, которые благополучно дожили до конца войны. Те из них, которые еще живы, хранят благодарную память о своем спасителе.

Осталось сказать несколько слов о судьбе Антонеску. 24 марта 1944 года советские войска вступили на территорию Румынии. Германо-румынские дивизии, сконцентрированные на ясско-кишиневском направлении, были разгромлены. В Румынии началось антифашистское восстание.

23 августа 1944 года «кондукэтор» был вызван во дворец и арестован по приказу короля Михая, а уже на следующий день Румыния подписала перемирие с Советским Союзом и объявила войну нацистской Германии.

Антонеску был выдан советскому командованию и отправлен в СССР, а после войны передан румынскому коммунистическому правительству.

Бывший диктатор был приговорен румынским судом к смертной казни и расстрелян 1 июня 1946 года. На суде он заявил, что ни о чем не жалеет, и попросил только, чтобы его расстреливали солдаты, а не жандармы. В этой милости ему было отказано.

Он сам командовал своим расстрелом. Его последние слова были:

— Канальи, пли!

* * *

Почти все спасенные Траяном Поповичем евреи эмигрировали после войны в подмандатную Палестину, где вскоре должно было возникнуть еврейское государство. Но «свято место пусто не бывает», и еврейское население города не только не исчезло, но и значительно увеличилось уже к 1948 году.

В Черновцах евреи чувствовали себя почему-то более защищенными, чем в любом другом уголке сталинской державы, что, конечно, было иллюзией, но они устремились в этот маленький Эдем со всех концов разоренной страны.

Здесь функционировали шесть синагог и с аншлагами шли спектакли еврейского театра имени Шолом-Алейхема. Здесь исправно работала пекарня, снабжавшая евреев мацой к празднику Песах. Здесь находилось еврейское кладбище изумительной красоты, которое не тронули ни немцы, ни румыны, потому что мэр Попович объявил его историческим памятником.

Такая идиллия не могла продолжаться долго, ибо образ жизни, который вели в Черновцах евреи, власти постепенно стали расценивать как идеологическую диверсию. Когда в последние годы жизни Сталина развернулась бешеная антисемитская кампания, неподготовленные к ней черновицкие евреи вдруг с ужасом увидели себя на краю пропасти. Позакрывали синагоги, разогнали еврейский театр, запретили выпечку мацы и обрезание. Даже еврейское кладбище и то отобрали.

А потом грянуло дело врачей — «убийц в белых халатах». Тут уж стало ясно, к чему все идет. Евреям оставалось надеяться лишь на чудо, что и произошло, когда до апокалипсиса оставался всего один шаг…

В первые послевоенные годы лишь немногие осмеливались держать дома радиоприемники. Это считалось опасным. Владельца могли заподозрить в том, что он слушает по ночам «враждебные голоса». В каждой квартире была, однако, радиоточка, очень похожая на «телескрин», описанный Оруэллом в романе «1984». Ее, правда, можно было выключать.

13 января 1953 года, рано утром, «телескрин» зачитал железным голосом сообщение ТАСС, обнародованное в тот же день в газетах «Правда», «Известия» и других. Ко всему привыкшие советские люди не особенно впечатлились, узнав, что органы госбезопасности разоблачили группу врачей-убийц, агентов иностранных разведок и американской еврейской организации «Джойнт», скрывавшей свою преступную деятельность под маской благотворительности. Ведь славные органы постоянно кого-то разоблачали. Как былинные богатыри, рубили они головы антисоветской гидре, но те почему-то вновь отрастали со сказочной быстротой.

В сообщении ТАСС назывались всего десять имен. Зато каких! Почти все обвиняемые являлись светилами медицинской науки, пользовались международной известностью, возглавляли кафедры, были консультантами лечебного управления Кремля. Сообщалось, что «эти изверги» получали от «Джойнта», а также от ЦРУ и других иностранных разведок «директивы об истреблении руководящих кадров СССР». Убийцы в белых халатах неправильным лечением уже отправили на тот свет товарищей Жданова и Щербакова.

И, что самое главное, подавляющее большинство арестованных принадлежали к «вредной национальности». Было ясно, что примкнувшие к ним профессора Егоров и Виноградов продались «Джойнту» за иудины деньги.

Делу врачей предшествовали убийство в Минске великого еврейского актера Михоэлса и арест членов Еврейского антифашистского комитета, впоследствии расстрелянных. Помню, мама спросила отчима:

— А как Михоэлс попал ночью во время снегопада на глухую минскую улицу, где его задавил грузовик?

— Лучше нам с тобой этого не знать, — ответил отчим.

Дело ЕАК не вызвало, как рассчитывал Сталин, всенародного возмущения против «малого злокозненного народа». Он понял, что нужна широкомасштабная и более тщательно подготовленная антиеврейская кампания.

По сигналу сверху развернулась травля «космополитов», предшествовавшая делу врачей. Предполагалось, что, когда общественная атмосфера будет в достаточной степени накалена, евреев, спасая от «народного гнева», депортируют в места отдаленные.

А потом… Что должно было произойти потом?

Известно, что Сталин не любил евреев, но в его расчетах это не играло никакой роли. Холодный прагматик, он не руководствовался эмоциями. Каганович и Мехлис, например, пользовались его полным доверием до самого конца. И конечно же, Сталин с его хитростью и звериным чутьем понимал, что депортация советских евреев до предела обострит международную обстановку и подтолкнет мир к Третьей мировой войне. И не потому, что Запад так любит евреев, а потому что не будет иного выхода.

Ибо Сталин хотел этой войны, которая должна была стать решающей битвой за лучезарное будущее человечества — без мирового капитализма и международного еврейства, проводника его влияния.

Последняя в истории война за Великую мечту — вот что должно было случиться потом.

Сталин знал, что у него есть все необходимое для победы. Закаленная в страшной войне армия. Не только атомное, но и водородное оружие. Людские резервы, ставшие неисчерпаемыми после победы коммунистов в Китае.

Но знал он также, что все эти преимущества временные и что военные и экономические ресурсы Запада неизмеримо превосходят все то, чем располагает его нищая полуразрушенная империя. Диктатор торопился, но когда до Великой мечты было уже рукой подать — умер.

Произошло это в веселый еврейский праздник Пурим…

* * *

Что я мог понимать тогда, в мои неполные двенадцать лет? В нашей семье не говорили на острые темы. И мать и отчим знали, как это опасно. Поэтому я долго верил, что мы живем в лучшей стране на земле. Иногда я с умилением думал о том, какое это счастье, что родился в СССР, а не в Америке, где изнуренный капиталистической эксплуатацией народ мучается, как в аду.

Мне пришлось самому выбираться из паутины лжи и лицемерия. Тяжкий жребий достался людям моего поколения, пережившим сразу несколько эпох: смерть тирана, превратившего в апофеоз зла целое государство, крушение мерзейшей из идеологий, возвращение к человеческому образу жизни из сатанинского царства.

На смену одному злу пришло другое, правда, в неизмеримо меньших масштабах. Жрецов кровавой идеологии сменили воры в законе. Но, как писал Бродский, «ворюга мне милей, чем кровопийца».

Лишь много лет спустя я понял, что мать с отчимом не пытались раскрыть мне глаза на сущность режима не из трусости. Они не хотели омрачать мое детство душевным разладом, надеясь, что я когда-нибудь сам разберусь в реалиях жизни, что и произошло, хоть и не сразу.

Прозрение же мое началось с дела врачей.

13 января мама вернулась из поликлиники раньше обычного. Она была очень печальной и выглядела так, словно ее кто-то обидел. Вечером я услышал обрывки ее разговора с отчимом:

— Что теперь будет? — спросила мама.

— Не знаю, — ответил отчим, — нам остается только ждать и надеяться.

— На что надеяться?

— Не знаю, — опять произнес отчим и после короткого молчания добавил неожиданно сильным голосом: — Боже мой, как это ужасно — жить в стране, из которой невозможно уехать.

Моя мама, человек спокойный и уравновешенный, отличалась врожденной живостью ума и скрытностью характера. У нее была восхитительная улыбка, впрочем, редко освещавшая ее лицо. Я хорошо помню ее тихий выразительный голос и медленные, но точные движения. Казалось, ничто не может вывести ее из состояния душевного равновесия. Но я чувствовал, что есть в ее жизни какая-то тайна, которую мне не дано разгадать. Не исключено, что она была однолюбом и что с гибелью моего отца умерла также какая-то часть ее души. Она, несомненно, любила меня, и все-таки чем-то я ее раздражал. Возможно, напоминал то, о чем она хотела бы забыть.

Моим воспитанием она не занималась и ни разу не позволила проникнуть в свой внутренний мир. Впрочем, она никому этого не позволяла. Даже отчиму, которого по-своему ценила.

Мама была человеком одаренным. В школе — круглая отличница. Московский медицинский институт окончила блестяще. Стала прекрасным врачом. Пациенты ее обожали. Но в те зловещие дни она буквально заставляла себя ходить в поликлинику. Многие врачи известной национальности опасались тогда появляться на работе, а пациенты боялись у них лечиться.

В нашем дворе в небольшом полуподвальном помещении жила прачка Нюрка с сыном Зюнькой, который был старше меня на три года. Он считался хулиганом, потому что любил драться. Родители поколоченных им детей жаловались на него матери. Нюрка порола его нещадно. Но он никогда не обижал слабых, а мне так даже покровительствовал в дворовых разборках за то, что я, читавший запоем, рассказывал ему о похождениях великого сыщика Шерлока Холмса. Зюнька читать не любил.

Был он отчаянный враль. Причем врал он не ради какой-либо мелкой выгоды, а для форсу. Однажды похвастался дворовым ребятам, что спал с женщиной. Он якобы помог ей донести до дома тяжелую кошелку, та пригласила его в квартиру, ну и всякое такое. Это в четырнадцать-то лет!

— Кончай заливать, — смеялись ребята.

Он выходил из себя, кричал исступленно:

— Не верите? Не верите, да? Гадом буду! Век свободы не видать! — Успокоившись, махал рукой: — Ну и черт с вами!

И тут же сочинял новую небылицу.

Нюрка и Зюнька были мамиными пациентами.

Нюрка с отекшими, похожими на бревна ногами, передвигалась с трудом. Лицо у нее было кирпичного цвета от чрезмерных возлияний. И зимой и летом она ходила в чулках и калошах. Казалось, что эта женщина неспособна на какие-либо положительные эмоции.

В один из тех дней, когда радиоточка верещала особенно злобно о врачах-убийцах, она вдруг пришла к нам и принесла капустный пирог.

— Вот, Римма Григорьевна, — сказала она, смущаясь, — для вас испекла.

Они сели пить чай, и я, торопившийся во двор по своим делам, услышал, как Нюрка говорит маме:

— Басурманин, он и есть басурманин.

Прошло немало времени, прежде чем я догадался, кого она имела в виду.

Ну, а Зюнька где-то через полгода, когда худшее было уже позади, принес нам тетрадный листок со словами песни, которую услышал на рынке. Он записал для нас ее куплеты.

Песня была длинная. Из нее следовало, что люди, еще недавно готовые растерзать «убийц в белых халатах», охотно поверили в их невиновность. Время всеобщего ликования и повального безумия подходило к концу.

Вот что сохранилось в моей сдавшей с годами памяти:

Дорогой товарищ Коган,

Знаменитый врач,

Ты взволнован и растроган,

Но теперь не плачь.

Зря трепал свои ты нервы,

Кандидат наук.

Из-за суки, из-за стервы,

Подлой Тимашук!

Слух прошел во всем народе:

Все это мура!

Пребывайте на свободе

Наши доктора!

Но это было потом. А тогда атмосфера в городе становилась все тревожнее, и наступил день, когда мою маму чуть было не убил в поликлинике контуженый фронтовик.

Началось с того, что к маме на прием явилась женщина с круглым, как блин, лицом, с худой золотушной девочкой лет пяти. Выяснив, что ребенок болен ангиной, мама стала выписывать рецепт.

— Нам ваш рецепт не нужон, — заявила пациентка, уколов маму враждебным взглядом, — знаем, какие лекарства вы выписываете. Я хочу, чтобы мою дочку положили в больницу. Пусть там ее лечат.

— С этим заболеванием в больницу не кладут, — с трудом сдерживаясь, сказала мама. — Если же я как врач вас не устраиваю, то обратитесь к другому врачу.

— Все вы одним миром мазаны, — пробормотала женщина и, схватив ребенка, выбежала из кабинета.

Через час в него ворвался ее муж, тщедушный человек со впалой грудью и безумными глазами.

— Я тебе карачун сделаю, жидовская зараза, — выкрикнул он и поднял над головой стул. К счастью, в кабинете в это время была медсестра, каким-то чудом успевшая его оттолкнуть. Сразу вбежали люди. Его скрутили, он бился, как в припадке падучей, хрипел: — Гады! Гады!

Мама слегла после этого случая и три дня не ходила на работу.

А через неделю этот человек пришел к нам домой. Был он в старой шинели, в галифе и в начищенных до блеска сапогах. Глаза у него были спокойными и грустными. Увидев его, мама побледнела, а он торопливо сказал:

— Повиниться пришел. Ради бога простите меня, доктор.

Мама его не выгнала.

Когда он снял шинель, на его груди сверкнули ордена и медали. Этот человек прошел всю войну. Был дважды ранен и тяжело контужен.

Сидя в гостиной на самом краешке стула, он говорил медленно, как бы с усилием:

— Понимаете, доктор, моя дура явилась домой и рассказала, что жидовка отказалась положить нашу дочь в больницу без взятки. Я же после контузии стал очень нервным. Тут еще дело врачей плешь проело. Ну, я и вспылил. Какое счастье, что беды не случилось. Бог миловал… А потом навел справки и узнал, что вы и врач хороший, и человек хороший. Никто о вас слова дурного не сказал. Узнал и про то, что ваш первый муж погиб на фронте. Ну, вот… Простите, доктор. По дурости это все… Снимите камень с души…

— Вам необходимо нервы лечить, — сказала мама.

Расстались они чуть ли не друзьями.

* * *

Гете говорил, что с высоты разума мир представляется сумасшедшим домом. А мы жили в стране, где сумасшествие считалось нормой, а нормальность воспринималась как безумие.

Сталин умер вечером 5 марта. Многие ликовали, а многие с ужасом спрашивали: «Что теперь будет?»

6 марта утром мы с мамой пошли на базар.

— Что теперь будет? — спросил я.

— Весна, — сказала мама, — смотри, деревья уже начинают цвести.

— Я не об этом.

— А я об этом, — улыбнулась мама.

Петербургское лето

В Петербурге мы сойдемся снова,

словно солнце мы похоронили в нем…

Осип Мандельштам

В пять лет я уже умел читать. Об этом позаботилась обожавшая своего единственного внука бабушка. Мне очень нравились бабушкины сказки, и я требовал, чтобы она их рассказывала не только перед сном, но и днем, в самое неудобное для себя время. Вот бабушка и решила, что приучив меня к чтению, она сможет немного отдохнуть от моей тирании.

В десять лет я попал под очарование свободного чтения. Уроки были запущены, в дневнике появились двойки и скорбные записи учителей, недоумевавших, что же произошло с ребенком, еще недавно таким прилежным и дисциплинированным. Я же целиком растворился в мире книг и с восторгом постигал его бесконечную многогранность.

Кончилось тем, что маму вызвала моя классная руководительница — старая дева неопределенного возраста, преподававшая украинскую мову и всегда ставившая мне пятерки за то, что я знал наизусть стихи Тараса Шевченко. Вернувшись из школы, мама перестала меня замечать. От нее веяло таким холодом, что я заплакал.

Два дня она со мной не разговаривала, а потом разразилась гроза. Мне вообще было запрещено читать, пока я не выправлю ситуации в школе. Потрясенный суровостью наказания, я взялся за ум и, хоть и не сразу, но наверстал упущенное.

С годами я несколько раз пытался вернуться к книгам, которые так любил в детстве, но, перечитывая их, ни разу не ощутил прежнего очарования.

Книги не виноваты. Все дело в школьнике, который ими жил. Когда школьник исчез, то остался голый текст, слишком ничтожный, чтобы сохранить хотя бы тень былой прелести. Но, к счастью, есть такие книги, значимость которых в человеческой жизни лишь возрастает с годами. Они никогда не меркнут.

Мама преподнесла мне роскошный подарок, когда я перешел в шестой класс. Полное собрание сочинений Пушкина в одном томе. Этот огромный фолиант, который она с трудом донесла до дома, сформировал мой вкус, и вскоре я уже не мог представить без Пушкина своей жизни.

Особенно меня потряс «Медный всадник». Я не только знал его наизусть, я им бредил. В художественном отношении эта поэма — вершина поэтического мастерства, поражающая изумительной гибкостью стиха. Ее трагизм основан на конфликте эпического и лирического сознания. Но подобные тонкости мне стали доступны гораздо позже. Тогда же меня заворожило магическое мерцание текста.

С тех пор и запал мне в сердце прекрасный город на берегах могучей реки, отражающийся в ней всем своим великолепием. И я дал себе слово, что после школы поеду в «Северную Пальмиру», чего бы мне это не стоило.

Что же касается прозы Пушкина, то оценил я ее далеко не сразу. Дело в том, что Пушкин, переходя от поэзии к прозе, разительно преображался. Становился лаконичен, скуп на слова, краток в описаниях, полностью сохраняя при этом всю свою творческую мощь. Его проза суха, как скелет, и все же прекрасна. Но нужна зрелость души, чтобы это понять.

В последние школьные годы я открыл для себя Петербург Достоевского, совсем не похожий на пушкинский. Его Петербург — это чрезвычайно сложный в своей уникальности холодный мир, обладающий, однако, даром обжигать душу. Это город, где туманы белым саваном прикрывают скованный гранитом, подспудно шевелящийся хаос.

Каким-то удивительным волшебством слякоть, грязь, влажный туман, желтки фонарей, угрюмые колодцы дворов, морось придают Петербургу Достоевского неотразимо-мрачное очарование.

А вот радостную ликующую природу Достоевский описывать не умел. Когда этого нельзя было избежать, он терял свой дар, писал взахлеб, сбивался на штампы или просто отделывался цитатой: «Ночь лавром и лимоном пахнет».

Гениальность его выявлялась, когда он описывал сумрачный мир дождей и туманов, где редко появляется солнце, а если даже и появляется, то не греет.

Все четыре великих романа Достоевского настояны на сомнениях и невзгодах, темных страстях и отчаянии. В «Преступлении и наказании» воздух настолько плотный, что трудно дышать.

Петербург Пушкина и Петербург Достоевского — это абсолютно разные миры, реально существующие под покровом величественного города, взаимосвязанные как день и ночь. Я мечтал побывать в обоих.

* * *

После школы я целый год проработал, чтобы скопить необходимую для начала самостоятельной жизни сумму. К тому времени я уже перестал искать в прочитанных книгах зыбкое отражение своей истинной сущности, и они как-то вдруг утратили для меня свою магическую силу.

Именно тогда меня впервые посетила печальная душевная тревога и долго не отпускала. Я уже успел пережить первую юношескую любовь, ту самую, чьи шипы оставляют в душе шрамы на всю жизнь.

Девушка, бывшая моей отрадой, с искренним чувством, которого я прежде не замечал у нее, рассказала мне о том, что нашла наконец свой идеал. Желая меня утешить, она добавила, что расстается со мной без горечи и будет хорошо вспоминать о нашей дружбе. Был пасмурный ветреный день. Накрапывал дождик, смывавший мои жалкие слезы…

В Петербург я приехал в конце июня и еще застал дивную атмосферу белых ночей с их хрустальной прозрачностью и сказочным мерцанием.

Обычно, когда мечты сбываются, люди испытывают нечто похожее на легкое разочарование. Со мной не произошло ничего подобного, ибо именно таким я и видел в воображении этот город.

Отчим дал мне адрес Анжелики, вдовы руководителя польской секции Коминтерна, расстрелянного в 1937 году.

Он познакомился с ней в Казахстане, где она отбывала ссылку. После XX съезда муж Анжелики был реабилитирован, а ей назначили небольшую пенсию и разрешили вернуться в Ленинград.

Ее двухкомнатная квартира находилась на последнем этаже четырехэтажного кирпичного дома. Из окна комнаты, где я прожил десять дней, видна была крыша какого-то деревянного строения, окруженного высокими брандмауэрами и молодцевато выстроившимися в ряд бесконечными дымовыми трубами.

Во дворе был садик с клумбой, где ютились чахлые цветы и высокие деревья, крашенные блеклой листвой. Кладка кирпичей голых неоштукатуренных стен таких домов, составлявших целые кварталы, образовывала узоры, таившие в себе прелесть петербургской старины.

Анжелика оказалась грузной пожилой дамой с больными, отмороженными в ссылке ногами. У нее были седые, аккуратно зачесанные назад волосы, выцветшие серые глаза и голос с какой-то странной хрипотцой, по-видимому, из-за чрезмерного курения.

При первой встрече, бесцеремонно меня осмотрев, она сказала:

— Ты похож на кацапа, а не на еврея. Твой отчим написал мне, что ты много читаешь. Надеюсь, ты перестанешь тратить время на подобную чепуху. Парень в твоем возрасте должен найти более подходящее для себя занятие.

Я со спокойной совестью пообещал ей это.

О себе Анжелика рассказывала скупо. Но все же я узнал, что она родилась и выросла в аристократической польской семье. Родители ее обожали, баловали и вообще были без ума от прелестного ребенка. В шесть лет она пела, танцевала и музицировала. Став подростком, увлеклась математикой и живописью. Писала рассказы, заслужившие похвалу самого Генрика Сенкевича.

Со временем выяснилось, что это красивое нежное создание обладает мужским складом ума и склонностью к авантюрам. Что на самом деле Анжелика — это упрямая, безразличная к условностям и приличиям своевольная женщина. Из тех, которые никогда не станут ангелами, даже если их поселить в раю.

Ее ждало блестящее будущее на любом поприще, но она увлеклась политикой и, разбив сердца своих родителей, вышла замуж за польского революционера, к тому же еврея.

Ну а потом большевистская Россия, Гражданская война, дружба с «валькирией революции» Ларисой Рейснер, водоворот партийных страстей, Большой террор, расстрел мужа — близкого друга Бухарина, ссылка, реабилитация. И вот теперь — одинокая старость и ожидание неотвратимого конца у разбитого корыта. Но эта женщина никогда не унывала.

— Только старые люди знают, как нужно жить, но они уже не могут воспользоваться этим знанием, — сказала она мне как-то за нашим утренним чаепитием.

— Ну и как же нужно жить? — тут же спросил я.

— А нужно каждую секунду ощущать себя счастливым от одного только своего присутствия на вечном празднике жизни, оттого, что тебе дано счастье видеть этот свет, эти краски, вдыхать этот благословенный воздух, ничего больше не надо. Это и есть счастье. Жизнь сама по себе бесценна. Но ты еще этого не можешь понять. Ты ведь еще мальчик.

Анжелика избегала говорить со мной о политике, но своей ненависти к Сталину не скрывала. Это была ненависть в дистиллированном, ничем не замутненном виде.

— Сталин был извергом, — сказала она однажды. — Он задушил социалистическую революцию, уничтожил ленинскую партию и создал рабовладельческое государство.

Помню, как я был потрясен этими словами, да она и сама испугалась, хоть и понимала, конечно, что я не пойду доносить. Сталин — уж ладно. После XX съезда его только ленивый не ругал. Но рабовладельческое государство… Мне это казалось перебором. Что я тогда понимал, в свои неполные девятнадцать лет?

— Но ведь Советский Союз под его руководством выиграл такую войну, — искал я какие-то аргументы, чтобы противостоять ее нигилизму, казавшемуся мне невыносимым.

— Русские выиграли войну, — грустно улыбнулась она, — потому что боялись Сталина больше, чем Гитлера.

Россию она не любила, что, по-видимому, было связано с ее шляхетским воспитанием. «Это страна, — говорила она, презрительно кривя рот, — где всего навалом. Масса необработанной земли, недра ломятся от полезных ископаемых — полно газа, нефти, алмазов, древесины, золота. Но количество здесь почему-то никогда не переходит в качество. Страна — самая богатая на свете, а народ ее — самый бедный. Кстати, обрати внимание, что название каждой национальности — это существительное: немец, француз, англичанин, китаец. А вот русский — прилагательное, указывающее на отсутствие самостоятельности, на вторичность». Она помолчала и добавила: «Дело в том, что эта страна намертво срослась со злом, и боюсь, что уже ничего нельзя сделать».

Я спросил:

— Если вы так относитесь к этой стране, то почему бы вам не вернуться в Польшу?

Она ответила туманно:

— Потому что нельзя дважды войти в одну и ту же реку.

Эрудиция ее была бесподобной. Анжелика свободно владела пятью языками и чувствовала себя в соборе европейской культуры, как дома. От нее я впервые узнал о существовании Джойса, Пруста, Кафки. А вот русскую литературу она не любила, делая исключение лишь для Пушкина и Тютчева.

«Пушкин, — разъяснила она, — гармоничен. Он интуитивно различал, где добро, где зло. Достоевский же потратил всю жизнь, чтобы в этом разобраться, да так и не смог. Ну а Тютчев — это сплав красоты и мудрости».

Достоевского она терпеть не могла за патологию. К тому же он был, по ее мнению, плохим стилистом. «И лучшего вина в ночном сосуде не станут пить порядочные люди», — процитировала она Сашу Черного. Кстати, о существовании этого поэта я впервые узнал тоже от нее.

— Анжелика, — спросил я, — а кого вы ставите выше: Мицкевича или Пушкина?

— Глупый вопрос, Володя, — ответила она спокойно. — Конечно же Мицкевича.

А однажды она сказала: «Россия — это женщина, которую все насиловали. Единственной опорой и защитницей могла стать Польша. Но она была слаба и высокомерна».

Прошли годы. Судьба моя сложилась так, что я несколько лет провел в Польше. Учился в Варшавском университете, выучил польский язык и открыл для себя богатейший мир польской культуры. Прочитал в подлиннике великих польских поэтов, о которых мне рассказывала Анжелика. Что же касается Пушкина и Мицкевича, то она была и права, и неправа.

Я полагаю, что Мицкевич более значительный поэт, чем Пушкин. Зато Пушкин больше поэт, чем Мицкевич. У Мицкевича рассудок доминирует над чувством, а у Пушкина — наоборот. Под прессом рассудка слова становятся тугими, возникает сопротивление материала. Чувство же с легкостью делает слова податливыми, придает им любые формы. Поэтому в поэзии Пушкина слышны райские звуки, которых нет у Мицкевича.

* * *

Я долго чувствовал себя свободно только в обществе некрасивых женщин. Красавицы почему-то вызывали у меня странное беспокойство с примесью легкой печали. Меня смущало, например, то, что красивая женщина все может себе позволить. Ей все сойдет с рук. Я еще не знал тогда, что не каждая красивая женщина Прекрасная Дама. Прошло немало времени, прежде чем я понял, что красота — это прежде всего гармония, а Прекрасная Дама не та женщина, у которой красивые ноги, руки или волосы, а та, у которой весь облик прекрасен.

Она инстинктивно чувствует красоту мироздания, и ее ощущение радости жизни передается всем, кто ее окружает. Она умеет с очаровательной непринужденностью показать каждому человеку, что он ей интересен, и поэтому вызывает живой интерес у каждого, с кем общается. У такой женщины обаяние и грация слиты воедино.

Обаяние — непринужденность чувств. Грация — непринужденность движений. Такую женщину не в состоянии запачкать вся скверна мира. Кто-то, кажется Бодлер, сказал: «Могу себе представить Беатриче и бордель, Беатриче, после борделя, бордель после Беатриче, но не Беатриче в борделе».

Интуиция такой женщины намного точнее, чем мужская уверенность. Именно поэтому рядом с великим мужчиной часто оказывается великая женщина. Тот, кто встретит такую женщину хоть раз в жизни, никогда этого не забудет.

Именно это и случилось со мной в то незабвенное петербургское лето. Ее звали Рита. Тогда я еще не знал о существовании великого романа Булгакова, но то, что передо мной королева, понял мгновенно. Она жила в одном доме с Анжеликой, но этажом, ниже, в двухкомнатной квартире, что по тем временам считалось почти роскошью. Ей было двадцать три года, но она уже успела окончить герценовский институт и преподавала российскую словесность в одной из питерских школ. Анжелика в ней души не чаяла.

Прошло столько лет, а я все еще помню тонкие черты матового лица, точеную фигуру, каштановые волосы, заплетенные в тугую косу, огромные, синие, как у Мальвины, глаза и конечно же поступь — легкую, стремительную.

Невозможно передать всю прелесть ее облика. Он, как поверхность пруда, менялся в зависимости от освещения и отражения. Утром, в солнечном блеске, ее глаза казались бездонно-синими. Вечером, при электрическом свете, они превращались в одни сплошные темные зрачки, в глубине которых то вспыхивали, то гасли золотистые искорки.

Рита была старше меня на пять лет — такая разница в возрасте с годами стирается, но тогда я был провинциальным мальчиком, наивным и нуждавшимся в опеке. Разговаривала она со мной дружелюбно-сочувственным, чуть насмешливым тоном.

О себе она почти не рассказывала. Но я все же узнал, что мать Риты — актриса провинциального театра, от которой она унаследовала свою красоту, умерла при ее рождении. Ее, как и меня, воспитала бабушка. Отец Риты, окончивший в свое время ИФЛИ, жил в Петрозаводске, где много лет читал лекции по зарубежной литературе в местном университете. Он был известным библиофилом, обладателем уникальной библиотеки. Рита ею пользовалась с детства, что во многом объясняет эрудицию этой зоркой умницы. Воспитанием дочери отец не занимался. Он, живший в мире книг, был абсолютно неприспособлен к реальной жизни, которая его просто не интересовала.

«У него в жилах вода, а не кровь», — неохотно сказала Рита в ответ на мои расспросы. «Я думаю, что моя мать умерла не столько от родов, сколько от его душевной скудости и бесчувственного отношения. Когда я покинула дом, он сразу же забыл обо мне, словно меня и не было никогда». Я забыл упомянуть о немаловажном факте: Рита была замужем.

Прошло много лет. Давно уже нет на свете никого из героев этой истории, а я, в те редкие минуты, когда прошлое ненадолго обретает вдруг власть над душой, вновь испытываю нечто похожее на зависть и раздражение, вспоминая этого человека.

Его звали Сеня. Он был инженером судостроительного завода и принадлежал к той породе людей, которые все знают, всем довольны и никогда ни в чем не сомневаются. Его ум был прямолинеен и потому неинтересен. К тому же читал он только техническую литературу. Убедить его в чем-то было трудно, ибо доводы, которые ему не нравились, он отметал с ходу. Впрочем, общался я с этим баловнем судьбы недолго, ибо его послали куда-то в командировку.

— Как ты могла выйти за него замуж? — спросил я Риту.

— Сама не знаю, — засмеялась она. — Однажды, когда я шла из магазина домой, за мной увязался какой-то тип. Он сопровождал меня до самого подъезда. На следующий день, направляясь к подруге, я вновь его заметила. Я свернула за угол и остановилась. Когда он почти налетел на меня, спросила:

— Что вам от меня нужно?

Он ответил сразу, словно ждал этого вопроса:

— Чтобы вы вышли за меня замуж.

Через месяц мы поженились. — Рита помолчала и добавила: — Знаешь, он лучше, чем кажется. И вообще женщины редко выходят замуж по любви, но им часто удается полюбить того, за кого они вышли замуж.

Впрочем, я наверно несправедлив к Ритиному избраннику. Сеня был добродушен, обходителен, умел ладить с людьми. У него всюду были связи, и он с легкостью добывал всякие дефицитные товары. К тому же он был профессиональным автомехаником. За гроши приобрел разбитый в аварии «Москвич» и восстановил его своими руками.

Свою жену Сеня боготворил, и Рита ценила его собачью преданность. Но не думаю, что ей удалось его полюбить. «В одну телегу впрячь не можно / Коня и трепетную лань». Рано или поздно это приводит к трагедии.

В течение восьми дней мы с Ритой встречались ежедневно, разговаривали, бродили по городу. Она щедро дарила мне пушкинский Петербург. Петербурга Достоевского она не любила, как, впрочем, и самого Достоевского.

Находиться рядом с красивой женщиной опасно. Может проскочить искра. Не любовь, конечно, но ожог. Противоположность полов вызывает магнитные силы любовного притяжения. Это и есть двигатель жизни. Но мои отношения с Ритой были свободны от душных страстей. Она относилась ко мне, как старшая сестра, а я и помыслить не смел о чем-то дурном в ее обществе.

Белые ночи уже закончились. По вечерам небо было удивительно густого, золотисто-фиолетового цвета.

Мы шли вдоль Мойки, у красноватой линии набережных камней, увенчанных железным решетчатым кружевом. Рита показала мне Зимнюю канавку, над которой, по ее словам, все еще витает тень утопившейся здесь Лизы.

— А вот и Мойка 12, — сказала она. — В этом доме умер Пушкин.

Мы остановились у продолговатого трехэтажного здания с высокими окнами. Его громоздкий выступ почти зависал над спокойной водой. Сквозь расщелины неровных плит узкого тротуара упрямо тянулись вверх тонкие стебли травы.

— После смерти Пушкина его квартира долго сдавалась. внаем частным лицам. Неоднократно перестраивалась. От пушкинской обстановки почти ничего не осталось, — рассказывала Рита. — А в конце минувшего века в апартаментах поэта разместилось Охранное отделение. Пушкинский кабинет заняли жандармы. Там, где умер Пушкин, мучили и пытали людей. Ясно, что ценители пушкинской поэзии отнюдь не стремились туда попасть. Людей в пушкинский кабинет доставляли вопреки их желанию и под конвоем. Теперь в этом доме пушкинский музей, но я так и не решилась в него пойти.

— Почему?

— Боюсь пошлости. Мне говорили, что в квартире Пушкина вывешены портреты его злейших врагов: Бенкендорфа и этого гнусного старикашки Геккерена. — Я засмеялся. — Это не смешно, — сказала Рита.

* * *

За десять дней своего пребывания в Ленинграде я узнал о «лучезарной» советской жизни больше, чем за все предыдущие свои девятнадцать лет. Узнал, например, что такое советский массовый профессионализм. Почти каждый советский человек, чтобы организовать свой быт, вынужден заниматься самолечением, самовоспитанием, самообразованием. Он знает, как лечить людей и зверей, как воспитывать детей. Он знает множество самых разных вещей, о которых понятия не имеют люди на Западе, — это помогает ему выжить, но его профессиональный уровень крайне низок.

Меня удивило, что товары в ленинградских магазинах столь же низкого качества, как и в Черновцах. Исключение составили, пожалуй, папиросы «Беломор», которые я начал курить еще в школе. Здесь они оказались гораздо «вкуснее».

Потом я узнал, что лучший в Союзе «Беломор» производится Ленинградской табачной фабрикой имени Урицкого. А я у себя в Черновцах курил папиросы киевского производства.

Однажды, когда мы с Ритой гуляли по Невскому, она остановилась у дома номер 12 и сказала:

— Здесь наш дом моделей.

— Вот это да, — восхитился я, — как в Париже.

— Представь себе, не хуже, — улыбнулась Рита. — Художники, которые здесь работают, великолепные профессионалы. Я ведь с некоторыми из них знакома и знаю, что говорю.

— Но почему же тогда в здешних магазинах продают одежду столь низкого качества? Это ведь не секрет. Все это знают.

— Потому, дурачок, что у нас всегда так. Работу талантливых людей портят перестраховщики и бездари. Уже готовые модели одежды проходят фильтрацию всяких там комиссий да советов. Все красивое и изящное яростно вымарывается. И когда эти модели попадают в производство, в них уже не нет ничего ни модного, ни красивого.

— И это все?

— Нет, не все. Потом оказывается, что нет подходящих ниток или пуговиц, или что ткань плохую завезли.

— И что в результате всего этого получается, то люди и носят?

— А что им делать?

— Но я ведь вижу, что ты, например, всегда хорошо одета. Свои вещи разве ты не в магазинах покупаешь?

— Да ты что, — засмеялась Рита, — найти что-то приличное для себя в магазине невозможно. Легче помереть. Вот я и шью для себя. Все, что ты видишь на мне, я сама сшила. И все женщины, которые хотят выглядеть по-человечески, так делают.

— Все шьют?

— Не все, но многие. Некоторые достают дефицит. А которые побогаче, те покупают у фарцы.

Когда мы проходили мимо киоска, где продавались пончики с повидлом, я предложил:

— Возьмем по одному?

— Да ты что, — ужаснулась Рита. — Это же не пирожки, а сплошной сюрприз. Никогда не угадаешь, с какой стороны повидло вылезет.

Я еще был в России, когда «эпоха зрелищ кончилась» и начался долгий период противостояния власти и интеллигенции. Советские люди во время веселого правления «царя Никиты» успели заразиться вирусом индивидуализма, и жизнь общества стала проходить параллельно жизни государства.

Пока одни занимались диссидентством, другие устанавливали моду, которая не имела ничего общего с продукцией советских фабрик. Стремление хорошо одеваться и красиво выглядеть стало массовым, — во всяком случае, у женщин, — и власти ничего не могли с этим поделать. А когда тоталитарная власть хоть в чем-то бессильна, это означает, что конец ее уже не за горами.

Каждый день ровно в 12 часов пополудни раздавался выстрел пушки Нарышкина бастиона Петропавловской крепости.

— Это для того, чтобы напомнить людям, в каком прекрасном городе они живут, — пояснила Рита.

В Летнем саду мы побродили по еще влажным после легкого дождя аллеям, вышли на Лебяжью канавку и долго смотрели на маячивший впереди силуэт Михайловского замка.

«Как звери, вторглись янычары…», — процитировал я. Рита повела плечом и сказала:

— Павел вовсе не был злодеем. Этого несчастного человека оболгали его убийцы. Для Пушкина же в пору его бурной юности каждый венценосец был тираном.

После знакомства с Ритой я стал феминистом на всю оставшуюся жизнь, хоть со временем и понял, что мужчина только пластилин в нежных руках женщины. Мужчина строит домашний очаг, а женщина его оберегает и придает ему уют и тепло. Она определяет правила семейной жизни, и будущее семьи в ее руках. Мужчина склонен к авантюрам, а женщина к организации. К тому же женщина поддается бурным страстям меньше, чем мужчина. Для нее чувство важнее чувственности. Я, например, никогда не встречал женщины, которая сходила бы с ума оттого, что у мужчины красивые глаза.

По мнению Риты, мир был бы гораздо счастливее, если бы им управляли женщины.

— Ленин был прав, утверждая, что каждая кухарка может руководить государством, — сказала она во время одной из наших прогулок. — Потому что великий правитель обязательно должен быть великим человеком, а великой правительницей может стать обыкновенная женщина.

— Например?

— Да почти все российские царицы, — улыбнулась Рита. — В особенности Екатерина Вторая.

Мы как раз стояли на площади Островского у величественного памятника этой венценосной даме. Бронзовая фигура Екатерины держит в руках скипетр и лавровый венок У ног государыни возлежит корона Российской империи, а вокруг пьедестала расположены девять фигур выдающихся деятелей Екатерининской эпохи.

— Вот фельдмаршал Румянцев-Задунайский. А это светлейший князь Григорий Потемкин. Рядом с ним полководец Суворов, — просвещала меня Рита.

Вдруг она засмеялась и, покраснев, сказала:

— Может, не стоит об этом говорить, но ты ведь уже большой мальчик…

— Я не мальчик.

— Ну, тогда ладно. Посмотри внимательно на бронзовые фигуры екатерининских фаворитов. Ты ничего странного не видишь?

— Да нет. Вроде все нормально.

— А ведь говорят, что они жестами показывают размеры своих мужских достоинств.

— Кто говорит? — изумился я.

— Острословы всякие. Обрати внимание, что один только Державин беспомощно разводит руками. А над ними возвышается русская Мессалина с лукавой улыбкой и скипетром — эталоном в державных руках. На самом же деле, из всех изображенных здесь лиц фаворитом Екатерины был только Потемкин.

Я вспомнил Ключевского, которого прочел не так давно, и сказал:

— Но ведь у нее действительно было великое множество любовников.

— Ну и что? — удивилась Рита. — Забавы амурные не мешали этой коронованной особе поддерживать порядок в империи. Ведь ни одна хорошая хозяйка не допустит хаоса в своем доме. А она была и по характеру, и по складу своей немецкой души домохозяйкой.

— Ты хочешь сказать, что амурные дела Екатерины не влияли на подбор ее министров?

— Ну, да. Был такой ныне забытый поэт Алексей Апухтин. Он это тонко подметил. В его стихотворении Екатерина говорит: «Когда Тавриды князь, наскучив пылом страсти,/ Надменно отошел от сердца моего, — / Не пошатнула я его могучей власти, / И Русь по-прежнему цвела у ног его». Екатерина была замечательной государыней потому, что умела отделять государственные дела от дел сердечных.

— Римский император Гелиогабал раздавал высшие государственные должности в соответствии с размерами половых членов своих придворных, — щегольнул я осведомленностью, почерпнутой из одной старой книги.

— Да? — удивилась Рита. — Я этого не знала.

Рита рассказала также, что в начале тридцатых годов ленинградские партийные органы хотели демонтировать памятник Екатерине как «старорежимный». На освободившийся пьедестал они намеревались водрузить монумент Ленина, а статуи деятелей Екатерининской эпохи заменить фигурами членов «мудрого ленинского Политбюро».

Сталин этого не позволил, ибо для «мудрецов» из Политбюро им была уготована совсем иная участь.

Я обратил внимание на то, что в Петербурге почему-то нет памятника Елизавете Петровне. А ведь именно при этой государыне Россия стала мировой державой. Ее генералы не раз били хваленые войска прусского короля Фридриха — лучшего полководца Европы, и русская армия даже занимала Берлин. Правда, ненадолго.

Умирая, Петр держал в руках образ Знамения Божьей Матери — древнюю родовую икону — и благословил ею младшую дочь, свою любимицу. С тех пор цесаревна с этой иконой не расставалась. Накануне переворота, приведшего «дщерь Петрову» к власти, — а мог бы привести и на плаху, — Елизавета встала перед ней на колени и поклялась никогда никого не казнить, если дерзкий ее замысел увенчается успехом. Свой обет она сдержала.

Двадцатилетнее правление Елизаветы Петровны было единственным периодом в истории России, когда государство не убивало своих подданных. Конечно, злостный элемент наказывался. Воров, убийц и насильников били кнутом, вырывали им ноздри, клеймили, ссылали на каторгу. А что еще делать с таким народом? Но жизни ни у кого не отнимали.

Лишь за это одно Елизавета Петровна — самодержавная русская барыня, веселая, и капризная, до конца своего царствования считавшая, что в Англию можно проехать сухопутным путем, — заслуживает благодарности. Ее царствование было периодом относительного спокойствия и явного прогресса.

И все-таки ни одна из российских цариц не может считаться Прекрасной Дамой. Все они были обыкновенными женщинами, практичными и здравомыслящими.

Не были Прекрасными Дамами и Софья Андреевна с Анной Григорьевной, но с них начинаются знаменитые писательские жены, которые правят рукописи, переписывают черновики, бегают по издательствам, подписывают договора и титаническим усилиями создают своим великим мужьям домашний уют.

А вот Наталья Николаевна была Прекрасной Дамой, и разве можно представить ее переписывающей рукописи Пушкина? Да Пушкин и не ждал этого от своей Мадонны.

Есть женщины, которые вечно томятся какой-то смутной жаждой идеальной любви и поэтому никого не любят. Они лишь позволяют себя любить. Таких женщин лучше не встречать. А встретив, лучше с ними не расставаться.

* * *

Однажды, когда мы с Ритой гуляли в районе Сенной площади, она остановилась у старого облезлого дома и сказала: «В этом здании, на первом этаже, когда-то был трактир, в который частенько хаживал Александр Блок. Я иногда представляю себе, как он входит сюда небрежной походкой, вижу его спокойное отрешенное лицо. Он надолго устраивается возле трактирной стойки, медленно пьет вино и швыряет цыганам рубли, чтобы их скрипки пели не умолкая. Потом, прихватив какую-то „девочку“, выходит в дождливую ночь и растворяется в темноте».

Рита обожала Блока и переживала оттого, что его стихи не входили в школьную программу. Она должна была рассказывать своим ученикам не о своем любимом поэте, а о Маяковском, которого терпеть не могла.

Я тогда Блока не любил. Да и потом, когда стал по-настоящему разбираться в поэзии, мне нравились лишь отдельные его стихи. Те, в которых печаль и отчаяние слиты воедино. В целом же стихи Блока мне казались слишком вычурными и женственными.

Рита, однако, считала, что поэзия должна быть по-женски утонченной, потому что муза — женщина.

Она чисто по-женски ревновала Блока к его жене Любови Дмитриевне Менделеевой.

— Ну, какая из нее Прекрасная Дама? — говорила Рита. — Круглое скуластое лицо, ленивые сонные глаза, полноватые ноги, низко посаженный зад. Ты не думай, я не злословлю. Андрей Белый так ее описал в своих мемуарах.

— Да ладно тебе, — остужал я ее пыл, — Любовь Дмитриевна была дочерью гениального ученого, женой и музой одного из замечательных русских поэтов. Единственной подлинной любовью другого. И Блок, и Белый, чтобы он там не писал, любили ее всю свою жизнь. Разве такое можно назвать случайностью?

— Ну, наверно, ты прав, — неохотно признала Рита.

Я уже тогда понимал, что бесконечная многогранность жизни соответствует противоречиям в человеческом характере. Разум был бы человеку в тягость, если бы его привязанность к высокому не уравновешивалась стремлением к низменному.

Но у Блока эта двойственность принимала болезненные формы. В ней явно было нечто патологическое, возможно, связанное с дурной наследственностью. Его дед умер в психиатрической лечебнице. Отец в двух браках проявил себя деспотом и садистом. Мать всю жизнь страдала от припадков эпилепсии. Тетка еще в юности заболела психическим расстройством и так и осталась старой девой.

Смутные грезы о непостижимом небесном совершенстве женщины легли в основу первого сборника Блока «Стихи о Прекрасной Даме».

Слияние земного и небесного в облике Прекрасной Дамы — не Блок придумал. До него были трубадуры, Данте, Петрарка, немецкие романтики, да и сам Владимир Соловьев. Но они не пятнали свой идеал земными страстями. Блок первым сумел соединиться со своей небесной любовью земными узами, но он и представить не мог, к каким последствиям это приведет.

Он бредил образом Прекрасной Дамы и боготворил свою мистическую подругу. Стихи о ней писал в молитвенном экстазе. Какие уж тут могли быть плотские отношения. Ведь Прекрасная Дама это Сокровенная Дева, воплотившая высший смысл существования, скрытый ото всех живущих на земле.

А для усмирения плоти не зазорно воспользоваться услугами проституток, которых Блок ласково называл своими «девочками». В дневнике он записал, что их у него было более двухсот.

Юный Блок обладал чарующей внешностью. Стройный, с большими светлыми глазами и спортивной выправкой, он казался воплощением благородства и мужества. Его профиль резкими своими линиями напоминал профиль римского триумфатора, отчеканенный на старинной монете.

Его высокому лбу под шапкой вьющихся каштановых волос могли бы позавидовать даже мыслители Древней Эллады.

В те годы он был похож на сказочного принца. Он и явился к своей будущей жене, как принц, приехав в родовое имение Менделеевых Боблово на белом коне, в элегантном светлом кителе, мягкой шляпе и щегольских сапогах.

Позвали Любу. Она явилась в розовой блузке с туго накрахмаленным стоячим воротничком, строгая и неприступная. Блок сразу почувствовал, что это Она.

А вот ей Блок не понравился. В тот день Люба записала, в своем дневнике, что гость произвел на нее впечатление позера и фата. Ей было тогда 16 лет. Потом они надолго расстались.

Летом 1900 года Люба поступила на историко-филологический факультет Высших женских курсов. У нее появились подруги. Она грезила о сцене, выступала на студенческих концертах, занималась философией и психологией.

Блок тем временем все сильнее увлекался мистикой. Он любил бродить по пустынным ночным улицам, ожидая высшего откровения, встречи с Прекрасной Дамой, Таинственной Девой, Вечной Женой. Однажды он шел, как сомнамбула, сам не зная куда. Был сильный ветер. Фонари реагировали на его резкие прикосновения гулкими, похожими на стон звуками. Дрожащий их отблеск легким бисером ложился на рябь черной воды.

И вдруг он увидел Любовь Дмитриевну в белой шубке, которая шла от Андреевской площади к зданию курсов. Он долго следовал за ней, стараясь остаться незамеченным. Теперь он точно знал, что Она — его судьба. Для мистика не бывает простых совпадений. Они для него — проявление высшего разума, божественного предначертания. Случайно встреченная Любовь Дмитриевна слилась в его представлении с тем вечным идеалом, который он так долго искал.

Следует отметить, что Любовь Дмитриевну нельзя считать заурядной женщиной. У нее был волевой характер и широкий круг интеллектуальных и духовных интересов. Блок ценил ее ум и, несмотря на всю сложность их отношений, всегда обращался к ней в трудные минуты жизни. Но она была человеком душевно здоровым, земным, уравновешенным, чуждым мистической экзальтации и отвлеченному резонерству. По складу своей души она была абсолютной противоположностью Блоку.

Когда он выбрал Любовь Дмитриевну своей Прекрасной Дамой, она сопротивлялась как могла предназначенной ей роли. Просила: «Ради бога, только без мистики». Но мистика в тот период была для Блока живительной атмосферой его поэзии.

Она несколько раз пыталась уйти от него. Становилась высокомерной, суровой, недоступной. Блок сходил с ума. Хотел покончить с собой. Писал ей отчаянные страстные письма. И она не выдержала этого штурма и натиска. А какая женщина выдержала бы?

Настал день, когда Любовь Дмитриевна дала Блоку «Царственный Ответ». В тот счастливый для себя день он сделал следующую запись в дневнике:

«Сегодня, 7 ноября 1902 года совершилось то, чего никогда еще не было, чего я ждал четыре года».

Можно подумать, что Блок имел в виду ЭТО, то есть интимную близость. Ничуть не бывало. ЭТОГО не было даже в день венчания, состоявшегося в августе 1903 года. Сразу после свадьбы Блок объяснил молодой жене, что им не следует заниматься плотской любовью, ибо она запятнает и опошлит то Высшее, что их связывает. Если такое произойдет, то они расстанутся. На этом и закончился ее медовый месяц.

Люба уже хорошо знала своего паладина и понимала, что ее жизнь с поэтом-мистиком не будет легкой. Но все же не такой она представляла себе семейную жизнь. Она была всего лишь нормальной женщиной, мечтавшей о семейном счастье, о детях.

Угрожая разводом, она с огромным трудом сумела заставить Блока выполнить первейшую супружескую обязанность. Но лишь через год после свадьбы последовала «вспышка чувственного увлечения», избавившая ее от девственности. К сожалению, продлилась она недолго.

Дальнейшая судьба Любови Дмитриевны во многом объясняется «сексуальным голодом» страстной женщины. Блок чувствовал, что он кощунствует, ложась в постель с Прекрасной Дамой, и это превращало его в импотента. В его душе на всю жизнь возник разрыв между любовью земной и любовью небесной, преодолеть который он так и не сумел.

После смерти Блока Любовь Дмитриевна написала нежные и беспощадные воспоминания о своих отношениях с ним, изданные в восьмидесятые годы в Иерусалиме литературоведом Лазарем Флешманом.

Они пестрят столь натуралистическими сценами, что прочитавшая их в рукописи Анна Андреевна Ахматова сказала: «Любка — дура. Ей для того, чтобы навсегда остаться Прекрасной Дамой, нужно было только одно: чтобы промолчать». Об этом мне рассказал друживший с Анной Андреевной Анатолий Якобсон.

Блок понимал, что его мистические завихрения разбили его семью, что он не смог сделать свою Прекрасную Даму счастливой. Его терзали угрызения совести. Мучило отчаяние. Но что бы с ним не происходило, он продолжал любить ее, «Ясную, Светлую и Золотую». Она была и осталась «святым местом души».

Любовь Дмитриевна не стала проливать слезы по поводу несостоявшегося счастья. Но решив, что при таких обстоятельствах хранить мужу верность она не обязана, целиком ушла в богемную жизнь с любовными «дрейфами». На глазах мужа крутила бурный роман с Андреем Белым. На гастролях с театром Мейерхольда, куда ее взяли на второстепенные роли лишь потому, что она жена Блока, пережила «сжигавшую душу чувственную весну 1908 года».

Долгий период монашества кончился, и она в веселом отчаянии пустилась во все тяжкие, заводила многочисленные интрижки и романы.

Блок не вмешивался в то, что творилось с его подругой. Знал, что он сам во всем виноват, и не осуждал ее. После одной уж совсем нелепой связи с каким-то забулдыгой, который ее поколачивал под пьяную руку, уставший от всего этого Блок предложил жене развод. Но она, стоя на коленях, вымолила прощение. А получив его, умчалась на очередные гастроли, откуда вернулась беременной неизвестно от кого. Произошло бурное объяснение со слезами и объятиями. Они вместе решили, что это будет их ребенок.

Блок, который, по-видимому, страдал неизлечимым бесплодием, ждал его с радостью. Но мальчик, которого родила Люба, прожил всего восемь дней.

Потом она опять с кем-то куда-то уехала. Блок тосковал, когда ее не было рядом, писал ей нежные письма. Несмотря ни на что, он понимал, что в его жизни были всего две женщины: Она и все остальные.

Но вот в 1913 году в жизни Блока появилась новая Прекрасная Дама. Как бы очнувшись от спячки, он страстно влюбился в Любовь Дельмас, оперную певицу, исполнительницу роли Кармен. Он посвятил ей цикл стихов еще до того, как она стала его возлюбленной. Он влюбился в ее божественный голос из зрительного зала. Ему казалось, что теперь-то он сумеет объединить любовь земную и небесную. Вначале так оно и было. Но ведь начало прекрасно всегда…

О красоте Дельмас говорил весь Петербург. Голос у нее был сильный, выразительный, и она даже участвовала в заграничном турне с самим Шаляпиным.

«Я не мальчик, я много любил и много влюблялся. Не знаю, какой заколдованный цветок бросили Вы мне, но Вы бросили, а я поймал», — писал ей Блок. После каждого ее выступления она получала от него корзину роз. В ночь после первого свидания Блок написал стихи:

Ты встанешь бурною волною

В реке моих стихов,

И я с руки моей не смою,

Кармен, твоих духов.

В течение полугода они почти не расставались. Он любил ее уже не как Прекрасную Даму, а как земную женщину. Сходил с ума от каждой ее родинки, изгиба тела, губ, колен. Это была на удивление красивая пара. Они идеально подходили друг другу.

Но Блок считал, что тот, кто призван служить искусству, должен отказаться от счастья. Ведь искусство там, где утраты, голод, холод и страдание. Он отрицал счастье, потому что оно мешает творить. Для вдохновения ему нужны были скорбь и отчаяние.

Он писал Дельмас: «Я не знаю, как это случилось, что я нашел Вас, не знаю и того, за что теряю Вас, но так надо. Надо, чтобы месяцы растянулись в годы, надо, чтобы сердце мое сейчас обливалось кровью, надо, чтобы я сейчас испытывал то, что не испытывал никогда, — точно с Вами я теряю последнее земное. Только Бог и я знаем, как я Вас люблю».

Блок сделал усилие и порвал с Дельмас — не резко, на это он не был способен, но безвозвратно. Она еще пыталась бороться за свое счастье, вымолила у него свидание, после которого он записал в дневнике:

«Как она плакала ночью, и как на одну минуту я опять потянулся к ней, потянулся жестоко, увидев искру прежней юности на лице, помолодевшем от белой ночи и страсти. И это мое жестокое (потому что минутное) старое волнение вызвало только ее слезы… Бедная, она была со мною счастлива».

Дельмас прожила долгую жизнь, но ничего примечательного в ней больше не было. Она умерла через несколько дней после того, как ей исполнилось девяносто лет. Чувствуя приближение смерти, сожгла все письма Блока.

Также поступила когда-то и другая Прекрасная Дама, графиня Елизавета Ксаверьевна Воронцова с письмами Пушкина. «Мы крепко любили друг друга, но это никого не касается», — сказала графиня и бросила в огонь письма великого поэта. Произошло это на восемьдесят восьмом — и последнем — году ее жизни.

Что же касается Любови Дмитриевны, то она после смерти Блока прожила еще 18 лет — ровно столько, сколько в браке с ним, и умерла сравнительно не старой женщиной, но узнать в ней Прекрасную Даму было уже невозможно. Для последующих поколений она еще долго будет сиять светом, отраженным от личности Александра Блока. Но она, очевидно, этого не понимала, ибо незадолго до смерти назвала свой брак с паладином Прекрасной Дамы непоправимой ошибкой жизни.

* * *

В мой последний вечер в Ленинграде Анжелика и Рита устроили мне отвальную. Мы устроились у Анжелики на кухне и пили вино с привкусом грусти.

Летний дождь тихо шелестел за раскрытым окном, наполняя комнаты запахом влажной земли.

Анжелика сидела в своем любимом кресле похожая на Будду царственным величием. Рита, ладная, покрытая легким загаром, была как-то по-домашнему мила. Обе женщины старались развеять мою печаль, вызванную предстоящим отъездом.

— Почему бы тебе не поступить в наш университет? — спросила Рита.

— Да, действительно, Володя, — поддержала идею Анжелика. — Ты ведь мальчик способный. У тебя получится.

— Посмотрим, — уклончиво сказал я, уже решив в глубине души, что так и сделаю. Я ведь не знал тогда, что мне уготована иная судьба.

Потребовалось немало времени, прежде чем я понял, что жизнь — это то, что с нами происходит, пока мы строим воздушные замки…

«Вчера мне удалось поймать литературную программу „Би-би-си“, — рассказала Рита. — Сначала ведущий прочитал отрывки из статьи какого-то Абрама Терца „Что такое социалистический реализм“. Потом выступил комментатор, разъяснивший не без ехидства, что большевики для того и придумали социалистический реализм, чтобы никто не мог реалистически описать социализм. Ну а после всего этого вдруг прозвучали стихи Ходасевича на смерть какого-то кота. Я изо всех сил пыталась удержать их в памяти, но запомнить смогла лишь вторую строфу. Слышимость была ужасной из-за глушилок».

И Рита прочла взволнованным голосом:

О, хороши сады за огненной рекой,

Где черни подлой нет, где в благодатной лени

Вкушают вечности заслуженный покой

Поэтов и зверей возлюбленные тени.

У меня перехватило дыхание от несомненного совершенства этих стихов. Я ведь даже имени Ходасевича никогда прежде не слышал…

Когда Рита закончила читать свои любимые: «Под насыпью, во рву некошенном…», я спросил:

— А отчего умер Блок? Ведь ему было всего сорок лет и, кроме неврастении, он никогда ничем серьезным не болел.

— Он умер оттого, что ему нечем стало дышать. Он сам сказал об этом на пушкинском вечере незадолго до смерти, — ответила Рита.

— Друзья мои, — сказала Анжелика, — я ведь была на том вечере.

— Ты никогда об этом не рассказывала, — удивилась Рита.

— Сейчас расскажу.

«Я с Блоком не была лично знакома, хотя несколько раз ходила на его выступления, — начала свой рассказ Анжелика. — Его немного знал мой муж, познакомившийся с ним на каком-то заседании у Луначарского. С ним Станислав (так звали моего мужа) поддерживал хорошие отношения. Луначарский и дал ему два билета на вечер, посвященный памяти Пушкина. Сам Станислав пойти не смог, и я пошла одна. Был февраль 1921 года. Стужа стояла лютая. Дома не отапливались. На сцене у выступающих шел пар изо рта.

Увидев Блока, я чуть не вскрикнула. Узнать его было невозможно. Волосы стали пепельно-серыми. Черты лица заострились. Это было уже не лицо даже, а маска смерти. Поэт с трудом поднялся на сцену — у него уже отнимались ноги. Прочитав строки Пушкина: „На свете счастья нет, / Но есть покой и воля…“, он повернулся к сидевшему в зале какому-то человеку во френче и мрачно добавил: „Покой и волю тоже отнимают“. Через полгода он умер.

А на твой вопрос можно ответить просто: Блока убили ужасы воспетой им революции».

На следующий день я уехал из Петербурга. На вокзал меня никто не провожал — я не люблю прощаний.

Петербургская осень, или Тридцать лет спустя

За все время моей долгой жизни в Израиле, полной печальных заблуждений и непоправимых ошибок, ничто не могло отучить меня от досадной привычки оглядываться назад и помнить то, о чем следовало бы забыть. Моя память зачем-то волочила за собой груз ненужных воспоминаний, каких-то смутных образов и печальных призраков. С годами стали тускнеть и почти стерлись с ее скрижалей облики двух прекрасных дам, с которыми я когда-то подружился в Петербурге. В этом городе в невообразимо далеком году Анжелика — польская аристократка, в молодости пламенная революционерка, а на склоне жизни просто усталая мудрая женщина, сказала как-то, что больше всего на свете ей ненавистно предавшее ее тело. Видя мое изумление, пояснила: «Трагедия женщины не в том, что стареет тело, а в том, что не стареет душа. Хитроумное лицемерие жизни обязывает женщину делать вид, что ее сердце постарело не меньше, чем ее внешность. Старое тело ни единым движением не выдает затаившегося в нем юного сердца. А оно спит под грубым покровом, как тетерев под снегом, и тщетно ждет весны, которая никогда не наступит».

Я со свойственным молодости апломбом стал говорить о том, что каждый возраст имеет свои преимущества.

— Неправда! — гневно возразила Анжелика. — В старости нет ничего хорошего. Те, кто утверждают обратное, лгуны и лицемеры.

Сегодня, оглядываясь на вереницу прожитых лет, я думаю, что Анжелика была права. Но то, что она говорила о женщинах, в полной мере относится и к мужчинам.

Неверная память сохранила ее блестящий афоризм: «Здравый смысл приходит к женщине лишь после того, как от нее уходит красота». Со временем я убедился, что так оно и есть.

Много лет я ничего не знал о судьбе Анжелики. Не знал и о том, как сложилась жизнь Риты, моей веселой и насмешливой спутницы в прогулках по Петербургу в одно незабвенное лето.

А время шло, и неожиданно история совершила один из самых крутых своих виражей. В Москве пришел к власти симпатичный, в меру упитанный лысый мужчина средних лет, энергичный и настолько обаятельный, что ему простили даже каинову печать на лбу и антиалкогольную кампанию. А ведь водка в России — это святое. Злые языки утверждали, что в ходе этой самой кампании Горбачев получил из Сибири телеграмму: «Срочно присылайте 20 вагонов водки, а то протрезвевший народ уже начинает интересоваться, куда подевался царь-батюшка».

Для начала Горбачев потряс весь мир тем, что говорил без бумажки. Народ, изнуренный семью десятилетиями идеологической деспотии, ждал перемен, и они не замедлили последовать. У кормила встал сравнительно молодой энергичный реформатор, и освежающий ветер пронесся над гниющим болотом. Долгожданные свободы посыпались на ликующих граждан, как из рога изобилия. Свобода слова. Свобода печати. Свобода выезда за границу. Свобода предпринимательской деятельности. Перестройка, одним словом.

Но ветер перемен быстро превратился в ураган, разрушивший империю. Слабый по натуре Горбачев не сумел этому воспрепятствовать. Ему, первому и последнему президенту СССР, наделенному всеми полномочиями, нужно было всего лишь арестовать сепаратистов Ельцина, Кравчука и Шушкевича по обвинению в государственной измене. Тогда у него были бы неплохие шансы взять ситуацию под контроль, но он повторил ошибку, совершенную Керенским в 1917 году, — не решился на крайние меры. Вот Ельцин одним росчерком пера и уничтожил в Беловежской Пуще великую державу, а заодно и его, Горбачева, превратил в политический труп.

Советский Союз исчез, но осталась Россия. Все понимали, что страна, переживающая тяжелейший период своей истории, нуждается в сильном и энергичном лидере. Долгое время Ельцин, которого изо всех сил пиарили «золотые перья России», казался таковым. 148 миллионов людей верили в него и надеялись, что именно он введет их в новую эру благополучия и процветания.

Дальнейшие события во многом предопределил характер первого президента Российской Федерации. Ельцин оказался человеком с неустойчивой психикой, с умопомрачительными перепадами настроения. Он легко впадал в эйфорию, сменявшуюся продолжительными депрессиями. Он не был человеком рациональным, жил эмоциями, страдал головными болями и запоями, мучился от бессонницы и быстро уставал. Он не мог серьезно заниматься государственными делами.

Сталкиваясь с трудностями, Ельцин впадал в стресс, который преодолевал с помощью алкоголя. Но человек, прибегающий к алкоголю для решения своих проблем, становится на скользкий путь. Алкоголь хоть и дает временное облегчение, но приводит к новым проблемам.

Сначала Ельцин пил, что называется, втихаря, но со временем он уже не мог контролировать себя и о его слабости, или, вернее, болезни стало известно всему миру.

Россия — страна самодержавная. Кто только ею не правил: тираны и деспоты, консерваторы и либералы, энергичные дамы и даже один самозванец. Но до Ельцина ни одного алкоголика не было у кормила власти в России.

Человеку, находящемуся в состояния опьянения, запрещено садится за руль автомобиля. Когда же не способный себя контролировать алкоголик оказывается у руля великого государства, то это чревато катастрофой. Ведь президент всегда держит при себе ядерный чемоданчик.

Что ярче всего сохранилось в народной памяти от его правления? Может, то, как он выступает по американскому телевидению, надравшись так, что лыка не вяжет? Правда, он потом объявил россиянам, что подложили, понимаш, чегой-то в еду комуняки проклятые, а сам он ни-ни, ни в одном глазу.

Или то, как он, находясь с визитом в Германии, в пьяном кураже выхватывает у капельмейстера палочку и дирижирует оркестром перед застывшими в изумлении немцами?

А может, то, как он в аэропорту, будучи, разумеется, подшофе, поворачивается спиной к встречающим его лицам и мочится на колесо самолета? Подобных случаев было много.

Ясно, что такой человек не мог адекватно оценивать ситуацию. Не удивительно, что именно при нем произошла великая криминальная революция и наверху государственной пирамиды оказались разграбившие страну воры-олигархи и коммунисты-оборотни. Они видели в больном Ельцине гаранта своего благополучия и поддерживали его всей своей финансовой мощью.

Не прошло и месяца после демонтажа СССР, как новая демократическая власть во главе с коммунистом-оборотнем Егором Гайдаром с одобрения Ельцина преподнесла народу новогодний подарок, ввергнувший его в состояние, близкое к оцепенению. Гайдар полностью отменил контроль над ценами, что привело к их чудовищному росту на ВСЕ без исключения товары и продукты. Деньги обесценились. В стране забушевала гиперинфляция. Превратились в ничто сбережения, которые люди десятилетиями копили на закат жизни. Началось поголовное обнищание населения. Особенно туго пришлось пенсионерам. Их пенсий не хватало даже на хлеб.

Впрочем, история учит нас, что еще хуже может быть всегда. Вскоре стало ясно, что Ельцин и его гоп-компания ведут к тому, чтобы с шиком пустить по ветру одну из величайших держав мира, превратить в кошмар жизнь миллионов людей. Они проделали над страной такую вивисекцию без наркоза, какой еще не знала история. На фоне их деяний кажутся жалкими пигмеями Нерон спаливший Рим и Геростат, превративший в пепел храм Артемиды.

Почему народ не протестовал? А ему было не до протестов, ибо как-то сразу перед населением огромной страны встал не в отвлеченно-философских ризах, а во всей своей конкретной сути вопрос элементарного выживания.

Справедливости ради следует отметить, что есть серьезные аргументы и у сторонников шоковой терапии Гайдара. Они утверждают, что у него просто не было выбора. Все хозяйство страны находилось на грани полного коллапса. Гайдар оказался в положении пилота, пытающегося в тумане посадить самолет с неисправными приборами и барахлящим двигателем. И он этот самолет все же посадил, несмотря ни на что.

И вот как раз в это смутное время у меня появилась возможность поехать в Петербург, причем на целых два года, и я ухватился за нее с радостью, ибо мне уже основательно наскучила жизнь, которую я тогда вел.

Назначение в Петербург получила моя жена Марина, возглавившая местное отделение «Джойнта», — того самого, «убийцы в белых халатах», — а я и наш восьмилетний сын Рафаэль последовали за ней.

Нам выделили четырехкомнатную квартиру на Московском проспекте, напротив парка Победы, в доме, построенном немецкими военнопленными сразу после войны.

О дальнейшем можно сказать словами Радищева: «Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала».

Вот уж действительно страданиями. Я был готов ко всему, но не к такому сгущению горя. Разве можно забыть роющихся в помойках стариков, зарешеченные витрины магазинов и ларьки, тифозной сыпью усеявшие улицы все еще прекрасного, но в горниле всеобщей беды потускневшего города. И как забудешь сгустившуюся атмосферу жуткого липкого страха, которая повсюду ощущалась почти физически. Страха перед мерзостью настоящего и беспросветностью будущего.

В ларьках торговали спиртом «Ройяль», водкой типа «сучок» или «асфальт», импортными продовольственными товарами, срок годности которых давно закончился. Соки, сникерсы, печенье, утратившие свои полезные качества, стали опасными для здоровья. Конфеты ссохлись от времени.

Все это фуфло предназначалось для народов «третьего мира», которых не жалко, и завозилось в Россию отнюдь не задаром, а в обмен на промышленные богатства страны, грабившиеся без зазрения совести.

Да что там ларьки. Пооткрывались коммерческие магазины, в которых действительно было все, причем лучшего качества. Зашел я в один такой на Невском — и обомлел. Рубашка — 400 долларов. Костюм — 1500. Спрашиваю продавщицу, миловидную девушку:

— Это, наверно, иностранцы покупают?

— Ну что вы, наши, русские, — улыбнулась продавщица.

Ну да, «новые русские», новые хозяева жизни, о которых потом будет придумано столько анекдотов. Это они для себя товаров навезли на украденные деньги: античную мебель, одежду, лекарства, мерседесы. Все хорошее — для себя. А для народа — фуфло.

Один такой нувориш, бывший обкомовский работник, дачу себе в Подмосковье отгрохал с унитазами из чистого золота. Он утверждал в интервью какому-то «золотому перу» — я сам его читал, — что сделал это для воплощения в жизнь мечты В. И. Ленина.

Удивительно, с каким рвением «золотые перья России» стали вытравливать из народа чувство гордости за свою страну и свою историю, на лету подхватывая объедки, швыряемые новыми хозяевами с пиршественного стола. Шельмовались понятия, еще недавно считавшиеся незыблемыми. Были зарезаны почти все «священные коровы». Уничтожался даже язык, на котором написано столько бессмертных шедевров. Петербург запестрел вывесками с иностранными словами, написанными кириллицей, что выглядело совсем уж дико. Напротив дома, где мы жили, на овощном магазине появилась вдруг надпись: Гринхаус. Интересно, кому и зачем это понадобилось?

В первое время нашего пребывания в Петербурге я очень плохо спал. Мысли гудели, как полчища мух, и необходимо было их прогнать, чтобы дать отдых голове и сердцу.

* * *

Риту я нашел почти сразу, но, увы, в палате для онкологических больных. За полгода до моего приезда у нее обнаружили неоперабельный рак. Процесс развивался стремительно, и когда мы с ней встретились, уже не было никакой надежды. Жить ей оставалось чуть больше месяца, и я навещал ее каждый день.

Когда я впервые вошел к ней в палату, голова ее покоилась на подушке, глаза были закрыты. Но вот они медленно открылись. Увидев меня, Рита ничуть не удивилась, сразу узнав в немолодом уже человеке того мальчишку, которому щедро дарила Петербург тридцать два года назад.

— Здравствуй, Володя, — сказала она. — Долго же тебя не было.

Мне потребовалось несколько минут, чтобы привыкнуть к ее новому облику. Она все еще была хороша, хотя ее каштановые волосы покрылись изморозью и выцвели под северным небом большие синие глаза, напоминавшие своей прозрачностью венецианское стекло. Похудевшее изнуренное лицо сохранило очарование, очень напоминавшее ее в молодости. И хотя она усохла и стала совсем маленькой, вид у нее не был ни изможденным, ни пугающим.

В тот первый день я провел у ее кровати около шести часов, и мы поговорили обо всем на свете. Вернее, говорил я, а она слушала со слабой улыбкой, время от времени вставляя свои реплики.

От нее я узнал, что Анжелике в 1964 году разрешили выехать в Польшу по личной просьбе Владислава Гомулки, в молодости дружившего с ее расстрелянным мужем. Ей выделили квартиру в центре Варшавы, где она и прожила до самой смерти. Рита часто ее вспоминала, потому что тех, кто уходят, трудно забыть. Легче забыть тех, кто рядом.

Жизнь самой Риты в целом сложилась удачно. Она не любила Сеню, но привыкла к нему и возле него чувствовала себя защищенной. Иногда между людьми возникает сцепление, избавляющее их от одиночества и по силе чувств почти равное любви. К тому же появилась дочь Лера — «свет в окошке» для обоих. Но Рите всегда смутно хотелось того, чего у нее никогда не было.

Каждое лето, отправляясь на курорт на Рижское взморье одна, без мужа, она приказывала себе: забудь, что ты мать, жена и учительница. Рита объяснила это так: «Каждой женщине хочется быть верной. Проблема в том, что почти невозможно найти такого мужчину, которому стоило бы хранить верность».

— А мне ты всегда казалась ангелом, — сказал я.

— Нет такого ангела, который не мечтал бы стать падшим хотя бы на минуту, — ответила Рита со слабой улыбкой.

С началом перестройки Сеню как подменили. Его организаторский талант и страстное желание утвердить себя в новом меняющемся мире превратились в силу, способную сокрушить любые препятствия. Как же беззащитно человеческое сердце, на что только не толкает человека страсть — неважно к чему — к власти, к обогащению, к женщине.

Сеня создал несколько коммерческих фирм, работая как одержимый. И настал день, когда он потребовал от Риты развода, потому что решил жениться на своей голенастой секретарше, которая была моложе его на тридцать пять лет. Рита посмотрела в глаза этому ставшему уже чужим человеку и сказала:

— Оформляй все быстро. Я подпишу любые бумаги.

— Ты ни в чем не будешь нуждаться, — смущенно пообещал Сеня и действительно перевел на ее счет крупную сумму.

«Для меня настало ужасное время, — вспоминала Рита. — С утра у брошенной какая-то младенческая беззащитность перед явью, страх сжимает горло. На дворе лето озаряет все вокруг червонным золотом — такая редкость в Петербурге, — а в душе все остается убийственно-черным. Спасал сон — друг всех одиноких и покинутых, дающий на какое-то время забвение. Пробуждение же приносило отчаяние».

Тогда и вцепился в нее рак — до сих пор непобежденный враг человечества.

Лера, вышедшая замуж за виртуоза джаза, давно уже находилась в Америке, и Рита осталась совсем одна.

А Сеня, с размахом сыгравший свадьбу в одном из престижных ресторанов на Невском, вдруг взял да и «сыграл в ящик». Умер от разрыва сердца. Известно ведь, что пожилые мужики, бросающие своих постаревших подруг ради готовых на все юных аферисток, вступают в круг повышенного риска.

Рита пришла на похороны и перед началом церемонии попросила оставить ее с покойником наедине. Она постояла у гроба минут пять, глядя в лицо мертвецу, попрощалась с ним и ушла.

«Разлюбить кого-то, — сказала Рита, — это значит забыть, как много значил для тебя когда-то этот человек».

Почти до самого конца она много читала. Что еще делать в больнице? Кроме меня, ее навещали друзья, которых она любила. Часто при этой болезни яд, накапливающийся в крови, отравляет мозг, и больного одолевают страхи и ненависть ко всему живому. С Ритой не произошло ничего подобного. Ее здравый и ясный ум и благожелательное отношение к людям сохранились до самого конца.

Иногда я читал ей недавно изданного в России Гайто Газданова — писателя, соперничавшего в эмиграции с самим Набоковым. Его проза ей понравилась. «Он изображает человеческую жизнь в виде развернутой метафоры — как путешествия и остановки, — сказала Рита. — Главное для него — это внутреннее развитие чувств».

О происходящих в стране событиях мы почти не говорили. Только однажды, когда я сказал, что трудно переоценить значение отмены цензуры в России, она сказала с едва заметной усмешкой: «Ты помнишь басню Крылова „Ворона и лисица“? Ее истинный смысл в том, что лишь потеряв сыр, можно обрести свободу слова. Но разве нужна свобода слова тем, у кого нет сыра?»

А конец неотвратимо приближался. Участились болевые приступы, столь же невыносимые, как прикосновение к обнаженному зубному нерву. Ей становилось все труднее дышать. Палата была душная, маленькая, с затхлым воздухом. Две старухи, соседки Риты по палате, боялись сквозняка и не позволяли открывать окно. В последние дни она бредила и меня уже не узнавала. Умерла она ночью, когда меня не было рядом с ней.

Лера не успела приехать, и организацию похорон мне пришлось взять на себя. Последние страдания сильно изменили внешность Риты. Она не хотела, чтобы дочь видела ее такой.

Взяв две бутылки «Столичной», я отправился в морг. В длинном узком подвальном помещении без окон меня встретил высокий костлявый парень с залысинами на лбу и набрякшими мешками под глазами. Я протянул ему пакет. Он мельком глянул на его содержимое:

— Спасибо. Здесь без этого кранты. Приходится все время жрать проклятую, чтобы крыша не поехала.

— Умерла замечательная женщина, — сказал я. — На похороны приезжает из-за бугра ее дочь. Она не должна видеть мать в таком виде.

Я протянул ему зеленую купюру. Он кивнул головой, сунул ее в карман грязного халата и произнес:

— Не сумлевайся. Оформим в лучшем виде.

Свое слово он сдержал. Изможденное лицо Риты выглядело на траурной церемонии почти красивым.

После похорон ко мне подошла Лера и, вынув из сумки бронзовый бюст Блока, сказала:

— В последнем письме, которое я получила от мамы, она просила отдать его вам.

Бронзовый Блок уже много лет стоит в Иерусалиме на моем письменном столе.

* * *

Сенная площадь была во времена Достоевского самым злачным местом в Петербурге. Летом здесь вонь стояла такая, что люди вынуждены были затыкать носы, чтобы не упасть в обморок. Сегодня она выглядит иначе, чем тогда. Не сохранились дома того времени. Те, которые возвышаются там сегодня, почти все построены после войны. Единственное, что уцелело с прежних времен, это Гауптвахта — одноэтажное здание с четырехколонным портиком. Здесь в июне 1873 года Достоевский провел под арестом два дня за публикацию, вызвавшую недовольство Цензурного комитета. Прямо напротив Гаупвахты находилась церковь Успения Богородицы или, как ее называли в народе, Спас на Сенной. Достоевский смотрел на нее из окна своей камеры.

Церковь Успения Богородицы была построена в конце XVIII века по чертежам самого Растрелли. Во время моего первого посещения Петербурга мы с Ритой любовались этим архитектурным шедевром.

В 1965 году эту церковь взорвали и на ее месте построили станцию метро.

В перестроечные годы Сенная площадь вновь стала злачным местом. Здесь собирались гастарбайтеры, бомжи и всякие отщепенцы, оказавшиеся в силу обстоятельств за бортом жизни. Они ютились у многочисленных коммерческих ларьков, хозяева которых время от времени предоставляли им какую-то работу или просто подкармливали во избежание неприятностей. С Сенной связана одна поразившая меня история.

Среди сотрудников петербургского филиала «Джойнта» был высокий парень с тонкими чертами лица и пухлыми детскими губами. Звали его Рафик. Он работал в охране и часто сопровождал начальство в деловых поездках, всегда приветливый, услужливый, спокойный. Но глаза у него были тревожные. Его мучили сильные головные боли, от которых он иногда терял сознание. Мы подружились, и однажды он рассказал мне свою историю.

Вырос Рафик в интеллигентной еврейской семье. Родители души не чаяли в своем единственном чаде и ни в чем ему не отказывали. Он любил джаз, элегантно одевался, хотя в советских условиях это было нелегко. После школы некоторое время занимался фарцовкой. Когда Горбачев разрешил «Джойнту» возобновить деятельность в Советском Союзе, устроился в эту организацию, что расценивал как подарок судьбы. Никаких выдающихся событий в его жизни не было до холодной зимы 1991 года.

В тот памятный день Рафик, поздно возвращавшийся с работы, остановился у одного из ларьков на Сенной площади купить сигареты. Внезапно мир исчез в ослепительной вспышке. Его нашли лишь утром за ларьком, в сугробе, в трусах и в майке, с черепной травмой. Полтора месяца он провел в больнице. Врачи спасли ему жизнь, но головные боли уже не оставляли его. Отмороженные пальцы ног навсегда утратили чувствительность. Часто томила мука бессонницы.

Хвативший Рафика кастетом по башке отморозок польстился на шикарную дубленку, а заодно прихватил кошелек и остальную одежду.

В больнице Рафика навестил Гриша — его друг детства.

Рафик рос примерным ребенком, умненьким и благовоспитанным. У Гриши же детство было тяжелое. Его отец, фабричный рабочий, был запойным пьяницей. Мать — забитое бессловесное существо, смертельно боявшаяся мужа, никогда ему не перечила. Она не могла защитить ни себя, ни сына, когда отец впадал в пьяный кураж. Он порол сына ремнем за малейшую провинность, запирал в темный чулан, морил голодом, а однажды даже ошпарил кипятком.

В двенадцать лет Гриша, защищая мать, бросился на отца с топором. Лишь чудом не произошло катастрофы, но с тех пор отец стал побаиваться сына и присмирел.

Гриша терпеть не мог учебу, школу, книжки, тетради и все, что с этим связано, прогуливал уроки и после восьмого класса бросил школу, Несколько лет перебивался на разных подсобных работах, ездил в экспедиции с группой геологов, занимался фарцовкой. Был вспыльчив и по каждому поводу лез в драку. У него было начисто атрофировано чувство страха, и поэтому он пользовался непоколебимым авторитетом среди уличной шпаны. Его уважали и боялись.

К Рафику он сильно привязался после одного случая. Однажды, когда они вдвоем возвращались из кинотеатра, их остановили с десяток ребят с соседней улицы, у которых были с Гришей какие-то счеты. Их главарь сказал Рафику:

— А ты вали отсюда. Ты нам не нужен.

Рафик закусил губу и отрицательно покачал головой, хотя совсем не умел драться. Их тогда избили до утраты пульса. Гриша же с тех пор стал относиться к нему, как к брату.

В эпоху генсека-реформатора Гриша нашел наконец применение своим способностям. Он создал охранную фирму, куда набрал отпетых, на все готовых братков. Фирма эта занималась рэкетом, шантажом, опекала мелких торговцев на рынке и т. д.

Когда Рафик вышел из больницы, Гриша привез его на своем мерсе на Сенную площадь. Их сопровождало пежо с тремя братками. Все вместе подошли к киоску, за которым нашли Рафика. Увидев гостей, хозяин киоска побледнел, глаза у него забегали.

— Ты его узнаешь, — спросил Гриша, кивнув на Рафика.

— Да, — сказал хозяин, — с ним подло поступили, но я здесь ни при чем и ничего не знаю.

— Не пудри мозги. Кто это сделал?

— Богом клянусь, не знаю.

Гриша повернулся к своим браткам и приказал:

— Перевернуть киоск.

— Стойте! — закричал хозяин. — Тут один узбек ошивается. Он мне кое-какие товары поставляет. Очень опасный человек. Он сейчас должен прийти.

— Мы подождем, — сказал Гриша.

И узбек пришел. Это был высокий костлявый мужчина с черной бородкой и глубоко посаженными глазами. Увидев Гришу и его ребят, он все понял и бросился бежать. Его догнали, сбили с ног и пинали ногами до тех пор, пока он не потерял сознание. Потом бросили в машину и вывезли за город в лес. Он пришел в себя, но не просил пощады, а только плакал. Его связали. Рот заклеили пластырем. Раздели и повесили за ноги на ветке большого дерева. И уехали. Стоял двадцатиградусный мороз.

— И тебе его не было жалко? — спросил я, выслушав этот рассказ. — Все-таки вы зверски убили человека.

— Ничуть, — ответил Рафик. — Такие, как он, не люди.

* * *

В нашем доме на Московском проспекте на третьем этаже, прямо над нашей квартирой, жили четыре приятные во всех отношениях дамы, зарабатывавшие на жизнь древнейшей профессией. Старшей из них было лет сорок. Дородная, с пышным бюстом, она разительно напоминала Катю Фурцеву, заведовавшую в свое время советской культурой. Встречаясь на лестнице, мы с ней мило здоровались, и однажды она даже пригласила меня по-соседски заглянуть к ним в гости. Я обещал, но как-то не получилось, о чем до сих пор жалею. Клиенты приезжали к ним на иномарках. Это были в основном люди солидные, бывшие обкомовские работники и руководящие партийные товарищи, ставшие бизнесменами. Иногда клиенты путали этажи и ломились в нашу дверь. Одного такого товарища никак не удавалось образумить. Он ничего не хотел слышать и лишь вопил: «Открывай! Я видел, как сюда только что вошла женщина!» Довод, что это была моя жена, на него не действовал. Пришлось выйти на лестничную площадку, взять любителя клубнички за руку и отвести наверх. Это был пожилой уже человек солидных габаритов, в бобровой шапке и с большим животом — признаком довольства.

Этажом ниже жил человек, которого я часто навещал. Звали его Николай Александрович. Он преподавал физику на каких-то курсах и с началом перестройки остался без работы. Его жена умерла, а единственный сын отчалил в Германию, где неплохо устроился. Он аккуратно посылал отцу деньги, благодаря чему Николай Александрович не испытывал нужды.

У него было тонкое нервное лицо и серые глаза, почему-то всегда хранившие сердитое выражение. Был он одним из самых обаятельных и умных людей, которых я встречал, но иногда его нигилизм, распространявшийся на все без исключения сферы жизни, становился невыносимым. Тогда я прекращал появляться у него на какое-то время.

Вставал Николай Александрович в десять утра, а спать ложился в три часа ночи. Я обычно навещал его поздно вечером. Кроме меня, к нему давно уже никто не приходил. Куда-то исчезли прежние друзья и знакомые, а вместе с ними и тот мир, где он рос, жил, любил и учился. Но Николай Александрович даже не замечал потерь. Он пытался разобраться, кто мы и для чего в космическом неразборье, — задача ни для кого не посильная.

— Самое ужасное, — произнес он однажды, — что Бог доволен своей работой, иначе Он уничтожил бы этот мир.

— Возможно, так оно и будет, — сказал я.

Меня Николай Александрович всегда встречал с радостью — ему нужен был слушатель. Ну, а я нуждался в его скептицизме, чтобы оттачивать свою еще незрелую мизантропию. Организм Николая Александровича не выносил алкоголя, и он не пил. Как же бедняга натерпелся в жизни из-за этого. Обычно мы с ним довольствовались чаем.

Ситуацию в России Николай Александрович оценивал крайне негативно.

— Понимаете, Володя, у нас начинается всевластие воров в законе, — говорил он. — К власти прорвались хищники, разграбившие страну. Они-то и есть настоящие, а не метафизические воры в законе. Вот увидите, они зачистят всех своих конкурентов, чтобы их никто не мог зачистить. Режим, который укрепляется сейчас, настолько несимпатичен, что рано или поздно сдохнет от отвращения к самому себе.

— Но разве власть большевиков была лучше?

— Глупый Володя, ну, конечно, лучше. Большевики, они что, с Луны свалились? Советская власть — закономерный результат исторического развития России. Как вам нравится такой вот факт. За два только года Большого террора в славные наши органы поступило пять миллионов доносов от простых советских людей. Мотивы у доносчиков были самые разные, но факт остается фактом. Несколько сот тысяч таких же простых советских людей были расстреляны по этим доносам.

— Вы обвиняете целый народ, Николай Александрович.

— Не обвиняю, а констатирую факт. Всем нам постоянно вбивали в голову, что мы — прекрасный народ. Трудолюбивый, отзывчивый, работящий. Вот только нам как-то фатально не везет. Власть почему-то всегда плохая. Чтобы кто-то хвалил власть — я такого не помню. Соседи нас терпеть не могут. Мы к ним с добром — а они морды воротят, что Польше, что в Грузии. И живем мы отчего-то хуже некуда. Но если мы такие хорошие, а жизнь наша такая плохая, то должно ведь быть какое-то объяснение всему этому? И оно, разумеется, есть. Во всем виноваты враги, а их тьма-тьмущая: польские интриганы, американские монополисты, католики, мировой империализм, жидомасоны, кавказцы, глобалисты. Этот список вы и сами можете продолжить.

— Да ладно, Николай Александрович. Зато теперь демократия, свобода. Равные возможности для всех. Каждый может стать богатым.

— Володя, вы что, идиот? Кто вам сказал, что русский человек хочет стать богатым? В России ненавидят богатых как нигде в мире. Эту психологию лелеяла советская власть, пропагандировавшая равенство в нищете. Русский человек не желает быть богатым. Ну не хочет, и все тут. Зарубите это на своем курносом носу. Он хочет, чтобы все богатые стали бедными. Мечта русского человека отобрать все у богатых и поделить. У меня нет, так пусть и у тебя не будет.

— Ну, да, эту психологию еще Ленин выразил в своем лозунге «грабь награбленное».

— Правильно. Русское понятие справедливости — я не хочу жить лучше. Я хочу, чтобы никто не жил лучше, чем я.

— Кажется, я вас понял, Николай Александрович. Вы хотите сказать, что равенство в нищете формирует психологию рабов?

— А вы умнеете на глазах, Володя.

Однажды Николай Александрович сказал, не помню уж по какому поводу: «Странный народ вы, евреи. Вам свойственно воспринимать чужое, как свое, а свое, как чужое. Поэтому ваша история столь трагична».

* * *

Борис Абрамович Штерн был человеком влиятельным с весьма обширной сферой интересов. Размах его деятельности свидетельствовал о широте его натуры. Ему принадлежали посреднические бюро, кафе, магазины. Его люди занимались скупкой антикварных и краденых вещей. Он также сотрудничал с «Джойнтом» в сфере благотворительности, носил ермолку, а по субботам и праздникам посещал синагогу. Его часто вызывали читать Тору, потому что он щедро давал деньги на еврейские религиозные нужды.

В силу разных обстоятельств жизни мне несколько раз довелось общаться с Борисом Абрамовичем. Это был пожилой уже человек, высокий, сутулый, с желтым лицом, следствием болезни печени, и выцветшими голубыми глазами.

У него были жилистые руки с длинными белыми пальцами и тонкие, сурово сжатые губы. Борис Абрамович терпеть не мог городской суеты и жил на окраине города в небольшой вилле, окруженной садом с редкими деревьями и кустами смородины. Но большую часть времени он проводил в своей конторе, занимавшей целый этаж на Невском.

Улыбался он редко, но от его улыбки всем, кто ее видел, становилось как-то не по себе. Женат он никогда не был. Может, потому, что лучшие годы жизни провел в лагерях, а потом довольствовался мимолетными связями, не желая осложнять свою жизнь тягостными, по его мнению, обязательствами.

Его отец был врачом, но врачом необычным. Традиционные методы врачевания он сочетал с психотерапией и, обладая способностями медиума, добивался отличных результатов даже в безнадежных случаях. Он полагал, что сама природа является «внутренним врачевателем», с рождения скрытом в каждом человеке, и нужно лишь пробудить его дремлющую силу, чтобы справиться с недугом. И он умел заставить пациента воспрянуть духом и, собрав воедино все ресурсы своего организма, победить своей целостностью силу болезни.

Поскольку он вылечил нескольких партийных сановников, которым не помогла традиционная медицина, ему были предоставлены немыслимые в советских условиях привилегии. Власти сквозь пальцы смотрели на то, что он занимается частной практикой, а его единственного сына Бориса приняли в Высшее ленинградское мореходное училище, куда евреев и на порог не пускали.

После окончания «мореходки» Борис Абрамович стал капитаном дальнего плавания. Он был единственным евреем, удостоенным такой чести. Его красавец-лайнер совершал круизы по Средиземному морю.

Но вот однажды дельцы издавна существовавшей в Советском Союзе теневой экономики, после долгих и настойчивых обхаживаний, предложили ему заняться контрабандой алмазов за очень крупные комиссионные. Он не сумел преодолеть искушения. Все шло хорошо до тех пор, пока эти самые дельцы на чем-то не погорели. На допросах они быстро раскололись и сдали Бориса Абрамовича. Когда лайнер вернулся из очередного круиза, его капитана арестовали прямо на борту.

На следствии Борис Абрамович все отрицал. Не сломался, даже когда к нему применили особые методы воздействия. От него требовали, чтобы он показал, где на вверенном ему корабле спрятаны алмазы. Он же упрямо твердил, что стал жертвой клеветы, и клялся честью офицера, что никаких алмазов и в глаза не видел. В поисках тайника почти всю обшивку корабля разрезали автогеном, но ничего не нашли.

Суд все же состоялся, и Бориса Абрамовича приговорили к расстрелу «за хищения в особенно крупных размерах». Две недели он просидел в камере смертников, после чего ему предложили сделку: если он покажет, где на корабле находится тайник, то ему заменят расстрел десятью годами. Выхода не было, и он согласился, хоть и понимал, что нет никакой уверенности в том, что они выполнят свою часть сделки. Но они выполнили.

Впрочем, все это было в далеком прошлом, в той жизни, о которой Борис Абрамович хотел бы забыть. Он давно уже стал мизантропом и считал, что дерьмо, в котором мы все живем, является следствием многочисленных попыток сделать мир лучше.

Давно умерший отец — единственный человек, которого он любил в жизни, — часто рассказывал маленькому сыну мудрые притчи.

«В каждом человеке, — рассказал он однажды, — борются два волка. Один волк представляет зло, зависть, жадность, скупость, трусость, ненависть и эгоизм. Второй воплощает любовь, дружбу, доброту, верность, щедрость.

— Ну и какой же волк побеждает? — спросил сын.

— Тот, которого ты чаще кормишь».

Теперь, по истечении стольких лет, Борис Абрамович понимал, что он всю жизнь кормил обоих волков и что ни один из них не стал победителем.

Был поздний вечер. Шел осенний холодный дождь и в свете фонаря в саду были хорошо видны косо падавшие частые капли. Борис Абрамович сидел в уютном кресле, глубоко задумавшись. Он размышлял над тем, что произошло сегодня утром в его офисе.

К нему пришел маленький тщедушный человек с назойливыми глазами. Звали его Ефим Шварцман. У него были тощая сварливая жена и маленькая дочка, в которой он души не чаял. Всегда готовый услужить, он выполнял в офисе всякие мелкие поручения. Борис Абрамович испытывал к этому человеку смешанное чувство брезгливости и жалости.

Ефим выглядел ужасно. Под глазом красовался огромный синяк. Давно поредевшие волосы стояли дыбом. Всхлипывая и взмахивая длинными руками, он рассказал о том, что с ним произошло.

Вчера, когда он шел по улице, рядом с ним, скрипнув тормозами, остановилась милицейская машина. Из нее, как черти из табакерки, выскочили двое ментов и, не говоря ни слова, бросились его избивать. Надели наручники и привезли в отделение.

— За что? По какому праву? — кричал Ефим.

— Щас мы тебе покажем права.

И показали, да так, что он дважды терял сознание. Потом его заперли в камере на целую ночь. В туалет не выводили.

Ни еды, ни воды не давали. Утром привели к тем же ментам.

— Слушай, жидяра, — сказал первый мент. — Мы знаем, что ты наркотой промышляешь.

— Видит Бог, — начал было Ефим, но мент прервал его ударом кулака в лицо. Ефим упал. Второй мент поднял его и усадил на стул. — Боже мой, — прошептал Ефим разбитыми губами.

— Так вот, слушай внимательно, — сказал первый мент, — мы можем надолго тебя посадить. Очень надолго. Мы у тебя в пиджаке наркоту нашли — вон она на столе лежит. Но мы тебя отпускаем с тем, чтобы ты завтра же в клювике приволок сюда тысячу баксов. Не правда ли, мы покладистые малые? Не принесешь — пеняй на себя. А если пожалуешься кому… О своей дочурке подумай… А теперь вали отсюдова.

Выслушав эту историю, Борис Абрамович пришел в ярость.

— Мерзавцы, — сказал он с чувством. — Они у меня попляшут. И он потянулся к телефону.

Но тут произошло неожиданное. Ефим, громко рыдая, упал на колени.

— Борис Абрамыч, — молил он, — не надо никому звонить. Они ведь доченьку мою убьют. Одолжите мне, бога ради, эту тысячу баксов. Клянусь, что верну… Отработаю… Вечно буду за вас Бога молить.

Схватив жилистую ладонь Бориса Абрамовича, он прижался к ней губами.

«И я дал ему деньги», — думал Борис Абрамович, прислушиваясь к шуму дождя за окном. «Это плохо. Это очень плохо. Бизнес и сентиментальные эмоции — вещи несовместимые. Вторжение в коммерцию человеческих чувств приводит к плачевным результатам. Видимо, я начинаю сдавать…»

* * *

Мои петербургские приятели Миша Богин и Марк Мазья жили рядом, в центре города, в больших светлых квартирах, которые раньше были коммуналками. Я так и не узнал, каким образом им, не имевшим ни средств, ни связей, удалось их приватизировать. Впрочем, в гайдаро-чубайсовские времена происходили еще и не такие чудеса.

Миша был режиссером, снимал документальные ролики для «Ленфильма» и для «Джойнта», мечтал делать настоящее кино, и я не сомневался, что так оно и будет. Он любил свою работу до самозабвения, но был лишен честолюбия. Чужому успеху радовался, как своему, не протискивался вперед, расталкивая других локтями, не искал покровителей. Миша мог одолжить себя в любое время, но отдать себя — никогда. Он хотел быть абсолютно свободным, а это самое трудное.

Он мечтал, что когда-нибудь экранизирует великий роман Сервантеса. «Разве не удивительно, — говорил он, — что совершенство души в сочетании с ущербным мозгом создает идеальную личность: Дон Кихот, Мышкин. Интересно почему. Уж не тормозит ли ум нравственное развитие души?»

Миша сам напоминал Дон Кихота своим одиночеством, чистотой, бескорыстием. В отличие от благородного ламанчца, у него не было прекрасной дамы, зато была слабость к прекрасному полу. Он умел дружить с женщинами, а это не каждому дано. К тому времени, когда мы с ним познакомились, он успел дважды жениться и развестись.

— Моя первая жена была способной актрисой, — сказал он как-то. — Мы с ней расстались, потому что почти не виделись. Каждый из нас был занят своей работой.

— А вторая жена? — спросил я.

Он зажмурился и потряс головой:

— О второй не хочу говорить. Это может принести несчастье.

В последние месяцы нашего пребывания в Петербурге у Миши появилась женщина, которая сопровождала его повсюду, как оруженосец своего рыцаря. Она участвовала в наших застольях молчаливая и спокойная. На вопросы отвечала односложно и никогда не улыбалась. Было в ней что-то странное. Миша почтительно называл ее Валентиной Ивановной.

Я уже давно был в Израиле, когда Мишу убили. По-видимому, он знал своих убийц, потому что открыл им дверь. Его долго мучили, пытали. Видимо, требовали, чтобы он показал, где прячет деньги. Забрали несколько сот долларов, которые он недавно заработал. Убийц так и не нашли.

Марк Твен писал в своих мемуарах: «Когда я был маленьким, то в каждой вечерней молитве просил Бога послать мне велосипед. Пока не понял, что Бог так не работает. Тогда я украл велосипед и стал молить Бога простить меня».

Миша велосипедов не крал и ни в чем не был виноват перед Господом. Его страшная смерть — одна из тех несправедливостей, которых так много на нашей грешной земле…

В отличие от Миши, другой мой товарищ, Марк Мазья, был счастливо женат и успел вырастить двоих замечательных сыновей. Он родился калекой, но абсолютно не испытывал по этому поводу чувства неполноценности. С удовольствием цитировал фразу Чехова: «Здоровы и нормальны только заурядные люди». Нина, жена Марка, его обожала. Есть женщины ничем внешне непримечательные, но от них исходит свет, и поэтому их любят. А бывает и так, что красота женщины оставляет мужчин равнодушными, потому что в ней нет света. Нина была и красива, и излучала свет.

Марк Мазья всю жизнь занимался литературой. Он был кандидатом филологических наук, автором интересных работ о творчестве Грибоедова, Рылеева, Кюхельбекера и т. д., литературным критиком журналов «Звезда» и «Нева». Стихи писал всю жизнь, не пытаясь прорваться на поэтический Олимп.

«Я поэт на уровне Дельвига», — говорил он. Поэзия была для него устремленным в небеса дивным собором, от великолепия которого кружится голова. Переступить порог этого собора ему казалось чуть ли не кощунством. Я рад, что в конце жизни он решился на это. Его стихам присущи доверительно-интимная интонация и то внутреннее уединение, когда внешний мир неотделим уже от пейзажей души. Свой единственный поэтический сборник «Маятник» Марк издал за полгода до смерти.

Странно, что Марк, не мысливший жизни вне Петербурга, тосковал об Иерусалиме. Думаю, что точно так же он тосковал бы в Иерусалиме по Петербургу. Коренной петербуржец, он показал мне тот город, который никогда не видят люди мимоезжие. Петербург Достоевского с переулками, сжимающими человека каменными тисками, с колодцами дворов, где со времен Раскольникова сохраняется мрачный, будоражащий душу колорит. Прошли мы с ним и путем Раскольникова от переулка Гривцова, где он услышал роковое для себя сообщение о том, что старуха-процентщица вскоре останется в квартире одна, до ее дома на канале Грибоедова.

Прогулки с Марком были замечательны еще и тем, что они сопровождались его блистательными лекциями — импровизациями, в основном на темы литературного Петербурга, о котором он знал все.

Гуляя по маршруту Раскольникова, мы, естественно, говорили о Достоевском. Вернее, говорил Марк, а я благодарно слушал. «Христа он не любил, — считал Марк, — хоть и постоянно твердил о своей любви к нему. Он знал в себе эту тягу к тому, другому, мятежному и неукротимому повелителю зла. В потаенном месте души прятал он свою неутоленную тоску по революционной резне, и люба была ему эта тоска, и избавиться от нее он не мог, как не старался. И Ставрогин безумный и жуткий — это отнюдь не Бакунин, как считают многие, а сам Достоевский, раздираемый любовью и ненавистью, кающийся грешник, предавший анафеме заблуждения молодости. И иуды целовали его в губы, которые целовал Петрашевский. И он дрожал и убегал, а проклятые бесы вслед за ним мчались…»

Однажды Марк привел меня к дому у Пяти Углов.

— В этом доме жил Некрасов с Авдотьей Панаевой — первой тогдашней красавицей и одной из первых в России эмансипированных женщин, — сказал он.

— И ее муж Иван Панаев жил с ними?

— Разумеется. Но соперником Некрасову он не был. Славный малый, мот, повеса и ловелас, он предпочитал прелести гризеток и продажных женщин.

— А Достоевский действительно был в нее безнадежно влюблен?

— С первого взгляда. Авдотья Яковлевна была диво как хороша. Смуглая брюнетка с фарфоровым лицом и осиной талией. Да что там Достоевский! Она влюбила в себя весь литературный Петербург. Чернышевский целовал ей руки — ни одна женщина не удостаивалась подобной чести. Умирающий Добролюбов клал ей голову на колени. Некрасов — счастливый любовник, не в силах вынести такого счастья, много раз убегал от нее и снова возвращался.

— А Панаев?

— А Панаев был истинно русский человек, чувствовавший себя лучше всего, когда что-то терял. Журнал отдал Некрасову, а заодно жену и квартиру. Остатки состояния промотал и лишь тогда облегченно вздохнул. Это была полная свобода от утомлявших его обязанностей. Однажды, устав от чувственных удовольствий, прилег отдохнуть на диван — и умер. А ему даже полтинника не было. Некрасов с Авдотьей, занятые выяснением сложных своих отношений, даже внимания на это не обратили.

В переулке Глинки Марк показал мне дом, где жила Марина Басманова — муза Бродского.

— Ты был с ней знаком? — спросил я.

— Я видел ее только раз, да и то мельком, — ответил Марк. — Но мне о ней много рассказывали.

— Она была роковой женщиной? Два поэта сходили с ума из-за нее.

— Не думаю, она по складу своего характера Лилит — самый опасный тип женщины.

— Первая жена Адама, не вкусившая яблока с древа познания, и поэтому не знавшая греха?

— Ну, да. Лилит неведомы ни добро, ни зло. Она не знает ни любви, ни сострадания. Не имеет души, о спасении которой надо заботиться.

В одну из наших прогулок нас занесло в Русский музей на выставку «Советское искусство сталинской эпохи». Там мы увидели монументальные творения сталинских живописцев и плачущих от умиления старых большевиков. Один из них, вдосталь налюбовавшись излучающими оптимизм полотнами, утирая слезы, сел в свой мерседес и отчалил.

— Бывший обкомовский работник, а ныне рэкетир, — с уверенностью сказал Марк. — Дитя перестройки.

* * *

В сентябре 93 года, когда золотисто-янтарные деревья начали уже насыщать воздух тонким ароматом опавшей листвы, Питер был особенно красив. Теплая солнечная погода создавала иллюзию, что лето еще не закончилось. Но к концу сентября погода резко ухудшилась. Начались дожди. Не унимался порывистый ветер. Природа как бы реагировала на происходившие в стране события, за которыми в прямом эфире наблюдал весь мир.

В сентябре Ельцин распустил Верховный Совет Российской Федерации, блокировавший реформы и встречавший в штыки любое начинание президента. Совет отказался подчиниться, сместил Ельцина, назначил президентом Руцкого и, в духе 91 года, призвал народ защитить Белый дом и «гибнущую российскую демократию».

Народ сбежался пестрый, в основном прокоммунистический и национал-фашистский. И конечно же, тон среди них задавали красно-коричневые «башибузуки» Анпилова и Макашова. Белый дом был окружен красными флагами.

На стенах появились антисемитские надписи. На улицах забушевали толпы с красными знаменами и лозунгами: «Назад, в прошлое!»

В эту бурлящую массу и бросил Руцкой с балкона Белого дома клич: «Идите в Останкино!» Руцкой совершенно потерял голову и трагически не понимал обстановки. Властям нужна была кровь, чтобы развязать себе руки.

И она пролилась. Толпа во главе с Анпиловым и Макашовым попыталась штурмовать телецентр. Были жертвы…

Лучшего подарка Ельцину Руцкой сделать не мог.

Си-эн-эн вела прямой репортаж с места событий. Когда люди видели перекошенные злобой лица, слышали вопли: «Назад, в прошлое», они говорили себе: «Тьфу, тьфу! Лучше уж воры, чем эти отморозки!»

Утром 4 октября мы с Николаем Александровичем припадаем к телевизору. Сплошной триллер. Весь мир видит, как президент страны пушками танков расстреливает свой парламент. На Кутузовском проспекте напротив Белого дома тьма зевак. У парапета на мосту сотни зрителей. Еще бы! Такое зрелище пропустить нельзя.

— Почему не разогнали народ? — спрашиваю Николая Александровича.

Он пожимает плечами:

— Думаю, они живой щит для атакующих.

На экране новые кадры. Бьют 125-миллиметровые пушки прямо в окна верхнего этажа. И вот уже весь верх здания пылает. Огонь быстро распространяется. Цепь солдат в касках ведет по мятежному парламенту плотный огонь. Вплотную к ним роятся мальчишки. За ними — ликующие зрители. Все это похоже на греческую трагедию с неизбежным трагическим финалом.

Вновь и вновь показывают здание Белого дома, окутанное клубами черного дыма. Все кончено.

— Вот и завершился спектакль «Конец российской истории», — говорит Николай Александрович.

Он бледен. Руки у него дрожат.

— Ну, это уж слишком мрачно, — говорю я.

— Дай бог, чтобы я ошибался, — грустно улыбается Николай Александрович. — Вы ведь знаете, что я не выношу коммунистов всех мастей, а коммунистов-оборотней особенно. Нынешняя же только что расстрелянная оппозиция Руцкого — Хазбулатова вызывала у меня неприятие, граничащее с отвращением. Но сейчас это не имеет никакого значения.

— Почему?

— Да потому что 21 сентября, в тот самый день, когда Ельцин издал указ о роспуске парламента, собрался Конституционный суд и вынес заключение, что действия президента не соответствуют нескольким статьям конституции и служат основанием для отрешения его от должности. Вот и все. Баста.

— Значит, вы считаете, что после этого все действия президента Ельцина против Верховного Совета были незаконными?

— Ну, разумеется. Плох или хорош Конституционный суд, но это высший арбитр страны. Его постановления — это закон, который все, включая президента, обязаны исполнять.

* * *

Когда мы уезжали из Петербурга, там царил беспредел. Как будто рухнули какие-то сдерживающие барьеры, и на свет, как тараканы, вылезли всякие мерзавцы, бандюги, убийцы, воры-чиновники, грязные политиканы и т. д.

С годами положение стабилизировалась. Беспредел ввели в жесткие рамки. В стране произошел обмен политической лояльности на экономическую стабильность — обывателям ведь все равно, кто ими правит. Огромные сырьевые богатства страны, которые как ни грабили, но так и не смогли разграбить до конца, взяли под полный контроль. Армия чиновников, добившаяся такого благосостояния, которое им и не снилось, стала надежной опорой авторитарного режима. Права на свободные выборы и забастовки стали фикцией. Судебная власть утратила независимость. Средства массовой информации хором поют осанну правящей элите, воспринимающей собственную деятельность не как служение обществу, а как род бизнеса.

Теперь это уже совсем другая Россия…

Тайм-аут

«Счастливым, да и то относительно, можно стать, лишь не испытывая никаких желаний, сведя мироздание к нескольким простым вещам. Беда лишь в том, что и это бремя тоже становится рано или поздно невыносимым», — сказал мне человек, которого я знаю много лет. Когда-то мы вместе учились в Иерусалимском университете, и у нашего профессора, ученого с мировым именем, его рейтинг был достаточно высок. Аналитический ум, знание нескольких европейских языков, утонченность восприятия — все это не понадобилось ему впоследствии. Вот уже несколько десятилетий он занимается исключительно заботами о собственном здоровье — ходит по врачам, регулярно проделывает какие-то медицинские процедуры. Вздорная нелепость такого существования поглотила его целиком, не оставив места для интеллектуальных занятий.

Его жена покончила с собой необычайным способом. Надела противогаз с закрытым фильтром так, что сорвать не смогла в последнюю минуту, повинуясь слепому инстинкту жизни. Но и это трагическое событие ничего не изменило в его мироощущении. Бывает ведь так, что дерево еще цветет, а внутри оно уже гнилое, мертвое.

— Тебя не тяготит такая жизнь? — спросил я в одну из редких наших встреч.

Он пожал плечами:

— Жизнь — гибельный поезд. Сойти с него можно, но тогда попадешь сразу на конечную остановку. К чему спешить, если мир все равно вот-вот исчезнет, как шагреневая кожа? Ты заметил, что каждый последующий час короче предыдущего?

Я вспомнил, как однажды мой приятель изумил профессора, цитируя Тацита по латыни, и подумал, что он ужаснулся бы тогда, если бы каким-то образом смог увидеть жалкую нелепость своего последующего бытия.

Судьба — нечто невыразимое, какое-то предначертание, довлеющее над человеком. Но он ни за что не поверил бы в те годы, что его судьба выявится в бесполезном и бессмысленном прозябании.

Такое неверие тоже разновидность надежды, повсюду сопровождающей человека, не исчезающей даже когда начинаешь испытывать томительное раздражение — не только от общения с когда-то близкими людьми, но и в собственной семье. Если накатывает такое, то лучше всего взять таймаут, исчезнуть, уйти, перенестись в иной мир, в другое измерение. Туда, где тебя никто не окликнет на улице. Это лучший способ избавления от тягот повседневности для тех, кто, подобно мне, воспринимают устоявшийся ритм существования как нечто непоправимо горестное. Нельзя упускать случайностей, которые хоть как-то разнообразят скудость жизни.

Вспоминая свои московские впечатления, я понимаю, что все зафиксированное памятью быстро теряет свои привычные очертания. То, что уже сложилось и где-то еще существует, вдруг начинает колебаться, превращается в бесформенные клочья, растворяющиеся в таинственных ее глубинах. Людям обычно свойственно подвергать память вивисекции, чтобы заставить прошлое служить каким-то своим целям.

У меня никаких целей нет. Москве же в моих заметках отводится всего лишь роль шампура, на который нанизываются шашлыки.

* * *

В Москве я очутился случайно, в результате решения, принятого по наитию. Просто однажды позвонил своему школьному товарищу, живущему в Бат-Яме, и, узнав, что он собирается туда, неожиданно для себя попросил:

— Возьми меня с собой.

Он, ничуть не удивившись, ответил:

— Заказывай визу.

С Ариком — так зовут моего однокашника, мы расстались после окончания школы и тридцать пять лет не виделись. А когда встретились здесь, в Израиле, то первое — и шокирующее — впечатление я получил от шкодливой работы времени. На себе этого как-то не замечаешь. Но почти сразу поредевшие волосы, седина, грузность, мешки под глазами, красноватый цвет лица и другие возрастные приметы растворились в проявившихся вдруг чертах сопливого мальчишки с соседней улицы, уступавшего мне свой велосипед, чтобы я мог пофорсить перед девочкой из параллельного класса, которая мне нравилась. Я и сегодня ему благодарен за это.

Друзей детства мы обычно ценим за те воспоминания о нашем прошлом, которых не существовало бы без них.

Много лет мой товарищ был начальником крупного строительного треста в Туле, что, как ни странно, не отразилось на его характере. Он, правда, упрям, прямолинеен и несколько грубоват, но эти качества были присущи ему и в детстве. Не они определяют его суть. Ему почти всегда удавалось себя контролировать. Он сумел настоять на том, чтобы Гарик, его сын, пошел учиться в технический вуз, к чему у парня совершенно не лежала душа. И сын ненавистный факультет окончил, хоть осознавший свою ошибку отец и предлагал своему первенцу бросить опостылевшую учебу и заняться тем, что ему по сердцу.

— Нет уж, — отвечал сын. — Ты хотел диплом, и ты его получишь.

Диплом сыну так и не понадобился, ибо началась перестройка, и он вполне успешно занялся бизнесом. Стал совладельцем полотняного завода, принадлежавшего когда-то Николаю Афанасьевичу Гончарову, безумному тестю Пушкина.

Зато на дочь — ее зовут Инна — отец уже не давил, и она пошла в жизни той дорогой, которую сама для себя выбрала.

В двухкомнатной квартире Гарика я и прожил московские свои две недели. Арик обосновался у Инны.

Забегая вперед, скажу, что в Туле, где мы провели два дня, об Арике я слышал лишь хорошие слова от людей, бывших когда-то в его подчинении. О многих ли начальниках хранят благодарную память те, кто от них зависел?

Есть у Иосифа Бродского эссе, которое называется «Речь на стадионе». Это текст его выступления перед выпускниками Мичиганского университета, напутствие вчерашним студентам. Среди советов, которые дает им поэт, есть и такой: «И теперь, и в дальнейшем старайтесь быть добрыми к своим родителям. Если это звучит слишком похоже на „Почитай отца твоего и мать твою“, ну что ж. Я лишь хочу сказать: старайтесь не восставать против них, ибо, по всей вероятности, они умрут раньше вас, так что вы можете избавить себя по крайней мере от этого источника вины, если не горя».

Я видел, как относятся к Арику его дети, и знаю, что «этого источника вины» у них не будет.

* * *

Так получилось, что в Москву я прилетел один, в середине сентября. День был мягкий и теплый. В Шереметьево поволок я свою сумку с «Камелем» и «Смирновкой» к таможенному контролю, где уже возникла длинная очередь. Сбоку стоял человек и безучастно глядел на происходящее, всем своим видом показывая, что ему некуда спешить. Я узнал его, подошел и тронул за рукав:

— Ты здесь, в Москве? Вот уж не ожидал.

Он медленно повернул тяжелую голову. Его зеленоватые выцветшие глаза смотрели прямо на меня спокойно и безмятежно.

— Кто это? — спросил он.

Я вздрогнул от нелепости вопроса. Как-никак мы около двадцати лет проработали в одном заведении.

— Ты что же, не узнаешь меня?

Он помолчал и вдруг улыбнулся:

— Теперь узнал. По голосу. Здравствуй, Володька.

— Что случилось с твоим зрением? — спросил я и сразу же пожалел о своей бестактности. Но он с готовностью ответил:

— Атрофия нерва. Случай неоперабельный. Глаза, можно сказать, умерли. Читать не могу совсем. Различаю лишь свет и тени.

— Как же ты поехал один?

— Меня встречают, и, кроме того, я не столь уж беспомощен. К тому же, как видишь, мне везет. Ты ведь поможешь мне оформиться?

Несмотря на шипение в очереди, я подвел его прямо к окошечку, где были проделаны необходимые формальности. Он кивнул мне и ушел осторожной походкой, с излишней твердостью ставя ноги, чуть подняв голову, как это делают полагающиеся на свое чутье незрячие люди. Я смотрел ему вслед с чувством непонятного мне самому сожаления.

Мы не виделись лет пять, с тех пор как он ушел на пенсию. Он был удачливым журналистом — в том смысле, что его много и охотно печатали. Его имя постоянно мелькало в периодических изданиях — и здесь, и за рубежом. Он умудрился опубликовать несколько тысяч статей за последние десятилетия. При такой продуктивности бессмысленно говорить о качестве. Тем не менее его материалы всегда были проходными, ибо не опускались ниже определенного, установленного газетным потоком стандарта.

Мне он всегда казался человеком чувственно заземленным, любящим жизнь в ее грубом, земном проявлении. Ценил хорошую еду, удобства, деньги, расширяющие возможности приятного времяпрепровождения, — и конечно же женщин, без которых нет и не может быть подлинного счастья. Успех у женщин — имел, несмотря на довольно ординарную внешность.

В далекой молодости, еще там, в России, был у меня товарищ с короткими ногами, нагловато выпирающим животиком и плебейской физиономией, отнюдь не отражавшей его духовной утонченности. Как-то он показал мне свой донжуанский список, и я спросил, потрясенный:

— Как тебе это удается?

Он усмехнулся:

— Если женщину нельзя уболтать, то надо накормить ее хорошим обедом. Это снижает ее волю к сопротивлению.

Мой бывший коллега был в меру циничен, красноречив и обольстительно остроумен. Уж он-то знал, что для того, чтобы понравиться женщине, нужно на время забыть о себе. Есть мужчины, внешность которых не имеет для женщин никакого значения, и это был именно тот случай.

Мне казалось, что он идет по жизни, как по саду, небрежно срывая понравившиеся ему плоды, обладая надежным иммунитетом от душевных страданий. Я никогда бы не поверил, что он способен на несчастливую любовь, но именно это с ним случилось.

Он по-настоящему тосковал, осунулся. До крови изгрыз ногти. Одежда висела на нем, как на вешалке.

Я немного знал женщину, вызвавшую у него столь сильные эмоции. У нее был медленный, чуть ломающийся тонкий голос и взгляд, оставлявший странное сожаление, похожее на предчувствие какой-то неизбежной утраты.

Когда он исчез в дверном проеме, я вспомнил, что он все еще продолжает работать. Его корреспонденции часто звучат по Би-би-си. Мир слов для него все-таки не исчез.

И я подумал, что наверно в этом и есть суть.

Было первое Слово, положившее начало всему сущему, и когда-то грянет последнее, которое уничтожит и небо, и землю, а вместе с ними и маленькие человеческие печали и радости.

Я выхватил из конвейерного потока свой чемодан и побрел навстречу великолепию осени, которой мне так не хватало в Израиле.

* * *

В первое же наше московское утро Гарик повез нас на своем мерседесе на Воробьевы горы, показать панораму города. Осень, уже тронувшая листву багряным цветом, все еще продолжала хранить летнюю чистоту неба. Редкие белесоватые облака скользили над нами, а внизу в сиреневой дымке стлался огромный человеческий муравейник.

— Вон Донской монастырь, — говорил Гарик, — тот самый, «где спит русское дворянство». А вон там блестят купола Новодевичьего монастыря, знаменитого своим кладбищем, где похоронены партизан поэт Денис Давыдов и философ Владимир Соловьев.

Но я смотрел на золотое великолепие пятиглавого храма Христа Спасителя. Его купола, нежащиеся в солнечном блеске, казалось, запечатлели отблеск пожара.

— Все-таки это чудо, что такая громада была восстановлена всего за два года, — сказал я.

— Ну, чертежи-то сохранились, — ответил Гарик. — И средства появились. После крушения империи начался сбор добровольных пожертвований по всей России. Даже в разгар перестроечного обвала люди, по крохам урывая от скудного своего бюджета, вносили свою лепту в общую копилку. Шелухой слетели десятилетия атеистического воспитания — вот что самое удивительное.

Я потом много раз проходил мимо этого Храма, но, стыдясь чего-то — вероятно, праздного своего любопытства, так ни разу и не решился в него войти.

А первый Храм погиб 5 декабря 1931 года. После двух мощных взрывов он продолжал стоять. Говорят, что тогда к взрывателю бросился сам Лазарь Каганович и повернул рычаг со словами: «Задерем подол матушке-России». Лишь после третьего взрыва все было кончено. На этом месте большевики хотели воздвигнуть новую вавилонскую башню со статуей идолища поганого на куполе. Но эти планы так и не сбылись, а идолище продолжает возлежать в своем мавзолее, потому, наверно, что ему отказывает в вечном упокоении матушка-земля.

— Гарик, — сказал я, когда мы, насмотревшись на панораму, шли к машине, — в Москве у тебя небольшая съемная квартира. К роскоши, как я уже заметил, тебя не тянет. К тому же, насколько я понимаю, твой подлинный дом — не здесь. Так зачем тебе такие дорогие игрушки, как «Мерседес» и «Роллекс»? Это что, атрибуты финансового благополучия?

— Эти вещи — визитная карточка удачливого бизнесмена, — усмехнулся Гарик. — Есть ведь клубы, куда не пускают без галстука. Вот «Мерседес» с «Роллексом» и можно считать таким галстуком. А вообще-то это ключик, открывающий нужные двери.

* * *

В Москве я в последний раз был семь лет назад, и с тех пор она разительно изменилась. Тогда это был неряшливый, неопрятный город, вызывавший, наряду с восхищением, чувство легкой брезгливости. Сегодня Москва — чистая, ухоженная, напоминает щеголя, тщательно следящего за своей внешностью. Бедность, леденившая сердце, не исчезла, но отступила куда-то, затаилась и больше не бросается в глаза. Москва научилась не выставлять на показ свои язвы.

Даже нищие стали другими. Куда-то пропали стыдившиеся своей бедности люди, протягивавшие руку, не поднимая глаз. Их сменили профессиональные нищие, не видящие в своем занятии ничего зазорного. В конце концов, нищенство — тот же бизнес, ибо подаяние это покупка у бедных частицы их будущего рая. Сказано ведь, что скорее верблюд пройдет сквозь игольное ушко, чем богатый в царствие небесное. Поэтому богачи, не без тревоги сопоставляющие с игольным ушком телесные свои размеры, склонны заниматься благотворительностью. Милостыня отверзает врата рая — этот постулат занимает достойное место в любой религии.

В одном из глубинных переходов московской подземки, где особенно ощутима затхлость устоявшегося воздуха, я как-то увидел девочку лет восьми с ангельским личиком, просящую милостыню. Стоящая сбоку банка уже была до краев наполнена рублями и монетами. Вдруг откуда-то возникла дородная баба с кирпичного цвета лицом, обдала меня холодом пустого взгляда, пересыпала содержимое банки в свою сумку и исчезла. Я успел заметить, как сверкнули перстни на ее жирных пальцах. Девочка даже не вскинула опущенных ресниц. Потом мне рассказали, что взрослые часто заставляют детей нищенствовать, ибо им подают больше.

Арик почти не сопровождал меня в моих московских прогулках. Я бродил по городу, дорожа своим одиночеством, наслаждаясь тем, что мне решительно некуда спешить. Я ничего не ждал и поэтому не боялся разочарования. Человеческие тени мелькали вокруг меня, не вызывая никаких чувств.

Новая Москва меня не интересовала. Меня тянуло в самую аристократическую часть города, на старый Арбат — последний оплот истинно московской интеллигенции.

Сегодня от «московского Сен-Жермена» мало что осталось. Его живое тело разрезано проспектом, почему-то названным «Новый Арбат», хотя со старым он не имеет ничего общего. Эту шоссейную магистраль с многоэтажными серыми коробками прокладывали, сметая с лица земли старинные церкви, особняки и тихие арбатские переулки. Причиненный Арбату ущерб навсегда оставил рубцы на его теле.

И все-таки Арбат пережил владычество коммунистов, и будет жить, пока живет Москва.

На Арбате много уличных художников и антикварных лавок, куда часто заглядывают нумизматы и коллекционеры старинных книг. И нигде я не видел столько красивых женщин. Они спешили куда-то, гуляли, заходили в кафе и в магазины, исчезали так же внезапно, как появлялись, оставляя после себя на какое-то мгновение ощущение зыбкой пустоты.

У дома номер 43 я останавливался каждый раз, когда шел по Арбату. Здесь родился и вырос Булат Окуджава.

Его песни я люблю с юности. Со временем научился ценить и прозу, в особенности «Путешествие дилетантов» — романтическую симфонию без единой фальшивой ноты.

Не раз в тяжкие минуты я вспоминал его спокойный, отрешенный от суеты голос, и мне становилось легче от этого воспоминания. Жалею, что так и не решился сказать об этом ему лично, когда за несколько лет до его смерти нас познакомила в буфете иерусалимского радио моя старинная приятельница Эстер Карми. Это была одна из тех случайностей, которые украшают жизнь.

В буфет я заглянул без всякой цели, по какому-то наитию, и сразу увидел его. Он сидел чуть сгорбившись и слушал, что говорила Эстер, с тем естественным вниманием, по которому безошибочно узнаются хорошо воспитанные люди. Поймав мой умоляющий взгляд, Эстер улыбнулась и жестом пригласила к их столику:

— Познакомься, Булат, с моим коллегой.

Таким я себе его и представлял. Тонкость. Патрицианская отстраненность. Внутренняя сосредоточенность человека, знающего цену одиночеству.

Я попытался выразить свое восхищение «Путешествием дилетантов», пробормотав, что «эта штука посильнее „Фауста“ Гете». Он едва заметно улыбнулся. Начинался ничего не значащий разговор, неизбежный в таких случаях. Мне этого не хотелось, и я, понимая, что другой возможности не будет, почти с отчаянием сказал:

— Булат Шалвович, я недавно прочитал воспоминания Давида Шраера-Петрова. Это правда, что он там пишет про вас и про Олю?

Он удивленно взглянул на меня — и засмеялся:

— Правда лишь то, что я отбил у него бабу. Давид мне этого до сих пор простить не может.

С холодной отрешенностью, появляющейся только с годами, когда смотришь на себя прежнего так, словно речь идет о чужом далеком человеке, написал Давид о своей любви к черноволосой баскетболистке Оле, ставшей его невестой. Потом Давид должен был куда-то уехать на несколько месяцев, а когда вернулся, то узнал, что его Олю соблазнил на пьяной вечеринке щеголеватый грузин с усиками. Звали его Булат Окуджава, и он уже был известен в узких кругах как исполнитель собственных песен под гитару.

Давида поразило, что Оля отнеслась к его возвращению, как Брут к призраку, возникшему перед ним при Фермопилах.

Считая, что зло должно быть наказано, Давид сунул за пояс нож и пошел к соблазнителю, но, встретив его взгляд — спокойный, с легким оттенком сожаления, — заколебался.

— Не буду тебя отговаривать, — сказал Булат. — Решил, так делай. Прошу только об одном: приходи сегодня вечером на мой концерт. А там поступай, как знаешь…

И Давид ухватился за эту отсрочку. В тот вечер Булат пел, как никогда еще не пел в своей жизни. Он исполнял песни, посвященные Оле: «Ты мальчик мой, мой белый свет, Оруженосец мой примерный». «Я люблю эту женщину, Очень люблю»…

И Давид, понявший, что Оля — судьба не его, а Булата, тихо вышел…

Давно уже нет Булата Окуджавы. Что стало со Шраером-Петровым — я не знаю. Если он жив, то наверняка распрощался с надеждами на какое-то будущее в литературе. Остались от этой истории лишь песни Булата, посвященные Оле.

* * *

В пяти минутах ходьбы от Арбата находится слегка изогнутый Борисоглебский переулок, где в доме номер 6 с 1914 по 1922 год жила Марина Цветаева. К ее столетию здесь открыли мемориальный музей — уже после крушения режима, противившегося этому до последнего издыхания.

Вот как сама Цветаева описала свое московское жилище в «Повести о Сонечке»: «Я должна немножко объяснить этот дом. Дом был двухэтажный, и квартира была на втором этаже, но в ней самой было три этажа. Как и почему — объяснить не могу… Все было огромное, просторное, запущенное, пустынное, на простор и пустоту помноженное, и тон всему задавал чердак, спускавшийся на второй чердак и оттуда распространившийся на все помещение вплоть до самых отдаленных и как будто бы сохранных его углов».

После отъезда Цветаевой с дочерью за границу в 1922 году дом этот был превращен в коммуналку, где жили сорок человек. Все было разгромлено, разорено, загажено. На реставрацию пришлось потратить больше времени, чем на восстановление главного храма страны.

Дом этот я нашел без труда и позвонил у резной двери с чувством смутной неловкости, как и приличествует незваному гостю. Дверь открылась сразу, словно меня ждали.

— Заходите, — приветливо сказала молодая женщина в платье строгого покроя, хорошо облегавшем ее ладную фигуру. — Вы сегодня первый наш посетитель.

Продолговатого разреза глаза, чуть тронутые зеленой акварелью, золотисто-каштановые волосы и едва заметная сутуловатость отдаленно напоминали хозяйку этого дома тех давних времен. Узнав, что я журналист, да еще из Израиля, Мила — так звали встретившую меня сотрудницу музея — обрадовалась.

— У меня есть друг, — сказала она. — Тоже журналист. Работает в местной еврейской газете. Обожает Израиль. Он очень застенчив и сам вам не позвонит. Позвоните вы ему. Пожалуйста.

Неуместное выражение мольбы промелькнуло в ее глазах, и я торопливо обещал, сунув в карман бумажку, на которой она записала телефонный номер. Обещания этого я так и не выполнил.

И вот мы поднимаемся на второй этаж, в квартиру, которую сама Цветаева называла в послереволюционные годы «трущобой». Мила начала низким выразительным голосом:

— Марина Ивановна с мужем и маленькой дочерью Ариадной стала жить в этом доме с лета 1914 года. Она была тогда очень счастлива.

— Не надо, — попросил я, пытаясь улыбкой сгладить возможную обиду. — Все это я знаю. Давайте посмотрим молча.

Да, реставраторы потрудились на славу. Здесь почти все выглядит так, словно на дворе 1914 год. Чисто, ухожено. Замысловато расположенные комнаты на трех уровнях — этажах. Потолки и высокие, и низкие, скошенные — как тогда. Много фотографий Марины, Али, Сергея Эфрона. А вот и ее кабинет со столом у окна — не тем, который подарил ей отец к шестнадцатилетию, но очень похожим. Много антикварных вещей примерно того времени. Стенды. Все, как положено. Осмотр закончен.

— Я вижу, вам не очень понравилось, — с едва ощутимой грустью сказала Мила.

— Не то слово. Понимаете, мне эта квартира представлялась сценой, где на годы растянулась такая трагедия, что куда там грекам. Вон там стоял не этот рояль, а Маринин любимый, тарусский. Продала за пуд черной муки. Красное дерево порубила на дрова. Портрет своей матери в гробу пыталась выдрать из золоченой рамы — и не смогла, ибо вделан он был, как склепан. Так и отдала старьевщику — с рамой. Здесь и в самые студеные дни не топилась печка. Ни свечек, ни керосина для коптилки не было. Темь и холод не оставляли этой квартиры.

А однажды сюда проник грабитель, и, потрясенный запредельной этой бедностью, уходя, предложил Марине Ивановне немного денег. Пришел взять, а уходя — дал.

Здесь она не смогла прокормить двух своих дочек и младшую, трехлетнюю, отдала в приют, на смерть. Не отдала даже, а швырнула в прорву, молоху в пасть, чтобы выкупить Алину жизнь. Старшую у тьмы выхватывая — младшей не уберегла. Так как же я, зная все это, могу отнестись к тому, что вижу здесь сейчас?

Мила вскинула к лицу узкую ладонь, как бы защищаясь от неожиданного нападения.

— Да, так все и было. Но чего же вы хотите? Чтобы здесь царила разруха и запустение, как в те жуткие годы? Кому нужен такой музей? Лжи здесь нет. Тут все, как было до апокалипсиса, обрушившегося на Россию. Все-таки до революции Марина Ивановна прожила в этой квартире несколько счастливых лет. Да и потом здесь у нее бывали и Эренбург, и Мандельштам, и Тихон Чурилин, и князь Сергей Волконский, и студийцы Вахтангова, и Сонечка Голлидей, и многие другие не менее удивительные люди. Здесь написаны пьесы из цикла «Романтика», множество стихов и поэм. Так разве можно свести все к удушливому тогдашнему быту, как бы он ни был тяжел?

Она смотрела на меня с мягким укором, и я пожалел о категоричности своих суждений, ибо истинное понимание, если вообще таковое возможно, достигается только чувством.

— Вы совершенно правы, и извините меня, бога ради, за столь неуместную инвективу.

— Нет, что вы. Вы говорили так искренне. Вы, наверно, очень любите стихи Цветаевой?

— Это как раз наименее важно, — сказал я уже устало.

Когда я уходил, она вдруг смущенно произнесла:

— Знаете, я ведь пишу и стихи, и прозу. Вот тут у меня с собой рассказ. Может, его удастся напечатать в Израиле?

Она протянула мне несколько сложенных пополам белых листов. Я прочитал их в метро, возвращаясь в свое московское пристанище. Это была аллегория о судьбе народа-скитальца, написанная, по-видимому, не без влияния еврейского журналиста, ее друга.

У рассказа был эпиграф из Хименеса, и я несколько раз повторил про себя грустные строки:

Ты мертва, почему же печаль, как живая,

Из очей твоих смотрит, по-прежнему черных?

* * *

Прогуливаясь по Арбату, набрел я на книжную лавку, принадлежащую, как выяснилось, журналу «Москва». Продавщица — дама средних лет с беспокойно-назойливыми глазами, сказала таким тоном, словно видела меня каждый день: «Девятый номер „Москвы“ только что принесли. Он еще пахнет свежей краской».

Перед ней на прилавке возвышалась стопка журналов в белой обложке, где святой Георгий поражает копьем гадину, клубящуюся у ног его коня. Я открыл журнал как раз на стенограмме обсуждения книги Солженицына «Двести лет вместе» — и зачитался выступлением доктора филологических наук Г. Д. Гачева. Привожу лишь то, что сразу выхватил из текста мой любознательный взгляд:

«Перед нами драма, даже мистерия истории — о том, как врезались друг в друга, летя в мировых пространствах, два космоисторических тела, сошлись в клинче, в объятиях любовно-смертельных, во Эросе — Ярости на протяжении двух веков, и вот разошлись — не как в море корабли, но и напитав, и изранив друг друга, кровоточа. И тут, похоже, более малое, компактное и заостренное тело еврейства, вклинившись в огромную амфорную и рыхлую массу мати — сырой земли России, вышло более сухим из воды и отлетело… А Россия — в немощи, развале. То-то и обидно нам: ведь из наших сил напитались — и утекли… А та влюбленность художников из евреев в русскую природу — Левитан, Пастернак! Последний так бы и впился в белоснежное тело России, русской женщины!»

У Г. Д. Гачева, — подумал я, — кем бы он ни был, не все в порядке в одной из самых тонких областей человеческих отношений, а это приводит к тому, что его комплексы проявляются в самых неожиданных местах.

Продавщица тем временем внимательно слушала человека, перебиравшего книги у одной из полок. Это был мужчина лет сорока пяти, в демисезонном пальто из добротного сукна, в сером вязаном пуловере. Череп — литой, с ежиком начинающих уже седеть жестких волос. Взгляд уверенный, цепкий. Он, как я понял, недавно вернулся из Америки, и его буквально распирало от впечатлений.

— Эта иудейско-массонская цивилизация обречена, — витийствовал он, — потому что противоречит божественной природе человека. Ритуальные надругательства американских иудеев над христианской культурой охватили все сферы жизни и носят уже открытый характер. Вы, Лида, не поверите, до чего дошло. Есть такой иудейский обряд тушения по субботам свечей на ритуальном еврейском подсвечнике. Это может сделать только нееврей, шабес-гой. И вот в некоторые субботы американский президент останавливает свой кортеж возле дома одного из своих сотрудников-иудеев, и глава сверхдержавы входит в дом, чтобы потушить свечи согласно правилам иудейского обряда.

— Быть не может, — сказала Лида грудным голосом, глядя на него с обожанием.

— Это еще что. Сатанизм, выросший из иудаизма, из его тайных каббалистических сект, является сегодня в Америке почти официальной религией. В церквях священники венчают геев и лесбиянок. Ведь содомитство — неотъемлемая часть иудейско-талмудической культуры.

Культ Элвиса Пресли, растленного иудея, сатаниста и наркомана, распространен повсюду. В Тель-Авиве в 1996 году поставили ему памятник, превратившийся в место паломничества еврейской молодежи.

Я почувствовал, что задыхаюсь.

— Элвис Пресли, — вмешался я в разговор, стараясь говорить спокойно, — по происхождению — ирландец, в его жилах не было ни капли еврейской крови. Я давно живу в Израиле и смею вас уверить, что никакого памятника Пресли в Тель-Авиве нет. Это запрещает наша вера. К тому же постулаты иудаизма определяют сатанизм с содомитством как смертные грехи. Вы же наверняка знакомы с Библией. Так почему вы лжете?

Уши у него покраснели, и я понял, что он еще не совсем бесчувственен.

— Я не имел в виду весь иудаизм, — сказал он, избегая смотреть мне в лицо, — а только его изуверские секты. Они существовали всегда. И некоторые из них использовали христианскую кровь для приготовления мацы. Это ведь доказано.

— Кем доказано? Евреи пекли мацу во время своих скитаний по Синайской пустыне свыше трех тысячелетий назад. Где они тогда брали христианскую кровь?

Теперь уже побагровело все его лицо.

— Ну, не знаю, — буркнул он и стал с отрешенным видом перелистывать какую-то книгу.

— Николай Иванович не хотел вас обидеть, — ласково сказала продавщица.

Я вышел на свежий воздух.

— Минуточку! — услышал я голос.

Меня догнал человек, которого я мельком заметил там, в книжной лавке.

— Я слышал весь разговор, — сказал он торопливо. — Не обращайте внимания на слова этого грубого и, в сущности, примитивного субъекта. Но позвольте представиться. Зубов Александр Платонович. Когда-то физик, а сегодня частный предприниматель.

Я назвал себя.

— Очень приятно. Знаете, погодка-то сырая, зябкая. Почему бы нам не посидеть в кафе и не принять чего-нибудь для согрева? Ну, хотя бы здесь.

Он показал на увитую плющом террасу. Мы зашли в кафе-бар и устроились в глубине почти пустого зала.

Лицо у него было простое, не запоминающееся, но светлые печальные глаза отражали такую прозрачность чувств, что сразу исчезло ощущение неловкости. Он расспрашивал об Израиле. Кофе оказался вкусным и ароматным.

— Знаете, — сказал он, — я вот недавно по делам бизнеса побывал в Китае. Трудно передать чувство боли за Россию, овладевшее мной. В Китае ведь тоже были и террор, и коллективизация, и культ вождей, и централизованная экономика, и диктатура кучки бюрократов под партийной вывеской. А когда настало время реформ, то нашелся мудрый человек Дэн Сяопин, понявший, что спешить ни в коем случае не следует, что реформы надо проводить осторожно. Ему было ясно, что на это и пятидесяти лет мало. А в Москве наши умники решили ввести рыночную экономику и капитализм построить за пятьсот дней.

— Ну, да, — сказал я, — Дэн Сяопин понял, что на крутых исторических виражах надо не ослаблять центральную власть, а усиливать. Китайский народ избавленный от шоковой терапии, стал строить…

— А русский, доведенный до отчаяния, бросился воровать, — прервал он меня. — В результате Китай выходит на первое место в мире по объему промышленного развития. Полтора миллиарда человек сыты, одеты, обуты. Рыночные отношения возникли в Китае естественно и гармонично развиваются. А у нас?

— У китайцев иная ментальность. Их вожди не уничтожали собственный народ и не грабили свою страну.

— То-то и оно, — усмехнулся Александр Платонович. — Мы ведь до сих пор гордимся своими подонками, как ветераны орденами. Где наша национальная гордость? Жрем, потребляем, ведем растительную жизнь. Привыкаем к таким вещам, которые прежде и присниться не могли.

Он скомкал салфетку длинными белыми пальцами. Когда же разговор перешел к неизбежному еврейскому вопросу, Александр Платонович произнес целый монолог:

— Вы, евреи, — народ мессианский. Всемирно-исторический. Мы, русские, в этом смысле на вас похожи. Мы тоже, так сказать, взыскуем вселенской судьбы. И нам узки рамки национальной истории. Границы и местечковое государство у подножия действующего вулкана — это не для вас. Попытаюсь развить свою мысль. Бог — это проявляющаяся в материальном мире совокупность высших законов, недоступных нашему разумению. Но хотя понять эти законы нельзя, выявить общую для них тенденцию — можно. Судя по всему, человечество находится сейчас на марше к созданию гиперэтноса. И такой универсальный этнос, как еврейский народ, контролирующий при помощи подчиненной ему интернациональной финансовой олигархии большую часть ресурсов человечества, может стать над нациями, чтобы содействовать формированию высшего типа человеческого сообщества. Думаю, в этом и есть смысл вашего рассеяния и ваша глобальная задача.

Он выжидательно смотрел на меня. Этот человек мне явно нравился, но очень уж резанула ухо «финансовая олигархия».

— Эх, Александр Платонович, и вы туда же. Слова ваши об олигархии напомнили мне афоризм Ежи Леца: «Я знаю откуда пошла легенда о еврейском богатстве. Евреи всегда за все расплачиваются». Жил когда-то в Иерусалиме такой человек — Юрий Карлович Граузе. Преподавал классическую китайскую философию в Иерусалимском университете. Родился и вырос он в Харбине, но знал и понимал русскую культуру, как дай бог нам с вами. Юрий Карлович, избежавший соприкосновения с тлетворным советским режимом, был еврейско-русским интеллигентом старой школы, — как Михаил Осипович Гершензон, к примеру. К сожалению, нет больше таких людей, вымерли, как мамонты. Однажды, много лет назад, подтрунивая над мифом о еврейском всемогуществе, он сказал: «А что? Я, например, представляю себе такую картину: где-то в Бруклине, в подвале, заваленном всяким хламом, сидит в облезлом кресле старый еврей в засаленном лапсердаке. Перед ним стоят навытяжку Брежнев, Никсон и Мао Цзе Дун. А он стучит волосатым кулачком по столу и орет, срываясь на фальцет: — Плохо работаете! Всех уволю!»

Мой собеседник засмеялся.

— Вот вы смеетесь, а ведь такие стереотипы по сути своей страшны. О вашей же концепции скажу лишь то, что если и есть какой-то смысл в двухтысячелетием хождении еврейского народа по мукам, то, на мой взгляд, сводится он к дрожжам, без которых не взойти опаре.

— Ни одной гипотезы нельзя исключить, когда речь идет о вашей истории, — сказал Александр Платонович.

* * *

А потом наступил тульский антракт. Арик рвался в Тулу, где когда-то начальствовал. Добраться туда из Москвы оказалось несложно. Несколько часов в автобусе — и мы уже в старорусском городе с широкими улицами, оружейным музеем и памятником Левше — тому самому, который подковал когда-то «аглицкую» блоху так, что она уже не прыгала и не танцевала.

Приехали мы ночью, как и хотел Арик. Местный калымщик за пять минут подвез нас к дому, где жил Петя Улыбов, закадычный его тульский приятель. Петя даже не подозревал, что мы вот-вот свалимся ему на голову. Это был сюрприз.

О Пете я со слов Арика знал, что он окончил архитектурный институт, но по специальности почти не работал, ибо, благодаря своему таланту краснодеревщика, получил синекуру в какой-то конторе. Его обязанности свелись к тому, чтобы поставлять начальству красивую мебель. Он был незлобив, ровен в обращении и совсем лишен тех амбиций, которые часто являются причиной вражды или скрытой зависти. Характерная для него внутренняя энергия тратилась в основном на женщин. Он их понимал и жалел, и они, чувствуя это, отвечали ему слепой преданностью. Женат Петя был четыре или пять раз — и всегда счастливо. Известно ведь, что счастливые браки рано или поздно кончаются, а несчастливые тянутся до бесконечности.

Его последнюю жену зовут Лиля. Сейчас у них трудные времена, потому что Петя остался без работы. Его начальник получил такое повышение, что вполне мог позволить себе покупку импортной итальянской мебели. Это и была основная мотивировка Петиного увольнения.

— Ты все понял? — спросил Арик, остановившись у хорошо знакомого ему подъезда. — Так что же ты стоишь, как именинник?

Я поднялся на второй этаж и звонил до тех пор, пока не послышался наконец заспанный мужской голос:

— Кого там черти носят?

— Извините, бога ради, за столь позднее вторжение, но мне сказали, что я в любое время смогу найти у вас ночлег и ужин.

— Ступай, проспись где-нибудь в другом месте.

— К сожалению, это невозможно, потому что мой израильский друг Ариэль Шмерелович дал мне именно ваш адрес.

— Арик?!

Дверь открылась Мужчина, давно разменявший пятый десяток, в пижамных штанах и байковой рубахе, все еще настороженно осмотрев меня с головы до ног, сказал:

— Заходи. Не знакомиться же через порог. — И обернувшись куда-то в глубину квартиры, позвал: — Лилька! У нас гость из Израиля.

Откуда-то появилась Лиля в халате и захлопотала, накрывая на стол. Тут-то и раздался звонок.

— Это еще что? Опять гость из Израиля? — удивился Петя.

Арику удался его сюрприз…

А потом до рассветных часов тянулось застолье. Старые друзья предавались воспоминаниям, а я — многочисленным грибным блюдам.

— Сами собираем, — пояснила Лиля. — Осень-то у нас грибовная. Грибных дождей много было — теплых, мелких. Вот гриб и полез.

Арик тем временем расписывал жизнь в Израиле в таких радужных тонах, что мне стало неловко.

Петя слушал напряженно, не забывая наполнять быстро пустевшие под грибки рюмки. Я рассмотрел его повнимательнее.

Худой, как афганская борзая, он производил впечатление человека, прожившего жизнь хоть и веселую, но с изрядной приправой горести.

Слушая приятеля, он все больше мрачнел и наконец сказал:

— Сионизм для меня сродни фашизму.

Очарование вечера сразу погасло, и я подумал, что с какой-то фатальной неизбежностью обречен в эту свою поездку сталкиваться с тем, о чем хотел бы забыть.

Арик и Лиля вскоре пошли спать, и мы остались вдвоем у стола с жалкими остатками недавней роскоши. Петя посмотрел на меня и разлил то, что еще было в опустевшей бутылке.

— Ладно, не сердись. Обмолвился. Обмолвка не обида. Я ведь понимаю, что сионизм — это всплеск еврейской пассионарности. Но он же — катализатор антисемитизма. Разве другим не обидно, что вы считаете себя избранным народом?

— Петя, — сказал я, — это правда, что тебе вырезали яйцо и две трети желудка?

Он оторопел, но почти сразу же рассмеялся:

— Ну и Шмерелович, ведь это он тебе рассказал?

— А кто же еще? Но в самых общих чертах.

— Сермяжная правда, — как говорил один литературный герой. — К великой моей радости, я не утратил потенции, чего боялся ужасно. А что касается желудка, то пока всасывает потихоньку. Так что грех жаловаться. Однако, поскольку все выпито, пойдем немного вздремнем, а там и по Туле побродим.

Несколько часов спустя Петя потащил меня на какой-то пустырь, где возвышался на столбиках киоск, похожий на избушку на курьих ножках. Коллекция пива тут была изумительная. В глазах зарябило от этикеток. Я предложил взять «Амстель», но Петя предпочел отечественное производство. В садике на скамейке мы оценили целебный эффект этого напитка.

— Петя, — сказал я, — как было с яйцом-то?

Он аккуратно поставил у своих ног недопитую банку и с наслаждением закурил. Чувствовалось, что сидится ему вольготно под раскидистым деревом с рыжеющей мелкой листвой, сквозь которую с трудом пробиваются золотистые косые лучи. Еще только сентябрь, но воздух уже пронизан ленивым спокойствием осени.

— Давно это было. Еще до того, как мы узнали, что меченый — самый лучший немец. Крутил я тогда сумасшедший роман с одной женщиной. Сегодня я помню ее только благодарной памятью тела, оказавшейся «сильней рассудка памяти печальной». Но тогда…

Тогда мне казалось, что продолжительность моих чувств обязательно совпадет с длительностью моей жизни. Она была замужем, что придавало нашим отношениям пикантную остроту. Муж ее — человек угрюмый, неприятный, по служебным делам часто бывал в разъездах. И меня и ее это вполне устраивало. Когда наступал наш час, я приходил к ней поздно ночью, а уходил на рассвете — так, чтобы меня никто не видел. Она считала, что он убьет ее, если узнает. Обычная, в общем-то, история.

В тот день я находился в своей конторе, привычно бездельничая. Была середина ноября. Снег еще не выпал, но тяжелые продолговатые тучи и пронизывающий ветер не оставляли сомнений в том, что осень доживает последние денечки.

Она позвонила, как всегда, неожиданно и сказала, что сегодня можно, что ждет. Коротая время, я к кому-то забежал, кого-то встретил, где-то что-то выпил. Короче, еле дождался ночи.

Остановил первую попавшуюся «девятку». В ней — двое. Водитель в непромокаемом плаще с круглым, излучающим добродушие лицом и с ним рядом ширококостный мужчина в спортивной куртке. Его неподвижный взгляд сразу мне не понравился.

— Тебе куда? — спросил водитель. Я назвал адрес.

— Трояк сойдет?

— Сойдет.

Подъехали к знакомому дому, продолговатому и как бы слегка приплюснутому. И тут я вспомнил, что у меня в кошельке ни шиша. Ладно, думаю, у подруги возьму.

— Ребята, — говорю, — накладка вышла, пустой я. Но вы не волнуйтесь. Я сейчас вынесу ваш трояк. Мигом обернусь.

— А чего волноваться? — сказал водитель. — Только Валя с тобой пойдет для порядка. Пойдешь, Валя?

Мужчина в куртке пристально посмотрел на меня и вышел из машины.

— Я здесь подожду, — произнес он в парадном. Голос у него оказался сипловатым.

На втором этаже я позвонил.

— Кто там? — спросила она.

— Открывай, — говорю, — холодно.

И вдруг — как обухом:

— Вы, гражданин, ошиблись адресом.

Я, конечно, сразу усек, что произошло. Есть у мужей такая отвратительная тенденция возвращаться в родные пенаты в самое неподходящее время.

Но что же теперь делать?

Спускаюсь, как идут на эшафот. А он ждет. Руки в карманах, ноги расставлены. А взгляд такой, что почти физически давит на психику.

— Опять накладка, — бодро так говорю, — дома нет никого. Но вы, ребята, не беспокойтесь. Завтра утром доставлю должок, куда скажете. А в залог вот паспорт и котлы.

Протягиваю ему паспорт и старенькую свою «Победу». Он берет — и улыбается так сердечно, так дружелюбно, что у меня сразу отлегло от сердца.

— Ладно, кент, бывает. С каждым может случиться. Завтра так завтра.

И неуловимо точным движением, почти без размаха, бьет меня ботинком прямо в пах.

Никогда прежде я не знал, что возможна такая боль. Одно я понял, корчась тогда у его ног. Есть предел тому, что может вынести человек. У каждого есть свой болевой порог — у одних выше, у других ниже. Но преодолеть его невозможно.

А он уронил на меня паспорт и часы и сказал голосом Качалова: «Читайте, завидуйте, я гражданин Советского Союза».

Не помню, как выполз я из того парадного, как очутился на улице, как добрался до больницы. Разбитое яйцо приобрело размеры газового баллона. Когда опухоль спала, пришлось его удалить. Вот и сказке конец.

— Ну а она как отнеслась ко всему этому?

— Переживала, конечно. В больнице меня навещала. Но вся страсть моя после такого кошмара куда-то улетучилась.

— Это можно понять, — говорю. — Ну а желудок-то почему оттяпали?

— А это из-за моей третьей жены, — засмеялся Петя. — Суть женской привлекательности в наивности. Проблема, однако, в том, что привлекательной женщине легко выдать за наивность самую обыкновенную глупость. На этом я и попался.

У моей жены были большие темные глаза с выражением наивной меланхолии, что не давало ни малейшего представления о вздорном ее характере. Она постоянно находилась в состоянии истерической взвинченности, и ее сварливость удручала раздражающей мелочностью. Истерики и скандалы закатывались по всякому поводу: не туда повесил полотенце, спички унес из кухни и тому подобное. Хуже всего, что за этой кипучей и бесполезной эмоциональностью абсолютно ничего не крылось, никаких интеллектуальных запросов или там чувственных глубин. Со временем я научился с сокрушенным видом признавать ее правоту, что походило на жертвоприношение гневливому божеству. Особенно не выносила она моих застолий с друзьями, ибо считала их — всех поголовно — алкашами и бездельниками.

В тот вечер жена ушла, не помню уже куда, и ко мне заявились двое приятелей. Бутылку «Столичной», припасенную заранее, спрятал я во избежание эксцессов в старом шкафу, в коридоре, где хранились мои инструменты, краски засохшие, барахло всякое. Она туда не заглядывала. Кайфово так уселись, закусочку я поставил, бутылку из шкафа вытащил.

— Давайте, — говорю, — по быстрому, пока сокровище мое отсутствует.

Разлил и, подражая Венечке, немедленно выпил.

И словно уголья горячие проглотил. Вскочил, стул опрокинув, и успев крикнуть: не пейте! — бросился в ванную. Сунул два пальца в рот, но меня уже и без того выворачивало кровавой какой-то слизью. А потом — провал в черный вращающийся туннель, где в немыслимом отдалении вспыхивали малахитовые зарницы.

Очнулся уже в больнице, после операции, с уменьшившимся на две трети желудком. Оказалось, что в шкафу этом чертовом с незапамятных времен хранилась перекись водорода в бутылке из-под «Столичной». Не ту бутылку схватила моя рука. Вот и все. Называй как хочешь — рок, судьба, случай. Но с тех пор я знаю, что жизнь человеческая — это мерцающий огонек, который можно загасить в любую секунду. Суета сует, как сказано в Экклезиасте.

Петя помолчал — и вновь засмеялся:

— Теперь твоя очередь. Давай, рассказывай, как там у вас насчет избранного народа.

* * *

На пути из Тулы в Москву заехали мы в Ясную Поляну. В дом-музей не пошли, а сразу отправились на могилу, расположенную в глубине огромного яснополянского леса. Здесь Толстой приказал себя похоронить: между тремя соснами, у оврага, где по преданию зарыта зеленая палочка счастья, которую он искал в детстве.

Застывшие, словно отпечатавшиеся, пятна теней под деревьями. Могила — небольшой бугорок, покрытый зеленью и цветами, — не только место паломничества толстовских почитателей. Свадебные кортежи яснополянских крестьян всегда останавливаются здесь. Считается, что это приносит счастье.

— Все-таки поразительно, что он написал «Хаджи-Мурата» в восемьдесят лет, — сказал Арик, когда мы возвращались к машине.

— В семьдесят шесть, — машинально поправил я. — Что тут поразительного?

— Ну, с возрастом жизненная потенция, в том числе и творческая, скудеет. А «Хаджи-Мурат» как-никак считается его шедевром.

— В старости, когда исчезают желания и ощущение полноты жизни, художник становится гораздо более требовательным к форме своих вещей. Они, обычно, уже не большие — не хватает дыхания. Обрати внимание, что такую грандиозную эпопею, как «Война и мир», Толстой создал — в зрелости — за шесть лет, а на маленькую повесть «Хаджи-Мурат» — в старости — потратил девять лет. Зато именно «Хаджи-Мурат» потрясает углубленным каким-то совершенством. Тщательность отделки превращается в сублимацию иссякающих творческих сил. То, что мы называем мастерством, творца пугает. Он-то знает, в чем тут дело.

— Так что же, по-твоему, старческая импотенция порождает художественные шедевры? — усмехнулся Арик.

— Не исключено, когда речь идет о гениях.

— Ну, а как мыслитель он из себя что-то представляет? Помнишь, как в школе учительница издевалась над его умственным инфантилизмом? Непротивление злу насилием. Рисовые котлетки. Опрощение…

— Фрагменты его учения были умело использованы Ганди для освобождения Индии, но, в целом, оно давно уже сдано человечеством в архив и вряд ли будет оттуда востребовано. Гордыней самоуничижения пронизана проповедь этого великого лукавца. Все нужно выбросить на мусорную свалку: литературу, науку, искусство, государственность, собственность. Человечество должно оскопить себя духовно — и тогда наступит Царство Божие на земле. А почему, собственно?

— Ну и черт с ним, с его учением. Зато как художник он неуязвим. А его побег отсюда в смерть разве не достойнейшее завершение жизни?

— Да, смерть Толстого — это последнее из его великих творений. Ни одно из великих своих творений не шлифовал он с такой тщательностью. Ни один замысел не обдумывал так всесторонне и основательно. И все же есть в этой медленной агонии на глазах у всего мира нечто помпезное, театральное, смущающее душу.

Юрий Карлович Граузе, один из умнейших людей, которых я знал, однажды разыграл на тему ухода Толстого целую художественную импровизацию.

Поздняя осень. Ночь… Не выносящая холода Софья Андреевна велела жарко натопить, и в спальне Толстых в Ясной Поляне — душно. Старик кряхтит. Ему не спится. Он пытается вспомнить, где хранит свои дневники. Значит так: тот, который для Софьи Андреевны, — в письменном столе. Дневник для Черткова — в нише за зеркальным трюмо. А тот, который для себя, — в старом сапоге, в портянке.

Немного помаявшись, будит жену.

— Софушка, а Софушка, а кто лучше пишет — я или Достоевский?

— Ты, Левушка, ты родной, — спросонья бормочет Софья Андреевна. — Только не буди меня больше и сам спи.

Лев Николаевич влез в шлепанцы, сходил в туалет и, вернувшись, вновь принялся тормошить благоверную.

— Софушка, а Софушка!

— Ну, чего опять, горе мое?

— А кто талантливее, я или Шекспир?

— Ты, Левушка, ты драгоценный, ты всех талантливее и умнее. Только дай спать, ради бога. Ни днем от тебя покоя, ни ночью.

Лев Николаевич сходил, проверил, на месте ли дневники. Потом опять:

— Софушка, а Софушка!

— А? Чего?

— А кто гениальнее, я или Исус Христос?

— Ты, старая образина! Ты всех гениальнее! Скотина бесчувственная! Только дай же поспать, наконец!

— Ах, вот как ты заговорила, старая ведьма! Раз так, то я ухожу! Эй! Люди! Запрягать сейчас!

— Такие анекдоты, — сказал Арик, — сочиняют обычно циничные журналисты вроде тебя. Но какой-то шарм в этом есть.

Тучи неожиданно сгустились, и деревья стали наливаться чернотой, словно впитывали ее из них. Ветер приобрел порывистую резкость. Едва мы успели дойти до машины, как разверзлись хляби.

* * *

Последние дни в Москве оказались гораздо менее суетливыми. Теперь я много времени проводил в кафе на Арбате, предаваясь мыслям случайным и праздным, но поскольку этим без помех можно заниматься и в Иерусалиме, мне стало ясно, что пора возвращаться. Москва больше ничего не могла мне дать.

Для того чтобы получить интуитивное представление о незнакомом городе, достаточно пожить в нем три-четыре дня. Только не нужно выяснять, куда ведут улицы, по которым ходишь, и в какой-то момент, при незначительном усилии воображения, они превратятся в туннели фантастического мира с гигантскими, постоянно меняющимися фресками.

— Мне по душе лишь светящиеся гирлянды деревьев ночной Москвы, — сказала дочка известной нашей писательницы, пригласившей меня на ужин в один из моих последних московских вечеров. И добавила с наивной бесхитростностью девочки-подростка:

— А вообще-то я не люблю этот город, и очень хочу, чтобы мамина служба тут как можно скорее закончилась, и мы вернулись домой.

— Почему?

— Потому что прогнило здесь все изнутри.

Пораженный категоричностью этого диагноза, я подумал, что в интеллектуальных семьях редко встречается полная гармония.

Ее матери здесь нравится. Бродя по московским книжным разломам, я радовался ее успеху. Нет ни одного мало-мальски солидного издательства, которое не выпустило бы хотя бы одну ее книгу. У человека талантливого всегда найдутся завистники и недоброжелатели. Ее упрекают в том, что она в карикатурном виде изображает людей весьма достойных. На самом же деле, речь идет скорее о дружеских шаржах, о легком, хоть и выразительном утрировании, о живых искрометных диалогах. Ее боятся, потому что люди не любят выглядеть смешными. Ее же хищное око, как самая чувствительная фотопленка, фиксирует все их черты, в том числе и смешные. Ей чужды фальшь и расплывчатость. Думаю, она сама иногда тяготится этой стороной своего дара. Но она — настоящий писатель, — и этим все сказано.

Возвращаясь из ее гостеприимного московского дома, в подземке на переходе увидел я сгорбленную сухонькую старушку. У ног — кошелочка. В руке — плакатик с надписью: КУПИТЕ МОИ СТИХИ. Равнодушно скользнув по ней взглядом, я прошел мимо, но почти сразу же вернулся. На морщинистом ее лице выделялись неестественно огромные, хоть и выцветшие уже синие глаза. Я взял в руки маленькую книжечку — и мне сразу стало трудно дышать. Показалось вдруг, что где-то лопнула струна со щемящим пронзительным звуком. С обложки на меня смотрела молодая женщина с лицом необычайной тонкости, совершенно не сознающая силы своего бессознательного очарования. Жизнь можно потратить на поиски такой женщины.

— Это вы?

— Да, шестьдесят лет назад, — сказала старушка неожиданно сильным голосом.

— И давно вы пишете стихи?

— Всю жизнь. Это моя единственная отрада.

— Кристина Рай ваш псевдоним?

— Да. Правда, красиво?

Я почувствовал наплыв тоски, какой давно уже не испытывал, и не мог больше с ней разговаривать. Сборничек ее назывался «Порыв сердца».

В вагоне метро я раскрыл приобретенную книжечку, моля кого-то о чуде. Чуда не произошло. Стихи оказались чудовищными. Из предисловия узнал, что настоящее имя автора — Раиса Илларионовна Сидорова, что родилась она в 1921 году на Украине, в селе Кропивныцкье. И далее она написала нечто такое, что у меня вновь перехватило дыхание: «Накануне ясного представления о неизбежности смерти, о том, как мало мне осталось жить, я решила опубликовать некоторую часть моих стихотворений. Справедливо могу сказать: я не жила, а страдала. Сердце! Почему оно не такое равнодушное, как у многих? Почему оно болезненно реагирует на малейшее прикосновение к нему»?

Не знаю почему, но именно после этой встречи в метро я уже с нетерпением считал часы, остающиеся до возвращения домой.

Из моей антологии

Тихон Чурилин

О том, что существует такой поэт Тихон Чурилин, я узнал после приезда в Израиль. С нахальной самоуверенностью я полагал, что хорошо знаю русскую поэзию. За это нахальство был наказан. В книжном магазине Болеславского в Тель-Авиве бросился мне в глаза увесистый фолиант под названием «Русская поэзия XX века», 1925 года издания. Я знал о существовании этой уникальной антологии, но ни разу не держал ее в руках. В литературном обиходе она называлась антология Ежова-Шамурина, по именам составителей. В этом издании были представлены, наряду с известными именами, отменные поэты, о которых я даже понятия не имел. Но мое воображение поразили стихи Тихона Чурилина. В антологии их было двенадцать — и все высшего качества. Книга эта стоила немыслимо дорого. Мне, студенту, не всегда имевшему возможность купить себе еду, о ней можно было только мечтать. К счастью, иногда мечты сбываются.

В те далекие времена я дружил с Марой Велер, студенткой философского факультета. Впоследствии она сделала блестящую научную карьеру, опубликовала несколько книг, стала профессором и проректором Иерусалимского университета и рано умерла от рака. А тогда это была не очень красивая, но чертовски обаятельная девушка с зелеными глазами, высоким лбом и каштановыми густыми волосами. Полноватая, с широкими бедрами, она ужасно боялась потолстеть и регулярно морила себя голодом. А еще она любила стихи и прозу Бунина, что нас сблизило. У Мары было много поклонников, и я не был исключением, но ее избранником стал американский студент-физик. Я был на ее свадьбе, пил грустное вино и повторял про себя хокку Гумилева:

Вот девушка с газельими глазами

Выходит замуж за американца…

Зачем Колумб Америку открыл?

В мой двадцать пятый день рождения Мара пришла в общежитие, где я тогда жил.

— Какой подарок ты хотел бы от меня получить, — спросила она как бы между прочим

— Антологию Ежова, — усмехнулся я.

— И ты был бы счастлив?

— Еще бы!

— Ну, тогда возьми, — сказала она просто и вынула из сумки тяжелый синий том.

Почти пятьдесят лет прошло с тех пор, но он и сегодня занимает почетное место на моей книжной полке.

* * *

В жизненной драме Тихона Чурилина много ярких деталей, но нет в ней крутых поворотов, трагических подъемов и спадов и того волевого импульса, который позволяет незаурядной личности подняться над скверной окружающего мира и увидеть свое время и свою эпоху словно с иной планеты. Трагедия его жизни потрясает, но напрасно мы стали бы искать в ней нечто возвышенное или величественное, достойное подражания. Все его жизненные силы ушли на борьбу с безумием, жившем в глубине его души и рвавшемся наружу. Долгие годы провел он в психиатрических больницах. Судьба твердой рукой вылепила из этого податливого, как воск, человеческого материала мимолетный, но незабываемый образ страдания. Обреченный на одиночество, прикованный к столбу безумия, он стал абсолютно свободным от всех условностей человеком — мелодией.

Тихон Чурилин родился 30 мая 1885 года в городке Лебедяни Тамбовской губернии в семье купца второй гильдии Василия Ивановича Чурилина. Но его отцом был не он, а местный еврей-провизор Александр Тицнер. Незаконнорожденный, да еще сын еврея. В те времена у человека с такой родословной не могло быть легкой судьбы. Мать, красавицу и умницу Александру Васильевну, отчим Тихона — алкоголик, импотент и сифилитик, бил смертным боем, пустил по рукам, превратил в нимфоманку, заразил сифилисом. В последние годы жизни Александра Васильевна запойно пила и отдавалась без разбора всем желающим. Умерла она слепой, презираемой всеми, даже любимым сыном. Тихон, до девяти лет ходивший в костюмчике из черного лионского бархата, с белым батистовым галстуком, стыдился матери и по малолетству не понимал ее трагедии. А его мать обладала идеальным музыкальным слухом, играла на рояле и много читала. Эта презираемая всем городком женщина научила своего сына читать, когда ему было четыре года. Это она приохотила его к Дюма, к Андерсену, к русским сказкам, к Пушкину и Лермонтову.

Она была женщиной романтичной, непрактичной, вспыльчивой, доброй и беспомощной. Изверга мужа ненавидела, бросившего ее еврея обожала и крепко любила своего единственного сына.

Обо всем этом рассказал сам Чурилин в автобиографическом романе «Тяпкатань». Своего отца Александра Тицнера он считал предателем, основным виновником горестной судьбы матери и своей собственной. Его еврейство всю жизнь было для него чем-то одновременно и притягательным, и отталкивающим, родным и чужим. Но до юдофобии Чурилин не опускался никогда и даже, заполняя анкеты, изредка подписывался: Тихон Цинтнер. Ну а родной его отец был расстрелян большевиками в 1918 году за отказ подчиниться декрету о национализации аптек. Неизвестно, узнал ли об этом Чурилин.

После окончания гимназии Чурилин уехал в Саратов, оттуда — в Москву. Учился на медицинском факультете и в коммерческом институте. Его эмоциональная романтическая натура требовала выхода, и он стал активно сотрудничать в организациях сначала большевиков, затем анархистов.

В 1908 году эмигрировал. Через год вернулся. Был арестован. Ударил жандармского офицера и попал в психушку на целых три года с диагнозом мания преследования. После выхода из психиатрической лечебницы сблизился с художниками-авангардистами Михаилом Ларионовым и Натальей Гончаровой и с поэтами-футуристами Велемиром Хлебниковым и Алексеем Крученых.

В 1915 году в издательстве «Альциона» вышел в свет поэтический сборник Чурилина «Весна после смерти», сделавший его имя известным, правда, лишь в узких литературных кругах. Книга, изданная в количестве 240 экземпляров с иллюстрациями Натальи Гончаровой, мгновенно стала библиографической редкостью,

Создавалась книга сразу после выхода из дома скорби, который Чурилин считал домом смерти, местом, где душа умирает каждый день, каждый час. Выход на волю — это воскресение, возвращение к жизни, к весне, после зимы, растянувшейся на целых три года.

И все же смерть не отпустила его окончательно. Отныне он навсегда был обречен чувствовать ее тлетворное дыхание. В его стихах смерть не литературный образ, не игра праздного ума, направленная на то, чтобы пощекотать нервы обывателю. Чурилин заворожен смертью, она притягивает его, клубится мраком в его стихах.

Лучшую рецензию на сборник «Весна после смерти» написал Николай Гумилев в своей книге «Письма о русской поэзии»:

«Ему (Чурилину) часто удается повернуть стихи так, что обыкновенные, даже истертые слова приобретают характер какой-то первоначальной дикости и новизны. Тема его — это человек, вплотную подошедший к сумасшествию, иногда даже сумасшедший. Но в то время как настоящие сумасшедшие бессвязно описывают птичек и цветочки, в его стихах есть строгая логика безумия и подлинно бредовые образы».

Техника чурилинского стихотворчества поражает своей виртуозностью. Интонация и ритмика совершенно самобытные, ни на что не похожие, свидетельствуют о совершенстве его поэтического слуха.

* * *

В 1916 году произошло одно из самых значимых событий в жизни Чурилина. Он познакомился с сестрами Цветаевыми, Мариной и Анастасией. Благодаря Анастасии, мы знаем, каким он был тогда: «…черноволосый и не смуглый, нет — сожженный. Его зеленоватые, в кольце темных воспаленных век глаза казались черны, как ночь (а были зелено-серые). Его рот улыбался и, прерывая улыбку, говорил из сердца лившиеся слова, будто он знал Марину и меня целую уж жизнь, и голос его был глух. И, не встав, без даже и тени позы, а как-то согнувшись в ком, в уголку дивана, точно окунув себя в стих, как в темную глубину пруда, он начал сразу оторвавшимся голосом, глухим, как ночной лес… Он брал нас за руки, глядел в глаза близко, непередаваемым взглядом, от него веяло смертью сумасшедшего дома, он все понимал… Рассказывал колдовскими рассказами о своем детстве, отце-трактирщике, городе Лебедяни… И я писала в дневник: „Был Тихон Чурилин, и мы не знали, что есть Тихон Чурилин, до марта 1916 года“».

Чурилину нравились обе сестры, но он без памяти влюбился в Марину. Ася была ее тенью. Марина из любопытства несколько раз с ним встретилась. Помните: «Алых губ своих отказом не тружу, / Прокаженный подойди — не откажу». И бросила. Чурилин был слишком пресным, земным, а Марина Ивановна признавала только небесную любовь. Ей для того, чтобы творить, нужны были сильные эмоциональные потрясения, роковые страсти. И хотя Цветаева всей душой любила мужа Сергея Эфрона, но этого ей было мало. Она, стремясь все испытать, все изведать, вступила в «роковую связь» с 29-летней поэтессой Софьей Парнок. Эта русская Жорж Санд носила мужские костюмы, короткую стрижку, курила крепкие сигареты и не скрывала своей склонности к однополой любви. Цветаева посвятила ей цикл «Подруга» с весьма откровенными стихами:

Я Вас люблю, — как грозовая туча

Над Вами — грех —

За то, что Вы язвительны и жгучи

И лучше всех.

Был у Цветаевой недолгий роман и с Мандельштамом. Впрочем, при всем этом ей и в голову не приходила мысль о том, чтобы расстаться с мужем.

Поэтика Чурилина оказала несомненное влияние на творчество Цветаевой. Это видно по ее стихам, написанным в том же 1916 году. Не только рваным ритмом, но и смыслом напоминают они чурилинские стихи, где царствует мрак и воспевается смерть.

ПЬЯНОЕ УТРО

Слабый свет — и колокола гул.

Грустный звон — и вновь громадный гул.

— Воскресенье.

Неудавшееся бденье,

Неудавшийся разгул, —

Крови злой и шумный гул.

Я — как страшный царь Саул.

— Привиденье…

Сухарева башня — как пряник…

И я, как погибший Титаник,

Иду на дно.

Пора давно… — и легко.

Кикапу! Рококо.

Это Чурилин. А вот эти стихи посвятила ему Цветаева в ответ на его подарок: первый экземпляр своей первой книги, который поэт хотел положить на могилу покойной матери, он подписал Цветаевой: «Повторением чудесным, наследием нежнейшим передается живой, живущей Матери, Любови, Другу Марине Цветаевой невозможностью больше дать. Аминь…» Цветаева уже была в то время матерью Али.

* * *

Голуби реют серебряные,

Растерянные, вечерние

Материнское мое благословение

Над тобой, мой жалобный

Вороненок.

Иссиня-черное, исчерне —

Синее твое оперение.

Жёсткая, жадная, жаркая

Масть.

Было еще двое

Той же масти —

Синей молнией сгасли! —

Лермонтов, Бонапарт.

Выпустили тебя в небо:

Лети себе, лети, болезный!

Смиренные, благословенные

Голуби реют серебряные,

Серебряные над тобой.

Чурилин помнил «неистовую Марину» всю оставшуюся жизнь. Многие стихи и большую часть своей прозы он посвятил ей.

Впрочем, Цветаева тоже его не забыла. Много лет спустя, уже в эмиграции, она встретилась с художницей Натальей Гончаровой, ставшей героиней одного из лучших ее очерков. Там, в тексте, нашлось место и для Тихона Чурилина:

«В первый раз я о Наталье Гончаровой — живой — услышала от Тихона Чурилина, поэта. Гениального поэта… ему даны были лучшие стихи о войне, тогда мало распространенные и не оцененные. Не знают и сейчас…»

* * *

Жизнестойкость — это умение выносить все удары судьбы, оставаясь самим собой при любых обстоятельствах. Такой жизнестойкостью в высшей степени обладал Тихон Чурилин. Судьба никогда не баловала его. При жизни Чурилина были выпущены всего три его книги: «Весна после смерти» (1915), «Льву — барс» и «Конец Кикапу» — обе в 1918-м, и «Жар — жизнь» (1932).

Пробыв несколько лет в Крыму, Чурилин в 1922 году вернулся в Москву, но все его попытки найти свое место в советской литературной иерархии не увенчались успехом. В этом же году он сознательно отказался от поэзии и не писал стихов целых 12 лет. Его идеи о новом революционном искусстве литературное начальство не интересовали. Разочарование и нищета привели к нервному срыву. В 1927 году Тихон Чурилин вновь оказался в сумасшедшем доме, где провел четыре года.

Еще до революции Чурилин познакомился с художницей Брониславой Иосифовной Корвин-Каменской, ставшей его женой и ангелом-хранителем. Все годы, что они были вместе, она храбро защищала его своей любовью и преданностью от тягот жизни. Он сравнивал себя с воздушным змеем, парящим в эмпирических высотах, и утверждал, что его не унесло в невозвратные дали лишь потому, что Броня крепко держала веревочку.

В октябре 1945 года на него обрушилось страшное горе. Бронислава Иосифовна умерла. Вспоминает друг Чурилина актриса Татьяна Ивановна Лещенко-Сухомлина: «После смерти Брониславы Иосифовны Тихона Васильевича увезли в психиатрическую клинику имени Ганнушкина. У него глубокая депрессия. Так мне сказали в литфонде. Он сначала не верил, что жена умерла, и не давал никому притрагиваться к ней. Говорил: „Она спит!“, а когда понял, что произошло, то перерезал себе вену на левой руке. Хотел умереть… Мой бедный друг Тихон! Талантливый поэт!..

Книга его стихов должна была выйти еще в 1940 году. Мы — я и его друзья — написали письмо о том, что стихи поэта Чурилина необходимо издать. Я повезла письмо в Ленинград, чтобы подписал Николай Семенович Тихонов, что он охотно и немедленно сделал. Откликнулся всей душой и Пастернак… Этого хотела и Лиля (Лиля Брик). И Василий Абгарыч Катанян помогал изданию. Вышел сигнальный экземпляр. Мы все так радовались. Но Жданов зарезал книгу за „формализм“!.. Бедный Тихон… Люди, люди, берегите поэтов!»

Тихон Васильевич Чурилин скончался от истощения 2 марта 1946 года. После кремации урна с его прахом была захоронена на Новодевичьем кладбище, но сегодня уже никто не знает, где именно.

Стихи Тихона Чурилина находятся в стороне от столбовой дороги русской поэзии. Не многим дано оценить их дикую первозданную красоту. Чтобы понимать его красивые музыкальные стихи, нужно обладать особым поэтическим слухом. Но этот неповторимый, странный, ни на кого не похожий поэт еще дождется своего часа. Его стихам, «как драгоценным винам, настанет свой черед»…

Помещаю здесь его самое популярное стихотворение, не все знают, кто его автор.

КОНЕЦ КИКАПУ

Побрили Кикапу — в последний раз.

Помыли Кикапу — в последний раз.

С кровавою водою таз

И волосы, его.

Куда-с?

Ведь Вы сестра?

Побудьте с ним хоть до утра.

А где же Ра?

Побудьте с ним хоть до утра

Вы, обе,

Пока он не в гробе.

Но их уж нет и стерли след прохожие у двери.

Да, да, да, да, — их нет, поэт, — Елены, Ра и Мэри.

Скривился Кикапу: в последний раз.

Смеется Кикапу — в последний раз.

Возьмите же кровавый таз —

Ведь настежь обе двери.

1914

Вера Инбер

Сегодня поэтесса Вера Инбер почти забыта. Все знают песню «Девушка из Нагасаки» в исполнении Высоцкого, но лишь очень немногим известно, что текст этой песни написала Вера Инбер и что в ранних ее сборниках немало прекрасных стихов…

В конце XIX века Одесса каким-то причудливым образом оказалась настоящим Эльдорадо русской литературы. В этом городе родились и творили Исаак Бабель, Ильф и Петров, Валентин Катаев, Юрий Олеша, Эдуард Багрицкий. Там же в 1890 году появилась на свет и Вера Шпенцер, «маленькая Вера», ставшая впоследствии известной советской поэтессой Верой Инбер.

Она родилась в состоятельной еврейской семье, была единственным ребенком и росла, как в оранжерее. Ее отец, Моисей Липович Шпенцер, являлся владельцем популярного научного издательства. Мать, Фани Соломоновна, в девичестве Гринберг, была учительницей русского языка и заведующей еврейским девичьим училищем. Двоюродным братом ее отца был Лев Троцкий. Левушка — так его называли в семье, связался с какими-то голодранцами-революционерами, и его отец после бурной ссоры выгнал сына из дома. Родители Веры охотно приняли изгоя к себе, и несколько лет юный бунтарь жил у них дома.

Вера была ребенком любознательным. Рано научилась читать. Магия поэзии овладела ей с раннего детства. Уже в семь лет она пробовала сочинять стихи. Отцу это отнюдь не нравилось. «Женщины не бывают хорошими поэтами, — сказал он, — ты зря занимаешься этой чепухой». После окончания гимназии он уговорил дочь поступить на исторический факультет. Но Вере это совсем не понравилось. Ей казалось диким тратить лучшие годы на изучение прошлого. Ей хотелось жить настоящим и испытать все соблазны жизни. Проучившись несколько месяцев, она разыграла целый спектакль: утратила аппетит, стала кашлять. Вера вообще была маленькой, тщедушной, бледной, казалась такой слабой. Лишь огромные глаза выделялись на ее лице. Родители пришли в ужас и срочно отправили свое чадо в Швейцарию, восстанавливать здоровье и силы. А от Швейцарии до Парижа рукой подать. Ну а в Париже ее уже ждал друг семьи журналист Натан Инбер. Родители попросили его взять Веру под свою опеку. И он сделал это наилучшим образом — женился на ней. Отец ничего не жалел для своей дочери, и Вера стала вести богемный образ жизни. Целыми днями пропадала в парижских магазинах, накупила кучу платьев, познакомилась с видными модельерами и стала считать себя знатоком моды и шикарного стиля жизни.

В Париже она издала за свой счет свой первый стихотворный сборник «Печальное вино».

В 1914 году Вера и Натан вернулись в Одессу. Вера печатала в местных журналах статьи о том, как женщины должны одеваться и раздеваться, читала одесским торговкам лекции об изысканной парижской моде, и те млели от восторга.

Стихи ее появлялись в печати регулярно и пользовались вниманием критики. Слегка вычурные, изящные, они привлекали пластичностью образов, доверительной интимностью, по-детски наивной просветленностью и какой-то волшебной ясностью чувств и образов. «В стихах Инбер, — писал Эренбург, — забавно сочетаются очаровательный парижский гамен и жеманная провинциальная барышня».

А время шло железным шагом. Мировая война. Потом большевистская революция. Жить становилось все тяжелее и тяжелее. Реалии того времени не давали повода для оптимизма. Натан настаивал на эмиграции. Вера колебалась. Все решила поездка в Константинополь. Вера поехала туда с мужем, а вернулась одна. Их уже давно агонизирующий брак распался. Натан решил не возвращаться в Советскую Россию и остался в Константинополе. Вера с маленькой дочкой — отправилась в Москву, где ее дядя считался вторым человеком в большевистской иерархии и наследником Ленина. Вера Инбер надеялась на его помощь и покровительство.

Лев Троцкий был выдающимся интеллектуалом, крупным организатором, блестящим оратором. Он умел воспламенить массы и увлечь их за собой, но у него не было таланта вождя. Его надменная самоуверенность отталкивала людей. Он был не в состоянии создавать себе авторитет среди коллег, не обладал искусством терпеливого убеждения. Он презирал людей малого интеллектуального калибра, а они его ненавидели и боялись. Время Троцкого истекало, но в 1922 году, когда Вера Инбер встретилась с ним, он был на вершине могущества.

Председатель Реввоенсовета принял племянницу в своем кабинете, где поражала воображение роскошь прежних времен. Троцкий был сибаритом. Стены, отделанные мрамором. Старинные бронзовые светильники. Люстра, искрящаяся хрустальными подвесками. Пол, покрытый красным ковром. Массивный письменный стол с четырьмя телефонами, чернильницей и статуэткой витязя с шишаком. Свою еврейскую родню Троцкий не жаловал, но Веру, которую знал еще малышкой, встретил тепло. «Я читал твои стихи, — сказал он. — Это декаданс. У тебя есть талант, так обрати же его на службу правому делу». Сложилось так, что Вера выполнила его пожелание. Не потому, что этого хотела. Просто жизнь сложилась так, что у нее не было выбора.

Встрече с дядей она посвятила стихи. Сдержанное почтение и ничего личного:

* * *

При свете ламп — зеленом свете —

Обычно на исходе дня,

В шестиколонном кабинете

Вы принимаете меня.

Затянут пол сукном червонным,

И точно пушки на скале,

Четыре грозных телефона

Блестят на письменном столе…

И наклонившись над декретом,

И лоб рукою затеня,

Вы забываете об этом,

Как будто не было меня.

В 1924 году при содействии Троцкого Вера Инбер получила разрешение на выезд за границу. Она жила попеременно в Париже, Берлине и Брюсселе. В эмигрантской печати не сотрудничала. Издалека следила за триумфальным возвышением Сталина и за тем, как ее дядя теряет остатки власти и влияния в партии. Несмотря на серьезные опасения, она в конце 1926 года вернулась из безопасной Европы в Москву. Своего дядю Вера Инбер больше никогда не видела.

На октябрьском пленуме ЦК Троцкий выступил в последний раз. Ему не давали говорить. Топали ногами, свистели, кричали, но он все же успел сказать, что «предстоящий XV съезд партии будет всего лишь всесоюзным совещанием сталинской фракции. А вы, — бросил он своим оппонентам, — всего лишь черви, ползающие по вспаханной революцией почве». Сталин этого вынести не мог, и Троцкий был исключен из партии. Но его тень и связанные со всем этим страхи сопровождали Веру Инбер всю жизнь и сломали ее судьбу.

Первые месяцы в Москве она жила в страхе и тревоге. По ночам долго не могла заснуть — все ждала, что вот-вот у ворот дома остановится машина. Но черные воронки проезжали мимо. Она думала, что о ней просто забыли. Считая, что защита лучшее нападение, Вера выступила на писательском собрании с пламенной речью, в которой потребовала ареста и физического уничтожения Троцкого. Ей аплодировали. Но страх не исчезал. Примерно до сорока лет Вера Инбер жила. Потом только выживала. Она стала самым ортодоксальным советским писателем, неукоснительно придерживалась партийной линии. Это была спасительная маска, которая постепенно приросла к лицу. Ее партийные стихи по сути своей походили на заклинания Хомы Брута против ведьм и ведьмаков. Возможно, это подействовало. Вот только муза покинула ее. Вера Инбер не жалела об этом. Она хотела жить. Сталин же, уничтожая всех родственников и близких своего заклятого врага, ее не тронул. Почему? Об этом знала только его мрачная душа.

Чтобы выделить свою лояльность, Вера Инбер примкнула к литературному течению конструктивистов. Ведь они декларировали необходимость активного участия интеллигенции в «организационном натиске рабочего класса». С лидером конструктивистов Ильей Сельвинским ее связывали особо доверительные отношения. Дочь Сельвинского Татьяна писала в своих воспоминаниях, что Вера Инбер и ее отец много лет были любовниками.

В группу конструктивистов входили такие известные поэты, как Владимир Луговской, Эдуард Багрицкий, Николай Ушаков, Борис Агапов и другие. Сам Маяковский положительно оценивал деятельность конструктивистов и даже хотел объединить с ними свой ЛЕФ.

«В каждой литературной группе, — полушутя, полусерьезно заметил Маяковский, — существует дама, которая разливает чай. У нас разливает чай Лиля Юрьевна Брик. У вас — Вера Михайловна Инбер. В конце концов, они могут это делать по очереди. Важно, кому разливать чай. Во всем остальном мы договоримся». Не договорились… Возможно потому, что Вера Инбер смертельно обиделась из-за завуалированно неприличной эпиграммы Маяковского:

Ах, у Инбер, ах у Инбер,

Что за глазки, что за лоб.

Все глядел бы, все глядел бы,

Любовался на неё б!

В 1939 году, просматривая списки представленных к награде писателей, Сталин спросил своего референта:

— А почему в списке нет товарища Веры Инбер? Разве она плохой поэт и не заслуживает ордена?

— Товарищ Инбер действительно хороший поэт, — ответил референт, — но дело в том, что она происходит из мелкобуржуазной семьи и к тому же является двоюродной племянницей врага народа Троцкого. Это не позволяет нам…

Сталин прервал его движением руки.

— И все-таки я думаю, — сказал он, — что мы должны наградить товарища Веру Инбер. Она никак не связана со своим дядей, врагом народа, и занимает правильные позиции и в жизни, и в творчестве.

И Вере Инбер вручили орден «Знак Почета». Теперь она могла спать спокойно. Не могла только писать так же хорошо, как прежде. Маска приросшая к лицу, стала сутью.

А потом была великая война, блокадный Ленинград, поэма «Пулковский меридиан», за которую Вера Инбер получила Сталинскую премию второй степени. Власти ценили собачью лояльность Веры Инбер. Она стала членом правления Союза писателей СССР, ее назначили председателем секции поэзии, ввели в редколлегию журнала «Знамя».

А она возненавидела все живое и подлинное в литературе. Активно участвовала в травле Пастернака и Лидии Чуковской, обвиняла молодых поэтов в цинизме и низкопоклонстве перед Западом.

Это Вера Инбер во многом испортила жизнь талантливого поэта Леонида Мартынова. В начале 30-х годов Мартынов был арестован по обвинению в заговоре, направленном на отделение Сибири от России. Его посадили. После освобождения в 1946 году Мартынов выпустил в Омске первую книгу своих стихов «Эрцинский лес». Почуяв подлинный талант, Инбер как с цепи сорвалась. Опубликовала в «Литературной газете» погромную статью-донос: «Нам с вами не по пути, Мартынов!»

После этой статьи весь тираж крамольной книги был уничтожен, а самого Мартынова на десять лет отлучили от литературы.

«Эта литературная комиссарша, — вспоминает Евтушенко, — приходила в объединение, где я занимался, и донимала всех едкими замечаниями и нотациями, выдержанными в духе догматического начетничества. В Инбер было что-то от болонки: маленькая, с забавным взбитым коком, спичечными ножками, с каким-то нелепым шарфиком на тощей шейке, она ворчливо излагала невероятно ортодоксальные вещи и была воплощением лояльности».

Коллеги по литературному цеху откровенно избегали общения с ней. Анна Ахматова Веру Инбер презирала и официально отказалась от ее предисловия к своему сборнику стихов.

Жила она долго. Пережила всех своих мужей, единственную дочь и внука. Жаловалась, что смерть забыла о ее существовании. Не забыла.

Вера Инбер скончалась в 82 года в полном одиночестве, с горечью признав на склоне дней, что растратила свою жизнь на пустяки. Страх перед системой уничтожил дар этой миниатюрной поэтессы, заставив потратить то, что ей было дано от Бога, на никому не нужные вещи. И все-таки ее ранние стихи продолжают жить. Они и сохранили за ней пусть небольшое, но достойное место в пантеоне российской поэзии.

Стихотворение про маленького Джонни знала вся страна, потому что оно входило в репертуар Вертинского. Но далеко не всем было известно, что его написала Вера Инбер.

* * *

Увы! На жизни склоне сердца все пресыщенней,

И это очень жаль…

У маленького Джонни горячие ладони

И зубы, как миндаль.

У маленького Джонни в улыбке, в жесте, в тоне

Так много острых чар.

И чтоб не говорили о баре «Пикадилли»,

Но это славный бар.

Но ад ли это, рай ли, сигары и коктейли,

И кокаин подчас,

Разносит Джонни кротко, а денди и кокотка

С него не сводят глаз.

Но Джонни — он спокоен. Никто не удостоен

Невинен алый рот.

В зажженном им пожаре на Пикадилли баре

Он холоден, как лед.

Но хрупки льдины эти! Однажды на рассвете

Тоску ночей гоня,

От жажды умирая, в потоке горностая

Туда явилась я.

Бессоницей томима… Усталая от грима…

О, возраст, полный грез!

О, жажда (ради Бога) любить еще немного

И целовать до слез.

Кто угадает сроки! На табурет высокий

Я села у окна.

В почтительном поклоне ко мне склонился Джонни,

Я бросила: «Вина».

С тех пор прошли недели, и мне уж надоели

И Джонни, и миндаль.

И выгнанный с позором, он нищим стал и вором…

И это очень жаль.

Июль 1918 г. Одесса

Владимир Луговской

Осенью 1975 года Толя Якобсон часто приходил ко мне с бутылкой арака, на этикетке которой были изображены два оленя. Толя научился избавляться от невыносимого анисового запаха, выжимая в бутылку лимон. Попивая арак и двигая шахматные фигуры, мы обычно говорили о поэзии. Толя, разумеется, доминировал. Как же любил я ослепительные его импровизации. Однажды он застал меня за чтением Луговского.

— Тебе нравятся его стихи? — спросил Толя.

— Нет, — честно ответил я, — разве что некоторые лирические, ну и «Середина века». Там есть гениальные фрагменты.

— Ну, это ты загнул.

— А вот послушай:

Я знаю, ты хитришь, ты бедных греков

Кидал вперед, блистая медным шлемом,

А сам, с колена холодно прицелясь,

Метал в троянцев бешеные стрелы.

Я знаю, ты один видал Елену

Без покрывала, голую, как рыба,

Когда ворвался вместе с храбрецами

В Приамов полыхающий дворец.

И ты хитро не взял ее с собою,

И ты хитро уйдешь в мою Итаку,

В свою Итаку, царь наш непорочный,

Единственный из мертвых нас свидетель,

Жестоких битв и горестных невзгод.

— «Середина века», — сказал Толя, устроившись в своем любимом кресле-качалке и закуривая, — действительно вершина его творчества. Там есть хоть и не гениальные, но весьма яркие страницы, изумительные находки. Но все это ослаблено напыщенной риторикой, дешевым пафосом, мелкостью мысли, страхом подняться над временем и эпохой и высказать о них опережающее суждение. Знаешь, я ведь был однажды у него в гостях, и он меня угощал не такой дрянью, — кивнул Толя на арак, — а французским коньяком.

— Ты никогда об этом не рассказывал.

— Да, как-то к слову не пришлось. Дело в том, что у меня был непродолжительный роман с его дочерью Милой. Она и пригласила меня в гости в дом, где жила вместе с отцом. Это был дом почище иного музея. На стенках потрясающая коллекция оружия. Дамасские клинки, гурда и золинген. Старинные пистолеты. Какие-то удивительные маски и идолы Востока. Гравюры в палисандре и ампире. Мила привела меня в огромный отцовский кабинет, где находились штук десять шкафов с редкими книгами. Хозяин встретил нас радушно. Угостил отменным коньяком. Ну а разговор оказался коротким, незначительным. Я ведь был не первым ухажером его дочери, с которым ему приходилось знакомиться. Но вот внешность Луговского меня поразила.

— А правда, что у него были брови побольше, чем у Брежнева?

— Брежневу такие и не снились. Не зря ведь Луговского называли «бровеносцем советской поэзии». Да и вообще внешность у него была по-былинному героической. Рост — под стать Маяковскому. Плечи — косая сажень. Голос — посуда в буфете дрожит. Героем же он, конечно, не был. Перед советской властью стоял в позе чего изволите. Ну и хватит о нем. Давай лучше Мандельштама почитаем.

* * *

Владимир Луговской поэт весьма одаренный, но его стихам обычно не хватало теплоты, идущей от искреннего сердца. Поэтический мир Луговского широк, просторен, гулок, но в нем редко вспыхивало живое пламя, способное осветить изнутри его холодные неуютные чертоги.

Луговской родился в 1901 году. Почти ровесник века. После революции много времени проводил в Средней Азии, где вместе с пограничниками гонялся за басмачами. Первый его сборник «Сполохи» был издан в 1926 году. Тогда же он стал регулярно печататься в ведущих газетах и журналах. Примкнул к конструктивистам, но был талантливее, лиричнее и глубже, чем многие его коллеги по цеху. У него время от времени появлялись волшебно мерцающие стихи: «Курсантская венгерка», «Медведь» и др.

Революция и Гражданская война, русская история и природа Средней Азии составили первоначальную тематику его поэзии. Многие вещи раннего Луговского написаны с киплинговской лапидарностью и силой. В лучших его стихах о Гражданской войне искренний революционный пафос сочетается с растерянностью поэта перед не всегда понятной ему поступью истории.

В 30-е годы Луговской оставил конструктивистов и перешел в РАПП, где надеялся найти тихую спокойную гавань, но, по, настоянию Горького, Сталин РАПП ликвидировал. Вскоре после этого некоторые стихи поэта подверглись партийной критике. Луговскому пришлось каяться, что он делал с присущей ему надрывной искренностью. Впрочем, все обошлось благополучно, и ему даже доверили преподавание в Литинституте. Его поэтические сборники выходили один за другим. Он стал популярен. Имел успех у женщин. Много путешествовал, сибаритствовал и был похож на большого добродушного медведя.

А потом грянула война, и вместе с ней пришла катастрофа, уничтожившая все его благополучие. Уже в первые дни войны Луговской отправился военным корреспондентом на Северо-Западный фронт, но случилось так, что поезд, в котором он находился, попал под бомбежку в районе Пскова. Почти все его пассажиры погибли. Полыхали вагоны. Как звери выли заживо сгорающие люди. Луговской каким-то чудом выполз из-под обломков горящего вагона, весь покрытый кровавыми ошметками. От полученного стресса он уже не оправился. Как сомнамбула вышел из окружения и вернулся в Москву уже сломленным человеком. Никогда больше не писал он стихов в киплинговской манере. Этот веселый, всегда подтянутый, сильный и энергичный человек изменился до неузнаваемости. Его руки тряслись, глаза покинул прежний блеск. В свои сорок лет он выглядел, как развалина. Хуже всего то, что его стали считать трусом. Близкий друг и ученик Луговского Константин Симонов записал в дневнике: «Человек, которого я за несколько месяцев до этого видел здоровым, веселым, еще молодым — сидел передо мной в комнате, как груда развалин, в буквальном смысле этого слова. …Я видел уже на фронте потрясенных случившимся людей, я видел людей, поставленных обрушившимися на них событиями на грань безумия и даже перешедших эту грань. То, что это вообще могло случиться с человеком, меня не удивило, меня потрясло то, что могло случиться именно с Луговским».

И действительно, он тяжел заболел, волочил ногу. Его нервная система полностью распалась. Коллегия врачей его комиссовала. Луговской оказался в эвакуации, в глубоком тылу, в Ташкенте, среди женщин и стариков. Он был потрясен, не мог осознать, как такое с ним могло случиться. Все его друзья и ученики находятся на фронте, а он, считавшийся героическим летописцем эпохи, оказался здесь, чтобы медленно подыхать от водки и ненависти к самому себе. Иногда этот опустившийся человек навещал Ахматову.

Однажды после его ухода Анна Андреевна сказала своему пятнадцатилетнему «оруженосцу» Эдику Бабаеву: «Луговской по своему душевному складу мечтатель с горестной судьбой, а не воин».

Но ничто не вечно в этом мире, ни радость, ни горе. Уже в 1944 году Луговской вернулся в Москву. Постепенно все потерянное к нему вернулось, и муза тоже. Он стал писать ярче, сильнее и искреннее, чем прежде, и после 12 лет работы закончил лучшую свою книгу, сборник поэм «Середина века». Она написана белым стихом, напряженно-емким пятистопным ямбом. Эта форма дала поэту возможность вместить огромное количество жизненного материала, где факты, размышления, судьбы и исповеди, искрясь и переливаясь, текут мощным раскованным потоком.

Владимир Луговской умер 5 июня 1957 года, за два месяца до опубликования его сокровенной книги, так не узнав, какой мощный резонанс она вызвала.

А я публикую здесь его лирическое стихотворение, которое очень люблю. Его нет у меня под рукой, и записываю по памяти.

* * *

Какой ты была, я теперь не припомню,

Я даже не знаю, что сталось с тобою.

Остались жилищные площади комнат,

И общее небо — для всех голубое.

А правда осталась, что жизни дороже?

А ложь не забылась, что смерти страшнее?

Была ты милей, справедливей, моложе,

Я тоже казался намного прямее.

С тех пор я узнал невеселые вещи:

Дешевую дружбу и подлость глухую,

Но сердце, тебя вспоминая, трепещет,

И я по тебе, как ребенок, тоскую.

Хотел бы уснуть, но не знаю покоя,

Хотел бы забыть, но приходится думать.

Осталось старинное право мужское:

Терпеть по-солдатски, без лишнего шума.

Нина Королева

Литературная судьба Нины Королевой складывалась на редкость удачно. Стихи ее часто появлялись в литературной периодике. Книжки выходили одна за другой. Уже с начала шестидесятых годов она приобрела известность в литературных кругах Петербурга, где как раз в то время формировалась питерская поэтическая школа, соперничавшая с московской. Ее костяк составили «птенцы гнезда Глеба Семенова»: Кушнер, Горбовский, Соснора, Британишский, Гордин, сама Нина Королева и другие.

В юности Нина была тоненькой девушкой с русой косой, по ее собственному определению, «холодной и хрустальной, фригидной, любопытной и бесстрашной». На ленинградском филфаке ее прозвали «Снежной королевой». Правда, фригидность исчезла, как только начались первые влюбленности в веселые и сумасбродные шестидесятые годы. Об этом свидетельствует ее предельно откровенная любовная лирика:

Мы с тобою пьем перцовку из граненого стакана,

налипают паутинки на серебряное дно,

и рука твоя нежданно валит на спину неловко,

и лицо твое чудное надо мной занесено.

Судьба Нины Королевой разительно изменилась, когда в 1976 году в ленинградском журнале «Аврора» каким-то чудом появилось ее стихотворение — не стихотворение даже, а магической силы реквием по убиенной царской семье. Начался скандал почти столь же громкий, как дело Бродского. Редактора «Авроры» тут же уволили. Более строгого наказания ему удалось избежать, ибо начальство решило, что он был под мухой, когда подписывал номер к печати.

Нину вызвали на правёж. Держалась она стойко, отбивалась, как могла. Обвинение в симпатиях к дому Романовых не приняла и бесстрашно заявила, что расстрел матери с ребенком ничем оправдать нельзя. Чтобы избежать излишнего шума, решили спустить ее дело на тормозах. Королеву не исключили из писательского союза, но запретили публиковать стихи и выступать на поэтических вечерах. Она стала не выездной вплоть до начала перестройки.

К счастью, заниматься научной деятельностью ей все-таки разрешили, в результате чего на ниве российской словесности возник вдумчивый и глубокий ученый, талантливый исследователь творчества Тютчева, Кюхельбекера, Ахматовой и многих других. Сегодня она кандидат филологических наук, ведущий сотрудник ИМЛИ РАН.

Нина Королева — крепкий поэт, камерного, правда, типа. У нее много хороших стихов. Но ее реквием по царской семье больше чем просто стихи. Это явление сострадания, столь необходимого сегодня России. XX столетие оказалось настолько безнравственным и так по-иезуитски жестоким по отношению к человеку, что была утрачена способность к состраданию — одно из самых ценных человеческих качеств. А без него не взойти живым росткам на пепелище духовной жизни. Нина Королева это качество сохранила.

Стихотворение еще и тем замечательно, что в нем трагическое и лирическое мироощущение слиты воедино. Интимно-доверительная интонация и дивная музыка ритма сопровождают этот «плач Ярославны». Вся экзальтация, всё вдохновение, вся жалость и всё сострадание к невинно убиенным сосредоточились вдруг в единой точке души, что и привело к взрыву, вознесшему ее дарование выше отпущенного от Бога предела. Такое бывает только раз в жизни.

* * *

Оттаяла или очнулась? — спасибо, любимый!

Как будто на землю вернулась, на запахи дыма.

На запахи речек медвяных и кедров зеленых,

Тобольских домов деревянных, на солнце каленых,

Как будто лицо подняла я за чьей-то улыбкой,

Как будто опять ожила я для радости зыбкой.

Но город, глядящийся в реки, молчит, осторожен.

Здесь умер слепой Кюхельбекер и в землю положен.

Здесь в церкви купчихи кричали, качая рогами.

Распоп Аввакум обличал их и бил батогами.

И в год, когда пламя металось на знамени тонком,

В том городе не улыбалась царица с ребенком.

И я задыхаюсь в бессилье, спасти их не властна.

Причастна беде и насилью и злобе причастна.

Кровавой истории слава и тьма земляная.

— О чем ты, любимая, право? — Не знаю, не знаю.

Но здесь мои корни, и силы, и боль, и короста…

Святые могилы России оплакать не просто.

1974. Тобольск-Иркутск

Владимир Набоков

Поэзия Набокова так и осталась недооцененной. Как и поэзия Бунина, она находится в тени его прозы. Становление Набокова как поэта было неровным. В ранней юности Набоков выпустил сборник, состоящий из стихотворений настолько слабых, что потом он сам поражался. Да и в более зрелые годы доводилось ему сочинять стихи, недостойные его яркого таланта. У каждого поэта, даже у Пушкина, есть слабые вещи, но у Набокова пропасть между плохими и хорошими стихами была разительной.

Возможно, дело в том, что он почти всецело посвятил себя занятиям прозой, где и раскрылась в полной мере его гениальность. Поэт от Бога, он подчинил свою прозу поэтическим законам и включил в нее множество музыкальных и звуковых элементов стиха. Оригинальная же его поэзия была вытеснена куда-то на задворки изумительной прозой. Тем не менее лучшее из его поэтического наследия давно уже стало классикой. Для лучших его стихов характерны зримость и осязаемость образов, живописность эмоций, гармоничность.

Так кто же он, прозаик или поэт? И то, и другое. Проза и поэзия Набокова — это две грани одного великого таланта. Его стихи навсегда вошли в золотой фонд русской поэзии как примеры уникального видения мира, высочайшей поэтической культуры, изумительной пушкинской легкости и прозрачности текста. Поэзия и проза у Набокова связаны между собой, как сообщающиеся сосуды.

Набоков был к тому же известным ученым-энтологом, и его особый цепкий взгляд связан с такими удивительными созданиями, как бабочки, способные видеть мир в недоступных для нас цветовых диапазонах, сохраняя при этом способность фиксировать своим уникальным зрением его мельчайшие детали. Это и определило уникальность его творческого дара.

Своими учителями в поэзии Набоков считал Пушкина и Бунина. Стихи Бунина он полюбил еще в юности. В марте 1921 года еще никому не известный начинающий писатель Владимир Набоков написал письмо живому классику российской словесности Ивану Бунину, где открыто заявил о своей любви к его творчеству. Это был уникальный для Набокова поступок. Он писал, что мысль о поджидающих дома сборниках стихотворений Бунина согрела его посреди дождливой ночной улицы, «блестевшей местами, как мокрая резина», где «ветер трепал деревья» и где «с коротким плотным стуком падали каштаны».

Это была присяга Набокова бунинской музе — единственный случай в жизни этого мастера, известного своим демонстративным нарциссизмом и едкими, на грани сарказма, презрительными выпадами в адрес современников. Набоков творчески усвоил многие стилистические приемы Бунина и особо выделил уникальную бунинскую цветовую палитру.

А вот личные отношения Бунина и Набокова не сложились. Они принадлежали к разным поколениям, и оба претендовали на ведущую роль в российской словесности. Их единственную встречу описал Набоков в автобиографической книге «Другие берега». Согласно Набокову, Бунин пригласил его в какой-то шикарный ресторан. Он пришел, сел за бунинский столик и, не сказав ни единого слова, принялся за заказанного Буниным рябчика. Ожидавший «задушевной беседы» Бунин был шокирован и раздражен демонстративным отказом Набокова «распахнуть душу». К концу обеда им было уже невыносимо скучно друг с другом. Лишь в гардеробной Бунин нарушил тягостное молчание и сказал: «Вы умрете в страшных мучениях и совершенном одиночестве». Церемонно поклонившись друг другу, классики разошлись. Больше они никогда не встречались.

Позднее оскорбленный Бунин вообще отрицал, что был с Набоковым в ресторане: «Прочел его лживые мемуары, изданные с царской короной над его фамилией, в которых есть дикая брехня про меня, будто я затащил его в какой-то ресторан, чтобы поговорить с ним „по душам“. Очень это на меня похоже».

Прошли годы, и Набоков обозвал кумира своей юности «старой тощей черепахой». Бунина же вплоть до его смерти продолжал волновать творческий феномен Набокова: «Этот мальчишка выхватил пистолет и одним выстрелом уложил всех стариков, в том числе и меня», — говорил он. И все же Бунин был уверен в том, что именно он является тем звеном, которое завершает золотой век русской прозы, — век Пушкина, Толстого, Тургенева и Чехова.

И в заключение: стихи Бунина светлы и целомудренны. В стихах Набокова есть эротика, но при этом нет в них ни тени пошлости или скабрезности. Я включил в свою антологию «Лилит» — одно из моих самых любимых набоковских стихотворений.

ЛИЛИТ

Я умер. Яворы и ставни

Горячий теребил Эол

вдоль пыльной улицы.

Я шел,

И фавны шли, и в каждом фавне

Я мнил, что Пана узнаю:

«Добро, я, кажется, в раю».

От солнца заслоняясь, сверкая

Подмышкой рыжею, в дверях

Вдруг встала девочка нагая

с речною лилией в кудрях,

стройна, как женщина, и нежно

цвели сосцы — и вспомнил я

весну земного бытия,

когда из-за ольхи прибрежной

я близко-близко видеть мог,

как дочка мельника меньшая

шла из воды, вся золотая,

с бородкой мокрой между ног.

И вот теперь, в том самом фраке,

В котором был вчера убит,

С усмешкой хищною гуляки

Я подошел к моей Лилит.

Через плечо зеленым глазом

Она взглянула — и на мне

Одежды вспыхнули и разом

Испепелились.

В глубине

был греческий диван мохнатый,

вино на столике, гранаты

и в вольной росписи стена,

Двумя холодными перстами

По-детски взяв меня за пламя:

«Сюда» — промолвила она.

Без принужденья, без усилья,

Лишь с медленностью озорной,

Она раздвинула, как крылья,

Свои колени предо мной.

И обольстителен и весел

Был запрокинувшийся лик,

И яростным ударом чресел

Я в незабытую проник.

Змея в змее, сосуд в сосуде,

К ней пригнанный, я в ней скользил,

Уже восторг в растущем зуде

Неописуемый сквозил,

Как вдруг она легко рванулась,

Отпрянула и, ноги сжав,

Вуаль какую-то подняв,

В нее по бедра завернулась,

И полон сил, на полпути

К блаженству, я ни с чем остался

И ринулся, и зашатался

От ветра странного. «Впусти» —

Я крикнул, с ужасом заметя,

Что вновь на улице стою

И мерзко блеющие дети

Глядят на булаву мою.

«Впусти», — и козлоногий, рыжий

Народ все множился. «Впусти же,

Иначе я с ума сойду!»

Молчала дверь. И перед всеми

Мучительно я пролил семя

И понял вдруг, что я в аду.

Иван Елагин

Лучший, на мой взгляд, поэт второй эмиграции. Человек сложной судьбы. Родился в 1918 году в семье дальневосточного футуриста, ученика Хлебникова, Венедикта Марта (Матвеева). Поэтесса Новелла Матвеева его двоюродная сестра. Отец, склонный к футуристическим причинам, назвал своего единственного сына Уоттом Зангвильдом. Впрочем, близкие всю жизнь называли его «Зайцем».

После большевистской революции отец увез семью в Харбин подальше от «рева событий мятежных», но в 1923 году, на свою беду, решил вернуться в Советский Союз. Трагедия семьи превзошла самые тяжкие опасения. В 1937 году отца расстреляли по обвинению в шпионаже в пользу Японии. Мать от горя сошла с ума и умерла в сумасшедшем доме. Дом отдали какому-то сотруднику органов. «Заяц», взявший к тому времени псевдоним Иван Елагин, оказался за бортом жизни. Чтобы избежать ареста, он стал бомжом и скрывался в мире изгоев и уголовников. В 1939 году умирающий от голода «Заяц» добрался до Киева, где показал советскому литературному вельможе Максиму Рыльскому свои переводы его стихов на русский язык. Рыльскому эти переводы так понравились, что он взял молодого поэта под свою опеку и даже устроил его в медицинский институт.

В том же году Иван Елагин женился на поэтессе Ольге Амстей, которая была старше его на шесть лет. Во время войны эта еврейская семья почему-то не успела эвакуироваться и осталась в Киеве. Иван и Ольга, раздобыв фальшивые документы, устроились санитарами в немецкую больницу. Когда Красная армия начала наступление на Киев, Елагин с Ольгой ушли на Запад, спасаясь от неминуемой гибели в советском концлагере. Они ведь сотрудничали с оккупантами.

Потом была эмиграция в Америку, где Ольга ушла от Елагина к бездарному поэту Филиппову. Елагин долго тосковал. Пил. Постепенно жизнь наладилась. Он опять женился. Родился обожаемый сын Сергей. Пришла творческая зрелость. Стихи становились все лучше. Появилась и постоянная работа в «Новом русском слове». Он много переводил. Даже совершил титанический подвиг, воссоздав на русском языке поэму американского классика Стивента Винсента Бене «Тело Джона Брауна». А ведь это двенадцать тысяч строк!

Постепенно пришло признание. В 1986 году Елагину написал Солженицын, сам начисто лишенный поэтического дара, но считавший себя знатоком и ценителем поэзии: «Читал Ваши стихи, еще будучи в Союзе, и уже тогда отличил Вас для себя среди эмигрантских поэтов». Интересно, написал бы Солженицын это письмо, если бы знал, что Иван Елагин еврей.

За целую эпоху до этого, в 1949 году, ему писал другой нобелевский лауреат, Иван Бунин: «Дорогой поэт! Вы талантливы, часто радовался, читая Ваши книжечки, Вашей смелости, находчивости».

Третий нобелевский лауреат, Иосиф Бродский, силой своего авторитета способствовал публикациям Елагина в Америке и в России.

Елагин — поэт самобытный. Для его стихов характерны точность выражения, ясность, тяготение к русской классической поэзии, отказ от языковой игры и экспериментирования. В основе его поэтического языка народный песенный стих, искренний, серьезный, не допускающий банальностей.

Умер Иван Венедиктович Елагин в 1987 году в Пенсильвании.

У него много хороших стихов. Помещаю здесь, с моей точки зрения, один из его шедевров.

ПОЭТ

Он жил лохматым

зачумленным филином.

Ходил в каком-то диком колпаке

И гнал стихи по мозговым извилинам,

Как гонят самогон в змеевике.

Он весь был в небо обращен,

Как Пулково,

И звезды, ослепительно легки,

С ночного неба, просветленно-гулкого,

Когда писал он, падали в стихи.

Врывался ветер Громкий и нахрапистый,

И облако над крышами неслось,

А он бежал, бубня свои анапесты,

Совсем, как дождь, проскакивая вкось.

И в приступе ночного одичания

Он добывать со дна сознанья мог

Стихи такого звездного качания,

Что, ослепляя, сваливали с ног.

Но у стихов совсем иные скорости,

Чем у обиды или у беды,

И у него, с его судьбой напористой,

Шли долгие большие нелады.

И вот, когда отчаяние вызрело,

И дальше жить уже не стало сил —

Он глянул в небо —

И единым выстрелом

Все звезды во Вселенной погасил.

Антонин Ладинский

В наш век всеобщего одичания и массовой поп-культуры лишь немногим истинным знатокам поэзии о чем-то говорит сегодня имя Антонина Ладинского, яркого самобытного поэта первой волны эмиграции. Его талантом восхищались Бунин и Ходасевич, Берберова и Цветаева, Адамович и Георгий Иванов.

Родился Ладинский в старинном русском городе Пскове. Дед его был священником. Отец уездным чиновником. Антонин был старшим ребенком в семье, где росли еще двое сыновей, Борис и Николай. Римское имя Антонин пришлось ему впору, ибо с детства выделялся он гордым замкнутым характером. Надменность и высокомерная язвительность как панцирь отделяли его от сверстников. Его уважали, но не любили.

В 1915 году Ладинский стал студентом юридического факультета Императорского Петербургского университета, но, следуя примеру своего тогдашнего кумира Лермонтова, бросил учебу в середине первого семестра и поступил в Петергофское военное училище.

Ему довелось поучаствовать и в Мировой войне, и в Гражданской. В армии Деникина он в чине подпоручика командовал взводом. Гражданскую войну Ладинский вспоминал потом как кровавую вакханалию красных и белых, дошедших в предельном ожесточении до утраты человеческого облика. Ладинский сражался под Царицыном, водил своих солдат в штыковую атаку под Харьковом. Из воспоминаний очевидцев известно, что в минуты опасности он отличался хладнокровием, быстротой реакции, уверенностью в себе, и каким-то особым духовным могуществом, вселявшим уверенность в его боевых товарищей. Под Ростовом он был тяжело ранен осколком шрапнели и много времени провел в ростовском госпитале, вместе с которым его эвакуировали в Новороссийск, затем в Крым, а оттуда в Египет.

Из Каира, где он несколько лет проработал писцом, Ладинский в 1924 году перебрался в Париж и долго перебивался случайными заработками. Бывало, что он не ел по два-три дня, но, тем не менее, выглядел безукоризненно при любых обстоятельствах. Где бы он ни появлялся, на нем всегда был отлично сшитый костюм и свежая рубашка.

Начиная с 1925 года дела Ладинского пошли на поправку. Его стихи стали регулярно появляться на страницах наиболее престижных эмигрантских изданий. Вышел сначала один стихотворный сборник, затем другой. Увидели свет несколько его блистательных исторических романов.

Но именно тогда произошла с ним странная метаморфоза, присущая героям Достоевского. Он возненавидел все, что когда-то любил, и полюбил все, что когда-то ненавидел.

Вспоминает Нина Берберова, одна из немногих сумевшая сохранить с ним приятельские отношения: «Стихи и прозу Ладинского ценили все, но лично его, кажется, никто не любил, и в его присутствии чувствовалась какая-то тяжесть, он был озлобленный, ущемленный человек, замученный тоской по родине, всем недовольный, обиженный жизнью и не только этого не скрывавший, но постоянно об этом говоривший».

«Вас, с вашим характером, не полюбит ни одна женщина», — сказала она ему — и ошиблась.

В 1936 году Ладинский совершил поездку в Иерусалим и написал об этом своем путешествии книгу, в которой утверждал, что когда-нибудь еврейский народ будет иметь свое государство. Известно ведь, что в больших поэтах часто есть что-то от пророков.

Начиная с 1939 года Ладинский хлопочет о возвращении на родину. В советском посольстве в Париже его обнадежили, но сказали, что такую честь нужно заслужить. И он стал, как теперь говорят, агентом влияния. Активно сотрудничал в выходящей при посольстве газете «Советский патриот».

На родину он сумел вернуться лишь в 1955 году, когда в СССР после смерти тирана наступили сравнительно вегетарианские времена. Ему было уже под шестьдесят, но военная косточка не исчезает бесследно. Седой, высокий, с орлиным профилем, длинными руками и стремительной походкой, он сразу обращал на себя внимание.

Поселился Ладинский у брата Бориса, в его трехкомнатной квартире в Москве. Борис, ставший к тому времени полковником КГБ, тепло принял «заблудшую овцу», но тут произошло нечто непредвиденное. Молодая жена Бориса Тамара Артуровна до безумия влюбилась в пожилого «конкистадора», не имеющего ни средств к существованию, ни перспектив на будущее. Влюбленная пара поселилась в однокомнатной съемной квартире, а Тамаре Артуровне пришлось освоить профессию машинистки, чтобы дать новому мужу возможность сочинять исторические романы.

Наконец пробил его час, и романы стали выходить один за другим, принеся автору столь долгожданное благополучие. Но, как гласит французская пословица, «Господь чаще всего посылает брюки тем, у кого нет зада».

4 июня 1961 года поэт скоропостижно скончался от разрыва сердца.

Остается сказать несколько слов о поэтике Ладинского. Нина Берберова пишет в своих воспоминаниях: «Когда я в первый раз услышала его стихи, они поразили меня новизной, зрелостью, звучаниями, оригинальностью образной цепи и ритмов».

От себя добавлю, что поэзия Ладинского вводит нас в храм мировой культуры и учит в нем ориентироваться. В особенно любимом мной стихотворении «Аргонавты» Ладинский прибегает к редко применяемому в поэзии приему карнавализации. Всё вдруг меняется местами, даже представления о жизни и смерти. И вот что удивительно: при этом героика мифа не только не исчезает, но еще и усиливается. Не могу отказать себе в удовольствии и привожу здесь это изумительное стихотворение полностью.

АРГОНАВТЫ

За ледяным окном, в глухие зимы,

Лучиной озаряя темный день,

Мечтали мы о море и о Риме

В сугробах непролазных деревень.

Мы строили большой корабль, и щепы

Под топором вскипали, как вода,

Мы порохом грузили сруб нелепый —

Мы отлетали в вечность навсегда.

Ревели девки, бабы голосили:

— Ну, дуры, ничего! — Отдай концы!

— Салют! — И в пушечном дыму поплыли

Глаза, как голубые леденцы.

Сначала шли по рекам, а навстречу

Ползут ладьи. Народ кричит с ладьей:

— Куда плывете? — Мы в слезах: — Далече!

Прощайте! Отплываем в эмпирей!

И видим, крестятся они со страху,

Скребут в затылках, смотрят в облака.

А ветер кумачевую рубаху

Раздул у рулевого мужика.

Глядим — и море! В сырости колючей

В тулупах зябнут плечи северян.

Корабль шумит. Высокий лес дремучий —

Искусство корабельное селян.

Ах, нас манили песенкой сирены

И подбирали нежные слова.

Нырял дельфин. Над розоватой пеной

Кружилась с непривычки голова.

И вдруг — труба запела. Черным валом

Метнулся океан в чужую высь,

И побледнев, мы стали к самопалам:

Ну, начинается, теперь держись!

Как ахнем из двенадцатидюймовых —

Всё дыбом! На ногах стоять невмочь!

Ревели топки. И в дождях свинцовых

Мы погибали в эту злую ночь.

Но таяли армады, как виденья —

Вот, думаем, отбились кое-как!

Свернем-закурим! В сладком упоеньи

Кружился розовый архипелаг.

О, солнце, суждено нам плыть! В пучину

Лететь! И вот уже дубы растут,

И на дубах сусальную овчину

Драконы огненные стерегут.

А капитан смеется: — Мореходы!

Эх, вы, «овчина», мужичье! Руно!

Не корабли вам строить, а колоды.

Сивуху вам тянуть, а не вино…

Из старых тетрадей

Встреча

В самом начале XX века популярность Константина Бальмонта достигла апогея. Сборники его стихов выходили один за другим большими тиражами и мгновенно раскупались. Публика восхищалась блистательной отделкой стиха, великолепными, аллитерациями, победительным ритмом, порывистостью строк, гордым жизнеутверждающим пафосом.

На поэтических концертах Бальмонта засыпали цветами. Курсистки бились в истерике. Он был тогда на гребне своих творческих возможностей и словно парил над русской литературой. Поэтический метод Бальмонта — импровизация или, как считал Брюсов, «импрессионистическая кристаллизация творческих мгновений». И действительно, Бальмонт был, пожалуй, единственным подлинным поэтом-импрессионистом в русской поэзии. Его лучшие стихи это красочная и страстная попытка зафиксировать трепетные мимолетные впечатления, связанные с постижением мироздания собственной душой.

Он был интуитивным поэтом или, как он сам себя называл, «стихийным гением». Мысли в его стихи заглядывали редко. Музыкальность заменяла глубину. Отсюда главная его беда — бедность поэтического языка. Из сборника в сборник переходили одни и те же любимые слова: луна, солнце, ветер, чары, волна, море и т. д.

Но тогда, в начале века, он покорил всю читающую Россию. О нем сплетничали, рассказывали анекдоты. Его осаждали женщины, хотя красотой он не отличался. Маленького роста, с надменно вскинутой головой, с сухими губами, обрамленными огненно-красной бородкой, он не ходил, а словно врезался в пространство, повсюду приковывая к себе внимание.

Лишь один кумир был у Бальмонта — Лев Толстой. Лишь его одного считал он выше себя. Лишь в нем одном видел живое божество и страстно мечтал с ним встретиться. И такая встреча состоялась осенью 1901 года в Ялте, где Толстой тогда отдыхал.

Извозчик-татарин на быстрых звонких лошадях привез Бальмонта к заветному дому. Слуга сухо сообщил, что «граф изволили пойти погулять».

— Не беда, — сказал Бальмонт, — я подожду.

Слуга пожал плечами и проводил его в приемную комнату. Долго сидел там Бальмонт, чувствуя себя, как в тюремной камере. Но вот в комнату вошел освеженный прогулкой Толстой, поздоровался и спросил:

— Чем могу быть полезен?

— Лев Николаевич, — волнуясь сказал Бальмонт, — мне просто необходимо с вами поговорить. Я хочу. Я должен.

— Да это-то хорошо, — сказал Толстой очень ласково, — только не вовремя вы пришли, мне нужно сейчас отдохнуть.

— Ну, конечно же, боже мой, я понимаю. Я уйду и буду гулять. Только позвольте мне придти к вам, когда вы отдохнете.

— Ну, вот и хорошо, — сказал Толстой, — пойдите, погуляйте, а через час приходите.

Бальмонт никуда не пошел. Он сидел в приемной и ждал, думая о странной притягательной силе этого человека.

Толстой возник внезапно — быстрый, седобородый, с кустистыми насупленными бровями, придающими его лицу сердитое выражение, и произнес:

— Ну вот, пойдемте теперь ко мне.

Они вошли в его комнату и остались вдвоем.

— Расскажите о себе, — попросил Толстой.

Почувствовав магнетический толчок в сердце, Бальмонт в течение получаса рассказывал Толстому о своей жизни так образно, сжато и ярко, как еще никогда никому не рассказывал. Толстой слушал внимательно, не перебивая. Бальмонт перевел дыхание:

— А теперь, Лев Николаевич, послушайте мои стихи.

Он стал читать в своей привычной манере, певуче растягивая слова. Выслушав несколько стихов, Толстой вдруг засмеялся, но сразу оборвал смех и сказал:

— Простите меня, голубчик, но я не воспринимаю поэзию такого рода. Я вообще считаю, что слово должно служить для выражения мысли и высветления истины духа. Стихотворство, на мой взгляд, даже когда оно хорошее, есть занятие бесполезное.

Видя растерянность Бальмонта и почувствовав его искреннюю устремленность к нему, Толстой сказал очень ласково:

— Вы изменитесь. Это все в вас пройдет.

После встречи с Толстым Бальмонт поехал к Чехову. Антон Павлович сразу спросил:

— Вы были у него?.

— Да, — ответил Бальмонт. — Старик ловко притворился, что мои стихи ему не нравятся.

Хрюша

Никто не знал, какой национальности Аристарх Александрович. В Москве он возник в год кончины Брежнева неизвестно откуда. Это был пожилой уже человек с бледным лицом, узкими губами и выцветшими глазами. Он много лет провел за границей, по-видимому, выполняя поручения могущественной секретной организации, и свободно говорил на нескольких языках. До перестройки мало кто знал о его существовании.

В нарождавшуюся рыночную экономику Аристарх Александрович включился сразу и вскоре стал одним из первых успешных бизнесменов западного типа. И конечно же, он был выше той криминальной среды, к которой принадлежали «новые русские» второй волны, так называемые братки, персонажи многочисленных анекдотов, малообразованные бугаи, обожающие малиновые пиджаки, золотые перстни-печатки, часы «Роллекс» и машины Mercedes-Benz. «Братки» на него работали, а он им щедро платил.

Аристарх Александрович никогда не был женат. Не потому что не интересовался женщинами, а потому что ни к одной не испытывал настолько сильных чувств, чтобы ради них пожертвовать привычным образом жизни. Он ценил природу и одиночество и, сколотив приличное состояние на экспорте цветных металлов, приобрел бывшее имение князей Шереметьевых, расположенное в сосновом бору под Москвой. Раньше там был санаторий для партийных бонз. На несколько километров вокруг не было человеческого жилья — одни лишь деревья: сосны, березы, дубы да зеленая листва буйно разросшегося кустарника. К двухэтажному дому с высокими окнами вела асфальтированная дорога. Она вилась среди деревьев и кустов и обрывалась у небольшого, но глубокого озера, в котором водились рыбы. Тут же находилась увитая плющом беседка — любимое место отдыха Аристарха Александровича.

За озером возвышалась конюшня — предмет его особой гордости. В молодости он несколько лет провел в Англии, где пристрастился к верховой езде. В своем имении Аристарх Александрович занимался разведением чистопородных лошадей, которыми торговал с большой прибылью. Мечтал же он о том, чтобы приобрести на развод пару чистокровных лошадей. Среди всех конских пород чистокровные занимают особое место. Они самые резвые в мире и неизмеримо превосходят всех остальных лошадей по тонкости костяка, выраженности стиля, пылкости темперамента. К тому же эти лошади выделяются особой изысканной красотой.

Чистокровная порода исключает возможность добавки «чужой» крови. Она имеет старейшую в мире племенную книгу, первый том которой вышел еще в 1793 году. После второго тома книга была закрыта. С тех пор в нее вносится только потомство лошадей, зарегистрированных в первых двух томах. Ну а представители всех остальных пород, имеющие хорошее происхождение, называются чистопородными. Излишне говорить, что чистокровные лошади стоят бешеных денег.

Аристарх Александрович был счастлив в тот день, когда ему удалось приобрести жеребенка высшей породы, сына прославленных чемпионов Грома и Астры. По происхождению не было в России лошади выше него по крови. Аристарх Александрович назвал жеребенка Серый, потому что его глянцевитая нежная шерстка отливала серебром. В конюшне ему выделили отдельный денник. Серый был весел и жизнерадостен, всегда был готов играть, а когда чего-то хотел, то нетерпеливо перебирал тонкими, как струны ногами.

Рядом с конюшней находился скотский двор со всякой живностью. Его достопримечательностью считался поросенок по имени Хрюша. Темпераментный и любопытный, он был в курсе всех местных новостей. Вместе с дворняжкой Бобби гонял кур по двору, за что однажды получил взбучку от яркого петуха, владельца гарема. В Серого Хрюша буквально влюбился. Целые дни проводил у его денника, а когда жеребенка выводили на прогулку, бежал рядом, радостно повизгивая. Каждую неделю Серого навещала ветеринар — чопорная старая дева в пенсне.

И вот однажды Серый заболел. Его глаза стали печальными. Он перестал есть и как-то сразу сник. Аристарх Александрович пришел в ужас.

«Редкий вирус, убивающий волю к жизни, — определила ветеринар. — Шансов на выздоровление совсем мало. Если через три дня не наступит улучшения, придется его усыпить».

Для Аристарха Александровича это был страшный удар.

А Серый лег на свою циновку и уже не вставал.

— Что же ты, брат, так подвел меня, — с горечью сказал Аристарх Александрович, махнул рукой и ушел.

А Хрюша проник в денник и лег рядом со своим другом.

— Вставай, Серый, — говорил он, толкая своим пятачком морду жеребенка. — Если так будет продолжаться, то через три дня они тебя убьют. А жизнь ведь так прекрасна. Ты ведь не обычный жеребенок, а чистейшей породы. Вставай и начинай есть.

И Серый пытался встать, но безуспешно. Утром пришла ветеринар, осмотрела его, покачала головой и сказала Аристарху Александровичу: «Улучшения нет». Он только вздохнул.

Ночью Хрюша опять уговаривал Серого подняться:

— Ты должен, должен, Серый. Это твой последний шанс. Завтра будет уже поздно.

Всю ночь Серый пробовал подняться на ноги, пока совсем не обессилел. Пришел рассвет, и поросенок закричал:

— Серый, Серый, они идут. Теперь или никогда!

И Серый, рванувшись, встал. Когда явились Аристарх Александрович с ветеринаром, он уже твердо стоял на ногах и ел овес.

— Это чудо, — сказала ветеринар.

— Да, — согласился Аристарх Александрович. — Это событие необходимо отпраздновать. — Он задумчиво посмотрел на Хрюшу и произнес: — Я сегодня же прикажу зарезать этого поросенка.

Первая любовь

Незабываемое лето — последнее в городе, где прошло мое детство. Экзамены на аттестат зрелости остались позади, и я как-то сразу окреп и возмужал. На щеках появился легкий пушок. По ночам приходили сны, от которых становилось жарко и душно. Я был тогда безнадежно влюблен в первую красавицу нашего класса Оксану Завадскую. У нее были золотистые волосы, спадающие на плечи, ладная крепкая фигура и насмешливые византийские глаза. Жили мы с ней на одной улице в старом купеческом доме. Я на втором этаже, она на первом, в четырехкомнатной квартире с мягкими диванами и с террасой. Хорошо помню ее мать — красивую женщину лет тридцати пяти со смуглым лицом и медленным спокойным голосом. И отца, полковника КГБ, коренастого и широкоплечего, с остриженной головой, похожей на пушечное ядро. Я давно перестал верить, что может произойти то, о чем я так мечтал. Не знал я тогда, что человеческая судьба это цепь случайностей, крайне редко переходящих в закономерность.

В тот день в поведении Оксаны не было ничего необычного. Я, как это часто бывало, зашел к ней потрепаться. Мы сидели на кушетке в углу террасы. Окна здесь были из цветного стекла, и на стене и на полу дрожали рубиновые и фиолетовые пятна. Я, как обычно, что-то рассказывал, но вдруг увидел ее глаза и замолчал, такое странное было в них выражение.

— Ты уже с кем-то целовался? — спросила она.

— Нет, — ответил я честно. Сердце мое замерло.

— А хотел бы?

— С тобой?

— Дурачок, разве здесь есть еще кто-то?

Она обняла меня и медленно поцеловала. И сегодня, когда прошла уже почти вся жизнь, я помню неповторимый вкус ее губ, как и то, что я чуть было не потерял сознания в ту минуту.

Ночью я не мог заснуть и вышел на улицу. Прошел теплый летний дождь, и в свете ночных фонарей мостовая блестела как покрытый черным лаком рояль. Я шагал, стараясь ни о чем не думать, и быстро поравнялся с человеком, шедшим впереди меня. Он был мертвецки пьян, с трудом держался на ногах, но каждые несколько минут голосом, полным тоски и отчаяния, кричал: «Жора Маленков погибает!» «Какой ужас!» — посочувствовал я, проходя мимо. Он не обратил на меня никакого внимания и вновь выкрикнул свою фразу.

Лишь на следующий день я узнал, что накануне в Кремле была разоблачена антипартийная группа Маленкова, Кагановича, Молотова и примкнувшего к ним Шепилова. Но я так никогда и не узнал, почему столь близко к сердцу принял судьбу Маленкова человек, с которым меня на одну минуту свела судьба на улице ночного города.

Вадик Орлов

Было это очень-очень давно. Оглядываясь на длинную вереницу прожитых лет, я с объективной отрешенностью смотрю сегодня на себя двадцатилетнего, автора нескольких так и оставшихся неопубликованными рассказов о несчастной любви. Мне тогда казалось, что слава и признание — это всего лишь вопрос времени. Учился я тогда на факультете журналистики в Воронеже, где сдружился со своим однокурсником Вадиком Орловым. В Воронеж он приехал из Москвы, где жили его родители. Мать была домашней хозяйкой, а отец писателем особого жанра. Он сочинял репризы для клоунов Московского цирка.

В Воронеже Вадик оказался потому, что в этом городе было легче поступить на вожделенный факультет, чем в Москве. Вадик писал рассказы с неожиданной концовкой, под О. Генри. Сюжет одного из них я помню до сих пор:

«— Послушай, дорогая, — сказал он своей любовнице, лежавшей в постели. — Положи на место пистолет. Он заряжен.

— Откуда он у тебя?

— Приобрел на черном рынке.

— Зачем?

— Чтобы убить свою жену. Тогда мы сможем пожениться.

— И ты сам это сделаешь?

— Нет, это слишком опасно. Я найму киллера.

— А если твоя жена тебя опередит и сама наймет киллера?

— Она на это не способна. Да и кого она может нанять?

— Меня, — сказала любовница и спустила курок».

И мне и ему родители ежемесячно посылали небольшую сумму, что позволяло при скромном образе жизни тянуть от стипендии до стипендии. Общежития мы не получили и снимали какой-то сарай у колоритного алкаша, как потом выяснилось, на той самой улице, где когда-то отбывал ссылку Осип Мандельштам со своей верной подругой. Все шло нормально до тех пор, пока Вадик не влюбился в девушку, работницу ткацкой фабрики. Эта разбитная девица, видавшая виды, была особой глупой и вульгарной, но Вадику она казалась богиней. За десять дней до стипендии Вадик потратил на нее все свои деньги, после чего она исчезла. Вадик остался без копейки, и мне пришлось взять его на иждивение. Вскоре мы оба могли позволить себе лишь несколько чашек чая с ломтиками хлеба в студенческой столовой. Но Вадик не падал духом.

— Старик, — сказал он однажды утром, — я нашел выход. У моего отца хорошее чувство юмора. Если я сумею его рассмешить, он пришлет немного денег, и мы дотянем до стипендии.

И Вадик отправил домой телеграмму следующего содержания:

Здравствуйте родители,

Денег не дадите ли?

Жив — здоров

Вадим Орлов

Через два дня пришла ответная телеграмма, свидетельствующая о том, что у его отца действительно было неплохое чувство юмора:

Здравствуй Вадим.

Денег не дадим.

Живы-здоровы

Родители Орловы.

Натан

У меня был приятель. Звали его Натан. Немолодой уже потрепанный жизнью мизантроп. Жена его бросила. Детей не было. С жизнью его мирил алкоголь. Обычно после двух-трех рюмок он как по мановению волшебной палочки превращался в блистательного собеседника, тонкого эрудита, вдумчивого аналитика. Беседа с ним доставляла истинное наслаждение. Правда, главное заключалось в том, чтобы уйти до того, как волшебство закончится. Помню его любимое изречение: «Если ты мог выпить рюмку и не выпил, то потом пей хоть целые сутки — все равно выпьешь на рюмку меньше».

Склад

В начале семидесятых учился я в Воронежском университете. Была поздняя осень. Деревья в парках уже начали сбрасывать свое убранство, и аллеи покрылись багряными листьями, которые так чудесно шуршат под ногами. Мы уже сдали сессию и решили отметить это дело со студенческим шиком. Собралась компания — я, сочинявший короткие рассказы, которые мне самому очень нравились, два факультетских поэта, считавших себя гениями, работник кондитерской фабрики, писавший эпохальный, по его словам, роман, и еще двое, имен которых я уже не помню. Купили мы восемь бутылок крепленого вина с дивным названием «Солнцедар». Шарахнешь стакан — и словно тебя дубинкой по башке хрястнули. Ну а после второго и третьего стакана шехина тут как тут.

Взяли плавленые сырки — истино русскую закусь, батон и кило сосисек. Блаженствовать начали в парке, но пронизывающий до костей ветер ломал кайф. Работник кондитерской фабрики сказал: «Эх, робята, робята. Веселее надо жить, робята. Но ничего, со мной не пропадете. У меня есть ключ от склада ликеро-водочной стеклотары, где я иногда подрабатываю. Уж там-то ветра нет». Склад этот оказался большим амбаром, в котором ящики с пустыми бутылками от вина и водки громоздились до самого потолка.

Ну, нашли мы там уютное местечко и славно так посидели. Стихи читали, знакомых девиц обсуждали, анекдоты травили. Один из поэтов, кажется, его звали Юра, плохо держал выпивку. Пил быстро и жадно, почти не закусывал. Естественно, он быстро опьянел, улегся где-то среди ящиков и впал в нирвану. Поскольку мы все были в драбадан, то «отряд не заметил потери бойца».

Разошлись под утро, фабричный рабочий запер дверь своим ключом, а Юра там остался.

На следующий день, уже к вечеру, владелец ключа должен был там что-то делать. Он открыл дверь — и обалдел. Юра сидел на одном из ящиков и истерически рыдал. У него оказался тяжелейший нервный срыв. Дело в том, что, очнувшись, он решил, что умер и попал в ад для алкоголиков. Выйти нельзя. Вокруг полно бутылок — а выпить нечего. И в таком месте придется вечность проводить. Жуть…

Волк

Стихотворение о волке имеет свою историю. Примерно за месяц до моего отъезда из России я попал на какую-то тусовку в студенческом общежитии. В неказистую комнатушку набилось человек двадцать. Курили, до хрипоты о чем-то спорили, что-то пели и, разумеется, читали стихи. Пили дешевое крепленое вино. В какой-то момент встал парень, невысокий, но ладный, поднял руку и сказал громко: «Ша!»

И все замолчали. И тогда он прочел своего «Волка». Я тогда мог запоминать стихи прямо с голоса и, придя домой, сразу записал их. Но почему-то не выяснил, кто их автор. Так это и осталось загадкой для меня. Стихи поразительны по своей взрывчатой импрессии и интенсивности чувства. Они ничуть не уступают знаменитому «Волку» Есенина.

* * *

Он был проклятьем этих мест,

В его следах дымилась кровь,

Над ним давно нависла месть

Стальных берданочных стволов.

Не знал себе он равных в драке,

Всегда расчетливый и злой.

В конуры прятались собаки,

Услышав хриплый волчий вой.

Он рвал флажки, не брал отравы,

На все капканы он чихал,

И был увенчан высшей славой,

Как оборотень и нахал.

Но пуля цель свою настигла,

И телом волк стальным обмяк,

И эхо выстрела по иглам

Скатилось в гулкий буерак.

А он все полз, напрягши плечи,

Чтоб грызть врага живую кость.

Пока в упор заряд картечи

Ему полчерепа не снес.

Храпели кони, глаз скосивши,

Собачий жаркий лай затих,

И за санями стыли вишни

Тяжелых капель кровяных.

Трепались по ветру попоны,

Собаки жадно грызли наст,

На них с саней глядел зеленый

Остекленевший волчий глаз.

Победно цокали подковы.

Собаки! Сукины сыны!

Им невдомек, что брата крови

Сегодня предали они.

История одной болезни

Памяти Аркадия Аверченко

Актриса Ирина Алферова сказала в интервью, что она любит Путина и готова идти за ним куда угодно.

Известная актриса Ирина Алферова, когда-то первая красавица страны, не утратившая с возрастом былого шарма, вошла рано утром в кабинет к мужу Сергею с трагическим выражением лица. Она была в халате, непричесанная и несчастная.

— Что с тобой? — спросил муж.

— Сережа, я, кажется, заболела. — Только не пугайся, пожалуйста. Дело в том, что мне стал нравиться Путин.

— Быть такого не может! — ахнул муж. — Только этого нам не хватало! Ты просто устала. Мы съездим на курорт. Ты отдохнешь, и это пройдет.

— В Крым? — с надеждой спрсила Ирина.

— Ну, почему же обязательно в Крым?

— Потому что Крымнаш! Ах, Сережа, как он произнес эти слова! Каким дивным светом сверкнули при этом его глаза…

— Успокойся, Ира. И давно это у тебя?

— С тех пор, как я, случайно включив телевизор, услышала, как он сказал: «Мы будем мочить их в сортире». Во мне словно что-то оборвалось. Голова закружилась, и я чуть не потеряла сознание. Боже мой! Мною овладел гибельный восторг. Я почувствовала, что пропадаю.

Ирина заплакала. Муж нежно обнял ее и отвел в кровать. Дал ей рюмку коньяка, и она уснула.

Когда она пробудилась, было уже утро. У ее кровати стояли Сергей и врач-психиатр. Лица у них были встревоженные.

— Ну-с, как мы себя чувствуем? — спросил врач.

— Плохо, доктор. Я вновь переживала во сне пронзительное Его заявление о том, что мы будем спасать всех русских, где бы они ни находились. Не только на Украине, но даже на Аляске. Ах, какая судорога восторга и вдохновения прошла по его лицу! Он был так прекрасен!

— Что будем делать? — шепотом спросил муж.

— Скверно, — сказал врач. — Болезнь прогрессирует. Нужны сильнодействующие средства. Необходимо удалить радио и телевизор. Никаких газет! Читайте ей вслух «Остров Крым» Аксенова. Я через два дня вас навещу.

Когда доктор вновь пришел, на муже лица не было. Жалостно небритый, с темными кругами под глазами, он был в отчаянии.

— Совсем плохо доктор, — сказал он. — Ирина уже монархистка и говорит, что не успокоится, пока ее кумир не будет коронован в церкви Христа Спасителя.

Когда они вошли в комнату Ирины, то увидели, что она стоит на коленях перед портретом Путина и поет «Боже Его храни».

— Все, — сказал доктор. — Надо вызывать неотложку. Это конец.

О Горбовском

Умел когда-то писать стихи Глеб Горбовский. Я люблю его ранние вещи шестидесятых годов, когда он вместе — с Бродским ворвался в затхлое поэтическое болото того времени, как освежающий ветер. Раскованность и поразительная непринужденность стиха, победительный ритм и особого рода интимная интонация — все это роднило его с Бродским, хотя поэтика и масштабы дарования у них были разные.

Глеб в молодости пил по-черному, но судьба хранила его. Однажды в лютый мороз друзья, возвращавшиеся с какой-то тусовки, увидели Глеба, лежавшего у фонарного столба в состоянии полной нирваны. Его уже снежком припорошило. Разумеется, принесли его в дом, отогрели.

— Вот видите, — сказал им Глеб очнувшись, — если бы это был не я, то замерз бы.

Впрочем, все это было в начале, а начало, как известно, прекрасно всегда.

Прошли годы. Горбовский бросил пить. Муза покинула его, и он превратился в заурядного советского поэта. Когда я думаю о таких метаморфозах, то хочется благословить алкоголь.

О Маяковском

1924 год. Маяковский на вершине славы. Его выпускают за границу. У него есть автомобиль — большая роскошь в те времена. Он сочинил поэму на смерть Ленина и прочел ее на траурном вечере в Большом театре в присутствии членов Политбюро. Ему аплодировал Сталин. И вот он идет по Москве хозяйским шагом в сопровождении двух девиц, его поклонниц. Они проходят мимо канавы, где лежит тело какого-то пьянчуги. Одна из девиц кокетливо спрашивает:

— А об этом вы можете сочинить?

— Нет ничего проще, — усмехается Маяковский и начинает:

Лежит безжизненное тело

На нашем жизненном пути…

Пьяный в канаве поднимает голову и произносит:

Ну а тебе какое дело?

Идешь с блядями — и иди.

— Пошли дальше, девочки, — сказал Маяковский. — Это Есенин.

О Булгакове

Перечитывал «Мастера и Маргариту». Я это обычно делаю, когда мне грустно, хотя чуть ли не весь роман знаю наизусть. Сокровенное творение Булгакова, созданное на самой острой грани его страдальческой жизни, этот его стремительный полет над бездной, эта лебединая песня, поражает меня снова и снова своим каким-то нечеловеческим совершенством. Уж не водил ли пером Михаила Афанасьевича сам Воланд? Роман ведь писался в час террора, столь прекрасно организованного и отлаженного, столь мощного, что даже сам дьявол не смог бы остановить его, — даже если бы захотел.

Булгаков все понимал, и писал свою книгу не для своих обездоленных, обессиленных, одурманенных современников, а для будущих поколений, то есть для нас.

Зоилы Булгакова упрекают мастера в том, что и Иешуа, дескать, был не таким, и Понтий Пилат ему не удался, и Иерусалим был в те времена совсем другим. Но даже они не отрицают, что такой изумительный язык «первой свежести» до Булгакова был только у Гоголя.

Лермонтов и Мартынов

Версию о том, что венский композитор итальянского происхождения Сальери отравил из зависти великого Моцарта исследователи давно признали несостоятельной. А вот убийство русским «Сальери» Мартыновым русского «Моцарта» Лермонтова — факт бесспорный. Лермонтов, как известно, был личностью демонической. Мне даже кажется, что удивительные совпадения событий глобального масштаба с вехами его жизни не являются случайностью.

Летом 1914 года, когда Россия готовилась отпраздновать столетие со дня рождения Лермонтова, началась Первая мировая война.

Летом 1941 года, когда отмечалось столетие со дня его гибели грянула Великая Отечественная.

И наконец, в 2014 году, когда отмечался двухсотлетний юбилей поэта, Путин аннексировал Крым и развязал военные действия на Украине. Ну, разве не мистика?

Впрочем, о Лермонтове сказано и написано более чем достаточно, а вот о его убийце Мартынове известно немногое. В той иной жизни нам внушали, что он был крайне ограниченным и слабовольным человеком, примитивным неудачником, страдавшим комплексом неполноценности, жалким ничтожеством и графоманом.

Чепуха все это. В свои 25 лет Мартынов был уже майором, в то время как Лермонтов только поручиком. Какой уж тут неудачник. Дураком он тоже не был. С дураком Лермонтов бы не дружил. К тому же образование Мартынов получил блестящее. И пусть в истории русской литературы проклято его имя, он тоже был не чужд музам. При желании можно и у него найти отменные строки. Судите сами:

Я клянуся Муллой,

И кровавой каллой,

И отрадой небесных лучей,

В этом мире Творца

Нет прекрасней лица,

Не видал я подобных очей!

Их чернее едва ль

Вороненая сталь

Дагестанских тяжелых клинков,

И в тревожные дни

Сыплют искры они,

Как об камень удары подков.

За год до роковой дуэли Лермонтов и Мартынов служили в Чечне, в спецназе того времени. Оба выполняли кровавую и грязную работу и делали ее на совесть. Совершали набеги на немирные аулы в горных труднодоступных районах, сжигали сакли, убивали всех, кто попадал под горячую руку. Сохранилось свидетельство о том, что, когда Лермонтов возвращался из очередного набега, рукава его белой бекеши были красными от крови.

И Лермонтов, и Мартынов отразили этот период своей жизни в творчестве. Лермонтов в стихотворении «Валерик», а Мартынов в поэме «Герзель-аул». Разумеется, стихи Мартынова не выдерживают никакого сравнения со стихами Лермонтова. А чьи, спрашивается, выдерживают?

Сам Мартынов говорил, что «злой рок» сделал его убийцей Лермонтова. Немало написано об их дуэли, и все-таки окружает ее какая-то мистическая тайна, которую нам не дано разгадать.

Лев Толстой, уже в глубокой старости, как-то обронил, сидя на скамье в Ясной- Поляне: «Эх, Лермонтов, Лермонтов. Если бы он был жив, то не нужны были бы ни я, ни Достоевский».

Мартынов пережил убитого им гения на тридцать четыре года. Женился по любви, у него было одиннадцать детей, но свое имение покидал редко. Был угрюм, печален и молчалив, и радость жизни покинула его. Каждый год в день дуэли он заказывал молебен за упокой души «раба божьего Михаила», после чего напивался, закрывшись в своем кабинете. Однажды в день дуэли Мартынов получил от кого-то по почте портрет убитого им поэта и чуть не сошел с ума.

Умер он в возрасте шестидесяти лет и похоронен в фамильном склепе Мартыновых в селе Иевлево. Но не суждено было его праху покоиться с миром. В 1924 году в усадьбу Мартыновых была переведена Алексеевская колония для беспризорных. Ее ученики, узнав, кто здесь похоронен, вытащили из могилы останки Мартынова и выбросили в контейнер для мусора. Склеп же сровняли с землей.

Лонгинов

«Широк русский человек. Я бы сузил». Этот лапидарный афоризм Достоевского вполне относится к Михаилу Николаевичу Лонгинову — известному в свое время литератору, писателю, поэту, мемуаристу, библиографу и историку литературы. Но это еще не все. Лонгинов был также видной политической фигурой, крупным чиновником, губернатором, и в довершение своей блестящей карьеры, главным цензором России. Этот пост он занимал около четырех лет — с 1871 года и до конца жизни. Именно в этой должности он снискал ненависть либеральных кругов, к которым сам когда-то принадлежал.

А был он в молодости вольнодумцем, циником, жуиром, светским денди и всеобщим любимцем. Принадлежал к кругу журнала «Современник» — священному писанию тогдашней либеральной России. Лермонтов, Некрасов, Тургенев и Дружинин были его закадычными друзьями. Некрасов охотно печатал его повести и водевили. Но подлинную известность принесли ему «срамные стихи и поэмы», настолько непристойные, что небезызвестный Барков, если бы знал их, то умер бы от зависти.

Несмотря на определенные способности, проза и серьезные стихи Логнинова лишены глубины и оригинальности, а его любовь к искусству так и не переступила границ забав дилетанта.

Писал Лонгинов легко и окрыленно, но литературный труд, требующий мобилизации всех духовных ресурсов, был чужд его натуре. Легкий, как пробка, блестящий, как мыльный пузырь, он всегда находился на поверхности жизни.

И вдруг с этим человеком произошла труднообъяснимая метаморфоза. Он «сжег, все чему поклонялся, и поклонился тому, что сжигал». Проклял «Современник» и бывших своих друзей и коллег. Его яростные инвективы против либеральной интеллигенции и некрасовского журнала заслужили высочайшее одобрение, и он получил пост главного цензурного цербера России. Лонгинов полностью оправдал монаршее доверие. С яростной строгостью, со священным трепетом исполнял он свои обязанности. С каким-то нечеловеческим рвением, с исступлением вытаптывал он любые ростки инакомыслия. Его бывшие друзья с удивлением отметили, что этого человека словно подменили. С фанатической злобой обрушился он на свободу печати, запрещая все, что только мог запретить. Он даже хотел воспрепятствовать изданию русского перевода «Происхождения видов» Дарвина. Именно по этому поводу Алексей Константинович Толстой написал язвительное стихотворное послание М. Н. Лонгинову о дарвинизме:

Полно, Миша, ты не сетуй,

Без хвоста твоя ведь жопа,

Так тебе и дела нету,

То, что было до потопа…

…Что имел в виду Создатель,

Что считал он боле кстати,

Знать не может председатель

Комитета по печати.

Уязвленный Лонгинов ответил бывшему другу тоже в стихах:

Оскорблен я был тобою

Безо всяких вин.

Был вовек не тронут мою

Господин Дарвин.

Свои «срамные стихи и поэмы» Лонгинов еще в пятидесятые годы собрал в сборник, который озаглавил «Стихи не для дам» с таким вот эпиграфом:

Стихи пишу я не для дам,

А только о пи**е и х*е,

Я их в цензуру не отдам,

А напечатаю в Карсруэ.

И сборник действительно был издан в Карлсруэ небольшим тиражом. Привожу образец порнографической музы Лонгинова:

ПОСЛАНИЕ ТУРГЕНЕВУ

Скажи, ебал ли ты ежа,

Его в колени положа,

Как действуют сыны России?

Любил ли водку всей душой,

И в час похмелья, в час лихой

Алкал ли водки, как Миссии?

Хвала тому, кто без зазору,

В грязи, в говне, на груде вшей,

Паршивейшую из блядей

Готов уеть во всяку пору.

И тот велик, кто по утрам,

Облопавшись икрой и луком,

Смущает чинных светских дам

Рыганья величавым звуком.

Блажен, кто свечку не кадит,

Жеманных дам не посещает,

Купаяся в воде, пердит

И глазом весело глядит,

Как от него пузырь всплывает,

И атмосферу заражает,

Но наслажденью не вредит…

Кто знает, может, приняв, как вериги, ипостась свирепого цензора, Лонгинов надеялся искупить грехи своей молодости. Когда он умер, никто о нем не пожалел. Бывший друг его писатель и публицист Дружинин откликнулся на кончину Лонгинова такой вот эпитафией:

Снискав барковский ореол,

Поборник лжи и мрака,

В литературе раком шел

И умер сам от рака…

О Хлебникове

Я не считаю Хлебникова гениальным поэтом. У него есть замечательные строки и метафоры, но нет цельности. Он не в состоянии выдержать до конца единую тональность стиха. Стих Хлебникова — это болезненный поток сознания высочайшего эмоционального накала, с неизменными взрывами, уничтожающими гармонию. Исключение — гениальный «Зверинец», где клетка стала формой, не позволяющей стиху распасться на составные элементы.

О Зощенко

В отличие от Гоголя, Зощенко никогда не стремился стать ни проповедником, ни учителем жизни, хотя он тоже несколько раз безуспешно пытался насиловать свой талант. Он начал бояться своего сатирического дара в годы великого террора (1936–1939), — когда неадекватное изображение советской лучезарной жизни стало считаться преступлением. Именно тогда Зощенко обратился к «серьезной» тематике, написав повести о Керенском, о Тарасе Шевченко, о работнице Касьяновой и несколько других. Нельзя сказать, что они написаны так уж плохо, но это не Зощенко. В этих вещах отсутствует дивная музыка неповторимого юмора, присущая его вещам двадцатых годов.

Герои лучших вещей Зощенко — это даже не антигерои. Это жлобье, суетящееся в своем тараканьем пространстве. В оруэлловском мире при всей его безысходности существует какое-то мрачное величие. Там возможна даже любовь, бросающая вызов свирепой деспотии.

Мир Зощенко населен тараканами и божьими коровками, которые в своем убогом микроскопическом существовании не воспринимают вообще никаких идей. Для них не существует ни социализма, ни капитализма. Им все равно — тирания или демократия. Им все божья роса.

Слава Зощенко в двадцатые годы был подобна взлету ракеты. Его книги расходились невиданными тиражами. Изобразительная языковая конструкция сделала его самым популярным русским писателем. Он печатал свои вещи маленькими книжечками, которые ходили по рукам как деньги, зачитывались до дыр. В одном только 1927 году он напечатал тридцать две книжечки, среди которых были такие шедевры, как «Странная ночь» и «Апполон и Тамара».

По всей стране бродили десятки самозванцев, выдающих себя за Михаила Михайловича. Куда там детям лейтенанта Шмидта. Зощенко получал счета за самозванцев из гостиниц, ювелирных и комиссионных магазинов. К нему приходили десятки писем от разгневанных женщин, которых он якобы обманул.

У него был ошеломляющий успех. Его лексикон усваивался народом, как много лет спустя лексикон Высоцкого. Но в хоре славословий все чаще проскальзывали нотки раздражения и непонимания. Все чаще ставился абсурдный знак равенства между Зощенко и его героями. Советская власть постепенно стала относиться к нему с подозрительностью, перешедшей в отрицание.

Советские идеологи долгое время не понимали, какую опасность для режима представляет творчество Зощенко. Сам Сталин, посмеиваясь, читал своей дочурке его рассказы, правда, отмечая при этом места, которые, по его мнению, могли представлять интерес для ГПУ. Но особых последствий это не имело. Пока однажды Сталин не понял, что сатирическое снижение представляет для его власти гораздо большую угрозу, чем любые пропитанные ненавистью инвективы. Ведь даже сам язык в произведениях Зощенко несовместим с коммунистической патетикой.

О Платонове

Сверхплотная концентрация юродствующей мудрости и сплав казенной фразеологии с простонародным диалектом придают языку Платонова не только самобытность, но и особого рода очарование. С видом наивных простаков, начитавшихся советских агиток, роняют его герои косноязычные реплики, каким-то чудом приобретающие лапидарность и глубину.

Платонов говорил: «Мне нельзя подражать. Кто попытается — тот сгинет». И действительно, магическое мерцание его текста неповторимо. На его примере видно, что настоящая проза интересна не своими сюжетами, а своим языком.

Изумителен «Котлован» — история о том, как реализовывался проект рытья гигантского котлована для общего дома всех трудящихся, рядом с которым те же трудящиеся устроили склад гробов, не надеясь дожить до светлого будущего. Впрочем, одной цели они все же достигли. Прежде чем приступить к реализации грандиозного плана, трудящиеся отправились в деревню, чтобы истребить всех зажиточных крестьян, недостойных войти в созидаемый рай.

Трудная судьба выпала Платонову. На полях его бедняцкой хроники «Впрок» Сталин написал только одно слово: «Сволочь». И хотя распоряжения репрессировать писателя не поступило, топтать Платонова стало чуть ли не обязанностью каждого критика, Первым на него обрушился Фадеев — редактор «Красной нови», где «Впрок» был напечатан. Ну а вслед за ним ринулась целая свора литературных критиков. Сам Фадеев имел недурной вкус, чувствовал слово и ценил Платонова, но он с иезуитским рвением выполнял все указания Сталина.

Упорно распространялись слухи о том, что Платонов, которого перестали печатать, зарабатывал на жизнь дворником в Союзе писателей. Рассказывают, что однажды, когда он подметал двор, мимо проходил Фадеев. Увидев нового дворника, проявил демократизм. Остановился и сказал:

— Здорово, Платонов!

Платонов снял шапчонку, поклонился в пояс и ответил:

— Здравствуйте, барин.

Возможно, это апокриф, что не столь уж существенно. Если множество людей верят в какой-то вымысел, то этот вымысел начинает влиять на жизнь, как если бы он был реальностью.

В послевоенные годы к Платонову зачастил необычайный гость — корифей советской литературы Михаил Шолохов. Платонов, остро нуждавшийся в деньгах, помогал ему в работе над романом «Они сражались за Родину». Но Платонов умер, заразившись туберкулезом от своего несчастного сына, которого исступленно целовал прямо в губы, и шолоховский роман так и остался недописанным.

О Шульгине

Все книги Шульгина отличаются лапидарностью стиля и особого рода экспрессией. Шульгин обычно писал короткими фрагментами, каждый из которых представлял собой миниатюрную новеллу или просто законченную мысль.

Жизнь Василия Витальевича Шульгина сама по себе явление уникальное даже на фоне поразительных людских судеб перенасыщенного мировыми катаклизмами XX века.

Родился Шульгин в 1878 году в Киеве, а скончался в 1976 году во Владимире. Так что прожил он почти сто лет. Был свидетелем и участником нескольких кровавых войн и революций. Вступал в контакты почти со всеми государственными деятелями царской и советской России, за исключением Брежнева, поскольку тот был крайне невежественен и не интересовался ничем, кроме собственного благополучия.

Был Шульгин блестящим журналистом, писателем и оратором, изумительным рассказчиком, выдающимся политиком. Он избирался в Государственную думу всех созывов. Энергично поддерживал реформы Столыпина и прославился яростными инвективами против большевиков и прочей революционной нечисти.

В марте 1917 года он, вместе с лидером кадетов Гучковым, принял отлучение от престола императора Николая II. Как член думского комитета, активно участвовал в формировании Временного правительства, где ему предложили портфель министра юстиции, но он уступил его Керенскому.

Оказавшись в эмиграции в Париже, написал целый ряд произведений, как мемуарных, так и художественных.

В 1925–1926 годах нелегально посетил Советскую Россию и описал свои впечатления в книге «Три столицы». Как потом выяснилось, его поездка в СССР была организована организацией «Трест», якобы подпольной и антисоветской, а на самом деле созданной ГПУ для курирования и разложения русской эмиграции, но по распоряжению Дзержинского, лично его знавшего, ему разрешили благополучно вернуться в Париж.

Шульгин был арестован КГБ лишь в 1944 году в Югославии и доставлен в Москву, где был приговорен к двадцати пяти годам тюремного заключения.

В 1956 году по распоряжению Хрущева его освободили из тюрьмы и перевели в инвалидный дом во Владимире. Хрущев отнесся к величавому старику с уважением и велел обеспечить его пенсией и квартирой. Несмотря на преклонный возраст, Шульгин продолжал работать над мемуарами, писал статьи и очерки, был одним из создателей удивительного фильма «Перед судом истории».

Я смотрел этот фильм в Советском культурном центре в Варшаве при полупустом зале. Главное впечатление заключалось в том, что его герой внутренне свободный человек, который ничего не боится и открыто говорит, что думает. Советские люди к такому не привыкли, и фильм очень быстро убрали в архив.

Как вообще мог появиться такой фильм? Мысль о его создании зародилась в недрах Владимирского КГБ, офицерам которого было поручено присматривать за исторической личностью. Попав под обаяние этого прирожденного рассказчика и импровизатора, они слушали Шульгина с раскрытыми ртами, возили в черных «Волгах», снабжали дефицитными продуктами и лекарствами, оказывали всякие мелкие услуги. И однажды главному гебисту пришла в голову мысль: «Да ведь этот динозавр — живая история нашей революции. Почему бы не сделать с ним фильм, пока он еще жив?» Обратились к Хрущеву. Тот идею одобрил.

Что же касается провокации «Треста», благодаря которой появилась книга «Три столицы», то в своих поздних заметках Шульгин рассказал следующую историю.

Когда его освободили, то начальник Владимирского КГБ в чине полковника пригласил знаменитого узника к себе. Это был чекист старой закалки, сделавший карьеру еще при Сталине. По его распоряжению в кабинет принесли роскошный обед, его хозяин откупорил бутылку вина и поздравил Шульгина с освобождением. На стене висел портрет Дзержинского. Полковник указал на него рукой:

— Вот кто вас разыграл, Василий Витальевич.

Шульгин усмехнулся:

— Это еще вопрос, кто кого разыграл.

— Что вы хотите сказать?

— Полковник, а вы читали мою книгу «Три столицы»?

— Достать ее трудновато. Она ведь запрещена у нас.

— Но не для вас же.

— Конечно. Я достану.

На следующей встрече, состоявшейся через две недели, полковник сказал:

— Ну, знаете, Василий Витальевич, за эту книгу вас надо бы повесить.

— Несомненно, — засмеялся Шульгин. — Ну а какое наказание вы бы назначили ему? — Он кивнул на портрет Дзержинского.

— При чем тут Дзержинский? Ведь не он, а вы написали эту книгу.

— Да, я написал. Но предложил мне ее написать чекист Якушев. А он не мог бы этого сделать без распоряжения того, чей портрет украшает ваш кабинет. Так кто же кого разыграл?

Закончу свою заметку о Шульгине отрывком из его книги, который не нуждается в комментариях:

«По ночам на улицах Киева средневековая жуть. Среди мертвой тишины и безлюдья раздаются душераздирающие вопли. Кажется, что кричат камни. Это кричат евреи. Кричат от страха. В темноте появляются люди со штыками, увидев их, огромные пятиэтажные дома начинают выть от ужаса. Целые улицы вопят, повинуясь инстинкту жизни. Это вопят евреи. Такой пытке страхом подвержено все еврейское население».

Нина Берберова

Нина Берберова писала неплохие стихи, хорошие рассказы и посредственные романы. Была остроумным и зорким критиком. По совместительству была первой дамой русской эмиграции. Владела секретом вечной женственности и долгой-долгой молодости. Как женщина была настолько очаровательна, что никто не мог устоять перед ее шармом. Но одновременно была человеком рациональным, жестким и расчетливым. Обладала железной волей и необычайной работоспособностью. Перед поездкой в Швецию за несколько месяцев выучила шведский язык. Те, кто имели счастье или несчастье влюбиться в эту женщину, потом не могли ее забыть.

Набоков часто приглашал ее на завтраки в парижский ресторан «Медведь». Нина Николаевна считала, что и он был в нее влюблен. Но, по всей вероятности, писатель всего лишь изучал опасное очарование женщины, разбивающей людские судьбы. Берберова стала прототипом эксцентричной, взбалмошной и склонной к авантюрам Нины Речной в его первом англоязычном романе «Подлинная жизнь Себастьяна Найта».

Родилась в 1901 году в Санкт-Петербурге. Умерла в 1993 году в Филадельфии. Прожила исключительно насыщенную жизнь, растянувшуюся почти на весь XX век. Ей было о чем рассказать, и она рассказала, написав удивительную книгу «Курсив мой». Я жалею тех, кто ее не читал. Семьсот страниц великолепной хрустальной прозы, насыщенных страстью и пристрастностью, то похожих на огненную лаву, то холодных, как айсберг.

В этой книге слились воедино историк, писатель и поэт. Без нее не было бы той Берберовой, которую мы знаем. В «Курсиве» она выстроила многогранную структуру своей личности, противостоящей рыхлости мира. В этой книге не только воссоздана уникальная панорама интеллектуальной и художественной жизни русской эмиграции в период между двумя войнами. «Курсив» содержит ценные мемуарные и литературные портреты виднейших поэтов, писателей, философов и политических деятелей русской эмиграции. Незабываемой чередой проходят перед нами Андрей Белый, Максим Горький, Марк Алданов, Георгий Иванов, Мережковские, Зайцев, Поплавский, Довид Кнут и множество других. Характеристики Берберовой пристрастны, временами злы, но всегда уникальны. Разумеется, особое место уделяет она своему первому мужу и духовному ментору, замечательному поэту Владиславу Ходасевичу.

Берберова прожила с ним четырнадцать лет и ушла, когда поняла, что он больше ничего не может ей дать. Но, к ее чести, ушла не к кому-нибудь — она не могла его так обидеть, — а в никуда, предварительно сварив ему борщ на три дня и заштопав все носки. Любовная лирика Ходасевича парижского периода посвящена только ей. В том числе и стихотворение «К Лиле» — одна из вершин европейской лирики:

Скорее челюстью своей

Поднимет солнце муравей;

Скорей вода с огнем смесится;

Кентаврова скорее кровь

В бальзам целебный превратится,

Чем наша кончится любовь.

Среди галереи портретов, нарисованных Берберовой уверенной, хоть и не всегда справедливой рукой, особое место занимает Жаботинский. Он, пожалуй, единственный, в ком она не нашла недостатков. Какие отношения их связывали? Этого мы не узнаем никогда.

«Впервые мы встретились в редакции „Последних новостей“, куда он зашел, а потом вышли вместе; прощаясь, он совершенно серьезно сказал мне:

— Запишите в поклонники.

— Запишите в поклонницы, — смеясь ответила я.

Мы стали с ним видеться изредка. Он был небольшого роста с некрасивым умным лицом, энергичным и оригинальным, лицом, „обожженным“ неевропейским солнцем. Выправка была военная. Он был одним из умнейших людей, каких я знала, если умным человеком называть такого, который, во-первых, с полуслова понимает собеседника, и, во-вторых, сам, в течение любого разговора, живет, меняется, творит, меняет других, „говорит глазами“. У него был юмор, внимание, даже жадность к собеседнику, и я часто буквально пила его речь, живую, яркую, своеобразную, как и его мысль».

А вот отрывок из буриме Жаботинского, посвященного Берберовой:

А ведь было! Были шпоры, Молли

пегая кобыла,

Грохот пушек за Иорданом, Бах и

Моцарт, Дант и Кант,

И развязывали пальцы на груди

высокий бант.

A propos, не на твоей ли? Все

равно. Душа забыла.

Берберова понимала, что как не оттачивай она свои стихи, ей не встать вровень ни с Ахматовой, ни с Цветаевой. Это мучило ее всю жизнь. Может, она и ушла от Ходасевича, потому что не могла больше выносить присутствия в своей жизни поэта такого масштаба.

Берберова никогда не была антисемиткой, хоть и долго не верила в то, что немцы физически уничтожают евреев. Но до 1942 года она разделяла мнение влиятельного эмигрантского круга, куда входили Мережковские, Вольский и даже Бунин с Зайцевым, что, может, «не так страшен черт, как его малюют» и что Гитлер, даст Бог, уничтожит сталинский режим, а там видно будет.

И только когда летом 1942 года Нину Николаевну вызвали в гестапо, где врезали прикладом по уху, она прозрела. А прозрев, возненавидела немцев лютой ненавистью неофита. К чести Берберовой, в оккупированной Франции она не опубликовала ни строчки в профашистской прессе.

О Бунине

Из классиков больше всего люблю пронзительную прозу Бунина. Ее всегда перечитываю с удовольствием. Для его прозы характерно магическое свечение текста, где не найти не только лишних слов, но даже лишних букв. Он как никто умел сочетать классические традиции российской словесности с тончайшим изображением трагического опыта изломанной и ущербной, но взыскующей цельности человеческой души.

Бунин был и архаистом и новатором одновременно. Корнями его проза уходит в XIX век. Лаконичность письма и умение различать драматическое в повседневном у него от Чехова. Родство человека с природой — от Толстого.

Август 1934 года. Первый Съезд советских писателей. Горький в перерыве между заседаниями беседует с делегатами. Кто-то задает вопрос:

— Алексей Максимович, как вы относитесь к Бунину?

Горький морщится как от зубной боли. Говорит медленно, чеканя слова:

— Ну, Бунин… Махровый реакционер… Сволочь белогвардейская… — И сразу же скороговоркой: — Но какой мастер! Какой Мастер! Учиться вам надо у него. Учиться.

Бунин прекрасный поэт, но его поэзия всегда была в тени его прозы. Его это обижало и раздражало. Один эмигрантский поэт сказал ему как-то: «Мы, Иван Алексеевич, любим вас не за стихи». «Мы вас тоже любим не за стихи», — ответил Бунин. А поэт этот кроме стихов ничего не писал.

Как-то Бунин спросил эмигрантского критика Александра Бахраха, входившего в круг его близких друзей: «У вас есть нелюбимая буква? Вот я терпеть не могу букву „Ф“. А меня ведь чуть-чуть не нарекли Филиппом. В последнюю минуту — священник уже стоял у купели — старая нянька сообразила и с воплем прибежала к моей матери: — Что делают! Что это за имя для барчука! Наспех назвали Иваном — тоже не слишком изысканно, но с Филиппом несравнимо».

А моя фамилия, увы, начинается с этой некрасивой буквы — ничего не поделаешь.

Отношение Бунина к еврейству — это особая тема. Антисемиты прозвали его «жидовский батько» за дружбу с евреями и знание еврейских патриархальных обычаев. Один из них Бунину особенно нравился: глава семьи, почтенный старец с белой окладистой бородой, торжественно обмакивает палец в стакан вина, потом резким движением стряхивает капли и восклицает: «Да сгинут враги Израиля». Бунин часто пользовался этой фразой, шельмуя своих врагов.

При жизни о Бунине писали и мало, и скудно, и мучительно трудно. Боялись. А вдруг прочтет да огреет словесной своей дубинкой — да так, что мало не покажется. Зато после его смерти уж отыгрались по полной. Чего только не писали… Дескать, он и сух, и зол, и ядовит, и желчен, и несправедлив, и пристрастен.

Насчет пристрастности, пожалуй, верно. Бунин, например, не считал, что о мертвых нужно либо говорить хорошее, либо молчать. Когда в 1950 году вышли в свет воспоминания Бунина, они поразили не только его недоброжелателей, но и друзей. Горький. Блок, Алексей Толстой, Есенин и другие были изображены зло, хлестко и крайне недоброжелательно.

Несколько эмигрантских писателей во главе с Андреем Седых пришли к Бунину объясняться.

— Ну, хорошо, Иван Алексеевич, — сказал Седых. — Горький и Маяковский — это еще можно понять. Но Есенин? Поэт от Бога. Ситцевый деревенский паренек с трагической судьбой. Его-то за что?

Бунин усмехнулся:

— Господа, вы пришли сюда защищать Есенина? Сейчас я произнесу экспромтом четверостишие, в котором, как очки в футляре, поместится вся поэзия вашего Есенина.

Он на секунду задумался и произнес:

Папа бросил плести лапоть,

С мамой выскочил за тын,

А навстречу маме с папой

Их законный сукин сын.

Андрей Седых спросил:

— А что, Иван Алексеевич, если когда-нибудь о вас будут писать в таком тоне?

Бунин побледнел и холодно ответил:

— Не будут, дорогой. Не заслужил. Литературной проституцией никогда не занимался.

Но вот что сам Бунин написал в предисловии к своим «Воспоминаниям»: «Слишком поздно родился я, — родись я раньше — не таковы были бы мои писательские воспоминания. Не пришлось бы мне пережить то, что нераздельно связано с ними — 1905 год, потом Первую мировую войну, вслед за ней 1917 год и его продолжение: Ленина, Сталина, Гитлера. Как не позавидовать нашему праотцу Ною: всего один потоп выпал на долю ему. Вышла, правда, у Ноя нехорошая история с сыном Хамом. Да ведь на то и был он Хам. А главное: ведь на весь мир был только один лишь единственный Хам. А теперь?»

О прозе Набокова

Проза Набокова — это отторжение от русской литературы. Будучи ее частью, он ее не принимает. Русская литература немыслима без идеи. А Набоков абсолютно свободен в своем творчестве от каких-либо идей. Для него цель литературы — сама литература. Поэтому он одиноко возвышается в стороне от российского литературного процесса. У Набокова литература — защита от пустоты, наполняющей мир. Но безыдейность не помешала ему стать великим писателем.

«Моя жизнь — сплошное прощание с предметами и людьми, часто не обращающими никакого внимания на мой горький, безумный, мгновенный привет». За такие строки ему все прощаешь, снобизм и даже какую-то искусственность всего его мира.

Об Андерсене

Зима. Мне восемь лет. Я болен ангиной. Мне хорошо. Завтра не идти в школу. Целый день лежу в кровати и читаю сказки Андерсена. Уже глубокая ночь. За окном темь и завывание ветра. Верхушки старых деревьев раскачиваются и гудят. Весь дом спит, а я продолжаю читать.

«Снежная королева» потрясает мое воображение. В этой дивной сказке есть, однако, нечто неуловимо мрачное, тревожащее душу. Мое окно покрыто морозными узорами, и мне кажется, что я вижу на стекле ее прекрасное лицо. Это Она там, за окном, жестокая, холодная и злая.

Ну а сказка «Огниво» смутила мое верящее в справедливость сердце. Я растерян, ибо не понимаю, почему солдат зарубил старушку-ведьму, честно выполнившую свою часть заключенного с ним договора. Конец же этой сказки как-то особенно впечатлил. Бравый солдат натравил на родителей принцессы своих собак, и те их в клочья порвали на ее глазах. А она прямо на костях отца и матери сыграла свадьбу, стала королевой и зажила с тем, кто сделал ее сиротой, в счастье и довольстве. Нет, как хотите, но я уже тогда почувствовал, что тут что-то не так.

И уж совсем не понравилась мне сказка «Оле-Лукойе», где неприятный инкуб с волшебной клизмой по ночам брызгает детям в глаза маковое молоко и запугивает до полусмерти тех из них, у кого плохие отметки.

Детская сказка должна быть изначально доброй. Ее задача вселять в детскую душу веру в неизбежное торжество добра. Сказки и истории Андерсена не всегда выполняют эту задачу.

Андерсен прожил семьдесят лет и написал множество книг. Вышедшее в Дании полное собрание его сочинений состоит из пятидесяти томов и включает романы, путевые очерки, стихи, критические статьи, заметки и, разумеется, сказки, принесшие ему бессмертие. Около четырехсот сказок написал Андерсен, но лишь процентов десять из них вошли в золотой фонд мировой литературы. Среди них такие шедевры, как «Снежная королева», «Тень», «Соловей», «Русалочка», «Гадкий утенок». Эти сказки отличаются изумительной фантазией, глубиной замысла, отточенным мастерством. И хотя я не могу назвать Андерсена добрым сказочником, зато считаю его хорошим писателем. Типа Гоголя. Он даже внешне походил на Гоголя. Такая же экстравагантная внешность, такой же длинный нос и странное поведение, перемешанное с исступленной верой в свое великое предназначение. И в сказках его не меньше кошмаров, чем в произведениях Гоголя. Это потому, что многие его сказки показывают нам не сказочный, а реальный мир в фантастической оболочке, но без смягчающего добродушия. Они предназначены для подростков и взрослых, но уж никак не для детей.

Конечно, доброта и вера, дружба и любовь присутствуют в андерсеновских сказках, но чистые души героев корчатся на костре «взрослой» реальности, которая больше соответствует изломанной жизни автора, чем безмятежному детству его читателей. Правда, когда я ознакомился с биографией Андерсена, то простил ему почти все. А тогда в моей детской душе многое в его сказках вызвало резкое неприятие.

Ведьма, одарившая солдата богатством и убитая им из-за старого огнива, отрезанный язычок русалочки, отрубленные ножки с красными башмачками, похлебка из мышиных хвостов, свадьба Дюймовочки с королем эльфов, на которую почему-то забыли пригласить ее маму, сгоревшие солдатик и балерина и многое другое.

Но вот что удивительно. Даже самые мрачные сказки его обладают свойством дарить надежду и лечить душу. А это уже признак гениальности. И, вероятно, в лучших своих вещах он и был гением, этот плодовитый сентиментальный писатель, эгоцентрик, проведший всю жизнь в атмосфере тепличного целомудрия, всеобщего восхищения и материального благополучия. Его сердце было таким одиноким, каким редко бывает человеческое сердце. И по-настоящему он любил всего две вещи: путешествовать и сочинять. Он, по-видимому, был неспособен к близости с женщинами, и это тяготило его. В пожилом возрасте он много времени проводил в публичных домах, но не прикасался к работавшим там девушкам. Просто сидел и смотрел.

Андерсен был высокого роста, худощав, сутул. Характер у него был скверный и беспокойный. Он всего боялся. Он боялся собак, воров, потери паспорта и рукописей. Боялся погибнуть в огне, и потому всегда возил с собой веревку, чтобы спастись через окно во время пожара.

Особенно же боялся он, что его отравят. Когда чуть ли не все дети Скандинавии собрали по монетке, чтобы подарить любимому писателю на день рождения самую большую в мире коробку шоколадных конфет, он, заподозрив, что они отравлены, отослал всю коробку своим племянницам. Через несколько дней, убедившись, что девочки живы — здоровы, добрый сказочник забрал коробку обратно.

Впрочем, все это не имеет никакого значения, потому что не Андерсена ведь мы любим, а его сказки.

Бернард Шоу

Бернард Шоу не любил людей. Он любил идеи. Вернее, одну идею, включавшую в себя все остальные. Идею единственно верной социалистической доктрины, которая обязательно восторжествует, потому что иначе человечество захлебнется в капиталистической клоаке. Как писатель он был ярчайшим представителем английской культуры, но как ирландец Англию и англичан недолюбливал.

Всемирно известный драматург, автор популярных романов, блестящий полемист и один из самых остроумных людей своего времени, он с чисто ирландским упорством до конца долгой своей жизни придерживался взглядов и идеалов, покоривших его еще в молодости. Он был не циником, а идеалистом чистой воды и, все понимая, с наслаждением заблуждался. Хорошо его знавший Карел Чапек утверждал что Бернард Шоу похож на злокозненного сатира, который за свое тысячелетнее существование утратил все естественные черты.

Заинтересовала личность Шоу и Льва Толстого, который, прочитав несколько его книг, записал в дневнике: «У этого ирландца больше мозгов, чем следует. Поэтому в его голове нет места для глупости, и она выплескивается наружу».

Следует отметить также, что Шоу настолько возлюбил пролетариат, что не выносил интеллектуалов. Однажды он сказал: «Великие общества созданы людьми, ставившими крестик вместо подписи, и разрушены людьми, сочинявшими латинские стихи».

С 21 по 31 июля 1931 года Шоу находился в Советском Союзе с визитом. Его поездка в загадочную красную Россию началась с Ленинграда. На вокзале знаменитого гостя встречал секретарь ленинградской писательской ячейки Александр Прокофьев.

— Сколько писателей живут и работают в вашем городе, — поинтересовался Шоу.

— 224, — с гордостью ответил Прокофьев.

— И все они написали книги?

— А как же.

— Да, — задумчиво сказал Шоу, — книги сильно выигрывают, если их не читают.

Этот разговор Бернард Шоу запомнил, и находясь в гостях на даче хлебосольного Алексея Толстого, задал хозяину тот же вопрос:

— Пять, — лаконично ответил советский граф.

— И вы можете назвать их имена?

— Конечно: я, Зощенко, Ахматова, Шварц и Тынянов.

О. Генри

Просматривая книги своей библиотеки, — а у меня их около полутора тысяч, — в поисках понадобившегося мне латинского словаря, я обратил внимание на самую верхнюю полку, где сиротливо прислонились друг к другу книги, к которым давно уже не прикасалась ничья рука. Среди них выделялся своими габаритами пузатый О. Генри. Мама подарила мне его по случаю окончания школы в 1956 году. Его веселые, добрые, иногда печальные рассказы с лихо закрученным сюжетом и с неожиданными концовками надолго стали частью мира того подростка, каким я тогда был, Эта книга сопровождала меня во всех скитаниях, жила со мною в Польше, репатриировалась вместе со мной в Израиль, сменила вместе со мной десятки квартир. Я никогда ее не перечитывал. В этом не было необходимости. Ведь многие рассказы я знал назубок и щедро цитировал девочкам, за которыми ухаживал, блистательные фразы. Почти все помню и сейчас.

Вот, например, рассказ «Справочник Гименея», в котором речь идет о друзьях, отрезанных снежной лавиной от всего мира на целых три месяца. Они начинают тяготиться обществом друг друга и вступают в поразительную по своему языковому великолепию словесную дуэль. Привожу по памяти цитату.

«Мистер Грин, — говорю я, — вы когда-то были моим приятелем, и это мешает мне сказать вам со всей откровенностью, что если бы мне пришлось выбирать между вашим обществом и обществом самой обыкновенной куцей, кудлатой, колченогой дворняжки, то один из обитателей этой хибарки вилял бы сейчас хвостом».

Ну, разве не прелесть?

Кошачий король

Я вообще-то кошатник, но, увы, у моих домашних была аллергия на эти замечательные создания. Я даже подозреваю, что люди, которые не любят кошек, в предыдущей жизни были мышами. В детстве мама подарила мне сборник шотландских сказок. Была там история про кота, поразившая мое воображение. С тех пор прошло много лет, других сказок из этого сборника я не помню, но рыжий кот так и не покинул моей памяти. И захотелось мне пересказать эту историю.

* * *

Жили-были старик со старухой в ветхой избушке на самой окраине густого леса. Он — седой. Густоволосый. Поблекшие глаза его были когда-то синими. И она — настолько высохшая с годами, что стала похожей на мумию. Он когда-то был охотником, жившим в лесной глуши и избегавшим людского общества. Однажды он встретил женщину, согласившуюся разделить его судьбу. После многолетних скитаний они поселились здесь, где на много миль вокруг не было ни одного человека. Старик охотился в лесу на зайцев и куропаток, собирал ягоды и грибы. Они ни в чем не нуждались и ни о чем не жалели. Однажды произошло неожиданное. Неизвестно откуда в их избушке появился кот. Огромный, рыжий красавец с изумрудными глазами, в которых то вспыхивали, то гасли золотые искорки. Гость, не обращая на хозяев никакого внимания, улегся у печки и задремал.

— Смотри, — сказала старуха, — у него разорвано ухо и вся морда исцарапана. Видно, ему здорово в жизни досталось.

Гостя напоили молоком, накормили мясом, и он остался жить в этой избушке, скрашивая одиночество стариков. Было в нем что-то величественное, нечто такое, что заставляло стариков относиться к нему с почтением, граничившим с робостью.

Наступила осень. Небо покрылось косматыми облаками. Начались дожди. Умывшиеся деревья посвежели и выглядели ярко-зелеными. Однажды старик простился со старухой и с котом, дремавшим на лавке у печки, и отправился в лес за грибами и ягодами. Его не было целые сутки, а когда он вернулся, то был так возбужден, что весь дрожал. Он задыхался, потому что бежал. Ему казалось, что за ним кто-то гонится. Отдышавшись и напившись воды, старик рассказал, что с ним произошло.

«Я забрел в самую чащу, — так далеко я еще ни разу не заходил. Там было полно грибов и ягод. Я насобирал целое лукошко, устал и прилег отдохнуть под развесистым дубом. Когда я проснулся, была уже глубокая ночь. В небе сияла полная луна, покрытая легкой дымкой. Стояла мертвая тишина. Вдруг послышались какие-то странные звуки. Они становились все громче и походили на плач. А потом на лесной тропинке появились коты. Их было очень много. Глаза их светились как светлячки. Они душераздирающе мяукали. Любопытство заставило меня осторожно последовать вслед за ними. Внезапно деревья расступились, и мы оказались на большой поляне. В центре ее находился огромный камень, на котором стоял гроб, а в нем находился огромный черный кот. И все коты оплакивали его скорбными душераздирающими воплями. Мне стало страшно, и я убежал».

Как только старик кончил свой рассказ, рыжий кот соскочил с лавки и сказал: «Значит, Черный Билли умер. Теперь я кошачий король». Он выпрыгнул в окно и исчез навсегда.

Сказка для самых маленьких

С тех пор как два года назад Кэт умерла от рака, Лари и Бобби жили вдвоем. Шестилетний Бобби очень тосковал по маме. Он боялся, что отец тоже может уйти туда, куда ушла мать, и он останется совсем один в чужом и враждебном мире. А еще он боялся темноты и поэтому спал при приглушенном свете висящей на потолке лампы. В тот вечер Лари, как обычно, вошел в комнату сына, чтобы пожелать ему спокойной ночи. Бобби был явно чем-то напуган.

— Папа, — сказал Бобби, — мне страшно. В моей комнате кто-то есть.

— Ну что ты, — бодрым голосом сказал Лари, — тебе это кажется. Никого здесь нет. — Лари открыл дверцы единственного в комнате шкафа. — Смотри — никого, только твоя одежда.

— Папа, — произнес Бобби, — ты под кроватью не смотрел.

Лари пожал плечами и заглянул под кровать. Там лежал Бобби и смотрел на него округлившимися от страха глазами.

— Папа, — сказал он тихо, — там лежит кто-то другой в моей кроватке.

Из записных книжек

История — это приливы и отливы. Взлеты и падения. Свобода никогда не гарантирована от насилия, следующего за ней по пятам где бы она не возникала. Насилие любит рядиться в тогу абсолютной истины и возникает на сцене именно тогда, когда мы начинаем относиться к свободе как к нечто само собой разумеющемуся и перестаем воспринимать ее как бесценный дар. Вот тогда-то из мрачного мира человеческих страстей возникает какая-то таинственная воля, насилующая свободу в атмосфере всеобщего ликования и повального безумия. Есть какая-то странная и опасная цикличность в истории. Человечество не может продолжительное время беззаботно наслаждаться миром и благополучием, ибо ему свойственна опасная тяга к упоению силой и преступная жажда войны. На пути к своей неведомой цели история создает непостижимые для нас кризисы. Бешеная ярость толпы сменяется рабской покорностью стада. Но всякой тирании приходит конец, хиреют и подыхают «единственно верные» учения, насытившись человеческой кровью, исчезают, как призраки, тираны, и вновь воскресает и торжествует идея духовной свободы, ибо она вечна, как дух.

Еврейство не национальность, а метафизическая общность людей, ставших орудием Божественного промысла.

Черчилль сказал, что в Англии антисемитизма быть не может, потому что англичане не считают евреев умнее себя. К сожалению, сегодня считают и потому предпочитают арабов, у которых вместо интеллекта эмоциональный напор.

Для антисемитизма вовсе необязательно наличие евреев. Шекспир написал «Венецианского купца», хотя ни разу в жизни не видел ни одного еврея. Все они были изгнаны из страны за триста лет до его рождения.

Когда исламский мир обретет способность к самокритике, когда у мусульман появится собственный Лютер, наступит время перемен. Но, к сожалению, этого, по-видимому, не произойдет, потому что эволюция ислама пошла вспять, не к благодатным реформам будущего, а к кровавому изуверскому прошлому.

В человеке живет подлое чувство любопытства к убийству и вообще ко всему запретному. На этом и основан успех детективной литературы.

Раб лишен чести, и поэтому для него нет святынь.

Почему бесчестные люди иногда становятся талантливыми писателями? Это происходит, если в их гнилых душах еще осталось место, не тронутое гнилью. Этим местом они и пишут.

Подлая философия равенства. Равенство возвышает негодяя до уровня человека благородного и талантливого, и, владея искусством подлости, негодяй побеждает. Люди равны только перед лицом смерти.

Нельзя поэтически фиксировать желание смерти. Магия слова превращает такое стихотворение в вексель. Бес хватает его и докладывает своему начальству: — Вот, мол, да ведь он сам этого хочет.

Чем крупнее дар художника, тем несчастнее его носитель. Личность творческая осваивает рискованные зоны человеческого существования и в силу этого чаще других соприкасается с головокружительной бездной, попадает в вихрь противоречий, лелеет в душе идеал мадонны, а сам стремглав падает в пучину содома, его терзают кошмары и манят запретные желания. Он чаще других впадает во мрак безумия, становится наркоманом, прибегает к суициду, как к единственному выходу из невыносимой ситуации. В жизни он невыносим. Самолюбив, ненадежен, порочен, лжив. У таких людей на дне жизненного сосуда плещется безумие.

Выпивают два не страдающих комплексом неполноценности поэта. Один, приняв очередного «мерзавчика», задумчиво сказал другому:

— Тебе, Толя, хорошо. Ты живешь на улице Лесная. Вот умрешь, и ее назовут твоим именем. А у меня такого шанса нет Я ведь живу на улице имени Пушкина…

Опубликованы снимки галактики Туманность Андромеды, сделанные супертелескопом «Хаббл». Выяснилось, что она намного превосходит по размерам наш Млечный Путь. Свыше ста миллиардов заезд! И таких галактик — миллиарды. Разум не в состоянии воспринять такое.

Верующие считают, что Вселенную создал Бог. Но тогда возникает резонный вопрос: а он-то откуда взялся? Его кто создал? На это обычно отвечают, что Он существовал всегда. Но в таком случае почему же не предположить, что Вселенная существовала всегда, что она не имеет ни начала, ни конца. Разумеется, это делает концепцию о Боге бессмысленной. Лучшие умы человечества поняли это давно. Еще Лютер говорил, что стать истинно верующим можно лишь вырвав глаза у собственного разума.

Есть и такая теория: Творец всего сущего находится вне сотворенного им мира. До акта творения не было ни материи, ни пространства, ни времени. Поэтому рассуждать о том, что было до Бога — бессмысленно. Но и этот постулат не кажется мне достаточно убедительным. Для описания Бога нет подходящего языка.

Теория расширяющейся Вселенной сегодня в науке почти аксиома. Принято считать, что миллиарды галактик с безумной скоростью удаляются друг от друга. Ну, а что же там, за пределами материи и пространства, там, где все кончается?

У Айзека Азимова есть рассказ на эту тему. Азимов описывает мир далекого-далекого будущего. Человечество уже покорило космос, избавилось от своих хронических пороков и покончило с войнами. Научный прогресс стал развиваться стремительными темпами, и человеку наконец удалось одержать обеду над пространством. Были открыты так называемые кротовые норы, позволяющие космическим кораблям мгновенно перемещаться в любую точку любой галактики. Таким образом, появилась наконец возможность выяснить, что же находится там, за пределами всего сущего. Снарядили экспедицию. Звездолет вошел в «кротовую нору», мгновенно преодолел чудовищное гиперпространство и вышел опять в космос у самого края Вселенной. Все неисчислимые галактики остались позади, звездолет очутился в кромешной мгле, но приборы зафиксировали наличие впереди какого-то гигантского монолита. Звездолет медленно приблизился к нему, и космонавты увидели на экране ослепительно-черную стену без начала и конца, сделанную из неизвестного материала. На ней мерцала надпись: КОНЕЦ ВСЕЛЕННОЙ.

Вселенная бесконечна, а что не имеет конца, не имеет и смысла.

В душе я ношу траур по себе. Траур по человеку, которым мог бы стать, но не стал.

Я в своих работах старался изображать не столько историю событий, сколько историю человеческих чувств.

Серийные убийцы иногда сексуально суперактивны. У них срабатывает ложный инстинкт компенсации нанесенного жизни ущерба.

Ни один человек не может стать более чужим, чем тот, кого ты когда-то любил.

Человеку не принадлежит ничего, кроме его воспоминаний. Лишь они остаются с ним вплоть до Альцхаймера.

Даже встретив женщину только один раз, можно влюбиться в нее на всю жизнь: Данте и Беатриче.

У эгоистов есть одна очень ценная черта: они не сплетничают о других людях.

У настоящего мужчины никогда не поднимется рука на женщину. У настоящего мужчины на женщину поднимается другая часть тела.

Вопреки распространенному мнению, кошки и дрессировка вещи совместимые. Кошке нужно совсем немного времени, чтобы выдрессировать любого человека. В Древнем Египте кошки почитались, как боги, и они этого не забыли. Любая кошка — совершенство.

Менделеев о Толстом: «Он хоть и гений, но глуп». И отказался от встречи с ним. А потом дочь его Люба разбила сердце отца, выйдя замуж за человека, который, по мнению Менделеева, был еще глупее Толстого.

Классик, как презерватив, — всем подходит.

Проза, которая трудно читается, вызывает уважение. Ее редко читают, но все хвалят, боясь прослыть невеждами. Пишущие интересно не являются модернистами. Те же, кто считают себя литературным авангардом, не умеют писать интересно и прибегают ко всяческим ухищрениям, чтобы скрыть эту колоссальную ущербность.

Из записной книжки Чехова: «Если человек не курит и не пьет, поневоле задумаешься, уж не сволочь ли он».

Настоящая проза интересна не сюжетом, а языком, ибо «и лучшего вина в ночном сосуде не станут пить порядочные люди».

Орудие, карающее зло, может оказаться еще худшим злом.

Если сделать пофигизм своей жизненной философией, то исчезнут заботы и печали. Человеческая натура, однако, такова, что это невозможно.

Если бы человеку было дано по своему усмотрению сокращать свою жизнь, то она была бы гораздо короче. Он бы безжалостно удалял часы и дни, остающиеся до любовного свидания, до зарплаты, до отпуска, до весны, до праздника. Но рано или поздно ему стало бы неимоверно жаль этих вычеркнутых из жизни дней.

Счастье легко забывается, а горе — нет. Счастье не оставляет рубцов в душе.

— Вы мне очень нравитесь, но я в Вас не влюблен.

— А вы мне совсем не нравитесь, но я без Вас жить не могу.

Примечания

1

Все катрены приводятся в переводе со старофранцузского А. Сапелкина. В скобках римскими цифрами указаны номера центурий, арабскими — порядковые номера катренов.

Content

Владимир Фромер
Ошибка Нострадамуса

Зеркало времени

Ошибка Нострадамуса

Сатанинские игры

И поисках Гойера

Ночной таксист

Мандельштамовская триада

Первый Мандельштам

Второй Мандельштам

Третий Мандельштам

Тетрадь в клеенчатой обложке

Третий Московский процесс

Генрих Ягода

Тимоша

Последний акт драмы

Ночная прогулка Тайна одного стихотворения

Смерть и бессмертие Варлама Шаламова

Заметки о Бродском

Исторические портреты

Толстой Американец

Фридрих Великий

Плата за страсть

Слепой, ведущий зрячих

Последние слова

Томас Mop

Оскар Уайльд

Калейдоскоп памяти

Черновицкая весна

Петербургское лето

Петербургская осень, или Тридцать лет спустя

Тайм-аут

Из моей антологии

Тихон Чурилин

Вера Инбер

Владимир Луговской

Нина Королева

Владимир Набоков

Иван Елагин

Антонин Ладинский

Из старых тетрадей

Встреча

Хрюша

Первая любовь

Вадик Орлов

Натан

Склад

Волк

История одной болезни

О Горбовском

О Маяковском

О Булгакове

Лермонтов и Мартынов

Лонгинов

О Хлебникове

О Зощенко

О Платонове

О Шульгине

Нина Берберова

О Бунине

О прозе Набокова

Об Андерсене

Бернард Шоу

О. Генри

Кошачий король

Сказка для самых маленьких

Из записных книжек

Примечания