Александр Башибузук

Чёрная кровь Сахалина. Каторжанин

Пролог

Меч размазался в матовую дугу, с сочным хрустом перерубил шею и пронесся дальше, увлекая за собой шлейф карминовых брызг.

Голова весело взлетела в воздух и, несколько раз кувыркнувшись, смачно шлепнулась в лужу жидкого навоза. Удивленные глаза уставились на грязно-серые клочки облаков, лениво проплывающие в небе. Тучное тело в окровавленном армейском мундире ничком упало на залитую кровью землю. Разбитые губы шевельнулись, словно что-то хотели сказать, и застыли в уродливом оскале.

– Красиво… – Молоденький румяный лейтенант в форме японской императорской армии несколько раз хлопнул в ладоши, затянутые в лайковые перчатки. – Это какой по счету за сегодня?

– Десятый, господин лейтенант. – Плотный, наголо бритый крепыш со знаками различия сержанта на кителе вежливо поклонился офицеру. На его круглом лице застыла улыбка, а узкие глаза лучились самодовольством.

– И ни одной осечки. – Лейтенант уважительно покивал. – Как насчет еще одной пятерки? Если и этих с первого удара, я представлю вас к медали, сержант Кобаяси.

– С удовольствием, господин лейтенант. – Кобаяси еще раз поклонился. – Но пять – это слишком легко, пусть будет еще десять.

Несколько солдат, стоявших рядом, одобрительно загудели, но тут же замолчали, когда взгляд офицера упал на них.

– Привести остальных, – небрежно бросил лейтенант.

– Извините, господин лейтенант. – Один из солдат вытянулся в струнку. – Но приговоренных осталось всего трое.

– Не имеет никакого значения, – брезгливо скривился офицер. – Все равно это человеческие отбросы. Доберите количество среди жителей этой помойки. Но не тащите всех сразу, начните со смертников.

– Как прикажете. – Солдаты гурьбой сорвались с места.

Через несколько минут привели еще трех человек. Пожилого мужчину в разорванном мундире полицейского урядника, со слипшейся окровавленной седой бородой и вытекшим глазом. Громадного сутулого детину в крестьянской поддевке и лаптях с распустившимися онучами. И молодого худого босого парня в полосатой робе каторжанина. Подталкивая штыками винтовок, приговоренных построили в ряд.

Урядник, мазнув взглядом по обезглавленным трупам, уставился уцелевшим глазом в небо и беззвучно, одними губами зашептал молитву. Крестьянин грязно выругался и сплюнул в сторону японских солдат. А третий вдруг охнул и лицом вниз повалился на землю.

Лейтенант презрительно хмыкнул и приказал солдатам поднять упавшего, но тот неожиданно встал на колени сам и с диким изумлением уставился на японцев.

– Что такое? – с издевкой поинтересовался у него офицер на хорошем русском языке. – Ты все забыл? Тогда я тебе любезно напомню. Я Такаси Таэда, лейтенант славной армии великого японского императора Муцухито, а это, – он показал стеком на крепыша с мечом, – сержант Акира Кобаяси. Кто ты – увы, не знаю, но это и не важно. Мы находимся на исконно японской земле Карафуто, которую вы называли почему-то… – Японец презрительно проговорил с нарочитым акцентом: – Сахалином. Через пару минут тебе отрубят голову. Пожалуй, на этом все.

– Я понял… – после недолгой паузы прохрипел парень, неловко выговаривая слова, словно русский язык был для него чужой. – Благодарю вас, ваша милость… то есть господин лейтенант. Раз мне суждено умереть, не откажите в последнем желании. Ответьте всего на один вопрос.

– Почему нет? – Офицер ухмыльнулся. – Что ты хотел узнать?

– Зачем вам мечи? – Парень с усмешкой посмотрел на лейтенанта.

– Ты дурак, – с превосходством ответил японец. – Меч – душа самурая.

– Значит, вы умеете ими пользоваться? – еще более насмешливо спросил парень.

– Сейчас тебе покажут, как мы умеем пользоваться мечами, – зло буркнул Таэда и приказал солдатам: – Этого первого.

– Невелико искусство – отрубить голову связанному человеку, – состроил глумливую гримасу каторжанин. – Гораздо труднее это сделать, когда у него в руках тоже меч. Впрочем, я всегда был очень скверного мнения о самураях и вашем кендзюцу.

– Подождите. – Лейтенант жестом остановил солдат. – Ты хочешь сказать, что умеешь владеть мечом лучше нас, японцев?

– Я побью вашего сержанта даже палкой, – расхохотался каторжанин. – Только вот вряд ли вы осмелитесь мне ее дать. Рубите уже…

– Кобаяси, – лейтенант перешел на японский, – эта собака говорит, что побьет тебя даже палкой. Что думаешь?

– Так распорядитесь дать ему палку, господин лейтенант, – невозмутимо ответил сержант. – А лучше – меч.

– Это будет интересно, – сам себе сказал Таэда. – И поучительно. Рядовой Сато, позовите сюда господина полковника Харуми и господина генерала Харагучи. Скажите, что я приглашаю их на очень забавное зрелище. Ах да… принесите сюда саблю, – он показал на урядника, – этого старика. Она у меня в кабинете. Русская свинья недостойна брать в руки японский меч.

Через несколько минут на заднем дворе собралась целая толпа японцев во главе с сухопарым генерал-майором.

Лейтенант выступил в роли распорядителя.

– Господин генерал… – Он поклонился Харагучи. – Разрешите продемонстрировать вам неоспоримое превосходство японского духа и японского оружия. Русский пес утверждает, что может победить сержанта Кобаяси даже палкой. Но мы, японцы, – благородная нация, и я решил предоставить ему русскую саблю для уравнивания шансов.

Генерал с любопытством посмотрел на парня в каторжанской робе и кивнул. Русскому развязали руки, затем бросили ему под ноги шашку в потертых ножнах и с оборванным темляком. Остальных смертников ударами прикладов оттеснили в сторону.

– Храни тебя Господь, сынок, – успел шепнуть урядник. – Напои кровушкой мою милушку. На Кавказе кована, дед с войны привез. Вострил ее давеча, не подведет…

– Уж напою, отец. – Парень поднял оружие, бережно снял с него ножны, ласково провел ладонью по клинку и повторил: – Уж напою…

Солдаты выстроились перед генералом и офицерами, вскинули винтовки и встали на колено, чтобы не закрывать собой предстоящее зрелище. Трупы растащили в стороны, освободив импровизированную арену.

Сержант вышел в центр и ровным голосом сказал:

– Я посвящаю этот поединок его императорскому величеству Муцухито. Во славу Ямато! – После чего поклонился генералу и повернулся к русскому. – Я уважаю смелых людей, поэтому убью тебя быстро и безболезненно.

– Не понимаю, что ты там бормочешь, косая обезьяна, – буркнул парень, показал клинком на смертников и крикнул лейтенанту: – Если я убью вашего человека с одного удара, вы отпустите этих людей?

Лейтенант перевел генералу, почтительно выслушал ответ, после чего поинтересовался у русского:

– Его превосходительство генерал спрашивает, почему ты просишь не за себя, а за других?

Парень странно усмехнулся.

– Мне плевать, что со мной будет. Отчего-то кажется, что окончательно сдохнуть все равно не получится.

– Еще как получится, – усмехнулся японец и, переговорив с начальством, сообщил русскому: – Так и быть, мы отпустим их, но ты умрешь. Подумай хорошенько, стоит ли напрасно жертвовать собой?

– Я уже подумал. – Парень кистевым движением крутнул клинок в руке, удовлетворенно кивнул и встал напротив японца.

Едва прозвучал сигнал, как сержант с кошачьей грацией быстро скользнул вперед. Воздух разорвал резкий гортанный выкрик. А уже через мгновение все японцы взорвались возбужденными недоуменными восклицаниями.

Кобаяси упал на колени, катана с жалобным звяканьем выпала из рук, следом с шеи соскользнула голова и повисла у груди на лоскуте кожи. Из обрубка с торчащим сахарно-белым позвонком фонтаном выплеснулась черная кровь.

И только после этого на землю грузно повалилось само тело.

– Экая мне неловкая тушка досталась. – Парень тронул свое плечо и с усмешкой посмотрел на окровавленную ладонь. – Ну да ладно. Бастардом, наемником, бароном, графом и королем я уже был. Каторжником, получается, тоже успел. И куда меня дальше забросит?..

После чего развернулся к японцам, держа шашку слегка на отлете.

– Стоять! – выкрикнул лейтенант. – Еще шаг – и ты умрешь! Брось саблю!

Солдаты вскинули винтовки.

– Да пошел ты… – с усмешкой прошептал парень.

Но неожиданно покачнулся, застонал, обхватив голову руками, а потом ничком повалился на землю.

Несколько секунд все молчали, затем лейтенант отдал команду одному из солдат:

– Рядовой Таяси, проверь, что с ним.

Тот немедля подбежал к телу парня, присел рядом, взял каторжанина за запястье и через некоторое время растерянно развел руками.

– Извините, господин лейтенант, но он мертв. Совсем мертв. Не дышит, и сердце не бьется.

– Ты не ошибаешься? А ну ткни его штыком.

Солдат тут же выполнил приказ, но парень даже не шевельнулся.

– Наверное, сама Аматерасу покарала его за дерзость! – напыщенно доложил лейтенант генералу.

Офицеры сдержанно закивали и загалдели. Генерал что-то недовольно буркнул лейтенанту и ушел.

Тот зло скривился и крикнул солдатам, показывая на пленных русских:

– Заканчивайте с этими!

Но полковник из свиты генерала вдруг резко развернулся и повелительно бросил:

– Вы ничего не перепутали, лейтенант Таэда? Вы собрались нарушить обещание господина генерала? Живо отпустить русских. Пусть заберут тело этого храброго воина и похоронят его по своему обычаю вместе с его оружием. Исполнять…

Таэда исполнительно козырнул, а потом крикнул русским:

– Забирайте эту падаль и проваливайте. Живо!

Прозвучала команда на японском языке, солдаты притащили носилки, погрузили на них обезглавленного сержанта и ушли. Следом за ними убрался лейтенант.

Русские так и остались стоять, на их лицах читалась полная обескураженность. Первым очнулся верзила в поддевке. Он подошел к парню, легко, словно пушинку, взял его на руки и прогудел уряднику:

– Пошли, вашбродь, чего стоять-то, ежели отпущают…

Старик вздрогнул, украдкой оглянулся, подобрал шашку с ножнами и, сильно прихрамывая, поспешил за товарищем.

Глава 1

– Вы что, желудки, хотите жить вечно?..

– Дык хоронить тащили, а он стонать начал, живой, значится, куды ж его в землицу? Человек-то золотой, спас нас всех. Вы́ходи, сестричка, Христом Богом молю, ты же умелица, народишко молится на тебя…

– Кровавый крест бессмертен! Аркебузиры, вздуть фитили!..

– Барышня, пожалуйста, не вы́ходим мы его…

– Пики, товсь, держать строй!..

– Милая, хучь на седмицу оставь его у себя, куда мы с ним, пропадет ведь…

– Я, великий кайзер Священной Римской империи Фридрихус Третий Габсбург, правом, данным мне…

– Мы токмо своих найдем и мигом вернемся, ей-ей, вернемся, не сомлевайся…

– Я, герцог Карл Бургундский, гроссмейстер ордена Золотого Руна, правом, данным мне, принимаю тебя…

– Хорошо, хорошо, пусть остается…

Пробивающаяся через багровый туман невообразимая мешанина голосов наполняла голову адской болью, каждое слово пронзало мозг, словно каленое железо.

Из груди сам по себе вырвался надрывный вопль:

– Заткните-э-эсь!!!

И голоса вдруг стихли, наступила благодатная тишина, со всех сторон начала подступать мягкая обволакивающая темнота, как вдруг громогласным эхом прозвучал торжественный речитатив:

– Король умер, да здравствует король…

А еще через мгновение темнота сменилась ярким ослепляющим светом. Вспышка заставила зажмуриться, но почти сразу же глаза вновь распахнулись. Клочки алого тумана рассеялись, открыв… закопченный бревенчатый потолок. Пучки сушеных растений на натянутых веревочках… Узорчатая паутинка… Рыжий усатый таракан, шмыгнувший в угол…

– Что за?.. – Я снова зажмурился, с силой провел ладонью по лицу, а когда вновь открыл глаза, понял, что ничего вокруг не изменилось.

Небольшая комната, бревенчатые стены, сложенная из дикого камня печка, немудреная мебель ручной работы: стол, лавки и даже что-то вроде комода. Рамки для чистки шкурок, связка капканов, подбитые мехом лыжи, еще какое-то охотничье снаряжение.

На первый взгляд обстановка напоминала промысловое зимовье. Вот только висевший в углу белый докторский халат, пучки сушеных лекарственных растений и фонендоскоп на полке немного выбивались из общей картины. Изящное дамское зеркальце на столе и томик в переплете из тисненой кожи – тоже.

– Больница? – Я глянул на себя и обнаружил, что лежу в одном белье на топчане, застеленном потертой шкурой.

Шкура непонятной принадлежности, возможно, оленя или косули, белье из тонкого, но ветхого полотна, чистое и сильно застиранное. Обычное мужское нательное белье, чем-то смахивающее на советское армейское, но не на завязках, а на пожелтевших от времени костяных пуговицах.

Попробовал приподняться на локте и тут же поморщился от тупой боли в боку. Не столько сильной, сколько неожиданной. Задрал нательную рубаху и уставился на багровый рубец, идущий с левой стороны груди куда-то под мышку. А это откуда взялось?

Рана уже затянулась, но швы еще не сняли. Аккуратные, мастерски выполненные швы, правда выполненные обычной суровой ниткой.

При всем этом я абсолютно не помнил, где и когда получил рану, не говоря уже о том, как сюда попал. И самое главное, напрочь забыл, кто я такой есть. Попытка вспомнить ничего, кроме головной боли, не принесла.

Немного поколебавшись, сел на топчане. Рана слегка ныла, хотя общее состояние оказалось вполне удовлетворительным. Руки и ноги работали исправно, правда, подрагивали от сильной слабости, а голова слегка кружилась.

А еще я обнаружил, что дико голоден. Но к поискам съестного приступить не успел, потому что внезапно послышался азартный собачий лай, прервавшийся хлестким выстрелом. Собака жалобно взвизгнула, а после второго выстрела окончательно замолкла.

Кто-то расхохотался и бросил фразу на странном, непонятном языке. Ему ответили сразу несколько человек на том же языке, неожиданно опознанном мной как японский.

Открытие трансформировалось в вопрос к самому себе: «Какие, к черту, японцы? Откуда?»

Ответа не нашел, но сознание услужливо подсказало, что слово «японец» тождественно слову «враг» и прямо ассоциируется со смертельной опасностью.

Машинально повел глазами по комнате и наткнулся взглядом на стоявшее в углу оружие, напоминающее собой копье или острогу. С длинным листовидным наконечником, бугристым древком и перекладинкой на плетеной сыромятной веревочке.

– Охотничья медвежья рогатина, – сделал я уверенный вывод. – Сойдет…

Резко встал и сразу же чуть не повалился на пол от сильного головокружения.

– Черт… – Устояв только чудом, я все-таки дотопал до рогатины и ухватился за ее древко обеими руками.

За стенами грохнул очередной взрыв хохота.

Чей-то гнусавый тонкий голос глумливо пропищал:

– Русики девоска, русики девоска, япона хоросый, не надо бояся…

– Да что за?.. – озадачился я и, опираясь на рогатину как на палку, пошел к выходу из комнаты.

Скрипнула дверь. Яркий свет после сумрака комнаты вышиб из глаз слезы, но я все-таки успел рассмотреть во дворе группу солдат в форме мышиного цвета, фуражках с красными околышами и белых гетрах. Винтовки висели у них за плечами, а у одного, видимо, офицера, пояс оттягивали кобура и самурайский меч в ножнах.

Японцы стояли вокруг худенькой стройной девочки лет десяти – двенадцати, сидевшей на коленях на земле. В правой руке девочка держала маленький ножик, а левой прижимала к себе окровавленное тельце маленькой кудлатой собачки.

Как бы странно это ни звучало, она не выглядела испуганной, на смуглом красивом личике и в большущих, слегка раскосых глазах просматривалась только дикая злость.

– Хороси девоска… – Офицер протянул руку, но тут же болезненно вскрикнул и отдернул ее – девочка молниеносно полоснула его по запястью ножиком.

Прозвучала команда на японском, один из солдат пинком опрокинул ребенка, а второй ухватил ее за тоненькие косички и потащил к сараю. Остальные, весело переговариваясь, потопали следом. Меня они не видели, полностью поглощенные забавой.

В мозгах плеснула свирепая ярость.

– Не так быстро, косорылые. – Я вскинул рогатину и метнулся к японцам.

Услышав шаги, солдаты разом обернулись. Рывок, резкий косой взмах.

– Раз и два…

Матово блеснувшая сталь с хрустом вспорола плоское лицо первого солдата, плечо второго вместе с рукой плавно соскользнуло вниз. Воздух разорвал пронзительный визг, который тут же сменился сиплым булькающим хрипом.

– Три…

Офицер попытался выхватить пистолет, но только бесполезно тыкал в кобуру культей, из которой весело хлестал ядовито-красный фонтанчик. Коротко пырнув его в живот, я присел на правую ногу и, резко крутнувшись, выпустил рогатину на полный мах.

Клинок хлестко вспорол воздух. Протяжно воя, круглолицый крепыш ткнулся обрубками ног в траву. Зажав распоротое горло обеими руками, навзничь опрокинулся тощий коротышка.

– Четыре и пять…

Организм отчаянно протестовал, мышцы натужно ныли, суставы скрипели, сердце бухало, как гигантский тамтам. Казалось, еще немного – и оно взорвется, но тело раз за разом исправно повиновалось командам мозга. А все эти вопли, хрипы умирающих людей, сладковатый запах крови и смрад человеческих внутренностей доставляли очень острое, почти на грани сексуального, наслаждение.

Двое солдат, забыв про свои винтовки, попытались схватить меня за рубаху и повалить на землю.

– Мало каши ели, собачата…

Скользящий шаг влево, резкий выпад одновременно с нырком. Клинок вошел под лошадиный подбородок высокого крепыша, и тут же окованный затыльник древка обратным движением с хрустом пробил грудь очередного японца.

– Шесть и семь…

– А-а-а!!! – Один из солдат, держа на вытянутых руках впереди себя винтовку и пронзительно вопя, побежал прямо на меня.

Быстрый разворот с шагом в сторону и скупым косым махом… Беззвучно ощерив рот и разбрасывая веером алые брызги, взлетела в воздух бритая голова. Часто топоча ногами, японец понесся дальше, но через несколько шагов, разломав хлипкий заборчик, обезглавленное тело боком завалилось в небольшой огород.

– Восемь…

Девятый солдат жалобно всхлипнул, бросил винтовку и понесся в сторону леса.

Я хмыкнул, крутнул в руке рогатину клинком к беглецу, замахнулся, но метнуть ее не успел.

За спиной сухо треснул выстрел, затылок японца взорвался кровавыми ошметками, а он сам ничком рухнул в заросли папоротника.

– Что за… – Я резко развернулся и увидел высокую стройную девушку в накинутой поверх черного длинного платья меховой безрукавке, стянутой широким кожаным поясом, и в такой же, как у девочки, вышитой бисером маленькой шапочке.

Смуглая, с большущими глазами и толстой иссиня-черной косой, переброшенной на грудь. В руках она держала винтовку и уверенно целилась уже в меня.

Чуть позади девушки застыло трое низкорослых мужчин в странных коротких халатах, напоминающих собой кимоно, и высоких, перевязанных ремешками под коленом броднях из сыромятной кожи. Определить национальность аборигенов с ходу не получилось, потому что их чумазые лица, заросшие до глаз густыми черными бородами, неожиданно отличались вполне европейскими чертами.

Они ни в кого не целились, хотя за плечами торчали стволы винтовок, а просто стояли и держали в поводу запряженных в самодельную сбрую невысоких косматых оленей с громадными ветвистыми рогами.

Повисла пауза. И первым ее нарушил я.

– Прошу великодушно простить меня, благородная дама… – Фраза вырвалась почему-то на французском языке, но на каком-то очень странном, чудовищно архаичном. – Осталось незавершенным еще одно дело…

Я неспешно подошел к японскому офицеру, пытающемуся куда-то уползти, и пинком развернул его на спину. Клинок рогатины уперся в грудь, продавив сукно мундира. В глазах японца плеснулся ужас. Я ласково улыбнулся и нажал на древко. Раздался тихий хруст. Наконечник медленно, по сантиметру, плавно входил в грудную клетку, офицер тоненько верещал и судорожно дергал конечностями.

Наконец острие клинка скрипнуло о землю. Я еще раз улыбнулся, после чего резким прокрутом вырвал рогатину из тела, снова обернулся к девушке и склонился в манерном поклоне. Очень неестественном для этого времени и обстоятельств, но исполненном на автомате, как само собой разумеющееся.

– К вашим услугам, дамуазель…

И только сейчас почувствовал, как устал. Сил не осталось даже держаться на ногах, и я был вынужден опереться на рогатину. В глазах поплыл кровавый туман, сменившийся кромешной темнотой.

Что было дальше, я не помню, но очнулся на том же топчане, заботливо укрытый стареньким и потертым, но чистым одеялом. Все тело отчаянно ныло, болели даже кости, но голова оставалась совершенно ясной, и я прекрасно помнил все, что случилось с японцами. Но только это, остальное так и оставалось стертым из памяти.

Открыв глаза, попытался встать, и тут же чья-то рука мягко, но настойчиво вернула меня на топчан.

– Думаю, вам не стоит пока вставать.

Рядом на табуретке сидела та же девушка, что целилась в меня, но уже без винтовки, чинно, по-домашнему сложив руки на коленях. Винтовка (а точнее, короткий карабин с рычагом «Генри») стояла неподалеку, прислоненная к столу. Так, чтобы можно было быстро схватить.

Меховая безрукавка исчезла, вместо нее появились браслеты, массивные, явно старинные серьги и ожерелье из чеканных серебряных бляшек. На поясе незнакомки висел кинжал с роговой рукояткой, но не дамская игрушка, а серьезное оружие, с длинным и широким клинком, в кожаных ножнах, украшенных латунными пластинками. Судя по потертостям, кинжалом очень часто пользовались.

– Простите, демуазель… – выдавил я из себя, отчаянно стараясь преодолеть головокружение и тошноту.

– На каком языке вы говорите? – Девушка удивленно вздернула брови. – Очень похоже на французский, но я почти ничего не понимаю, хотя свободно на нем говорю. Это какой-то диалект? И почему вы меня называете… «демуазель»?

– Вельми благодарствую, отроковица… – на этот раз, к дикому своему удивлению, я вообще заговорил на древнерусском.

– Вы издеваетесь надо мной? – Голос девушки оставался спокойным, но в нем появились отчетливые холодные нотки.

Я растерянно улыбнулся и наконец перешел на нормальный современный русский язык.

– Простите, сударыня, ни в коем разе не хотел вас обидеть. Я и сам не знаю, откуда все это. Кажется, со мной не все в порядке.

– Возможно, это последствия нервного потрясения или контузии… – Девушка смягчилась. – Хотя я не обнаружила у вас следов повреждений на голове. Но об этом поговорим позже. А сейчас я хотела бы поблагодарить вас.

Она плавно встала и сделала книксен.

– Майя Александровна Серебрякова. Девочка, которую вы спасли от японцев, – моя сестра, Мадина Александровна Серебрякова… – И на мой молчаливый вопрос Майя пояснила: – Она сейчас хоронит Дружка, свою собаку.

Пользуясь случаем, я пристально рассматривал хозяйку избушки. Судя по внешности, девушке было не больше девятнадцати-двадцати лет, но сдержанное, полное достоинства поведение и густой звучный голос сильно дисгармонировали с совсем юным внешним видом. Несмотря на абсолютно русские отчество и фамилию, вряд ли она была чистокровной славянкой, но национальность я так и не угадал. Хотя крестик на груди свидетельствовал о том, что девушка не мусульманка.

– Мы выражаем вам свою признательность, – продолжила Майя.

В этот момент скрипнула дверь и в комнату вошла девочка, удивительно похожая на свою сестру. Несмотря на пережитое, ее личико оставалось совершенно спокойным, чему я особо не удивился: чтобы в таком возрасте пырнуть ножом врага, надо иметь немалое самообладание.

Повинуясь строгому взгляду Майи, она подошла к топчану, быстро присела в книксене, после чего положила правую ладонь себе на грудь и слегка поклонилась мне.

– Мадина благодарит вас, – перевела девушка.

Напрашивалось ответное представление, но я, как ни старался, до сих пор ничего про себя не вспомнил, в чем честно решил признаться.

– Не стоит благодарностей, дамы. Я сделал то, что должен был сделать любой мужчина. Но прошу простить, я ничего не могу о себе рассказать. Просто не помню, кто я такой. Мало того, даже не представляю, где я и как здесь очутился.

При этом во время признания неожиданно обнаружил, что даже не узнаю свой голос, и это повергло меня в еще большее смятение.

Ожидал, что сестры не поверят, но они так и остались совершенно бесстрастны. Мадина молчала, а Майя спокойно подсказала:

– Вы находитесь на Сахалине. В нашем доме, неподалеку от реки Пиленги. Вас сюда принесли три дня назад два человека: старик и очень большой мужчина, немного похожий на медведя. Его звали Лука, так к нему обращался старик.

Мадина слегка кивнула в подтверждение.

– Вы были без сознания и ранены, с глубокой колотой раной в левом боку. Удар наносили в грудь, но, к счастью, клинок скользнул по ребрам. Рану я обработала и зашила, но вы все это время так и оставались без сознания. Даже не бредили, находились словно в летаргии. А еще… – Майя подошла к сундуку в углу комнаты и извлекла из нее шашку в потертых ножнах, изукрашенных потемневшим серебром. – Старик дал мне эту шашку, сказал, что она теперь принадлежит вам. Вот и все, что я могу сказать. Ах да, эти мужчины еще говорили, что вы их спасли, но подробностей не упоминали.

Майя подошла и положила шашку рядом со мной. Я прикоснулся к ее оголовью… и неожиданно вспомнил все. Абсолютно все. Голову пронзила острая нестерпимая боль, а перед глазами с ревом понесся поток зрительных образов.

Ощущения были ужасные, в мозг как будто налили раскаленного свинца. Впрочем, пытка продолжалась недолго, я почти сразу потерял сознание, а когда в очередной раз пришел в себя, от неприятных ощущений не было и следа. Память осталась при мне, правда… все то, что я узнал о себе, было… как бы сказать… Меня это очень сильно ошарашило, мягко говоря. Впечатления были такие, словно я примерил костюм с чужого плеча. Идеально пришедшийся по фигуре, но… все-таки чужой. И, даже несмотря на то, что я вспомнил абсолютно все, вплоть до мельчайших подробностей, вопросов возникло едва ли не больше, чем полученных ответов.

Майя и Мадина все еще находились рядом, видимо, беспамятство продлилось очень короткое время.

Заметив, что я открыл глаза, Майя озабоченно поинтересовалась:

– Как вы себя чувствуете? Вы находились в очередном обмороке. К счастью, недолгом.

– Не стоит беспокоиться… – Улыбка вышла слегка натянутой. – Все уже в порядке. Но я все вспомнил и готов назваться. Я – Любич Александр Христианович, в прошлом – офицер отдельного корпуса пограничной стражи Российской империи, а ныне – каторжник…

Глава 2

– …а ныне – каторжник…

С последним словом немедля нахлынула лавина воспоминаний.

Изящный дамский будуар, с высокой спинки кровати свисает прозрачный шелковый чулок, под ним на полу – мужские кальсоны ярко-кремового цвета. Красивая обнаженная женщина одной рукой стыдливо натягивает на грудь простыню, а второй испуганно прикрывает глаза.

Нервный, плаксивый крик разрывает мозги:

– Нет, нет, Алекс, это не то, что ты подумал…

Рядом с женщиной стоит тощий голенастый мужчина в одной нательной рубашке и сползшем на щиколотку левой ноги носке. Лицо у него растерянное, потное и красное, в глазах одновременно испуг и наглое торжество.

– В самом деле, Сашка, не стоит делать преждевременных выводов. Ничего страшного не произошло, мы же друзья…

Ладонь судорожно стискивает рукоять револьвера. Во лбах женщины и мужчины почти одновременно появляются маленькие темные пятнышки. И только потом раздается сдвоенный грохот выстрела.

Видение было такое яркое и живое, что я даже почувствовал запах пороха. Сердце кольнули стыд и обида, скулы свело от злости, противно скрипнули сжатые зубы. Но все эти чувства перебило дикое недоумение, выразившееся в немом яростном вопросе: «Да кто вы все такие?»

И в то же мгновение наваждение исчезло. Дело в том, что я прекрасно узнал в героях сцены жену и лучшего друга, а точнее, бывшего лучшего друга, узнал самого себя, но, кровь и преисподняя, одновременно понял, что на самом деле вижу их в первый раз. Это выглядело так, как будто я вел под венец абсолютно незнакомую женщину, но при этом был совершенно уверен, что ее люблю.

«Да что за черт?! – Идиотизм ситуации едва не вызвал помешательство. – Как такое может быть, это же мои воспоминания? А если не мои, тогда чьи?..»

Но тут же опомнился, выбросил из головы все дурные мысли и посмотрел на своих новых знакомых. Честно говоря, ожидал какой угодно реакции, но только не такой. Можно было подумать, что я далеко не первый каторжник, с которым им приходилось иметь дело. Потому что сестры остались совершенно невозмутимы, а в глазах девочки даже мелькнуло нечто, похожее на сочувствие. Впрочем, Сахалин – одна огромная каторга, так что каторжане здесь далеко не редкость, скорее обыденность. Так что могли давно привыкнуть. Но что они здесь делают? Да еще сами, без взрослых?

– Рады знакомству, Александр Христианович, – нейтрально ответила Майя, и девушки еще раз присели в книксене.

«Пусть так… – озадаченно хмыкнул я про себя. – Впрочем, после последних откровений о моей личности уже не стоит чему-либо удивляться…»

И тут же спохватился. Какого черта, совсем от реальности оторвался, идиот.

– Дамы, я немного намусорил в вашем дворе, и этот мусор следует немедля убрать подальше, чтобы не привлечь диких зверей или кого еще похуже. К тому же после случившегося вам не стоит здесь надолго оставаться – японцы будут искать пропавших и рано или поздно обязательно снова сюда заявятся.

– Трупы уже убрали наши друзья, – спокойно, будто речь шла об обычном мусоре, ответила Майя.

– Друзья? – Я вспомнил бородатых волосатиков в кимоно. – Это…

– Да, наши друзья, айны, – подтвердила девушка. – Их еще здесь неправильно называют гиляками.

– А оружие?

– Не беспокойтесь, все собрали, ничего не пропадет, айны – кристально честные люди, – сухо бросила Майя. – А что до японцев, то они появятся здесь не скоро. Наш дом расположен в трех днях пути от ближайшего населенного пункта, к тому же теперь айны наблюдают за всеми дорогами сюда и вовремя предупредят нас. Но вы правы, к сожалению, может так случиться, что нам придется скоро уйти.

В первый раз за все время нашего короткого знакомства на лице Майи отразились эмоции, скорее всего – досада, да и то – очень сдержанная.

Н-да… железная девица. Ее сестрица Мадина слегка эмоциональней, хотя тоже сухарь еще тот. Впрочем, возможно, на то есть серьезные причины, я о сестрах пока ничего не знаю.

Внезапно дикий голод опять дал о себе знать, и я невольно покосился на аппетитно булькающий закопченный котелок в очаге, из которого исходил умопомрачительный аромат мясного варева.

Майя проследила за моим взглядом и тактично заметила:

– Скоро будем ужинать, Александр Христианович, но прежде мне стоит вас осмотреть. Подозреваю, что после недавних событий на ране могли разойтись швы… – И неожиданно добавила: – Право слово, не ожидала такой подвижности, так как вас доставили в очень плачевном состоянии. Признаюсь, я наблюдала за схваткой едва ли не с самого начала, но не стреляла, вы двигались так быстро, что я боялась попасть в вас.

– Сам от себя не ожидал… – машинально ответил я и тут же, чтобы скрыть оплошность, похвалил девушку: – Вы отлично стреляете, Майя Александровна.

Но Майя пропустила похвалу мимо ушей и вместо ответа что-то жестом приказала сестре. Та немедля притащила потертый кожаный саквояж, устроилась было на краешке топчана, чтобы наблюдать за перевязкой, но после очередного повелительного жеста сестры скорчила недовольную гримаску и убралась к печке помешивать ложкой суп. Впрочем, она не забывала украдкой бросать на меня заинтересованные взгляды.

Во время осмотра выяснилось, что швы не разошлись, правда, из-под них началось легкое кровотечение. Майя тщательно промыла рану какой-то коричневой и едко пахнувшей настойкой, после чего очень ловко и быстро наложила тугую повязку из полосок грубой домотканой ткани. Такой профессионализм в обращении с ранами вызывал откровенное удивление, особенно в исполнении женщины, да еще столь юного возраста. Откуда? Я слышал, что в Европе допускают к обучению медицине женщин, правда, в очень редких случаях, но в России таковых пока и в помине нет. По крайней мере, я не встречал, как подсказывает память.

Вопрос буквально вертелся на языке, но задать его я не успел. Словно поняв мои мысли, Майя ответила сама. Опять – без тени каких-либо эмоций.

– Врачом был мой отец, – обыденно заявила она. – А я с восьми лет начала помогать ему, а с десяти уже ассистировала при операциях. Так сложились обстоятельства.

Я не нашелся что сказать в ответ и просто промолчал. А что тут скажешь? Интересная биография у девушки. Но посмотрим, чувствую, все самое интересное еще впереди.

Пользуясь моментом, я во время перевязки внимательно рассмотрел Майю и решил, что в ее роду без кавказцев или каких-нибудь жителей Балкан точно не обошлось. Иссиня-черные, слегка волнистые, пушистые волосы, римский нос с легкой горбинкой, выразительный подбородок, смуглая кожа прямо на это намекали. Классической красавицей девушку назвать было нельзя, но очень симпатичной – уж точно. А в ее громадных жгучих глазах я сразу утонул. Тысяча чертей и похотливые монашки, это не глаза, а бездонный омут какой-то.

Интерес не остался незамеченным, Майя казалась внешне бесстрастной, но при этом как бы невзначай так дернула за нитку шва, что я едва не взвыл от боли. Хотя рассматривать Майю не перестал, правда, теперь делал это украдкой. Не то чтобы испугался, просто из вежливости.

После перевязки мне подложили под спину свернутую шкуру и вручили маленькую деревянную мисочку с крепчайшим бульоном, слегка сдобренным крохотными кусочками мяса, рисом и черемшой. И совсем маленький кусочек черствой пшеничной лепешки. Майя объяснила микроскопическую порцию тем, что я долго голодал и могу пострадать от обильной пищи. Впрочем, я не собирался жаловаться и мигом подмел пайку. Наесться не наелся, конечно, но мучительные голодные спазмы в желудке прошли.

Сестры отужинали тем же, но за столиком, и не сказал бы, что порции у них были сильно больше. А после еды Мадина устроила сеанс активной жестикуляции с сестрой, добилась ее неохотного кивка, после чего подошла ко мне и присела рядом на табуретку.

Секунду помедлила и принялась что-то экспрессивно объяснять жестами.

– Мадина перестала говорить после смерти отца, – чуть помедлив, сообщила Майя. – А сейчас она хочет сказать, что ей очень понравилось, как вы рубили японцев.

Девочка активно закивала, прикоснулась к своему ножу и требовательно посмотрела на сестру. Та в ответ бросила несколько слов на гортанном отрывистом языке, но Мадина упрямо замотала головой.

Майя нахмурилась, но все-таки перевела:

– Мади говорит, что она тоже умеет, но не так ловко. И просит вас показать несколько приемов.

Я невольно улыбнулся; ну точно, дитя гор, хоть и девочка. Впрочем, мне не жалко.

– Обязательно научу. Можно посмотреть твой клинок? – И я показал на нож девочки.

Я уже давно на него косился, а тут решил воспользоваться случаем и рассмотреть необычное оружие поближе. Мадина охотно кивнула, отвязала его от пояса и подала мне. Я бережно взял нож и вытащил клинок из ножен.

Что тут у нас? Похож на японский кайкен, правда, и отличий хватает. Форма клинка почти такая же, но более изогнутая и сужается к острию, цуба полностью отсутствует, переход от клинка к рукоятке почти никак не обозначен. Но присутствует странная вогнутая выемка от середины рукоятки к оголовью. У кайкена ножны с рукояткой выглядят одним блоком, а линия стыка почти незаметна, а тут – совсем наоборот: ножны кожаные, изящно оплетены тиснеными ремешками, а сам нож входит в них ровно до середины рукоятки, почти как финский пукко. Работа прекрасная, на рукоятке из белой кости – геометрические рисунки, сам клинок выкован из отличного металла, на стали есть своеобразный узор, что свидетельствует о множественной проковке слоев. Какая-то неизвестная разновидность японских ножей? Надо же, никогда ничего подобного не видел, хотя о холодном оружии знаю почти все.

И тут же поразился сам себе. Кто знает? Я знаю? Судя по подсказкам памяти, я вообще не разбираюсь в клинках и никогда толком ими не интересовался. А тут – на́ тебе, прямо экспертом вдруг стал. Попытка найти в воспоминаниях хоть какое-то объяснение такому парадоксу опять вызвала головную боль, и я решил больше не копаться в прошлом. Знаю да и знаю, черт бы эти загадки побрал.

Ситуацию с ножом неожиданно прояснила Майя.

– Это менокомакири, женский нож айнов, – подсказала она. – Его Мадине подарила Ано, жена вождя племени.

По лицу Мадины пробежало недовольство и нетерпение, и я решил больше не вдаваться в историю японского холодного оружия.

– Смотри внимательно… – Я принялся показывать девочке, как правильно менять хват и наносить скрытые удары от пояса.

Занятие затянулось, Мадина была в полном восторге, да и я получил неожиданное удовольствие от общения с девочкой. Майя в забаве не участвовала, но особого негодования я не заметил.

Когда пришло время спать, сестры удалились в соседнюю комнату – за шкурой на стене обнаружилась дверь, – а меня оставили в горнице. Майя предупредила, что удобства во дворе, после щелкнул засов. Карабин она забрала с собой.

Ну… на полное доверие я и не рассчитывал. Да и надо ли оно мне? Спасибо, что приютили, а дальше… дальше посмотрим, сначала надо на ноги встать.

Глаза отчаянно слипались, но перед сном я решил подвести итоги дня и разобраться со своей вновь обретенной личностью.

Итак, моя краткая биография звучит примерно таким образом. Любич Александр Христианович, тридцати одного года от роду, происхожу из старинного, но давно обедневшего дворянского рода. Все, чего добился, – добился своими руками и головой. После окончания Павловского военного училища отправился служить в Восточносибирский стрелковый полк начальником охотничьей команды. Сыграло умение хорошо стрелять, я был лучшим стрелком курса в училище, откуда не без протекции перевелся в отдельный корпус пограничной стражи.

Начал поручиком, субалтерном, отмечен наградами и множественными поощрениями по службе – погонял хунхузов всласть, быстро дослужился до чина штабс-ротмистра и командира линейного отряда. Далее благополучно поступил в Николаевскую академию Генерального штаба, но перед самым окончанием был отчислен за женитьбу без разрешения, что категорически запрещалось слушателям. Жену без памяти любил, но через год после свадьбы застрелил вместе со своим другом, застав за интересным занятием. За что был осужден на двадцать пять лет каторги. Заслуги перед родиной не помогли, снисхождения не случилось, так как жена, да и друг – происходили из богатых влиятельных семей, и родственнички постарались, чтобы меня упекли по полной.

Что еще… Знаю французский и китайский языки, последний выучил самостоятельно, в Приамурье китайцев хоть пруд пруди. Спортсмен, серьезно занимался гимнастикой и боксом. Охотник и рыбак, обожаю огнестрельное оружие, хорошо стреляю. Служба в погранстраже привила многие полезные навыки.

Наказание отбывал в Александровске, попал туда чуть более года назад, с тюремной администрацией испортил отношения до такой степени, что не вылезал из карцера и назначался на самые тяжелые работы, мало того, меня даже не брали в ополчение до самого последнего момента как крайне неблагонадежного. С простыми каторжниками, наоборот, вполне ладил, ходил если не в «иванах», то авторитетом пользовался. Но это если кратко – жизнь была очень насыщенной и нелегкой, а сам я – человеком сложным и противоречивым.

А теперь – самое интересное. Свои воспоминания я воспринял как величайшее откровение, и себя в них не узнавал совершенно, хотя теперь все помнил чуть ли не с самого младенчества. Мало того, копаясь в биографии, некоторые свои поступки категорически не понял. Это же надо – бросить академию из-за женщины, пусть даже богатой и красивой. А потом, пришив сладкую парочку без свидетелей, абсолютно чисто, пойти и сдаться в полицию. Идиот, да и только. Хоть режь, не мог я так поступить!

Но и это далеко не все. Никаких следов увлечения старофранцузским и древнерусским в моей биографии нет, а тут – на́ тебе, свободно на них говорю. Присказки вроде «три тысячи чертей», «кровь и преисподняя» я тоже никогда не употреблял.

Как уже говорил, согласно четким воспоминаниям холодным оружием никогда не увлекался, разбираюсь в нем совершенно посредственно, во всяком случае, айкути от танто никогда не отличу. Адское пекло! Да я даже не подозревал о таких названиях до того, как пришел в себя в этой избушке.

Дальше – лучше: ну не мастер я фехтования, шашку в руках держал, но только в рамках училищной программы, по типу «справа закройся, прямым коли». Не больше. А тут уже успел нашинковать чуть ли не взвод косоглазых. То, что это не мое умение, подтверждает тело – до сих пор едва руками шевелю. Да, истощен и ослаблен после ранения, но мышечную память никто не отменял. А ее у меня нет! Точно знаю. Тело отвечает на команды мозга, но выработанных четких рефлексов нет и в помине.

Но и это не все. У меня вызывает искреннее удивление тот факт, что я сейчас нахожусь на Сахалине в тысяча девятьсот пятом году. Да и сама эпоха – тоже. Вообще идиотизм, когда ходил в уборную, начал искать, где отвязывается гульфик (знать бы еще, что это такое), хотя достаточно было просто расстегнуть пуговицу на поясе. И еще машинально перекрестился на… на латинский манер. Православный с рождения так никогда бы не сделал. Да что за бред?

И самое пакостное, когда начинаю искать причины таких парадоксов, в башке вспыхивает сплошной ад, словно там танцует канкан целая орда паршивых айнов. А вот «свои» воспоминания как раз никакого беспокойства не вызывают.

Вот будет хохма, если посмотрю в зеркало и не узнаю свою рожу. Стоп, а почему бы и нет?

– Зеркало, зеркало… – Я повертел головой, с трудом слез с топчана и, пошатываясь, побрел к столу, где стояло небольшое дамское зеркальце в изящной оправе.

Слегка поколебался, заглянул в него и обреченно выдохнул:

– Господи…

В зеркале отражалась абсолютно не моя физиономия. Голубоглазый блондин? Да чтоб тебя! Хоть на плакат времен Третьего рейха о превосходстве нордической расы! Может, я просто свихнулся и брежу?

Глава 3

Перед сном ломал себе голову над тем, что такое Третий рейх и нордическая раса, но так ничего и не вспомнил. Вроде как уже во сне нащупал подсказку, но, тысяча чертей и тысяча блудливых монашек, поутру все напрочь забыл. Правда, проснулся отдохнувшим, рана почти не болела, голова – тоже, но тело по-прежнему бастовало, пожалуй, даже сильнее, чем вчера.

Во сколько проснулся, не знаю, но на дворе было уже светло. Комната пустовала, на табуретке рядом с топчаном стояла жестяная кружка с остывшим травяным отваром, а на блюдечке, прикрытом чистой тканью, лежал черствый кусочек лепешки, густо намазанный медом.

Пока спустил ноги с топчана, вспомнил все ругательства, что знал. Первым делом слопал завтрак, парой глотков влил в себя отвар и принялся пытаться расхаживаться. Один Господь знает, каких мук мне это стоило, но примерно через полчаса я смог почти без стонов доковылять до двери во двор. В лицо ударило яркое солнышко, я проморгался, переступил через порог и принялся вертеть башкой по сторонам, так как вчера в горячке боя ничего толком не успел рассмотреть.

Как очень скоро выяснилось, подворье выглядело вполне прилично для затерянной в непролазной лесной глуши охотничьей избушки. Огородик, загончик с парой черных лохматых коз, несколько сарайчиков и даже небольшая конюшня. Да и сам домик, крытый деревянной дранкой, оказался вполне добротным пятистенком, сложенным из мощных бревен, с основанием из дикого камня. Правда, сравнительно небольшим.

А вот аборигенов во дворе и даже вне его оказалось уж как-то сильно много. Причем не только волосатиков в кимоно, но и плосколицых узкоглазых товарищей в летних кухлянках, видимо, гиляков. Все они кучковались раздельно, сидели группками на земле и мирно чего-то ждали.

Едва я переступил порог, как туземцы повскакивали на ноги (на земле остались только несколько, почему-то лежащих на волокушах) и принялись с разной степенью экспрессивности и на разный манер мне кланяться. Но все как один – очень почтительно.

Не сразу сообразив, в честь чего чествование, я отбоярился важным сухим кивком, вышедшим очень естественно, словно я давно привык к тому, что предо мной шапки ломают, примостился на лавочку у стены домика и поискал взглядом следы вчерашней баталии. Но никаких следов резни уже не наблюдалось; ни трупов, ни крови – какие-то старательные уборщики присыпали дворик земелькой и даже утоптали ее.

От японцев остались только прислоненные рядком к избе винтовки и аккуратно сложенное в кучку снаряжение, вплоть до ботинок, фуражек и обмоток. И даже наименее пострадавшие элементы формы, в основном кителя, хотя все равно они были сильно заляпаны кровью. Н-да… действительно, кристально честные парни. Но окровавленное тряпье зачем с трупов сдирать? Впрочем, какая разница?

Я вытащил из ножен шашку, которую прихватил из избушки, и принялся внимательно ее рассматривать. Надо же… Очень скоро стало ясно, что мне достался настоящий раритет. Типичная кавказская шашка, легонькая, но длинная, кабы не под метр. Клинок очень слабо изогнутый, почти прямой, под обухом – три узких дола. Металл сероватый, с четко выраженным мелким рисунком, возможно, даже настоящий булат. Рукоятка медная, сплошь покрытая серебром, с удивительно мастерской тонкой гравировкой в виде переплетений листьев и цветов. Ножны деревянные, обтянутые змеиной кожей и с серебряным стандартным прибором: устьем, двумя обоймицами и наконечником. Но устье и наконечник длинные, с такой же чеканкой, как на рукояти.

Думал, что найду клеймо «гурда», которое на Кавказе лепили кому не лень и куда не лень, но нашел только печать мастера в виде головы волка и краткую арабскую вязь под ней. Ну… неизвестных мастеров и шедевров в их исполнении хоть пруд пруди, а узнаваемыми в истории остаются лишь раскрученные массовые бренды.

Кожа на ножнах местами потрескалась, серебро потемнело, а на клинке наблюдались легкие зазубрины, но все равно сохранность великолепная, особенно если учесть, что клинок, скорее всего, конца восемнадцатого или начала девятнадцатого века. Однозначно повезло – достойное приобретение.

«Вот откуда я все это знаю?» – в который раз озадачился я.

И в который раз не нашел ответа. Мелькнула мысль, что я совсем другой человек, каким-то загадочным образом вселившийся в тело штабс-ротмистра, потерявший свою настоящую память, а взамен получивший память Любича. Но эту версию я сразу прогнал как крайне идиотскую. Загадка природы…

Отложил шашку и взял одну из трофейных винтовок. Что тут у нас? Вся маркировка нанесена иероглифами, но модель не осталась загадкой – в академии мы тщательно изучали едва ли не все стрелковое вооружение вероятных противников. К тому же такие иногда попадали мне в руки с хунхузами в Приамурье.

Итак, винтовка конструкции полковника Нарияки Арисака, модель – «Тип-30», то есть образца тридцатого года эпохи Мейдзи. Калибр – шесть с половиной на пятьдесят миллиметров, неотъемный пятипатронный магазин и штык той же модели, что и винтовка. Исполнение качественное, все детали тщательно обработаны и подогнаны друг к другу. Честно говоря, так себе ствол, затвор даже пришлось прикрывать кожухом из-за склонности к загрязнению. Но точная, прикладистая и легкая, этого не отнимешь.

Впрочем, дареному коню в зубы не смотрят – теперь кроме шашки у меня есть винтарь и куча патронов к нему. Осталось только какие-нибудь портки найти, и вообще будет славно.

Пока возился с винтовкой, прояснилось паломничество туземцев. Из пристройки вывели под руки одного из волосатиков с повязкой на глазах, после чего появилась Мадина в белом халате и жестом позвала следующего пациента.

Что тут непонятного – Майя и Мадина лечат местных. Да сестричек аборигены вообще за такое на руках носить должны и охранять самым тщательным образом. Хотя, скорее всего, дело так и обстоит. А заимка, видимо, является нейтральной территорией, потому что все эти племена, насколько мне известно, не особо уживаются друг с другом. Впрочем, все к лучшему. Вряд ли айны с гиляками осмелятся вступить в открытое противостояние с японцами, но сестер, в случае чего, надежно укроют.

Ну а я куда? Тут я задумался. Действительно, а что я буду делать дальше, когда встану на ноги?

Еще в Рыковском, где я сидел в плену у косоглазых, стало известно, что генерал-губернатор Сахалина Ляпунов, чтоб ему пусто стало, сдался в плен. Да, скорее всего, разрозненные отряды ополченцев все еще бродят по Сахалину, но организованное сопротивление практически сошло на нет – японцы вроде как заняли все крупные населенные пункты. В Александровском и Рыковском они точно есть. На юге, по слухам, вообще все заняли.

Выходит, вариантов у меня немного. Можно добраться до мыса Погиби к самому узкому месту Татарского пролива и каким-то образом переправиться на материк. Но уже сентябрь, а туда пехом пилить черт знает сколько. К тому же придется обходить населенные пункты, чтобы не нарваться на узкоглазых. А сахалинская тайга – это не городской парк развлечений, тут не погуляешь. Природа здесь мерзейшая, особенно на севере. Я служил в Приамурском округе, где условия схожи с сахалинскими, так что знаю точно. В общем, отпадает, сгину однозначно. Сдаться – тоже верная смерть, да и не смогу я. При одной только мысли с души воротит.

Тогда что? Не сидеть же вечно на заимке? Может, попробовать прибиться к какому-нибудь отряду? Тоже верная смерть, но гуртом и подыхать веселей. К тому же можно попытаться накрутить перед смертью хвост детям Страны восходящего солнца. Что-что, а стрелять я умею, рубить, получается, теперь тоже. Опыт стычек с хунхузами по бывшей службе богатый. А еще что-то подсказывает, что у меня вообще богатейший военный опыт, вот только какой и откуда, по-прежнему остается загадкой.

Я вздохнул. Сначала приоденусь, а то в одних шоссах… Черт побери, какие еще шоссы? Я же хотел сказать: «подштанники»!

Удивляться уже надоело, так что я решил вообще забить на странности и полез рыться в трофеях – надо же обзаводиться каким-нибудь имуществом.

Глянул на меч офицера и сразу отложил его в сторону – обычный гун-то или мурата-то, по имени фабриканта-генерала, который начал это оружие штамповать. Сейчас в Японии, то есть в эпоху Мейдзи, усиленно изживают все самурайское и даже вместо самурайских мечей в армии ввели копии американских и европейских сабель. Дрянная подделка – металл паршивый, да и конструкция дурацкая. На фиг такое не надо.

Револьвер оставил себе – тоже дрянь, но короткоствол не помешает, к тому же к нему имеется дюжина патронов.

Затем открыл планшет офицерика. Совсем новый, из добротной кожи, очень удобный и вместительный. Карандаш, компас, командирский свисток, письма, фото миловидной японки с высокой вычурной прической и в кимоно, на фоне сакуры… порнографическая открытка… А это что?

На свет появился узкий деревянный футляр, из которого я извлек опасную бритву. Совсем примитивной конструкции – узкая ручка, оплетенная веревочкой из рисовой соломы, и абсолютно прямое лезвие с ребром жесткости в форме буквы «Г». Бритва из неплохого металла и заточенная на славу. Помазок из лошадиного волоса, кусочек ароматного мыла в деревянной коробочке и зеркальце в кожаной оправе прилагались.

При виде мыла сразу зачесалось давно не мытое тело. Я страдальчески вздохнул, пообещал себе сегодня же вымыться до скрипа и продолжил обыск.

По итогу, кроме десятка винтовок, почти восьми сотен патронов к ним и револьвера полезных вещей нашлось всего ничего. Три новеньких хлопчатобумажных полотенца в холщовых мешочках, пара комплектов фланелевых портянок, компактный фонарик, жидкая пачечка японских ассигнаций, горсть мелочи, несколько швейных наборов, неплохой нож-айкути, фляга с дрянным вонючим саке, несколько опасных бритв, но похуже качеством, чем первая, плащ-палатка, четыре чистых записных книжки, пара тетрадей, шесть карандашей и два русских золотых червонца. Остальное в употребление было малопригодно, а большей частью – совершенно бесполезно для меня. Несколько комплектов чистого белья оказались банально малы. Ни одна пара ботинок тоже не подошла, Господь наградил меня приличной лапой.

– Ну что же… – опять вздохнул я. – На безрыбье и сам, того, раком станешь. Так, а это что?

В командирском планшете нашлась карта, примерно равная масштабом нашей двухверстке. Очень подробная, на отличной бумаге, правда, все названия были написаны иероглифами. Но самое интересно заключалось в том, что на ней был отмечен маршрут к какой-то определенной точке.

– Так… – Я разгладил карту на колене. – Дурацкие закорючки… Но ладно… Вот это Рыковское, это – Тымово, а это, скорее всего, – Дербинское. Река – Армудань, а эта… ну да, вроде Пиленга. Или нет? Черт, географию Сахалина знаю только с дрянной отечественной карты, которую краем глаза видел у нашего отрядного. Стоп, со слов Майи выходит, что мы как раз находимся где-то в этом треугольнике. Ну да… Получается, что маршрут проложен к заимке? То есть косоглазые маршировали именно сюда? И зачем? У кого бы точней узнать…

Я повертел головой, было собрался расспросить аборигенов, но потом понял, что из них собеседники никудышные, и поковылял к пристройке, откуда доносились заливистые вопли, будто Майя кому-то по живому ампутировала ногу. Двое волосатых, как медведи, айнов было попытались преградить мне путь, но стоило только нахмуриться, как они живо отступили в сторону.

Чуть позже стало ясно, что ноги никому не резали – это Майя просто принимала роды. И живо турнула меня прочь, безапелляционно и бесцеремонно, хорошо хоть не обругала.

Я лишь пожал плечами и вернулся на лавочку. Появление на свет нового раба божьего – дело интимное, мужикам незачем при этом присутствовать, а все эти новомодные манеры торчать папашам рядом с родильным столом – от лукавого.

Тьфу ты, какие еще новомодные манеры? Рожать вместе с бабами? Это где? Это когда? Поняв, что из меня в очередной раз выскочил кусочек информации, глубоко скрытый в подсознании, я махнул рукой. Ну да ладно…

Баба в пристройке продолжала орать, а айны вдруг образовали делегацию во главе с пожилым патлатым кряжистым мужиком и в полном составе подступились ко мне. Но близко не подошли, остановились в нескольких метрах и принялись почтительно кланяться.

– Ты… – Я ткнул пальцем в главного. – Иди сюда. Ближе. Вот так, достаточно. Какого черта вам надо?

Старик еще раз с достоинством поклонился, после чего, сдержанно жестикулируя, разразился длинной речью, изредка разбавляя ее русскими словами. Очень многое так и осталось непонятным, но кое-что распознать все-таки удалось.

Айн горячо благодарил меня за спасение Мадины, обещал, что я всегда найду приют у него в племени, так как айны мне по гроб жизни обязаны, и так далее, и тому подобное. Майю при этом почему-то называл матерью-спасительницей, а японцев всяко-разно хаял и рассказывал, что когда-то очень давно айны этих сволочей гоняли пинками, как шелудивых псов.

Моя попытка намекнуть, что можно и сейчас легко показать оккупантам кузькину мать, наткнулась на полное непонимание. Айн отговорился в стиле: мол, раньше и девки мягче были, да и вообще, а сейчас все наоборот.

– Ну и черт с тобой… – В завершение разговора я ткнул пальцем в карту. – Разбираешься? Мы здесь?

Айн подтвердил, на этом наше общение закончилось.

Да уж… Как ни крути, а сестричкам надо как можно быстрее отсюда уходить, потому что свежая порция японцев не заставит себя ждать. Может, даже очень скоро. Впрочем, пара дней у них есть. И у меня – тоже.

От нечего делать взялся править шашку найденным в одном из японских ранцев отличным оселком, но до конца дело не довел, потому что появилась Мадина и позвала меня в дом. А там стала выкладывать на лавку одежду из самодельного сундука.

Я поблагодарил, а потом показал ей трофейную записную книжку с карандашом.

– Писать можешь?

Девочка гордо улыбнулась, закивала и быстро написала пару строчек торопливым, но вполне разборчивым почерком.

«Майя сказала, что нечего тебе подштанниками людей пугать. Это папина одежда. Он был бы не против. Ты хороший. Покажешь еще, как надо резать нехороших людей?»

– Обязательно покажу, – пообещал я. – Держи блокнот и карандаш. Будем теперь переписываться.

Но пообщаться не удалось. Мадина пояснила, что ей надо помогать сестре, и убежала. Я проводил ее взглядом и принялся разбирать обновки.

В наследство достались еще один комплект белья, практически новый, пара рубашек из тонкой льняной ткани, жилетка с множеством карманов, штаны из плотного полотна и охотничья куртка из молескина со снимающейся фланелевой подкладкой. Еще – широкополая шляпа с накомарником и прочее сопутствующее: портянки, носовые платки и даже мужской дорожный несессер в полном комплекте, но почему-то без бритвы. Обновки завершили высокие сапоги из мягкой качественной юфти, как раз мне по размеру.

Судя по вещам, отец сестер был состоятельным человеком, потому что вся одежда оказалась пошита из дорогих материалов и явно на заказ. Вот только каким ветром его занесло с семьей на Сахалин, все еще оставалось неизвестным.

Узнав у Мадины, где здесь ближайший ручей, я поплелся туда наводить марафет. Но как только зашел в лес, огласил окрестности отборными матюгами и сразу напялил на башку накомарник. Заимка стояла на открытом месте, где постоянно гулял ветерок, ну а в лесу создавалось такое впечатление, что на меня пошел в атаку гнус едва ли не со всего Сахалина. Даже сеточка на морде помогала плохо; клятая мошка настырно лезла в каждую щелку и мигом обожрала все открытые части тела.

Помывка сразу оказалась под вопросом, но, к счастью, ручей протекал в расщелине, где тоже гуляли сильные сквозняки, и гнус туда не лез. Без укусов не обошлось, но помыться все-таки удалось. Пока мылся, внимательно осмотрел тело, почему-то как в первый раз, и остался вполне доволен собой. Выше среднего роста, пропорционально сложен, мускулатура развита неплохо, правда, худющий, как гончая. Но ничего непоправимого: были бы кости, а мясо нарастет. На бедре – шрам от проникающего ранения, как услужливо подсказала память – от пули хунхуза, получил в стычке на границе. Больше никаких старых отметин не было. А про новые все известно.

А еще каким-то странным образом мне показалось, что я когда-то уже вот точно так же удивленно рассматривал себя во время помывки в ручье. Но без четких подсказок, просто показалось – и все.

Закончив с водными процедурами, тщательно побрился японской бритвой, оказавшейся неожиданно удобной. Физиономия сразу сильно помолодела, несмотря на реальный возраст, выглядел я максимум на двадцать пять, возможно, из-за худой рожи. Волосы на голове сильно отросли, но резать я их не стал, просто зачесал назад.

Посмотрел в водное зеркальце и скривился от вида своей морды. Вылитый германец, белокурая бестия. Только «рогатой» каски не хватает. Никогда не думал, что собственная физиономия будет так удивлять. Хоть убей, но почему-то мне кажется, что раньше я был жгучим брюнетом. Но ничего не поделаешь, придется привыкать. Про «рогатую» каску даже не стал ломать голову, один черт ничего не вспомню.

После помывки сразу полегчало, назад в избушку уже топал бодрей. К этому времени народец почти рассосался, остались только айны: восемь человек во главе с вождем, а точнее, старостой утари, так называется поселок айнов.

Чуть позже выяснилось, что мое место в доме занято, – на топчане лежала молоденькая девушка-айнка, а рядом с ней на табуретке стояла корзина, в которой попискивал круглолицый крупный младенец.

– Тяжелые роды… – устало прокомментировала Майя. – Она останется здесь еще на неделю. А вас, Александр Христианович, извините, мы переселим в сенник. Топчан есть, удобно и свежо, отец любил ночевать там.

– Ради бога, мне будет удобно даже под открытым небом. Но… – Я сделал многозначительную паузу. – Я обнаружил один любопытный, хотя и неприятный момент. На карте японского офицера обозначено, что они шли именно сюда, к вам. Не знаете, чем вызван такой интерес?

Майя безразлично пожала плечами.

– Увы, не знаю, Александр Христианович. Ни отец, ни я никогда скрывали, что безвозмездно лечим местных жителей, чем частенько вызывали недовольство властей. Как раз они и выжили нас в глушь. Я не удивлюсь, если и японцы уже чем-то недовольны. Отчего-то люди, которые помогают аборигенам, вызывают у всех только крайнюю неприязнь.

– Это весьма прискорбно, – со слегка притворным возмущением отметил я. – Но в любом случае оставаться вам здесь больше нельзя. Может так случиться, что следующий японский отряд уже в пути.

– Исключено, – категорически отрезала Майя. – У Сами сильное кровотечение, дорога попросту убьет ее. Так что не раньше чем через неделю. Не переживайте, меня заранее предупредят. Я вам уже говорила.

Я попробовал настаивать, но она осталась непреклонна. Черт бы побрал женское упрямство! Видите ли, айнка может помереть, а то, что япошки припрутся сюда явно не просто поздороваться, ее абсолютно не волнует. Ну что тут скажешь! Мне самому уходить рано, да и сестер как-то не по-человечески бросать. Остается только надеяться, что туземцы действительно не прохлопают косоглазых.

Следующие три дня прошли мирно и спокойно. Айны никуда не ушли, так как роженица – а она оказалась внучкой старосты, – все еще оставалась очень слабой. Я потихоньку восстанавливался, даже начал гулять по лесу. Заодно пристрелял под себя одну из японских винтовок.

Отношение Майи ко мне ничуть не изменилось, она держалась все так же нейтрально-настороженно, а вот с Мадиной я крепко сдружился и даже немного научился ее языку жестов. Как раз от нее удалось узнать, каким образом сестры оказались на Сахалине. Оказывается, их отец приехал сюда к жене-каторжанке, а после ее смерти так здесь и остался. Впрочем, подробности все равно остались неизвестны – девочка не очень охотно общалась на эту тему, а я не настаивал.

А на исходе третьего дня, после того как Майя наконец сняла с моей раны швы, возле заимки появился взмыленный туземец и пояснил, что сюда идет крупный отряд японцев и они уже в нескольких часах пути от нас.

Как чувствовал, что прохлопают…

– Сколько их? – сгоряча гаркнул я на аборигена.

Тот испуганно дернулся и принялся растопыривать пальцы.

– Двадцать, еще один на лошади и проводник, но он гиляк, – перевела Майя. – Айны считают только двадцатками.

– Да хоть тридцатками! Почему так поздно предупредили?

Майя слегка смутилась.

– Гиляк провел японцев коротким путем, откуда не ожидали.

– Понятно. Собирайтесь.

– Но… – Она нахмурилась. – Сами еще…

– Если здесь появятся японцы, то умрут все, в том числе и Сами. Выбор небогатый. Сколько вам надо времени?

– Часа два. Мы уже начали собирать необходимое, но…

– Святые угодники… – Я хотел ругнуться, но сдержался.

Ну и что делать? На носу ночь, японцы остановятся ночевать, но и мы в темное время не можем отправляться в дорогу. Понятное дело, рано утром снимемся, но будем тащиться с черепашьей скоростью из-за больной, отчего преимущество во времени быстро растает и япошки нас догонят. Запутать следы тоже не получится, с косоглазыми проводник-гиляк, который читает тайгу, как я газету. Остается только…

Глава 4

– Остается только… – Я запнулся, отошел в сторону, присел на заросший мхом валун около конюшни и лишь тогда завершил фразу: – Атаковать первым…

Отчаянно захотелось залить в глотку чего-то крепкого, но ничего, кроме японского пойла, в наличии не имелось, поэтому пришлось поумерить желание – еще не хватало глотать эту вонючую дрянь.

Ладно, обойдусь, пока не найду арманьяка. Н-да… И откуда такие замашки? Ведь сроду не пивал, только слышал. Не иначе опять что-то из подсознания лезет. Ну и черт с ним, не о том голова болит.

Итак, как я уже говорил, выбор у меня невелик. Разумеется, бросать своих в беде, особенно женщин, – последнее дело. Но если отставить в сторону пафос и лирику, получается, что я сейчас привязан к сестрам, как младенец пуповиной – к матери. Деваться мне некуда; где искать партизан, я абсолютно не знаю, а отправляться в свободное плавание с минимумом снаряжения и незалеченной раной – это полный идиотизм. То есть только рядом с Майей и Мадиной у меня есть хоть какие-то шансы на выживание. А значит… значит, мне придется беречь их как зеницу ока.

А посему будем пытаться устроить косоглазым карачун. На первый взгляд, точно такое же самоубийство – переть одному на два десятка вооруженных солдат, но это только на первый взгляд.

Во-первых, хорошо устроенная засада может как-то уравнять шансы. Опыт стычек в тайге у меня вроде как есть, и даже неплохой. Хунхузы – отличные учителя, немало крови попортили как в прямом, так и в переносном смысле. А во-вторых, кроме меня есть еще и айны…

Я посмотрел на аборигенов. Все, кроме вождя, помогали собираться Майе и Мадине. Несколько человек увязывали вещи во вьюки и расторопно грузили их на двух лохматых низкорослых лошадок и на оленей. Еще двое быстро сооружали что-то вроде вьючных носилок, видимо, для роженицы.

А вождь, стоя перед сидевшим на корточках незадачливым дозорным, что-то гневно выговаривал ему вполголоса и периодически, через равные промежутки времени, лупил по башке короткой, но увесистой палкой.

«Н-да… – невесело подумал я. – Как-то не верится, что волосатики помогут мне со своими давними «друзьями». Они и сами до смерти боятся японцев, вон как шустрят. Впрочем, за спрос не бьют в нос. Попробую подойти к вопросу творчески, так сказать, с психологическим вывертом. Ну а нет, значит, нет, деваться все равно некуда…»

Встал и подошел к вождю. Тот сразу перестал лупцевать бедолагу и изобразил повышенное, почтительное внимание. Но я его проигнорировал и сунул японскую карту под нос дозорному.

– Где сейчас японцы и как они будут сюда идти? Какого черта таращишься? Где, спрашиваю?

До того так и не дошло, место и примерный маршрут указал сам староста.

– Понятно. А вы куда направляетесь? Господи милостивый, и ты туда же! Куда, спрашиваю, лохматое ты чудовище?

К счастью, сценка привлекла Майю, и она сама показала мне место на карте.

– Сначала – к реке Пиленга, здесь рядом, потом сплавимся по ней в Большую Тымь и пойдем дальше на север, к одному из ее притоков. Мы там раньше жили, к тому же рядом – одно из утари айнов. Японцам будет проблематично туда добраться.

– Хорошо… – Я сухо кивнул и показал незаточенной стороной карандаша место на карте. – Вот здесь будете ждать меня до завтрашнего вечера. Если не появлюсь, уходите дальше. Не переживайте, скорее всего, японцам к этому времени станет не до вас.

– Как это понимать, Александр Христианович? – Майя нахмурилась. – Вы куда собрались? И главное – зачем?

– Останусь здесь, – спокойно ответил я. – Попробую задержать японцев.

– Но зачем? – вспыхнула Майя. – Это глупость! У нас есть время уйти.

– Нет у вас времени, – жестко оборвал я. – Бросите женщину с младенцем – уйдете, с ней – нет.

– Догонят – будем отбиваться, – попробовала возразить Майя.

– Тогда будет уже поздно. Подумайте о сестре, ей рановато подставляться под пули.

– Но… – попробовала возразить Майя.

– Разговор окончен, – резко оборвал я ее. – Живее, собирайтесь.

Все это время айн внимательно нас слушал, переводя взгляд с Майи на меня и обратно, а потом вполголоса что-то спросил у девушки. Она бросила ему в ответ короткую фразу, после чего развернулась и пошла к дому.

– Вот так-то, волосатик. – Я хлопнул старосту по плечу, как можно паскудней улыбнулся ему и направился к сеннику, где сложил свое снаряжение.

Думал, что айн побежит за мной с горячим предложением вписаться против косоглазых, на это и был расчет, но… он остался на месте.

Ну что тут скажешь. Паршивый из меня психолог. Не получилось, ну и не надо. Эх, мне бы сейчас хоть десятка два арбалетчиков или лучников. Ни один косоглазый не ушел бы!

Абсурдность желания заставила вслух ответить себе самому:

– Совсем сбрендил! Ты еще татаро-монголов или конных рыцарей с копьями закажи, идиот.

После чего, еще раз чертыхнувшись, принялся обдумывать план. На ночь глядя идти япошкам навстречу – полный идиотизм: заплутаю, как пить дать, или проскочу мимо. Остается только принять их здесь, а потом, на отходе, отстреливать по одному. В Заамурье подобным образом один из матерых хунхузов почти весь разъезд стражников повалил. И ушел бы с концами, если бы не попал под случайную пулю. Ладно, посмотрим.

Пока думал, чтобы не терять время и занять себя, взял одну из солдатских японских портупей и принялся вкладывать обоймы в подсумки. Впереди – два по тридцать патронов, сзади один, но больше размером, в нем три отделения по двадцать. Но в него я положил всего четыре обоймы. Сотни выстрелов должно с головой хватить. Больше тяжеловато будет таскать на себе, еще эти надо успеть отстрелять. А если что, в дело пойдут револьвер и шашка. Так сказать, для последнего и решительного. Ну а как по-другому? На том и стоим. Тьфу ты, как пафосно. Ну да ладно, пафосно – это не стыдно. Совсем паршиво, когда перед самим собой стыдно. Это вообще последнее дело.

Неожиданно позади послышались тихие шаги. Я обернулся и увидел Майю, она уже стояла в дверях сенника.

– Вы не измените свое решение, Александр Христианович? – тихо поинтересовалась она.

– Рад бы, да не могу. – Я виновато улыбнулся. – Но вы не переживайте, я знаю, что делаю. Все получится.

– Точно так же улыбался мой отец, – вдруг призналась Майя. – Вы очень похожи на него. Не внешне, только улыбкой и глазами, а еще – своим вежливым упрямством. – Она замолчала, словно решаясь на что-то, а затем мягко сказала: – Пожалуйста, идемте со мной, у меня есть кое-что для вас…

Я молча встал и пошел за ней.

Майя привела меня в каморку, в которой ночевала с Мадиной. В маленькой, по-спартански обставленной комнатушке стояли две самодельные кровати, аккуратно застеленные потертыми шерстяными одеялами. Над правой на гвоздиках, вбитых в стену, висели винтовка «Монтекристо» и небольшой лук с колчаном, а рядом с тощей подушкой лежал плюшевый одноглазый медведь. Над левой – Майин винчестер и изящный бюксфлинт явно штучной работы.

А вот по центру было устроено что-то вроде импровизированного алтаря. На полке лежали разные предметы обихода и всякие безделушки, стояла ваза со свежими цветами. А над ней висела черно-белая фотография в рамке, на которой были запечатлены мужчина и женщина. Широкоплечий бородач в длиннополом сюртуке сидел на венском стуле, а удивительно похожая на Майю молодая величавая красавица в кавказском национальном женском наряде стояла рядом, положив руку на плечо мужчине.

– Это отец с мамой… – тихо прокомментировала Майя.

– Мама…

– Отец русский, а мама осетинка, – упредила она вопрос.

– Редкий союз… – непонятно зачем я хотел добавить: «В это время», – но удержался.

Майя кивнула:

– Редкий, да. Отец почти насильно увез маму в Санкт-Петербург, чем спас ей жизнь. К тому времени весь ее род истребили из-за кровной вражды, маму тоже ничего хорошего не ждало. В Петербурге они поженились, появилась я, а потом… – Майя запнулась. – А потом мама случайно встретила одного из своих кровников и, не задумываясь, убила прямо на улице – она всегда носила с собой оружие. Был суд, отец нанял самых лучших адвокатов, но ничего не помогло – убитый был князем и находился в прекрасных отношениях с царской семьей. Маме дали пятнадцать лет каторги и этапировали на Сахалин. Отец забрал меня и приехал сюда, так как, по закону, маму должны были выпустить на вольное поселение по приезде родственников. Все так и случилось, затем уже здесь родилась Мадина. Но мама к тому времени была больна чахоткой и вскоре умерла. Папа пережил ее всего на два года – и мы остались одни. Но выжили: я была уже взрослая, к тому же отец лечил туземцев, и они стали опекать нас. Вот и вся история…

– Сочувствую вам, – с трудом выдавил я из себя.

История сестер неожиданно сильно тронула меня. Теперь понятно, почему из старшей даже улыбки не выжмешь. Черт… представляю, как они натерпелись.

– Благодарю вас, Александр Христианович, – через небольшую паузу ответила Майя. – Но мы здесь не для изъявления сочувствия.

Она сняла с шеи ключ и открыла крышку большого, окованного металлическими полосами сундука, стоявшего рядом с алтарем.

– Папа очень любил оружие. – Голос Майи снова дрогнул. – При этом был заядлым путешественником и охотником. Мы решили…

Я вдруг обнаружил, что в каморке появилась Мадина.

– Мы решили… – повторила она, – что все это теперь может пригодиться вам.

– Но… – Я попробовал возразить. Честно говоря, такой подарок, особенно в условиях Сахалина, был по-настоящему царским.

– Папа согласился бы с нами, – безапелляционно отрезала Майя. – У нас остается много всего, отец обеспечил нас всем необходимым, а эти вещи теперь ваши.

Мадина закивала, соглашаясь с сестрой, и, обращаясь ко мне, приложила руку к сердцу.

– Благодарю вас…

– Не стоит благодарностей, Александр Христианович. Вы разбирайтесь, а нам надо собираться. Патроны – в отдельном ящике, вот здесь. – Майя взяла за руку Мадину и вышла из комнаты.

Я немного постоял, попробовал вытащить сундук из комнаты, не смог – он оказался очень тяжелым, – и вышел позвать на помощь кого-нибудь из айнов.

И неожиданно наткнулся на очень живописную сценку. Староста с гневной рожей что-то выговаривал своим соплеменникам, а они таращились по сторонам и, похоже, даже не собирались внимать своему вождю. Как только я вышел из избы, они разом потеряли его из виду и дружно шагнули ко мне. Вождь обреченно покачал головой, зачем-то сильно дернул себя за бородищу и тоже подошел.

Из последующего объяснения я понял, что… вся эта косматая братия собралась воевать со мной против японцев. Н-да… Получается, не зря я устраивал психологические этюды. Ну что же, отказываться не собираюсь.

Като, так звали старосту, потеряв надежду удержать соплеменников, стал апеллировать к тому, что хоть кто-то должен будет сопровождать караван. Произошло бурное обсуждение, никто не хотел оставаться, но потом присоединилась Майя, и айны живо присмирели. По итогу я отобрал пять человек: мужа роженицы, ее трех братьев и дядю, а также того самого дозорного, который прохлопал косоглазых. Затем выстроил бородачей по ранжиру и произвел смотр личного состава.

Все они были вооружены; кроме длинных ножей за поясом у каждого имелась в наличии винтовка, правда, потрясающе архаичной конструкции. У двоих – капсульные фузеи, у третьего – древняя однозарядка Снайдера, у четвертого – японский карамультук системы Мурата. И лишь побитый караульный щеголял новенькой берданкой.

Я вздохнул и вручил каждому по «Арисаке» и патронташу с патронами. Айны едва не ошалели от такой щедрости. Староста тут же вытребовал винтарь и себе, впрочем, я не обделил ни его, ни остальных. Впереди, если жив останусь, просветительская работа среди всего племени на почве вербовки на борьбу с японскими оккупантами, так что не жалко, все на пользу пойдет.

А вот с подробным инструктажем не задалось, личный состав понимал русский язык только с пятого на десятое.

– Тьфу ты… – сплюнул я, совсем отчаявшись. – Ладно, здесь еще Майя может помочь, а в поле? Как с вами общаться, лохматики? Чего ты на меня пялишься, как баран на новые ворота? Парле ву франсе? Ду ю спик инглиш?

А вот тут уж вовсе неожиданно для меня Тайто, тот самый караульный, обнаружил приличное знание английского языка. Едва понятного, жутко корявого, но вполне достаточного для общения.

– Откуда? – задал я резонный вопрос.

В ответ выяснилось, что несколько раз в год на остров приходят американцы для контрабандной торговли с айнами и прочими туземцами, а Тайто подвизается толмачом.

Дело сразу пошло на лад. Объяснив, как заряжать и разряжать японские винтовки, я провел обзорный инструктаж, после чего пока распустил личный состав, так как смеркалось и для рекогносцировки на местности уже было поздно.

Но предварительно заставил оттащить сундук с подарками на сеновал. А когда раскрыл его и взглянул на содержимое, чуть не задохнулся от восхищения – в моих условиях это было настоящее сокровище.

Первым на свет появился новенький винчестер модели тысяча восемьсот девяносто пятого года, с вертикальным магазином в казеннике. Карабин военного образца, то есть с антабками для ремня, приливом под штык, удлиненным цевьем почти под обрез ствола и обойменным заряжанием. Но под американский армейский патрон 30–40 Krag, а не под отечественный трехлинейный, как мне почему-то сначала показалось. Оксидированное железо, великолепный красный орех, тщательное исполнение, прикладистый и легкий, но, повертев в руках и повздыхав, я его отложил. «Арисаку» я пристрелял, а этого красавца – уже поздно, да и негде. К тому же винчестер – в варианте карабина, а значит, будет бухать громко, опять же, я мало знаком с рычажными системами.

Следом вытащил «дробометъ с подвижнымъ цевьемъ» – именно так именовали это оружие в рекламных проспектах оружейных магазинов в России, – дробовик тоже американского производства. Но и его убрал. Неплохое оружие для охоты, но не для предстоящей стычки.

Курковый комбинированный бюксфлинт работы известного австрийского мастера Якоба Бартельса тоже вернул назад. Великолепное оружие, но в моем случае магазинка рулит.

А вот маузер с кобурой-прикладом сразу забрал себе. Российским офицерам разрешалось приобретать служебное оружие, и я точно такой же купил в свое время, потратив на него почти всю премию за перехват партии контрабандного китайского шелка. Так что хорошо знаком с моделью и даже успел попробовать в деле. К черту японский револьверишко – маузер против него смотрится как броненосец против рыбацкой лодки.

И что интересно, пока возился с огнестрельным оружием, никаких прорывов из подсознания не происходило – я пользовался своей памятью, то есть бывшего штабс-ротмистра Любича, но как только дело дошло до холодного, живо поперли откровения.

– Да ну… – ахнул я, достав из сундука очередной предмет.

И этим предметом оказался… томагавк. Сначала я определил его только как странноватый топорик, но скрытая память живо подсказала настоящее название.

Склоненное вниз лезвие с выдвинутым вперед верхним углом, граненый шип на обухе, как у клевца, обтянутая кожей рукоятка из гикори и даже всякие индейские примочки – перышки, бусинки и бляшки. Даже не представляю, где отец девочек взял его, но мне он сразу пришелся по душе. С шашкой по лесу не потаскаешься, особенно скрытно, а томагавк – в самый раз.

– К тому же… – Я улыбнулся. – Что-то мне подсказывает, что я умею им пользоваться не хуже, чем шашкой.

В сундуке нашлось много всего полезного, но я выбрал себе еще только охотничий нож с роговой рукояткой, после чего решительно закрыл крышку. Пока хватит – будет время, еще посмотрю. Сам сундук с помощью айнов закопал в землю и притрусил место сеном. Вернусь – заберу, а нет – пусть лежит.

Вечером с сестрами почти не общался, лег рано и встал еще затемно. Чмокнул Мадину в лоб, улыбнулся Майе, кратко проинструктировал свой маленький отряд, после чего мы направились на запад.

Глава 5

Айны скользили по лесу как тени, я не отставал, но их на фоне выглядел жутким увальнем, даже несмотря на весь свой таежный опыт. Впрочем, справлялся. К счастью, удобное место для встречи япошек подвернулось почти сразу же: широкий каменистый распадок, по дну которого тек мелкий ручей. Тайто клялся всеми медведями Сахалина, что косоглазые будут проходить именно здесь.

Еще час ушел на рекогносцировку, во время которой сложился план действий. В себе я был полностью уверен и абсолютно не волновался. В своем косматом воинстве тоже не сомневался – айны сохраняли полную невозмутимость. По крайне мере, внешне никакого страха в них не просматривалось.

Но на всякий случай все-таки решил слегка подбодрить бородачей. Рассадил перед собой и презрительно процедил:

– Вы пока никто! Слюнявые щенята! Предки рыдают, глядя на вас. Вы их опозорили своей слабостью…

Тайто оперативно переводил, и с каждым его словом на бородатых мордах все больше проступала искренняя детская обида.

«Ай-ай, какие неженки. Вы еще поплачьте…» – хмыкнул я про себя и продолжил нагнетать:

– Все уже забыли о тех временах, когда айны были великим народом и гоняли пинками косоглазых обезьян. Но я дам вам шанс искупить свою вину. Вы станете великими воинами, у вас будет все: красивые и покорные женщины, богатство и море огненной воды… – Тут я понял, что с «огненной водой» слегка переборщил, но останавливаться не собирался. – Враги будут дрожать, а предки станут улыбаться вам. Идите и убейте косоглазых тварей, вырежьте им сердца, вырвите потроха и сожрите печень! Пролейте море крови! Вы вернете народу айнов славу!!!

К концу речи бородачи едва сдерживали себя. Мирное и слегка флегматичное выражение на добродушных рожах сменилось кровожадной гримасой, а в глазах запылал свирепый огонь.

– Вот так – гораздо лучше, – буркнул я, закончив «проповедь». – Ничего, только злее будете.

Еще раз объяснив диспозицию, сам развел личный состав по местам, а потом выбрал позицию и себе. Ну что… теперь главное, чтобы косоглазые не отправились другим маршрутом, а дальше… дальше посмотрим.

Рассчитывал, что японцы появятся не раньше чем через пару часов, но только залег, как в зарослях папоротника показались фуражки с красными околышами. Впереди топал плюгавый мужичок в кухлянке, позади него, растянувшись на пару десятков метров, колонной по одному шли солдаты. Офицер на небольшой косматой лошадке ехал сбоку строя.

Мушка винтовки прогулялась по солдатам и устроилась у офицера на груди. Но, немного поразмыслив, я прицелился в проводника. До офицера дело еще дойдет. Палец выбрал свободный ход спускового крючка… Приклад легонько толкнул плечо. Стеганул хлесткий негромкий выстрел. Из головы гиляка выплеснулись темные ошметки, а солдат за ним ухватился обеими руками за солнечное сплетение и стал медленно оседать на землю.

Не успел я передернуть затвор, как с правой стороны распадка, из густого подлеска бабахнул жиденький нестройный залп. Честно говоря, меня слегка беспокоила меткость айнов. Нет, из своих фузей, скорее всего, косматые палят на загляденье, так сказать – белку в глаз бьют, но стрелять из незнакомого оружия – это совершенно иное. Но, как очень скоро выяснилось, сомневался зря – умерло ровно шесть японских солдат.

На удивление, японцы быстро пришли в себя – мигом залегли и начали отвечать, безошибочно определив, с какой стороны стреляют. Меня проигнорировали, впрочем, я специально сосредоточил айнов в одном месте, с фланга, и приказал стрелять залпами, чтобы они как раз отвлекли на себя непрошеных гостей. Сам же занял позицию в стороне, во фронт к японцам.

Второй залп бородачей был менее результативным; наглухо завалили всего двух косоглазых, а третий рухнул в траву и, быстро суча ногами, пополз в сторону, за камень. Но и это не вызвало паники.

Прозвучала команда, японцы перебежками начали наступать на позиции айнов. Бодро и в неплохом темпе, видимо, солдаты попались хорошо вымуштрованные или с боевым опытом. Да и командир отряда не терялся, отдавал приказы уверенно и грамотно.

– Хватит, откомандовался… – Я злорадно ухмыльнулся и вышиб браво гарцующего офицерика из седла, а вторым выстрелом всадил пулю в спину раненому, спрятавшемуся за большим валуном.

Стрелял на автомате, почти не целился, руки сами делали свое дело. Четко, хладнокровно и расчетливо. Сначала даже удивился такому мастерству, но потом вспомнил, что штабс-ротмистр Любич, то есть я, по-настоящему умел и любил только одно – стрелять.

Прицельно добить магазин не удалось – японцы скрылись в подлеске, и с моей позиции их уже не было видно.

Впрочем, первоначальный замысел как раз учитывал подобный поворот. Айны, сделав пару залпов, должны были рассредоточиться и решительно отступить, выманивая на себя япошек и тем самым позволяя мне зайти непрошеным гостям в тыл.

– Ну что же, штабс-ротмистр, пора поработать… – Я отложил «Арисаку» и взялся за маузер, передернул затвор, перекинул пистолет на ремне через плечо, потом вытащил из-за пояса томагавк.

Как только ладонь взялась за обтянутую кожей рукоять, нахлынула горячая волна. По телу пробежал электрический разряд, в висках застучала кровь, а сердце забухало в предвкушении… В предвкушении крови.

Разом слетел налет цивилизованности, осталось только дикое и яростное желание убивать. И это состояние мне очень понравилось, я словно стал самим собой. Не штабс-ротмистром Любичем Александром Христиановичем, а гораздо более древним, свирепым и жестоким существом. Для которого единственная цель в жизни – это убивать своих врагов и властвовать.

– Кровь Господня!.. – Свирепый рык вырвался из груди сам собой, я быстро спустился по каменистой осыпи и побежал по широкой дуге, заходя японцам в тыл.

Наконец в зарослях лимонника показались обтянутые полинявшими гимнастерками спины. Двое солдат, почти не целясь, на ходу посылали пулю за пулей куда-то вперед себя.

Я взял правее, замедлился, а потом вместе с очередными выстрелами рывком метнулся вперед. Резкий мах! Клинок томагавка с влажным хрустом перечеркивает бритый затылок.

Второй солдат начал разворачиваться, но я на ходу сбил его плечом на землю и скупым расчетливым ударом всадил топор в голову. Череп лопнул, как яйцо, японец дернулся всем телом и забился в мелких частых конвульсиях.

Я сразу же откатился в сторону, выждал мгновение, вскочил и понесся на звуки стрельбы. Продрался сквозь кусты, выскочил на полянку, и тут же, чуть ли не в лицо, навстречу бабахнули выстрелы. Каким-то чудом успел нырнуть за ствол кривой лиственницы, сразу же выскочил из-за нее и в прыжке рубанул по лицу солдата, лихорадочно пытающегося вставить обойму в магазин своей винтовки.

Резкая смена направления, еще раз, рывок, томагавк сбивает винтовку с прицела и обратным движением с хрустом впивается в ключицу второму японцу.

Рядом с виском противно взвизгнула пуля. Я рыбкой нырнул в траву, на корточках рванул за замшелый валун, взялся уже за маузер, на мгновение выглянул и влепил пулю в грудь неожиданно высокому для японца сутулому солдату, ожесточенно дергающему ручку затвора. Из кустов высунулся еще один японец, но только я перевел на него прицел, как в стороне треснул выстрел, и он опять завалился в заросли.

Больше никто не стрелял. Наступила мертвая тишина. Я растерянно повертел головой по сторонам.

– Да что за черт… – попытался в уме подсчитать количество убитых, но тут в паре десятков метров от меня из-за обломка скалы показалась башка Тайто.

– Все, она закончилась. – Айн радостно ощерился. – Всех убили. Она сюда ходить, мы стрелять.

Но с его последним словом из-за дерева позади айна выступил еще один японец и вскинул винтовку. Тайто его не видел и продолжал ухмыляться.

Я не успел ничего осознать, все получилось само собой. Томагавк со свистом вспорол воздух, пролетел мимо уха айна и с глухим, чавкающим звуком врезался лезвием в лоб солдата, сбив его на землю.

– Э-э-э, моя считать, вроде все умер. – Тайто недоуменно оглянулся на труп, а потом растерянно посмотрел на свои пальцы.

– Сюда иди. – Я дождался, пока айн подойдет, а потом отвесил ему хорошую оплеуху.

Удар вышел на славу, бородач кулем рухнул на землю.

– А ну встал! Живо собрать остальных. Прочешите лес, японцев стащите в кучу. Оружие и патроны собрать. Выстави караульных. Караульные – это такие люди, которые смотрят, чтобы не подобрались враги. Ты – паршивый караульный. Найди лучше. Выполнять…

А сам обессиленно сел, буквально упал и привалился спиной к валуну. Резкое окончание боя принесло дикое разочарование и сильную слабость. Голову пронзила свирепая боль, все вокруг заволок кровавый туман.

Пока приходил в себя, айны уже собрали трупы японцев, их винтовки и ранцы в кучу. Двое солдат еще стонали, офицер тоже оставался живым.

Мои бойцы сидели кружком, оживленно переговаривались, хихикали и передавали что-то из рук в руки.

– Три… восемь… двадцать… и еще два… все… – Я вслух пересчитал тела, потом оперся локтем о камень и попробовал подняться.

Ноги дрожали, рана наливалась тупой дергающейся болью. Каждое движение давалось с трудом. Встать удалось только диким усилием воли.

Постоял немного, а потом подошел к туземцам.

– Что тут у вас?

Как очень скоро выяснилось, айны разглядывали порнографические карточки.

– Красивая бабы, – прокомментировал Тайто, сочувственно качая головой. – Но совсем дурной: наверное, змея заполз в ухо и забрал весь ум. Как можно давать себя на бумагу рисовать?

Я сочувствия не разделил и коротко приказал:

– Становись…

Личный состав быстро выстроился в неровную шеренгу. Тайто бодрыми выкриками подровнял товарищей и тоже занял свое место, браво выставив косматую бородищу вперед и преданно уставившись на меня.

«Начинаешь понимать службу, солдат», – довольно ухмыльнулся я и медленно обвел взглядом строй.

– Раненые есть?

Один из айнов, муж Сами, гордо продемонстрировал дырку в рукаве своей куртки. Остальные завистливо на него покосились, видимо сильно жалея, что не удостоились даже такого боевого отличия.

«Ну чисто дети… – со странной завистью подумал я. – Ничего, теперь быстро повзрослеете…»

Молча обвел взглядом личный состав и презрительно процедил:

– Вы как были, так остались сопливыми щенками…

Айны напряглись.

Я сделал долгую паузу и резко гаркнул:

– Хотя уже умеете показывать зубы и рычать! Для того чтобы вы стали настоящими воинами, придется пролить еще много крови. Но ваши предки уже улыбаются, глядя на вас…

Заросшие лица разом расцвели от счастья. Айны довольно лыбились и нетерпеливо поглядывали на оружие и ранцы японских солдат. Я не стал затягивать с трофеями, приказал быстро освободить трупы от всего полезного, а сам решил заняться допросом.

Раненые солдаты уже затихли, скорее всего, истекли кровью, но офицер все еще оставался в сознании. Он натужно, со свистом дышал, страдальчески кривил рот и быстро поводил по сторонам узкими глазами.

– Меня понимаешь? – поинтересовался я, присев перед ним на корточки.

– Да, понимаю, – на неожиданно правильном русском языке ответил лейтенант.

– Где выучил наш язык?

– Два года работал парикмахером во Владивостоке…

– Понятно. Куда шли?

– Ваш генерал уже сдался… – неприязненно процедил японец. – Война на Карафуто закончилась. Вас накажут свои же.

– Жить хочешь?

– Я уже мертвый, а мертвым все равно.

– Сейчас оживешь. – Я достал нож и попробовал пальцем острие.

– Хорошо, хорошо, я скажу… – зачастил лейтенант, настороженно следя за клинком. – Меня послали за русской женщиной, которая лечит туземцев. Майор Камура хотел просто встретиться с ней и предложить лечить наших солдат. Все, что происходит на Карафуто, должно происходить только с разрешения японской власти. Айнов и гиляков нет смысла лечить, это человеческий мусор. Им только предстоит стать людьми…

В мозгах плеснулась ярость. Почти не владея собой, я коротко ткнул офицера кончиком ножа в глаз.

– Сахалин, тварь, а не Карафуто…

Из глазницы брызнула розовая слизь, офицер тоненько завизжал и засучил ногами.

– Повтори.

– Сахари-и-ин.

– Не понял. Еще раз, энергичней, от груди! Громче, по-русски, ты же умеешь!

– Са-а-аха-лин!!!

– Молодец, поехали дальше.

Экспресс-допрос продлился недолго. Полностью деморализованный японец, по щенячьи скуля, охотно выложил все, что знал.

Как и предыдущая группа, отряд вышел из Тымова, где японским гарнизоном командовал некий майор Камура. Для чего Майя понадобилась майору, узнать точно не удалось, но в его добрые намерения я совершенно не верил. А еще лейтенант сообщил, что все русские отряды в окрестностях уже сдались, и это не улучшило настроения.

Пока возился с пленным, айны закончили со сбором трофеев. Один из них, неуверенно вертя свой нож в руках, что-то спросил и показал на труп. Остальные настороженно на меня уставились.

– Она спрашивает, печень жрать обязательно? – перевел Тайто.

– Печень? – сначала я не понял, при чем здесь печень и зачем ее жрать, но потом вспомнил свою речь перед началом боя и слегка смутился. – Как хотите, по желанию…

Бойцы облегченно вздохнули, видимо, становиться каннибалами им не очень хотелось.

– А теперь скажите, что вы делаете с ворами?

Бородачи растерянно переглянулись.

– С людьми, которые тайком забирают ваши вещи, – уточнил я.

– Э-э-э, отец, у нас не красть никто… – с виноватой улыбкой пояснил Тайто. – Зачем украдать у своих? Айна – самый честный.

– Черт… – Я с досады чертыхнулся. – А если на вашей земле начнет охотиться чужой… ну, гиляк, к примеру…

Бойцы оживленно закивали, а переводчик прокомментировал:

– Да-да, гиляка такой вора, лезет, ворует…

– Так что вы с такими делаете?

– Открывать пузо и вешать за нога на ветке, чтобы висел, а другой видел, что так делать нельзя! – Айн кровожадно ощерился и ткнул пальцем в дерево.

Я облегченно выдохнул.

– Есть на чем вешать?

Тайто показал намотанную на пояс грубую веревку из размочаленного лыка.

– Всегда есть.

– Хорошо. – Я пальцем указал на трупы. – Вперед. Всех развесить.

– Зачем, отец? – озадачился бородач. – Тогда япона знать, что айна их убивать. Оставить так, зверь кушать, никто не найдет.

– Это ваша земля, а японцы пришли сюда как воры! – выйдя из себя, заорал я на бородача. – Пусть знают, что в лесу их ждет только смерть. Пусть дрожат и боятся каждой тени! Вашу доброту они принимают за слабость. Выполнять!!! Иначе заставлю жрать потроха косоглазых.

Возражений не последовало, айны расторопно приступили к выполнению приказа. Скоро все деревья вокруг нас стали похожи на жуткие виселицы, на которых вниз головой качались мертвые тела с выпущенными кишками.

Офицерика… а офицерика повесили последним. В его ранце я обнаружил мешочек с женскими украшениями, на которых виднелись следы засохшей крови. То есть их либо снимали с уже мертвых, либо… либо срезали с живых.

Так что повис он далеко не сразу. И еще до того, как стал трупом.

– Уже мертвый, говоришь? – Я приподнял обухом томагавка безвольно опустившуюся голову.

– У-у-у, и-и-и… – надрывно завыл японец, хлопая веками на пустых глазницах и пуская кровавые пузыри распухшими, потрескавшимися губами.

– Живой, что ли? Ну тогда живи… – Я кивнул айнам.

Офицера потащили за ногу к дереву, а я неожиданно почувствовал на спине взгляд и резко развернулся, вскидывая маузер. Но тут же опустил оружие, разглядев в огромных лопухах лошадиную морду.

– Сдаваться пришла? Ну иди сюда…

Лошадка фыркнула, медленно ступая мохнатыми ногами, подошла ко мне и доверчиво положила голову на плечо.

– Хорошая, хорошая. – Я ласково потрепал ее по крупу. – Бедолага, натерпелась, видать. Ну ничего, не бойся, не обижу…

По своему виду кобылка не была строевой, видимо, японцы реквизировали животину у какого-то местного жителя. Невысокая, но крепкая, мохнатая, как медведь, она сразу пришлась мне по душе. Слегка подумав, назвал ее Бабочкой. Почему так? Мне показалось, что когда-то у меня уже была кобыла, которую звали Папильоной, что по-французски и означает «бабочка». Но, как ни старался, ничего похожего в памяти штабс-ротмистра не нашел. Опять – вывихи подсознания? Черт, так и рехнуться недолго.

Назад возвращался верхом. До предела нагруженные добычей, но абсолютно счастливые, айны топали следом.

Я же не блистал настроением, но грустным точно не был. Начало положено. И путь я выбрал совершенно правильный. К чему он приведет – бог весть. Но останавливаться я не собираюсь. Карафуто, говорите? Шиш вам на воротник, а не Карафуто. Сахалином был – Сахалином и останется. По крайней мере, пока я жив.

Добравшись до заимки, забрал содержимое сундука, частью нагрузив личный состав, а частью – навьючив лошадку. Бабочка сердито зафыркала, но дополнительный груз потащила без особых усилий.

К вечеру мы уже были у Пиленги. Первой к нам выскочила Мадина, с разбега прыгнула мне на руки и крепко прижалась к груди. Послышались сдавленные рыдания.

– Ну что ты, не надо… – Я взлохматил ей волосы и повернулся к кобылке, которую вел на поводу. – Знакомься, это Бабочка. Бабочка, это Мадина.

Кобыла фыркнула и немедленно ткнулась сухими шершавыми губами в щеку девочки. Мадина последний раз всхлипнула и весело рассмеялась. А я краем глаза заметил Майю.

Она смотрела на нас и счастливо улыбалась. Впервые за все время нашего знакомства. Но, поймав мой взгляд, тут же согнала улыбку с лица.

Н-да…

Глава 6

– Однажды к людям приехать повозка. Ей править очень черный-черный человек… – Тайто сделал страшные глаза. – А в самой повозка стоять клетка с белый-белый, пушистый медвежонка. Медвежонка горько плакать, а черный человек весело смеяться…

Айн отхлебнул из фляги саке, громко икнул и продолжил:

– Людь стала спрашивай: что надо делать, чтобы ты отпустить медвежонка, а черный человек продолжал смеяться и говорить: надо, чтобы кто-нибудь отдал свой глаза. Конечно, никто не хотел отдавать свой глаза, и только одна девочка, ее звали Айна, согласиться. Черный человек опять страшно смеялся и исчез, а девочка сразу стал слепым. Совсем слепым. Айна из страха заплакать, людь стала жалеть ее, но никто не знать, как ей помогать, а потом все ушли и бросили девочка. Остался только пушистый белый медвежонка. Он дал Айне веревочку и стал водить ее по лесы и горы. А потом все смотреть, что они уже на небе. А в тех местах, где ходить медвежонка и девочка, стали жить добрые и сильные люди, которых звали айны. Так появился мой народ. Красиво, отец, правда?

Тайто опять приложился к фляге и с ожиданием уставился на меня.

– Красиво, – согласился я. – Очень даже…

Наутро после нашего возвращения мы снялись с лагеря и отправились по Пиленге в путь. Я ожидал, что придется плыть на корытцах типа каких-нибудь пирог из бересты или каяков, обтянутых скоблеными звериными шкурами, но айны оказались неожиданно умелыми корабелами. Плавсредства представляли собой вполне добротные лодки-плоскодонки размером с немалый баркас, причем сшитые из досок. И даже под парусом, правда, совсем уж примитивным, из двух жердей, между которыми было натянуто домотканое полотно из растительных волокон. Впрочем, паруса еще ни разу не поднимали, так как шли вниз по течению. Айны неплохо справлялись короткими широкими веслами.

Места хватило для всех: и для нас, и для груза. А лошадок с оленями один из айнов повел по суше коротким путем к месту слияния Пиленги с Большой Тымью. Обещал, что доберется раньше нас.

Всю дорогу Тайто держался рядом со мной, не отходил ни на шаг: травил байки и донимал расспросами. Сначала это раздражало, но со временем парень пришелся мне по душе, поэтому я не стал гнать его. Такой крепкий живчик, веселый, добродушный и простой, тороватый и расторопный, правда, не в меру разговорчивый. Впрочем, его болтливость тоже оказалась полезной, так как меня искренне интересовало все, что касалось племени айнов. А еще парень мне кого-то напоминал своей искренностью и нехитрым лукавством, вот только кого, так и не вспомнилось.

Я зачерпнул ладонью воды из реки и напился, а потом провел взглядом по берегу. Густой частокол чахлых елей, на скрюченных ветвях висят пласты мха, все серое, блеклое, даже несмотря на летнюю пору. Да уж, местные пейзажи явно нельзя назвать приветливыми – мрачно до жути. Хотя мне уже стало нравиться, эдакий вариант сказочных дебрей: страшных, но донельзя живописных. Опять же гнус на воде почти не донимает, так что путешествие получается вполне комфортным.

На дне лодки вдруг забился громадный кижуч – как раз пошел нерест, – и айны прямо на ходу, для пропитания в дороге, набили острогами рыбы, которую лопали сырой, поливая каким-то мерзко смердевшим соусом из бамбуковых бутылочек. Я соус не рискнул пробовать, но рыбку трескал за милую душу, только слегка присыпал солью. Отличная еда, правда, очень хочется чего-то поосновательней, к примеру, фаршированного перепелами оленьего окорока, или пулярок в трюфелях, или…

Н-да… опять плющить начало. Вот откуда оно берется, если я тех трюфелей сроду не едал? Ну да ладно.

Но больше всего не хватает хорошей выпивки. Ладно с тем арманьяком, прицепился же, прости господи, так тут даже обычного коньяка днем с огнем не найдешь. Одно саке.

– Отец, вот говорить мне… – Тайто опять приспичило поболтать. – Ты ведь убивать япона, потому что они твой враг?

– Да, враги… – честно ответил я. – А хорошие враги – это мертвые враги. Не убьешь их – они заберут землю, твою жену, твой дом, а потом убьют тебя. По-другому не бывает, всегда так.

– Так, так… – одобрительно покивал айн. – Но к нам приходил один ваша… в такой длинный черный платья и с длинный борода, как у нас, только совсем жидкий… – Тайто ухмыльнулся. – И говорил: если кто-то ударить тебя по щеке, надо подставить вторую. Тоже руса, как ты. Говорил, что так написано в очень умный главный книга. Почему ты так не делаешь?

Я невольно задумался. Уел, бородач паршивый. Нашел знатока. Ну и что ответить? Говорить, что тот священник порол чепуху, нельзя, айны относятся к русским очень доброжелательно, считают одним народом с собой. Даже несмотря на то, что местные власти повадились драть с них ясак, вопреки запрету чуть ли не с екатерининских времен.

– В главной книге много всего написано… – после недолгого раздумья ответил я. – Там есть еще такие слова: «Око за око, зуб за зуб». Так что каждый выбирает сам, как жить.

– Отец, ты выбрал правильно! – умудренно и важно кивнул Тайто. – Глаза выбивать за глаза, зубы за зубы. Я тоже выбирать, как ты. Я теперь все буду делать, как ты!

– Почему ты называешь меня отцом?

– А кто ты? – искренне удивился айн. – Сильный, умный, учишь нас, защищаешь нас – конечно, отец.

Из зарослей папоротника на берегу вдруг высунулась лобастая медвежья башка. Тайто немедленно вскочил и почтительно поклонился косолапому. Точно так же поступили остальные айны.

«Странный народец, – подумал я. – Хотя… почему странный? Они поклоняются медведю, живому существу, понятному и осязаемому, а мы – вообще непонятно кому…»

Некоторое время все молчали, а потом молчание нарушила Майя – она сидела вместе с Мадиной напротив меня, по центру лодки. Сестра дремала у нее на плече, а сама Майя что-то писала в толстой тетради.

– Айны – удивительные люди, – тихо сказала она, отложив карандаш. – Чистые и невинные, как младенцы. Живут в мире с собой и со всем, что их окружает. Все обычные для нас пороки им абсолютно чужды. Они даже просят прощения у диких зверей после того, как убьют их.

«Вот зачем они кланялись дохлым японцам. – Я про себя ухмыльнулся. – Удобно: убил, попросил прощения – и все, как с гуся вода. Ну и для чего ты мне это рассказываешь?»

– Но… – Майя запнулась. – Но каким-то странным образом они увидели в вас кумира. Хотя ничего необычного. Они, как дети, тянутся ко всему… всему неизведанному. Знаете, как они вас называют, Александр Христианович? Отцом-медведем. А медведь для них – божество. И теперь я боюсь, что… вы можете сделать из них нечто страшное… таких же зверей, как и мы…

Я даже не сразу нашелся что ответить.

– В нашем мире… – после долгой паузы выдавил я из себя. – В нашем мире чистые и невинные долго не живут. Айны тоже исчезнут без следа, японцы их уничтожат. Просто растворят в себе. Но я не собираюсь из них кого-то там делать. Просто покажу дорогу, а выбирать будут они сами. И не беспокойтесь, не думаю, что айны пойдут за мной, они для этого… слишком невинны, как вы говорите.

– А вы, Александр Христианович? Вы что дальше собрались делать? – Майя внимательно на меня посмотрела.

Я ответил не задумываясь:

– Это очень сложный и одновременно простой вопрос, Майя Александровна. Сейчас – защищать вас и себя любыми доступными способами. А дальше буду стараться сделать так, чтобы японцы никогда не почувствовали себя хозяевами на Сахалине. Как? Вот тут как раз начинается сложная часть ответа.

Майя просто кивнула и резко сменила тему разговора:

– Скоро по правому берегу покажется хутор тети Стаси. Она там живет с мужем и внучкой. Я хотела бы ее проведать, да и Мадина будет рада. Станислава Казимировна и дядя Яцек – удивительно добрые и приветливые люди. Она бывшие каторжане, политические.

– Не думаю…

– Скоро стемнеет, – мягко перебила меня Майя. – Все равно на ночь надо останавливаться. К тому же впереди перекат и придется перетаскивать лодки.

Пришлось согласиться. Я бы всех этих удивительно приветливых и добрых людей десятой дорогой обходил. Но надо сделать остановку. Черт бы побрал эту ночь вместе с дурацким перекатом и паршивой речкой! Умаялся лодки по камням таскать, не река, а какой-то ручей…

Тут проснулась Мадина, быстро перебралась ко мне, обняла и опять задремала. Злость сразу улетучилась. Я осторожно погладил ее по голове и подумал: «Это хорошо, когда есть кого защищать, если придется умирать – будет легче…»

Больше я с Майей не разговаривал. Общение с ней почему-то не ладилось. Впрочем, я и не старался его наладить. Нет никакого смысла. Сопровожу сестер к айнам, а дальше – своей дорогой.

Когда до хутора осталась всего треть версты, я настоял, чтобы мы причалили к берегу раньше, и пошел на разведку вместе с Тайто и Само – еще одним айном. К месту зашли с трех сторон, но уже за пару десятков метров я понял, что здесь далеко не все в порядке, потому что ветерок принес запах горелого мяса. Не жареного, а именно горелого. Смрад, который я не перепутаю ни с чем.

Откуда ни возьмись нахлынуло видение. В воздухе кружатся жирные черные хлопья, остро смердит паленой человеческой плотью. Пылающий крест и объятое языками пламени, скрюченное, обугленное тело на нем. Рядом – застывшие, словно изваяния, фигуры в белоснежных рясах, с распятиями в руках, вздернутых к небу.

Вокруг эшафота беснуется в экстазе толпа. Из раззявленных ртов несутся истошные истеричные вопли:

– Жарь еретичку!..

– Гори, ведьма-а-а!..

– Огонь очища-а-ает…

– Во славу Господа нашего-о-о!..

Видение было очень четким и ясным, но отдавалось в голове такой страшной болью, что удержаться в сознании удалось только диким усилием воли.

– Пречистая матерь Господня… – В голову неожиданно пришла странная, невероятная и очень страшная отгадка. – Но как? И за что?..

Чтобы окончательно опомниться, пришлось залепить себе пощечину.

– Потом разберешься, – свирепо рыкнул я самому себе, вскинул маузер с присоединенным прикладом и шагнул в кусты.

Перемахнул через частокол, прокрался вдоль стены дома, сложенного из мощных бревен, и выглянул из-за угла.

Увиденное не стало неожиданностью. Посередине двора стоял криво вкопанный в землю импровизированный крест, сбитый из тележных слег. Под ним дымилась кучка дров, а на кресте висело закопченное черное тело. Человек обгорел только снизу, и все еще можно было различить, что это некогда был невысокий полный мужчина.

Неподалеку от креста лежала искромсанная туша мертвой коровы, рядом с ней в луже крови застыл большой кудлатый пес. На хуторе стояла мертвая тишина, разбавленная только карканьем круживших в небе ворон.

Из-за угла дома высунулся Тайто и жестом показал, что здесь больше никого нет. Второй айн продублировал жест уже с другой стороны двора.

Кто? Косоглазые? Больше некому… В том, что это сделали японцы, никаких сомнений не было – везде во дворе виднелись отпечатки их армейских ботинок. К тому же пленный офицер признался: после того как генерал-губернатор Ляпунов сдался, японское командование отправило свои отряды во все поселения. Как он выразился: для приведения в подчинение населения и установления японского порядка. Порядка…

Я еще раз огляделся, после чего прошел в сени добротного дома-пятистенка. Внутри царил жуткий беспорядок, все вещи валялись на полу, зачем-то вспороли даже подушки с перинами и разломали швейную машинку.

– Черт… – ругнулся я. – Но где тетя Стася с внучкой? Успели уйти в лес?

Ответ подсказал Тайто. Айн зашел в избу и тихо сказал:

– Тама… в сарае, где лошадь с рогами стоял… два женщин… один большой, один маленький…

В коровнике густо роились зеленые жирные мухи, жутко смердело кровью и человеческими испражнениями. На потолочной балке покачивалось повешенное за шею обнаженное тело полной старой женщины. На месте грудей зияли кровавые раны, из распоротого живота свисали на утоптанный земляной пол жгуты сизых кишок. В пустых стеклянных глазах застыло дикое страдание. Рядом на соломе лежало худенькое окровавленное детское тельце…

От дикой бессильной злобы и обиды хотелось выть, но я только стиснул зубы.

Позади послышался тихий голос Тайто:

– Глаза за глаз, зубы за зуб? Да, отец?

– Да… – Я резко развернулся и вышел из коровника. – Тайто…

– Отец?

– Посмотри по следам, сколько здесь было японцев?

– Уже смотреть… – Айн растопырил пальцы. – Точно не сказать, она ходила туда-сюда, но, может, половина двадцать и еще половина половины двадцать. Приходить и уходить на лодках. Два большой лодка.

Я задумался.

Вопрос, мстить или не мстить, даже не стоит. Кто-то обязательно поплатится за это, по полной поплатится, точно по заповеди из Ветхого Завета. Но… для того чтобы отомстить, надо сначала найти этих ублюдков. И справиться с ними.

Пятнадцать? Как-то не верится, что Тайто правильно посчитал. Я вот вообще ничего не разобрал, натоптано, как на футбольном поле. Но ладно, пусть их двадцать, даже двадцать пять. Уже можно нападать на марше или на стоянке. Неожиданность уравняет шансы. Вряд ли они ушли далеко – тела еще не успели окончательно окоченеть. Нам по пути не встретились, значит, шли вниз по течению. И это очень плохо, потому что по воде мы их не догоним – на носу ночь. Кровь Господня…

Скрипнув зубами, я приказал Тайто:

– Пошли Само за остальными. Только пусть скажет Майе, чтобы Мадина на берег не сходила. А сам бери лопату. Я видел ее у креста…

К тому времени, как подогнали лодки, мы с айном уже выкопали до половины братскую могилу.

Увидев мертвых, Майя закаменела лицом и прошептала:

– Тетя Стася и ее муж хотели, чтобы японцы победили.

Я воткнул лопату в землю и вытер пот рукавом нательной рубашки.

– Почему?

– Они оба были поляками, думали, что это ускорит крах царизма и освобождение Польши.

– Угу, ускорили. Как Мадина?

– Она все поняла. Уже взрослая девочка, справится. – Майя немного помолчала и вдруг сухо отчеканила: – Их убили не позднее пары часов назад, я проверила, трупы только начали коченеть. Значит, японцы не могли далеко уйти. Скорее всего, они остановились в соседней деревеньке, Усть-Лужье, до нее около версты. Айны проведут нас туда по земле даже ночью.

– Нас?

– Да, нас, – коротко ответила Майя. – Я хорошо стреляю и не буду обузой.

– А Мадина?

– Мади останется с Като. Он о ней позаботится.

– Зачем вам это?

– Они теперь мои кровники, – спокойно заявила девушка. – Я хочу их крови. Тетя Стася и дядя Яцек были для меня родными людьми.

– Нет.

– Александр Христианович, со мной лучше не спорить. – Майя нахмурилась. – Потому что…

– Это вам лучше со мной не спорить. Будьте разумной, Майя Александровна! – Я ее резко и бесцеремонно оборвал. – Мы даже не знаем точно, сколько там японцев. Были бы вы одна, ради бога, но Мадина – совсем еще ребенок. Она и так сирота, хотите, чтоб и вовсе осталась в одиночестве? Без вас девочке будет очень трудно. Я не хочу рисковать ею. И вами – тоже.

Ожидал возражений. Майя строптиво закусила губу, но вдруг согласно кивнула. Вот и ладушки, нечего бабе геройствовать. Теперь осталось…

– Майя Александровна, я видел в ваших вещах фотографический аппарат. Он в рабочем состоянии? Вы умеете им пользоваться?

– Да, умею. Он остался от отца, пластины тоже есть. А зачем вы спрашиваете?

– Прежде чем хоронить несчастных, надо здесь все сфотографировать. Так, как есть, не убирая трупы.

– Это зачем? – Майя нахмурилась. – Что за извращение – фотографировать изувеченные мертвые тела? Вы понимаете, о чем просите?

Я невольно поморщился. Ну почему я должен объяснять, когда все и так ясно?

– Для документальных доказательств зверств японцев. Не исключаю, что они со временем понадобятся.

– Хорошо, я сделаю, – быстро пообещала Майя. – Извините, я не подумала.

Я одобрительно кивнул, нашел взглядом Тайто и подозвал к себе.

– Собирай своих.

И не особо удивился тому, что ни один из айнов, уже бывших со мной в деле, не отказался от участия в карательной экспедиции. Ничего странного, все в порядке вещей. Первая победа всегда туманит голову, а кровь – она как наркотик, если единожды успешно пролил ее, то уже очень трудно остановиться.

Закончив с айнами, подошел к Майе.

– Если мы не вернемся…

– Вы вернетесь, – спокойно перебила она. – Но у меня будет просьба: если получится, пусть хотя бы один из японцев останется жив. Для меня…

– Зачем он вам?

– Кровь, вы забыли? – На лице Майи проступила неожиданно жутковатая гримаса.

– Посмотрим… – Я не стал ничего обещать и ушел к айнам.

Сборы заняли немного времени, я экипировался точно так же, как на последнее дело. «Арисака», маузер, нож, томагавк и сотня патронов. А Тайто и еще один парень зачем-то прихватили с собой большие луки.

– Зачем они вам? Винтовок мало?

Айн широко ухмыльнулся.

– Отец, а если тихо надо будет делать? Пиу – и все. Я хорошо уметь, Куси – тоже. Но я лучше.

– Ну да… – Я слегка смутился, но виду не подал. – Хвалю. Ну что… идем?

– Идем, отец, – радостно согласились айны.

На войну как на праздник. Нет, все-таки странные люди. Ну да ладно…

До деревни добрались быстро, уже к трем часам ночи, но не скажу, что переход дался легко. Всю рожу расцарапал об ветви и пару раз чуть ноги не поломал, черт бы побрал эти сахалинские джунгли. Даже айны выглядели усталыми.

Подле поселения я сразу залез на высокую скалу, торчавшую из земли на краю засеянного гречихой поля. К счастью, ночь выдалась безоблачной, в небе ярко светила полная луна и вся деревушка прекрасно просматривалась.

Усть-Лужье стояло прямо на берегу Пиленги и оказалось совсем крохотным – всего на шесть дворов, правда, основательных, с помещениями для скота и прочими хозпостройками. Возле реки чернели вытащенные на берег лодки, в том числе две больших, но сама деревня выглядела совершенно мертвой, даже собак не было слышно.

– Ну и где вы?.. – Я повертел головой, сместился правее и неожиданно заметил в одном из окошек крайнего дома едва теплившийся огонек.

В том же дворе возле большого сарая уныло топталась смутная фигура, за плечом которой угадывался ствол винтовки. Так… ясно, что косоглазые в этой избе. Но все там не поместятся, значит… значит, часть ночует в другом доме. И в каком? Вот же уроды, могли и караульного выставить. Ну не соваться же нам в каждую избу наугад! Ладно, начнем с этой…

Тайто тоже увидел японца и показал мне лук.

Я в ответ покачал головой.

– Нет, я сам. Вы тихо обойдите остальные дворы. Ищите второй дом, где они ночуют…

Глава 7

Шаг, еще один, третий… Я пробрался вдоль стены и… И наткнулся взглядом на два святящихся адским желтым пламенем глаза. Руки сами вскинули маузер, я едва не пальнул со страха, но вовремя понял, что это…

– Мя-ау!.. – С пронзительным мяуканьем громадный кот спрыгнул с крыши сарая и исчез в темноте.

«Чтоб тебя, – в сердцах ругнулся я. – Так и в штаны наделать можно…»

Но развивать тему не стал и опять спрятался за сараем – до часового оставалось всего два десятка шагов, и японец мог встревожиться из-за шума.

Две минуты тянулись, как целый час; к счастью, никто тревоги не поднял, и я потопал дальше. Пробрался вдоль плетня, обогнул еще один сарайчик и, пригнувшись, перебежал улочку. Высунулся из кустов, пошарил взглядом, но никого так и не увидел. Не понял? Вроде направление правильно выдержал. Вот же это подворье…

Уже собрался перебежать на новое место, как послышались глухие шаги, из-за угла появился солдат, застегивающий ширинку на штанах, и направился прямо ко мне. Я быстро присел и затаил дыхание.

– Ра-ра-ра… – Солдат негромко мурлыкал какую-то песенку, напоминающую своей мелодией «Собачий вальс».

Ладонь крепко сжала рукоятку томагавка. Ну!

Но японец, не доходя пары шагов до меня, вдруг совершил четкий поворот кругом и потопал в другую сторону.

«Да чтоб тебя…» – ругнувшись, я выскользнул из кустов и перебежал к стене.

– Ра-ра-ра… – Пение опять стало приближаться.

«Почему «ра-ра-ра», а не «ла-ла-ла»? – не к месту озадачился я. – А-а-а, понятно, они же «л» не выговаривают…»

Дождался, когда часовой подойдет, резко выскочил из-за угла и наотмашь резким ударом всадил граненый шип на обухе томагавка ему в висок. Хрустнула кость, соскользнула с плеча винтовка, с оглушительным грохотом шлепнувшись на землю, и только потом стало оседать само тело.

Черт! Я тут же ухватил японца за шиворот, быстро отволок его за угол и взял на прицел крыльцо. Из меня ниндзя, как из козьего гузна валторна…

Но счастье сегодня было на моей стороне – в доме все еще царила тишина.

«Ну и что дальше?» – задумался я, переводя дух.

Неожиданно из коровника послышался тихий разговор.

– Рой, Ваньша, тута под венцом рыхло, – хрипел старческий голос.

– Ить я рою, деда, – отвечал приглушенный фальцет.

– Тише, вы, ироды, косоглазый услышит… – плаксиво всхлипнула женщина.

– Закрой рот, Маланья, – грозно пробурчал старик. – Ишь ты…

«Понятно. – весело подумал я. – Назревает коллективный побег…»

И, чуть повысив голос, приказал:

– А ну заткнулись!

– Ой, – перепуганно пискнул мальчишка.

– Сколько вас там?

– Дык все что есть, мил-человек, – проскрипел в ответ старик. – Двунадесять душ. Остальных… того… порешили.

– А косоглазых в деревне сколько?

– Дык на пять душ меньше. И охвицер с унтером. Да есчо ферт в цивильном, но тот наш, из Александровска вроде. Тьфу, иуда… Эти в моем дому, тута. Настену с Машкой себе забрали. Девки выли, видать, сильничали оных, а теперича замолчали. А солдаты у Михеича квартируют, рядом изба, через плетень. Тока забили его вместе с женкой, сволота косоглазая. Меня-то последним засунули в коровник, я все подметить успел. У Маланьи бидон с самогоном сконфисковали. Ядреный…

– Ироды, – эхом всхлипнул женский голос. – Христа на них нет.

Я покосился на приоткрытую дверь избы.

– Понял. А теперь сидите, как мыши.

Подождал еще пару минут, переложил пистолет в левую руку, правой поудобнее перехватил томагавк и шагнул к крыльцу.

Три души, говоришь?

Легонько скрипнула дверь. В лицо ударил жуткий смрад перегара, рвоты и мочи. Я стиснул зубы, чтобы не выругаться, и прислушался. Тихие женские всхлипы разбавлял могучий мужской храп.

Шаг… По центру комнаты стоит большой длинный стол, заваленный посудой и объедками. На лавке, уперев голову в столешницу, сидит японец с нашивками сержанта, а гражданский в облеванном полосатом пиджаке валяется рядом прямо на полу.

Храп доносился из-за занавески, а в углу, сжавшись в комочек, жалобно всхлипывала полная молодая девушка в разорванной и окровавленной рубашке. «Идиллия».

Сержант вдруг резко встрепенулся и уставился на меня ошалелым перепуганным взглядом. И опять уткнулся мордой в стол, но уже с разваленным черепом. Из загородки кто-то заполошно рванул, но тут же рухнул на пол, запутавшись в занавеске. Я изо всей силы саданул ногой по барахтавшейся фигуре, а потом, улучив момент, еще раз приложил плашмя томагавком по высунувшейся коротко стриженной башке. Стриженый глухо хрюкнул и замер, раскинув руки, словно на пляже.

Гражданский замычал, перевернулся на другой бок, но так и остался лежать на полу.

– У-у-у, о-о-о… – тоненько завыла девушка, зажимая рот обеими руками.

– Тихо! – Я приложил палец к губам и от души угостил цивильного носком сапога в висок.

Оглянулся, забрал стоявшую в углу винтовку, снял со стула портупею с кобурой и вышел из дома. Так, что там у нас на очереди?

Над забором появилась патлатая башка Тайто.

– Она тама, – зашипел айн, тыча пальцем в соседнюю избу. – Наши тоже тама, сторожат. Одина гулять пописать пошла, уже не писает… – Айн довольно ощерился.

– Жди. – Я подбежал к коровнику и убрал запорный брус с двери. – Выходим, но детей пока оставьте здесь. В доме пара живых, вяжите их и сторожите. И тихо! Не дай бог, кто пикнет, языки сам повырываю.

– Нешто мы дурные? – пробухтели в ответ из темноты. – Рази что Маланья, хе-хе…

– Чтоб тебе повылазило, старый дурак, – едва слышно прокомментировала женщина и замолчала.

– Держи. – Я сунул винтовку тощему, но еще крепкому старику в длинной поддевке. – Будешь за стар…

Но не договорил, потому что совсем рядом стеганул звонкий выстрел.

– Кровь Господня… – Я метнулся к забору, нашел взглядом Тайто и рявкнул: – Что за черт?

– Япона проснулась… – коротко ответил айн.

На крыльце распростерлось тело японского солдата, а из самого дома донесся возбужденный галдеж на японском языке.

– Держите окна и дверь…

С последним словом из избы на улицу попытались выскочить несколько солдат. Впрочем, без особого успеха. Защелкали винтовки айнов, пара японцев попадала, остальные живо заскочили назад в дом.

Следующий час прошел в очень увлекательном, но совершенно бесполезном занятии. Японцы палили наугад из окон, айны палили по ним, но тоже без особого успеха – солдаты очень предусмотрительно не высовывались. Попыток прорваться на улицу они больше не совершали.

– Японский язык знаешь? – поинтересовался я у Тайто.

– Мала-мала знать! – гордо ответил айн.

– Так скажи, чтобы сдавались. Сдадутся – буду жить, нет – умрут.

– Ага, отец. – Айн что-то проорал в сторону избы.

Ответ последовал незамедлительно.

– Ну что?

Айн обиженно скривился.

– Она много плохое слово говорить…

– Черт…

Ситуация складывалась не очень хорошая, совсем не в нашу пользу. В доме оставалось как минимум двенадцать японцев. Со своим запасом патронов они могли отстреливаться еще очень долго. Лезть с айнами в избу не очень умное решение. Ну не штурмовики они ни разу. А тут скоро рассветет уже. Но что, если…

Неожиданно появившаяся в голове мысль вызвала на лице зловещую улыбку.

– Жди… – Я быстро вернулся в первый дом, взял там со стола керосиновую лампу и здоровенную бутыль, наполовину заполненную мутной жидкостью. Взвесил в руках и довольно хмыкнул: – Ну что, товарищи самураи, вы там, часом, не замерзли?

– Дык куда ж ты хороший продукт, ирод?! – Дед догнал меня и протянул жестяной бидончик. – Вона, карасину чутка наличествует. А так – пали, наших тама нет, а хозяина-то, Михеича, посекли вчера со старухой. Ветра нет, другие избы не займутся. Все одно нам тут теперича не жить. И-эх, сволота косоглазая…

Я кивнул старику, пробрался вдоль забора и, коротко замахнувшись, швырнул бидон под окна. Стрельба прекратилась, в доме поднялся отчаянный галдеж – японцы сразу поняли, что дело пахнет керосином и в прямом, и в переносном смысле.

Я хмыкнул и приказал Тайто:

– Передай им: если не сдадутся, сожжем вместе с домом.

Айн снова разразился длинной тирадой, а потом обернулся ко мне.

– Спрашивают, жить будут, если сдаваться?

Скрепя сердце я буркнул:

– Скажи, что убивать не будем.

Тайто немедля приступил к исполнению, подтверждая свою речь активной пантомимой, видимо, словарного запаса айну все-таки не хватало.

Но, как бы там ни было, самураи согласились сдаться. Процесс сдачи проходил образцово-показательно. Японцы выходили по одному, аккуратно ставили винтовки к плетню, представлялись, кланялись, а потом ложились мордой в землю, после чего айны им вязали руки.

На лица моих бородачей надо было еще посмотреть – личный состав прямо сиял. Еще бы: за три дня – две эпических бескровных победы. Да и трофеи просто гигантские, разумеется, по местным меркам. Тайто проболтался, что парни за последние дни за счет добычи стали едва ли не самыми состоятельными в племени.

Я пересчитал японцев и не досчитался одного.

– Четырнадцать… Где пятнадцатый? Тайто…

Айн переговорил с одним из пленных и доложил:

– Один бабка здесь колоть, утром помирать, уже закопать его…

– Бабка Неонила одного вилами заколола, – мрачно подсказал старик. – Уж прости, запамятовал я сразу сообщить. Как Пеструшку ее стали выводить из скотника, так и кинулась, старая. И так была стервоза еще та, а тут вообще осатанела. А баба… ее японы спалили в овиннике, так и лежит, черненька-черненька, как арапка. Ох, совсем башкой слаб стал! Хорошо, что не запалили избу. Есчо тута где-то Машка была, ее солдатам отдали. Така ладна, пышна и белява девка. Тока слегка не в себе да хроменька на левую ноженьку. Чего-то не видать оную.

– Идем поищем. Держи лампу. – Я шагнул на крыльцо избы. – Как тебя величать, дед?

Старик хлюпнул носом.

– Нил, Фомы сын, значится. Афанасьевы мы. А ты, мил-человек, кем будешь?

– Каторжником…

– Да кто ж без греха! – умудренно высказался Фомич. – И среди каторжников, значится, разные люди встречаются.

– Это точно. – Я усмехнулся и вдруг увидел на скобленых досках пола в сенях черные размазанные потеки. – А ну, Фомич, подними-ка лампу повыше…

Следы вели в чулан. Скрипнула дверца.

– Да чтоб им пусто стало, паскудам!!! – ахнул старик. – Ну ссильничали, да и ладно, бабская доля такая, но зачем живота лишать?..

В чулане лежала скрюченная в позе эмбриона обнаженная девушка, голое тело покрывали сплошные ссадины и кровоподтеки, под свернутой набок головой ореолом раскинулись длинные светлые волосы. На совсем еще детском лице застыла кривая страшная улыбка.

– Ласкова девка была, улыбчива да приветлива, – бубнил Нил Фомич. – Батя ее, Трофим, в ополченцы ушел, как все наши мужики. А матушка еще в прошлом годе померла от огневицы.

Я присел, попробовал прощупать пульс у девушки и резко встал.

– Идем, Фомич, нальешь мне стопарик. Помянем невинно убиенную. А за Машку… за Машку косоглазые ответят по полной. За все ответят, уж не сомневайся…

Всех японцев заперли в хлеву, пару айнов я выставил на посты, еще двоих послал за остальными нашими, а сам вместе с Тайто навестил избу Фомича.

Его сноха, дородная женщина лет пятидесяти, быстро убрала объедки с мусором и накрыла стол по новой.

– Все мы тут аграрники, добровольные поселенцы, значится, – вещал Фомич. – Из-под Рязани мы, скопом пришли сюда. Уж годов немало прошло. Рази кто нас спрашивал? Собрали гуртом и пехом… Ох и намыкались по первости… Нет, зерна насыпали, топоры с лопатами тоже дали, даже поросей… И что дальше? Чуть не передохли в первую зиму, в землянках кору жрали. Но! – Старик крепко сжал выточенную из дерева стопку изувеченными артритом пальцами. – Выжили и даже засеялись! Привыкшие, да, нас так легко со свету не сжить. Ну, Християныч, помянем…

Я молча опрокинул в себя стопку, скривился от дикой ядрености самогона и быстро подцепил ложкой из деревянной плошки соленый груздь.

Слушал старика вполуха, а сам думал совсем о другом. Мне не давало покоя видение на хуторе поляков. Вонзившийся в небо шпиль готического собора, эшафот, монахи, беснующиеся горожане, словно сошедшие со страниц главы про Средние века в школьном учебнике истории, трибуна с картинно разряженной знатью… Все это можно понять, что только не привидится, к примеру, сцена из какой-нибудь книги. Тот же «Айвенго»… Хотя в нем вроде никого не жгли…

Но дело совсем не в этом. Дело в том, что, три тысячи грешных девственниц… дело в том, что я прекрасно узнал эту сцену. Мало того, вспомнил, что наблюдал ее своими глазами как раз с той самой трибуны со знатью. Дело происходило в Нюрнберге, а сжигали Урсулу Ляйден по прозвищу Сладенькая. Злостную отравительницу, отправившую на тот свет трех своих мужей по очереди, вдобавок обвиненную инквизицией в колдовстве, надо сказать, тоже не голословно. А я как раз был в Германии с визитом к кайзеру Великой Священной Римской империи по поручению его сына, герцога Бургундского Максимилиана. Увы, больше ничего не помню, даже не помню, кто я был такой, а вернее, под чьей личиной шастал по средневековой Европе, но знаю точно, что был свидетелем казни. Наверняка, абсолютно точно! Помню все, вплоть до смрада дерьма, вплоть до грязи, покрывающей улицы этого мерзкого города. Если добавить ко всему этому мое непонятное знание старофранцузского языка и еще парочки других древних наречий, великое умение махать заточенными железяками, еще кое-какие интересные и занимательные факты, то… То выходит, что меня закинуло в тело штабс-ротмистра прямо из пятнадцатого века. Но как? И при этом еще чувствую, что современный русский язык для меня родной. Вдобавок проскальзывают знания вроде как из будущего, далекого по отношению к началу двадцатого века, где я сейчас нахожусь. Уж вовсе абракадабра получается. Как до сих пор не свихнулся, сам не понимаю. Впрочем, все еще впереди. А может, уже рехнулся и мирно брежу в смирительной рубашке где-нибудь в дурдоме. Только вот слишком реалистично…

– Но поднялись помаленьку… – монотонно бухтел Нил Фомич. – Жилы надорвали, но поднялись. Чего тута не жить? Река под боком, мед в лесу собирай на здоровье, землица не хуже, чем в Рязани, а то, ей-ей, и получше, сейся – не хочу. Ягода, зверь, рыба! Живи на здоровье. Тока надо жилы тянуть, ну а как по-другому? Это тока шаромыжники да пустые людишки дохнут. Видал дома? Третье поколение нас уже живет, я один остался с первого. Мамка у титьки на Сахалин меня принесла. Ну и пришлых, кого потолковей, привечали, а как иначе. Мы ранее ближе к Тымову жили, а потом перебрались сюда, так сказать, подальше от начальства. Налить тебе еще, Христианович? Вона, медком заешь, знатный, духмяный…

Я резко вынырнул из раздумий.

– Сколько отсюда ходу до Тымова?

– Дык… – Старик на мгновение задумался. – По реке – два дня, без ночей знамо, а землицей, почитай, четверо. А тебе куда надоть, мил-человек?

– Погоди, Фомич, не трынди, дай мозгами раскинуть…

Я опять задумался. В Усть-Лужье можно сидеть как минимум пару суток, расстояния здесь немалые, а японцы тревогу поднять не успели. Да и как бы они ее подняли? Радиосвязью даже и не пахнет. Но ушки надо держать на макушке, мало ли чего.

Ладно, передохнём, а что дальше? Тымово не миновать, река прямо через поселок протекает, а пешим порядком нам хода нет. На рывок, ночью? Можно, благо русло там сравнительно широкое, Майя говорила, где-то под сотню метров. Тихонечко можем и проскочить. Ладно, посмотрим, не с утра снимаемся, есть время подумать.

– А скажи, Нил Фомич, как японцы у вас появились?

– Дык я говорю же! – оживился старик. – Как сбор ополчения объявили – наши мужики все записались, одни старики, бабы да дети остались. Мой Ваньша тоже ушел, дурень. Грит, свою земельку защищаем, а не чужую. И с концами… нет их и нет. А с новостями у нас сам видишь, в лесу сидим. А тута вдруг лодки с косоглазыми. Ну и наш ирод с ними… Согнали нас в кучу, а тот охвицер на чистом нашем грит: мол, так и так, все, амба, ваш генерал сдался, а Сахалин стал японским, как там… Кафуто какой-то… а вы теперь вообще никто и никак. Ну и началось… Дома подчистую вынесли, баб поголовно ссильничали, кто тому мордатому не понравился, тех вывели в лес – и того, не вернулись они. Думаю, уже и не вернутся. Бабку Неонилу пожгли, Михеичу со старухой головы срубили возле колодезя. Нас всех в коровник заперли, правда, пообещали, что отправят в Александровск, а оттуда – в Расею. Но солдатики, скажу как есть, сами особо не зверствовали, тока по приказу того мордатого охвицеришки. Ох и лютый, гад! А наш все поддакивает. Знаю, ходили они к полякам, тута, недалече, семья жила, ссыльные, политические, с гонором, но хозяева справные. Что там случилось – не знаю.

– Я знаю… – Я резко оборвал старика. – Лютый, говоришь? Сейчас посмотрим. Тайто…

– Отец?

– Давай сюда офицера. Да, со звездочками на плечах…

Через несколько минут в горницу привели старшего лейтенанта – круглолицего крепкого парня лет тридцати. На коротко стриженных волосах у него запеклась кровь, половина лица распухла и почернела, но держался японец гордо и независимо.

– Представьтесь, – спокойно приказал я.

– Старший лейтенант армии его императорского величества Муцухито Ясухиро Кабо, – на правильном русском языке представился японец.

– Вы отлично говорите по-русски. Тоже работали парикмахером во Владивостоке?

– Что значит – тоже? – презрительно скривился японец. – Я учился в Московском университете на факультете правоведения. С кем имею честь?

– А это имеет значение?

– Самое прямое! – нагло заявил лейтенант. – С бандитом я разговаривать не буду.

– Будете, – спокойно пообещал я. – Через полчаса вы будете готовы разговаривать с кем угодно, когда угодно и на какую угодно тему.

Лейтенант вспылил:

– Я требую к себе уважительного отношения согласно конвенции о военнопленных. Мы содержим ваших пленных солдат и офицеров в приличных условиях!

За окном пронзительно и надрывно, словно раненая волчица, завыла женщина. Японец сильно вздрогнул, но взгляда не опустил. Я усилием воли подавил в себе желание выпустить кишки лейтенанту.

– Хорошо. Я не буду вас заставлять выдавать военные тайны. Пока не буду. Давайте просто поговорим по душам. Тайто, помоги сесть господину старшему лейтенанту. Вам удобно? Отлично. А теперь ответьте, чем вызвана такая жестокость по отношению к мирному населению?

– Они все бандиты и преступники! – нагло бросил японец. – Сахалин – одна большая каторга. Небольшая акция устрашения для лучшего повиновения им не повредит. К тому же мы многих оставили в живых для того, чтобы передать русским властям. А все их имущество подлежит конфискации в пользу Японской империи как победившей стороны…

«Все бесполезно, мы абсолютно разные расы, и он искренне считает нас варварами, – отстраненно подумал я. – Слова здесь не помогут. Пора перейти к понятному для него общению. Боль сглаживает разницу в менталитете. Интересно, тот парень из Средневековья тоже с ним бы пробовал беседовать или сразу посадил бы на кол? На кол? А что, неплохая идея! Интересно, как он запоет, когда почувствует задницей хорошо заостренный дрын…»

Но развить мысль не успел, в горницу ворвался один из айнов и через Тайто сообщил, что в деревню со стороны леса идут вооруженные люди.

– Японцы?

– Нет, отец, ваши, то есть наши, русы…

Глава 8

– Уберите его…

Айны тут же выволокли японца.

– Говори, откуда идут, куда идут и сколько?

– Можа, наши мужики? – встрепенулся старик.

– Обожди, Фомич.

– Сначала одна пришел, – доложил Тайто. – Тихо пришел, но Бунай говорить, что она наших не видеть, но мы видеть. Она с бабой говорил, потом ушла. Теперь много идут. Два по двадцать или больше. Оттудова… – Айн ткнул рукой в сторону леса.

– Понятно… – Я ненадолго задумался и хлопнул Фомича по плечу. – Ну что, дед, пошли встречать гостей.

Смысла таиться уже не было, все равно бабы гостям все рассказали. А если идут открыто – значит, свои. Может, действительно местные мужики домой возвращаются? Или отряд ополченцев бегает от япошек, что тоже неплохо.

Я вышел из избы и встал прямо посередине улицы. Правда, на всякий случай прикинул, куда сигану, ежели чего не так пойдет, и открыл крышку кобуры маузера. Позади выстроились айны, Тайто пристроился рядом с важным и гордым видом. Фомич порывался кинуться навстречу гостям, но я его придержал. Местные тоже все высыпали из домов и толклись возле заборов.

Наконец на улице показались запыленные и измученные люди. Ободранные, разномастно одетые, они представляли собой печальное зрелище. Правда, два десятка солдат соблюдали нечто похожее на строй. Остальные брели как бог на душу положит. Солдаты были вооружены трехлинейками, почти все гражданские – берданками, но кое у кого мелькали «Арисаки». Многие были перевязаны, но топали сами, троих вели под руки, а позади всех тащили самодельные носилки, на которых под шинелями угадывались очертания тел.

Впереди шагал совсем молодой белобрысый офицер без фуражки, худой и щуплый, чем-то смахивающий на гимназиста, но выглядел он бодрей остальных – чувствовалась строевая выправка. Маршировал, словно аршин проглотил, и даже четко отмахивал себе левой рукой, а правой придерживал на плече ремни сразу двух японских винтовок.

То, что среди гостей есть местные, выдали женщины. Несколько баб рванули к носилкам, а остальные принялись выхватывать из строя мужиков. Над деревней пронеслись счастливые вопли, впрочем, сразу же разбавленные горестным воем.

– Ох ты ж мне… – вдруг счастливо выдохнул Нил Фомич. – Ваньша-то мой жив, пострел!

Но с места не сдвинулся, запахнул расхристанную поддевку, пригладил пушок на лысине и гордо приосанился. Мол, знай наших, в свите самого главного состою.

Солдаты догнали офицера и перестроились в некое подобие его эскорта, что мне сразу понравилось, – видимо, тот пользовался среди них уважением за храбрость или просто за человечность.

Сам подпоручик – звание я различил по единственному оставшемуся на его кителе погону, – дотопал до меня и с ходу бросил руку к голове, но, вовремя вспомнив, что головного убора и в помине нет, ловко изобразил, что убирает волосы со лба, что тоже добавило плюсов в копилку моих симпатий.

– Подпоручик Собакин. С кем имею честь?.. – Голос у офицера очень неожиданно для его комплекции оказался глубоким густым баритоном.

Что ему ответить, я сразу не сообразил, а потом и не успел. Из-за солдат вывернулся весь заросший волосом звероподобный громадный мужик в драной поддевке, тащивший на монструозном плече странноватого вида пулемет на станке, и, словно гудок парохода, радостно проревел:

– Да это же… Господи Иисусе, помилуй мя! Жив, как есть жив! Я же говорил тебе, вашбродь!!! Это же он башку косоглазому ссек! Как есть он! Выходила, значится, выходила героя, милостивица! А ну подержи. – Он свалил пулемет на едва устоявшего под тяжестью солдата.

Мужика я сразу узнал – сидел с ним в плену у японцев. Как там его… Лука вроде. А вот эпизод со срубанием чьей-то головы почему-то выпал у меня из памяти. Помню, повели на казнь, а затем сразу очнулся у Майи. Еще одна загадка. Впрочем, на фоне остальных – малозначительная.

– Дай-ка я тебя обойму! – радостно прогудел громила и широко раскинул ручищи.

Я уже предчувствовал, как хрустнут кости, – мужик был на полметра выше и на столько же шире, но тот только очень бережно прижал меня к себе и сразу же отпустил.

– Мудищев, что вы творите! Быстро в строй! – недовольно бросил подпоручик и извиняюще мне сказал: – Ополченцы, никакой дисциплины.

– Все в порядке, подпоручик. – Я улыбнулся. – Любич Александр Христианович… – слегка помедлил и добавил: – В прошлом – штабс-ротмистр отдельного корпуса пограничной стражи.

Свое каторжное настоящее решил пока опустить. Конечно, по большому счету мне глубоко начхать, но черт его знает, как пацан среагирует. Ссориться с ним не хочется, может, и получится что толковое из общения.

Собакин сразу сунул мне руку.

– Павел Иванович. Рад встрече, – и тут же засыпал вопросами: – Мне уже успели доложить, что вы уничтожили отряд японцев. Что здесь случилось? Какая вокруг обстановка? Сколько в вашем отряде бойцов? Туземцы? Тоже ваши? Как вы здесь оказались? Откуда и куда следуете?

И при этом с детским любопытством пялился на томагавк, который вдобавок я забыл оттереть от крови.

Я невольно улыбнулся.

– Стычка была, часть японцев действительно уничтожена, но большинство удалось взять в плен. Они заявились сюда несколько дней назад и занялись тем, что творят сейчас по всему Сахалину. То есть грабили, убивали и насиловали…

Подпоручик зло скривился.

– Да, мы по пути сюда видели трупы местных жителей в овраге. Их перекололи штыками.

– Тем, кто остался в деревне, тоже досталось. Сколько со мной людей? Сейчас шестеро, все айны.

– Всего? – вытаращил глаза Собакин.

– Всего, но нам удалось подкрасться скрытно, что предрешило исход боя. Планы неопределенные, зависят от обстановки. А обстановка пока не очень понятная. Разве только известно, что поблизости пока японцев нет. Возможно, больше расскажет пленный офицер, но я его еще не успел допросить… – Я сделал паузу и предложил подпоручику: – Может, пройдем в дом, Павел Иванович? Там и поговорим, а то стоим посередине улицы, как неприкаянные.

– Позже, Александр Христианович, – строго отказался Собакин. – Мне сначала надо выставить посты, устроить бойцов и позаботиться о раненых.

Я снова мысленно похвалил подпоручика. Теперь понятно поведение солдат. Правильной дорогой идет пацан.

– У нас в основном легкораненые, но есть трое тяжелых, – продолжил подпоручик. – Один из них, капитан Полухин, находится при смерти. При вас, случайно, нет медика? – И сразу недовольно махнул рукой. – Ах да, вы же говорили, что в вашем отряде только айны.

– Полухин? – Фамилия офицера показалась мне знакомой. – Он в сознании? Врач будет здесь поутру, причем весьма квалифицированный хирург. Я за ним уже послал людей.

– Откуда он здесь взялся? Я о докторе. – Подпоручик в очередной раз уставился на меня. – Хотя я уже перестал вам удивляться, Александр Христианович. То японцу голову рубите с одного удара, то с горсткой аборигенов уничтожаете вражеский отряд, а теперь в глуши хирурга достали.

– Удивление – это одно из самых прекрасных качеств человека, так что удивляйтесь побольше, Павел Иванович. А сейчас проводите меня к капитану Полухину. А потом Нил Фомич, он сейчас главный в деревне, поможет вам с устройством бойцов и прочим. Так ведь, Нил Фомич?

Дед принял бравую строевую стойку и сипло гаркнул:

– Не извольте беспокоиться, ваше высокоблагородь!!! Косоглазые нас обожрали, но вывезти весь провиант не успели! Все устроим в лучшем виде… – и проворно пошкандыбал по улице, оглашая деревню криками: – Маланья, а ну подь сюды, дурында старая, Параскева, тебя тож касается!

– Вот видите, Павел Иванович… – Я взял подпоручика под локоть и увлек за собой. – Идемте к Полухину…

Собакин подвел меня к раненым. У меня сразу екнуло сердце – на носилках лежал Сергей Вячеславович Полухин, мой сослуживец по Восточносибирскому стрелковому полку. Он окончил Александровское училище, я – Павловское, оба пришли в полк в одно время подпоручиками, были одинаково безденежными, любили охоту, ухлестывали за одними и теми же девицами, на этой почве и сдружились. Даже после того, как я перевелся в погранстражу, а он – в Николаевскую крепость, мы время от времени переписывались. Правда, с попаданием на каторгу все связи разорвались, что особо и неудивительно.

Полухин лежал с закрытыми глазами, перебинтованная окровавленными грязными бинтами грудь вздымалась с булькающим хрипом, мертвенно-бледное лицо сильно осунулось. Он уже был больше похож на мертвого, чем на живого.

– Грудь и живот… – тихо прокомментировал подпоручик. – Наткнулись на японцев возле Михайловки. Сергей Вячеславович командовал отрядом даже раненным, но после второго ранения…

Полухин неожиданно открыл глаза, уставился на меня и прошептал:

– Саша?..

– Тише, Сережа, тише. – Я встал на колени рядом с носилками. – Скоро прибудет доктор…

– Уже поздно… – страдальчески улыбнулся капитан. – Уже все поздно. Но ты как здесь? Я слышал… слышал…

Он сильно закашлялся и замолчал.

Я зло чертыхнулся. Майя появится в деревне не раньше чем через пару часов. А он… он уже умирает…

Полухин опять заговорил:

– Помнишь, Сашка, как мы ухаживали… за Машенькой Станкевич?

– Помню, Сережа, помню. Успеем поговорить, просто лежи и молчи. Скоро…

– Нет! – резко оборвал меня капитан. – Слушай! Я женился на Машеньке, ты знаешь это, и у нас родился сын год назад, назвали Сашкой в честь тебя. Я писал тебе… но письмо почему-то вернулось… уже потом я узнал, что… но не важно! Я рад, что ты жив и здоров. А мне… мне уже… Сашка, прошу! – Он с неожиданной силой схватил меня за рукав и притянул к себе. – Прошу… если выживешь… помоги Машеньке! Молю…

– Я все сделаю! Даю слово… – торопливо пообещал я. – Замолчи ты наконец!

– Я тебе верю… – с облегчением прошептал Полухин. – Ты всегда держал слово…

Закрыл глаза и потерял сознание. Я приложил пальцы к артерии на шее, но успел поймать только последний стук сердца. Капитан Полухин умер.

Я стиснул зубы. Несмотря на четкие и ясные воспоминания, капитан тоже показался мне совершенно чужим человеком, но его смерть я принял почему-то очень близко к сердцу… Теперь японцы стали уже моими кровниками. И я знаю, с кого начать.

– Вы были знакомы? – тихо поинтересовался Собакин. Во время нашего разговора с капитаном он тактично отошел в сторону.

– Да, были сослуживцами, – коротко ответил я. – И близкими друзьями. Но не время ворошить прошлое, пора заняться делом…

Собакин помчался решать вопросы со своим отрядом, а я приметил того самого громилу и подошел к нему.

– Вашбродь… – Мужик почтительно поклонился.

– Лишнее. – Я присел рядом с ним. – Меня Александром Христиановичем величают. А тебя?

– Лука, значит, я, – солидно представился великан. – Петров сын. А фамилие… Мудищевы мы…

Я чуть не прыснул, но вовремя сдержался. Надо же, живой Лука Мудищев, прямо как со страниц стихов Баркова сошел. Впрочем, к внешности подходит идеально.

– Вот и познакомились. – Я крепко пожал ручищу Луке. – Спасибо хочу сказать, братец, что вытащил меня.

– Это тебе, Християныч, великое! – Мудищев ощерился в улыбке, больше похожей на оскал медведя, но при этом – неожиданно доброй и приятной. – Тебе! Ежели б не ты, порешили бы нас окаянные.

– Не за что, вот только у меня почти все из памяти вылетело. Помню, казнить повели, а очнулся уже в другом месте. Как там случилось-то?

– Дык не беда, живо напомню. А было так… – Великан принялся рассказывать: – Привели, значится, нас…

Рассказ вышел очень любопытный. Срубленной башке японца я уже особо не удивился, а вот некоторым странным подробностям – даже очень.

– Прям так и сказал?

– Угу! – закивал Лука. – Эдак глянул на косорылых, словно пред тобой воши, и гришь: «Бастрадом…» Вот тока я не понял, что за бастрад такой…

– Дальше, Лука, дальше.

– Так вот, бастрадом, бараном… или бироном, уж прости, слова больно мудреные… – Лука озадаченно почесал затылок. – Дальше вроде как графьем – тоже был. Я ишшо подивился, как так: после барана – сразу графьем, а потом вовсе самим королем-анпиратором! Ага, уже тоже был. Ну и каторжанина помянул, так-то известно, в робе арестантской, дело понятное.

– Лука, да чтоб тебя!..

– Ага, ага, Християныч, понял. Значится, так. Сказал: «Бастрадом, бараном, графьем и анпиратором я уже был…» Тю! Есчо наемного рабочего пропустил, перед бараном, значится. Потом говоришь: «Каторжанином тоже успел. А куда меня дальше занесет, даже и не знаю». Вот так сказал! А дале сабельку отвел, я думал, щас как кинешься на косорылых, но ты брык – и замертво. Ну дальше я тебе уже говорил.

– Бастрад… – Я задумался. – Баран… Бастард и барон! Бастард, наемник, барон, граф, король…

– Во! Точно! – Лука торжествующе хлопнул себя по колену. – Так и сказал, точь-в-точь, а потом – брык…

– Ну ничего себе карьера… – уже не слушая великана, вслух подумал я. – Хотя… в чем-то с видениями сходится. То есть, получается, в тот момент я себя еще помнил. А после того, как упал, начисто отшибло. Ну давай, давай, вспоминай!

Но очень ожидаемо так ничего и не вспомнил.

– Дык вспомнишь ишшо, – сочувственно покивал Лука.

– Может, и вспомню. А урядник где? Тот, что мне шашку подарил.

– Убили Валериановича… – Лука закаменел лицом. – Добрый был человек, умнейшая голова, хучь и урядник. Говорил мне: мол, найди того парня, Лука, держись рядом – и будет тебе счастье… – Великан с надеждой посмотрел на меня.

– Вот ты и нашел. Не переживай. Ни я от тебя, ни ты от меня теперь никуда не денемся. И будет нам обоим счастье. Обещаю.

А сам подумал: «Вот только какое счастье – увы, не скажу. Оно для каждого разное. Бывает счастье и в смерти…»

Пообщавшись с Лукой, я нашел Собакина. С отрядом подпоручика решилось быстро – местные охотно брали на постой бойцов, к тому же значительная часть ополченцев оказалась из деревни. С провизией тоже проблем не было, косоглазые обобрали жителей, но вывезти продовольствие не успели. Мы с подпоручиком выставили посты и вернулись в избу Фомича.

Нил Фомич просто цвел, радуясь тому, что сын вернулся невредимым, но нас тоже окружил повышенным вниманием. Сноха заново накрыла стол, а старик умчался топить баньку.

– Выпьем, Павел Иванович… – Я подвинул подпоручику стопку. – Полезно с устатку. И рассказывайте, каким ветром вас и ваших людей сюда занесло. Я слышал, генерал-губернатор капитулировал?

Собакин лихо опрокинул в себя самогон, занюхал корочкой ржаного хлеба, покосился на плошку с грибочками, но закусывать не стал.

– Да, Александр Христианович, Ляпунов сдался тридцать первого июля. Вот только… – Собакин решительно прихлопнул ладонью по столу. – Я не признаю эту капитуляцию…

И красноречиво посмотрел на бутыль. Я немедля налил ему еще.

– Рассказывайте, Павел Иванович, рассказывайте.

Честно говоря, побаивался, что подпоручик сразу окосеет, но, ко всем своим прочим достоинствам, Собакин оказался крепок на алкоголь. Только морда краснела с каждой стопкой, а голос оставался совершенно трезвым. Нет, ну хорош же парень, настоящий офицер! Надо бы его рядом с собой удержать.

История его оказалась незамысловатой. Когда Ляпунов капитулировал, подпоручик вместе с Полухиным собрали своих солдат и предложили им уйти с боем на материк, но согласились всего два десятка. Затем к отряду прибились ополченцы. Пока блуждали, успели сильно навредить японцам, даже пулемет у них отбили. Но и сами тоже понесли потери.

– Но я решил, что никуда с Сахалина не уйду… – спокойно подытожил Собакин. – Японцев здесь много, а значит, есть с кем воевать. Ну а вы, Александр Христианович? Ваши намерения какие?

– Общие – сражаться.

Подпоручик улыбнулся.

– Значит, мы с вами единомышленники. А ваша история? Как попали на Сахалин?

– По этапу, – спокойно ответил я. – Каторжанин я, вроде теперь амнистированный.

– За какой проступок? Часом, не за растрату казенных средств? – Собакин нахмурился, словно это преступление для него было самым страшным.

– Нет. Застал жену с любовником и убил обоих.

Подпоручик прямо на глазах просветлел лицом и умудренно заявил:

– Бывает. Порой урон чести смывается только кровью. Ну и что дальше будем делать?

– Сначала допрошу офицера, а дальше – по обстановке. Тайто…

– Отец? – встрепенулся айн. Он все это время не отходил от меня ни на шаг и неимоверно гордился тем, что его допустили за общий стол.

– Давай сюда японца… – приказал я, а сам вслух подумал: – Толкового палача бы, да где его возьмешь? Фомич, организуй, пожалуйста, жаровню с углями и кочергу…

Перед глазами пронеслось очередное видение. Сводчатое мрачное помещение с закопченным потолком, множество разных приспособлений, своим зловещим видом прямо намекающих, для чего они предназначены. И запах… запах страдания и крови…

– Зачем палача? – возмутился Собакин. – Вы что, Александр Христианович, собрались пытать пленного?

– Если придется, – спокойно ответил я.

– Но это возмутительно! – ощетинился подпоручик. – Если требует ситуация – расстреляйте! Но пытать…

– А как мы вытащим из него сведения? – в свою очередь поинтересовался я. – Добром он ничего не скажет. А смерть… Думаю, смерти он не боится – понимает, что для него она лучший выход.

Собакин нахмурился.

– Слышите, Павел Иванович… – Я показал на отворенное окошко. – Это плачут женщины. Они оплакивают не только погибших в бою мужей. Вы стали бы пытать, насиловать, сжигать мирных жителей? – И строго прикрикнул: – Отвечать!

– Нет, конечно! – Подпоручик вскочил. – Что вы такое говорите!

– А старший лейтенант императорской армии Японии Ясухиро Кабо делал это своими руками. Вы же сами видели в лесу мертвых жителей. Как нам поступить? Можно расстрелять, но тогда он ничего не прочувствует, вдобавок мы лишимся ценных разведданных.

– Делайте что хотите… – недовольно буркнул подпоручик, а потом с надеждой поинтересовался у меня: – А может, приказать его… просто выпороть плетьми? Ну… или шомпола, на крайний случай? Жечь каленым железом – это какая-то средневековая дикость…

– Хорошая идея. Вы мне все больше нравитесь, Павел Иванович.

Глава 9

Лейтенант подозрительно зыркнул на Луку, потом увидел Собакина и с облегчением воскликнул:

– Ну наконец! Наконец офицер! Почему я должен общаться с какими-то разбойниками? Вот только… – Он поморщился. – Мне кажется, подпоручик, что вы не уделяете своему внешнему виду должного внимания…

– Что-о-о? – Собакин изумленно вытаращил глаза на японца.

– Вы что, не понимаете своего родного языка? – глумливо улыбнулся лейтенант.

– Ах ты, гад… – Подпоручик взмыл с табурета и ловко заехал японцу в челюсть.

Тот с грохотом улетел в угол и плаксиво заблажил:

– Да как вы смеете?! Я офицер!..

– Да я тебя…

Я кивнул Луке, и тот аккуратно оттащил подпоручика от японца.

– Павел Иванович, в самом деле.

– А чего он… – Собакин попытался вырваться из объятий великана, но быстро сдался. – Ты смотри, падла какая. Да я таких…

– Павел Иванович…

– Все-все, – обиженно пробурчал Собакин, – делайте с ним, что хотите…

– Поднимите господина старшего лейтенанта.

Лука с айном взгромоздили японца на табурет, Мудищев заботливо поправил ему воротник, зачем-то погладил по голове и ласково улыбнулся. Правда, от этой улыбки лейтенанта аж передернуло.

– Итак, господин старший лейтенант, вернемся к нашему разговору. Допущенные вами по отношению к мирному населению зверства мы опустим и сосредоточимся на другом. Сейчас меня интересует расположение японских частей в этом районе, их количественный и качественный состав.

– Я вам все уже сказал! – надменно обронил японец. – Вы не имеете права требовать от меня сведения, представляющие собой военную тайну. Немедленно передайте меня японскому командованию и можете рассчитывать на снисхождение.

– Ваше решение окончательное? – скорбно вздохнул я.

– Да!

– В таком случае мы будем вынуждены применить к вам методы допроса третьей степени.

– Это какие? – насторожился лейтенант.

– Пытки, – спокойно ответил я и кивнул Мудищеву: – Можешь начинать.

Великан вышел из горницы, но уже через пару минут вернулся.

Вот честно, мне пришлось долго уговаривать Луку примерить палаческий образ. Громила, несмотря на свою жуткую внешность, неожиданно оказался абсолютно мирным и добрым человеком, при этом глубоко верующим. Он долго отказывался, конфузился, апеллировал к Святому Писанию и согласился только при условии, что сам никого пытать не будет, а только прикинется катом. Я потом спрашивал Собакина, как Мудищев себя показал в бою, но тот уверил меня в беззаветной храбрости великана. Ситуацию окончательно прояснил сам Лука, объяснив, что защищать свою землю от врагов – это одно, а измываться над «рабами божьими», хотя бы и нехристями, – совсем другое. Вот такой парадокс образовался. Но не суть.

Полностью заросший густой шерстью громадный торс, широченные плечи, бугрящиеся жуткими мускулами руки длиной едва ли не до колен, кожаный, заляпанный пятнами мясницкий фартук на отвислом пузе – из Луки вышел заправский палач. Ему не хватало для завершенного образа только красного остроконечного колпака с прорезями, но таковой здесь просто негде было взять.

Так вот, Мудищев вошел и начал аккуратно раскладывать на лавке разный плотницкий инструмент, позаимствованный на время у Фомича: всякие пилы, стамески, клещи, буравчики и топоры. А Тайто этим временем, выполняя обязанности подручного главката, пристраивал в жаровню с углями вертела, кочерги и прочие железяки. Ну а мы с Собакиным изображали статистов, пропуская по стопочке и неспешно закусывая.

– Вы меня не запугаете!!! – нервно выкрикнул старший лейтенант, не отрывая глаз от «палаческого» инструмента.

Я равнодушно пожал плечами.

– И не собираюсь, господин старший лейтенант.

На самом деле пытки не вызывали у меня никаких моральных препон, особенно на фоне того, что успели натворить в деревне японцы. Меня больше беспокоило упорство самого лейтенанта. Как уже говорил, Лука наотрез отказался тиранить японца, Тайто тоже не выказал особого желания, ну а мне самому роль палача не приличествовала, тем более в присутствии подпоручика. Одно дело – полевой экспресс-допрос, когда того требует оперативная ситуация, а другое… ну вы понимаете. И вообще, благородному сословию не приличествует мараться.

Хотя на крайний случай оставался еще один кадровый резерв – Фомич: старикан сам выказал горячее желание.

Когда закончились приготовления, я обратился к японцу:

– Господин старший лейтенант, у нас очень мало времени. Ваше слово?

Тот лишь гордо вздернул нос. Я уже приготовился отдать команду приступать, но японец неожиданно заявил:

– Вы меня вынуждаете. Я подчинюсь вашим преступным требованиям, но только с условием, что мне сохранят жизнь!

Собакин презрительно сплюнул.

– Жидковат оказался, гад.

Я помедлил и уверенно пообещал:

– Хорошо, в таком случае вас не расстреляют.

На лице японца отразилось облегчение, и он нагло потребовал:

– Пусть офицер подтвердит ваше обещание!

Подпоручик глянул на меня и нехотя продублировал мои слова.

В этот момент с треском распахнулась дверь и в горницу влетела Майя. Она равнодушно мазнула взглядом по японцу и палаческому антуражу, после чего категорически потребовала:

– Мне надо помещение под операционную и много горячей воды. Быстро!

Собакин как пружина слетел с табурета и, браво щелкнув каблуками, отрапортовал:

– Подпоручик Собакин! К вашим услугам! Я немедля распоряжусь!

Но Майя, даже не удостоив его взглядом, круто развернулась и ушла. Подпоручик сконфузился и опять сел.

Я про себя ухмыльнулся и приказал старику:

– Фомич, поступаешь в распоряжение доктора. Вперед…

На допросе нет смысла останавливаться – старший лейтенант все выложил как на духу. Я даже разочаровался. Думал, что дети Страны восходящего солнца – суровые, несгибаемые фаталисты, а тут – такой афронт. Впрочем, по паре случаев судить нельзя. В любом стаде есть паршивая овца. Отмена пытки тоже разочаровала, ненависть и злость рвались наружу, но взамен я приготовил этой сволочи уж вовсе не завидную участь.

Следом за японцем притащили отечественного иуду – для подтверждения показаний лейтенанта. Но этот, ссыльный поляк Генрих Качиньский, оказался не в пример упорней и мужественней: стойко терпел оплеухи и, брызгая слюной, рассказывал, как он ненавидит русских и Россию. Впрочем, отрезанного уха хватило, и он тоже принялся заливаться соловьем.

А следующий, щуплый и невзрачный японский солдатик в звании готё, то есть ефрейтора, наотрез отказался говорить, не помогли даже раскаленные клещи. Вообще. Вот и думай…

На нем я перестал заниматься допросами. Все, что хотел, уже узнал, к тому же, даже несмотря на загадочное средневековое нутро, мучительство ради мучительства меня совершенно не привлекало.

Судя по полученной информации, в ближайших окрестностях японцы находились только в Тымове, следовательно, у нас получалось двое-трое суток на отдых. Общего обсуждения по итогам не было – подпоручик наконец окосел и едва ли не падал с табурета. Я приказал его уложить, а сам отправился париться. Но почти сразу передумал и пошел проверять посты и вообще прогуляться по деревне порядку ради. Тайто и Лука следовали за мной хвостиком, вот только великан зачем-то опять взвалил на себя пулемет.

– И зачем ты его таскаешь?

– Дык, – Лука извиняюще улыбнулся, – их бродие сказал глаз не спускать, вот я и не спускаю, а вдруг кто потянет. Народец нынче ушлый. А оружье знатное, чижолое… – Он любовно погладил пулемет по радиатору на стволе. – Вот тока… неведомо, как пулять. Я и так пробовал, и сяк, не пуляет, зараза.

– Найдем надежное место для хранения, – пообещал я и присел возле пулемета.

В академии нас знакомили с образцами новейшего оружия, в том числе французского, так что идентифицировать удалось сразу. Пулемет системы Гочкиса образца тысяча восемьсот девяносто седьмого года на легком треножном станке. В отличие от «максима», питание – из однорядных кассет емкостью двадцать четыре патрона. Патрон…

– Стоп… – Я вытащил из брезентового мешка плашку с маслянисто поблескивающими желтыми патронами. – Да это… Ну ничего себе!..

– Чего не так, Християныч? – забеспокоился Лука. – Поломатый? Вот же напасть…

– Нет, все в порядке. – Я улыбнулся.

Нам неимоверно повезло. Вместо восьмимиллиметрового лебелевского патрона «оружье» питалось стандартными патронами «Арисаки». Честно говоря, я даже не подозревал о такой модификации, но изделие стояло перед глазами. Ну что же, тем лучше – японских патронов у нас сравнительно много. И будет еще больше. А где французский «Лебель» искать?

– Отец, научишь стрелять из этот большой ружье? – тихо попросил Тайто.

– После меня! – сурово оборвал его Лука.

– Хорошо, хорошо, большой человек! – быстро согласился айн.

– Научу обязательно, – уверенно пообещал я ближникам.

В самом деле, почему нет? Вряд ли кто из отряда умеет пользоваться французской трещоткой, у меня тоже такого опыта нет, срочную я служил только формально, в спортроте, но в учебке, куда меня забросило по ошибке, обучался на стрелка-пулеметчика. Так что теорию стрельбы из пулемета знаю крепко – гоняли не на шутку. А она одинакова как для ПКМ, так и для остального однотипного оружия, в том числе допотопного «Гочкиса».

И тут же чуть не сел на задницу от очередных откровений подсознания. Что? Какая еще учебка, если я учился в Павловском императорском училище? Какая спортрота? Что такое ПКМ и почему новейший «Гочкис» – допотопный? Ну ладно, с тем, что из меня прет средневековое нутро вместе с типичными воспоминаниями, я уже примирился, ну а это откуда?

Попытка покопаться в себе опять закончилась дичайшей головной болью, я плюнул и поперся проверять посты. Закончив с часовыми, вернулся в деревню. Майя с Мадиной уже вовсю занимались ранеными в просторной избе, отведенной под хирургическое отделение. К ним помимо ополченцев выстроилась целая очередь из деревенских баб с детишками. Кстати, как я выяснил, местные сестер знали и даже наведывались к ним на заимку лечиться от случая к случаю.

– Фомич… – Я показал на избу. – Под твою ответственность. Обеспечь всем необходимым. Жилье, еда, баня. И приструни своих, установи часы приема, что ли, а то Майя Александровна весь день на ногах. Понял? Вот и молодец.

Сам соваться к сестрам не стал и пошел проведать айнов, вставших лагерем отдельно от остальных.

Староста выглядел смурным и сразу же нажаловался на своих мужиков, которые с того времени, как подрядились воевать, почти перестали принимать во внимание его авторитет. Проще говоря, ни во что его не ставили.

– Плоха! Оченно плоха! – ворчливо бухтел Като. – Боги гневаться, айна так никогда не жить. Надо уважати старший и обычай! Япона резай – он потома айна резай! Плоха…

Я как мог успокоил вождя и в качестве компенсации подарил саблю старшего лейтенанта вместе с портупеей и его же плохонькие часы-луковицу, что сразу примирило мужика с действительностью. А так – да… он совершенно прав. Я прямым ходом толкаю айнов под японский нож. Выгнать косоглазых с Сахалина мне не удастся даже при самых благоприятных раскладах, а айнам японцы будут мстить – попросту вырежут целый народ, да и все. С них станется. Вот если поднять всех аборигенов Сахалина разом, тогда, может, что-то получится. Да как же я их подниму? Н-да… задачка, однако…

После старосты в меня вцепился Куси, муж роженицы, и потащил в шатер из шкур, который соорудили для матери с ребенком.

– Она хочет называть ребенка твой имя, отец, – перевел Тайто. – Отказать нельзя, такова обычая…

Папаша и мамаша активно закивали головой, показывая на чмокающего бутуза. Выглядела молодая женщина вполне миловидно, она уже слегка отошла от родов, но жуткая татуировка вокруг губ в виде мужских усов и бороды делала ее похожей на Гуинплена.

– Обычай так обычай… – Я дал добро. – Пусть будет Александром. Гм, девочка? Ну тогда Александрой. А ну повтори. Н-да… Тогда Алекса, так короче.

Айны довольно разулыбались, а Тайто шепнул:

– Теперь подарка. Обычая такая…

Я понял, что обряд, собственно, из-за подарков и затевался, но чиниться не стал и высыпал мамаше все трофейные японские монеты и ассигнации, чем привел родителей в бурный восторг. Уж не знаю, почему они так радовались кучке помятых бумажек и горсти монет.

А после того как вернулся в деревню, попал в руки к жителям, в основном женщинам, хотя и мужиков хватало.

Меня наперебой обнимали, лезли целовать, благодарили на разный лад, приглашали в избы отведать чего боженька послал, но основной посыл был не в этом. Первое, что интересовало людей, – когда будут казнить японцев и способ этой казни.

– Спалить иродов, как они бабку Неонилу спалили! В сарай загнать и спалить.

– Ну не томи, вашбродь, повели немедля порешить нехристей.

– Ужо мы натерпелись от них досыта!

– По самые краешки! Мало застрелить, мало, пусть вдоволь помучаются, как мы!!!

– На кол косоглазых!

– Потопить, как кутят!

– Али отдай, отдай нам, мы сами управимся!

– Да я их сам голыми руками порву за Настену мою!!! Тока отдай!

Второй вопрос был гораздо менее кровожадный. Людей интересовало, что им делать дальше.

– Дык вы уйдете, а оне вернутся…

– Косоглазые хучь в Александровск обесчали отправить, а тама в Расею, а таперича как?..

– И куды нам таперича?

– Ой, горе-горюшко, пропадем ведь…

В конце концов мне надоел гвалт и я рявкнул страшным голосом:

– Ма-а-алчать!!!

Люди немедленно заткнулись.

– Вот так хорошо. – Я сразу подобрел. – Я просто не могу ответить на все вопросы сразу. Теперь по порядку. Казнить – завтра. Как – я еще не решил. Может, вам отдам, сами все сделаете, как захотите. Кроме самого главного – он мой. Но он тоже сдохнет – обещаю. Теперь второе: что вам делать? Тоже пока не знаю, но что-нибудь придумаю. Обязательно придумаю уже к завтрашнему утру. Не переживайте, еще пару-тройку дней здесь будет безопасно. Но на всякий случай начинайте собираться помаленьку. И последнее – спасибо за приглашения. Выберу время и к каждому зайду. Но позже, сейчас занят. На этом все? Разойтись…

Люди помаленьку стали рассасываться, при этом оживленно переговариваясь. Ну… успокоил как мог. Хотя я даже не представляю, что им делать дальше. Но оставаться в деревне им точно нельзя.

Разобравшись с жителями, заметил на крыльце импровизированной операционной сестер и подошел к ним.

– У вас прямо талант общаться с людьми, – с доброй улыбкой сыронизировала Майя.

Мадина просто молча бросилась мне на шею. Вдосталь покружив девочку, я присел на лавочку рядом с Майей.

– Как вы, Майя Александровна?

– Устала… – пожаловалась она и зло процедила: – Вы знаете… в деревне почти всех женщин изнасиловали. Даже пожилых. Зверски…

– Знаю. Но японцы ответят за это.

– Вы помните о моей просьбе? – Майя внимательно на меня посмотрела.

– Не женское это дело, если рядом есть мужчина. Я уже исполнил за вас кровную месть.

Думал, она будет настаивать, но Майя неожиданно теплым голосом поблагодарила меня:

– Спасибо, Александр Христианович… – А потом прыснула и добавила: – Кто этот прыткий молодой человек? Впрочем, не важно. Передайте: если он будет лезть ко мне со своими ухаживаниями, я его пристрелю.

И склонила голову мне на плечо. А Мадина – на другое. Так и сидели. И мне было неожиданно очень приятно. Хотя… хотя к Майе я ничего, кроме отеческих чувств, по-прежнему не испытываю.

Потом пришли бабы и забрали сестер в баню. А меня утащил Фомич – тоже париться. А возле дверцы придержал и отвел в сторону.

– Тут такое дело, Християныч… – Старик заговорщицки улыбнулся. – Дело молодое, тудыть-сюдыть…

– Не тяни, Фомич. Чего надо? Париться хочу, мочи уже нет.

– Мож бабенку ладную под бочок, ты как, Християныч? – горячо зашептал Фомич и покосился на статную разряженную молодуху, вальяжно прогуливающуюся чуть поодаль. – Не подумай, японы не тронули ее, Глашка умная, мордяху сажей измазала, ушат тухлой рыбьей крови на себя вывернула – те и побрезговали. А так она вдовушка, мужик ейный, Матвей, еще в прошлом году в лесу сгинул. Мается баба, дурная совсем сделалась. Верная будет тебе, обиходит, постирает, все как положено. Ты как?

Я задумался. Бабу хотелось. Даже очень. Ты смотри какая, пышная и ладная, все при ней. И мордаха приятная. Но вот это «верная», «обиходит» и «постирает» сильно настораживает. Женой я обзаводиться не собираюсь. Опять же, что-то подсказывает, что с бабами надо повременить…

– Нет, Фомич. Я бы с удовольствием, но не могу.

– Дык я што, я ничего. – Старик с пониманием закивал. – Видать, твоя дохтурша… того… ревнивица. Ну тадыть я Глашку охвицерику молодому пристрою…

Собакин не заставил себя ждать, приперся с дурной мордой, видать, башка раскалывалась с перепоя. Как у него прошли переговоры с дедом, я не знаю, ибо полез в баню.

Хорошая банька, да с веничками, да кваску на камень поддать – это что-то с чем-то!

Лука меня отходил вениками на славу, как оживил. Кстати, Тайто тоже парился умело и с удовольствием, оказывается, айны знали толк в банном деле. Подпоручик сперва опохмелился и тоже оторвался не на шутку.

В общем, в избу к деду Фомичу мы вернулись уже далеко ночью. А перед тем как пображничать на сон грядущий, я расстелил на столе трофейную карту.

– Моя-то похуже была… – зло заметил подпоручик. – Ну и черт с ней. Ладно, Александр Христианович, какова наша диспозиция?

– Я со своими иду сюда… – Я показал незаточенным концом карандаша место. – Увы, для меня это первоочередная задача. Вам советую то же самое – для того чтобы вырваться из треугольника Тымово – Дербинское – Рыковское. Здесь кишмя кишат японцы, а на севере их гораздо меньше. В тех краях вы можете создать свою постоянную базу и уже оттуда устраивать набеги. Я же после выполнения своей задачи присоединюсь к вам.

– Как вариант… – Подпоручик задумчиво кивнул. – Но на носу зима, а у нас ни продовольствия, ни теплой одежды. Смотрите. – Он показал пальцем на Тымово. – Вот здесь есть резервный склад продовольствия, медикаментов и снаряжения, в том числе валенок и полушубков, его устроили на случай партизанских действий. К тому же среди моих есть приказчик, он говорит, что знает, где у купца Карлюкова был тайный склад, откуда тот приторговывал контрабандой, это в самом Тымове. Там вообще много всего. Не исключаю, что японцы все это уже обнаружили, но проверить стоит…

Я взял со стола лист с показаниями старшего лейтенанта.

– Тымово – рота без одного взвода. Это примерно сто – сто десять человек. А скорее всего, даже меньше, лейтенант говорил, что они разослали людей по деревням. Н-да… А почему бы и нет? Сначала обрубим связь с Дербинским и Рыковским, а потом… Но есть еще один вопрос – людей здесь бросать нельзя. Японцы вернутся и вырежут.

– И что с ними делать? – Собакин досадливо поморщился.

– А что, если взять с собой на север? Лодок много, пока мы будем работать в Тымове, они проскочат по реке. Опять же, в таком случае мы сможем рассчитывать на местных ополченцев. А так они своих ни за что не бросят. А это минус шестнадцать стволов…

Обсуждение долго не продлилось. По итогу решили – операции быть.

А Собакин на предложение старого сводника все-таки согласился. Ну что же, как говорит Фомич, «дело молодое, так-растак».

Глава 10

Перед тем как я заснул, ко мне снова наведалась делегация местных жителей. Опять слезно просили отдать им японцев, падали на колени и всячески умоляли. Я плюнул и согласился, даже не спросив, что они с ними будут делать. Да плевать, пусть хоть спалят. Опять же, это я обещал косоглазым их не убивать, а деревенские уж никак не штабс-ротмистр Любич. Н-да… что-то последнее время во мне стало частенько проявляться какое-то средневековое иезуитство. Хотя… хотя к вывихам своего подсознания я уже стал привыкать.

А уже утром меня попросили пройти на околицу деревни. Законно подозревая, что приглашают на казнь, я прихватил с собой еще старшего лейтенанта Ясухиро Кабо. В назидательных целях и для пущего устрашения. Пусть обгадится, самурай чертов.

На самом краю поля стоял добротный сарай, срубленный из бревен и крытый дранкой. Японских солдат загнали туда, после чего мужики стали подпирать брусьями дверь. Остальные жители деревни стояли полукругом неподалеку от сарая. Одетые в черное, мрачные и спокойные люди молчали.

– Что они собираются делать с моими солдатами? – забеспокоился лейтенант. – И почему они в черном?

– Сегодня будут похороны тех жителей, которых убили вы лично и по вашему приказу, – вежливо объяснил я японцу. – Черный цвет у нас – знак траура. Зачем запирают солдат, я пока не знаю, но подозреваю, что будет тризна, это значит поминки. В древних русских традициях ее справляют кровью врагов. В том числе – еще до похорон, чтобы родичи ушли отмщенными.

– Это какое-то варварство… – ошарашенно буркнул японец. – Насколько я знаю, вы обещали не убивать солдат перед тем, как они сдались.

– Я и не буду убивать… – спокойно ответил я. – Это сделают жители деревни. А вам, лейтенант, я предлагаю пойти к своим солдатам, чтобы умереть вместе с ними, как подобает настоящему офицеру. Так вы сможете смыть позор, которым с головы до ног успели покрыть себя.

К этому времени деревенские понесли вязанки хвороста и соломы к сараю, в строгом порядке, без толкотни и суеты, все до единого, даже старики и дети. Аккуратно складывали под стенами и возвращались на свои места.

– Что… что они делают?! – заорал лейтенант, испуганно уставившись на меня. – Но как… зачем? Они же собираются сжечь их! Прекратите это…

– Вы сами приказали сжечь старушку, господин лейтенант. Не так ли? Почему вы отказываете местным жителям в таком же праве?

– Но она же напала на нас! – воскликнул японец.

– А вы напали на них… – Я с равнодушной ухмылкой пожал плечами. – Пока не поздно, еще раз предлагаю присоединиться к соотечественникам. Вы сможете воодушевить своих солдат перед лицом смерти.

Я специально ломал лейтенанта, хотя прекрасно знал, что он никогда не согласится добровольно умереть. Не та порода. Его же солдатики оказались гораздо мужественней этой мрази. Ни один не попросил пощады, не говоря уже о слезах и соплях. Тьфу!

Японец опустил взгляд и пробормотал:

– Они умрут во славу Японской империи! А я еще нужен его императорскому величеству Муцухито.

– Как знаете, как знаете…

Очень скоро сарай почти полностью завалили хворостом и сеном.

Бледный как смерть Собакин горячо зашептал мне:

– Они же сожгут их! Александр Христианович, это черт знает что! Немедленно прекратите это мракобесие!

– Не стоит беспокоиться о японцах, они умрут гораздо более легкой смертью, чем вы думаете, просто задохнутся, и гораздо быстрей, чем сгорят. А остановить… остановить уже не могу, Павел Иванович. Нам нужны ополченцы, ополченцам нужна месть за смерть родных и близких, а японцы должны знать, что на террор мы ответим тем же самым. Я действую на перспективу.

– Нет у нас никакой перспективы! – зло сплюнул подпоручик. – Нет! Что мы можем поделать против целой армии?

– Но вы все же продолжаете сражаться, не так ли?

– Только из упрямства и обиды за свою страну. И от отчаяния.

– Отличные мотивы, ничуть не хуже других. – Я одобрительно кивнул Собакину. – А перспективы у нас есть, и неплохие. Понятное дело, что Сахалин мы не отобьем без помощи России, которой, кстати, не последует. Но у каждой армии есть предел стойкости, выраженный в своих потерях. У японцев он высок, но не безграничен. Я обещаю, что мы еще доживем до того времени, когда они будут дрожать при каждом шорохе и бояться выходить в нужник из казарм. И тысячу раз подумают, прежде чем даже косо взглянуть на мирных русских жителей. Сделать это просто. Главное – оставить ложные сомнения и сбросить налет псевдоцивилизованности. Предки за нас все уже придумали. Они ничуть не сомневались, следуя принципу «кровь за кровь». И неплохо справлялись.

– Вы сумасшедший, Александр Христианович! – с оттенком восхищения прошептал Собакин. – Даже больше, чем я.

– Вы меня скоро догоните, Павел Иванович, обещаю.

Неожиданно жители начали молча расступаться. Из толпы вышла молодая девушка и медленно пошла к сараю. Белокурая, с распущенными волосами до пояса и в простеньком веночке из свежих полевых цветов, в одной рубахе, она грациозно ступала по земле и в свете восходящего солнца казалась лесной нимфой, окруженной волшебным сиянием. Вот только вместо букета цветов почему-то держала в правой руке грязно чадивший факел.

Шаг, другой, третий… Нимфа внезапно запнулась, остановилась и нерешительно оглянулась. Наваждение моментально исчезло. Вместо прекрасной феи на нас смотрела насмерть перепуганная девушка с жутко изуродованным лицом в сплошных черных синяках и кровоподтеках, опухшим и деформированным, кажущимся чудовищной и зловещей маской.

На мгновение повисло тяжелое молчание.

– Иди, доченька… – вдруг прошамкала согбенная старуха, тяжело опиравшаяся на клюку. – Иди, моя хорошая, ничего не бойся, подпали иродов…

Настя – а это была та девушка, что я нашел в избе с лейтенантом, – сильно вздрогнула, сгорбилась, словно ее хлестнули плетью по плечам, сделала к сараю еще пару шагов, а потом вдруг сорвалась на бег и с размаху зашвырнула факел в груду хвороста.

Воздух разрезал дикий вопль:

– Будьте вы прокляты-ы-ы!!!

Огонь занялся моментально, в воздух с глухим ревом взметнулся искрящийся столб пламени, заглушивший истошный визг в сарае.

– Не надо!!! – Лейтенант вдруг упал на колени предо мной. – Я знаю… знаю, вы меня тоже не помилуете… Не отдавайте меня этим варварам, я умоляю вас, пощади-и-ите…

Японец скорчился на земле и зашелся в истеричных рыданиях.

Я помедлил немного и тихо сказал:

– Успокойтесь, господин лейтенант, я не отдам вас никому. Я убью вас сам…

– Но вы… – взвыл лейтенант, – вы же обещали меня не убивать! Обещали, я точно помню. Да, да, обещали-и-и!

– Нет, господин лейтенант, вы ошибаетесь. Я обещал вас не расстреливать. И не расстреляю… – Я развернулся и пошел в деревню.

Старшего лейтенанта опять отправили под замок, потому что в деревне начались похороны. На маленьком погосте с почерневшими от времени крестами появилось еще семь могилок, шесть одиночных и одна общая – убитых в лесу жителей деревни уже успели растерзать дикие звери, поэтому их положили в братскую могилу.

Батюшки своего в деревне не было, но заупокойную панихиду неожиданно вызвался служить Лука. Как выяснилось, он в прошлом окончил семинарию, правда, отчего-то остался не рукоположенным в духовный чин. Или лишен оного за какой-то проступок. Я не особо допытывался, а сам Лука только коротко отговорился, что недостоин.

К делу Мудищев подошел серьезно, сначала поинтересовался у «обчества», как он сам выразился, не против ли оно, если службу проведет человек без духовного звания, и только после того, как оное «обчество» ответило горячим согласием, приступил к процессу. Отслужил на славу, истово и усердно, ревел так, что вороны повзлетали с деревьев.

Полухина я похоронил сам. Разровнял землю на могилке, присел рядом и вытащил из кармана пачку японских сигарет – неожиданно сильно захотелось закурить. Даже несмотря на то, что я никогда не курил. Или курил, но не я нынешний? Да плевать…

– Вы его знали, Александр Христианович? – Майя с Мадиной подошли ко мне и положили на могилку букетики полевых цветов.

– Да, Сережа – мой сослуживец. Мы дружили в свое время.

– Хотите выпить, помянуть его? – Майя достала из кармана пузырек со спиртом и маленькую чашечку, а Мадина развернула лоскут с порезанным копченым мясом и лепешкой. – Мама говорила: когда пьешь за умерших, они на том свете улыбаются. Мы все взяли с собой. А еще в вещах у нас есть пара бутылок французского вина и коньяк, тоже французский. Мы берегли на особый случай. Принести?

– Спасибо… – Я приобнял сестер. – Но нет, вино и коньяк пусть останутся действительно на самый особый случай. Мы их выпьем на ваших свадьбах.

Мадина пренебрежительно показала жестами, что она совсем не хочет выходить замуж, а Майя как-то странно на меня посмотрела и после долгой паузы сказала:

– Я не знаю, как это, когда за тобой… ухаживают. Я даже никогда не была на балах…

Я невольно улыбнулся.

– А хотите, мы сегодня вечером устроим танцы?

Ляпнул невпопад, но идея пришлась обеим сестрам по душе, младшая так вообще чуть не запрыгала от счастья.

Ну… война войной, но маленькие человеческие радости надо себе устраивать. Как говорил герцог Бургундии Карл Смелый, жизнь слишком коротка, чтобы забывать о развлечениях. Вот интересно, я с ним был лично знаком? Н-да… вполне может быть. Что-то такое неуловимо мелькает. А может, и с кем-нибудь из Людовиков, которые были королями Франции. Или самим д’Артаньяном… Хотя нет, этот персонаж позже нарисовался в истории.

Дальше мы помянули Полухина, после чего Майя убежала ухаживать за ранеными и забрала с собой сестру, вознамерившуюся было остаться со мной. Ну а я отправился на общественный сход, собранный для обсуждения необходимости переселения, где первым и выступил. Доступно и просто объяснил, что в Россию мы никого переправить не сможем, как ни вывернись, а если люди останутся, то после повторного появления японцев позавидуют мертвым. И предложил выход – переселиться в глушь, на север, и ждать там, когда вернется российская власть.

На удивление, народ быстро согласился. Погомонили, успели переругаться друг с другом, а потом дружно начали собираться. Бабы занялись хозяйством, а мужики ушли на берег ладить дополнительные плавсредства и, по моему распоряжению, оснащать имеющиеся лодки противопульными щитами из досок. Ну а дед Фомич осуществлял общее руководство.

На обед приготовили громадный котел щей, на общее пропитание, наваристых и вкусных, на говядине – пустили под нож единственную коровенку, пережившую нашествие косоглазых. Бабы оплакивали ее как близкую родственницу, но все прекрасно понимали, что забрать рогатую с собой не получится. Впрочем, кое-какую мелкую домашнюю живность с собой все-таки взять планировали.

А одновременно в деревне по моей просьбе сладили виселицу. Ничего особенного, два вкопанных в землю высоких неошкуренных бревна и перекладина. Ну и пеньковая веревка с петлей, как без нее. Вервие со скрипом оторвал от души Фомич, теперь в деревне каждая мелочь становилась на вес золота. Где другую возьмешь?

Старшего лейтенанта тащили волоком, сам он уже не мог идти – только жалобно выл, судорожно пытаясь цепляться ногами за землю. Черт, какие там пытки, японец сейчас испытывал гораздо более страшные муки.

Мне было противно на него смотреть, а еще – немного жалко. Не исключаю, что в бою он мог быть храбрым и толковым офицером, но сейчас перестал быть даже человеком. Такое случается: стоит чуть дать слабину, слишком захотеть жить, и начинается цепная реакция – человек цепляется за свою душонку изо всех сил. И подобное зачастую происходит с людьми, которые привыкли забирать чужие жизни без причины, просто из прихоти.

– Ну что, господин старший лейтенант. – Я присел рядом с японцем. – Пора платить по счетам. Вас уже заждались на том свете ваши кредиторы…

Японец ничего не ответил, он лежал на земле, сжавшись в комочек, и только жалобно всхлипывал.

Но и в этот раз с казнью пришлось повременить, потому что к деревне вышел капитан Борис Стерлигов и с ним – двадцать два солдата из гарнизона, находящегося в Корсакове.

Капитан, высокий и крепкий брюнет лет сорока, оказался военным юристом, дико педантичным и занудным служакой, но при этом вполне адекватным человеком. Он даже не пытался качать права, а совершенные нами подвиги тут же взялся задокументировать, чтобы потом передать по инстанции для награждения. Моя персона тоже не вызвала у него никакого отторжения. Он только насыпал кучу параграфов и пунктов разных законов, подтверждающих, что я теперь совершенно чист перед правосудием.

А потом обратил внимание на виселицу.

– Кого вешать собрались? – Капитан с интересом провел по нам с подпоручиком взглядом.

– Старшего лейтенанта японской армии Ясухиро Кабо за совершенные зверства в отношении мирного населения.

– А с его солдатами как поступили? Вы же говорили, что взяли их в плен.

– Спалили скопом в сарае… – вызывающе брякнул Собакин, но тут же спохватился и поспешно добавил: – Местные жители.

Честно говоря, я ждал, что Стерлигов тут же объявит нас военными преступниками, но тот только понимающе покивал головой.

– Самосуд… Да, русский народ в гневе бывает беспощаден… – Но тут же ткнул пальцем в потолок избы и заявил: – Но с этим… как его там, мы обязаны поступить по закону. Мне надо будет опросить местных жителей, я набросаю обвинительное заключение, после чего мерзавца уже можно будет повесить на законных основаниях. В военное время функции правосудия исполняет командир воинского подразделения согласно пункту…

Капитан опять разразился потоком законов, но я его вежливо прервал:

– А может, ну его? У нас своих забот хватает. Повиснет и без обвинительного заключения. Опять же, я приказал баньку истопить…

– Думаете? – Стерлигов поморщился. – Хотя… действительно. Оформлю все задним числом. Но вернемся к нашим делам. Я планировал добраться до побережья со своими людьми, чтобы попробовать переправиться на материк. В сложившихся условиях считаю продолжение боевых действий на острове полностью бесперспективным, но сдаваться тоже не собираюсь. Уверен, власти еще дадут должную правовую оценку преступной капитуляции генерал-губернатора Ляпунова. А вы? Вы как собираетесь поступить?

Тут опять взлез подпоручик и менторским тоном повторил капитану мою речь о пределе стойкости японской армии.

– Гм. – Стерлигов одобрительно кивнул. – Похвально, похвально, молодой человек. Но это какая-то партизанщина, вам не кажется? Хотя… в отечественную восемьсот двенадцатого года подобным образом…

В разговор вступил уже я и развернуто описал капитану все наши планы и диспозицию.

– Действительно, звучит вполне рационально. – Капитан опять кивнул. – Пожалуй… я остаюсь с вами.

Вот тут у меня в голове внезапно сложился странный план. Почему странный? Да потому, что он основывался на событиях из будущего, которые, как штабс-ротмистр Любич, я никак не мог знать.

– Думаю, Борис Львович, вам все-таки следует отправиться на материк, причем при первой же возможности.

– Почему? – Капитан внимательно на меня посмотрел.

– Для начала – сообщить властям, что на Сахалине еще активно сопротивляются русские воинские подразделения и боевые действия даже не думали заканчиваться. Это надо сделать для того, чтобы на предстоящих мирных переговорах Российской империи и Японии оккупация Сахалина не считалась свершившимся фактом, что усилит уже нашу позицию, а не японскую.

– Переговорах? Каких переговорах? – Собакин и Стерлигов недоуменно на меня уставились. – Вы о чем, Александр Христианович?

– Считайте это моими аналитическими выкладками, – быстро съехал я. – Несмотря на свои военные успехи, Япония практически выдохлась. И очень скоро при посредничестве третьих держав, возможно, Америки, запросит переговоры. Аннексию Сахалина она задумала как раз для того, чтобы усилить свои позиции на этих переговорах. И будет требовать оставить остров за собой как победившая сторона. Боюсь, наши могут уступить им, к примеру, в обмен на отмену контрибуционных выплат. Но мы своим сопротивлением спутаем им все карты. К тому же у меня есть фотоматериалы о зверствах японцев над мирным населением. Если их правильно вбросить в прессу, они тоже сыграют против косоглазых макак. Вот всем этим вам и предстоит заняться, Борис Львович. У меня имеются еще соображения, но я их изложу чуть позже.

– Макак? – Стерлигов приподнял очки и тут же понимающе воскликнул: – Ах да, конечно, макак! Ну что же, ваши выкладки звучат фантастически, но вполне логично и разумно.

– Спасибо… – Я почувствовал себя полностью выдохшимся.

Три тысячи чертей! Откуда я все это знаю? Звучит не только фантастически, а просто безумно. Но абсолютно уверен, что все это – полная правда. Даже знаю, где эти переговоры произойдут. В Портсмуте! И наши на них отдадут япошкам половину Сахалина, ровно по пятидесятую параллель. А Витте, будь он неладен, потом прилепят погоняло «граф Полусахалинский». Так я из будущего и прошлого? Господи…

Ответов, конечно, не нашел. Но найду обязательно, просто слишком уж часто начались выбросы информации из подсознания.

Мы еще немного пообщались, а потом пошли вешать японского старшего лейтенанта. Стерлигов толкнул перед жителями речь, в которой юридически обосновал казнь, ну а чурбак даже не пришлось выбивать из-под ног смертника, он сам с него случайно соскочил.

Умирал он долго и страшно, ну а я, глядя, как Ясухиро Кабо выделывает коленца ногами, неожиданно для себя продекламировал вслух стихи о том, как пляшут на веревке шуты.

Стерлигов с любопытством покосился на меня.

– Простенько, но симпатично, и очень подходит к случаю. Сами написали?

Пришлось соврать, что да. Ну а что я скажу? Что это стихи человека, который еще не родился? То, что он из будущего, я знал точно, вот только фамилию никак не мог вспомнить.

От разговора отвлек серебристый нежный смех. Сначала я не понял, кто смеется, казнь проходила в мертвой тишине, все молчали, но, когда глянул на лобное место, увидел Настю. Она медленно шла вкруг виселицы, раскинув руки, словно держа ладони своих призрачных подруг в хороводе, и заливисто, счастливо смеялась. Но постепенно детский смех сменился глумливым пошлым хихиканьем, а когда ее стали оттаскивать бабы, над деревней пронесся дикий хриплый хохот, похожий на воронье карканье.

Запланированный на вечер бал получился больше похожим на поминки. Слишком уж тяжелым и страшным вышел сегодняшний день. Майя испекла традиционные осетинские пироги, мы отдали дань мертвым, а потом в полной тишине я долго кружился в вальсе с сестрами.

А еще через сутки отправились в дорогу.

Глава 11

День отправки ознаменовался еще двумя смертями. Рано утром нашли в коровнике Настю, девушка висела в петле в тех же рубахе и веночке, в которых сжигала японцев. А уже когда собирались отчаливать, вдруг обнаружили, что куда-то запропастился Нил Фомич. После недолгих поисков нашли его в клетушке, где дед всегда обитал.

Старик лежал, вытянувшись по струнке, в домовине – долбленном из цельной колоды гробу, в чистом исподнем, на иссохшем лице застыла одновременно благостная и суровая улыбка, а в сложенных на груди руках он держал все еще теплившуюся восковую свечку.

Меня так тронула смерть Фомича, что я даже хотел перенести отправку на следующее утро, но потом, после спешных похорон, все-таки дал команду отчаливать. Куда, и так времени нет…

Последним на борт лодки заскочил здоровенный котяра размером почти с рысь – единственная домашняя животина, оставшаяся в деревне. Непонятно зачем, но японцы первым делом перестреляли всех собак и кошек. Кошак держался независимо, шипел, аки змея, но после доброго шмата лососины даже позволил мне погладить его по спине. Правда, для порядка прикусил руку, но не сильно.

А дальше… дальше начался ад.

Мне раньше казалось, что плыть по реке – это приятное и необременительное занятие. А что тут трудного? Иди себе по течению, глазей по сторонам и наслаждайся живописными пейзажами. Может, так и есть где-нибудь на Волге или на Днепре, но, черт побери, только не на сахалинских ручьях, лишь по какому-то недоразумению названных реками.

Живописных пейзажей хватало. Но остальное… Относительно спокойные участки щедро разбавляли стремнины с диким бурным течением, а их, в свою очередь, сменяли отмели, через которые нам приходилось сотни метров тянуть лодки, как заправским бурлакам, или вообще перетаскивать по суше, чтобы обойти пороги и завалы из топляков.

За двое суток мы прошли всего полтора десятка верст и почти полностью выбились из сил, но, к счастью, на оставшемся отрезке пути до Мало-Тымова Пиленга наконец угомонилась и получилось немного отдохнуть.

Вечером, когда оставалось всего полторы версты до поселка, караван причалил к берегу. Наспех обсушившись у костерка, мы похлебали ушицы из кеты, слегка сдобренной крупой, после чего я устроил военный совет.

К слову, мое лидерство в военных вопросах никто не собирался оспаривать. Собакин – тот вообще как-то сразу признал во мне своего кумира и даже начал во многом копировать, а капитан Стерлигов оказался достаточно умным для того, чтобы сразу понять: мешать не стоит. Про ополченцев я не говорю, да и кадровые солдаты качать права не собирались. Все они, как один, добровольно согласились воевать дальше, а это о многом говорит.

Как выразился унтер Семен Потапыч Серьга, основательный и красномордый мужик с бравыми усиками, словно у кайзера Вилли:

– Солдатская доля такая, вашбродь, помереть, когда прикажут, опять же за правое дело, святое, можно сказать, тока обидно будет, если без толку сгинем. Ты ужо постарайся, чтобы толк вышел, а мы подсобим чем сможем. Ты боженькой в темечко целованный, тебе и атаманствовать, а то, что каторжанин бывший, так я всякого навидался, уж поверь, иной варнак поболе человек, чем какая-нибудь морда при погонах.

А вообще, послужившие вволю солдатики со временем обретают интуитивное чутье, с кем из начальства можно голову сложить не за понюшку табаку, а с кем – еще пожить. В этом я убедился, еще когда шастал по Европе в банде рутьеров…

Опять выскочило… Боль Христова! Нет чтобы вывалить все и сразу, так выдает по чайной ложке. Рутьеры, рутьеры… Кто такие и какого черта они шастали по Европе, бог весть. Но не суть.

В наличии – шестьдесят два ствола, сорок два солдата, шестнадцать ополченцев, ну и я с Собакиным, Стерлиговым и Лукой. Хотя вру, пяток гражданских придется оставить с караваном, потому что в нем только бабы, старики и дети. Сгинем мы – сгинут и они, а так остается шанс дойти до места.

Ну и айны. Правда, в моей команде их осталось вполовину меньше: Тайто и еще трое. Остальные перестали выказывать особое желание воевать с косоглазыми. Староста успел развить контрпропаганду и опять загнал их под свое влияние. Вот же гад бородатый…

Итого получается шестьдесят бойцов – вполне достаточно для того, чтобы кошмарить японские гарнизоны.

С вооружением более-менее прилично – вместо берданок я выдал ополченцам «Арисаки». С патронами нормально – японских вдоволь, к мосинским трехлинейкам поменьше, но тоже хватает. Ну и пулемет, как главный и единственный резерв. Так сказать, последний довод королей. Или короля?

Диспозиция простая, как пять копеек, надо постараться тихо снять посты, если таковые имеются, а затем застать японцев врасплох неожиданной атакой. Желательно – с нескольких сторон.

До Тымова от Дербинского и Рыковского, где тоже расположены японские гарнизоны, идут сравнительно хорошие, по сахалинским меркам, дороги. Но от этих поселков до Тымова – добрых полтора десятка верст; если даже каким-то образом японцы умудрятся сообщить о нападении, помощь придет не раньше чем через десять – пятнадцать часов, к тому же ночью никто никуда не двинется, будут ждать утра.

То есть мы прекрасно успеем сделать свое дело и смыться по реке.

– Господа офицеры. – Я развернул карту. – Обсудим диспозицию. Павел Иванович, вы говорили, что в вашем отряде есть бывший приказчик из Тымова? Пригласите его к нам…

Через пару минут к костру прибежал совсем молодой парнишка, худенький, но жилистый, подвижный, со смышленой живой рожицей.

– Фрол я! – солидно представился он, пригладив вихры на голове. – И Фрола сын. Семеновы мы отродясь были. Чего изволите, ваши благородия?

– Из Тымова ты?

– Нет, ваше благородие, из Верхней Армудани, а в Мало-Тымове приказчиком служил у купца Карлюкова Ивана Фомича, значится. Оный из каторжников вышел, майданщиком был, а как на свободу выкупился, дело свое открыл и трактир.

– Хорошо, рассказывай, что да как в поселке, а лучше нарисуй. – Я вырвал из тетрадки лист и дал его парню вместе с карандашом.

– Дык… – Приказчик нерешительно пожал плечами. – Я вроде малевать не обучен. Может, написать чего? Грамоте как раз учен.

– Вот так… – Стерлигов взял карандаш и начертил на бумаге квадратик. – Схематично. Квадратик – это дом, реку и дорогу – разными линиями. Как будто сверху на поселок смотришь.

– А-а-а! – Парнишка просиял. – Это можно-с.

– И рассказывай, – добавил я. – Связь, то есть телефонные линии, к Дербинскому и Рыковскому есть?

– А как же, есть, но тока мы столбы повалили перед тем, как уходить… – Приказчик, высунув от усердия язык, шустрил карандашом по бумаге.

Уж не знаю, умел Фрол рисовать или нет, но схематичный чертеж у него вышел просто замечательный – под стать любому чертежнику.

– Значится, вот это острог… Я литеру «О» для верности начертал. А тут трактир… – гордо комментировал он, – значится, литера «Т», а дорога – «Д». Японы? Ну дык при остроге казарма есть, тама они, ну и в трактире, но тама начальство, кто постарше, значится, квартирует. Апартаменты знатные Иван Фомич себе отгрохал, с печкой-голландкой и паровыми трубами. А может, кто и по хатам людским сидит… здеся и здеся справные хаты, исправника и судебного, мудреное такое фамилие… Я все покажу, только меня не забудьте взять с собой. Не забудете, ваше благородие?

– Молодец! – похвалил я парнишку. – А теперь посиди молча рядышком.

По итогам совещания было решено заходить в Тымово двумя отрядами с разных сторон. Первый, который возглавлю я, – со стороны дороги на Рыковское, а второй, под командованием Собакина, ударит с реки, но только после того, как мы ввяжемся в схватку и отвлечем на себя японцев, чтобы те не помешали беспрепятственно десантироваться. В мой отряд вошла треть личного состава, в отряд Собакина – остальные. Ополченцев я распределил поровну в оба подразделения.

Стерлигов шел со мной, а Луку с «Гочкисом» я отрядил к подпоручику, чтобы они сразу после десантирования перерезали дорогу на Дербинское, на случай, если туда наладятся отступать японцы.

За прошедшее время я более-менее освоил французскую трещотку и попутно натаскал великана. Пулеметчиком, конечно, он не стал, но стрелять и перезаряжаться уже научился. Мог даже устранить осечку, то есть вышибить патрон из патронника затвором. А вот с практической стрельбой у нас вышло очень скромно, выпустили всего пару кассет. Впрочем, в бою учатся быстрее, а Лука – сообразительный малый.

Сразу после совещания принялись собираться. «Арисака», шестьдесят патронов к ней в подсумках, маузер с четырьмя обоймами, нож и индейский топор – свой набор оружия я менять не стал. Так и подмывало взять с собой шашку, но, слегка поразмыслив, я ее оставил. До Тымова еще пилить и пилить, а по лесу с саблей особо не побегаешь. Еще захватил сигнальный пистолет английского производства, что достался мне трофеем от старшего лейтенанта Ясухиро Кабо, да его же ручной офицерский фонарик. Гранат бы хоть пару штук, но таковых у японцев обнаружено не было. Да и в русскую армию они только-только начали поступать. Так что придется обойтись.

Ровно в десять вечера шесть лодок бесшумно отошли от берега. К счастью, река на этом участке вела себя смирно, да и луна на небе светила в полную силу, правда, риск напороться на камень или топляк все равно оставался нешуточным. Черт бы подрал эти сахалинские водные артерии! Но, как ни странно, вода действовала на меня умиротворяюще, как только отчалили, сразу нахлынуло очередное видение.

Красивый трехмачтовый старинный корабль, на мачте реет алое полотнище с серпом и молотом, на мостике стоит мужик в черном бархатном берете, черной вороненой кирасе и с длинным узким мечом с причудливой гардой. Бородка как у кардинала Ришелье, перья на берете развеваются, морда наглая, весь невообразимо брутальный. Пялится куда-то вперед в длиннющую старинную подзорную трубу.

Я наблюдал картинку как будто со стороны, даже видел название корабля, выведенное красивой готической вязью: «Виктория».

Кавалер на мостике вдруг опустил трубу и азартно заорал на старофранцузском:

– Все по местам, поднять брейд-вымпел! Абордажная партия, товсь!!! Живо, живо, желудки… – а потом вдруг подпустил на чистом русском: – А вот черт тебе на воротник, паучья морда…

«Я, что ли? – изумился я и сам же себе ответил: – Ну а кто еще? Кавалер образца века эдак четырнадцатого или пятнадцатого, а шпрехает на современном великом и могучем. То есть меня закинуло сначала в Средневековье, а оттуда – уже сюда? Но кем я был изначально? Что за паук? Почему на флаге серп и молот, а не герб какой? И как все это случилось? Вопросы, вопросы, одни вопросы…

Лодка вдруг чиркнула боком по притопленному валуну, я немедля вылетел в реальность и зашипел на гребцов:

– Утопить меня хотите? Запорю стервецов…

И поразился, насколько одинаково с расфуфыренным средневековым кавалером прозвучала тональность фразы.

К счастью, гребцы восприняли мое понукание как должное, а еще через пару десятков минут Фрол горячо зашептал, тыча рукой в скалу у берега:

– Тута, тута, вашбродь! Тута причаливать надоть. Отсюда проведу, а остальные схоронятся, заливчик есть…

Уже на берегу я сказал Собакину:

– Ну что, Павел Иванович, как услышите стрельбу, сплавляйтесь к поселку. Дополнительно я выпущу ракету.

– Сделаю, Александр Христианович… – Поручик четко кивнул и улыбнулся. – Вы только и нам оставьте косоглазых.

– Постараюсь… – Я хлопнул его по плечу и скомандовал: – Вперед, Фрол, головным будешь…

Дальше пошли по земле. Приказчик сразу вывел нас на хорошо натоптанную тропу, и плутать не пришлось. Хотя один из солдат сразу распорол себе скулу сучком. А через пару сотен метров вдруг сильно пахнуло мертвечиной. Человеческой мертвечиной, я этот запах ни с каким другим не спутаю. И тут же ветерок принес довольное глухое порыкивание, чавканье и хруст.

Я было взялся по инерции за трофейный фонарик, но Игнат, один из ополченцев из Усть-Лужья, придержал мою руку.

– Видать, японы поубивали в лесу местных, как у нас. Мишка харчуется, лучше обойтить, не мешать.

Пришлось шагать в обход, что заняло почти час.

Наконец Фрол остановился.

– Вот здесь, вашбродь. – Он ткнул рукой в темноту. – Тракт, значится. Ежели японы пост поставили, то только тута. А до села уже недалече, крыши видать…

– Всем схорониться, ты за старшего… – Я положил руку на плечо унтера Серьги. – Тайто, ты со своими за мной…

Действительно, через полсотни метров сквозь ветви замерцали всполохи костра. У костерка возле дороги кружком сидели пятеро солдат и мирно переговаривались между собой. Больше никого рядом заметно не было.

«Совсем обнаглели, косоглазые… – невольно возмутился я. – Впрочем, чему удивляться. Боевые действия закончились, партизанской войны как таковой нет, да особо и не было. Все защитники Сахалина либо сдались, либо шастают по тайге в надежде выбраться на материк. А о наших художествах, скорее всего, японцы еще не знают. Да и оккупационный контингент косоглазых собран наполовину не из строевых частей, уже повоевавших с нашими, а из резервных, еще не нюхавших пороха. Ну да ладно, мы этот момент сейчас поправим…»

И махнул рукой Тайто. Айны сразу же скрылись в зарослях.

Томительно потянулось время. Я уже стал материться про себя, но вдруг сидевший ко мне спиной солдат молча опрокинулся в костер со стрелой в затылке, другие заполошно вскочили, но тут же попадали. Еще один шустро рванул по дороге к поселку, но уже через несколько метров кубарем полетел на землю – луки айнов разили без промаха.

Двух раненых без затей прирезали, трупы быстро оттащили в кусты, после чего Куси сходил за остальными, мы разделились на три группы и вошли в поселок.

Тымово как вымерло. Стояла мертвая тишина, правда, откуда-то из центра доносился невнятный шум. Но уже через пару минут стало ясно, что это горланит граммофон.

– Там трактир… – подсказал Фрол. – Граммофон Фомича, горластый, зараза…

Растянувшись цепочкой, мы проскользнули огородами еще пару сотен метров. На фоне черного неба появился купол церквушки, но японцев все еще не было видно. Ни в одном из домов окна не светились, даже собаки молчали.

«Куда соваться, пока непонятно, – подумал я. – Разве что накрыть трактир? Если играет граммофон, значит, гуляют. Если гуляют, значит, командный состав. Так… по этой улочке до упора, а там посмотрим…»

Отдал команду затаиться, сам выдвинулся немного вперед, но только высунул голову из-за забора, как приметил вывернувшийся из переулка в полусотне метров от меня японский патруль. Три солдата, вооруженные винтовками, в рядок топали по улице.

Возможности отдать команду айнам работать луками уже не было, я слегка поколебался, стянул с себя маузер, положил на землю винтовку, скинул портупею, а томагавк подцепил сзади за воротник клинком, после чего вывалился из кустов и потопал к японцам, старательно изображая бухого вдрызг гуляку.

Побаивался, что пальнут сразу, без предупреждения, но японцы только вскинули винтовки и отдали какой-то приказ, наверное, подойти. Или остановиться. Увы, не знаю.

«Поди разбери вас, макаки…» – ругнулся я, сделал вид, что положил руки на затылок, при этом взялся за древко топора и послушно потопал к патрулю, еще больше раскачиваясь и через шаг спотыкаясь.

Ожидал чего угодно – что будут обыскивать либо пинать, – но один из японцев, после того как я подошел вплотную, без разговоров ткнул меня в живот штыком.

Увернулся чудом, помогло только то, что в этот момент в очередной раз покачнулся. Коротко блеснула сталь в мертвенно-бледном свете луны. Мордатый японец ухватился обеими руками за шею, забулькал, словно индюк, и упал на колени.

Я присел и в прыжке рубанул по второму. Третий попытался заслониться винтовкой, но я уже закружился, зацепил его клинком под сгиб колена, а потом, еще раз переступив, коротко и мощно всадил томагавк между лопаток.

Глухо хрустнуло, солдат всхлипнул и кулем повалился на землю…

– Гады… – Я машинально потрогал бок, но, к счастью, штык только надорвал куртку.

Времени жалеть об одежке не было, я быстро оттащил трупы в кусты, туда же выбросил японские винтовки и коротким свистом подозвал остальных.

К трактиру, солидному двухэтажному зданию, проскочили незамеченными, я немного подождал, после чего вместе с Тайто перебежками пересек деревенскую улицу с тыльной стороны питейного заведения. Прокрался вдоль стены, выглянул и заметил скучавшего возле входа в трактир солдатика.

На этот раз геройствовать не стал. Свистнула стрела, и японец, тихонько похрипывая, съехал по столбу крыльца на заплеванную землю.

Я удовлетворенно ухмыльнулся, жестом отдал команду убрать труп и осторожно заглянул в мутное окошко, в щель между рамой и занавеской. И даже не сразу поверил своим глазам…

Глава 12

За стойкой трактира стоял грузный мужик в алой шелковой рубахе и жилетке. Обширная красная морда, хитрющие маленькие глазки, расчесанные на пробор волосы, стриженая борода, весь такой холеный и на измученного пленника японских оккупантов никак не похожий.

Но удивил меня не он. И даже не японские офицеры за столом с какими-то девицами с прожженными и пропитыми мордами. А удивило то, что за тем же столом в той же компании сидели… Сидели русские. Кто – в гражданском платье, но большинство – в мундирах: чиновничьих, полицейских, судебного ведомства, а пара хмырей так вообще в армейской форме. Эти тоже на узников не смахивали, даже совсем наоборот – имели вполне довольный вид и по-дружески общались с косоглазыми, чокались с ними и неспешно закусывали.

– Вот же гады… – Сдержаться не получилось. – Ну да ладно…

В свое время я зачитывался романом одного замечательного писателя о каторге Сахалина, так вот, он рассказывал, что многие чиновники из администрации острова быстро нашли общий язык с японцами. Теперь я наблюдал это воочию…

«Да ну… – усилием воли прогнал сумбурные мысли. – Опять началось… Не время пророчествовать…»

Быстро проинструктировал личный состав, шагнул на крыльцо, выдохнул и потянул на себя дверь.

В полутемном коридоре у двери в главный зал стояли еще два солдата. Оба разом вытаращили на меня глаза, но за винтовки взяться не успели. Веерный двойной мах с упором на правую ногу, смачный хруст – и у первого отлетел кусок черепа, а он сам беззвучно опустился на пол. Второй интуитивно успел отстраниться, но клинок томагавка пробороздил ему физиономию – от надбровной дуги через нос к самой челюсти. Лицо раскрылось, как консервная банка, японец схватился за разваленную морду и рухнул на колени.

– Сейчас я вам устрою братание… – Я алчно ухмыльнулся, выхватил пистолет из кобуры и пинком снес с петель двустворчатую дверь.

В лицо резко ударило спертым сигаретным дымом, дешевым парфюмом и почему-то – запахом кислой капусты.

Сидевшие за столом недоуменно уставились на меня и солдат, ввалившихся следом в зал. Один из японцев вскочил и потянул из кобуры револьвер. Сухо треснул маузер, и он рухнул прямо на стол, со звоном роняя посуду на пол.

Остальные офицеры так и остались сидеть. Девицы сначала завизжали, но тут же заткнулись.

– Серьга, живо наверх, проверить второй этаж… – тихо приказал я унтеру, а потом сухо рявкнул: – Руки на стол, кто пикнет – лично глотку перережу.

Японцы дисциплинированно молчали, настороженно пялясь на меня узкими глазами. Но тут один из русских, тощий козлобородый брюнет с нервным породистым лицом, вдруг гневно хлопнул ладонью по столу и заорал фальцетом:

– Ма-а-алчать! Что вы себе позволяете? Боевые действия окончены! Вы нарушаете приказ генерал-губернатора Ляпунова о полной капитуляции!

Кабатчик под шумок попытался слинять через боковую дверцу, но схлопотал по морде прикладом от одного из ополченцев и, тихо скуля, забился под стойку.

Я поощрительно улыбнулся, после чего подошел к брюнету, ухватил его за воротник черного чиновничьего сюртука и прямо через стол притянул к себе.

– Что ты сказал, гад?

– Вы… вы… приказ… нарушать… – замямлил чиновник, постукивая зубами и отчаянно заикаясь.

– Назовись, живо.

– Коллежский а-асессор… М-маслов…

– Ты слышал, что я сказал, коллежский асессор Маслов?

– Н-нет, – просипел чиновник, но тут же признался: – Д-да…

– Ну вот, а я думал, ты глухой… – Я вытащил его из-за стола, отволок в угол, одним движением перерезал глотку от уха до уха, после чего небрежно оттолкнул от себя.

Жалобно хрюкнув, Маслов упал на колени, зажал ладонью гортань и медленно повалился на бок. В зале мерзко завоняло дерьмом и кровью, девицы истошно взвыли, но через мгновение опять замолчали. Один из русских, бородатый тучный мужик в полковничьем мундире, начал громко икать. Второй беззвучно открывал и закрывал рот, словно рыба на берегу. Остальные подавленно молчали. Японцы внешне все еще оставались бесстрастными.

– Разоружить – и всех мордой в пол, – спокойно приказал я. – Наших – тоже.

– Так-так… – В зале появился Стерлигов, обвел русских тяжелым взглядом и иронично протянул: – Кого я вижу? Господин Зальца, вы ли это? О! Господин Домницкий? Мнится мне, что здесь попахивает изменой…

– Все они ваши, Борис Львович… – шепнул я ему. – Но немного позже.

Неожиданно наверху послышались шум и топот, а через несколько минут солдаты сволокли вниз двух связанных порванными простынями японцев в исподнем, одного помоложе и второго, сухого и подтянутого, гораздо старше, с узкими щегольскими усиками на лице с резкими азиатскими чертами. У этого голова была сильно разбита, а на нательной рубахе расплывалось большое пятно крови.

– Мальца нашего срубил… – Серьга тряханул пожилого за шиворот и показал мне саблю с богатым эфесом. – Совсем срубил. Сунулся Фролка поперек батьки… Еще Алехина посек, но не сильно. Ну мы его в штыки и приклады взяли. Больше никого наверху нет, кроме бабы одной. Ее сгоряча тоже приложили, валяется.

Я зло стиснул зубы. Вот и первые потери. Жалко парнишку, но уже ничего не поделаешь, остается только поквитаться с лихвой.

– Хорошо, теперь займись наблюдением за улицей. Кто появится, сразу доклад. – Отдав приказ унтеру, я шагнул к японцам. – Кто понимает русский язык?

Ни один из офицеров не ответил, но все русские красноречиво разом посмотрели на японцев.

А полный чиновник в мундире судебного ведомства услужливо подсказал:

– Двое, вон тот… молодой, в очках, и тот, худой… лейтенант вроде…

– Поднять. – Я показал на лейтенанта, дождался, пока его поставят на ноги, после чего задал вопрос: – Представьтесь…

Тот нехотя ответил:

– Лейтенант Мацуи Таэда.

Я глянул ему в глаза и лениво процедил:

– Правила простые. Отказ отвечать – долгая мучительная смерть, согласие – жизнь.

Тот криво усмехнулся и коротко, в тон мне, ответил:

– Первое.

– Как угодно… – Я приобнял его левой рукой, правой всадил нож в пах, рванул кверху, вспарывая живот, и оттолкнул в сторону.

Сипло втягивая в себя воздух, японец повалился на пол. Я жестом приказал ополченцам оттащить его подальше и показал на прапорщика в очках в тонкой золотой оправе:

– Теперь этого.

Японец покосился на судорожно сучившего ногами лейтенанта. По его красивому лицу с почти европейскими чертами крупными каплями скатывался пот.

– Условия понятны? – вежливо поинтересовался я у него. – Ответите на мои вопросы, и вас не расстреляют.

Прапорщик бросил красноречивый взгляд на остальных офицеров. Я все понял и приказал отвести его в подсобку.

– Итак, для начала меня интересует, сколько в Тымове постов и патрулей, их маршруты, а также количество и расположение японских солдат в поселке. Поспешите, у меня нет времени.

Прапорщик кивнул и зачастил почти без акцента:

– Я только переводчик, но все, что знаю, обязательно скажу. В Тымове осталось меньше роты солдат, это около восьмидесяти человек, при двух орудиях и пулемете, они расположены в казармах охраны каторжной тюрьмы. Посты – на въезде и выезде из поселка, патрулей… две… нет, три группы по три человека, сменяются они в тюрьме… маршруты оттуда начинаются, но как… как они следуют, я не знаю, честно, здесь всем командует сёса Ояма… то есть майор Ояма, только он решает. Он там, со всеми… но, боюсь, он тоже откажется отвечать. Ояма – самурай, как у вас говорят, белая кость. А я не разделяю взглядов старого сословия, я против этой войны… меня просто призвали… да, я люблю ваш народ, привык уже, учился в Санкт-Петербурге, в университете, на философском факультете…

– Похвально, прапорщик. – Я ободряюще кивнул японцу. – Что здесь делают русские?

– Мы их везли из Александровского поста в Корсаков, чтобы отправить в Японию… – сообщил японец. – Они давно сотрудничают с нами… – а потом добавил: – Наверху был тюса Огава, это значит подполковник, со своим адъютантом, он представитель Генерального штаба Японии. Огава – тоже самурай, очень высокомерный, он даже отказался сидеть за столом с вашими… с вашими предателями. Женщины – частью местные, частью из Александровска… простите… они шлюхи. Местных жителей и пленных… ну, тех, кто остался в живых… заперли в тюрьме…

Договорить прапорщик не успел, за дверью послышался звук торопливых шагов, после чего в подсобке появился Серьга.

– Патруль, четыре человека… – быстро доложил унтер. – Идут сюда… быстро идут.

– Прапорщик. – Я хлопнул японца по плечу. – У вас есть еще одна возможность помочь. После этого я отпущу вас. Не беспокойтесь, никто ничего не узнает. Надо встретить патруль…

На лице прапорщика особого желания содействовать не отразилось, но через секунду промедления он все-таки кивнул.

– Пусть зайдут в трактир… – шепнул я ему в прихожей. – Давай, встречай…

И подтолкнул к выходу, а сам прижался спиной к стене слева от двери. Напротив притаились Серьга и солдат с «цветочной» фамилией Ромашкин – приземистый крепыш с сильно побитой оспой физиономией.

Прапорщик шагнул за порог и остановился. Через пару минут послышался чей-то взволнованный голос. Прапорщик ему ответил и вернулся в трактир, за ним ввалились пара солдат во главе с ефрейтором.

Все случилось мгновенно. Приклад «Мосинки» Серьги с хрустом врезался в висок ефрейтора, Ромашкин коротко пырнул штыком второго японца, а я рубанул по башке третьего. И только потом сообразил, что в патруле было четверо солдат.

Сунулся во двор, но навстречу стеганул выстрел – пуля свистнула над головой и с резким стуком врезалась в притолоку.

– Черт… – Я быстро отпрянул за косяк, а когда выглянул, увидел, что оставшийся в живых японец со всех ног улепетывает в сторону острога.

Серьга вскинул винтовку, гулко бабахнуло – солдат споткнулся и кубарем полетел на землю, но тут же поднялся и, подволакивая ногу, побежал дальше.

Унтер мудрено ругнулся и вторым выстрелом влепил японцу пулю в спину.

– Кровь Господня… – Я вытащил ракетницу, взвел курок и выпустил ракету в черное небо. – Серьга, теперь все к острогу, а здесь оставь одного для присмотра за пленными. Живо, живо…

Дальше последовал сумасшедший бег по темным улицам. Я особо не обольщался положением – почти сотне солдат мы могли очень мало чего противопоставить, оставалось надеяться, что они спросонья не разберутся, сколько на них напало врагов, и попробуют обороняться в казарме. А дальше подойдет Собакин со своими, и станет полегче.

И нам в очередной раз повезло: японцы подняли тревогу только тогда, когда мы добежали до забора каторжной тюрьмы. Из бревенчатого барака начали выскакивать полураздетые солдаты. Мы открыли огонь на ходу – особого урона японцам не нанесли, упало всего два человека, но остальные живо заскочили назад, в казарму.

Зазвенели стекла в окнах, застучали ответные выстрелы. Теперь кто-то болезненно вскрикнул уже с нашей стороны.

– Не высовываться… – заорал я, нырнул за штабель бревен и скомандовал: – Не жалеем патронов, чаще, палим пачками…

Из-за одного из бревенчатых бараков, где содержались каторжники, неожиданно выскочили несколько японцев. Я ругнулся и свалил одного из «Арисаки», но остальные успели юркнуть назад.

Следующие полчаса прошли в ожесточенной, но почти бесполезной перестрелке. Японцы густо отстреливались из окон и изредка делали попытки вырваться из казарм и бараков. Но, к счастью, не очень настойчиво и почти безрезультатно – их быстро удавалось загнать обратно. Я побаивался, что оставшиеся в поселке солдаты ударят нам в спину, но они не давали о себе знать – или затаились, или сразу рванули в сторону Дербинского.

Я решил потянуть время, чтобы дождаться отряда Собакина, приказал прекратить огонь и заорал:

– С вами говорит генерал… Двинский! Сдавайтесь, и я гарантирую вам жизнь! Из России на Сахалин прибыло две дивизии казаков, ваша армия уже разбита! Сдавайтесь – и будете жить!!!

Особой надежды на то, что среди солдат найдется знаток русского языка, не было, но отозвались почти сразу. Правда, совсем не так, как я ожидал.

– Пошра попа, генерара… – насмешливо проорал кто-то из японцев.

– Что она сказала? – озадачился Тайто, занявший позицию рядом со мной.

– В задницу меня послал.

– Совсем дурака… – Айн осуждающе покачал головой. – Вешать за нога будем? Или палить всех?

Я вместо ответа только сплюнул. Для того чтобы вешать, надо еще выковырять этих уродов. Поджечь казарму тоже не удастся – она из бревен в сажень обхватом, замучаешься под обстрелом солому подтаскивать. У нас из-за пальбы и так скоро патроны закончатся. А если косоглазые опомнятся и ринутся в атаку скопом, придется совсем туго.

Неожиданно я увидел возле забора выстроенные в ряд двуколки, в которых опознал передки с зарядными ящиками к орудиям. Сами орудия стояли чуть поодаль. Короткоствольные, на больших колесах и без щитков. В академии нас крепко гоняли по оружию вероятного противника, и память живо подсказала, что это семидесятипятимиллиметровые горно-вьючные орудия системы того же Нарияки Арисака, почти точная копия крупповских пушек, только гораздо хуже по боевым качествам.

Там же стояло еще одно орудие, меньше размером и закрытое чехлом. В нем я опознал какой-то пулемет на колесном станке.

– А если… – Я зло хмыкнул. – А почему бы и нет…

Пока думал, за спиной, в поселке, застучали винтовки, как японские, так и наши трехлинейки, а еще через десяток минут послышался приближающийся топот – к нам неслись ополченцы и солдаты, а впереди всех галопировал сам Собакин.

– Я здесь, – заорал я и помахал ему рукой.

Подпоручик на ходу рухнул на землю. Быстро работая ногами и руками, подполз ко мне и запыхавшимся голосом доложил:

– Было легкое сопротивление. Я разделил отряд на две части, одних отправил прочесывать поселок, а сам с остальными – к вам. Лука перекрыл тракт на Дербинское. Что будем делать?

– Что делать… – Я задумался, а потом приказал унтеру отправить часть людей к одному из бараков, чтобы отвлечь японцев и усилить стрельбу, а сам бросил Собакину и айну: – За мной, ползком…

И первым пополз под забором в сторону орудий. Несколько человек рванули к бараку, один из них упал, но остальные благополучно добежали, и японцы сосредоточились на них, лишь изредка постреливая в сторону ворот.

Орудия стояли под углом к казарме, выпадая из поля зрения японцев, а единственное окно, выходившее на эту сторону, было забито досками, так что при некотором везении можно было предположить: когда нас заметят, уже будет поздно.

Особого удовольствия от прогулки ползком по густым зарослям крапивы, вдобавок густо покрытой пылью, я не получил. Вся открытые части тела горели адским огнем, а в нос словно насыпали перца.

Наконец добравшись до орудий, приподнялся над лафетом, огляделся и скомандовал отчаянно чихавшим подпоручику и айну:

– Давай унитары, тащите сразу несколько, – а сам принялся резать ножом завязки на чехле.

Так… вертикальная наводка, а это – горизонтальная…

Почему-то штурвальчики отказывались крутиться. Через минуту, наконец сообразив, в чем дело, я снял их со стопора. Масляно лязгнул затвор. Короткий ствол медленно стал поворачиваться в сторону ближайшего окна. Времени разбираться с прицельными приспособлениями не было, поэтому наводил через ствол. Расстояние ничтожное, куда прицелюсь, туда и попаду.

До казармы всего двадцать – двадцать пять метров, если снаряд попадет в стену, осколками накроет уже нас, а не японцев. Правда, шансов на то, что успеет взвестись взрыватель, очень мало. Впрочем, все равно…

– Ну? – Я вызверился в сторону помощников.

– Готово! Вроде фугас… – Подпоручик ловко загнал в казенник длинный узкий снаряд, а потом зло выругался: – Колпачок на взрывателе не скрутил…

– И черт с ним! – Я с лязгом захлопнул затвор.

В это самый момент в обшитое стальными полосами деревянное колесо весело саданула пуля. Вторая лязгнула о станину. Японцы наконец нас заметили.

Я нырнул за лафет и уже в падении дернул за спусковой шнур. Пушка подскочила, словно ее ужалила оса, и выплюнула длинный сноп огня. Оглушительно бабахнуло, все вокруг заволокло сизым вонючим дымом, сквозь который расплывчато высветились чадные языки пламени, весело выплеснувшиеся из окон казармы.

Бабахнуло знатно, меня даже слегка контузило, в ушах назойливо зазвенело, и почему-то наглухо забило нос.

Я ошарашенно потряс головой, шлепнул себя ладонью по уху и злорадно заорал:

– Снаряд! Я вам сейчас устрою веселую жизнь, петухи узкоглазые! Снаряд, сказал!!!

Глава 13

Уж не знаю почему, я далеко не специалист в артиллерийском деле, но снаряды взрывались. Причем уже внутри помещения. После пятого казарма разом вспыхнула. Японцы уже давно перестали отстреливаться, но сдаваться не спешили.

Ну что же, пусть горят, а я еще подбавлю огоньку. Пламя очищает…

– Накатывай! – осипшим голосом скомандовал я.

Чертова пушчонка после каждого выстрела отлетала назад на добрый десяток метров.

Собакин и Тайто ухватились за станины и потащили орудие назад. Снаряд удобно устроился в казеннике, лязгнул затвор.

– Пли!!! – скомандовал я сам себе и дернул за шнур.

Грохота выстрела не слышал, так как почти оглох на оба уха. Из окон опять выплеснули клубы пламени.

– Стойкие, гады… – сплюнул Собакин. – Жалко, винтовки сгорят…

С его последним словом из казармы гурьбой вывалились японские солдаты и с воплями понеслись в атаку.

Треснул нестройный залп, почти половину японцев снесло, но остальные все-таки добежали к нашим позициям. Над тюрьмой понеслись хрипы, мат, вой умирающих и раненых. Солдаты и ополченцы схлестнулись с косоглазыми в рукопашной.

Я спохватился и рванул к воротам, успел на ходу несколько раз пальнуть из маузера, но, когда добежал, все уже закончилось – японцев вырезали. Ни одному не удалось прорваться. Но… но без убитых и раненых с нашей стороны не обошлось.

– Черт… – Я заметил, как из-под убитого солдата пытается выбраться Стерлигов, и, ухватив за поясной ремень, стянул с него труп. – Вы как?

– Живой… – Капитан болезненно сморщился, потрогав рассеченную скулу. – Шустрые…

– Но легкие… – прохрипел Серьга, высмаркивая кровь из расквашенного носа. – Ишь, гады…

Я провел взглядом по покрытому трупами тюремному двору и еще раз зло чертыхнулся.

– Подпоручик, немедленно организуйте зачистку Тымова и выставьте посты на дорогах к Рыковскому и Дербинскому. Затем отправьте гонца к нашим, пусть выдвигаются в поселок. И о раненых позаботьтесь. А сейчас выделите несколько бойцов в мое распоряжение. Борис Львович, прошу за мной.

И направился к бараку, в котором были расположены карцеры.

Заскрежетал засов на первой камере. Пронзительно скрипнула железная дверь. В лицо словно молотом ударил дико спертый воздух.

– Господи… – в темноте кто-то счастливо ахнул. – Наши…

– Наши, наши, слава тебе, Господи!!! – подхватил нестройный хор разных голосов.

– Фонарь… – рявкнул я и, разглядев, что в одиночку японцы засунули по меньшей мере десять человек, в бешенстве выругался.

– Не богохульствуй, сын мой… – строго прикрикнул щуплый человечек в драной поповской рясе, с кряхтеньем вставая с пола.

– А тебя, отче, за что же? – Серьга удивленно развел руками.

– Дык батюшка Валериан добровольно… – немедленно доложили из камеры. – Грит, со всеми своими разом на Голгофу пойду…

– Замолкни! – Священник погрозил сухим кулачком разговорчивому заключенному, а потом, безошибочно опознав во мне главного, строго, почти приказным тоном попросил: – Распорядись, сын мой, водицы людям поднести да еды какой-нибудь…

Камера разом взорвалась жалобными выкриками:

– Водички…

– Хоть губы смочить, потрескались ить…

– Хлебца бы…

– Мочи уже нет…

– Вона Ванька уже отошел…

– И Захарка…

Стерлигов в первый раз за наше знакомство выругался.

– Это неслыханно! Вешать изуверов пачками! На кол тварей…

– На кол – это очень хорошая мысль, Борис Львович, я обдумаю это момент, – серьезно пообещал я капитану, а потом приказал Серьге: – Начинай выводить всех во двор. Воды вдоволь, но кормить пока даже не вздумай. И держи их вместе, не давай разбредаться. Открывай следующую…

Переходя от камеры к камере, я только сильней стискивал зубы, ругательства уже давно закончились. Женщины, дети, старики… Японцы хладнокровно морили местных голодом и жаждой, счет мертвым шел уже на десятки. Половина из них подверглась страшным пыткам и издевательствам. По словам оставшихся в живых, около трети жителей Тымова вообще перекололи штыками в тайге. Каторжников, вернувшихся в тюрьму, уничтожили вместе с гражданскими, каким-то чудом уцелело всего несколько человек. А чуть позже за бараками мы нашли слегка присыпанную землей братскую могилу, где лежали обезглавленные ополченцы и их семьи.

За убитых детей вы позавидуете мертвым. Это я вам обещаю, граф Божьей милостью… Опять оборвало на половине воспоминания. Да и черт с ним, слово штабс-ротмистра Любича тоже тверже камня.

В одном из бараков обнаружилось около десяти солдат, столько же казаков и, вовсе уж неожиданно для меня, трое матросов с крейсера «Новик» во главе с мичманом Сергеем Викторовичем Максаковым. Но к этим пленным японцы отнеслись более-менее гуманно, во всяком случае, голодом не морили.

– Как вы попали в плен, мичман? – поинтересовался я у моряка.

– Мы сняли несколько орудий с крейсера, – нервно морщась, сообщил мичман. – Установили их на берегу. Вели огонь по японцам до тех пор, пока закончились снаряды, затем команда отступила, а я отправился с докладом в Корсаков. Там меня и взяли в плен.

– Японцы? Они уже были там?

– Нет… – Мичман неожиданно покраснел. – Не японцы, а окружной начальник барон Зальца. Он как раз и передал меня японцам. Те зачем-то возили меня по Сахалину, уговаривали написать обращение к русским морякам, обещали большие деньги, кормили, даже женщин… – Максаков запнулся, – подсовывали да наших сволочей… ну, предателей, уговаривать подсылали. А когда наотрез отказался… пообещали расстрелять. Но не успели.

– Зальца? – Фамилия показалась мне знакомой.

– Барон Зальца, – напомнил Стерлигов. – Он уже у нас в плену. Вместе с остальными предателями.

– У вас? – Кулаки моряка сжались.

– У вас появилась возможность поквитаться со своим обидчиком, Сергей Викторович. – Я ободряюще улыбнулся мичману. – Ваша воинская специальность?

– Артиллерист.

– Ну что же, пока принимайте под командование обе трофейные пушки.

На лице Максакова проявилась растерянность.

– А в Россию вернуться? Я же моряк…

– Пока не получится, – мягко оборвал я его. – Дальше – посмотрим. Не переживайте, ваш боевой путь на суше будет отражен вышестоящему начальству должным образом. Впрочем, можете попробовать переправиться в Россию самостоятельно, я не возражаю.

– Нет! Я с вами! – быстро заявил мичман.

Стерлигов ухмыльнулся в густые усы, но вовремя прикрылся кулаком.

– Вот и отлично. – Я ободряюще хлопнул Максакова по плечу. – Сейчас вас обеспечат оружием и всем необходимым, после чего можете приступать к службе, а расчеты наберете и обучите сами.

Освобожденные из плена солдаты, скажу прямо, не пылали особым желанием воевать дальше, но и не отказались. Казаки и моряки – те вызвались сами. Боеспособные гражданские – тоже, даже женщины. Что особо и неудивительно, после таких-то принятых от японцев мук.

Таким образом, наш отряд увеличился сразу на семьдесят человек. Правда, истощенных узников еще предстояло привести в порядок и откормить, но я особо не переживал по этому поводу. Откормим, никуда не денутся, главное – живы.

Пока осматривал тюрьму, Лука привел семь пленных японских солдат, частью – из уцелевших патрулей, частью – квартировавших в поселке. Они пытались просочиться из Тымова в сторону Дербинского. Еще троих сородичей они тащили на руках в совершенно жутком состоянии, словно их переехал паровоз.

Лука со смущением пояснил:

– Чутка японов мы постреляли, когда они тикали, а те, кого не побили, сдалися, значится. А потом удумали бузу учинить, кинулись тишком, чтобы сбежать. Ну… – Великан смущенно потупился. – Я и приложил маленько.

– Чем, бревном?

– Зачем бревном, Християныч? – Мудищев пожал плечами и показал мне кулак размером со средний арбуз.

– Молодец, выношу личную благодарность! – Я торжественно пожал Луке руку. – Пока будь при мне, а там посмотрим.

Великан торжествующе покосился на Тайто. Мол, смотри, как меня хвалят. Но айн особо не впечатлился и принялся бурно рассказывать Луке, как пулял из пушки по казарме.

Ну что тут скажешь? Сущие дети!

После доклада о потерях настроение вообще ушло на дно. Погибло вместе с Фролом пятеро бойцов, еще четверо были в тяжелом состоянии, а сравнительно легко раненных вообще насчитали человек двадцать. Да, понятно, что по соотношению с японцами – это мизер, но бойцов у меня пока всего раз-два и обчелся. Каждый – на вес золота.

К этому времени к поселку сплавился остальной караван. Баб я сразу обязал ставить жиденькое варево, чтобы накормить освобожденных узников, ну а Майя, по своему обыкновению, начала с того, что потребовала помещение под операционную и горячую воду.

Со мной она вела себя очень сдержанно, можно даже сказать – сухо. На ее лице читалось, что именно я виноват в таком количестве раненых и убитых. Да уж… хотя… в чем-то она права.

Но Мадина, прежде чем сестра ее уволокла с собой помогать, с совершенно загадочным видом успела сунуть мне клочок бумаги. Там было написано торопливым, но разборчивым почерком:

«Она очень переживала за тебя, даже плакала и тайком молилась Уастырджи (по-вашему – Святой Георгий), чтобы уберег тебя. А мне грозила ухи оборвать, если тебе расскажу. Не говори ей, пожалуйста, куда я без ухов?..»

Я едва не расхохотался и торжественно вслух пообещал:

– Действительно, без ухов – никуда. Обещаю, не проговорюсь!

– Уши? – очень некстати рядом нарисовался Стерлигов. – Вы собрались резать кому-то уши, Александр Христианович? Я давно хотел по этому поводу поговорить с вами.

– Слушаю вас, Борис Львович. – Я решил не объясняться с капитаном по поводу чьих-либо ушей.

– Я все понимаю, – начал капитан, – у самого руки чешутся сотворить что-то жуткое с макаками, но это, мягко говоря, совершенно неправильно.

– Почему?

– Вы документируете злодеяния японцев для того, чтобы явить миру их неслыханную и преступную жестокость, – менторским тоном заявил Стерлигов. – Это как раз совершенно правильно. Но дело в том, что японцы могут сыграть с вами в ту же игру и предъявить примеры уже вашего зверства. Причем сделают это первыми, так как возможностей у них гораздо больше. Что полностью нивелирует наши доказательства.

– Пожалуй, вы правы… – Честно говоря, я даже не подумал о таком варианте развития событий. – Но нам негде содержать пленных и тем более нечем их кормить.

– Нет, они должны понести кару за свои злодеяния, но… – продолжил Стерлигов. – Но более… как бы это сказать, цивилизованными способами. Расстрел или виселица подойдет, к примеру. И еще… – Голос капитана напрягся. – Прекратите публично резать наших… предателей. Вы же совершаете прямое воинское преступление. Не дай бог дойдет до верхов. Вам что, опять на каторгу хочется? Заслуги не помогут, сразу говорю.

Я невольно вспылил:

– Так что, отпускать их?

– Ни в коем случае. – Стерлигов покачал головой. – Признаю, мы находимся в очень сложном положении. У нас нет возможности передать в ближайшее время предателей в руки правосудия. Самим его чинить тоже неразумно, уж поверьте, наши крючкотворы… В общем, сами понимаете. Пожалуй, сделаем так… Я тщательно задокументирую факты измены, ну а потом… – Капитан жестко ухмыльнулся. – Иуды покончат с собой. А мы поспособствуем, чтобы у них появилось к тому горячее желание. И написать покаянную предсмертную записку – тоже. Что скажете, Александр Христианович?

– Я подумаю…

Настроение опять ухнуло вниз. Кровь и преисподняя, а я уже собрался отдать команду тесать колья, чтобы поудобней устроить на них японских макак и этих продажных тварей. Но, как ни крути, капитан прав. То ли дело в родном Средневековье. Заслужил – получи. А когда караешь, прекрасно знаешь, что тебя тоже не пощадят. И никто никому ничего не предъявляет, ибо все в порядке вещей. Но буду думать, так легко эти гады все равно не отделаются. Гм, родное Средневековье? Ну да… ясное же дело…

Сплюнув, я пошел заниматься трофеями. Народ вооружать и кормить надо. Такая орава быстро все наши запасы уничтожит. Но не успел завершить мысль, как Серьга подвел ко мне мужиковатую бабу в намотанном на лицо драном платке, из-под которого выглядывали только глаза.

– Вашбродь… – Унтер хихикнул. – Тут вона какое дело. Без вас не разобраться.

– Чего? – огрызнулся я. – Жениться собрался? Благословляю…

– Упаси Господь!!! – Серьга истово перекрестился. – Да не то! Тут другое, сия девица утверждает, что она вовсе не девица… Ну… не в том смысле, а в другом…

– Щас сопатку сворочу! Ушел отсюда… – гаркнула вдруг «девица» командирским басом. – Я сам представлюсь!

Унтер от неожиданности даже шарахнулся в сторону.

Баба удовлетворенно хмыкнула и требовательно поинтересовалась у меня:

– С кем имею честь?

– Штабс-ротмистр в отставке… – по инерции начал представляться я, но потом опомнился и зло процедил: – Как это понимать? Юбка не жмет, любезный? Для кого нарядился? Серьга, бери-ка ты эту…

– Да подождите вы… – досадливо поморщился мужчина в женском обличье. – Да-да, признаю, дурно пахнет. Но поверьте, сей машкерад не более чем военная хитрость. Вынужденная… – Он окончательно смутился.

Опять откуда ни возьмись вынырнул Стерлигов, недоуменно уставился на бабу, а потом бурно расхохотался.

– Алексей Федотыч, ты, что ль?

– Ну а кто? – смущенно буркнул ряженый. – Ты хоть не гогочи, Львович, самого блевать тянет… – И, содрав с себя платок, явил совершенно мужскую небритую рожу.

Львович и Федотович искренне обнялись.

– Я все еще жду объяснений… – резко напомнил я.

– Разрешите представить. – Стерлигов едва удерживался от смеха. – Капитан интендантской службы Свиньин Алексей Федотович. Во всех смыслах достойнейший и честнейший офицер, его храбрости и честности я сам неоднократный свидетель. А вот почему он в таком виде, увы, не знаю, уж пусть сам объясняется…

– Я был приписан к Александровскому батальону под командованием полковника Тарасенко, – начал Свиньин. – Во время отступления отбился от основного отряда, долго блуждал по тайге. Вышел к речке, решил помыться, залез в воду, а тут медведь… – Капитан выругался. – Эта сволочь не успокоилась, пока не разодрала мою форму на клочки. К счастью, это случилось рядом с Тымовым, но здесь уже были японцы. Хотел с горя в атаку на них пойти нагишом, но потом передумал, прокрался и стянул в избе первую попавшуюся одежду. Вот и вся история. Ну не сдаваться же мне. Японцы бы очень обрадовались. Так и бродил в окрестностях, а как услышал стрельбу, сразу в поселок.

– Это почему вам бы обрадовались?

– Я занимался устройством резервных складов на Северном Сахалине… – объяснил Свиньин. – Думаю, японцы об этом знают, с таким-то количеством предателей среди нашего командования.

Стерлигов кивнул подтверждая.

– И помните, где склады?

– Конечно, – спокойно ответил Свиньин. – Вплоть до количества тулупов, валенок и бочек с солониной в каждом. Я же интендант как-никак.

– В таком случае… – Я сделал паузу. – Приступайте к службе по профилю. Собрать все трофеи под опись и с докладом ко мне. И да, наверное, вам надо сначала переодеться. Борис Львович, поспособствуйте своему товарищу.

А сам подумал: «Собакин есть, теперь и Свиньин появился». Ну а что, пусть службу служит. А склады нам еще пригодятся.

Отдал еще несколько организационных распоряжений и пошел в трактир разбираться с пленными. Теперь и на кол не посадишь. Может, им в задницу раскаленную кочергу засунуть? И следов почти никаких…

Первым делом велел притащить к себе трактирщика.

– Для начала быстро родил бутылку коньяка.

– Да откуда он у меня, все выжрали, косоглазые… – жалобно протянул мужик.

– Я так понял, ты Карлюков?

– Он самый, – недовольно пробурчал купец.

– Может, тебе напомнить о складе, откуда ты приторговывал контрабандой?

– Нет никакого склада. – Карлюков злобно зыркнул на меня.

– А если по морде?

– Я ломаный-переломаный… – сквозь зубы процедил мужик. – Хоть стреляй…

– Тебя еще толком не ломали… – Я дернул его к себе за жилетку и саданул мордой об стол. – Серьга, тащи угли и кочергу, да свяжите покрепче этого кувыркалу. Во-от… а теперь сымай с него портки. Да не верти ты тузиком…

Угли и кочерга не понадобились. Под трактиром нашелся здоровенный капитальный подвал, битком забитый продовольствием и товарами. Чего только здесь не было, от сапог и японского шелка до муки. Кликнув Свиньина составлять опись, я углядел в углу ветхий картонный ящик, вытащил из него запыленную бутылку и удивленно ахнул.

– Да ну, серьезно?..

В ящике оказалось несколько бутылок настоящего арманьяка Tenarez десятилетней выдержки.

Янтарный напиток с приятным бульканьем пролился в стакан. Зажмурившись от удовольствия, я втянул в себя божественный аромат, а потом сделал осторожный глоток. В голове сразу приятно зашумело, а потом вдруг я потерял на мгновение сознание. А когда очнулся – вспомнил все. Абсолютно все.

Как не свихнулся, сам не знаю. Мысли скакали, словно рысаки на ипподроме. Но хаос в голове постепенно угомонился, и я ошарашенно прошептал:

– Значит, будем дальше жить. Там я начинал в гораздо худших обстоятельствах и как-то выкарабкался. Сахалин, говоришь? Ну что же, князем Двинским был, так почему бы не стать князем Сахалинским?

Глава 14

Обожаю, верней, обожал раньше, хорошую фантастику. Такую, чтобы захватила, заставила забыть обо всем и унесла по волнам повествования. Но, черт побери, я давал книге только на время заставить меня поверить перипетиям сюжета и никогда не смешивал фантастические допущения с реальностью.

Я до сих пор не верю в то, что со мной случилось. Но оно все-таки случилось. И не только со мной. И вот опять…

Как? Даже не хочу задумываться – все равно до истины докопаться не сумею. Меня больше интересует другой вопрос – почему? И как долго это будет продолжаться? Но не суть.

Возвращение памяти принесло не только облегчение, вдобавок пришли грусть, разочарование, тоска… да много чего. В том числе страх.

Тоска – по эпохе, откуда меня сюда занесло. Красивой, благородной, рыцарственной в прямом и переносном смысле и одновременно подлой, свирепой и страшной. Эпохе, которая пришлась по мне, как пошитый у отличного портного костюм. Эпохе, которую я безоговорочно принял и стал ее плотью от плоти.

Разочарование – от нынешнего времени, более приземленного и практичного, лишенного галантности Средневековья.

Страх… а страх перед тем, что все опять придется начинать сначала. А еще перед тем, что после очередной смерти опять могу оказаться в чужом теле. Вечная жизнь только с первого взгляда привлекательна, на самом деле… даже жизнь может осточертеть до чертиков, как это случилось в моей прошлой реинкарнации. Я добился всего, чего только мог, но потерял всех, кто мне был дорог, и к концу отведенного мне времени уже просил о смерти. Чтобы забыться… Но не получилось…

Перед глазами медленно потянулась череда образов. Радостно скалился верный шотландец Уильям Логан, загадочно улыбалась родная сестра французского короля Мадлен Французская, баронесса Кармен де Прейоль приседала в реверансе, сурово смотрел кардинал де Бургонь, одобрительно гудела орава звероподобных мужиков в белых коттах с маленьким алым крестиком на правой стороне груди. Иоганн ван Гуутен улыбался одним уголком рта; вдовая герцогиня Мергерит Йоркская посылала воздушный поцелуй; ее покойный муж, герцог Карл Смелый Бургундский, по-дружески кивал…

Кавалеры в колетах и в доспехах, дамы в платьях-роб и остроконечных энненах, священники, простые люди, солдаты и короли. Все, с кем меня свела судьба в прошлой жизни.

Последним появился король Франции Людовик Одиннадцатый, сухо кивнул и скрылся в облаках серого тумана.

Парад завершил абсолютно незнакомый мне здоровенный мужик в римских доспехах, шлеме с алым плюмажем, накинутой на плечи шкуре волка, со щитом и копьем в руках.

– Привет, Жан Жаныч… – Римлянин радостно ощерился и хлопнул меня по плечу. – Эх, наворотили мы дел, поставили старушку Европу в положение, которое ляхи куртуазно называют «козочкой». И еще наворотим… – Он вдруг тяжело вздохнул. – Но уже порознь. Судьба у нас такая… странствовать…

Я неожиданно понял, что римлянин говорит голосом короля Наварры Франциска, прозванного Фебусом за свою красоту. Голосом моего соратника и друга, такого же попаданца, как и я, с которым меня свела судьба в Средневековье.

– Феб Гастоныч? Получается, и тебя опять? Да подожди ты…

Но римлянин прощально махнул рукой и тоже исчез.

– Черт!!! – Я потряс головой, приходя в себя, покосился на бутылку арманьяка, даже протянул к ней руку, но тут же убрал ее.

Не время, позже надерусь до чертиков. Знаю, что не поможет, но надерусь.

Что дальше? Как вариант, можно пустить себе пулю в лоб и проверить, что случится. А вдруг получу долгожданный покой, а не следующее воплощение? Надо сказать, очень привлекательный вариант, правда, рисковый. Провидение, или кто там еще, футболит меня, легких вариантов не подкидывает. Прошлая и нынешняя ипостаси сие прямо подтверждают. Как-то не хочется, к примеру, оказаться в тушке какого-нибудь гладиатора во времена Калигулы или еще чего страшней.

Но не суть. Не смогу, это против всей моей сущности, как истинной, так и приобретенных. Ни Сашка Лемешев, ни Жан Жаныч Арманьяк не смогли бы покончить с собой только просто от отчаяния. И Александр Христианович Любич тоже не станет. Дали жизнь – живи.

А посему будем как-то обживаться, помереть всегда успею. Для начала – найти свою цель, это главное. В теле бастарда я выжил, потому что сразу нашел смысл в своем дальнейшем существовании.

Цель… цель… Кошмарить япошек? Но надо исходить из реалий – выгнать косоглазых с острова мы не сможем, как ни старайся. Тогда что? Для начала – побарахтаться как можно дольше, чтобы аннексия не считалась завершенной и косоглазые не смогли воспользоваться этим козырем на Портсмутских переговорах. Это минимум. А дальше посмотрим, в башке уже мелькают определенные наметки. Про князя Сахалинского я ляпнул улыбки ради, но сами знаете: сказка ложь, да в ней намек, добрым молодцам урок. Опять же, в Средневековье я надрывался в основном себя ради, а тут выпала возможность порадеть об отчизне. Что может сделать бывший каторжанин? Ну а что мог сделать бастард без земель, титула и вообще имеющий в личных врагах самого могущественного государя того времени? И чем закончилось? Тем, что этот самый бастард сам сел на трон того, по чьему приказу его гоняли, как зайца, по всей Европе. А поначалу тоже казалось чем-то фантастическим и даже неумным. Вот то-то. Все начинается с малого.

Итак, что мы имеем на данный момент? У японцев примерно пара дивизий на Сахалине, а у меня – меньше сотни бойцов, вдобавок – куча нонкомбатантов на загривке. Веселенькое соотношение получается. Это пока мы себя вольготно чувствуем, а когда косоглазые опомнятся и возьмутся за дело всерьез, мало не покажется.

Но… но пока не все так плохо. Основные силы японцев сосредоточены на юге, на севере только в Александровске сильный гарнизон, а в остальных населенных пунктах раскидано по роте, не больше. Так что перед тем, как затеряться в северных дебрях, мы можем наделать большого шухера. Плюс надо как можно быстрее озаботиться тем, чтобы в России-матушке узнали: на Сахалине активно действует сопротивление агрессорам. А еще тем, чтобы доказательства зверств попали в прессу.

Я встал и прошелся по комнате. Дверь тихонько приотворилась, на пороге показалась громадная туша Луки.

– Християныч, ты бы прилег, покемарил чутка… – сочувственно пробасил великан. – Тут всего пару часиков до зорьки осталось.

– Да, отец, спати нада… – на уровне подмышки Луки возникла голова Тайто. – Спати нет – сила нет, как япона ковырять?

Я улыбнулся про себя. Лука и айн поверили, что их судьба прочно связана со мной, добровольно взяли на себя обязанности моих опекунов и окружили неустанной заботой.

Да уж… причудливо сплетаются нити провидения. Точно так же выбрал меня своим талисманом монах-саморасстрига Уильям Логан в самом начале моей средневековой эпопеи. И не прогадал шотландец, ни разу не прогадал. Может, и эта странная парочка не прогадает, кто знает?

– Хорошо, лягу, но чуть позже…

Лука скорбно вздохнул и пробасил:

– Ну тадыть к тебе, Християныч, еще одна благородь… э-э-э, капитан Сви… Свиньин.

Я вернулся за стол.

– Проси.

В комнату вошел интендант, но уже в мужском обличье. Чем-то он напомнил мне стандартный образ красного комиссара из советских фильмов. Добротная кожанка поверх вышитой по вороту петухами косоворотки, кожаная фуражка с облезлым лаковым козырьком без кокарды, надраенные до блеска хромовые сапоги, японская офицерская портупея и даже маузер в деревянной кобуре. Интересно, где он его раздобыл? Видать, действительно хороший интендант. Вот только трофейная сабля на поясе немного выбивается из образа. Зачем она ему?

– Разрешите, господин… – Свиньин вдруг запнулся и виновато пожаловался: – Уж простите, даже не знаю, как к вам обращаться. По званию – вроде неправильно, а по имени-отчеству – будет слишком фамильярно.

– По имени-отчеству, Алексей Федотович. Проходите, присаживайтесь. – Я показал капитану на массивный резной стул из мореного дуба.

Под свою ставку я определил личные апартаменты местного олигарха, оборудованные с максимально возможным комфортом, здесь даже ванная с дровяным титаном имелась. Майя и Мадина поместились в жилых комнатах, ну а я занял личный кабинет Карлюкова.

Свиньин поставил на ковер увесистый мешок и аккуратно примостился в кресле.

– Я, собственно, с докладом, Александр Христианович… – Интендант зачем-то снял кобуру с маузером, положил ее на стол, а потом извлек из-за пазухи тетрадь.

– Успеем о делах, Алексей Федотович. – Я подвинул к интенданту пачку японских сигарет. – Закуривайте. Конечно, табак дрянь, но ему альтернатива – только уж вовсе ядовитый самосад из местных огородов, которым впору тараканов травить.

Свиньин вежливо кивнул, неспешно достал из мешка и подал мне кожаную коробку, украшенную красивым золотым тиснением.

Я взял ее в руки и, к своему удивлению, обнаружил, что это манильские сигары черуто марки San Isabel, которые я покуривал, будучи еще Александром Лемешевым. Чертовски дорогие, но просто шикарные, как по мне, превосходящие даже знаменитые кубинские.

– Собственно, один из трофеев… – невозмутимо сообщил интендант. – Обнаружены в числе прочего в закромах купца. Там целый ящик, так что хватит надолго. Остальной командный состав я снабдил папиросами «Галант», а для рядовых нашлась махорка. А эти решил презентовать вам.

Дико захотелось сразу же раскурить сигару, но вместо этого я посмотрел интенданту в глаза и нейтрально поинтересовался:

– Благодарю вас, Алексей Федотович, но почему именно мне?

– Исходя из норм довольствия для высшего командного состава, – спокойно ответил интендант, не отводя взгляда. – Так как именно вы являетесь командиром нашего отряда. А также, хотя это глубоко вторично, я поступил подобным образом из благодарности к вам.

– То есть моя персона в качестве командира отряда у вас не вызывает никакого отторжения? Ведь я не более чем каторжник, хотя и амнистированный. К тому же лишенный воинского звания.

– Абсолютно, – так же спокойно заметил Свиньин, потом вздохнул и добавил: – Хорошо, я могу ответить развернуто.

– Буду вам благодарен.

– Как человек абсолютно практичный, – начал интендант, – я считаю, что исправно работающий механизм не нуждается в починке. Ни один из командиров подразделений, пытающихся противостоять японской оккупации, не смог добиться таких результатов, как вы. Почему ваша персона должна вызывать у меня отторжение? А что касается вашего каторжного опыта, я сам мог повторить ваш путь… – Свиньин вновь вздохнул. – Но не случилось, опять же, из-за моей практичности, которая успешно подавила эмоции. Так что, повторюсь, никаких отрицательных чувств я не испытываю и готов приложить все свои скромные силы к службе под вашим руководством.

– Благодарю вас, Алексей Федотович, – искренне сказал я интенданту.

– Не стоит благодарностей, Александр Христианович. – Свиньин покачал головой. – Порой я сам себе бываю скучен, но, увы, с этим уже ничего не поделаешь.

– А как вы оказались на Сахалине? Проходили здесь службу?

– Нет, Александр Христианович, я являюсь экстраординарным чиновником по особым поручениям, присланным на Сахалин из главного интендантского управления наместника Алексеева для проведения ревизии соответствующей службы. А после окончания проверки ввиду ее совершенно печальных результатов, а также угрозы неизбежного нападения на остров прикомандирован к генерал-губернатору Ляпунову для организации снабжения местных воинских подразделений. Вот, кстати, перечень имущества на складах и места их расположения, я отобразил их на схемах. Позже укажу на карте.

Свиньин подвинул ко мне несколько листов бумаги, сплошь исписанных мелким каллиграфическим почерком.

Я поразился работоспособности капитана. Н-да… умеет, ничего не скажешь. Как только успел? Хотя да, зануда редкостная, даже скулы сводит от его тона. Ну да ладно, полезный кадр, можно и потерпеть.

– Как вы думаете, местонахождение складов стало известно японцам?

– Вряд ли, – невозмутимо ответил интендант. – Мои помощники уже убыли на материк. Местных чиновников к организации я не привлекал, в ставку наместника тоже не успел доложить. Поэтому утечку информации с этой стороны можно исключить, разве только о том, что таковые склады существуют. Точные места расположения были известны всего нескольким офицерам, которых я посчитал надежными. Но, увы, их судьбы мне пока неизвестны. Так что полностью исключать факт обнаружения нельзя.

– Отличная работа, Алексей Федотович.

– Я всего лишь исполняю свою службу, – скромно отговорился интендант. – И еще… – Он вытащил из мешка докторский саквояж и поставил его на стол. – Сие было обнаружено на складе купца Карлюкова. – Ровным счетом двадцать тысяч рублей, треть которых – в ассигнациях, а остальное – в золотых монетах. Но это не все… – Свиньин извлек из мешка еще один мешочек, уже кожаный. – Здесь золотой песок с вкраплениями мелких самородков, общим весом в пять фунтов. Правда, меня несколько беспокоит правовой момент конфискации. Будет ли Карлюкову предъявлено обвинение в измене? Если так, тогда мне потребуется ваше письменное распоряжение об оприходовании средств и копия приговора военного трибунала.

Я вытаращил глаза на интенданта. Не мешок, а ящик Пандоры какой-то. Интересно, что у него еще припасено? Хотя мне сейчас от всех этих денег ровным счетом никакой пользы.

– Маузер тоже изъят у Карлюкова, – закончил Свиньин и подвинул пистолет ко мне. – Сами решите, кому выдать как личное оружие.

– Уже решил. – Я вернул пистолет интенданту. – Пусть остается у вас. – И не удержался, чтобы не съязвить: – Будет отличным дополнением к сабле.

– Благодарю, Александр Христианович. – Свиньин сделал вид, что не заметил подколки. – А теперь разрешите перейти к перечню трофеев.

После того как я ознакомился со списком, сразу стало ясно, что мы хапнули гораздо больше, чем можем переварить. Судя по всему, косоглазые устроили в Тымове промежуточный пункт обеспечения. Только винтовочных патронов оказалось около пятидесяти тысяч штук, не говоря уже об обмундировании и прочем военном имуществе. Хотя продуктов было до обидного мало. Рис, бочки с соленой рыбой, квашеным имбирем и прочими овощами, да еще кое-какая консервированная экзотика, малопригодная для пропитания русскому человеку. Но в этом плане выручил склад Карлюкова, в нем нашлось около трех тонн муки, помимо прочего полезного и качественного провианта.

К орудиям обнаружилось по сотне снарядов, а вот пулемет оказался затрофеенным косоглазыми у наших, системы Максима – Виккерса, на колесном станке. И патронов к нему нашлось порядочно, правда, не так много, как хотелось.

«Ну и что со всем этим делать? – уныло озадачился я. – Бросить? Черт с ними, с японскими портками, но, если придется зимовать, без мучицы, на одном мясе, передохнем. Опять же патроны и другие полезные штуки для убивания себе подобных. Как все вывезем? Да уж, задачка. Впрочем, соберу поутру совет, что-нибудь решим коллегиально. А нет, так спалим либо спрячем в тайге. Немного времени у нас есть…»

Разобравшись с интендантом, я выдул пару стаканов крепчайшего чая из запасов бывшего майданщика, понял, что сегодня уже не засну, и пошел навестить пленных японских офицеров.

И сразу же получил полный разрыв шаблона, сиречь когнитивный диссонанс, особенно на фоне своих прошлых встреч с японским командным составом. Майор Ояма уже ничего и никому не мог рассказать – он просто откусил себе язык и истек кровью.

– Уж простите, ваше благородие… – сокрушенно оправдывался Серьга. – Так-то мы его спутали, а надоть было в пасть кляп засунуть. Дык кто ж знал. А как кинулись, а он кровищей перхает и лыбится…

Я молча развернулся и вышел из камеры, на ходу бросив унтеру:

– Похороните по-человечески, заройте, а не выбрасывайте в овраг, но без батюшки.

Следующим на очереди был подполковник Огава. Японец неподвижно сидел на корточках, уставившись в стену мертвым взглядом. На меня вообще никак не прореагировал.

Я вошел в камеру и приказал переводчику:

– Переведите ему, что я хочу с ним побеседовать.

Подполковник даже не пошевелился.

Пришлось добавить:

– От этого разговора будет зависеть то, как он умрет. Подобно паршивой бродячей собаке либо на его собственное усмотрение – способ выберет сам.

Плоское лицо Огавы так и осталось каменным, поза тоже не изменилась, но он все-таки заговорил.

– Господин подполковник спрашивает, может ли он надеяться, что вы выполните свое обещание?

– Скажите, он может надеяться на мое слово точно так же, как на свое при общении с врагами.

Думал, что самурай откажется, но тот вдруг улыбнулся и заговорил на ломаном, но вполне понятном русском:

– Хорошо. Но уберите этого предателя, в нем нет нужды. Я вполне достаточно говорю на вашем языке, чтобы вы поняли меня, а я – вас. С кем имею честь?

– Каторжник… – Я сел перед японцем на привинченный к полу табурет. – Просто каторжник.

– Вы бывший военный офицер, выправка подсказывает… – Подполковник внимательно на меня посмотрел. – И за что же вас упекли на каторгу? – Японец вдруг криво усмехнулся. – Проворовались? Или… Хотя не важно. О чем вы хотели меня спросить?

– Скажите, чем вызвано такое жестокое отношение к мирному населению Сахалина?

– Участь побежденных всегда незавидна… – Самурай безразлично пожал плечами. – А тот сброд, которым вы населили остров, другой судьбы просто недостоин.

– Хорошо, тогда вы должны понимать, что те, кто пришел пытать и насиловать, должны быть готовы к точно такому же отношению к себе.

– Я прекрасно это понимаю. – На лице подполковника мелькнуло странное выражение, словно он заставляет себя отвечать. – И готов…

Я усмехнулся.

– Да нет, подполковник, вы не готовы. Ну что же, готовьтесь встретиться с ответным гостеприимством.

– Вы же обещали! – гневно процедил японец. – Так разрешите мне сделать сеппуку!

– После того как ваши войска заняли Тымово, часть его жителей отправили на работы в тайгу, пообещав хорошо заплатить. Ни один из них в поселок не вернулся – людей просто перекололи штыками. То есть вы их банально обманули. Чему вы тогда удивляетесь? Вы же сказали, что готовы к точно такому же отношению.

– Но я же не грязный преступник, как они! – зарычал подполковник.

– Прежде всего, вы такой же человек, как и они… – Я встал с табурета и уже у двери бросил Серьге: – Вставьте ему в пасть деревяшку. И найди мне того, кто умеет сажать на кол.

– На кол? – Унтер вытаращил глаза.

– Да, на кол. Еще раз повторю – и…

– Как прикажете, ваше благородие!

С остальными косоглазыми общаться не стал, так как все необходимые сведения уже получил. Мелькнула мысль навестить русских предателей, но, слегка поколебавшись, я отказался от этой затеи. С мразями общаться – это как в грязи изваляться.

Уже окончательно рассвело. Я приказал принести несколько ведер ледяной воды, обмылся, переоделся в чистое белье, неспешно выкурил сигару под рюмочку арманьяка, а потом вызвал командный состав на совещание.

Засиделись, пора косоглазым устроить очередной карачун.

Глава 15

– Приветствую вас, господа и дамы. – Я медленно обвел взглядом всех присутствующих в комнате.

Капитаны Стерлигов и Свиньин, подпоручик Собакин, мичман Максаков, унтер-офицер Серьга, урядник Наумов из числа освобожденных казаков, а также Майя Александровна, отец Валериан и лохматый бородач Като – вождь племени айнов, смысл нахождения здесь которого абсолютно отсутствует, однако, чтобы потрафить аборигену, я его все-таки пригласил. Пусть потешится, потому что без поддержки туземцев мне пока, увы, не обойтись. Отца Валериана же позвал как представителя духовенства.

– Для начала… – я сделал краткую паузу, – позвольте установить штатное расписание нашего отряда, ибо мы являемся подразделением вооруженных сил Российской империи, а не сборищем непонятных людей. Капитана Стерлигова предлагаю назначить начальником штаба нашего подразделения, определением которого устанавливаю – рота. Соответственно, капитана Свиньина назначаю моим заместителем по хозяйственной части, подпоручика Собакина – заместителем по боевой, а унтер-офицера Серьгу – по строевой. Мичман Максаков назначается командиром отдельной артиллерийской батареи, в его же подчинение входят оба пулемета с расчетами. Урядник Наумов – командир отделения разведки. Майя Александровна – заместитель по медицинской части, а представитель местных аборигенов по имени Като – заместитель по связям с общественностью.

Майя все оперативно перевела айну, и тот прямо просиял на глазах. Ну а как? Цельный помощник большого вождя – это вам не хухры-мухры. Ну-ну, радуйся. Ты и сам, братец, не поймешь, как подрядишься воевать, вот только не обессудь, когда начну спрашивать как с понимающего.

– Всем гражданским лицам на время кампании предлагаю присвоить чин вольноопределяющихся. Согласен, предложенное мной штатное расписание не соответствует общеупотребительному российскому, однако в сопутствующих нам условиях считаю его самым оптимальным. Прошу представить возражения, если таковые имеются…

Возражений не последовало. Офицеры восприняли все как само собой разумеющееся, мичман морщился, всем своим видом показывая, как ему неловко в обществе сухопутных, но смолчал. Майя старательно делала вид, что ей абсолютно неинтересно происходящее, айн гордо задрал нос, а батюшка Валериан, кажется, вообще задремал.

– Будем считать, что все присутствующие согласны, – продолжил я. – Капитан Стерлигов, прошу внести результаты в протокол собрания. А теперь речь пойдет о задачах. Но прежде всего я хочу убедиться в том, что все присутствующие хорошо понимают ситуацию, в которой мы оказались. Итак, мы единственное русское воинское подразделение на всем острове и находимся в полном окружении врага. Ни на какую помощь рассчитывать не приходится, так как, во-первых, сию помощь нам предоставить просто невозможно по ряду объективных причин, а во-вторых, вышестоящее командование пока даже не догадывается о существовании нашего отряда. Надеяться на снисхождение противника тоже не стоит – никто нас в плен брать не будет. Исходя из вышесказанного, я хочу, чтобы каждый из вас сейчас сделал свой осознанный выбор, так как потом дороги назад уже не будет. Немедленного ответа я не требую, публично озвучивать свое решение тоже нет надобности, достаточно сообщить его мне в личной беседе. Но только в течение сегодняшнего дня. Позднее отказ выполнять свои обязанности и неподчинение приказам будут трактоваться исключительно как предательство и соответствующе караться. Также прошу вас довести мои слова до остального личного состава.

Я сделал паузу и еще раз обвел взглядом присутствующих. Все старательно изображали стойких оловянных солдатиков, правда, айн отчего-то начал беспокойно ерзать на стуле. А еще вдруг пробудился батюшка и точно так же, как и я, внимательно разглядывал людей, словно пытаясь пробить каждого на предмет крамолы.

«А непрост ты, отче Валериан… – подумал я. – Ой непрост. Опять мне повезло: хороший священник в отряде – на вес золота. Причем как в Средние века, так и сейчас. Нельзя оставлять народ без правильной духовной поддержки…»

И, чтобы не затягивать паузу, продолжил:

– Как уже говорил, речь пойдет о наших задачах. Считаю, что в сложившихся условиях единственной нашей задачей является продолжение борьбы. Надо продержаться как можно дольше, потому что, пока на острове действует хоть одно русское воинское подразделение, оккупация не может считаться завершенной. Данный факт значительно усилит позиции Российской империи на возможных переговорах с Японией.

– Каких таких переговорах? Да кто будет с ними догова… – возмутился мичман, но тут же заткнулся под свирепыми взглядами Стерлигова и Свиньина.

– Речь шла о «возможных» переговорах, Сергей Викторович… – Я счел нужным смягчить ситуацию. – То есть я сам далеко не уверен, что таковые случатся, но, к великому сожалению, по ряду объективных причин полностью исключить подобное нельзя. А теперь, господа, прошу к карте…

Обсуждение тактики и ближайших задач получилось куда более оживленным, но по итогам решение было принято единогласно – идти на Дербинское, а если точнее, выманить оттуда японский гарнизон, для чего был составлен весьма хитроумный план. А караван с гражданскими должен был отправиться водой к слиянию Пиленги с Большой Тымью, где пока и остановиться. Часть трофейного имущества планировалось погрузить на лодки, а остальное уйдет с нами пешком, благо в трофеях нам досталось почти два десятка лошадок с телегами, которые японцы реквизировали со всей округи.

– На этом и остановимся. Итак… – Я посмотрел на Стерлигова. – Ваша задача, Борис Львович, сегодня завершить документировать преступления японцев в Тымове. Сфотографируйте могильник в лесу и место казней в тюрьме, опросите оставшихся в живых местных жителей. Затем допросите пленных, акцентируя внимание на том, кто отдавал приказы, и на причинах этих приказов. Переводчик в вашем распоряжении. Предателей тоже требуется допросить, после чего организовать официальное решение военного трибунала. Далее поступим как оговорено.

– Будет исполнено, Александр Христианович. – Капитан четко кивнул. – Разрешите выполнять?

– Исполняйте. Теперь ваша задача, Алексей Федотович, – обратился я к Свиньину. – Требуется вооружить пополнение и оснастить всем необходимым снаряжением. Чтобы у каждого были солдатская портупея с подсумками, штык и ранец. Особое внимание уделите обуви и портянкам. Возьмите себе сколько угодно помощников. Далее надо совершить рекогносцировку к резервному складу, что рядом с Тымовым. Но брать ничего из него не будем, просто проверьте сохранность – и все.

– В нем, помимо всего прочего, есть ряд медикаментов. – Интендант сверился со своей тетрадью. – Йодоформ, спирт, перевязочный материал, морфий и так далее.

– Надо! – Майя свирепо на меня посмотрела. – У меня медикаменты уже на исходе!

– Решите вопрос с Алексеем Федотовичем… – Я с трудом сохранил серьезность на лице. – Надо так надо. А еще, Майя Александровна, подберите среди нонкомбатантов себе персонал в лазарет и концу дня предоставьте мне отчет по раненым. Теперь – подпоручик Собакин и унтер-офицер Серьга. Павел Иванович, Семен Потапович…

Унтер, услышав, что я назвал его по имени-отчеству, прямо расцвел от удовольствия. Ну что же, мне не жалко, со своими головорезами в пятнадцатом веке я вообще по бабам шлялся и пиво пил.

– После того как пополнение будет вооружено и экипировано, устроить изучение материальной части: чистка, снаряжение и разряжение, словом, чтобы винтовку знали, как свои… – Я вовремя вспомнил о присутствии дамы и смягчил формулировку: – Как свой родной огород. Затем разделите весь личный состав на отделения, скажем, по десять человек, и назначьте по своему усмотрению отделенных командиров. Далее – смотр, а чуть позже приступим к практическим занятиям: атака, отступление, команды и все прочее сопутствующее. Вопрос со стрельбами решим. И выдвиньте секреты на полверсты в стороны Рыковского и Дербинского. Мичман Максаков…

Мореман изобразил ленивое внимание, а я сделал вид, что меня оно устроило. Ну-ну, водоплавающий, мы твою гордыню живо об колено сломаем, но чуть позже, не при всех.

– Сергей Викторович, вы набираете расчеты и немедленно приступаете к обучению. Берите кого угодно, но чтобы к вечеру личный состав уже изучал материальную часть. И отберите лошадей в упряжки…

Максаков перепуганно вытаращил на меня глаза. Видимо, лошадки для него были уж вовсе не виданными животными.

– Отрядите кого-нибудь из своих для помощи господину мичману… – Я посмотрел на урядника Наумова. – Но у вас будет и своя задача. Немедленно выдвигайтесь к Андрее-Ивановскому и проведите там разведку на предмет наличия японцев. В бой намеренно не вступать, если выявите возможность, разрешаю сработать тихо…

По итогам нагрузил и разогнал по работам всех. Ну а как? Я и себе спуску давать не собираюсь. Батюшку отправил последним – окормлять личный состав. Отец Валериан не возражал, вроде как я ему даже понравился. Хотя дед попался колючий и вредный.

К концу развода в кабинете осталась только Майя.

– Майя Александровна, а вам…

– Я должна вас осмотреть! – категорично заявила она. – Повязку не меняли со вчерашнего дня. Снимайте рубашку…

Пришлось подчиниться, тем более рана после боя сильно разболелась.

– Безобразие… – ворчала новоиспеченная вольноопределяющаяся. – Я вам говорила в баню не лезть? Говорила. А вы?

Я скосил глаза на свой бок. Толком не заживший рубец вздулся и сильно покраснел. Н-да… на прежней тушке как-то быстрей заживало.

– Говорили, Майя Александровна. Так что же мне, грязным ходить?

– Осторожней надо… – Майя набрала на деревянную палочку бурую, жутко вонючую мазь из банки и принялась намазывать на рану. – И не вздумайте опять прыгать, как циркач. Шов разойдется, и придется иссекать края раны, а наркоза у меня никакого нет. Понятно?

– Понятно, – вздохнул я. – Как там Мадина?

– Спит, я ее уложила. – Тон Майи смягчился, и она вдруг поинтересовалась у меня: – Что это было, Александр Христианович? Зачем весь это официоз? Можно же было пообщаться с каждым по отдельности. Вы вели себя, словно… словно… держиморда! – Она сразу же смутилась. – Простите…

– Так я держиморда и есть…

– Неправда! – бурно возразила Майя и еще больше смутилась.

– Чистая правда, хорошим и добрым я только прикидываюсь. Вы еще посмотрите, что будет, если кто-то не выполнит должным образом приказ.

– В армии всегда так? – тихо спросила она.

– Увы, бывает даже хуже. Армия – это та же игра, но со своими строгими правилами. Если их нарушать, игры не получится.

– Не хочу в армию! – фыркнула Майя. – И не смейте мне приказывать!

– А просить можно?

– Можно. – Она наконец улыбнулась. – Но я еще подумаю, выполнять вашу просьбу или нет. Все, готово. Вечером подойдите, я еще раз гляну. И никаких резких движений.

– Спасибо, Майя Александровна… – И показал на кресло в углу, на котором лежала большая картонная коробка. – Там кое-что для вас и Мадины…

– А что там? – Майя быстро открыла коробку, вытащила из нее кружевные батистовые женские панталоны и свирепо процедила мне: – Как это понимать?

Я тут же проклял Свиньина со всеми его потрохами. Клятый интендант сказал, что нашел кое-какие женские вещи у бывшего майданщика, и оставил коробку без всяких объяснений. Труселя – интимный предмет для подарка девушке даже в будущем, не то что в нынешнее время.

Пришлось оправдываться:

– Да я и сам не знал, что там. Это принес капитан Свиньин, а он нашел в закромах у трактирщика. Видимо, тот снабжал жен местных чиновников. Уж простите… виноват…

– Нет вам прощения! – яростно бросила Майя, фыркнула, как кошка, сграбастала коробку в охапку и выскочила из кабинета.

– Свят-свят… – Я перекрестил дверь, которой она громко хлопнула. – Чисто ведьма…

Оделся, привел себя в порядок и отправился надзирать за выполнением приказов. Но только вышел из кабинета, как наткнулся на Серьгу и сухенького лысого старичка восточной наружности.

– Что случилось?

– Дык нашел, Александр Християныч! – обрадованно заявил унтер.

– Кого нашел? – Я сразу не понял, о чем идет речь.

– Дык ката нашел! – Унтер подтащил ко мне старикана. – Вот, все умеет, на кол – тоже!

– Все уметь… – скорбно вздохнул лысый дед. – Моя эмира Бухара служил, на кол сажал, масло варил, языка резать, шкура снимал, секир-башка делал… Ваша моя на каторгу отправлять, долго сижу, зачем, сам не знать. Полезный же дела делал. Надо твоя служить? Буду служить, не забыл еще как. Бери, мирза, потом не жалеть. Ахметка все уметь. Тот япона не любить, меня бил, плохой говорил. Мне много не надо, кушать мал-мала, одежка мал-мала…

«Вот те раз… – Я слегка ошалел. – Надо же, прям все по заказу. Вот и палач нарисовался. Действительно нужный человек…»

– Семен Потапыч, определи человека на полное довольствие! Пока приставь к Майе Александровне, ну… воду кипятить, к примеру, или что еще. А ты вспоминай профессию да инструмент подбирай.

А дальше началась работа. После строевого смотра я принялся учить солдат и ополченцев атаковать и отступать перебежками, прикрывая друг друга. Я такое еще в Средневековье практиковал при штурме укрепленных позиций, а здесь сам боженька велел. А еще показал несколько приемов штыкового боя – тоже дело нехитрое, с моим-то опытом: фузея со штыком от копья не особо отличается.

Потом выбрал момент и образцово-показательно выдрал мичманца за ленивость и нерасторопность. У того даже слезы из глаз покатились. А потом отвел в сторону и добрых полчаса по-отечески внушал, что драл пользы ради. К чести моремана, тот внял, не озлился, не обиделся и сразу взялся исправляться.

Ну а как? Хороший командир – всегда педагог!

К вечеру выяснилось, что резервный склад цел, а потом вернулись казачки Наумова и сообщили, что Андрее-Ивановское пустое – никого нет, японцев – тоже, но следы уходят в сторону Рыковского. Судя по всему, туда и угнали местных жителей.

Ну а потом пришло время проведения операции по выманиванию азиатов из Дербинского к нам в гости.

Майданщика к этому времени пересадили в отдельную камеру, а на часы к нему встал сам Серьга. Я пристроился на посту надзирателя и прекрасно слышал весь диалог между ними.

– Осточертело все… – жаловался унтер. – Вона сегодня по сопатке получил. За что, спрашивается? Эх… Можа, японы хоть тута порядок наведут. Хотя кто его знает…

– Наведут, наведут, – поддакивал Карлюков. – Меня, вишь, не тронули. Это только рвань под нож, а умных и нужных людей не трогают. Порядочные, не то что наша сволота.

– Ты, видать, у них за своего ходишь, – горячо зашептал Серьга. – Можа, и за меня словечко замолвишь? Ей-ей, все надоело…

– Дык, а какой от тебя прок? – строго спрашивал майданщик. – Ты сначала полезное что сделай. Вот скока у вас людишек?

– Раз-два и обчелся… – Унтер махнул рукой. – Со мной еще тридцать, ваших взяли только с нахрапа. Да почти все сомлевающиеся. Полезное? А давай я тебя отпущу? Да еще подмогну: посты укажу, когда подойти – тоже да верных своих людишек подговорю, только ты не подведи! И пусть мне премию выпишут!

Я слушал и только дивился – из унтера вышел образцово-показательный иуда.

– На Дербинское иди, никуда не суйся! Если к исходу завтрашнего дня не успеют – сдвинемся с места, ищи-свищи! А пока сиди смирно, я сейчас верному человечку прикажу конягу в полночь к воротам привести. А тебя до завтрева не хватятся, командиры все пьяные лежат. Выжрали все твои запасы, ироды, даже понюхать нам не дали. Пусть сюда прямо по тракту идут, я там сам на посту буду стоять, пропущу тихо! А ну побожись, что за меня слово скажешь?

– Вот те крест!!! – яростно хрипел Карлюков. – Тока отпусти! В начальстве ходить будешь, ей-ей! Корову, лошадь дадут, да еще деньжат насыплют! А хошь в Японию скататься? А что, мне предлагали!

Уже после беседы унтер сплюнул.

– Тока ради тебя, Християныч. Как дерьма нажрался… тьфу ты…

– На, прополощи рот-то. – Я сунул ему флягу с арманьяком.

– Ох и ядреная!!! Благодарствую, значится. Как думаешь, Християныч, сработает?

– Хотелось бы верить…

Да, очень хочется верить, другого ничего не остается. Слишком много переменных в этой операции. Но мимо Рыковского с такой оравой на загривке мы тихо не пройдем, а там – под полную роту азиатов. Ну да ладно, скоро все станет ясно. Связь из Дербинского с Александровском пока только нарочными, значит, есть шанс, что сами на нас двинут, не станут ждать подкрепления.

– Ладно, Семен Потапыч, иди опять играть иуду…

Глава 16

Уже ближе к сумеркам у нас образовалось неожиданное пополнение: на посты выбрел подпоручик Кошкин с небольшим отрядом, к слову, вот же ирония, старый знакомец моего Собакина. Он привел с собой десяток солдат из Николаевского крепостного батальона и троих ополченцев-каторжников. А еще с ним пришел фельдшер Яков Самуилович Раппопорт, ветхий, но бодрый дедок, сам из категории старых каторжников, осужденный в свое время за подпольные аборты, а потом так и оставшийся на Сахалине после освобождения.

– Нет, ну куда это годится, молодой человек? Мне давно пора тихонечко смотреть, как резвятся внуки, и ронять слезу умиления, а я шляюсь не пойми где, – жаловался фельдшер, отчаянно картавя. – А еще эти косоглазые… Господи, как хорошо, что моя драгоценная Хая, а она была просто выдающаяся женщина во всех смыслах, я говорю честную правду, не дожила до этих страшных времен…

– Мы еще выпьем с вами по стаканчику пейсаховки, Яков Самуилович. – Я улыбнулся фельдшеру. – Но чуточку потом…

И спровадил его к Майе оказывать практическую помощь, а попутно приказал выдать японские ботинки взамен истрепавшихся штиблет, свежее белье и от пуза накормить.

Подпоручик Кошкин на вид оказался типичным ботаном, худеньким, щуплым и нескладным. Но Собакин характеризовал его в высшей степени положительно, отдельно намекнув, что в бою он вообще отчаянный храбрец. И еще – точно такой же отчаянный службист и монархист. Про монархизм я пропустил мимо ушей, каждый по-своему с ума сходит, в храбрость поверил авансом, а вот про службу – убедился сразу.

Черт… он ко мне подошел строевым шагом…

– Разрешите представиться, господин штабс-ротмистр! Подпоручик Кошкин! Второй батальон Николаевского крепостного полка!

– Вольно, подпоручик…

Кошкин даже команду «вольно» исполнил строго по уставу.

– Хотелось бы заметить, что я на данный момент не состою в чине…

– Не имеет значения, господин штабс-ротмистр! – Кошкин опять вытянулся. – В военное время отставные чины восстанавливаются на службе в прежнем звании! К тому же вы исполняете обязанности командира отряда. Прошу немедленного назначения! Со мной – десять нижних чинов и…

«Чего?.. Ну да ладно, отрок. Будет тебе служба…»

И этот подарок судьбы пришелся ко двору. Пополнение тоже понравилось – солидные и спокойные дядьки, досыта отведавшие солдатской каши. Солдаты как солдаты, вряд ли им сильно хотелось воевать, скорее просто некуда было деваться, но тот факт, что не сдались, уже о многом говорил. В общем, вечер удался – у меня сейчас каждый штык на вес золота.

Но прежде чем лечь спать, пришлось заняться еще одним делом, скажу сразу, малосимпатичным, хотя и справедливым. К тому же от груза на загривке в виде пленных надо было срочно избавляться.

Японцев притащили в один из каторжных бараков, где оборудовали лобное место в виде полутора десятка веревок с петлями, переброшенных через потолочную балку. Взгромоздили пленных на чурбаки и надели им на шеи петли. К моему удивлению, никто из японцев даже не помышлял о сопротивлении – они как безвольные куклы просто выполняли команды. Роль палачей исполняли ополченцы из числа жителей Тымова, никого из них не пришлось заставлять – вызвались сами. Неудивительно, после того, что творили здесь сыны Страны восходящего солнца.

Стерлигов зачитал поименный приговор, затем коротко и резко скомандовал, словно отрубил:

– Привести приговор в исполнение!

Чурбаки с грохотом покатились по дощатому полу. Глядя на танцующих висельников, я опять не удержался и процитировал стихи. Затем посмотрел на подполковника Огаву – того привели вместе с остальными, но пока не трогали.

Почувствовав мой взгляд, японец угрюмо буркнул:

– Меня вы не напугаете – я готов к смерти.

– Подождите умирать, подполковник… – Я изобразил самую гнусную из своих улыбок и жестом подозвал Ахмета.

– Мне все равно. – Японец криво ухмыльнулся.

– Эта, да, мирза? – К нему приковылял бывший бухарский палач и, что-то бормоча себе под нос, принялся обмерять веревочкой.

– Что он делает? Зачем? – Подполковник шарахнулся от Ахметки.

– Э-э-э, сиди смирно, шайтан. – Старик ткнул пальцем японца в шею, после чего тот сразу завалился на бок. – Во-от… какая маладец. Спрашивай, мирза, шевелить не может, слышать и болтать может.

Я присел возле подполковника.

– Ничего особенного он не делает. Просто измеряет вас перед тем, как посадить на кол. Это не так просто, как можно подумать сразу. Но Ахмед – большой мастер, вы будете умирать долго. Очень долго. Возможно, даже доживете до того времени, как сюда придут ваши. Но, увы, они вам уже ничем помочь не смогут…

Огава тихо и обреченно завыл.

– Что такое, подполковник? Вы же помните? Участь побежденных всегда незавидна.

– Уже можино? – Ахмед поклонился мне и довольно потер руки. – Хорошо сидеть будет, шайтан. Э-э-э, давай, мала-мала, впереди таскай…

Пара подручных потащила Огаву к лежавшему рядом заостренному колу. Я не удивился, так как не раз наблюдал процедуру. Вопреки распространенному в современности мнению, на кол почти никогда сразу не сажают, кол вставляют в специальное отверстие в полу уже со слегка насаженным «клиентом», извините за подробности.

Но вот тут случилась легкая заминка. В барак влетел батюшка Валериан и строго буркнул мне:

– Есть разговор, сын мой, а вы погодите…

А на улице налетел на меня коршуном.

– Ты что творишь? – яростно шипел батюшка. – Ты пошто измываться удумал над рабами божьими? Али нехристь какой? Или безбожник? Не можно! Истинно говорю, не можно! Побойся бога!

– Да не шипи ты… – Я с трудом сдержался, чтобы не оттолкнуть священника. – Жалеешь косоглазых ублюдков? Забыл, отче, что они здесь творили? Или иди поговори с людьми из Усть-Лужья, они тебе расскажут. И про бабку Неонилу, что спалили в овиннике, и про Настю. И про Яцека, которого сожгли на кресте, и про его жену Станиславу, которой вспороли живот и отрезали груди. Деток, которых заморили голодом, тебе не жалко?

– Жалко… – Старик обмяк, словно из него выпустили воздух. – Мне всех жалко. Вешать – вешай, не смею препятствовать, заслужили. Но измываться не смей. Не по-божески это, не по-христиански…

«Ага, не по-христиански… – зло подумал я. – Сам видел, как на колья десятками сажали жильцов московских, а дьяка Курицына в клетке жарила та самая милостивая христианская церковь. Что с людьми стало? Откуда все это взялось? Раньше ведь честнее были…

– Ожесточен ты, – продолжил священник. – Это ты только думаешь, что мстишь, а на самом деле зло потихоньку пожирает твою душу. И не остановится, пока не пожрет всего тебя. Делай как хочешь. – Он неловко повернулся и ушел, на ходу тихо сказав: – О себе не думаешь, так подумай о тех, кто рядом. Они же станут такими, как ты…

Я постоял несколько секунд на улице, вернулся в барак и резко приказал:

– Чего застыли? Вперед… – Но, когда Огава зашелся в диком вибрирующем вое, сплюнул от отвращения к самому себе и бросил: – Отставить, вешай падаль…

Откуда этот попик взялся?

По итогу подполковника повесили, так и не надев толком на кол, правда, он успел еще до петли сойти с ума.

Но на этом казнь не закончилась, привели русских предателей.

– Выбор простой… – Стерлигов показал на висельников: – Либо так, либо… – Он подбросил на ладони японский револьвер. – Дадим уйти с честью.

Чиновники перепуганно шарахнулись в угол, один из них жалобно всхлипнул и упал на колени.

– Господи, деток моих пожалейте, не корысти ради, а токмо…

– Да как вы смеете! – заорал в бешенстве барон Зальца. – Я подданный Соединенных Штатов Америки! Мерзавцы, сволочи, всех перепорю!

– Этого первого. – Я показал на барона.

– Нет, нет!!! – заверещал предатель. – Я не могу-у-у, не надо-о-о…

– Да заткнись ты, падаль… – Брезгливо его оттолкнув, вперед вышел пожилой тучный подполковник с седой бородой лопатой. – Я первым буду. Тьфу ты, на старости лет позору сподобился…

Широко и истово перекрестился, поклонился нам, взял револьвер и спокойно пустил себе пулю в висок. Чем закончилось с остальными, я не видел, потому что ушел – от брезгливости стало дурно, к тому же надо было заниматься устройством побега майданщика. Но из барака ни один из предателей не вышел. Стерлигов со Свиньиным и Собакиным справились сами.

Майданщик сбежал чисто и красиво, Серьга с подручными сработал прямо виртуозно. Жалко, конечно, что иуда ушел от петли, но если японцы поверят, то, скорее всего, возьмут его с собой, тут и поквитаемся. Теперь главное, чтобы Карлюков добрался. Ходу до Дербинского конным около семи-восьми часов, с учетом темного времени он будет на месте к полудню, еще часов пять уйдет на сборы, ночью они не пойдут, так что косоглазых надо ждать не раньше послезавтрашнего утра. Времени подготовиться хватит, главное, чтобы клюнули.

Ночь прошла спокойно, наконец удалось выспаться. Как только рассвело, по своей традиции из прошлой ипостаси я вышел немного размяться с шашкой и неожиданно узрел Свиньина. К моему дикому удивлению, интендант упражнялся с трофейной саблей. Капитан использовал польскую сабельную манеру, надо сказать, весьма ущербную, практикующую только рубящие удары, но он ее умело комбинировал с итальянским стилем и работал на мастерском уровне – это стало понятно сразу. Сказать, что я удивился, – это ничего не сказать. Вот тебе и тыловая крыса.

Я сразу же ушел к себе и вернулся с саблей подполковника – откованной по заказу, на порядок лучше качеством, чем та железяка, которой пользовался Свиньин.

– Прошу, Алексей Федотович. А свою палку выбросьте.

– Спасибо. – Интендант растрогался чуть ли не до слез. – Это великолепный подарок. Даже не пойму, где ковали. Испанцы? Не похоже…

– Нет, это собственное японское производство, хотя изготовлено в европейском стиле. У них встречаются отличные изделия, но редко, а общий уровень качества гораздо хуже европейского. Хотя отделкой они всегда славились, в этом отказать не могу. Владейте, вы достойны. Но странное увлечение для… простите, для вашей профессии.

– Это мое единственное настоящее увлечение, – улыбнулся Свиньин. – И я отдаюсь ему всей своей душой и кое-каких успехов достиг, хотя в реальном деле удалось применить всего раз. Но я наслышан о вас, среди личного состава прямо легенды ходят. Не дадите мне пару уроков?

В голосе интенданта мелькнула едва заметная издевка. Вернее, не издевка, а просто желание слегка приспустить меня на землю. Ну что же, это вполне естественно среди мастеров клинка. Сам подобным в свое время страдал.

– Почему бы и нет? Но придется подождать, пока принесут трофейные японские железяки, так как хорошее боевое оружие портить смысла нет.

На прошедшем учебном поединке останавливаться не стану. Тело Любича находилось все еще в отвратительной форме, а Свиньин подтвердил свой отличный уровень, но, черт побери, я в своей первой жизни был олимпийским чемпионом по фехтованию на сабле, а всю вторую жизнь мало того, что жил клинком, так еще жил в то время, когда клинок властвовал в мире. Так что исход мне был понятен заранее.

После того как мы закончили, интендант приложил руку к сердцу и поклонился мне.

– Александр Христианович, я всегда стараюсь быть честным и сейчас не собираюсь кривить душой. Признаюсь, я принял слухи о вас за побасенки, за что был жестоко посрамлен. Простите меня, ради бога.

– Пустое, Алексей Федотович.

– Но где? – Свиньин уважительно покивал головой. – Где вы достигли такого мастерства? Я знаю всех мастеров клинка в России. Причем ваш стиль… он совершенно не похож ни на что мне известное и просто невероятен!

«Побывал бы ты в моей шкуре, еще не тому бы научился, – весело подумал я. – Хотя да, косяк, надо как-то объясниться. Не признаваться же, что я олимпийский чемпион из двадцать первого века…»

– Я никогда не стремился к известности, Алексей Федотович. А стиль – комбинированный, его основа – испанская эсгрима и ее последующее развитие – дестреза. В свое время я брал уроки у одного баска, которого чудом занесло в Россию, но больше самосовершенствовался. А в кругах фехтовальщиков не вращался. Но, пожалуй, на сегодня хватит, службу служить за нас никто не будет.

Я вернулся в комнату, быстро обмылся, оделся и вернулся на улицу. Первым делом отправился к гражданским, где нашел вождя айнов.

– Сейчас отчаливаете, а у впадения Пиленги в Тымь будете ждать нас. Ты здесь главный! – Я показал на дубинку у пояса Като. – Кто не будет слушаться, бей по голове. Понял? Не справишься – спрошу с тебя. Доведешь без потерь – награжу.

Като прямо расплылся от важности и уверил, что обязательно справится. Но, скорее всего, он просто обрадовался, что не придется участвовать в зарубе с японцами.

Закончив с вождем, я отправился в лазарет, который спешно перебазировали в лодки, а там увидел Майю в полном походном снаряжении и с винтовкой. Мадина тоже таскала на плече свою малопульку.

– Вы куда собрались?

– С вами, – холодно ответила Майя. – Будет бой, значит, без врача не обойтись.

Мадина важно кивнула, поддерживая сестру.

Я про себя чертыхнулся. Вот же…

– Исключено, вы отправляетесь со всеми и там будете ждать нас.

– Александр Христианович! – выпалила Майя. – Не надо мне указывать, что делать!

– Еще как надо. Или приказать вас связать?

– Что-о-о? – Майя вытаращила на меня глаза. – Да что вы себе позволяете?! Я вам что… – Она от злости запнулась. – Я что, ваша личная собственность?

Мадину скандал никак не беспокоил, совсем наоборот, скорее всего, она получала от него искреннее удовольствие. Девочка отошла на пару шагов и весело скалилась.

Уж не знаю, чем бы все закончилось, но миротворцем очень неожиданно выступил Яков Самуилович.

– Тише, тише, молодые люди… – Еврей картинно развел руками. – К чему весь этот гвалт? Я все понимаю, дело молодое, когда я ругался со своей драгоценной Хаей, об етом знала вся Молдаванка, но здеся не время и не место. Ой, вот только не надо на меня смотреть, как поп на мацу, сначала послушайте, что я вам скажу… – Он приобнял Майю за плечи и, что-то ласково шепча ей, увел в сторону.

– Умная старика, – уважительно прокомментировал Тайто. – Я тоже такая быть, когда седая борода.

– Ага-ага, – насмешливо прогудел Лука. – Седина ума в твоей башке не прибавит.

– Это что ты такой сказала? – вскипел Тайто, но тут же заткнулся под моим свирепым взглядом.

Яков Самуилович вернулся к нам уже без Майи.

– Вот и все… – Старый еврей улыбнулся. – И было за что переживать? Таки Майя Александровна остается, а я иду с вами.

– Яков Самуилович, вам-то, в вашем возрасте, куда?

– Вот не надо мне здесь! – строго прикрикнул фельдшер. – Ви что, хотите, чтобы моя Хая спросила у меня на небесах: ты где был, старый паразит, когда порядочные люди резали этих косоглазых? Тока дайте мне какую-нибудь ружью, не чтобы оно мне было сильно надо, но чтобы как у всех…

Когда я уже уходил из лазарета, Мадина опять сунула мне тайком записочку. Я развернул ее и опять чуть не расхохотался.

Девочка писала:

«Она все надела, что ты вчера дал. В зеркало смотрела, смеялась, говорила, что тебе, наверное, понравится, если увидишь. И меня надеть заставила. Фу-у-у, как неудобно, я сразу опять сняла. Но ты ей не говори, не забывай о моих ухах…»

Ах ты, моя милая шпионочка… Настроение улучшилось. Я выкурил сигару, наорал на первого попавшегося под руку зазевавшегося ополченца и отправился к уже выстроившемуся личному составу.

На языке вертелась куча разной пафосной и патриотической чуши, но я решил не юродствовать и сказать то, что всегда говорил перед боем в Средневековье. Пятнадцатый век или двадцатый – разницы нет, перед лицом смерти все люди одинаковы.

Прошелся вдоль строя, помедлил, ухмыльнулся и процедил:

– Не понял, желудки, что за кислые рожи? Вы что, хотите жить вечно? Даже не тужьтесь, все равно не получится. Все мы сдохнем, и без разницы, чуть раньше или позже. Главное, чтобы на том свете не стыдно было посмотреть в глаза тем, кто ушел до вас. Просто идите и надерите задницы косоглазым тварям, покажите, кто здесь хозяин. А потом все вместе напьемся до чертиков. Не понял? Ура!

Над Тымовым пронесся дружный яростный рев.

– Ур-ра-а-а!!!

– Так-то лучше. Выступаем…

Глава 17

С собой взял обе трофейные пушки и оба пулемета. Конечно, расчеты не успели подготовить, но Максаков пообещал, что с наводкой справится сам, главное, чтобы снаряды подносили. Второй пулеметчик тоже нашелся – как нельзя кстати один солдат из группы Кошкина прямо перед отправкой на Сахалин успел пройти ускоренные пулеметные курсы. Понятное дело, что до настоящего пулеметчика ему, как до Пекина в известной позиции, но на безрыбье и сам, того, раком станешь.

Личный состав я подгреб почти весь, для охраны каравана оставил только полтора десятка человек – ополченцев вместе с айнами. Можно сказать, пошел ва-банк. Если грохнем гарнизон Дербинского, практически весь север острова будет для нас открыт. Правда, еще остается японский батальон из Александровска, но к нам он точно не успеет. Пока японцы морем перебросят подкрепление, мы уже выйдем на оперативный простор. Ну а если грохнут нас… Тогда все плохо. Впрочем, такой вариант я тоже предусмотрел – назначил точку сбора уцелевших, чтобы начать все сначала. Одно поражение еще не повод сдаваться.

Предварительной рекогносцировки не стал устраивать – не было времени. Понадеялся на слова местного ополченца – охотника из Тымова. Тот пояснил, что в четырех верстах от поселка есть подходящее место для качественной засады. И не обманул: длинные вырубки почти в треть версты по обе стороны дороги, а в сотне метров справа – невысокая скальная гряда. Самое то, чтобы устроить самураям качественный карачун. И, главное, очень трудно эту самую засаду обнаружить.

Добрались к обеду. Я сразу отправил казачков на лошадках в дозор по нескольким направлениям, а пока остальные бойцы отдыхали после марша, с командным составом принялся осматривать местность.

– Сергей Викторович, какова минимальная дальность стрельбы шрапнелью из этих японских шарманок?

– Кабельтов, – быстро ответил мичман, но сразу же поправился: – Где-то треть версты.

– Н-да… – Я глянул на лес. – То есть прямой видимости у нас не получается…

– И не надо, – с тенью превосходства заявил Максаков. – Значит, будем работать с закрытых позиций. Скажем, из-за той скальной гряды. Главное, чтобы подали сигнал вовремя. А корректировщика я посажу на марс… простите, на какое-нибудь высокое дерево. Корректировать стрельбу не так трудно, как может показаться с самого начала.

– Ракета в качестве сигнала пойдет?

– Вполне.

– В таком случае немедленно отправляйтесь искать место. Семен Потапович, выделите господину мичману необходимое количество людей. Алексей Федотович, а вы проследите, чтобы обоз загнали как можно дальше в лес.

Следом пришла очередь позиций для пулеметов. «Гочкис» ладно, его спрятать можно, а вот с «Виккерсом – Максимом» на здоровенном колесном станке сложнее. И даже кузнеца под рукой нет, чтобы склепать примитивную треногу. Впрочем, и с ним справились – пристроили между валунами и закрыли воткнутыми в землю деревцами.

Дальше устроил командно-штабные учения и только после них разогнал личный состав по местам. Отряд разделил на три части: первой командовал подпоручик Собакин, второй – подпоручик Кошкин, а третьей, самой меньшей, – унтер Серьга. На себя взял личное руководство, а Стерлигова со Свиньиным записал в командирский резерв. К слову, ни первый, ни второй командовать особо не рвались.

Максаков нашел место для батареи на большой поляне, со всех сторон закрытой деревьями, почти в полуверсте от дороги. Как он оттуда стрелять собрался, я категорически не понимал, но донимать вопросами моремана не стал. Вроде морячков стрелять из пушек хорошо учат, должен знать, что делает.

Пока обошел все позиции, пока нарезал сектора стрельбы, пока еще раз проинструктировал личный состав, начало вечереть. Умаялся – просто жуть, а проклятая мошкара успела довести до белого каления. К счастью, поднялся ветерок, и летающие кровососы слегка угомонились.

Наблюдательный пункт себе оборудовал на плоской вершине невысокой скалы, откуда прекрасно просматривалась дорога. Прижался спиной к еще теплому камню, но только раскурил сигару, как примчался один из казаков-дозорных и сообщил, что по тракту в сторону Тымова едет на лошадке какой-то странный персонаж, при этом что-то во весь голос горланит.

– Что горланит?

– А бог весть. – Казак пожал плечами. – Вроде матюги гнет, а можа, поет, но тока на иноземном. А вона, гляньте сами, вашбродь… – Он ткнул пальцем на дорогу. – Аккурат сейчас появится…

Я снял с бинокля крышку. Действительно, через пару минут на тракте показалась до предела загруженная вьюками лошадка, на которой восседал какой-то мужик. Худой и длинный, он громко горланил песню, которая доносилась даже сюда, энергично отмахивая при этом рукой. Выглядел он чрезвычайно странно, а пел на французском языке, да и еще старинную солдатскую песню, хорошо знакомую мне. Еще больше странностей добавляли разные сачки и даже удочки, торчавшие из вьюков.

– Прямо Паганель какой-то… – озадачился я. – И откуда только здесь взялся?

– Дык что делать, вашбродь? – Казак чиркнул ладонью по горлу. – Мало ли какая падла, можа, японов лазутчик.

– Не надо… – Я встал. – Встречу сам. Но на всякий случай перекройте ему дорогу назад.

Спустился со скалы и, не скрываясь, вышел на тракт.

Гость заметил меня сразу, но петь перестал, только когда подъехал поближе.

– Приветствую вас, незнакомец, – поздоровался певец и, не слезая с коня, поклонился. – Прошу простить меня, но я не говорю на вашем языке, а те несколько фраз, что я выучил, как недавно выяснилось, вряд ли подходят для приветствия.

При этом как бы невзначай положил руку на кобуру с револьвером.

Я вернул ему поклон и тоже заговорил на французском:

– Скоро начнет смеркаться, а ночь не самое лучшее время для прогулок, месье, поэтому хотел бы пригласить вас к своему очагу.

Француз покосился на томагавк у меня за поясом, потом на казачков, перегородивших ему дорогу, и буркнул себе под нос:

– Все это начинает смахивать на бульварный роман. – А потом взял себя в руки и еще раз поклонился. – Я принимаю ваше приглашение.

– В таком случае прошу спешиться, коня примут мои люди, а мы с вами немного пройдемся… – предложил я, а затем добавил: – Ваш револьвер можете оставить при себе.

– Еще интересней… – снова буркнул француз, но с седла спрыгнул и представился: – Барон Шарль д’Айю, член-корреспондент Парижской академии наук.

– Любич Александр Христианович. – Для пущего успокоения француза я тоже назвался и показал рукой дорогу. – Прошу, здесь недалеко. Сразу хочу уверить, что вам ничего не угрожает.

Фамилия гостя показалась мне знакомой, да и внешность кого-то сильно напоминала. Длинный горбатый нос, породистое, слегка вытянутое, скуластое лицо, острый, ярко выраженный подбородок с глубокой ямочкой…

«Да ну?! – внезапно озарило меня. – Да не может быть. Еще один попаданец? Но почему в своем теле? Или так тоже бывает?»

Да, этот барон как две капли воды был похож на одного средневекового персонажа, которому в самом начале своей попаданческой эпопеи я проткнул печень. Впрочем, тот тоже не остался в долгу и засадил мне дагу в ногу. Дело было в Фуа, а дуэль случилась из-за родной сестрички Луи Паука Мадлен Французской. Еще та история…

И обратился к французу:

– Простите, барон, за бестактность, но вы не родственник баннерета графства Фуа, барона Шарля д’Айю?

Барона словно дубиной по башке стукнуло, он резко остановился и удивленно уставился на меня.

«Вот ты и попался, голубчик…» – ехидно подумал я, законно подозревая, что отловил еще одного попаданца.

– Родственник… – ошарашенно проблеял француз. – А точнее, он мой очень дальний предок, если не ошибаюсь… примерно из пятнадцатого века. Я изучал семейные хроники, где он упоминается в числе других предков. А имение Айю до сих пор принадлежит нам. Но откуда вы узнали?

Я сначала ему не поверил, но потом понял, что ошибся. Да, похож, но не идеально. И голос другой – у того был хриплый тенор, а у этого – баритон. Ну что же, так бывает, когда фамильные черты передаются через много поколений. А жаль… еще один матерый вояка мне точно не помешал бы. Да и плевать, что он из Средневековья, потому что умение воевать – это немного другое, чем просто владение винтовкой или пулеметом. Но надо выкручиваться, ведь чуть не спалился.

– И ваш французский… вы, случайно, не гасконец? – Шарль продолжил задавать вопросы. – А еще у вас проскальзывают очень архаичные слова, так во Франции уже не говорят, разве что специалисты по средневековой лингвистике.

– Нет, не гасконец. Акцент объясняется просто: в свое время я долго жил в Арманьяке, где изучал историю средневековой Франции по материалам того времени. По ним же нахватался архаизмов, что мне абсолютно не мешает. А что до вашего предка, просто вспомнилась фамилия. – И сразу сменил тему разговора: – Кстати, как вы попали на Сахалин? И почему один?

– Изучаю флору и фауну этого замечательного острова, – улыбнулся француз. – Так случилось, что я лишился носильщиков, они просто сбежали, прихватив кое-какие вещи. Вот и приходится возвращаться в Александровск одному.

– Неудачное время вы выбрали, месье барон.

– Я приехал сюда полгода назад. – Шарль пожал плечами. – Еще до того, как началась эта ужасная война… – И, внимательно посмотрев на меня, поинтересовался: – А вы? Вы что здесь делаете?

Немного подумав, я ответил откровенно:

– Мы воюем. А здесь устроили засаду на японцев.

Барон неожиданно вытянулся в струнку и даже щелкнул каблуками.

– Месье Любич, разрешите присоединиться к вам!

Настал черед удивляться уже мне.

– А вам-то оно зачем?

Шарль нахмурился.

– Во-первых, я полностью на вашей стороне в этой войне, а во-вторых… – Он запнулся. – Так уж случилось, что я стал неожиданным свидетелем зверств японцев по отношению к мирным жителям. В-третьих, я не люблю всех азиатов, а в особенности – японцев. В-четвертых, считаю своим долгом оказать посильную помощь правой стороне. Уж так воспитан, простите. Кстати, сегодня в полдень я проезжал мимо Дербинского и заметил, что оккупанты собираются куда-то выступать. Не их ли вы ждете?

– Вас не тронули? – Вопрос ученого я пропустил мимо ушей.

Француз презрительно скривился.

– Они удивительно небрежно относятся к караульной службе, мне не составило труда проскользнуть мимо их постов. Но раньше я уже общался с японцами, и они даже выдали мне пропуск. Прошу, месье Любич, не откажите в моей просьбе. Оружие у меня есть, а перед тем, как заняться наукой, я проходил военную службу в кавалерии.

У меня немедля в голове сложился немного авантюрный, но вполне состоятельный план, как оповестить материк о том, что мы еще не сдались, и организовать в прессу вброс информации о зверствах японцев. Хочешь воевать? Почему бы и нет. Как раз проверю истинную лояльность, а заодно повяжу кровью.

Но дать свое согласие не успел, потому что на взмыленной лошади примчался урядник Наумов и сообщил, что к нам по дороге идут японцы. Я машинально ругнулся. Японцев я ожидал только утром, но, видимо, они так глубоко заглотили наживку, что сорвались на ночь глядя. Впрочем, все в масть, впереди еще около часа светового дня, так что успеем устроить качественный карачун. Если, конечно, обойдется без неожиданностей.

– Барон, хотите воевать – воюйте, но держитесь рядом со мной. Винтовка есть? Отлично. По местам!

Через полчаса на тракте показались топающие вразнобой солдаты, но японцев оказалось как-то очень мало, всего около взвода, возглавляемого прапорщиком на невысокой лошадке.

– Что за черт? – озадачился я.

Но тут же понял замысел самураев. Эти – приманка для того, чтобы вскрыть возможную засаду, а основная орда идет сзади.

Никаких команд отдавать не стал, все было оговорено заранее, открытие огня предусматривалось только по моему сигналу – после ракеты. Пусть шагают, в полуверсте дальше на тракте стоит Серьга со своими на тот случай, если косоглазые вздумают прорываться в Тымово. Он и встретит.

Японский прапорщик вдруг отдал какую-то команду, солдатики сошли с дороги и попадали на запыленную траву, а сам прапор, не слезая с седла, принялся обозревать окрестности в бинокль.

«Ну-ну, пялься, пялься, – с некоторой опаской подумал я. – Еще час назад я сам с этого же места пытался высмотреть своих. Таки высмотрел, но после того, как кое-кто получил по башке, больше никто не высовывался. Но все равно заканчивай зырить, Соколиный Глаз…»

Японец не внял и все продолжал пялиться.

– Шоб тебе повылазило… – Яков Самуилович нырнул за валун и зачем-то закрыл голову руками.

– Какая хитрая человека… – укоризненно прошептал Тайто. – Все смотреть и смотреть в стеклянные глаза…

– Снять бы тебя… – зло буркнул Стерлигов.

У меня самого мурашки по коже бегали, но в конце концов прапор опустил бинокль, слез с лошадки и присоединился к солдатам.

– Что за черт? Никак ночевать здесь собрались? – вслух подумал я. – Хотя место удобное, решение не переть ночью тоже вполне резонное. Большую часть пути они прошли, утром сделают рывок – и уже в Тымове.

И, как чуть позже выяснилось, догадка оказалась правильной. Прапорщик сел на свою кобылу и поскакал в обратную от Тымова сторону, а через четверть часа показались передовые колонны основного отряда.

Японцы маршировали повзводно, впереди ехало несколько конных, среди которых выделялась малиновая рубаха майданщика, а позади лошади тащили пару точно таких же орудий, как у нас. Пулеметов не было. Общим числом я насчитал около полутора сотен штыков, чуть поменьше роты полного состава. Правда, японцев все равно было гораздо больше, чем нас.

А еще через полчаса самураи уже принялись обустраиваться на ночевку.

– Удивительное безрассудство. Впрочем, чего еще можно ожидать от азиатов? – Барон иронично ухмыльнулся. – Но, думаю, вы не станете жаловаться в японский генеральный штаб, месье Любич?

– И не уговаривайте, месье д’Айю, обязательно напишу жалобу самому императору Муцухито. – Я тоже улыбнулся и вытащил из кобуры сигнальный пистолет.

С приятным чмоканьем в патронник вошел толстенький патрон с желтой папковой гильзой. Звонко щелкнул взводимый курок.

«Ну что, с богом…» – подумал я и нажал на спусковой крючок.

Но ничего, кроме сухого удара бойка, не услышал. И чуть не получил инфаркт, заметив, что несколько японцев, собиравших хворост для костров, подошли уже почти к нашим боевым порядкам.

– Тысяча чертей! – свирепо прошипел я и снова взвел курок.

Но опять случилась осечка. И только после того, как я заменил патрон, в воздух с шипением взвилась ярко-белая ракета. Грохнул дружный, но нестройный залп.

И тут же время для меня каким-то странным образом остановилось. Исчезли все звуки, наступила мертвая тишина. А японцы все так же занимались своими делами и не собирались падать.

«Что за бред?» – отстраненно подумал я.

И только когда над японцами, с некоторым перелетом, появились две больших грязно-серых вспышки, время снова запустилось. Грохот шрапнельных взрывов, треск винтовок и пулемета, вопли раненых и стоны умирающих – сумасшедшая какофония звуков резанула по ушам.

Японцы в панике заметались по вырубке, офицеры пытались командовать, но их никто не слушал. Ополченцы и солдаты стреляли по ним практически в упор – почти каждая пуля находила свою цель. С интервалом в несколько десятков секунд в воздухе рвалась шрапнель – я даже слышал стук стальных шариков о землю и человеческие тела. Пулемет не умолкал, поливая свинцом непрошеных гостей.

Я приметил среди пеньков малиновую рубаху Карлюкова, который, выпятив толстую задницу, пытался отползти в сторону, и взял его на прицел. Приклад «Арисаки» легонько стукнул в плечо – майданщик изогнулся и судорожно засучил ногами. Лязгнул затвор. Выстрел – и в паре шагов от купца навзничь рухнул японский офицер. Второй схватился за живот и боком завалился в траву.

Стрелял я выборочно, только в офицеров и старался ранить, а не убивать. Иначе кого потом вешать? Не мертвяков же…

Рядом, аккуратно целясь, стрелял из своего «Франкотта» барон д’Айю, Тайто методично посылал пулю за пулей с другой стороны. Неподалеку часто работали затворами Стерлигов со Свиньиным. Палил даже Яков Самуилович, правда, высовывая из-за камня только винтовку.

Вся вырубка уже покрылась трупами, удачный разрыв шрапнели накрыл батарею, и среди мертвых тел с жалобным ржанием носились оборвавшие постромки лошади.

Японцы наконец организовались и попытались отступить на другую сторону дороги, но там их встретили «Гочкис» Луки и залпы отряда Кошкина. Тогда многие стали просто разбегаться по сторонам, хотя большинство все еще пыталось сопротивляться.

Собственно, исход боя уже решился, но скоро наступит темнота, и оставшиеся в живых японцы могут свалить по-тихому. Поэтому нужно срочно заканчивать весь этот гвалт, как бы выразился наш фельдшер. Эх, сейчас бы пару копий конных жандармов, да где же их возьмешь…

– Пожалуй, пора… – Я подшиб высунувшего из-за пенька башку японца и снова взялся за ракетницу. – Вот только попробуй не выстрелить, паршивый пистоль, выкину в болото…

К счастью, на этот раз ракета взмыла в начинающее темнеть небо с первого нажатия спускового крючка. Разрывы шрапнели и стук пулеметов тут же прекратились.

Я отложил винтовку, встал, в правую руку взял маузер, а левой потянул из-за пояса томагавк.

– Господа, прошу в атаку. Яков Самуилович, вас это не касается.

Фельдшер состроил притворно-обиженную рожу и нехотя кивнул.

Из-за каменной гряды начали появляться наши солдаты и ополченцы. Шли в атаку, как я учил, десятками, прикрывая друг друга, коряво и неловко, но даже издалека угадывалось старание.

«Орлы, чтоб вас!» – довольно подумал я и вальяжно отдал новый приказ:

– Следовать за мной в установленном порядке, господа…

Глава 18

Сопротивление практически полностью прекратилось, японцы начали массово сдаваться. Но тут я заметил, как примерно в полусотне метров от меня пара человек, в том числе вроде офицер, под шумок скользнули в заросли.

Не успев выстрелить, я рванул за ними, на ходу бросив айну:

– Тайто, за мной…

И почти сразу понял, что совершил глупость. Как уже говорил, сахалинская тайга – не городской парк, к тому же быстро смеркается, и скоро здесь сам черт ногу сломит. Но отказываться от погони не стал. Заходил по широкой дуге, чтобы перерезать беглецам дорогу, но очень быстро сбился с направления.

– Ну и куда дальше?

Айн прижал палец к губам и метнулся в сторону груды замшелых валунов в зарослях гигантского папоротника. Я с досады сплюнул и побежал за ним. Выбрал себе позицию за поваленным деревом и прислушался.

Неподалеку дятел остервенело долбил кору, весело чирикали птички, где-то в небе каркали вороны, уже предвкушая добычу, а стрельба на вырубках почти стихла.

«Ищи их теперь…» – Я зло ругнулся, шаря взглядом по лесу.

Но с последним моим словом в десятке метров от нас послышался частый топот, а через пару минут на полянку выскочил запыхавшийся щуплый японский солдат, а следом за ним – второй, точно такой же плюгавый, но немного выше ростом. Оба – растрепанные и запыхавшиеся, без фуражек, но с винтовками.

«А где офицер? – озадачился я. – Вроде был. Или нет?»

Но особо раздумывать не стал.

Бабахнул сдвоенный выстрел; из башки первого выплеснулись кровавые ошметки, а второй завертелся волчком и повалился на землю. Но не успел он упасть, как из зарослей выскочил третий японец, скорее всего, по инерции, не успев остановиться. Коротконогий коренастый капитан, без фуражки, при сабле на поясе и с револьвером в левой руке.

– Стоять! – гаркнул я, не вставая из-за дерева. – Бросай оружие!

Японец растерянно глянул на трупы солдат, провел взглядом по зарослям, что-то зло пробормотал, после чего уронил револьвер в траву и неохотно поднял руки.

– Теперь мордой в землю. На землю, сказал. – Для лучшего понимания я выстрелил, так, чтобы пуля прошла рядом с головой.

Капитан вздрогнул и лег.

– Так-то лучше будет. – Я встал и приказал айну: – Вяжи этого гада.

Цельный капитан, видимо, Осаму Дадзай, командир базирующейся в Дербинском роты. Других в таком звании, по разведданным, там нет. Так-то он мне и сто лет не нужен, но допросить не помешает. А потом – образцово-показательно повесить. Черт… как назло, палача Ахметку с собой не взял, а так бы на кол присел, макака косоглазая. Батюшки здесь нет, некому запрещать. В конце концов, я кого-нибудь посажу на кол или нет?

Тайто подошел к японцу, предусмотрительно подобрал с земли револьвер, закинул винтовку на плечо и принялся разматывать со своего пояса веревку.

И тут же улетел в кусты – японец ловко крутнулся и засадил ему ногой в грудь. После чего вскочил, выдрал из ножен саблю и что-то яростно заорал мне.

Я стоял в нескольких метрах от него и держал маузер с пристегнутой кобурой наготове.

– Чего тебе надо, дурачок? – Пристрелить капитана не составляло никакого труда, но решил не спешить – пара минут в запасе есть.

Надо же, какой забавный. Точнее, идиот – нет чтобы сразу кинуться и урвать у судьбы побольше шансов, так решил поболтать.

Капитан снова разразился гневной тирадой, потрясая своей саблей.

– Типа, выходи на честный бой, да? – Я невольно улыбнулся. – Брось железяку, косоглазая обезьяна…

Мелькнула мысль из спортивного интереса устроить поединок – томагавк против сабли, но тут же пропала. Глупо так рисковать, времени нет, да и рылом обезьяна не вышла с самим графом Божьей милостью Жаном Шестым Арманьяком сражаться.

Японец, видимо, отчаялся меня уговорить и с гортанным воплем ринулся в атаку. Сухо треснул выстрел – капитан споткнулся, выронил саблю и рухнул на землю прямо к моим ногам. Убивать я его все же не стал – прострелил плечо, этим и ограничился.

В кустах показалась злая ободранная физиономия айна.

– Козла какой! – ругнулся Тайто. – Дай, отец, я ему башка вертеть.

– Нечего было зевать. А теперь сам потащишь его назад. Живее, живее, и руки связать не забудь.

Японец все еще пытался брыкаться, но айн на этот раз подошел к делу более ответственно и для начала засадил самураю прикладом по башке, после чего тот мгновенно угомонился.

Ждать их я не стал, ушел вперед и через полчаса вышел к вырубке.

– Господин штабс-ротмистр! – Ко мне одновременно подскочили Кошкин с Собакиным.

Собакин внешне никак не пострадал, а вот у его товарища скула прямо на глазах заплывала синей опухолью. Видимо, успел схлопотать плюху от какого-то япошки.

Я улыбнулся при виде такого рвения и решил остудить пыл сразу обоим подпоручикам.

– Сам вижу, что победили. Молодцы, хвалю. Но для начала немедля озаботьтесь подробной сводкой о ходе боя и точными сведениями о пленных и потерях. Обеспечьте раненым с нашей стороны должную помощь, и только потом – ко мне с докладом. Раненых японцев добить, но без стрельбы, лучше штыками. Что такое? Марш…

Подпоручики стушевались и потащились выполнять приказ.

– Поздравляю с викторией, Александр Христианович. – Подошедший Стерлигов крепко пожал мне руку. – Признаюсь, я даже не надеялся на такой результат.

– И я. – К нам присоединился Свиньин. – Мое скучное и практичное воображение рисовало прямо обратное. До сих пор не понимаю, как так случилось. Увы, такие понятия, как везение и удача, я не умею брать в расчет.

Я улыбнулся.

– Пока эту тварь удачу не пнешь, щедрости от нее ждать не приходится. Но рано расслабляться, господа. Борис Львович, вы немедленно выясните, смог ли кто с японской стороны уйти и в каком направлении. А затем займитесь подбором кандидатов для допроса. Далее составьте список пленных и подготовьте приговор военно-полевого трибунала. Да, будем вешать, причем немедля, нет времени ждать до утра. Впрочем, если не найдется веревок, можно просто заколоть штыками. Это практичней и быстрее. Но – все на ваше усмотрение. И обяжите наших рьяных подпоручиков боевым охранением. Теперь вы, Алексей Федотович…

Свиньин изобразил повышенное внимание.

– На вас, как всегда, тыловое обеспечение. Список трофеев и горячий ужин для личного состава. Пусть наварят на всех кулеша какого-нибудь. У нас в обозе вроде есть бочонок с самогоном, так организуйте винную порцию личному составу. Ну… по стопочке, не больше. И да, сам обоз немедля подтянуть сюда.

После того как я отправил капитанов, ко мне подошел барон д’Айю, который скромно в сторонке дожидался, пока я закончу с приказами.

– Месье Любич! – Француз отвесил мне галантный поклон и экспрессивно затараторил: – Поздравляю вас с викторией! Черт побери, это было эпично и волнующе, я даже успел застрелить нескольких японцев.

– Вы великолепно держались, месье д’Айю. – Я совершенно искренне похвалил барона.

Француз проявил себя только с лучшей стороны. Воевал умело и хладнокровно, вперед не лез, но и не прятался за спины.

Барон еще раз поклонился мне.

– Рад воевать под вашим командованием, месье Любич. Эх, жаль, нет вина, чтобы отпраздновать победу!

– Арманьяк сойдет? – Я скрутил крышку с фляги.

– Месье Любич?! – Француз вытаращил на меня глаза. – Но откуда?

– Россия – удивительная страна, месье д’Айю, здесь даже в захолустном трактире можно найти пару бутылочек «Шато де Тенарез» десятилетней выдержки.

– Чтоп ти здох, гад иноземний!!! – щегольнул русской фразой барон, деликатно присосался к фляге, после чего восхищенно закатил глаза. – Черт побери, просто божественный нектар! Знаете, что сказал об этом напитке благочестивый аббат Виталь дю Фур?

– Знаю, месье д’Айю. – Я деликатно прервал барона и привел высказывание аббата полностью.

Еще бы я не знал. Логан постоянно цитировал при наших совместных попойках этого благочестивого аббата. Все уши прожужжал, окаянный скотт.

– Вы меня восхищаете, месье Любич! – Француз уважительно склонил голову.

– Можете называть меня Александром. Но никогда больше не произносите ваш тост среди русских. В лучшем случае насмешите их, а в худшем – могут появиться серьезные проблемы.

– Простите, Александр! – Француз прижал руку к сердцу. – Я так и не смог выучить русский язык. Видимо, выбирал не тех учителей.

– Пустяки, Шарль.

– У меня есть еще одна просьба. – Барон неожиданно перешел на официальный тон. – Разрешите мне остаться с вами до самой победы! Во мне опять проснулся вкус к военной службе.

– Не могу, Шарль, хотя мне не помешал бы такой блестящий офицер, как вы. – Я с сожалением покачал головой и, упреждая возможные возражения, сразу добавил: – Но у меня есть для вас особое задание, поверьте, не менее важное и опасное, чем прямое участие в боевых действиях. Но о нем – чуть позже.

Только спровадил барона, как снова притащились подпоручики и замялись, видимо так и не решив, кто будет докладывать первым.

– Павел Иванович, прошу… – Я сделал выбор за них.

После доклада стало ясно, что все обстоит не так радужно, как казалось с самого начала.

К сожалению, с нашей стороны без потерь не обошлось. Пятеро убитых, среди которых – двое солдат, шестеро – серьезно раненных, в том числе двое – тяжело. Правда, легких оказалось неожиданно мало – всего четверо. Как выяснилось, японцам все-таки удалось ворваться в боевые порядки отряда Кошкина, где пришлось схватиться с ними в рукопашной. Там Кошкин и схлопотал прикладом по морде. Впрочем, именно благодаря его усилиям прорыв быстро захлебнулся. Правда, подпоручик весь успех свалил на Луку, который, используя заклинивший «Гочкис» как дубину, измордовал чуть ли не всех прорвавшихся.

Понятное дело, по сравнению с японцами потери мизерные, но, как я говорил, у нас каждый ствол на вес золота. Где пополнение брать? Досадно и обидно, хотя я прекрасно знаю, что войны без потерь не бывает.

Из японцев ушли всего единицы, воспользовались наступающей темнотой и просочились в тайгу. В плен мы взяли двадцать три человека, в том числе одного раненого фельдфебеля и двух ефрейторов. Офицеры полегли все, кроме того, что приземлил я. Чуть позже выяснилось, что солдатики Серьги взяли еще четверых, удумавших бежать в сторону Тымова, но тоже – только рядовых.

Трофеи достались на первый взгляд впечатляющие, но точней не знаю, Свиньин еще не докладывал.

Отдав все указания, по своей еще средневековой привычке направился проведать раненых в импровизированный лазарет и на пути наткнулся на Луку.

– Християныч! – радостно воскликнул великан, но сразу сменил тон и озабоченно поинтересовался: – Цел, Християныч? Не зацепили, случаем, окаянные?

– Да что со мной станется. Ты вроде как сам всех япошек победил?

– Брешуть, – отмахнулся Мудищев.

– Что с пулеметом?

Лука по-детски смутился.

– Дык зажевало там ту ерундовину с пульками. Уже справил…

– А это что? – Я заметил темные пятна на рукаве поддевки Луки.

– Дык ерунда. – Мудищев еще больше смутился. – Ткнули чуток, даже кровь уже не идет.

– Давай со мной. И не мычи, стыдиться нечего, с каждым бывает. Ты еще покрасней, как девица. Меня знаешь сколько тыкали…

В лазарете я сначала обошел раненых, для каждого нашел слово, а потом уже поговорил с освободившимся фельдшером.

– Два плохих… – Еврей сокрушенно потряс головой. – Полостные ранения, потрохами пули словили. Надо операцию делать. Инструмент есть, взяли трофеем еще в Тымове, но кто ету операцию будет делать? Надо срочно, а Майи Александровны нет рядом.

– А вы на что?

– Ой-вей, что я могу? – Фельдшер замысловато выругался на идише. – Так-то я знаю как, но на практике тока баб с Подола, что в Егупце, абортировал.

– Егупец?

– Так наши звали Кыив… – пояснил еврей.

– Вы же вроде из Одессы?

– В Одессе случился шухер, и мы с Хаей переехали в Егупец. Ну… до следующего шухера.

– Делайте.

– Молодой человек? – Яков Самуилович посмотрел на меня поверх очков. – В человечьих потрохах копаться – ето вам не рыбу-фиш делать. Если бы ви знали, как ее готовила моя драгоценная Хая!

– Делайте, сказал. Здесь шухера не будет. Все равно умрут, так что стоит попытаться.

– Как скажете… – Фельдшер пожал плечами. – Яша сделает все, что сможет, и даже чуточку больше, уж поверьте… – и прикрикнул на молодого ополченца из добровольных помощников: – Кому стоишь, спрашивается? Бежи фонари искать, тащи все, что найдешь. И воды еще поставь кипятить. Ты еще здесь?

– У вас все получится, Яков Самуилович. Но только сначала посмотрите этого большого человека.

К счастью, ранение Луки оказалось неопасным, штык просто разорвал ему кожу на бицепсе. И, чтобы не отвлекать фельдшера, я перевязал великана сам.

Дальше последовали доклады Стерлигова и Свиньина, и только после того, как я разобрался с ними, пришел черед допросов.

Первым начал с пленного готё, то есть ефрейтора Хачиро Такахаси. Маленького и щуплого, но жилистого парня, совсем еще молодого. Кошкин подсказал, что его взяли в плен только после того, как прострелили обе ноги. Допроса толком не получилось. Ефрейтор упорно молчал, презрительно кривя плоскую морду. Пытать его я не стал, просто отдал команду повесить со всеми остальными.

С фельдфебелем смысла беседовать не было – он все еще валялся без сознания после шрапнельного ранения. Но среди солдат все-таки нашлись разговорчивые и охотно выложили все, что знали. Как выяснилось, японцы безоговорочно поверили беглому майданщику и двинули на Тымово практически всеми наличествующими силами, в Дербинском осталось только несколько солдат, чтобы караулить задержанных местных жителей. А доклад в Александровск о предстоящей операции отправили нарочным, так как недавно восстановленные телефонные провода опять кто-то уничтожил вместе со столбами.

Ну что же, все в масть. Но забегать вперед не стоит. Легкого пути не бывает.

Разговор с ротным тоже не сложился. Тот только орал, что все русские варвары, да плевался. Пришлось и его отправить покачаться на «качельке».

После допроса я заметил, что наш добровольный переводчик что-то сильно пригорюнился.

– В чем дело, прапорщик?

– Мне стыдно… – честно признался японец. – Стыдно своего малодушия. Хотя я только следовал своим убеждениям. Понимаете, я с Окинавы, вышел из простой крестьянской семьи, в шестнадцатом веке переселившейся туда из Китая. Самураев меня учили ненавидеть с самого детства. Но мне все равно стыдно. И я не знаю, что мне делать дальше.

– Хотите, я вас отпущу?

– Куда? – Японец грустно улыбнулся.

– К своим. Уверяю, никто не узнает о тех услугах, которые вы нам оказывали.

– Они для меня уже не свои, – решительно мотнул головой прапорщик. – Лучше убейте.

Я ненадолго задумался. Надо же, какой совестливый предатель попался. Но парень вроде неплохой и может еще пригодиться – без переводчика трудно.

– Убить никогда не поздно. Попробуйте еще раз прислушаться к себе. Если что, я заберу вас в Россию.

– Как на меня там будут смотреть после того, что японцы творили с русскими людьми?

– В первую очередь как на человека. Русские умеют прощать.

Последним допрашивал майданщика – он выжил, каким-то загадочным образом я вместо спины прострелил купцу задницу. Особо разговаривать с ним было не о чем, просто хотелось посмотреть в глаза.

– Чего смотришь? – зло процедил мужик, валяясь на боку.

– Да вот, в глаза твои гляжу, вроде человек как человек, а на самом деле – иуда.

– Я тебя предавал?

– Родину ты предал. Народ свой предал.

– А что я хорошего от той родины видел? – брызгая слюнями, в бешенстве заорал майданщик. – Чтоб вы все сдохли, сволочи!!! Ненавижу-у-у!!! Народ? Быдло! Скоты! Твари…

– Убрать… – Я в который раз пожалел, что не взял с собой бухарского палача. – Но не вешать, просто привяжите к дереву подальше в лесу. Зверью тоже надо что-то кушать.

Барон не отходил от меня ни на шаг, видимо, мучился от любопытства, что же я ему такого страшного поручу. Но его черед настал только глубокой ночью.

– Какие у вас были планы, Шарль, до того, как вы встретили нас?

– Я завершил свою экспедицию, – сообщил француз. – И следовал в Александровск, чтобы оттуда с любой оказией переправиться в Россию, а затем отбыть во Францию. Оказию собирался требовать у японцев, пригрозив дипломатическими неприятностями. Думаю, они бы не отказали, так как очень боятся испортить отношения с Европой. Но как все это соотносится с вашим поручением?

– Так случилось, Шарль, что о нас в России никто не знает и там считают факт оккупации Сахалина уже свершившимся. Не сомневаюсь, что японцы этим воспользуются на возможных предстоящих переговорах. Но пока на острове действует хотя бы одно российское подразделение, это аннексия. Так вот, ваша задача не дать нам остаться безвестными, то есть сообщить о нас российским властям. Но и это не все… – Я положил руку на массивный сверток. – Здесь – материалы о зверствах оккупантов на острове. Фото, свидетельства очевидцев, признания самих японцев и так далее. Все это надо предать огласке, передав в независимую европейскую прессу. И чем быстрее, тем лучше. Увы, кроме вас, у нас нет других вариантов переправить материалы на материк. Может показаться, что поручение простое, но представьте, что с вами сделают косоглазые макаки, если найдут эти документы?

– Не посмеют… – пренебрежительно бросил барон. – Хотя… – Он задумался. – Азиаты способны на все.

– А еще нам необходимо, чтобы вместе с вами на материк переправился капитан Стерлигов, у него будет своя задача. Ну… скажем, под видом вашего слуги.

При этих словах уже поморщился сам Стерлигов.

Француз долго отбрыкивался, очень уж ему хотелось остаться с нами, но в конце концов согласился. Ну что же, теперь можно воевать спокойно. Шарль из той породы людей, которые если взялись, то расшибутся, но сделают. Уж что-что, но за две своих жизни я научился разбираться в окружающих.

Пленных повесили еще ночью, майданщика привязали к дереву рядом с трупами, которые оттащили в лес. И поделом скотине. А с рассветом мы вошли в Дербинское.

Глава 19

Часть бойцов и обоз двинулись пешим ходом, а остальных я посадил на лошадей и совершил ускоренный марш, так как обстановка могла измениться в любой момент. Барон д’Айю и Стерлигов отправились с нами, они в Александровск поедут уже из Дербинского, благо оттуда почти прямая дорога. С пешими оставил старшим мичмана Максакова – у моремана при виде лошадей наступала тихая паника.

На подходах к Дербинскому никаких постов разведчики не обнаружили. Но в поселок мы заходили со всеми предосторожностями, с двух сторон, потому как моя здоровая паранойя настоятельно требовала перестраховки.

Часть своего срока штабс-ротмистр Любич отмотал именно в здешней тюрьме, так что сам поселок я знал неплохо – на работы нас почти всегда отправляли без конвоиров. Тюремное начальство прекрасно понимало, что бежать некуда.

Поселок как поселок, даже крупный, по сахалинским меркам, конечно. На окраинах халупы, ближе к центру более-менее справные избы. И даже дощатые тротуары местами имеются, ибо по весне все тонет в грязи. Антураж мрачный, серый и унылый, единственное цветное пятно – это аляповатая вывеска на местном питейном заведении. Присутствуют церковь, небольшой рынок и причал на реке. Всего два двухэтажных здания – тюремное управление, совмещенное с резиденцией светской власти, и трактир.

Вот туда мы первым делом и отправились. Я со своими – к питейному заведению, а Собакин с остальными – к тюрьме.

На площадь выскочили галопом; с десяток японских солдат подле трактира, мирно возившиеся возле лошадей и повозок, даже за винтовки взяться не успели. Один было метнулся в здание, но Наумов прямо с седла хлестанул его трофейной саблей, доставшейся ему от Свиньина, и остальные сразу подняли руки.

Я спрыгнул на землю, вытащил маузер из кобуры и негромко приказал подпоручику Кошкину:

– Трактир окружить, и за черным ходом присмотрите – он там, на заднем дворе. Вы трое – со мной. Алексей Федотович, Борис Львович, Шарль – вы тоже.

Скрипнули ступеньки на крыльце. Я выдохнул, резко открыл дверь в трактир и сразу же недоуменно про себя выругался.

В коридоре отчетливо слышалась тихая песня на русском языке. Несколько женских голосов печально выводили какую-то жалейку о нелегкой доле. Причем, судя по всему, певицы уже немало приняли на грудь.

«Да что за ерунда? – Я сделал несколько шагов и остановился перед проходом в общий зал. – Девичник, что ли, устроили?»

С треском распахнулись створки двери, я рывком заскочил внутрь, но тут же остановился и вытаращил глаза при виде открывшейся картины. Надо сказать, весьма странной. И удивляться было чему.

Возле богато накрытого стола выстроились в ряд пять женщин в сарафанах и платочках, они как раз и пели, а хором дирижировал тучный японец в мундире с капитанским погонами и круглых очках на добродушной и румяной физиономии. Он сидел почему-то не на стуле, а на выкрашенном в защитный цвет ящике, пестревшем многочисленными замками.

Наумов с долей восхищения в голосе ругнулся.

– Ну ничего себе… – в тон ему хмыкнул Свиньин.

Бабы сразу заткнулись и с удивлением на нас уставились. Японец несколько раз вхолостую махнул вилкой с насаженным на нее грибочком и только потом решил обратить на нас внимание. В зале повисла мертвая тишина.

Поставленная на паузу сценка смотрелась весьма забавно. И это мягко говоря. Уж чего-чего, а хоровых пений я здесь не ожидал услышать.

После нескольких секунд оцепенения японец неспешно вытащил из-за воротника мундира белоснежную салфетку, аккуратно промокнул рот и положил ее на стол. А потом с трудом встал и попытался изобразить чинный поклон в русском стиле. Но покачнулся и едва не грохнулся на пол.

– Да он бухой в дым, – опять ахнул Наумов.

Барон д’Айю и остальные просто расхохотались.

Я сам едва не рассмеялся, но быстро взял себя в руки и скомандовал:

– Принимайте болезного. Да пристройте куда-нибудь, пусть проспится. И проверьте остальные комнаты.

Казаки потащили куда-то толстяка, подхватив под руки, а Стерлигов поинтересовался у женщин:

– Пардон, дамы, а что это было?

– Дык… – пожала плечами одна из них, сухенькая невысокая старушка в цветастом платочке. – Мы ить и сами не знаем-то. С утречка японы спрашивали, кто петь горазд, потом вытащили из острога, сюды привели, сначала заставили умыться да платки повязать, а ентот велел петь. Но добрый, не измывался, накормил досыта сначала да водочки вдоволь поднес.

Остальные пьяненько захихикали и активно закивали.

– Шарман, – хмыкнул интендант. – Вот только откуда этот капитан здесь взялся? Возможно, я ошибаюсь, но, по знакам различия, он принадлежит к тому же ведомству, что и я. Только к японскому.

– Увы, не знаю, Алексей Федотович. – Появление толстяка в Дербинском я сам пока никак не мог объяснить, потому что, по показаниям пленных, никаких офицеров здесь и в помине не осталось – все ушли громить нас в Тымово.

Неожиданно со стороны тюрьмы до трактира донеслось несколько выстрелов, я сразу выбросил капитана из головы и помчался к Собакину. К счастью, перестрелка почти сразу закончилась – японскую охрану острога, сдуру удумавшую отстреливаться, тут же перебили.

Тщательное прочесывание никаких дополнительных японцев не выявило – Дербинское полностью перешло в наши руки. Собственно, задача номер один была выполнена, осталось только дождаться пешую часть отряда и караван с гражданскими.

Я сразу выставил посты на всех подходах к поселку, после чего принялся разбираться с местными жителями, запертыми японцами в остроге. Ситуация с ними здесь складывалась примерно как в Тымове, разве что в более мягком варианте. Людей хоть как-то кормили, а казнили только ополченцев с их семьями да каторжников, вернувшихся в тюрьму. Наших солдат в тюрьме оказалось мало – всего девять человек, так как почти всех русских военнопленных японцы уже успели отправить в Александровск, зато разных чинов из тюремного персонала нашлось больше двух десятков. В том числе старший надзиратель Дубина, маленький кривоногий человечек, большая мразь, выпившая у меня немало крови. А точнее, не у меня, а у штабс-ротмистра Любича, что, впрочем, на данный момент одно и то же. Да и другие каторжники натерпелись от него вдосталь.

Немедленно появилось настоятельное желание вздернуть урода, но некоторые обстоятельства заставили меня передумать. Дубина оказался израненным, а точнее, исколотым штыками – как позже выяснилось, надзиратель в одиночку лично оборонял тюрьму и долго не допускал в нее японцев, а когда закончились патроны, пошел врукопашную. Сражался свирепо, даже японцы впечатлились его храбростью и оставили в живых.

– Все пулял из окошек, – докладывала очевидица, та самая старушка из хора. – Матюгался, страсть. Кричал, что вертел японов на… ну вы поняли, вашбродь, на чем вертел. А потом… с саблей как выскочит! Дале что было, не знаю, попрятались мы…

Я кивнул женщине и вошел в камеру. Дубина лежал на нарах, весь завернутый в бинты, как египетская мумия.

Увидев меня, он презрительно скривился и процедил:

– Что, радуешься, каторжная морда? Ну радуйся, радуйся. Я тебя еще на том свете достану…

Я немного постоял с ним рядом, после чего тихо сказал:

– Дурак ты, Игнат Яковлевич. Ой, дурак…

Вот как теперь его вешать? Да, не спорю, редкостная сволочь, а видишь, как повел себя. Н-да… ладно, пусть живет. Я никогда личное с делом не смешивал. Сначала пусть выздоровеет, а там посмотрим.

После надзирателя я быстро провел блиц-опрос среди узников, в результате чего отряд пополнился тремя с половиной десятками новых бойцов, более-менее боеспособными мужиками, а старики да женщины с детьми единогласно выразили желание следовать с нами хоть к черту на кулички, но подальше от японцев. Из тюремной администрации взял к себе только шестерых, а остальных пока направил на перековку, помогать бабам в хозяйственных делах да работать веслами. Мутный народец, за такими глаз да глаз нужен.

Но с ними не обошлось без эксцессов. Неожиданно взбрыкнул молодой, но уже с хорошо просматривающейся проплешиной на голове чиновник судебного ведомства.

– Кто вы такой, – бурно возмутился он, – чтобы я вам подчинялся? С какой стати вы командуете?

– Любич Александр Христианович. – Я едва сдержался, чтобы не дать ему в морду. – С кем имею честь?

– Бальц Рудольф Алексеевич! – гордо представился чиновник. – Коллежский асессор, секретарь судебной комиссии! И я не собираюсь вам подчиняться. Тоже мне, удумали… в хозобслугу.

– Не хотите? Хорошо. Тогда встанете в строй. – Я обернулся к Серьге: – Семен Потапович, выдайте бойцу штык.

– Какой штык? Зачем штык? – Бальц вытаращил на меня глаза.

– Штык – это оружие, – пояснил чиновнику Стерлигов, не скрывая улыбки. – Не пойдете же вы в атаку с голыми руками? А винтовку добудете в бою.

– Но я же… – Бальц растерянно замялся. – Я же никогда не воевал… и вообще… боевые действия уже закончились.

Возиться с ним мне вдруг резко надоело.

– Ты как попал в плен? Отвечать!

– Сдался… – проблеял Бальц. – Вместе со всеми.

Я подтолкнул его к камере, где лежал Дубина.

– Скажи, почему этот человек не сдался? Что помешало тебе поступить, как он?

– Но…

– Считаешь себя особенным? – Я взял его за воротник и притянул к себе.

– Не…

– Так в чем дело? Боишься воевать? Страшно? Отвечать, гад! Или считаешь, что здесь хозяева японцы?

Бальц вместо ответа бурно разрыдался.

– Тьфу. – Я оттолкнул его от себя, а потом тщательно вытер платком руки. – Заприте его в камеру обратно, пусть сидит и ждет своих хозяев…

Больше никаких возражений от судейских не последовало. Я отдал еще несколько распоряжений, после чего вернулся в трактир, который, по уже сложившейся традиции, отвел себе под штаб-квартиру.

Там меня встретил Свиньин и подвел к открытому ящику, на котором ранее сидел японский капитан.

– Смотрите, что я нашел, Александр Христианович. – Интендант показал на толстые пачки японских купюр. – Здесь пятьдесят пять тысяч иен, десять тысяч рублей и пять тысяч долларов. Могу предположить, что этот капитан – из армейской финансовой службы, развозил жалованье по частям. И прибыл в Дербинское уже после того, как местный гарнизон отправился нам навстречу. Но для чего рубли и доллары, увы, не знаю.

– Так давайте поинтересуемся у него самого. Наумов, куда ты определил пленного? Показывай…

Урядник провел нас к чулану под лестницей на второй этаж, снял навесной замок и открыл дверь.

– Вот он, тута.

Японец неловко встал с табурета и опять изобразил поклон.

– Еще хмельной, – ухмыльнулся казак. – Прикажете отрезвить?

Но ответить ему я не успел. Капитан вдруг неуловимо быстрым движением скользнул вперед, коротко ударил урядника в кадык, а следующим ударом, но уже ногой, отправил в нокаут часового. Свиньин попытался схватить японца, но тут же кубарем полетел в угол, а капитан, уже с его саблей, кинулся на меня.

Первый удар рассек ремешок кобуры маузера на груди – спасло только то, что, как только началась кутерьма, я интуитивно успел отпрянуть назад. От второго я ушел броском в сторону, но капитан все-таки успел чиркнуть клинком меня сзади по плечу. Несмотря на полноту, двигался он стремительно и быстро загнал меня в угол.

Спас один из казаков – заскочив в коридор, он отвлек на себя японца. Спас ценой своей жизни – капитан скупо рубанул его по ключице, убив с первого же удара. Потом опять кинулся на меня, но я уже успел выхватить шашку из ножен. По какой-то счастливой случайности я взял ее с собой, так как отправился в Дербинское верхом.

Скрежетнули клинки, я отбил удар, а потом прямым выпадом ткнул японца в лицо. Не достал, но все-таки заставил отпрянуть. Капитан отскочил, но тут же атаковал снова, ловко изобразив, что будет бить с левого плеча, тогда как рубанул с правого. Незнакомая манера боя слегка запутывала, но удар удалось отразить без особого труда, впрочем, ответные японец тоже успешно парировал.

Все эти сказочки о преимуществе кендзюцу над европейскими стилями не имеют под собой никаких оснований. Да, школы абсолютно разные по философии, но в техническом плане очень схожи, хотя в ассортименте и оригинальности приемов та же дестреза все-таки богаче. Правда, на мастерском уровне это преимущество нивелируется. Важен не стиль, а умение владеть мечом. А японец был мастером с большой буквы – это я понял сразу.

Понял и он, что столкнулся явно не с рядовым противником. Одобрительно кивнул и разразился целой серией молниеносных ударов, даже слегка потеснив меня. Дело осложняло еще и то, что рубились мы в коридоре и были стеснены в маневрировании, да и само тело штабс-ротмистра отчаянно бастовало, здорово убавляя мне скорости. Отсутствие гарды на шашке тоже заставляло осторожничать, так как любой соскользнувший по клинку удар мог поставить точку в схватке.

«Тренироваться надо… – зло ругал я себя. – Еще не хватало, чтобы разные макаки гоняли, словно какого-нибудь щенка первого года обучения…»

Но после очередной сшибки я наконец приноровился к манере азиата и сам перешел в наступление. Три укола капитан отразил блестяще, но невольно развернулся ко мне боком. А четвертый удар он был вынужден парировать уже с разворота, что сбило его с ритма.

Шаг в сторону и одновременно вперед, резкий косой мах – клинок вспорол воздух и с хрустом отрубил кисть японцу. Сабля шлепнулась на пол, капитан, зажимая обрубок, попытался отпрянуть, но я уже успел вывернуть руку и обратным движением всадил ему шашку под подбородок.

Сочно хлюпнула кровь, выплескиваясь фонтаном из шеи. Японец захрипел, покачнулся, мелкими шажками попятился, но запнулся о труп казака и рухнул на пол.

Я потянулся, чтобы потрогать порезанное плечо, и выругался от боли. Хотя больше от злости – сам порез оказался пустяковым, кожу едва поцарапало.

В коридор наконец ворвались бойцы, но я не стал их распекать: схватка длилась меньше минуты и без особого шума, они просто не успели бы на помощь. Но чертов японский финансист за это время успел убить двух человек. Наумов тоже не выжил, ему косоглазый просто раздробил кадык. А еще одному казаку сломал ребра. К счастью, Свиньин отделался всего лишь растяжением связок.

– Вот нельзя тебя одного оставить, Християныч… – беззлобно ворчал Лука, зашивая ремень на кобуре.

– Теперя тока вместе быть! – поддакивал Тайто. – Не надо гонять наша…

– Вот бы схлестнуться с таким, – восхищенно мечтал вслух интендант, баюкая свою руку.

– Он бы вас убил через пару секунд, – сухо заметил я. – Это был настоящий мастер. И вообще, что за мода пошла всяким интендантам и бухгалтерам учиться фехтованию? Считали бы себе свои портянки али монеты, так нет, лезут куда не следует.

Интендант смущенно хихикнул и заткнулся. И правильно, настроения шутки шутить у меня категорически не было.

Я дождался, пока фельдшер меня заштопает, тяпнул арманьяка и пошел службу служить. Устроил бойцам для профилактики хорошую головомойку, в том числе пополнению, а потом приказал Свиньину раздать трофейные рубли. Так-то они им пока незачем, но денежка в кармане добавляет душевного спокойствия и уверенности в будущем, что в наших условиях не лишнее. Опять же авторитет отца-командира взлетает до небес.

Пешая часть отряда добралась в поселок вовремя и без происшествий. А вечером прибыли остальные по реке.

– Александр Христианович! – Майя прямо с лодки рванула ко мне. – Как вы? Я… я…

Она вдруг покраснела и потупилась. Мадина тут же передразнила сестру, состроив забавную рожицу.

– Все хорошо, Майя Александровна… – Я взял ее за руки. – Что со мной станется?

– Все что угодно! – вдруг сурово отчеканила Майя. – Себя не бережете, так подумайте о нас… – Она окончательно смутилась и тут же ретировалась под предлогом заботы о размещении раненых.

Мадина, по своему обыкновению, сунула мне записку и, картинно подняв взгляд к небу, прижала обе руки к сердцу.

– «Любит тебя, – вслух прочитал я. – Сама мне призналась. Очень переживает, что ты ее – нет». – И поинтересовался у девчонки: – Правда, что ли? Не врешь?

Мадина серьезно кивнула.

Честно говоря, этот момент меня больше расстроил, чем обрадовал. Потому что к Майе я ничего не чувствовал. Хотя нет, чувствовал, но на любовь это было совсем не похоже – мне просто хотелось женщину. Но, опять же, для половых утех она явно не подходила. А морочить девушке голову мне претило. Надо срочно кого-нибудь отыметь, чтобы дурь из башки вылетела. Вот только кого? Пожалуй, присмотрюсь к деревенским молодухам…

Глава 20

Попытка разобраться с личностью неожиданно резвого японского финансиста поначалу почти ничего не дала. Опрос японских солдат информации не прибавил – они в один голос твердили, что им просто приказали сопровождать тайи, то есть капитана Ито Сасаки, а вот кто он на самом деле, сообщить не удосужились.

Досмотр личных вещей ясности не прибавил, в них не нашлось ничего особенного: обычный немудрящий скарб военного, финансовые ведомости, другие документы и даже черные нарукавники, чтобы не замарать обшлага мундира во время бумажной работы. Правда, в чемоданчике еще нашелся нож-танто старинной изысканной работы и неплохого качества, но он тоже ничего не прояснял – с такими раньше все самураи таскались, а может, и сейчас таскаются.

Ну а потом Свиньин обнаружил в потайном отделении простенький блокнот, сплошь исписанный непонятными каракулями.

– Это не японская письменность, – сразу заявил наш прапорщик-ренегат. – Это какой-то… – он задумался, – шифр. Хотя на основе наших иероглифов. Думаю, это тоже ведомость, вот видите, старинное обозначение числительных. Все-таки этот капитан – очень непростой человек. Помнится, я его видел мельком в штабе генерала Харагучи, но, увы, больше ничего сказать не могу. Хотя, кажется, я догадываюсь, к какой организации он принадлежал… – Прапорщик указал на танто. – Если можно, покажите мне нож. – Он повертел его в руках, после чего показал мне тисненую на кожаном покрытии ножен маленькую эмблему. – Он из «Кокурюкай».

– Что еще за «кукарекай»? – хмыкнул Собакин.

– «Кокурюкай» на русский переводится как «Общество черного дракона», – вежливо пояснил Хосегава. – Так еще на японском языке называется ваша река Амур. Это очень могущественная организация, в нее входит почти все руководство Японии, как гражданское, так и военное. По сути, правительство в правительстве и разведка в самой разведке. Даже в ближнем окружении императора полно людей оттуда. Они националисты, цель – изгнать русских со всех территорий южнее Амура. У них есть свои школы для подготовки шпионов и разведчиков. Страшные люди – ни перед чем не останавливаются. Их боятся даже свои.

– Еще веселее, – недовольно буркнул я.

– Специально к нам заслали? – удивился Стерлигов. – Но откуда японское командование могло знать?

– Вряд ли они были в курсе того, что мы именно сегодня войдем в Дербинское. Сбежавшие после боя японцы просто не успели бы добраться к своим. А капитан прибыл сюда еще вчера. Скорее всего, мы на него наткнулись случайно.

– Возможно, он действительно армейский бухгалтер, – предположил Свиньин. – И одновременно – казначей этого… как там его, «Черного дракона». А в записной книжке – зашифрованная ведомость выдачи средств своим. Но какого черта он взбрыкнул? Мог бы попытаться договориться. Ну или схитрить как-нибудь.

– Особенности японского характера, – ответил ему прапорщик. – Капитан просто решил, что сегодня отличный день для того, чтобы умереть.

– Как раз умирать он не спешил, – перебил я японца, – а наоборот, все правильно рассчитал. Когда мы вошли сюда, ему ловить было нечего – просто пристрелили бы, и все. Ну а на выходе из камеры появлялся шанс. Но не суть, господа. Отныне прошу относиться к пленным, особенно к офицерам, со всей возможной осторожностью. При малейшей враждебности, или если заподозрите какое-нибудь коварство, сразу стреляйте. Промежуток между взятием в плен и виселицей должен быть максимально коротким. И все должны быть постоянно связаны. А теперь – по местам службы. Капитан Стерлигов, барон д’Айю, пока останьтесь…

Остаток дня прошел в подготовке к завтрашнему маршу. Планы? Планы не изменились. Идем на север, к одному из отрогов хребта Энгыс-Пал, черт бы побрал того, кто его так назвал. Гражданские – рекой, военная часть отряда – сушей. И по пути громим всех, кто встанет у нас на пути.

Что дальше? Если не сработает информация о зверствах или она не поспеет к сроку, остров все равно разделят по пятидесятой параллели, и тогда в своей конечной точке маршрута мы останемся на российской территории. Неплохой вариант. А вот если сработает… Мирная конференция сорвется, а война между Россией и Японией продолжится. А вот потом, честно говоря, даже предположить боюсь, слишком уж много переменных. На суше русские в итоге додавят японцев, даже спору нет, особенно если пнут под зад Куропаткина и поставят командующим кого-то даже не толковей, а просто смелей и решительней. А вот на море косоглазым нечего противопоставить, страна в одночасье почитай всего флота лишились. То бишь Сахалин никто отвоевывать не полезет. Просто нечем прикрыть десантную операцию, косоглазые мигом потопят транспортные лоханки.

В таком случае нам разве что остается ждать, что японцы сами вернут остров в результате очередных мирных переговоров. Но можно и не дождаться – косоглазые явно не дураки, сразу поймут, кто им подкузьмил, после чего приложат все усилия, чтобы помножить на ноль пакостников. И рано или поздно помножат. Н-да… ситуация. Тут бы воспользоваться всей этой суматохой да отжать Сахалин себе…

Вот не надо смеяться – это во мне еще средневековые замашки играют. Там, особенно после того, как отвоевал свои земли, я засыпал и просыпался только с одной мыслью – что бы у кого еще отжать.

Но с Сахалином в этом плане практически бесперспективно. Увы, время другое. Хотя… если война затянется, можно подписать под это дело какого-нибудь гегемона, Америку, например. Америкосы давно лапки тянут к природным богатствам Сахалина. Допустим, если присвоить острову, как камню преткновения между Россией и Японией, статус экстерриториальности, гарантом которого выступит Америка, а потом…

– Три тысячи чертей!.. – невольно выругался я. – Размечтался, мракобес средневековый. Но подумать стоит. И подумаю, но сначала надо решить вопрос с выживанием…

И этот вопрос встал передо мной гораздо быстрей, чем я ожидал. За пару часов до рассвета примчался дозорный и сообщил, что на Дербинское из Александровска идет крупный отряд японцев с сильной артиллерией.

– Сколько?

– Много, кабыть не батальон, – выдохнул казак. – Ну, пара рот с хвостиком точно, уж не меньше. И шесть пушек.

Чуть позже стало еще веселей – другой разведчик принес новость, что японцы прутся и со стороны Рыковского, но уже меньшим составом – всего лишь полной ротой.

– Но как они узнали? – растерянно поинтересовался Стерлигов.

– Все просто, – ответил ему Свиньин. – Мог кто-то из японцев улизнуть, когда мы брали еще Тымово. Сообщил своим, а те сопоставили факты и просчитали наши действия. Времени отреагировать как раз хватило. Вариантов на самом деле много. Сейчас важен другой вопрос – что делать? У нас в запасе всего часа четыре, не больше.

Офицеры дружно уставились на меня. Я зло выругался про себя. Что я им могу сейчас предложить? Разве что только умереть с честью. Не сомневаюсь, они готовы, но подспудно ждут какого-то другого решения – спасительного, которое позволит выжить. Уж такова человеческая сущность – всем жить хочется. А тут еще орава гражданских на шее, их тоже спасать надо. Даже боюсь представить, что косоглазые с ними сделают.

Ну да ладно, сам кашу заварил, самому и расхлебывать. Нечего было ломаться. Думай, штабс-ротмистр, думай! Сбежать не выйдет – гражданских не бросишь. Простая засада – тоже не вариант, нас мало, а японцев много, очень много, сразу всех огнем не накроешь. Офицеры у них толковые, обойдут с флангов – и все, амба, приплыли. Разве что растянуть их мелкими ударами и увести в другую сторону, чтобы бабы, старики и дети смогли уйти как можно дальше. А что… может получиться. Ну что же, пора.

– Для начала, Борис Львович, немедленно собирайтесь, и чтобы с рассветом вашего духу в Дербинском не было… – Я перевел приказ для барона д’Айю. – Поедете лесом, дороги избегайте. А в Александровске скажете косоглазым, что шли мимо Дербинского, скажем, через Ада-Тымь, а потом напрямую.

Юрист пару секунд помолчал, а потом в непривычно резкой манере ответил мне:

– Да не поеду я никуда. Остаюсь с вами, а француз пусть сам едет. Не надо из меня подлеца делать.

Барон не заставил себя ждать.

– Александр, извините, я никуда не поеду. Даже не уговаривайте. Смерть не самое худшее, что может случиться с мужчиной, гораздо хуже ощущать себя трусом.

У меня даже скулы свело от злости. Герой на герое и героем погоняет. Но дальше своего носа ничего не видит. Был уже у меня такой в ближниках, братец Тук, тоже геройствовал, тоже дальше своего носа не видел, но тот потом хотя бы слегка пообтесался.

Даже не знаю, как удержался, чтобы не заорать. Несколько раз выдохнул и как можно спокойней сказал, одновременно дублируя свои слова на французском:

– Увы, я не могу вам приказывать. Просто хочу, чтобы вы знали: если вы не поедете, все наши усилия пойдут насмарку. Геройство ради геройства? Ну что же, можно и так. Но сейчас, увы, на кону стоит гораздо большее, чем ваша гордость. Впрочем, я понимаю вас. Самому идти в лапы к японцам гораздо страшнее, чем…

На лице Стерлигова отразилась буря эмоций. Я ожидал, что он вспылит, но неожиданно встал барон, положил руку на плечо капитана и тихо сказал:

– Идемте, капитан. Черт побери, Александр прав. Стыд – очень противное чувство, не находите?

Стерлигов послушно встал, отдал честь и вышел вместе с французом из комнаты. Я облегченно выдохнул. Ну что же, идем дальше…

– Господа, для лучшего понимания сложившейся ситуации я для начала подробно доложу обстановку. Японцы доберутся до Дербинского где-то к полудню, то есть нам вполне хватит времени, чтобы разделиться на несколько отрядов и затеряться в лесу либо продолжить свой путь по запланированному маршруту, на Ада-Тымь и дальше. Времени оторваться хватит. Но только в том случае, если мы будем следовать отдельно от нонкомбатантов, как и планировалось раньше. Все осложняется тем, что ниже по течению на реке начнутся пороги, а значит, скорость движения гражданских снизится до минимума. То есть уже к вечеру японцы догонят их. Не нас, подчеркиваю, а женщин, стариков и детей. Что случится дальше, вы все сами прекрасно понимаете. А на то, чтобы мы пошли по реке одним отрядом, просто не хватит лодок. Единственный выход из ситуации напрашивается сам.

– Задержать японцев хотя бы на сутки, чтобы гражданские успели уйти как можно дальше… – тихо прошептал Кошкин, видимо, сам для себя.

– Так точно, подпоручик, – согласился я.

– Почему бы и нет? – Собакин нарочито безразлично пожал плечами.

– Батальон против роты неполного состава, половина которой – вчерашние гражданские… – ухмыльнулся Свиньин. – Признаюсь, господа, всегда мечтал умереть геройски.

– За этим не станет, – грустно улыбнулся мичман Максаков. – Эх, жалко, маменьке отписать нельзя…

– Да будя вам охать! – неожиданно прикрикнул унтер Серьга. – Раньше времени помирать собрались. Говори, Християныч, что удумал, ну а мы все сделаем как надо.

Я про себя улыбнулся. Раньше эти офицерики унтера в клочки разорвали бы за такое вопиющее нарушение субординации, а тут ничего, молчат. Перед лицом смерти все одинаковы, все жить хотят.

– Господа, я прекрасно понимаю, что ситуация складывается очень сложная. Хотя шансы у нас есть, и даже неплохие. Прошу к карте…

Обсуждение плана действий вышло коротким, но бурным, ор поднялся несусветный. Я не сдерживал офицеров, так как сам не совсем понимал, что делать, а в спорах рождается истина. Но в итоге план генерального сражения все-таки сложился, и мы приступили к его выполнению.

Экипировавшись, я вышел на улицу. У пристани уже вовсю грузились на лодки гражданские, в полном молчании, без лишней суеты. Ими руководил староста-айн, которого я опять наделил полномочиями главнокомандующего над нонкомбатантами, чем он неимоверно гордился. Неплохой мужик оказался, а организатор – вообще отличный. Верю – доведет людей до места. Идеологической частью заведовал батюшка Валериан и тоже прекрасно справлялся. Они с айном неожиданно нашли общий язык.

На площади перед трактиром выстроился весь личный состав – бойцов делили на несколько мелких отрядов. Неподалеку возился со своими пушками Максаков. К нему первому я и подошел.

– Что у вас, Сергей Викторович?

– Справимся, – спокойно ответил мичман. – Артиллеристов я из них не сделал, но прямой наводкой уже палить могут. Жаль, потом пушки бросить придется.

– Не жалейте, новые найдем.

– Вы знаете… – Мичман покосился на одну из лошадок. – Я уже стал привыкать… к земле. С корабля никуда не денешься, а здесь шмыгнул в кусты – и деру… – Он улыбнулся, а потом с гордостью добавил: – Я даже сегодня сам лошадь запряг.

– Может, в кавалериста переквалифицируетесь?

– Ну уж нет! – бурно возмутился Максаков. – Еще не хватало. Мне море даже снится.

Еще раз обсудив его роль в предстоящем сражении, я подошел к барону д’Айю и Стерлигову. Они уже собрались, француз выглядел как обычно, а капитан юстиции полностью перевоплотился; в домотканом армяке и лаптях он был как две капли воды похож на обычного крестьянина. Даже зачем-то рожу измазал сажей.

– Извините меня, Александр Христианович… – Капитан виновато поморщился. – Я был несдержан. Будьте уверены, я сделаю все, что надо. Замолчать вопрос нашим головотяпам не получится. Я дойду до самого государя.

– Пустое, Борис Львович. Я в вас полностью уверен.

– Может, хотите передать весточку родным?

Я порылся в памяти штабс-ротмистра и пожал плечами:

– Да некому передавать. Близких родственников у меня уже нет, а дальним, думаю, ни к чему.

– Александр! – Барон крепко пожал мне руку. – Я подниму все свои связи. А они у меня немалые! – Француз внушительно ткнул пальцем в небо. – А вас жду к себе в гости в Айю! Для меня было большой честью воевать с вами!

– Для меня тоже, Шарль! В гости? Почему бы и нет. Было бы любопытно снова увидеть места, где прошла молодость.

– Молодость? – Француз уставился на меня, но я ушел от ответа.

Мы обнялись, после чего барон и капитан сели на лошадей и потрусили в сторону Александровска. А я отправился на рекогносцировку, а когда вернулся, караван гражданских уже отчалил. Но, черт побери… не в полном составе.

– Какого черта?!

– Выбирайте выражения, Александр Христианович, – спокойно бросила Майя. Она с сестрой, в полном походном снаряжении, дожидалась меня возле трактира.

– Выпороть бы вас…

– Размечтались. – Она улыбнулась. – Хотя можете попытаться, но не уверена, что у вас получится.

Мадина тоже расплылась в улыбке и погрозила мне кулачком.

– За ранеными присмотрит Яков Самуилович, он великолепный врач. Так, как он сделал резекцию кишечника, я сама не смогла бы. А мы не станем вам обузой, – продолжила Майя. – А еще… – Она слегка смутилась, а потом выпалила: – Я хочу быть рядом с вами. Всегда! – И после красноречивого взгляда сестры добавила: – И Мадина тоже хочет.

«Господи! – тяжело вздохнул я. – Ну за что мне это все? Да, понимаю, мы в ответе за тех, кого приручили, но я никого приручать не собирался, черт побери! Ну что с ними теперь делать?»

И вслух зло пообещал:

– К вопросу порки мы еще вернемся! Вздую, мало не покажется. А пока держитесь рядом. Отойдете хоть на шаг, без приказа…

– Так точно! – браво отчеканила Майя и приняла строевую стойку.

Мадина тоже вытянулась и даже взяла свой карабин на караул.

– Тьфу ты… – Я чуть не сплюнул и пошел к офицерам, выстроившим отряд на поселковой площади.

А после еще одного общего инструктажа мы отправились воевать.

Глава 21

Вот честно… Надоело! Надоело до чертиков! Ладно еще в Средневековье, тогда все это мне было внове, и я откровенно наслаждался своей жизнью и острыми впечатлениями. Но второй раз – это уже перебор. Антураж сменился, но все остальное похоже как две капли воды.

Опять превозмогать, опять по лезвию бритвы ходить, опять пачками людей изничтожать, опять матушку-историю переписывать… И зачем оно мне? Нет чтобы поместить в тушку какого-нибудь миллионера, прожигающего жизнь на яхте с красотками, или хотя бы мирного рантье, так опять…

Кому вообще это надо? Кто рулит процессом? Кто отправляет множество людей в абсолютно разные временные линии? Господь? Очень сомневаюсь, знаете ли. Зачем ему это? Какие-нибудь «старшие братья» или «брат»? Или «высший разум» ставит эксперименты над людишками? Или просто забавы ради?

А вот мне как-то не до развлечений. И самое пакостное, результатов своих трудов не увидишь. Как там дальше случилось? Небось потомки профукали все. Старался, старался, а тут бах – и ты уже в другом временном потоке. Тут все как шло, так и идет, а назад не заглянешь. Найду, кто так пакостничает, и мало тогда не покажется!

Н-да… опять разбрюзжался. Хотя мне простительно, я только телом молод, а мозги уже две жизни прожили, в последней – аж до восьмидесяти пяти лет. Длинноватый квест получился.

Ну да ладно. Поворчал – и хватит. Дело надо делать.

Глянул на Дербинское в бинокль и опять сунул оптику в футляр. Пока тихо. Японцы только где-то через час-полтора появятся. По последним донесениям разведчиков оба отряда косоглазых, как с Рыковского, так из Александровска, должны пожаловать почти в одно время, синхронно идут.

Вот только нас они в поселке уже не найдут, он абсолютно пустой и безжизненный. Людей нет, а вот признаков спешного отступления хватает. Брошенные повозки, вываленное на землю снаряжение и прочее. А на земле – отчетливые следы нескольких отрядов, уходящие в разные стороны. Все выглядит так, словно мы драпанули в дикой панике куда глаза глядят.

Мы и драпанули, но не особо далеко. Но об этом – чуть позже.

Я присел на пенек, вытащил из портсигара черуту и неспешно, растягивая удовольствие, раскурил ее. И тут же погрозил пальцем Мадине, тоже было сунувшую ручонку в портсигар, хотя быстро смилостивился, но вместо курева отдал ей бинокль. Пусть глядит, солнце за плотными облаками, так что никто отблесков линз не заметит. А девчонке какое-никакое развлечение.

– Балуете вы ее, Александр Христианович, – недовольно заметила Майя.

Я в ответ пожал плечами.

– Хватит с нее одного узурпатора и тирана.

– Это вы обо мне? – Майя фыркнула, резко развернулась и ушла в подлесок.

– Вот зря ты так, Християныч… – прогудел Лука. – Ить мается девка по тебе, оттого и брыкается, как коза. – Великан сидел рядом со мной прямо на земле и старательно надраивал ветошкой «Гочкис». – Девица – она как оружье, ласкового обхождения требует. Уважил бы, дева знатная, как раз по тебе.

– Баба свой место должен знать! – умудренно заявил Тайто. – Если место не показать, на шею садить мужик и погонять потом. Она такой, все баба такой.

– Да много ты знаешь, нехристь, – ухмыльнулся Лука. – Много ты баб нюхал? А туда же…

Айн возмущенно воскликнул:

– Как не нюхать, очень даже нюхать, много нюхать!!!

Я едва не заржал, но вовремя сдержался. До поселка – три с половиной сотни метров, японцы – и того дальше, но поостеречься не помешает.

Показал неразлучной парочке кулак, забрал бинокль у Мадины и пошел на батарею Максакова, которая расположилась в десятке метров правее нас. Все четыре имеющихся в наличии орудия стояли в ряд, через десяток метров друг от друга, а сам мичман возился с крайним из них, осторожно ворочая ломиком станину.

– Готовы, Сергей Викторович?

– Готовы, – уверенно ответил мичман. – Да тут всего три сотни метров с небольшим гаком. А я «Цусиме» трубу сбил с пяти миль.

– Цусима? Пролив?

– Пролив такой тоже есть, но я о бронепалубном крейсере «Цусима». – В голосе мичмана сквозило превосходство.

– И сдетонирует?

– Еще как сдетонирует. Динамит старый, хранился черт знает в каких условиях, очень нестабильный. Как он не жахнул раньше, сам не знаю. Сдетонирует даже от хлопка в ладони. Не беспокойтесь, Александр Христианович, все получится.

Я не стал дальше терзать Максакова вопросами, отошел и опять взялся за бинокль. Лучше бы мичман оказался прав, на него вся надежда, в противном случае нам придется очень трудно.

Вариант боя сменился почти в самый последний момент, после того как Свиньин притащил утверждать список имущества на предмет: что бросать, а что с собой брать. А в этом списке я с невероятным удивлением увидел, что у нас, оказывается, есть больше ста пудов динамита в шашках. Как позже выяснилось, динамит остался после строительства дороги, а затем его, по извечной русской традиции, благополучно забыли в Дербинском, где он и хранился черт знает сколько в одном из бараков при тюрьме вместе с разным хламом. Японцы его не нашли, зато нашел мой дотошный интендант.

И сразу в нашем будущем появился просвет. Увы, другой вариант боя, который я планировал сначала, не давал даже двадцати процентов на успех. Слишком уж у нас неоднородное и неслаженное подразделение – а если точнее, необученная орда. А с динамитом появляется устойчивый шанс. Нечто подобное я сотворил при взятии Ла-Рошели. А что, сработало в Средние века, должно сработать и сейчас.

Я приложился к биноклю. Вот оно, адское зелье, сложено в дровяном сарае под задней стеной трактира. А для пущего эффекта там рядышком еще пяток бочек скипидара с ближайшей смолокурни, вдобавок разбавленного медом. Но это уже моя отсебятина, задумывал что-то вроде напалма, но как в итоге получится, даже не представляю.

К сожалению, ни запалов, ни огнепроводного шнура при динамите не было, пришлось поломать голову над способом использования. Здорово поломать, вряд ли кто-то согласился бы стать камикадзе. Но выручил мореман, пообещал, что засадит фугасный снаряд куда надо. Для этого пришлось перебазировать батарею на вершину лысой сопки неподалеку от Дербинского, откуда площадь просматривалась как на ладони.

Теперь осталось дождаться, чтобы японское командование и основные силы скучковались вокруг трактира. Об этом я тоже позаботился, но посмотрим, задумка – одно, а реальность – совсем другое. Косоглазые мыслят иначе, и логика у них своя. Да и мичман может промахнуться.

Но если попадет… Полторы тонны динамита хватит, чтобы превратить поселок вместе с японцами в лунную поверхность. Так, по крайней мере, обещает Максаков. Сам я во взрывчатке разбираюсь примерно как в схоластике.

– Да где же вы… – Я потянулся к фляге, но убрал руку.

Хватит бухать, так и спиться можно. Хотя в Средневековье каким-то загадочным образом не спился. Но тут и тушка мне досталась пожиже.

Поглядев еще немного на поселок, вернулся на свою позицию. Черт, ненавижу ждать и догонять. Покрутил головой, опять вручил бинокль Мадине, а сам подошел к Майе, старательно меня не замечающей.

– Что вы на меня постоянно дуетесь, Майя Александровна?

– Вы специально выводите меня из себя! – уверенно сообщила она. – Только не пойму зачем.

– А я ведь вас предупреждал, что тот еще деспот, самодур и мракобес.

– И вовсе не самодур… – по инерции возразила Майя, но тут же смутилась и с досадой заявила: – Вот почему так всегда? Я опять себя выставила дурой. Вы просто невозможны!

– Ничего вы не выставили. Это…

Я вдруг уловил тонкий аромат духов, исходящий от девушки, и едва не взбесился от неожиданно возникшей страсти. Черт, даже зубы скрипнули. Да что же это такое! Сегодня же трахну Маньку, молодуху из Дербинского. Вся такая пышная да пригожая, но глупа как пробка. Да и черт с ним, с умом этим. Вот Собакин свою бабу вовсю пользует, Свиньин тоже нашел себе симпатичную вдовушку, а я что, лысый?

– Чего вы замолчали? – подозрительно уставилась на меня Майя. – Опять затеваете очередную пакость?

– Просто вы очень… очень вкусно пахнете.

Майя покраснела и тихо призналась:

– Это от мамы остались, французские. Очень мало, на донышке, всего пара капель. Правда нравится?

– Правда.

– А я? – Майя заглянула мне в глаза.

– Пока не знаю, – ляпнул я.

К счастью, неминуемый скандал сорвался – Мадина отчаянно замахала рукой, сигнализируя о том, что в поселке наконец кто-то появился.

Но этот «кто-то», к моему дикому удивлению, оказался не японцем. Щуплый человечек, судя по росту, явно мальчик, шмыгнул между хатами, спрятался за забором и принялся наблюдать за поселковой площадью.

– Откуда ты здесь взялся? – зло прошептал я, не отрывая бинокль от глаз.

Немного посидев, пацан убрался туда, откуда пришел, а еще через десяток минут из-за изб появилось еще несколько гостей общим числом в десять душ. Заросшие до бровей бородами, ободранные донельзя, грязные, как болотные кикиморы, но все с винтовками, причем с японскими «Арисаками». Девятеро были гражданскими, во всяком случае, в цивильных лохмотьях, а десятый, видимо, командир, толстенький коротышка, – в русском офицерском полевом мундире, правда, знаков различия я не рассмотрел.

С минуту помявшись за заборами, неизвестные прямым ходом отправились в трактир. Но до цели не дошли, остановились возле груды вываленных нами японских ботинок и прочего трофейного добра, уселись на землю и принялись натягивать на ноги обновки. Но пухляш тут же выписал одному из них увесистую оплеуху, и примерка сразу прекратилась.

Позади меня послышался треск кустов, а секундой позже из них вывалился Максаков.

– Там наши! – выпучив от усердия глаза, выпалил мичман. – Наши, Александр Христианович!

– Вижу. Немедля вернитесь на батарею, – резко отрезал я.

– Так надо же предупредить! – Мичман перешел на трагический шепот. – А если японцы! Никто же не уцелеет!

– А вы уверены в том, что это именно «наши»? А если их как раз послали японцы? Чем все закончится, понимаете?

Максаков опять вытаращил на меня глаза.

– Марш на батарею, мичман! – сухо скомандовал я. – Я все вижу и в свое время приму решение.

Мореман обиженно насупился и убрался к себе.

– А можа, я сбегаю? Я мигом! – Лука подорвался с места. – Одна нога здесь, другая там! Не дело, если сгибнут, чай свои, не нехристи…

– Я шибче, очень шибче! – тут же встрял Тайто. – Если бежать – то я. Большой не успеть.

– Ах ты, козявка патлатая! – вскипел Мудищев. – Да я как ветер!

– А я как… как шибкая ветер…

– Сидеть, я сказал! – уже не сдерживаясь, рявкнул я. – Пикнете – пожалеете. Я все вижу, сказал!

Великан с айном тут же заткнулись.

– Откуда вы взялись… – прошептал я. – На японских лазутчиков не похожи, где они таких заросших взяли бы, но вполне может быть, что за ними наблюдаем не только мы, но и самураи. Послать кого-нибудь – выдать себя с потрохами. Как же некстати…

Не знаю, что спугнуло гостей, но до трактира они все-таки не добрались и понеслись рысцой к хатам. Там опять спрятались и принялись ждать.

Я сам переполошился, думал, что пожаловали самураи, но ни одного японца так и не заметил.

– Вахлаки! – При виде этого цирка у меня мигом истощился весь ассортимент матюгов.

Но выдумать новые не успел, так как заметил еще одного персонажа, но уже нашего, Ваньку Первушина, смышленого и шустрого пацаненка, прибившегося к нам еще в Усть-Лужье.

Он несся к новоприбывшим с той стороны, где расположился отряд Собакина. Видимо, подпоручик самостоятельно принял решение спасать гостей и послал к ним гонца. Я чуть за сердце не схватился. Да что ж вы творите, ироды!

К счастью, неизвестные не стали упрямиться и, как только мальчишка к ним добрался, сразу рванули из поселка. И в тот же момент я заметил передовой отряд японцев. А вернее – нескольких солдат вместе с парой непонятных аборигенов в кухлянках. А минутами позже появились гости уже со стороны Рыковского – тоже несколько солдатиков, тайком пробиравшихся к площади.

Длилась разведка долго, не меньше часа, солдатики отнеслись к делу тщательно и толково и не угомонились, пока не прочесали весь поселок и даже окрестности в радиусе нескольких сотен метров. К нам подошли почти вплотную, но, к счастью, ничего не заподозрили.

И только потом сунулись в трактир. Но оттуда выскочили уже через пару секунд, несколько осталось возле здания, а остальные стремглав помчались назад, видимо, оповестить основные силы, что в Дербинском пусто.

Небо затянули плотные свинцовые тучи, начал накрапывать мелкий противный дождик, в небе завели свой хоровод несколько больших стай воронов, отчего картинка стала напоминать первые кадры голливудского мистического ужастика. На душе стало уж вовсе пакостно. Время тянулось, словно резина, я плюнул на зарок и успел пару раз приложиться к фляге – ждать было уже просто невмоготу.

Наконец где-то через час в Дербинское начали входить с двух сторон плотные колонны японских солдат. Некоторые из них сразу же стали занимать позиции по периметру поселка, но основная часть все же скапливалась в центре, на рыночной площади.

Я приказал сестрам спрятаться за скалу, после чего немедля передислоцировался к мичману на батарею, оттуда поселок было видно хуже, но зато отлично просматривалась площадь.

– Сергей Викторович, внимание…

Мичман скупо кивнул, не отрываясь от прицела орудия. По большому счету уже можно было отдавать команду стрелять, но я ждал, когда в трактир пожалуют все старшие офицеры.

«Ну давайте, родимые, гляньте на натюрмортик, что мы вам приготовили… – мысленно советовал я самураям. – Так краси-и-иво, залюбуетесь!!!»

В целях привлечения японского командования я приказал украсить общий зал трактира дохлыми косоглазыми. Их сначала расстреляли, а потом развесили рядами на потолочных балках. Самурайский бухгалтер висел в центре, на люстре из тележного колеса, в руку ему вложили японский флажок, а на башку надели колпак, самолично мною скрученный из старой газеты.

Да, лишнее, не спорю, слегка перестарался, но я, к примеру, после доклада о таких художествах обязательно пошел бы смотреть. Только, увы, как уже говорил, кто ж поймет, что у этих макак в голове творится.

Устав ждать, уже собрался отдать команду открыть огонь, но увидел, как большая группа офицеров все-таки направилась в трактир. Остальные японцы начали скапливаться плотными рядами возле здания. Очень скоро поселковая площадь стала похожа на стадион, где зрители нетерпеливо ожидают выступления какого-нибудь поп-идола.

Я выдохнул и перекрестился.

– Всем укрыться… – А после секундной паузы сухо скомандовал: – Огонь!

Пушчонка немедленно рявкнула, из ствола выплеснулся длинный язык пламени. По моим расчетам, снаряд должен был лететь к цели всего секунду с небольшим, может, меньше. Увы, я не артиллерист ни разу. Но даже эти мгновения показались вечностью. Наконец на заднем дворе вспух разрыв, прямо рядом с дровяным сараем. И тут же…

Забегая вперед, скажу, что я никогда ничего подобного не видел. И дай боженька, чтобы никогда больше не увидеть. Да, в Ла-Рошели рвануло знатно, но…

Над поселком взмыл огромный сноп пламени, удивительно похожий на ядерный взрыв. Я немедля оглох и почти ослеп, но все-таки успел заметить, как избы сминаются, словно карточные домики, и истошно заорал:

– Всем на землю!!!

Только вот сам упасть не успел.

Дикий рев, невыносимый треск и грохот, тело стало невесомым, и я куда полетел. Полет закончился жесточайшим ударом, после чего все ощущения исчезли и наступила спасительная темнота.

Сколько я был без сознания, не знаю, но, видимо, не очень долго, потому что скоро откуда-то издалека, словно сквозь подушки, донесся пронзительный женский голос.

– Сделай же что-нибудь! Сдела-а-ай! – верещала женщина, а точнее – девочка. – Быстро, он же умрет!!! Я прошу-у-у, пожалуйста-а-а!..

Грешным делом, я подумал, что меня в очередной раз куда-то занесло, потому что голос был совершенно незнакомым. Ни одна из известных мне женщин так не говорила, ни в моем прошлом, ни в настоящем.

«Может, и к лучшему… – вяло подумал я. – Пищат на русском, причем на современном русском. Может, боженька, или кто там забавляется, внял моим молитвам и не стал закидывать в уж вовсе невообразимые дали? Конец двадцатого века? Или середина?..»

Но вот тут я неожиданно ощутил хлесткую пощечину, отозвавшуюся в мозгах острой болью. А еще через мгновение оплеухи вообще посыпались градом.

– Да что за черт?! – взвыл я и наконец открыл глаза.

Еще пара секунд ушла на то, чтобы навести резкость, после чего совершенно неожиданно для себя я узрел зареванное чумазое личико Мадины.

– Живо-о-ой!!! – Девочка упала мне на грудь и тоненько протяжно завыла.

«Опять сюда…» – тоскливо подумал я и только потом всполошился и заорал:

– Что с косоглазыми?

Максаков изобразил на ободранной роже улыбку, извиняюще, словно нашкодивший школьник, пожал плечами и ткнул куда-то себе за плечо.

Но тут наконец я сообразил, что Мадина заговорила, вскочил, сграбастал повисшую у меня на шее девочку и закружился с ней.

– Говоришь? Мое ты солнышко!!!

– Говорю? – удивленно пропищала девочка и тут же снова завыла: – Говорю! Я говорю-у-у!..

Еще через пару секунд радостно заорали и запрыгали все присутствующие. Оказывается, они тоже в суматохе сразу не сообразили, что Мадина заговорила.

А Дербинское… а нет больше Дербинского – оно просто исчезло. Вместо него появился здоровенный кратер, быстро заполняющийся водой из сменившей свое русло реки. От изб уцелели только фундаменты на окраинах. Да что там говорить, на добрых полторы сотни метров с хорошей лихвой вокруг поселка повалило лес. Меня, как выяснилось, шваркнуло о скалу, а мичмана вообще закинуло на громадный кедр.

Не обошлось без потерь: погибло два человека, еще с десяток здорово искалечило, о контуженных я и не говорю – контузило почти всех. Но из японцев уцелела едва ли двадцатая часть, да и те даже не помышляли о сопротивлении. Да уж, такого катаклизма до сегодняшнего дня я еще не устраивал…

А тот самый пухляш в офицерском мундире, из числа вновь прибившихся к нам, оказался поручиком Петуховым Аполлоном Аполлоновичем.

Глава 22

Из окрестностей поселка пришлось быстро уходить – в лесу начались пожары. Чертов скипидар принес не только пользу. Остановку сделали через несколько верст, забравшись в глушь, только для того, чтобы слегка опомниться и отдохнуть. Очень кстати подвернулась заброшенная деревушка на шесть дворов, там и встали на постой. Днем еще было тепло, почти как летом, но ночи становились все холодней и холодней, так что крыша над головой не помешала.

Я чувствовал себя неважно, сказывались ушибы и контузия, да и рана все никак не хотела окончательно заживать, но недомогания переносил на ногах. По большей степени из-за того, чтобы не показывать свою слабость личному составу. Пусть считают, что отцу-командиру все как с гуся вода, – для поднятия боевого духа очень пользительно.

А поутру вообще решил сходить на охоту, добыть свежего мясца, которого мы черт знает сколько не видели. Сестры увязались со мной, от Луки и Тайто тоже не удалось отбояриться, но они очень тактично держались поодаль, видимо, понимали, что у меня с Майей не обойдется без серьезного разговора.

Охота закончилась, едва начавшись, – в паре сотен метров от деревушки я подстрелил большого упитанного марала. Великан и айн тут же взялись свежевать добычу, Майя с Мадиной принялись собирать разные травки и ягоды, а я отошел в сторону, сел на поваленную сосну и решил под сигару немного поразмыслить над своим будущим.

Вопрос назрел, потому что все те задачи, которые я ставил перед собой, были уже почти выполнены. С японцами в ближайших поселениях мы разделались, почитай весь север Сахалина очистили от косоглазых, то есть свое присутствие обозначили с лихвой. Теперь дело только за Россией, ну а я даже при всем своем желании большего сделать не могу. Осталось только довести людей до места зимовки. А вот как быть дальше, даже не представляю.

Война до победного конца в качестве глобальных дальнейших планов категорически не подходит. Как уже говорил – шансов у нас никаких. Ну еще немного пошебаршимся, а дальше японцы придут в себя, перебросят морем на север подкрепление – и все, конец. То, что сам голову сложу, – еще ладно, но губить доверившихся мне людей не хочется. Опять же, что с Майей и Мадиной станет? Единственный вариант выжить – забиться в глушь и там дожидаться, чем все закончится.

А уже после того, как доведу людей, можно попробовать вообще свалить с острова. Благо у айнов налажены контакты с американскими китобоями-контрабандистами. Со своими знаниями из будущего я и в Америках точно не пропаду. Да нигде не пропаду. И сестер с собой заберу, раз уж так сложилось.

– Хороший план, практичный… – сделал я вывод вслух. – Но самое пакостное, что… что не смогу…

Да, не смогу, кровь и преисподняя! Не смогу, черт побери…

Услышав позади шаги, я резко обернулся.

– Что ты не сможешь? – с любопытством поинтересовалась Мадина, выходя на полянку.

Она уже перестала пищать, как было сразу после восстановления голоса, но иногда все еще путалась в порядке слов и слегка их коверкала.

– Сколько раз тебе говорить: обращайся к Александру Христиановичу по имени-отчеству! – сурово отчитала девочку Майя, шедшая позади.

– Лишнее, Майя Александровна, – мягко возразил я. – Право слово, я себя неловко чувствую. Сами обращайтесь ко мне, как хотите, но Мадину принуждать не надо.

– Ее заставишь… – смущенно пробурчала Майя.

– Вот и не надо! – торжественно заявила девочка и поставила передо мной корзинку, полную крупных ягод. – Это клоповник, вку-у-усный! Мы на целую поляну набрели.

Я попробовал терпкую, удивительно сладкую ягодку, немного помолчал, а потом поинтересовался у сестер:

– Каким вы видите свое будущее?

Майя собралась ответить, но ее опередила Мадина.

– Я хочу мир посмотреть! – воскликнула девочка. – Весь-весь! Париж, о-о-о, как я хочу увидеть Париж! И Рим! И пирамиды! Вообще все!

Майя недовольно поморщилась, но отчитывать сестру не стала.

– Я привыкла, – как всегда спокойно ответила она, – соотносить свои желания с реальными возможностями. Меня пока все устраивает. Но, как я поняла, вы хотите нам сделать какое-то предложение?

– Хочу… – Я ненадолго задумался. – Пора вам перебираться в большой мир.

– У нас там никого нет. – Майя тщательно скрыла свое разочарование, видимо, она ждала от меня совсем другого предложения. – И нас там никто не ждет.

– У вас есть я, – тихо ответил я. – Поверьте, этого хватит с головой.

– Я верю! – Мадина положила мне голову на плечо. – И мне больше никто не нужен.

– А в качестве кого вы видите себя рядом с нами? В качестве опекуна? – В голосе Майи прозвучала отчетливая издевка.

– Вам этого мало, Майя Александровна?

– Поживем – увидим, – резко бросила Майя. – А пока, пожалуйста, сопроводите нас. Рядом есть маленькое озерцо, мы хотим искупаться, но я видела медвежьи следы…

«Черт бы тебя побрал… – зло выругался я, вставая с поваленного дерева. – Ну не вижу я тебя в качестве спутницы жизни, хоть тресни. И вообще, зачем мне самому себе руки связывать?..»

Во время купания сестер я получил возможность прекрасно рассмотреть тело Майи. Уж не знаю, либо она специально устроила демонстрацию, либо так получилось случайно, но увиденное добавило еще больше раздражения. Нет – в этом плане у нее было все в полном порядке, Майя обладала стройной, великолепно очерченной фигуркой, больше приличествующей любительнице спортзала, чем выросшей в глуши девушке начала двадцатого века. Но, черт побери… теперь я начал хотеть ее как женщину. Именно ее, а не другую.

После помывки мы вернулись в расположение, где я срочно собрал командный состав на совещание.

– Пленных допросили?

После уничтожения Дербинского мы взяли нескольких японцев в плен, но допросить не успели – просто не хватило времени. Большую часть постреляли прямо на месте, но парочку все-таки забрали с собой для последующих вдумчивых расспросов. Информацией пренебрегать не стоит, ее никогда много не бывает.

– Допросили, – ответил Свиньин, который, в отсутствие Стерлигова, стал выполнять обязанности начальника штаба. – Особого желания отвечать они не выказали, но Аполлон Аполлонович… – интендант покосился на нашего поручика-новобранца, – проявил настоящий талант убеждения…

Петухов самодовольно ухмыльнулся. Круглолицый, полный, абсолютно безобидный и добродушный с виду, он неожиданно быстро вписался в наши ряды. Как частенько бывает, внешность этого парня оказалась полностью обманчива – под добродушной личиной скрывался умелый и храбрый офицер, вдобавок очень жесткий к противнику, да и своих он тоже не чурался подбодрить подзатыльником и тумаком. Но, опять же, с умом, не перебарщивая. А еще он был абсолютно уверен в собственной неотразимости, что как раз очень подходило к имени Аполлон, причем во втором поколении. Вдобавок все это самолюбование было сдобрено доброй толикой тщеславия. Но этот момент мне абсолютно не мешал – с нашими офицерами и с бойцами Петухов быстро нашел общий язык, а остальное – плевать, лишь бы воевал как следует. Здоровое тщеславие еще никому не мешало.

Словом, и этот поручик пришелся ко двору. Даже странно получается. Еще до своего вояжа в Средневековье я читал творения многих историков и прочих подвизавшихся на этой ниве о том, что чуть ли не весь офицерский корпус императорской армии России был полностью не готов к войне с Японией. Я же пока вижу совершенно обратное – младший офицерский состав можно охарактеризовать только в превосходной степени. То есть основные проблемы, скорее всего, в верхах. Хотя, возможно, мне пока просто везет. Но не суть…

– Докладывайте, Аполлон Аполлонович.

Поручик тут же вскочил и вытянулся.

– Обойдемся без официоза. Слушаю вас.

Петухов сдулся, вернулся на табурет и уже с меньшим запалом затараторил:

– В Александровске сейчас находится командующий японской группировкой на Сахалине генерал Харагучи вместе со своим штабом и двумя взводами охраны. Остальные силы составляют около роты – они в основном задействованы на охране пленных, которых насчитывается примерно полторы тысячи человек, как военных, так и гражданских. Тяжелое вооружение – артиллерийская батарея. Но в Дуэ и Арково, что неподалеку, – еще по полуроте. Вдобавок в Александровске у причала стоит военный корабль, якобы на ремонте, но, увы, не разобрал какой. Какая-то «Какака» или «Кобака». Небольшой размерами.

– «Котака» – миноносец первого ранга, – встрял Максаков. – Такой класс кораблей еще называют минными канонерскими лодками.

– Возможно… – Петухов недовольно покосился на мичмана. – Кроме военного там стоит гражданский пароход, он прибыл для того, чтобы перевезти пленных в Корсаков, а оттуда – уже в Японию. А еще получены данные, что…

Поручик помялся и окинул взглядом остальных офицеров, словно намекая, что информация конфиденциальная, далеко не для всех.

– Докладывайте, поручик.

– Пленный сообщил, что еще десятого августа в Портсмуте начались переговоры между Россией и Японией, – растерянно доложил Петухов. – А точнее, сейчас они уже закончились, ровно два дня назад. И закончились мирным договором, в результате которого Японии отошла южная половина Сахалина. Александр Христианович, я косоглазому сопатку своротил да шкуру спустил со спины, думал, врет, но тот твердит, что так и есть. Второй подтверждает слово в слово. Ей-богу, даже не знаю, что и думать. Это же… это же предательство!

«Не успел! – От злости я чуть не взвыл. – И Стерлигов с бароном не успели. Все улетело псу под хвост! Поздно пить боржоми, когда почки уже сели. Знал бы, что наши с косоглазыми уже договариваются, не стал бы подвергать барона и юриста такой опасности. И самое паскудное, отменить этот договор уже нельзя. Продолжим воевать – сами себя поставим вне закона. Российские власти мигом открестятся…»

Собакин и Серьга тихо матерились, остальные офицеры подавленно молчали.

Свиньин кашлянул в кулак и растерянно сказал:

– Признаюсь, я считал ваши предупреждения, Александр Христианович, несколько преувеличенными и даже вздорными. Прошу великодушно извинить за недоверие. Но откуда вы узнали, что переговоры пройдут именно в Америке?

– Увы, случайная догадка… – с деланым спокойствием ответил я, с трудом взяв себя в руки.

– Ну и что нам теперь делать? – в один голос поинтересовались Собакин, Кошкин и Максаков. – Получается, война окончательно закончилась?

– Снимать портки и бегать, – остервенело выругался Серьга. – Чего-чего, а такого паскудства я не ожидал.

«Что делать? – спросил я сам у себя. – Что же нам делать?..»

Решение пришло неожиданно, но оно положило конец всем сомнениям, которые последнее время меня одолевали. В Средневековье я выжил, потому что никогда не кривил душой и никогда не останавливался на достигнутом. Нечего и сейчас ныть. В Америки собрался, дурень… Здесь еще работы непочатый край. А начнем мы с Александровска…

– Странный вопрос, господа. – Я обвел тяжелым взглядом всех присутствующих. – Война, говорите, закончилась? Вам уже вручили копию договора? Или вы получили распоряжение от верховного командования сложить оружие? Не слышу?

Офицеры потупили головы.

Я потянул паузу, а потом резко бросил:

– Раз так, слушай боевой приказ! Известие об этом мирном договоре до личного состава не доводить, считать намеренной японской дезинформацией. А сейчас поднимайте людей, готовимся к немедленному маршу на Александровск. Возражения?

Возражений не последовало, уныние у офицеров тоже как рукой сняло. То-то же! Я вас научу родину любить! И себя заново научу…

Сборы были недолгими, уже к обеду мы двинулись в путь. Бойцы восприняли приказ как само собой разумеющееся – последние победы неимоверно воодушевили людей. Я пробовал выявить сомневающихся, но таковых не нашел.

Отряд разделил на три части, для пущей скрытности. Собакин возглавил первый, Петухов – второй. Третьим, в составе двадцати пяти человек на лошадях, командовал лично я. С собой взяли только пулеметы и одну пушку, которую разобрали и погрузили вьючным способом. Остальную артиллерию спрятали, с ней будем тащиться черт знает сколько, тридцать пять верст в реальности Сахалина – это как все пятьдесят на материке.

Отряд Собакина отправился в сторону Михайловки, чтобы там свернуть на Александровск, Кошкин пошел через Арково. Ну а мои – прямым маршрутом. За несколько верст до цели встретимся, а там уже все будет зависеть от обстановки.

Сам переход нет нужды описывать в красках. К счастью, обошлось без человеческих потерь, правда, пару лошадей пришлось пристрелить – поломали ноги в лесных буераках. Майя и Мадина перенесли дорогу прекрасно, личный состав – терпимо, а вот я физически вымотался до самого крайнего предела, думал, не сдюжу. Ни для графа Божьей милостью Жана Арманьяка, ни для штабс-ротмистра Любича длительные конные переходы по пересеченной местности не были в диковинку, но все больше и больше начали сказываться ранения и контузия, так как, увы, толком долечиться у меня просто не было времени. И неизвестно, когда оно появится. Но не суть, добрались – и добрались.

Встреч с японцами по пути удалось избежать, на Сахалине населенных пунктов – раз-два и обчелся, а косоглазые не лезли в дебри, которыми как раз мы и шли.

Но когда прибыли на место, к истоку реки Малая Александровка в трех верстах от самого Александровска, выяснилось, что остальные отряды задерживаются. Пришлось становиться лагерем и ждать.

Ну а сам я отправился на вылазку, так как за двое суток обстановка могла поменяться кардинально и вместо роты в Александровске мог появиться целый полк. С собой взял Тайто как проводника и Луку в качестве силовой поддержки, вдобавок прихватил Максакова – мичман каким-то странным образом перенес конный переход терпимо и способности передвигаться пешком не утратил.

Уже к исходу дня мы обосновались на одной из сопок, полукругом обступивших Александровск. Сам поселок, городом этот населенный пункт назвать язык не поворачивался, лежал перед нами как ладони.

Я именно сюда прибыл по этапу, но долго в поселке не задержался и пошел гулять по сахалинским острогам. Да уж, та еще история… Да и черт с ней, я сюда заявился не ностальгии предаваться. Удобно устроился на еще теплом замшелом камне и вытащил бинокль из футляра. Так, что у нас здесь…

«Сахалинский Париж», так еще его называли местные остряки. Население – целых четыре тысячи, да еще примерно столько же каторжников, но этих за людей вообще не считают. Даже после отправки на вольное поселение они обязаны за двадцать метров шапку рвать при встрече с любым чиновником и, сойдя в грязь с дощатого тротуара, почтительно кланяться.

За время моего отсутствия ничего здесь не изменилось, кроме того, что российский флаг сменился японским. Бухта, причалы, деревянные домики. Каменных зданий – раз-два и обчелся, а двухэтажное вообще одно – резиденция генерал-губернатора. Деревьев в поселке почти нет, в одну из тяжелых зим вырубили, а посадить заново так и не удосужились. Грязно, убого и серо. Гражданских не видно, одни косоглазые шастают. А это, видимо, стоит у причала та самая «Какака», о которой говорил Петухов. Какая-то уж очень скромная лоханка, едва ли пять десятков метров в длину. А вот стоящее рядом судно – побольше.

– Сергей Викторович, что за корабли?

– «Котака», миноносец первого ранга, – уверенно опознал посудину Максаков. – Скорость посредственная, пушечное вооружение скверное, зато минное – отличное. Но с такой скоростью им воспользоваться проблематично. Второй – гражданский пароход. Уж извините, не знаю, как называется.

– А чего над трубами дым? Собрались отходить от причала?

– Вряд ли – дымы не те. Просто на корабле, – наставительно ответил Максаков, – всегда работают какие-нибудь котлы, даже во время стоянки.

– Сможете управлять таким? Я о военном.

Мичман пренебрежительно пожал плечами.

– Смогу. Но управлять мало, без команды с места не сдвинешься. Вы что-то задумали, Александр Христианович?

– Посмотрим… – буркнул я, снова прикладываясь к биноклю.

Задумал… я много чего задумал. Вот только исполнить будет сложновато.

Через полчаса наблюдения я выявил и нанес на карту все посты с восточной и северной стороны поселка. Японцы не то чтобы полностью пренебрегали безопасностью, но просочиться в город малыми группами, особенно ночью, большого труда не составит.

А вот солдат в Александровске оказалось что-то многовато, явно не рота с небольшим, как показали пленные. Но и не батальон – гораздо меньше. Так… основные места базирования, видимо, казармы местного гарнизона… Орудия? А вот и пушки, стоят в ряд возле тех же казарм. Харагучи, скорее всего, квартирует в бывшей резиденции Ляпунова, вон и часовые на входе торчат, и желтая тряпка с красной кляксой на флагштоке болтается.

Морячки шастают по поселку, солдатики бегают, а вот местных что-то вообще не видно. В остроге заперты? Хотя нет, есть гражданские, в порту что-то таскают, при карауле. Стоп, а это что такое?

Возле резиденции губернатора стояла группа людей; японские и русские офицеры, слегка разбавленные гражданскими. Они мирно общались и никак не походили на врагов.

Н-да… если не запамятовал, после войны Александровск остался русским. Наши прибыли принимать владения? Или предатели? Черт, этот мирный договор мне полностью все обгадил. Не могли, уроды, потянуть пару месяцев. Если мы грохнем косоглазых в поселке, на нас обязательно спустят всех собак – причем не только японцы, но и наши.

Но ладно: семь бед – один ответ. В Россию я пока не собираюсь, а здесь меня попробуй достань. Будут претензии, действительно свалю в Америку.

– Большая стойбище! – уважительно протянул Тайто. – Моя здеся не была никогда. Раз пришел – казака не пустила, приклада била, плохая, урода такая.

– Ты еще много где не бывал, лохматый, – хмыкнул Лука.

– А ты была?

– Был. – Великан отчего-то помрачнел. – Везде был.

– Врешь, поди…

– Помолчите пока! – шикнул я на друзей. – Стоп, а это что?..

Из ближнего ко мне барака острога вывели под конвоем человека и повели в здание тюремной администрации. Он едва шел, и солдатам приходилось в буквальном смысле тащить его на себе. И этого человека я опознал как капитана юстиции Стерлигова Бориса Львовича…

Глава 23

От злости даже скулы свело. Как? Где прокололись? Хотя в недостатке мозгов косоглазых точно не обвинишь. Стоило только тщательно досмотреть багаж – все, приехали.

То, что компрометирующие материалы попали в руки к косоглазым, – неприятно, но не особо страшно – все дублировано, и второй пакет компромата, еще более подробный, остался у меня. Но капитана надо выручать. Шлепнут ведь и даже не поморщатся, плевали косоглазые на все эти мирные договоры. И барона не пощадят. А перед смертью вытянут всю информацию – на это японцы тоже мастера. Или уже вытянули, что вернее.

Увы, при тщательном и последовательном подходе разговорить можно любого. Отдельные исключения только подтверждают правило. За всю мою средневековую эпопею таких исключений было несколько, но там почти во всех случаях причиной стойкости был религиозный фанатизм.

Так что надо исходить из того, что косоглазые уже в подробностях знают, кто им в тылу устраивает кузькину мать. Все наши планы им тоже досконально известны. И меры уже приняты.

Если гражданских они перехватить не смогут – те уже успели уйти далеко на север, да и зачем они самураям, то нам… нам теперь деваться некуда. Скорее всего, все пути уже перекрыты или вот-вот будут перекрыты. К примеру, перебросить морем пару батальонов с юга Сахалина на север, чтобы перерезать нам дорогу, – вопрос всего пары суток. Благо посудин у японцев хватает.

Вот только самураи даже не подозревают, что мы сейчас стоим прямо у них под боком. Я и сам еще пару дней назад не собирался идти на Александровск, решение возникло совершенно спонтанно. И это может дать нам неплохие шансы. Но дорога открывается только в Россию.

– Сергей Викторович, сколько людей влезет в эту «Какаку»?

– «Котака», миноносец называется «Котака», – машинально поправил мичман. – Сравнительно много, весь наш отряд в полном составе, если без лошадей. Но придется пихать в трюм, как селедку в бочку.

– А на пароход?

– На пароход – тысячи полторы без особых проблем. – Максаков еще раз посмотрел на причал и удивленно заметил: – Кстати, он не японский – принадлежность вообще непонятная. Но тогда зачем он здесь? Подрядили кого-то или что-то перевезти? Может, пленных собираются в Россию вернуть? А почему вы спрашиваете?

– Угонять будем.

– Угонять? – Мичман вытаращил на меня глаза. – Это, конечно, можно. Но команду где взять?

– Здесь в остроге сидят ваши моряки с «Новика», забыли? Около тридцати – сорока человек. А еще с вами трое. Хватит на миноносец?

– Этого даже много, на «Котаке» команда – всего человек тридцать… – Мичман задумался и, уже не обращая на меня внимания, забубнил себе под нос: – Машины – компаунд тройного расширения, со мной же Стерненок, а он как раз механик, должен справиться, десять человек на котлы… остальных на орудия, а я за штурвал… Так… максимальный ход у него – узлов семнадцать, а до нашего берега – миль пятьдесят, так что, если не спохватятся, успеем проскочить в бухту Де-Кастри или к Николаевску… Можно прямо во Владивосток рвануть… Да за такое мне Анну на шею повесят или даже Георгия! Эх, знала бы маменька, на что я иду ради России-матушки…

«А могут и погоны сорвать… – подумал я. – Ну да ладно, мичман, мечтай, мечтай, это не вредно, а даже полезно…»

Остаток дня прошел в наблюдениях – я зафиксировал все места базирования самураев с маршрутами патрулей. План операции тоже уже сложился, осталось только дождаться отрядов Собакина и Кошкина.

На стоянку вернулся, уже когда стало темнеть. Костры разводить запретил, так что ужинали всухомятку. Попутно поделился планами со Свиньиным, Петуховым и Серьгой.

– Сами понимаете, нас уже никуда не пропустят. Можно малыми отрядами прорываться, но этот вариант тоже сопряжен с большими сложностями. Так что дорога одна – в Россию. При правильном расчете и малой толике везения все должно получиться.

– Верить-то я верю, что получится… – Интендант озадаченно покрутил головой. – Верю во все, к чему вы прикладываете свою руку, Александр Христианович. Но могут возникнуть проблемы, и немалые. Ежели разобьем японцев да еще угоним у них военную посудину после заключения мирного договора, мы, собственно, отправим псу под хвост слово государя. А за сие по головке не погладят. Пока резвимся на Сахалине, с нас особого спросу нет, а как в Россию вернемся, там сразу и предъявят, ибо макаки жаловаться будут.

– Дык японы нас шли драконить уже после того, как бумажки подмахнуты были… – пробурчал Серьга. – Будем гонять обезьян, пока сил достанет.

– Вы как хотите, – влез Петухов, – а я за войну. А там хоть трава не расти. Думаю, начальство разберется и даже наградит! Тут весь флот ничего сделать не смог, а мы целый… как там его, миноноситель приведем!

– Миноносец, – поправил его мичман. – Но я тоже согласен. Доведу, можете не беспокоиться. Главное, чтобы исправен был.

– Им об одном, а они о другом, – с досадой бросил интендант. – Смотри, герои какие. Хотя… семь бед – один ответ. Я не против, Александр Христианович. Собственно, выбора у нас особого нет. Идти некуда, только домой.

Личный состав, как только услышал про Россию, ответил единодушным согласием.

– Куда угодно, тока подальше от косорылых, – ответил за всех Яков Зыбин, после смерти Наумова возглавивший казаков. – А домой – оно всегда сподручней. Опять же людей ослобоним, святое дело. Может, и моя Матрена с Ванюшкой здесь томится… – Он зло повел усом. – А так нам все одно, ты тока веди, Християныч.

– Так тому и быть…

Майя и Мадина на совете не присутствовали, им я все рассказал уже перед сном.

– Увы, Сахалин придется покинуть. Позже можно вернуться, если захотите, после того, как все уляжется. Думаю, где-то через пару месяцев, когда японцы окончательно отдадут России северную часть острова. Правда… сначала надо уйти…

– С тобой – куда угодно, – сонно пискнула Мадина из-под одеяла. – Но пообещай, что покажешь мне весь мир…

– В Россию так в Россию, – спокойно поддержала Майя сестру. – И я сразу отдам Мади в пансион благородных девиц. А там ее быстро научат дисциплине.

– Я тебя сама отдам, – пробурчала Мадина. – Замуж за дядю Сашу. Он тогда меня точно в обиду не даст. Отплачутся кошке мышкины слезки.

– А ну, замолчи! – вспылила Майя.

– Сама замолчи! Я уже взрослая!

– Тихо, тихо, хватит ругаться… – Я обнял и прижал к себе сестер. – Спите, завтра тяжелый день…

Майя удобно устроилась у меня на плече и, казалось, почти сразу заснула, но еще через несколько мгновений я почувствовал легкое прикосновение губ к щеке. И, сам того не желая, повернул голову и ответил.

В предыдущей жизни у меня было много женщин; многих я любил, многие любили меня, но, черт побери, этот невинный поцелуй показался мне слаще, чем с любой из них…

«Неужто наконец прошибло? – удивился я. – Или… просто бабы давно не было?»

Ответа, как всегда, не нашел, но решил никуда не спешить. В пятнадцатом веке долго держался, не давая себя окрутить, да и тут еще поглядим. Опять же, и здесь тоже всякие баронессы и графини присутствуют в ассортименте. В общем, посмотрим, время все расставит по своим местам.

Сам спал недолго, всего пару часов. Но этот сон очень неожиданно принес ответы на все те вопросы, что мучили меня уже очень долго. Хотя… скорее всего, это был обычный кошмар.

Только закрыл глаза, как куда-то стремительно полетел, полыхнула череда вспышек, очень похожих на рябь электронных помех, и неожиданно я обнаружил себя в мягком удобном кресле посреди небольшой комнаты, смахивающей на кабинет психотерапевта. Сам-то я в таком отродясь не был, но в фильмах нечто подобное видел. Из приоткрытого окна приятно пахло сиренью, рядом на небольшом столике мерно покачивался метроном, напротив стояло пустое кресло, а вот самого доктора почему-то не было.

– Что за… – Я по инерции попытался встать, но не смог и заорал, уже не сдерживаясь: – Что за шуточки?

– Смею уверить, никто с вами не шутит, но вы сами…

– Что – «я сам»? – Я повертел головой по сторонам и снова никого не обнаружил. Абсолютно лишенный эмоций голос звучал откуда-то сверху и одновременно ниоткуда.

– Вы и есть шутка… – мягко пояснил неизвестный собеседник. – Хотя более верным был бы другой термин.

– И чья же? – Я почему-то обиделся.

– Мы не знаем. Увы, природа явлений, подобных вашему, не поддается изучению. Даже нам это неподвластно. – В голосе промелькнуло едва заметное удивление. – Она априори неизучаема.

– Это кому – «нам»?

– Есть несколько привычных для людей терминов, которыми можно нас назвать, но ни один из них не будет уместен в данном случае.

– Хорошо, вы сказали, что предпочли бы другое название. – Я лихорадочно пытался понять, сплю я или банально свихнулся.

– Вирус, – коротко пояснил неизвестный. – Вы и вам подобные – вирусы. Вирусы в программе. А вот эти вирусы как раз и являются результатом какой-то злой шутки. Хотя более верное определение – результат неизвестного парадокса, очень похожего на злую шутку.

– То есть… – Мне сразу вспомнился фильм «Матрица». – Наша жизнь – это не более чем симуляция?

– Конечно нет, – возразил голос. – Вы живете в абсолютной реальности. Просто во Вселенной, используем такое определение, хотя и оно не совсем верно, существует строгая система множества временны́х потоков, очень похожая на компьютерную программу. Но вот вы и вам подобные почему-то напрочь отказываетесь существовать в одной реальности, и мало того, что скачете по другим, так еще и вносите хаос в логическое развитие событий. Сначала мы пробовали бороться, но очень скоро поняли, что это бесполезно, так как природа парадокса совершенно неизвестна и не поддается никакой регулировке. Взамен удаленного вируса приходят тысячи.

– То есть задавать вопрос «почему я?» бесполезно…

– Да, мы не сможем ответить на него. Вирусы… простите, парадоксы, имеют совершенно различные личностные характеристики.

– И как долго это будет происходить? Ну… как долго мне, гм, скакать по эпохам?

– Увы, тоже неизвестно. Система явления не классифицируется. Возможно – вечно, возможно – нет. Рано или поздно все заканчивается. Но… – в голосе проскользнула откровенная издевка, – тут же начинается заново.

– Спасибо, очень обнадеживает. – Я тоже не удержался от ерничества. – А с чего бы вы вдруг надумали со мной пообщаться? Снизошли, так сказать?

– Это тоже парадокс. Мы не снисходили. Смысла в нашей беседе никакого нет.

– Тогда почему она происходит?

– А вы уверены, что она вообще происходит?

– Какая-то абракадабра получается… – Я озадаченно хмыкнул.

– Абракада-а-абра… – По комнате неожиданно пронеслось гулкое эхо, и я мгновенно проснулся, но от резкой смены обстановки не сразу это понял.

– Что за…

Начинающее светлеть небо. Раскинули свои мохнатые лапы вековые ели, где-то хрипло каркает ворон, а кто-то из бойцов неподалеку громко бормочет во сне. Слева, крепко обнимая меня, лежит Майя, с другой стороны – Мадина. Никаких комнат с метрономами рядом и в помине не просматривается.

– Признак сумасшествия, просто дурной сон или я случайно прикоснулся к основам мироздания? – озадачился я, но делать свой выбор не стал, осторожно высвободился и побрел к ручейку умываться.

Там же через пару минут появилась Майя.

– Александр Христианович… – Она смущенно улыбнулась. – Ночью… простите меня, я не хотела…

– Ни слова больше… – Я прижал палец к губам. – Но обещаю, к этому вопросу мы обязательно вернемся. И очень скоро…

И, чтобы окончательно оформить момент, еще раз ее поцеловал.

Перекусив сухарем и полоской вяленого мяса, я опять отправился наблюдать за поселком. Японцев не прибавилось и не убавилось, по сравнению со вчерашним днем в Александровске не произошло никаких изменений. Миноносец и гражданская лоханка тоже никуда не делись. Но на пароход уже грузили людей, узников из острога, всех подряд: женщин, детей, солдат и матросов. К сожалению, барона д’Айю и капитана Стерлигова среди них не было. К полудню погрузка окончилась, после чего пароход отчалил.

– Теперь команду из наших матросов не наберешь. Черт… – Максаков разочарованно чертыхнулся.

– Справитесь без них?

– Справлюсь, – недовольно ответил мичман. – К счастью, при мне уже есть механик, кочегар и минер. Но вопрос снятия с якоря затянется. И лопатами в машинном придется поработать солдатам. Куда это их отправили?

– Увы, не знаю. Возможно даже, в Россию возвращают. Тащить женщин, стариков и детей в Японию никакого смысла нет.

– Хорошо бы так. Смотрите, еще один корабль. – Мичман указал рукой в сторону моря. – А это за кем? Или с кем?

Через час к причалу подошел еще один пароход, с которого на берег стали сходить солдаты. Я насчитал около батальона, правда, без тяжелого вооружения, и уже успел поставить крест на операции, но японцы сразу после выгрузки построились в походные колонны и убрались из Александровска по дороге в Дербинское.

– И куда они? – озадачился Свиньин. – Никак нас ловить?

– А кого еще… – Серьга по своему обыкновению ругнулся. – Таперича нам тока вперед, назад ходу нет.

К счастью, у японцев больше пополнений не случилось. Вдобавок к обеду нас нашел гонец от Собакина, отряд которого тоже благополучно добрался до Александровска. А вот Кошкин со своими бойцами еще не подошел.

– Этот дойдет и людей приведет, – уверенно пообещал подпоручик, когда мы с ним встретились. – Время еще есть…

Я ничего не ответил и потащил командиров на свой наблюдательный пост, чтобы наглядно проинструктировать каждого.

Сам же решил: если до завтрашнего вечера Кошкин не появится, начинать операцию без него. Не хочется, но придется: увы, шансы на то, что нас обнаружат, растут в геометрической прогрессии. Лозунги вроде «своих не бросаем», «сам погибай, а друга выручай», конечно, звучат пафосно и красиво, но на практике трудновыполнимы и даже глупы. Жизнь – штука очень суровая, а местами вообще мерзкая. Задачи, которые она постоянно подкидывает, частенько не имеют положительного решения. И тогда приходится выбирать по принципу наименьшего зла.

Весь день меня донимало пакостное чувство надвигающихся неизбежных неприятностей. А ближе к вечеру это чувство нашло свое воплощение.

С севера потянул сильный ветер, а вместе с ним донеслась едва слышная ружейная пальба.

– Версты три, кабы не больше. – Серьга приложил ладонь к уху и зачем-то шумно втянул в себя воздух, словно хотел учуять запах пороха. – И удаляется.

– Кошкин наткнулся? – Свиньин закаменел лицом. – Больше японцам здесь не с кем воевать.

– Так надо на помощь идти! – Собакин вскочил с бревна. – Пока не поздно! Хотя бы отвлечем на себя, дадим уйти. Выступаем?

– Сядьте на место, подпоручик.

– Но, Александр Христианович, там же наши! – Подпоручик набычился.

– Сядьте! – уже резче приказал я. – Вы ничем им не поможете. Просто не успеете, а пока доберетесь до места, трижды себя обнаружите. Медлить тоже нельзя, может вернуться в Александровск тот батальон, что прибыл вчера. У этой задачи нет положительных решений.

Собакин скрипнул зубами, но смолчал.

– Операцию начинаем сегодня в полночь, – продолжил я. – А за своих отомстим. С лихвой отомстим. Это самое большее, что мы можем сделать. Готовьте бойцов к бою…

К вечеру сильно потеплело, и я пошел к ручью, чтобы вымыться. Всякое может случиться, а на свидание с Господом, или кто там грешников принимает, вонючим, как черт, являться негоже.

Мылся долго, с удовольствием, а когда уже начал одеваться, почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд.

– Подглядываете, Майя Александровна?

– Я не подглядываю… – смутилась Майя. – Я на вас, простите, уже во всяких видах насмотрелась. Просто я тоже хотела вымыться.

– Не смею препятствовать.

– Но… – Она покраснела.

– Вас что-то смущает? Нагота – естественное состояние человека. Хорошо, не стоит краснеть. Я вас посторожу. И отвернусь, отвернусь…

Пришлось заняться караульной службой. Впрочем, я совместил приятное с полезным и вовсю подглядывал. Правда, скорее всего, Майя об этом прекрасно догадывалась, но визжать и ругаться не стала. А потом вышла на берег и вовсе позвала меня:

– Саша…

– Майя?

– Чего вы ждете? – недовольно бросила она. – Поцелуйте же меня.

Тут все и случилось.

Уже потом мы лежали на траве, а Майя всем телом прижималась ко мне и горячо шептала:

– Не надо ничего мне обещать, не надо. Я сама так захотела. И ни о чем не жалею. Потому что… это было прекрасно… И если нам суждено умереть…

– Нам суждено жить. – Я поцеловал ее. – Долго и счастливо.

– И ты будешь рядом?

– Буду. Но не всегда.

– Мог бы и соврать… – Майя фыркнула. – Но лучше будь всегда честным.

– Буду. Но не всегда.

– Ты просто несносен!

Перед тем как возвращаться на стоянку, она сняла с себя тоненькую цепочку с небольшим медальоном и повесила мне на шею. Маленький кругляш из потемневшего серебра с вычеканенным на нем, уже почти стершимся изображением креста и еще какими-то непонятными знаками.

– Осетины – христиане, но одновременно остались немножко язычниками, – объяснила Майя. – Этот амулет очень старый и приносит счастье. Пусть он всегда будет с тобой…

Я лишь молча ее поцеловал. Немножко счастья мне точно не помешает.

Глава 24

– Черт… – Я глянул на светящийся циферблат трофейных часов. – Сколько можно возиться?..

Полтора часа назад отправил две группы перерезать телеграфные и телефонные провода, раньше было нельзя – японцы могли всполошиться. Первая уже вернулась, а вторая по неизвестной причине задерживается. Атака назначена ровно на полночь, с разных направлений, несколькими отрядами, работаем строго по часам, никаких согласований в случае непредвиденных обстоятельств не предусмотрено. Увы, портативных раций пока и в помине нет и еще долго не будет, так что любая несогласованность грозит нешуточными неприятностями.

Раздался шорох, и из кустов, словно чертик из коробочки, выскочил Назарка, мальчишка, прибившийся к нам вместе с людьми Петухова.

– Готово… – гордо объявил он, но, увидев мое лицо, торопливо зачастил: – Дык отходили подальше, чтобы японы не заметили.

– Молодец, – коротко бросил я, шагнул к Майе, взял за руки, подержал их в своих ладонях несколько секунд, а потом тихо скомандовал: – Выступаем.

Сестры пока оставались на стоянке; не скажу, чтобы они это восприняли с удовольствием, но хотя бы перечить не стали. Увы, от шальной пули никто не застрахован. Опять же, черт его знает, как дело обернется. Японцев больше в полтора раза, да и удача – персона капризная.

С сопки спустились без неожиданностей. За несколько десятков метров до окраин Александровска я притормозил отряд, а дальше пошел только с айном и Лукой. Тайто, как лесной житель, от рождения отличный лазутчик и диверсант, к тому же я очень рассчитываю на его лук, а великан, несмотря на свои грандиозные габариты, умеет двигаться быстро и бесшумно.

Японцы беззастенчиво использовали прежде русский сторожевой пост. В мерцающем свете керосинового фонаря, висевшего на полосатой караульной будке, угадывалась низенькая плюгавая фигурка в неопрятно топорщащейся шинели. Еще двое, как оловянные солдатики, торчали у шлагбаума. Смена караула только произошла, и солдатики все еще образцово-показательно демонстрировали служебное рвение на тот случай, если разводящий вдруг вернется для проверки.

Впрочем, долго усердствовать они не стали: один остался, а остальные распалили небольшой костерок в сторонке, уселись возле него и принялись жарить курицу, насаженную на палку как на вертел.

Я вытащил из колчана длинную стрелу с плоским широким наконечником, наложил ее на тетиву и плавно поднял прихватизированный у айнов лук. За время своих средневековых похождений я стал неплохим арбалетчиком, из лука стрелять тоже научился, правда, гораздо хуже, но на расстоянии в двадцать метров все равно уверенно попадал в небольшую тыкву. Размером примерно с башку среднестатистического японца.

Коротко тренькнула тетива – стрела с легким свистом распорола воздух и с глухим стуком впилась в затылок одного из солдат у костра. Почти стразу же завалился прямо в огонь второй – айн, как всегда, сработал на отлично.

Мерзко запахло паленой шерстью, японец в будке встревоженно обернулся и тут же рухнул на колени, тоненько вереща и судорожно пытаясь дотянуться правой рукой до засевшего под лопаткой древка.

Я быстро добежал до него, пинком опрокинул и коротко рубанул по затылку томагавком. А потом ухватил за воротник шинели и поволок в кусты на обочине дороги. Лука туда же разом оттащил остальные трупы.

Я глянул на часы и удовлетворенно хмыкнул:

– Лиха беда начало…

И дал отмашку айну.

В воздухе тут же раздалось громкое уханье, а еще через несколько минут из зарослей начали выскакивать едва заметные в темноте фигуры.

Окраины проскочили быстро, огородами, затем отряд разделился. Максаков с двумя десятками бойцов помчался сразу к пристани, а я со своими направился к резиденции генерал-губернатора. Северней работал отряд Собакина, держа направление на тюрьму: выстрелов слышно не было, значит, им тоже удалось войти в Александровск без шума.

Задумка простая: скрытно проникнуть в поселок, ударить по ключевым точкам, а дальше сразу отступить к причалам и уйти в глухую оборону до тех пор, пока Максаков раскочегарит японскую лоханку.

– Так… – Я притормозил, сориентировался по угадывающемуся в темноте куполу церкви и рысью припустил по улице.

Рядом бежал интендант, чуть поодаль – Лука с Тайто, а основная группа – позади всех.

Но только выскочил из переулка, как нос к носу столкнулся с японским патрулем из пяти солдат. Ругнувшись от неожиданности, я снес первого прямо на ходу, с налета рубанув томагавком по черепу, в развороте секанул второго, отпрянул в сторону, чтобы выбрать следующую цель, но Свиньин уже закрутился в серии размашистых ударов и в буквальном смысле покромсал остальных. После чего виновато пожал плечами: мол, извините, сам от себя не ожидал.

Я одобрительно кивнул ему, показал топором направление отряду и зашипел:

– Живее, живее…

Когда до резиденции оставались считаные метры, от тюрьмы рванул треск заполошной стрельбы. И почти сразу же застучали выстрелы со стороны причалов.

– Давай сюда! – Я резко затормозил и махнул топором по сторонам, разгоняя бойцов по укрытиям, после чего сам сиганул за каменный заборчик и залег.

Ждать долго не пришлось, уже через пару минут от бывшей резиденции генерал-губернатора нам навстречу понеслась большая группа японцев во главе с несколькими офицерами в немалых чинах. К счастью, или к несчастью, тучи разошлись, луна светила в полную силу, и я прекрасно рассмотрел самураев.

Дождавшись, пока они приблизятся, проорал команду. Треснул нестройный залп – первые ряды японцев словно корова языком слизнула, хотя они все еще по инерции продолжали бежать к нам. Но когда гулко забухал французский пулемет Луки, солдатики рванули врассыпную по сторонам, залегли и принялись отстреливаться.

– Держи их здесь ровно полчаса… – приказал я поручику Петухову. – Затем уходишь к причалам.

А сам со Свиньиным, айном и отделением бойцов нырнул в переулок и по соседней улочке понесся к резиденции. Харагучи! Мне нужен генерал Харагучи! Живым, мертвым, все равно, но пока я не достану этого ублюдка – не успокоюсь. По показаниям пленных, именно командующий японской группировкой отдавал команду уничтожать мирных жителей.

По пути наткнулись на нескольких японцев, удумавших обойти наших, и в короткой схватке положили их всех до единого. Свиньин вошел во вкус и сам срубил двоих, остальных просто перестреляли.

Еще несколько минут сумасшедшего бега – и мы выскочили к торцу здания резиденции.

– На месте! – Я поднял руку и прислушался.

Над Александровском стоял сплошной треск винтовочной пальбы, сквозь который прорывались короткие гулкие очереди «Гочкиса» Луки. Взрывов слышно не было, значит, японцы не успели пустить в ход орудия.

На втором этаже резиденции, в личных покоях бывшего губернатора Ляпунова, светились все окна, а через открытые форточки слышался японский говор. У парадного, за каменными клумбами, залегли десять солдат, в проемах окон первого этажа тоже угадывались силуэты японцев.

– Здесь, родной… – радостно ощерился я и жестом подозвал к себе бойцов. – Так, парни, чуть ниже перебегите улицу и обстреляйте косоглазых, но вперед не лезьте, только обозначайте активность – надо просто отвлечь внимание. Работаете минут сорок, дальше уходите в порт. Поляков – за старшего. Алексей Федотович, Тайто, вы за мной…

Я выждал немного, проскочил по улочке вдоль каменного забора резиденции, а потом подпрыгнул, потянулся и перескочил на задний двор. Следом перелезли Свиньин и айн. К счастью, обороне тыла японцы не уделили ровно никакого внимания, и мы остались незамеченными.

Я пробежался по мощенной булыжниками дорожке мимо беседки и клумб и прильнул спиной к стене здания возле заднего входа. Осторожно провернул ручку, но дверь оказалась закрыта.

– Черт…

Пошарил по стене здания взглядом и едва не выругался от радости – окно в кухню оказалось открытым. Решетки на нем не было, как и на остальных окнах.

Со стороны улицы полыхнула ожесточенная пальба: бойцы начали обстрел резиденции, а японцы принялись остервенело отвечать.

– Я первый! – перекрикивая выстрелы, скомандовал я и для верности ткнул себя пальцем в грудь. – Алексей Федотович, вы за мной. Тайто – последний. Но только по команде. Постарайтесь по возможности не стрелять. Пока не доберемся до второго этажа, работайте холодным оружием.

Интендант хищно ощерился и нежно провел ладонью по клинку сабли, а айн вытащил из-за пояса свой страхолюдный меч-нож.

– Я ведущий, вы только прикрываете. Вперед…

Отодвинул рукой занавеску, глянул внутрь, после чего рывком перемахнул в кухню и тут же, на чем-то поскользнувшись, с размаху грохнулся на пол.

С диким звоном посыпалась посуда, а поясницу пронзила острая боль. Я свирепо выругался, перекатился, на корточках рванул за облицованный кафелем разделочный стол и замер, держа обеими руками у груди маузер. Ожидал, что на кухню сразу ломанутся косоглазые, но так и не дождался. Из коридора доносилась ожесточенная пальба, видимо, за грохотом своих «Арисак» солдаты так ничего и не услышали.

Коротко мигнул трофейным фонариком и осмотрелся, чтобы опять не грохнуться. В кухне царил жуткий бардак, весь пол покрывал сплошной ковер из объедков, битой посуды и пустых бутылок. Жутко воняло сырой рыбой и еще какой-то гадостью.

– Вот же свиньи… – Я сплюнул, переложил пистолет в правую руку, левой вытащил томагавк и коротко свистнул, давая команду интенданту с айном лезть в окно.

Но команда из-за грохота не прошла, пришлось подходить к окну и махать рукой. Дождался, пока они перелезут, и шагнул к выходу в коридор.

В этом здании я был всего раз, когда Ляпунов, по сути, неплохой человек, из-за личного сочувствия к моей истории предлагал мне должность дворника при резиденции, по каторжным меркам – настоящую синекуру. Визит был очень коротким, от должности я категорически отказался, но внутреннюю планировку более-менее рассмотрел. Во всяком случае, путь в кабинет губернатора запомнил.

Так, работаем…

Выскользнул в коридор и осторожно заглянул в ближайшую комнату, где четверо японских солдат, быстро работая затворами винтовок, азартно палили через окна. Под потолком витали клубы сизой пороховой гари, полностью поглощенные стрельбой, солдаты ничего вокруг себя не замечали.

Я прикинул порядок действий, шагнул в комнату и тут же едва не шарахнулся обратно в коридор, потому что в косяк двери прямо над моей головой с треском влепилась пуля кого-то из наших стрелков. Один из солдат интуитивно обернулся, но тут же рухнул на засыпанный гильзами пол с разваленной головой.

Томагавк вспорол воздух в обратном махе и с треском проломил череп второму, а потом я с разворота, коротко выдохнув, сверху вниз косым резким ударом через лоб, нос и челюсть развалил плоскую морду третьему. Через чад сразу пробился сладковатый приторный запах свежей крови.

В комнату заглянули Свиньин и айн. Я кивнул им и выскочил в коридор. Больше на солдат не отвлекались, прокрались до самой лестницы и поднялись на второй этаж.

Возле кабинета торчали два солдата. Их я снес одним размашистым ударом, а потом, рывком преодолев расстояние до двери, ударом всего тела выбил ее с петель. В сумраке полыхнуло несколько вспышек: спасло только то, что я сразу упал и въехал в кабинет на спине.

Но дальше стрелять я уже никому не дал. Крутнувшись, подбил ногами какого-то офицера, рубанул его томагавком и сразу ударил под колено второго. Третьего снес Тайто, ввалившийся в кабинет следом за мной. Айн сбил его плечом на пол и принялся тыкать своим тесаком.

Сухощавый генерал отпрянул назад и прижался спиной к стене, лихорадочно пытаясь открыть клапан кобуры. Свиньин взял его на прицел своего револьвера.

Я жестом отправил его держать коридор и шагнул к генералу.

– Ты, что ли, Харагучи?..

Что он ответил, я не понял, да особо и не старался понять. Все мысли о том, чтобы взять командующего в плен, разом улетучились.

– Иди сюда…

Коротко двинул под дых, затем всадил топор в спину, перерубая позвоночник, ухватил за воротник и поволок к роскошному столу из мореного дуба. Бросил на столешницу, после чего, прижимая ладонью его башку к столешнице, двумя ударами топора перерубил шею. Голову аккуратно пристроил под портретом какого-то азиата в роскошном, шитом золотом мундире – наверное, того самого императора Муцухито, чтоб ему пусто стало.

Сам не знаю, зачем поставил. Для красоты, наверное. Или потому, что в этот момент с меня мигом слетела вся псевдоцивилизованность и осталась только дикая жажда мести.

А вот с отходом сложилось не так благополучно. Мои бойцы отступили, а японцы вместо того, чтобы заняться преследованием, сунулись глянуть, что с начальством.

В кабинет заскочил Свиньин, прижался к стене и несколько раз пальнул в коридор.

– Японцы…

– Черт… – Я кинулся к окнам, но они, в отличие от других окон в здании, оказались закрыты мощными коваными решетками.

Сложилась патовая ситуация. Самураи толклись на лестнице, ближе мы их не подпускали, но и сами оказались заперты в кабинете.

– Что дальше? – Интендант сбросил стреляные гильзы из барабана револьвера и принялся быстро засовывать патроны в каморы.

Я еще раз чертыхнулся. Бежать прямо на пули по узкому, длинному и прямому коридору – занятие для клинических оптимистов, читай – идиотов. Но ничего более толкового в голову не приходило. Ну что же, сам завел людей в ловушку, сам их и вытаскивай.

Я вбил очередную обойму в магазин маузера, загнал патрон в патронник и перебежал к двери. Сколько получится – ползком, дальше на рывок, а там уже по ситуации.

– Прикроете меня…

– Сделаем… – Свиньин встал на колено возле дверного проема и прицелился.

Айн молча кивнул, методично посылая пулю за пулей в коридор.

Я выдохнул, быстро пробормотал молитву, но выскочить не успел. Внизу загрохотал пулемет Луки. А еще через пару минут со стороны лестницы в коридор вылетел японец, влепился в стену, сполз по ней и застыл, неловко разбросав руки и ноги, словно сломанная кукла. Еще один рванул в нашу сторону, но бабахнула короткая очередь, из спины солдата выплеснулись кровавые ошметки, а сам он кубарем покатился по полу.

Следом появился Лука, удивительно похожий на вставшего на ноги медведя, с дымящимся пулеметом в руках.

Но тут же спрятался за угол и настороженно проревел:

– Ты как там, Християныч?

– Большая пришла!!! – Айн припустил к своему дружку, на ходу радостно причитая: – Где так долго ходила? Моя мала-мала помирать собралась…

Мы тоже не заставили себя ждать.

– Ты как здесь оказался?

– Дык, думаю, мало ли что… – Мудищев пожал плечищами и скорчил виноватую рожу. – Ты уж извини, Християныч, что порушил приказ. А наши, того, к причалам пошли…

– Цел?

– А что со мной сдеется?

– Не забуду… – Я попытался обнять его одной рукой, но из-за габаритов великана получилось не очень. – А теперь ходу, парни, там наш мореман уже должен был японское корыто на копье… тьфу ты, на штык взять…

Стрельба в поселке затихала, выстрелы слышались только в районе тюрьмы. Правда, со стороны порта начали часто бахать пушки не самого крупного калибра.

«Из револьверных «Гочкисов» палят, что на миноносце стоят, других таких мелкашек здесь просто нет, – определил я. – Ну, мичманюга, если не взял посудину, лучше сразу сам утопись…»

Но когда я увидел стоящий у причала миноносец и матросика в нашей, родной матросской форменке на корме у четырехствольной пушки, а еще – ополченца рядом с ним, радостно заорал:

– Быть тебе адмиралом, мичманок! Если не государь-батюшка, сам представлю!!! Ходу, парни, ходу…

Правда, пока бежали к причалу, нас успели обстрелять со стороны складов и пакгаузов. Но после того, как туда саданули из пушки, обстрел быстро прекратился.

Взбежав по сходням, я едва не споткнулся о труп японского матроса на палубе, выхватил из сумки ракетницу и выпустил в черное небо желтую ракету – сигнал общего сбора.

– Где Максаков?

Матрос у пушки, не оборачиваясь, показал куда-то себе за спину.

Я пробежался по палубе к рубке.

– Сергей Викторович…

– Я занят… – сурово бросил мичман и грозно заорал в одну из множества переговорных труб: – Стерненок, копаешься, якорь тебе в клюз! Под линьки захотел? Давление какое? Что-о-о? Запорю стервеца… – и только потом снизошел до меня. – Взяли почти чисто, потери – всего четыре человека. Несколько японцев заперлись в матросском кубрике и офицерской каюте. Машинное свободно, угольные ямы и крюйт-камера – тоже. Расчетное время отплытия – час, так как маршевые котлы были заглушены. Все мои в котельной. Если с вами есть люди, пусть займут оборону на палубе и причале, а Зеновича с пушки снимите и направьте ко мне, ему еще торпеды воздухом заряжать…

После чего опять утратил ко мне всякий интерес.

«Вот же паразит!» – восхищенно подумал я, но мешать мичману не стал, убрался опять на корму и окликнул матроса:

– Голубчик, там тебя ваш адмирал кличет. Но прежде покажи, как на этой шарманке играть.

– Сюда кассету со снарядами вставлять… – Солидный усатый матрос ткнул пальцем в раструб на казеннике. – Целиться через прицел, эту загогулину крутить… – Он показал на массивный рычаг, очень похожий на ручку мясорубки. – Только самому несподручно, вторым номером озаботьтесь. И прижимайтесь плечом сюда. Все!

И убежал, громко топая башмаками по палубе.

Я повел стволами и весело бросил интенданту:

– Ну что, Алексей Федотович, освоим адскую машинерию?

Ко второй пушке встали Лука с Тайто.

Между складами вдруг показались силуэты, я крутнулся стволами туда, но сразу облегченно вздохнул: это уже начали собираться наши – люди из отряда Собакина, – но их оказалось до обидного мало, к тому же около десятка раненых бойцы тащили на себе.

– Почти половина в потерях… – зло сплюнул подпоручик. – Раненых много, позже точно доложу…

– Что с капитаном?.. – Я не закончил фразу, увидев, как барон д’Айю помогает подняться на корабль капитану Стерлигову.

Француз выглядел почти невредимым, если не считать расквашенного, опухшего носа и разбитых губ, а вот Стерлигов… На капитана было страшно смотреть – лицо юриста превратилось в сплошной кровоподтек и было похоже на ужасную маску.

– Вы как, Борис Львович?

– Пока живой… – Юрист махнул рукой, со стоном приваливаясь к барбету орудия. – Уж извините, Александр Христианович, так получилось. Фото и документы у японцев… но я постарался направить их по ложному пути. Даже не знаю, как вас благодарить, я уже думал – все…

– Твари, твари!!! – злобно шипел Шарль, оскалившись в злобной гримасе. – Недолюди, варвары! Они били меня по щекам, как какую-то проститутку! Меня, Шарля д’Айю!!! Но я им ничего не сказал!!! Александр, клянусь, теперь это и моя война!

Но разговор пришлось прекратить, из рубки выскочил Максаков и властно заорал:

– Все в трюм! Марш с палубы! Те, кто останется у орудий, переоденьтесь в японскую матросскую форму – черт его знает, на кого по пути наткнемся. Через полчаса отчаливаем. Зенович, гони их…

Я обеспокоенно повел взглядом по причалу. Все, кто выжил, уже были на миноносце, но Майя с Мадиной все еще не появились…

Глава 25

– Где их носит, черт побери… – Я глянул на часы и еще раз остервенело выругался.

По всем расчетам, сестры уже должны быть на корабле – от стоянки до причалов всего метров семьсот – восемьсот.

Прохлопали ракету? Вряд ли, для этого надо быть совсем пустоголовыми. Наткнулись на японцев? А вот это может быть. В Александровске их еще полным-полно, потому что я не ставил перед собой задачу полностью очистить поселок. Но с Майей и Мадиной охрана – двое казаков, да и маршрут выдвижения я им выбрал самый безопасный. Правда, с ними еще переводчик. Гаденыш может какую-нибудь пакость учудить, чтобы реабилитироваться перед своими. Предателям доверия нет…

В станину орудия вдруг с лязгом влепилась пуля, вторая свистнула прямо рядом с ухом.

Лука крутнул орудие на тумбе, и сразу же с резким грохотом в сторону пакгаузов полетели ярко-зеленые трассеры, заканчивающиеся дымными вспышками.

Стрельба с берега немедленно прекратилась.

– Можем отчаливать! – заорал из рубки Максаков.

Я зло стиснул зубы. Святые угодники! До рассвета – всего полтора часа, а мы возимся, как вошки на гребешке. Того и гляди подкрепление из Арково или Михайловки подойдет. Да и местные могут прийти в себя и организовать контратаку. Опять же на перехват могут кого-нибудь морем послать. Счет на минуты идет.

Я быстро пробежался по палубе к Максакову.

– Еще нет Майи Александровны и ее сестры. Я за ними. Не вернусь через час – отчаливайте.

– Но как…

– Выполнять, мичман! – зло рявкнул я. – Повторите приказ!

– Есть выполнять… Если не вернетесь через час – отчаливать, – угрюмо пробормотал Максаков.

– Надеюсь на вас, Сергей Викторович, – уже спокойней сказал я и приобнял мичмана. – Не переживайте, я не пропаду.

После чего побежал к сходням. И уже на берегу понял, что со мной увязались не только Лука и Тайто, но еще и Свиньин с бароном д’Айю.

– Какого черта?

– Уж извините, Александр Христианович… – на бегу пояснил интендант, – но даже при всей своей нудной и прагматичной натуре честь и верность для меня не пустые слова. Тьфу ты, как пафосно… Короче, идите вы со своими вопросами куда подальше.

– Ненавижу азиатов! – угрюмо заявил француз. – Не отказывайте мне в желании угробить парочку косоглазых макак!

– Вы понимаете, что мы можем остаться на Сахалине?

– Да плевать! – дружно ответили интендант и барон.

А француз еще добавил:

– Почему бы и нет? Мне здесь нравится.

Я ругнулся по своей привычке, но гнать их не стал. Каждый сам выбирает свой путь.

С миноносца, чтобы отвлечь японцев, открыли ураганный огонь по берегу, и нам удалось проскочить до самой рыночной площади без происшествий.

– Ну и куда дальше?.. – Я покрутил головой по сторонам, заметил небольшую группу японских солдат и спрятался за углом дома.

– Чуешь, Християныч? – Лука вдруг ткнул лапищей в сторону церкви. – Вроде палят…

– Тама! – поддержал его айн. – Мама стрелять, ее ружье слышать…

Я уже и сам услышал, как сквозь трескотню «Арисак» пробиваются хлесткие выстрелы из рычажного карабина Майи и едва слышные хлопки револьвера.

– За мной… – Я секунду помедлил, выбирая маршрут, и понесся по улице.

Через десять минут мы выскочили к зданию магазинчика колониальных товаров, рядом с которым лежала пара убитых лошадей. Чуть дальше валялось несколько трупов японских солдат. А один из казаков, остававшихся с Майей и Мадиной, распростерся прямо на ступеньках магазина, в разбитой витрине которого то и дело вспыхивали огоньки выстрелов. Японцы вели ответный огонь, мелькая между домами через улицу.

Я ненадолго задумался и хлопнул великана по плечу.

– Отвлеките на себя косоглазых, а я проскочу в магазин.

– Ну пошло дело… – радостно ощерился Лука, вскидывая «Гочкис».

Свиньин, барон и Тайто обошлись без слов и молча кивнули.

Я отдал французу свою винтовку, подхватил висевший на ремне маузер с присоединенным прикладом и побежал по улочке, чтобы зайти к магазину с торца здания. Но уже через пару десятков метров наткнулся на маленькую группу японцев, которые, судя по всему, собирались нанести визит в лавку с той же стороны. Солдатики, пригибаясь, быстро бежали вдоль забора, но, когда забахал пулемет, дружно остановились и растерянно принялись оглядываться.

– Это вам не за бананами на пальмы лазить… – злорадно процедил я, вскидывая пистолет.

Застучали хлесткие выстрелы. Двое солдат сразу же рухнули в грязь, остальные заметались, но укрыться или сбежать не успели – я стрелял на ходу, но каждая пуля нашла свою цель – как я уже говорил, штабс-ротмистр Любич по-настоящему любил и умел только стрелять.

Наконец, бабахнув в последний раз, маузер встал на затворную задержку, но к этому времени я успел добежать к оставшимся в живых практически вплотную.

Истошно взвыл предпоследний, зажимая хлещущий из разрубленной шеи фонтан крови. Последний пальнул в меня практически в упор, даже не успев приложиться к плечу, а когда понял, что промазал, с воинственным воплем энергично отмахнулся винтовкой.

Но опять только сотряс воздух – я уже закрутился в вольте и, усиливая удар движением бедер, всадил томагавк ему между лопаток, с хрустом перерубая позвоночник.

Честно говоря, сразу после попадания в тело штабс-ротмистра я побаивался, что мое умение владеть холодным оружием окажется ни к чему. В самом деле, начало двадцатого века, рулит огнестрельное оружие, а не разные там острые железяки. Но, как очень скоро выяснилось, сильно ошибался – томагавком и шашкой я уже отправил в ад едва ли не больше косоглазых, чем из винтовки и пистолета. Думаю, клинок будет властвовать всегда, главное – применять его ко времени и к месту.

Расправившись с солдатами, я перемахнул через забор фактории, быстро вбил обойму в магазин маузера, спустил затвор с задержки и шмыгнул в магазин сквозь пустой дверной проем заднего выхода.

Майя и Мадина сидели за перевернутым шкафом и отстреливались. К моему дикому удивлению, рядом с ними палил из винтовки переводчик-японец. Ничтоже сумняшеся палил по своим, тщательно прицеливаясь, спокойно и методично.

Но до конца все рассмотреть я так и не успел. Видимо, почувствовав взгляд, Мадина резко обернулась и выстрелила в меня из револьвера.

Каким-то чудом шарахнувшись в сторону, я заорал:

– Куда палишь, отставить!

Но девочка все равно успела еще раз пальнуть и только потом одновременно обрадованно и перепуганно запищала:

– Я знала, знала, что ты за нами придешь!

– Саша!.. – всхлипнула Майя, не отрываясь от своего карабина. – Ты…

– А кого ты еще ждала? – проворчал я, потирая ушибленное плечо. – Так, дамы и господа, прошу на выход. Уходим, пока японцы отвлеклись.

– С нами раненый, – предупредила Майя.

Я повел взглядом и только сейчас заметил в глубине торгового зала казака из сопровождения. Он хрипло стонал, привалившись спиной к стене, а на бинтах, которыми была перемотана его грудь, расплывалось большое красное пятно.

– Я его понесу! – Переводчик метнулся к раненому. – Не переживайте, я смогу…

Но только закинул его на спину, как на улице треснуло несколько выстрелов, и переводчик со стоном рухнул на пол. Я стянул с него казака и сразу понял, что тот уже мертв: в затылке пузырилась кровью маленькая дырочка.

Японцу пуля попала в поясницу.

– Я заслужил… – растягивая губы в улыбке, прошептал он. – Заслужил…

– Хватит ныть. Идти сможешь? Ничего страшного, донесем как-нибудь…

– Нет! – Прапорщик оттолкнул мою руку. – Я еще могу стрелять. Идите, дайте мне оправдаться перед собой…

И подтянул к себе за ремень винтовку.

Первым желанием было удержать. Я помедлил мгновение и подтолкнул сестер к выходу.

– Уходим…

Ушли не без проблем, на стрельбу стянулись едва ли не все уцелевшие в Александровске японцы. Пришлось на ходу отстреливаться и долго петлять улочками. Без ранений не обошлось, барон схлопотал в бедро, к счастью, по касательной, а айну пуля снесла мочку уха.

Расчетное время мы просрочили, я побаивался, что миноносец уже отчалил, но посудина все так же стояла на месте. Четырехстволки на корме открыли бешеный огонь, мы рванули к причалу, но только ступили на сходни, как с жалобным ойканьем споткнулась Мадина.

Лука зарычал, подхватил ее на руки и, прикрывая собой, утащил на корабль.

Я дождался, пока на миноносец взойдут остальные, и только тогда взбежал на палубу.

– Давай, давай, заводись!!! – заорал интендант, зачем-то размахивая руками, словно ветряная мельница.

Миноносец дрогнул всем корпусом, из трубы повалил черный дым, за кормой вспенились буруны, и мы наконец отошли от причала.

– Господи… – Ноги разом перестали держать, и я с размаху сел на палубу.

Но тут же вспомнил о ранении Мадины, вскочил и понесся в корабельный лазарет, куда сразу унесли девочку. И наткнулся на Луку.

– Не ходи туда, Християныч. – Великан загородил собой дверцу. – Тама твоя милая девицу осматривает.

– Сильно ее?

– Да не-э-эт, – смущенно промямлил Лука. – Чутка филей… ну царапнуло. Так что сам понимаешь, не годится глазеть…

– Попу попортило, что ли? Переживет как-нибудь!

– Э-э-э, не скажи! – Лука умудренно погрозил мне пальцем. – Попа для девиц – первостатейное дело!

– Да-да, большая дело говорит! – авторитетно заявил Тайто, крутившийся рядом с великаном.

Он намотал на раненое ухо простыню и теперь очень смахивал на какого-нибудь дикого аравийского бербера.

– Попки – это да… – Интендант подкрутил ус. – Эх, если попадем во Владивосток, завалюсь-ка я в заведение мадам Жужу. Дамы-с у нее прям на загляденье…

– Дамы? – насторожился барон. – Бордель? И я с вами!

И мы все счастливо расхохотались.

Проблем с размещением на миноносце не возникло – в трюме уместились все, тем более от первоначального состава отряда осталось лишь две трети – потери оказались больше чем средние. Убедившись, что ранеными уже начали заниматься, я наведался в рубку к новоиспеченному капитану.

– Куда пойдем, Сергей Викторович?

– Думаю… – Мичман солидно кашлянул в кулак. – Думаю, сразу во Владивосток. Угля хватит с головой, бункеры полные.

– Расчетное время прибытия?

– Даем не более шестнадцати узлов… – Максаков поморщился. – Котлы ни к черту, не зря они на ремонт вставали. Так что четверо суток, не меньше, а то и больше. Это если не нарвемся на японские крейсера – они в проливе шныряют, как у себя дома.

– Прикажите поднять японский флаг.

– Что вы такое говорите, Александр Христианович? – бурно возмутился мичман. – Корабль взят на приз, следовательно, должен идти под Андреевским флагом. Правда, у нас его нет, но я распоряжусь соорудить из подручных материалов.

– А зачем тогда вы приказывали переодеться в японскую форму людям на палубе? – возразил я.

– Ну… – Максаков смутился. – В горячке. Есть правила, которые нарушать нельзя, на этом флот и стоит.

– И пусть стоит. Ваша же задача… – резко оборвал я его, – ваша задача – дойти до Владивостока и сохранить корабль с личным составом. А нарушение правил считайте военной хитростью, за которую отвечать буду я, а не вы. Стоило огород городить, чтобы геройски потопнуть в бою с какой-нибудь японской бронированной лоханкой?

– Но…

– Никаких «но».

Вправив мичману мозги, я прямым ходом направился разбираться с засевшими в кубриках японцами. С матросами рассчитались быстро, хватило нескольких ударов кувалды по переборке и очереди из «Гочкиса» в образовавшуюся щель. А вот с офицерами получилось сложнее и проще одновременно. Самураи благополучно угробили сами себя. Когда взломали дверь, выяснилось, что все трое выпустили себе кишки.

– Вот же народец, – с досадой ругнулся Лука. – Ни себе ни людям, уделали весь кубрик своим дерьмом.

С пленными поступили незатейливо – попросту столкнули за борт, а следом скинули спасательный плотик. Пусть косоглазых их самурайский боженька выручает, а я умываю руки.

Попробовал наведаться к Майе, но она меня отправила восвояси, потому что полным ходом оперировала раненых. Зато Мадина, страдальчески охая и хлюпая носом, по страшному секрету поведала, что ей царапнуло левое полупопие. И что ей совершенно не больно, но очень и очень обидно.

Посочувствовав девочке, я пошлялся по посудине, тяпнул арманьяка и направился к Максакову учиться править миноносцем. Но чувствовал себя совершенно изнеможенным, засыпал на ходу, поэтому быстро свалил из рубки, чтобы хоть часок отдохнуть. Но заснуть не смог и отправился мыться в корабельный душ – за ночь так в кровище изгваздался, что на себя было страшно смотреть – упырь упырем. Свиньин к этому времени наведался в местную баталерку и снабдил меня чистым бельем с матросской японской форменкой, на удивление, прямо по размеру – видать, у японцев не только карлы водятся.

Ступил под огненно-горячие тугие струи воды и даже замычал от наслаждения. Мылся долго и с удовольствием, выдраил себя до скрипа, а только начал обтираться полотенцем, как в душевую ворвался айн.

Выпучив от усердия глаза, Тайто зачастил:

– Отец, тот, что лодка наш ведет, говорит, что япона навстречу идет, тебя шибко-шибко звать!

– Этого еще не хватало… – наспех натянув на мокрое тело одежду, я помчался на капитанский мостик.

– Дымы! – Мичман ткнул рукой по носу миноносца. – Идут встречным курсом. Расстояние – около четырех миль. Наших здесь нет, значит, японцы. Как минимум – бронепалубный крейсер, а может, и не один. Скорее всего, нас тоже уже заметили.

– Сбежать сможем?

Максаков покачал головой.

– Если решат догнать – догонят. Сейчас мы тащимся на четырнадцати узлах, а их бронепалубники дают двадцать пять. Догонят и потопят даже в наших территориальных водах. Но это если они уже знают, что мы угнали «Котаку». Могут следовать просто по своим делам и на нас не обратят внимания.

– Идем прежним курсом… – после короткого раздумья приказал я. – Вряд ли они знают, что миноносец угнан. Радиосвязи на Сахалине у них нет. На кораблях тоже почти нет. А телеграф мы качественно вывели из строя. К тому же слишком мало времени прошло. Но если…

– Будем сражаться, – закончил за меня фразу мичман. – Прикажите зевак с палубы убрать. Пусть останутся только бритые и в японской форме.

Потянулось томительное ожидание. Я вылетел из душа в горячке босиком, но даже не замечал этого.

Наконец дымы оформились в длинный хищный силуэт.

– Это «Цусима»! – прорычал Максаков, словно японский крейсер числился у него в кровниках. – На нас внимания пока не обращает. Разойдемся параллельными курсами на расстоянии полутора миль. Влепить бы тебе в борт парочку самоходных гостинцев!

– Так в чем же дело? – неожиданно для себя хмыкнул я.

– У нас шансов против него нет. Потопят задолго до расстояния пуска… – угрюмо пожаловался мичман.

– Так пусть сам подойдет. Снизьте ход до минимума и подайте сигнал… ну… скажем, «терплю бедствие». Что с торпедами?

– Обе поворотные спаренные установки готовы… – растерянно доложил мичман. – Но это же подло…

– Подло мирных людей сжигать живьем! – внезапно озлившись, заорал я на мичмана. – Вы либо подштанники наденьте, либо крестик снимите, Сергей Викторович.

– Атакуем, – вдруг решительно заявил Максаков. – Но перед самой атакой подниму Андреевский флаг! Его уже пошили.

– Вот таким вы мне нравитесь больше… – Я хлопнул мичмана по плечу. – Командуйте!

Миноносец начал сбавлять ход, на флагштоке появилась замысловатая комбинация флажков. Я лично согнал с палубы всех в трюм. Сам же встал к торпедному аппарату, набросив дождевик с капюшоном для маскировки.

– Только подмогните мне довернуть. – Зенович быстро крутил какие-то штурвальчики на тумбе, к которой были прикреплены две толстые спаренные трубы. – А дале я уже сам. Тута все как у нас. Так… готово…

Долгое время казалось, что «Цусима» проигнорирует сигналы, но потом силуэт крейсера начал расти на глазах. Он сближался с нами параллельным курсом, и очень скоро можно было даже невооруженным взглядом разглядеть матросов на верхней палубе. На крейсере тоже появились какие-то флажки, видимо, он запрашивал, что случилось.

– Давай, – зашипел я, увидев, как с мостика нас внимательно рассматривают в бинокль.

– Рано, – шептал в ответ Зенович. – Рано. Увернутся…

Наконец, когда туша крейсера подошла к нам совсем близко, матрос налег всем телом на торпедный аппарат, вместе со мной провернул его и дернул за какой-то рычаг. Что-то громко зашипело, я уже подумал, что случилась осечка, но через пару секунд из труб поочередно, одна за одной, вылетели две здоровенные сигары, громко плюхнулись в воду и, оставляя за собой пенный след, помчались к крейсеру.

За кормой «Цусимы» мгновенно вспенились буруны, крейсер ускорил ход и резко принял правее, а с его борта точно такие же скорострелки «Гочкиса», как у нас, начали дружно плеваться огнем.

Миноносец несколько раз дрогнул, все вокруг завыло и заскрежетало, я машинально закрыл голову руками и нырнул за барбет. А как только приземлился на палубу, раздалось два глухих и сочных, но совсем негромких, почти одновременных взрыва.

Я тут же высунул башку и увидел, что точно посередине крейсера, под его бортом, взметнулись два огромных столба воды. А потом он с жутким скрежетом разломился пополам. Обе половины встали торчком, а через несколько минут синхронно и медленно начали тонуть.

– Черт!!! – ахнул Зенович, пристроившийся рядом со мной.

– Черт… – охотно согласился я, пораженный величественностью и трагичностью зрелища.

– Вот тебе! – Из рубки выскочил Максаков и, тыча кукиши японцам, принялся отплясывать на палубе что-то среднее между джигой и гопаком. – Это тебе за «Новика», гаденыш!!! Эх, видела бы меня маменька…

– Гм!.. – Я громко кашлянул.

Мичман тут же устыдился и убрался к себе в рубку. К счастью, «Гочкисы» с «Цусимы» не успели повредить нам ничего серьезного, и миноносец начал уверенно набирать ход.

Но, как очень скоро выяснилось, это было только начало. «Цусима», оказывается, конвоировала гражданский японский транспорт, перевозивший солдат. Вопрос, топить или не топить, уже не возникал. Правда, японская лоханка от одной торпеды тонуть отказалась, и пришлось истратить последнюю, снаряженную для пуска.

После чего мы резко приняли к российскому берегу и пошли во Владивосток. А я залез на верхний мостик, уселся в капитанское кресло и наконец, в первый раз на борту миноносца, закурил.

Вроде надо бы радоваться, но у меня отчего-то на душе прямо кошки скребли, возможно, оттого, что я не знал, как поступить дальше. На Сахалине все было просто – там особых вариантов и не предполагалось. Главное – выжить, а попутно отправить на тот свет как можно больше врагов. А в России? А черт его знает. Хорошо Луке и Тайто, те сразу заявили, что куда я, туда и они. И плевать этой парочке, что я сам пока не знаю, как жить дальше.

– Саша… – Рядом появилась Майя.

– Иди сюда. – Я посадил ее себе на колени.

– Мне немного страшно… – пожаловалась она. – Возможно, оттого, что впереди – полная неизвестность. Что будет дальше?

– Увы, сам не знаю. Сначала надо дойти до Владивостока.

– Не хочу с тобой расставаться никогда!

– И я не хочу, – признался я, ни капельки не покривив душой. – Наверное, нам стоит… ну… обвенчаться?

– Если это предложение, – фыркнула Майя, – то ты его делаешь, словно под дулом пистолета.

– Так ты согласна?

– А как ты думаешь? – Она счастливо улыбнулась. – Конечно да. Ну же, поцелуй меня…

Мы еще немного поболтали, а потом я ушел в каюту и просто вырубился.

Плавание прошло благополучно, на горизонте еще мелькали какие-то дымы, но неприятных встреч уже не случилось. А по истечении трех суток мы подошли к бухте Золотой Рог…

Глава 26

Шаг, второй, третий и четвертый… А дальше и идти некуда…

Выкрашенные серой казенной краской стены, бетонный пол, под потолком – маленькое окошко с решеткой из толстых металлических прутьев. Узкая койка, маленький столик и табурет, намертво вмурованные в пол. Железная дверь с «кормушкой»…

С чего все началось, тем и закончилось… Почти тем же… Потому что начал я свою очередную попаданческую эпопею уже амнистированным каторжником, а сейчас нахожусь под следствием с более чем вероятными шансами вернуться на каторгу, возможно, даже пожизненно. Да уж… Хотя поначалу все было вполне пристойно.

Переход дался очень трудно: японская лоханка ну никак не походила на комфортабельный круизный лайнер, да еще, как по заказу, всю дорогу штормило. Все это в условиях страшной теснотищи жутко выматывало, и я успел трижды проклясть Максакова, удумавшего переться во Владивосток, а не куда поближе. Но дошли без происшествий.

Правда, на канонерской лодке, встретившей нас на подходе в бухту Золотой Рог, долго отказывались верить, что мы не японцы, даже несмотря на слепленный из подручных материалов Андреевский флаг и абсолютно неазиатские морды. Правда, после того как высыпавшие на верхнюю палубу бойцы обругали по матушке встречающих, те наконец прониклись и спешно отконвоировали нас в бухту.

Ну а там… А там… Даже если бы во Владивосток наведался сам царь-батюшка, он не встретил бы такого приема. Не знаю, каким образом о нашем прибытии узнал народ, но на причалы высыпал практически весь город. А вот военные власти, скорее всего, просто не знали, что с нами делать.

Я выстроил личный состав, честь по чести доложился, после чего нас… отпустили. Да, на все четыре стороны. Это меня, признаюсь, напрочь ошарашило, так как я вполне резонно ожидал разных пакостей со стороны властей за свои художества. И даже заранее ссадил Свиньина с Шарлем, Майю с Мадиной и Луку с Тайто, чтобы на свободе остался хоть кто-то, на кого можно надеяться.

Впрочем, ожидания вскоре оправдались с лихвой. Едва народ донес меня (да, в буквальном смысле, на руках) в лучшую в городе гостиницу, как туда следом заявились жандармы и попытались меня арестовать. Но ничего хорошего из этой затеи не получилось. Лично я не сопротивлялся, но моментально взбесились жители города, в громадном количестве собравшиеся вокруг гостиницы.

Полицейскую карету в мгновение ока разнесли в щепки, а самим жандармам здорово намяли бока под лозунгом: «Не отдадим начисто проигравшей войну сволоте настоящего героя». Усмирять толпу прибыли солдаты из местного гарнизона, народ же в ответ стал разбирать брусчатку и строить баррикады из подручных материалов.

Я мог под шумок спокойно сбежать, но не стал этого делать. Мало того, вышел на балкон и немного успокоил людей, после чего добровольно отправился с жандармами. Почему так? По нескольким причинам. Во-первых, не хотел, чтобы из-за меня гибли люди, и не хотел убивать сам, во-вторых, своим побегом я просто подтвердил бы все возможные обвинения в свой адрес и окончательно поставил бы себя в России вне закона, в-третьих, понимал, что предъявить мне особо нечего, а в-четвертых, открытое противостояние властям могло сильно помешать одной моей задумке, неожиданно возникшей еще по пути во Владивосток.

Хотя, кажется, я все-таки сильно просчитался. Но об этом – немного позже.

В общем, открытого бунта удалось избежать, а меня благополучно определили в одиночную камеру городской тюрьмы, где я и торчу уже больше двух недель. Что случилось с остальными – не знаю, зато уже в курсе, из-за чего меня задержали, – конечно, из-за жалобы японцев, которые не преминули наябедничать о моих художествах.

Правда, никаких обвинений мне пока не выдвинули, да и сижу я очень даже неплохо: кормят сносно и вдоволь, куревом снабжают исправно, каждый день выводят на прогулки, а персонал и следователи отменно вежливы, предупредительны и даже почтительны.

Но чем все закончится, я даже не представляю, хотя ничего хорошего и не жду. Предъявить им мне просто нечего, а если даже попытаются, при публичном судебном разбирательстве от любых обвинений камня на камне не останется, и власти это прекрасно понимают. Но наказать, дабы поддержать реноме ревностных сторонников международных обязательств, просто обязаны. Вот и получается, что единственный выход у них – это тихой сапой угробить фигуранта скандала, то бишь меня, а потом отчитаться – мол, так и так, нетути уже некоего Любича Александра Христиановича, ибо оный Божьей волей помре.

В коридоре неожиданно раздались гулкие шаги, следом залязгали запоры, через пару секунд дверь отворилась и на пороге камеры появилась пара еще незнакомых мне надзирателей.

– Извольте пройти в баню, господин Любич. – Кривоногий усач изобразил несколько карикатурный почтительный поклон.

Второй, полный коротышка, просто угодливо улыбнулся.

Я молча кивнул, заложил руки за спину и вышел из камеры. В баню так в баню – лишний раз помыться не мешает. И только когда с лязгом захлопнулись двери помывочной, сознание прострелила неожиданная тревога. И очень скоро эта тревога нашла свое воплощение в виде двух лениво вставших с лавок квадратных амбалов в арестантской робе.

Верзила с физиономией умственно отсталого индивидуума молча протянул мне на раскрытой ладони свернутую бухточкой веревку, а второй, с побитой оспой плоской мордой, весело гоготнул:

– Ты, это, давай сам. И нам работы меньше, и тебе легче придется.

«Все-таки решили угробить…» – почему-то весело подумал я и подчеркнуто испуганно шарахнулся к двери.

– Ну куда ж ты… – Плоскомордый огорченно хмыкнул. – Ну… ежели хошь, можешь постукать, тока никто не откроет, истинно говорю.

Я несколько раз саданул кулаком в дверь, а потом, жалобно хныкнув и подпустив в голос дикого ужаса, попросил:

– А может, не надо, родненькие, Христом Богом прошу…

– Надо, фертик, надо, – осклабился рябой. – Ты, конечно, герой и все такое, но дорога у тебя одна – в петельку.

– А можно… я сам?

– Можно, можно! – Амбалы дружно закивали. – А ежели хошь, мыльцем веревку натрем, для сподручности, значится…

Я обреченно всхлипнул и шагнул к громилам. Протянул левую руку за веревкой, а потом слегка припал на ногу и правой влепил резкий и короткий апперкот рябому в челюсть. Вторым увлечением штабс-ротмистра был бокс, которому он отдавал почти столько же времени, сколько и стрельбе, так что удар вышел на загляденье. Звонко лязгнули зубы, амбал громко икнул и с грохотом рухнул на пол.

Второй недоуменно выпучил глаза, а потом, распахнув руки, словно медведь, попытался меня схватить. Образцово-показательная «двоечка» его не остановила, амбал только разъяренно заревел и снова ринулся вперед.

Вот тут и пришлось воспользоваться своим средневековым опытом. Ничего похожего на клинок рядом и в помине не было, но дело в том, что одним из важнейших умений средневекового рыцарства являлся рукопашный бой без оружия, эдакая гремучая смесь из борьбы и ударной техники, ничуть не уступающая по разнообразию приемов японским карате или дзюдо и прочим азиатским кунг-фу. Не менее смертоносный и действенный, разве что не такой зрелищный.

Ускользнув в очередной раз из «дружеских» объятий, я пробил громиле в колено, а когда он припал на ногу, врезал локтем в кадык. А потом, поднырнув под руки, запрыгнул сзади на спину и вцепился «замком» в шею, по некоторому подобию двойного нельсона. Как удержался, сам не знаю: урод принялся мотать мной как тряпкой, но через несколько секунд наконец амбал поплыл.

В глазах потемнело, от запредельных усилий потекла кровь из носа, но я сжимал руки до тех пор, пока громадная туша окончательно не обмякла.

Лязгнули засовы на двери. Я попытался встать, но не удержался на ногах и упал на колени. Сил едва хватало, чтобы только дышать.

«Вот и все… – мелькнула в голове спокойная мысль. – Правда, финал вышел смазанный. Сдохнуть в тюремной бане – как-то не комильфо ни для графа Божьей милостью, ни для штабс-ротмистра. Лучше бы японцы прибили на поле боя…»

Но вместо свежих убийц в помывочную влетели армейские офицеры с револьверами в руках. Один из них с ходу засадил рукояткой нагана по башке уже очнувшемуся первому громиле, а двое других бросились ко мне.

Следом за ними в баню ворвалась еще пара офицеров, но уже почему-то жандармский штабс-ротмистр и флотский лейтенант.

– Вы как, Александр Христианович?..

– Вы целы?..

– Ничего себе, да он их обоих…

– Воды!

– Доктора!..

– Свежего воздуха!!! Откройте…

– Да откуда здесь окна – нашатырь тащите!

От поднявшегося галдежа чуть не взорвались мозги, я оттолкнул чью-то руку с едко смердевшим флакончиком и заорал изо всех сил:

– Да заткнитесь вы!

– Живой! – На лице усатого штабс-ротмистра проявилась радостная улыбка.

– Живой… – зло буркнул я. – Чем обязан?

– Александр Христианович! – Ротмистр принял строевую стойку. – Уверяю, все причастные к инциденту уже арестованы! Прошу принять извинения!

Следом за ним с серьезными мордами вытянулись остальные офицеры.

– Допустим, принял. Что дальше? От меня-то вам что надо?

Честно говоря, я заподозрил, что теперь подняли бунт уже офицеры городского гарнизона, но все оказалось гораздо сложней, а если точнее, то совсем непонятно.

Вопросы остались без ответов, штабс только оговорился, что его вместе со товарищи уполномочили перевести меня в другое место для пущего бережения. Отчего, почему и зачем – осталось неизвестным.

А «другое место» оказалось… камерой гарнизонной гауптвахты, это я понял по солдатикам в карауле. Правда, явно не для рядового состава, больше похожей на номер в гостинице средней руки.

Ну а дальше начались уж вовсе чудеса чудесные.

Только я прилег на койку, как раздался осторожный стук, дверь отворилась и пара солдатиков втащила в камеру тяжеленный дубовый стол с резными ножками. А следом за ними на пороге появился напомаженный щеголеватый официант в белоснежной куртке, тащивший за собой столик на колесиках, уставленный до предела судками и бутылками. Я молча уставился на него – слишком уже неожиданным оказался визит.

Официант сдержанно, но почтительно поклонился, жестом фокусника извлек откуда-то скатерть, с хлопком раскрыл ее в воздухе и виртуозно застелил стол. После чего отточенными движениями начал сервировать стол, при этом с французским прононсом комментируя блюда:

– Уха монастырская, тройная… Рябчики а-ля натюрель… Расстегаи с визигой… Консоме…

Закончив с сервировкой, он застыл рядом с перекинутой через согнутую руку салфеткой.

Я окинул взглядом великолепие на столе, а потом поинтересовался у него:

– Ты, братец, часом, камеры не перепутал?

Официант плеснул из завернутой в салфетку бутылки в бокал, после чего уверенно ответил:

– Ни в коем случае, господин Любич.

– А кто распорядился?

В ответ парень лишь пожал плечами: мол, не велено говорить.

– Ну раз так… – Я взял бокал со стола. – Тогда передай сей загадочной персоне мою искреннюю признательность.

Еда оказалась просто восхитительной, особенно после подножного корма на Сахалине, а вино и прочие напитки – вообще выше всяких похвал.

После того как я поел, официант собрал посуду, но почему-то не ушел.

– Что-то еще?

Парень замялся, а потом, по русскому обычаю, в пояс поклонился мне и дрожащим от волнения голосом сказал:

– Спасибо вам, Александр Христианович! Спасибо за то, что отомстили. – Он запнулся и тихо добавил: – У меня брат родной на крейсерах служил и погиб при Цусиме…

Честно говоря, я уже стал подумывать, что зря ввязался в свару с япошками, особенно после такой дикой неблагодарности в ответ, но вот после этой фразы… В общем, слова этого парня разом перечеркнули все сомнения.

Я встал, приобнял его и тихо шепнул:

– Еще не отомстил. Но отомщу с лихвой, будь уверен. Слово даю…

А после того, как официант ушел, визиты посыпались как из рога изобилия.

Следом заявился маленький сухенький старичок типично семитской наружности с торчавшим из кармана испачканной мелом жилетки скомканным портновским метром.

– Ну-с… – Старикан обаятельно улыбнулся. – Таки осмелюсь слегка побеспокоить вас, но оно того будет стоить, уверяю…

После чего принялся измерять меня, скороговоркой бубня себе под нос:

– Что там Парыж? Разве там умеют шить, я вас спрашиваю? Эти прохиндеи умеют только выдумать! А лучше старого Мойши с Подола, что в Егупце, никто не шил! Разве только я, но Мойша сам учил меня! Так-с… что тут у нас… Ой-вей! Хай тому, кто вас так резанул, всю морду попрыщит. Надеюсь, он долго не прожил?

При этом он снял мерки даже с моих ступней, прокомментировав, что это для какого-то Шлемы, которого так некстати разбила подагра.

Закончив с замерами, он торжественно пообещал:

– Таки через три дня все будет готово!

– И даже без примерки?

– Молодой человек… – Портной скорбно покачал головой.

– Понял. – Я невольно улыбнулся. – Уж извините, ради бога…

Старикан вежливо кивнул, а потом покосился на дверь камеры и вдруг истово зашептал:

– Вы, часом, не встречали на Сахалине Яшку Раппопорта? Моего возраста, фершалом там служил. Братцем родным мне приходится этот паразит.

– Встречал.

– Господи! – Старик схватился за сердце. – Жив?

– Не только жив, но и здоров. Замечательный у вас брат. Воевал храбро и людей с того света вытаскивал. Сейчас в безопасном месте.

– Спасибо! – Портной рухнул на колени и прижался губами к моей руке. – Спасибо! Дай вам боженька здоровья! Господи…

– Ну что вы, что вы… – Я поднял старика. – Лишнее оно.

– Не лишнее! – строго возразил еврей. – Не лишнее!

Старикан настроился еще поговорить, но в камеру вошел какой-то унтер и живо его спровадил. А место портного занял дородный красномордый мужик в поддевке из дорогого сукна, широченных штанах и надраенных до блеска сапогах, общим видом смахивающий на типичного купца. Впрочем, он и оказался выборным от купеческого сословия Владивостока.

Он отвесил мне поясной поклон, потом крепко облапил и проревел басом:

– Уж извините, господин Любич, я по-простому, от души, от всего нашего сословия! Примите нашу благодарность за радение об отчизне!

И презентовал шикарнейшую соболью шубу, инкрустированный бриллиантами золотой брегет с памятной гравировкой и толстенную пачку ассигнаций общей суммой в двадцать тысяч рублей.

А напоследок купчина, таинственно понизив голос, пообещал:

– Не сумлевайтесь: ежели оные ироды что плохое с вами сотворить соберутся, камня на камне не оставим…

И пошло-поехало. Визитеры потянулись нескончаемым потоком. Выборные от интеллигенции, рабочих, врачей, учителей, студентов, гимназистов. От матросов, солдат, офицеров и даже женских обществ. Каждый искренне благодарил меня и оставлял какой-нибудь памятный подарок или просто деньги.

Черт… вот честно… все это было настолько приятно, что я едва не прослезился. Черт с ними, с властями. Только из-за народа стоит косоглазых окончательно поставить на место.

Ну а вишенкой на торте уже под вечер оказался визит двух смешливых молоденьких дамочек в несколько крикливых, но дорогих нарядах.

Миловидная пышечка-брюнетка и миниатюрная очаровательная блондинка с блудливыми зелеными глазами синхронно присели в книксене.

– Жизель…

– Марианна…

– Дамы?

Обе девицы прыснули, а потом Жизель игриво подсказала:

– Мы – благодарность от веселых заведений Владивостока. Можем начать благодарить сразу. Или сначала шампусика?..

Марианна вытащила из плетеной корзинки здоровенную бутыль французского шампанского и молча тряхнула ею.

Я едва не расхохотался и предложил:

– А совместить получится?

– Мы постараемся…

В общем, вечер удался. А утром, после шикарного завтрака, доставленного тем же официантом, все наконец прояснилось.

В камеру вошел старик в адмиральском мундире. Кряжистый, как столетний дуб, с породистым властным лицом, расчесанной надвое роскошной бородой и умными, но усталыми глазами.

В нем я сразу опознал адмирала Алексеева, императорского наместника на Дальнем Востоке, так как видел немало его портретов еще в бытность каторжником. Вдобавок Свиньин очень много рассказывал о своем шефе.

«Ничего себе визит… – удивился я. – Алексеев – фигура не из рядовых, хотя, насколько я знаю, его уже турнули с наместнического поста. Ну и как себя с ним вести? Для графа Божьей милостью Жана Арманьяка он вообще никто, а для штабс-ротмистра Любича – это уж вовсе величина…»

Встал больше по инерции, но адмирал поморщился и тихо заметил:

– Уж извините, Александр Христианович, но не вам, а мне приличествует перед вами тянуться. Но уж увольте старика… – Адмирал грузно присел на стул и показал мне на второй. – Присаживайтесь, поговорим без экивоков…

Я присел, но смолчал, давая возможность адмиралу заговорить первым.

Алексеев немного помолчал, а потом попросил:

– Расскажите мне, Александр Христианович, как там все случилось, на Сахалине. Признаюсь, до меня уже дошли показания ваших соратников, но хочется все узнать лично от вас – просто некоторые моменты звучат уж вовсе не реально. Как? Как у вас получилось?

– Ничего особенного, ваше превосходительство. Я просто исполнял свой долг, а точнее, все мы исполняли свой долг. Исполняли как должно. И немного везения.

Алексеев покачал головой и приказал:

– Рассказывайте! Я хочу знать все!

Пришлось кратко пересказать хронику боевых действий. О казнях японцев не умолчал, так как кто-нибудь из бойцов, которых уже обязательно допросили, мог проболтаться. Но то, что знал о мирном договоре, все-таки скрыл, а точнее, технично обошел в своем рассказе. О доказательствах зверств японцев тоже пока не стал говорить. Мало ли что, и они могут оказаться последним моим козырем.

Адмирал вел себя как мальчишка, которому пересказывают приключенческий роман. А если точнее, радовался каждому моему слову.

– Ух… уважили, Александр Христианович… – После того как я завершил рассказ, Алексеев смахнул слезинку со щеки, резко встал и крепко обнял меня. – Думал, все уже, окончательно посрамлена честь русского оружия, ан нет. Водка есть? Давай примем, больно уж повод подходящий…

Я выудил из груды подарков бутылку «Смирновской» и налил в чайные стаканы по половинке.

– Лей до краев! – заворчал адмирал. – Чай не половинкины сыны!

И, алчно двигая кадыком, в один прием выхлебал все до последней капли. Шумно втянул мясистым носом воздух, крякнул и подсевшим голосом сурово сказал:

– Ну а теперь поговорим о деле. Как вы уже, наверное, знаете, вас задержали по жалобе японцев. Там они много чего наплели: боевые действия после заключения мирного договора, негуманное отношение к пленным, нарушение кучи пунктов всяческих конвенций и прочее, и прочее. Первая нота была подана, еще когда вы находились на Сахалине, но почему-то отправлена была не в Санкт-Петербург, а сюда, во Владивосток, через британское консульство. Ее сразу передали в столицу, там ответили косоглазым, что на Сахалине русских войск нет и не может быть, а сюда прислали распоряжение проверить факты и, ежели подтвердятся, наказать причастных по всей строгости. Но, сами понимаете, провести проверку, пока вы там, было невозможно, поэтому все затянулось. А тут – на́ тебе, означенный разбойник со своими головорезами сам заявился. И наши головотяпы немедленно взялись за дело.

Алексеев красноречиво глянул на бутылку водки и очертил ногтем треть стакана. А после того, как выпил, продолжил рассказывать:

– Особо разбираться не стали. Приказано наказать – значит, накажем. Быстренько провели следствие, но по его результатам поняли, что ничего официально вам вменить нельзя – дело в суде с треском лопнет. К тому же никто не ожидал, что за вас вступится народ. Но приказ наказать надо было как-то выполнять, поэтому и решили вас умертвить, замаскировав все под самоубийство. Чтобы отписаться, что наказать нельзя, ибо оный супостат сам на себя руки наложил под грузом вины. Но тут одновременно произошло еще несколько событий.

Алексеев немного помолчал, выдерживая паузу.

– Ваш француз поднял на уши своих, которые, в свою очередь, дошли до самого государя. А японцы послали вторую ноту уже прямо в Петербург, где упомянули, что вы, вдобавок к своим прочим злодействам, умыкнули миноносец, потопили крейсер по пути и пароход вместе с пехотным батальоном. В Петербурге взялись за голову и срочно поручили мне лично разобраться, по существу. Но, увы, телеграмма пришла слишком поздно. То есть тогда, когда уже было принято решение устроить вам «самоубийство». На ваше счастье, капитан Свиньин нашел меня раньше, и я успел вмешаться еще до того, как мне было поручено официально взять дело в свои руки.

– Благодарю, ваше превосходительство.

– Пустое, Александр Христианович. – Алексеев отмахнулся. – А теперь перейдем к самому главному. Я уже обо всем доложил государю и даже успел получить ответ.

Я невольно напрягся и приготовился к очередной пакости на свою голову.

Алексеев зло нахмурился и через силу, словно заставляя себя, тихо сказал:

– Приказано изъять из официальных документов все упоминания о вашей войне на Сахалине. Всех участников разослать в разные части Российской империи и под строжайшую подписку запретить упоминать об известных событиях. А бывший штабс-ротмистр Любич Александр Христианович… – Алексеев сделал тяжелую долгую паузу. – Формально скоропостижно скончается еще до войны с Японией. То есть все будет обстоять так, словно ничего никогда и не происходило. Увы, государственные интересы не позволяют предать ваши героические действия должной публичной огласке. Думаю, вы сами понимаете почему.

– Понимаю… – спокойно ответил я. – Тогда мирный договор с Японией сразу станет недействительным. А его разрыв чреват серьезными политическими осложнениями для государства. Кстати, а японцы удовлетворятся таким разрешением инцидента?

– Уже удовлетворились. – Адмирал хмыкнул. – Особенно после того, как им намекнули о пересмотре договора и возвращении южной части Сахалина. А миноносец им вернут, правда, в процессе он неожиданно затонет. Уж я постараюсь… – Алексеев хохотнул.

– А люди во Владивостоке?

– Скоро успокоятся, – небрежно заметил адмирал.

– Это вы разрешили допускать представителей народа ко мне? Зачем? Это же может усугубить дело.

– Чтобы вы получили свою толику признательности, – спокойно ответил Алексеев. – Если уж государство не может по заслугам оценить своих героев, так пусть сам народ оценит.

– Хорошо. Но остается открытым еще один вопрос. Формально я умер, а в реальности?

– В реальности вам выправят новые документы на другую фамилию, после чего вы покинете Россию навсегда. – Адмирал опустил взгляд. – А в качестве финансовой компенсации приказано выделить тысячу рублей.

Я чуть не рассмеялся. Да мне люди в пятьдесят раз больше собрали. Ну спасибо, царь-батюшка. Да ладно, сочтемся еще.

– Когда меня отпустят?

– Послезавтра. И в тот же день вы отбудете из России. По желанию, в любую страну… – Адмирал встал, немного помедлил, после чего низко поклонился мне и тихо сказал: – А это – лично от меня, Александр Христианович.

И ушел.

После Алексеева в камере появился Свиньин в новенькой, с иголочки, форме. Но уже с погонами подполковника.

– Спасибо. – Я крепко обнял интенданта.

– Пустое. – Свиньин улыбнулся. – Это вам спасибо, Александр Христианович… – и шепнул мне на ухо: – Все у Майи Александровны. О фотографиях и документах я не рассказывал никому.

– Надо было деньги разделить на всех.

– А нет никого, – пожал плечами интендант. – Максаков убыл на Черноморский флот – уже лейтенантом, Стерлигов – подполковником в Москву, Собакин – поручиком в Туркестанский военный округ, а Петухов – тоже с повышением в звании – на Кавказ. А бойцы где – увы, не ведаю. Думаю, никого во Владивостоке уже нет. Но Лука с вашим айном остались при Майе Александровне и ее сестре.

– А вы?

– А я – в Санкт-Петербург. Пусть все останется у вас, Александр Христианович. Я уверен, вы распорядитесь средствами гораздо лучше и с большей пользой, чем мы.

– Распоряжусь… – искренне пообещал я. – Обязательно распоряжусь…

Эпилог

После того как интендант ушел, я лег на кровать и долго лежал с открытыми глазами, а потом неожиданно заснул. И снились мне… золото и серебро. Много золота и серебра в слитках и монетах. И доверху набитые драгоценностями сундуки…

Сон остался в памяти до мельчайших подробностей, но, проснувшись, я не придал ему никакого значения и, только плеснув себе водой в лицо, наконец понял, что видел.

Сокровища Арманьяков? Те, что спрятал мой отец, граф Божьей милостью Жан Пятый? И которые я нашел после того, как вернул себе законные владения? Господи, ну конечно же! До того как я попал в ту временну́ю ветку, там все шло абсолютно одинаково с нашей реальной историей. А значит, все до сих пор там и лежит, потому что в реальности их никто не нашел, а мой перенос состоялся уже после того, как отец их спрятал!

Сколько там было? Примерно на полмиллиона турских ливров, если с драгоценностями. А в нынешних ценах? Получается около полутора миллионов, если не больше! Хватит раскрутиться. Ну что же, теперь я знаю, куда отправлюсь первым делом.

Все только начинается! Моя личная война с самураями еще не закончилась. Но, уж извините, теперь я буду воевать только за себя и только для себя. А с Сахалином попрощаются и Япония, и Россия. Себе заберу! Не сразу, конечно, но заберу обязательно!

Глоссарий

антабка – приспособление для крепления и передвижения ремня ручного огнестрельного оружия

бюксфлинт – тип двуствольного оружия, где стволы представлены разными калибрами: один – гладкий (для дроби), а второй – нарезной (для пули). Иногда бюксфлинт называют «двойник»

дестреза – испанская техника фехтования. В буквальном переводе «мастерство», однако в литературе чаще всего переводится как «истинное искусство»

жильцы московские – так называлось некоторое количество детей дворянских и боярских, детей стряпчих и стольников, которым надлежало всегда жить в Москве и быть готовыми к службе и войне. Жильцы считались охранным войском, но использовались для различных поручений, например, развозить государевы грамоты

кайкен – кинжал, носимый мужчинами и женщинами самурайского класса в Японии, разновидность танто. Кайкены использовались для самообороны в помещении, где длинные катаны и средней длины вакидзаси были менее удобны и эффективны, чем короткие кинжалы. Женщины носили их в поясе-оби для самозащиты или (редко) для самоубийства (дзигая). Можно было носить их и в парчовом мешочке с затягивающимся шнурком, позволявшим быстро достать кинжал. Кайкен входил в число свадебных подарков женщине

кижуч – рыба семейства лососевых

котта – европейская средневековая верхняя одежда с узкими рукавами, напоминающая тунику

кувыркала – одна из низших ступеней в каторжной иерархии

кухлянка – глухая меховая куртка из шкуры оленя

майданщик – подпольный торговец на российской каторге

молескин – плотная и прочная хлопчатобумажная ткань с начесом на внутренней поверхности и гладкой глянцевитой лицевой стороной

нонкомбатанты – входящие в состав вооруженных сил лица, функции которых сводятся лишь к обслуживанию и обеспечению боевой деятельности

оголовье – верхняя часть рукояти клинкового оружия

орден Золотого Руна – рыцарский орден, учрежденный Филиппом III Добрым, герцогом Бургундским, в 1430 г. в день своей свадьбы с принцессой Изабеллой Португальской. Династический орден, одна из самых древних и почетных наград Европы

платье-роб – средневековая разновидность одежды

рутьеры – бродячая наемная дружина

стек – тонкая палочка с ременной петлей на конце, применяемая в том числе как хлыст при верховой езде

схоластика – европейская средневековая философия, сконцентрированная вокруг университетов и представляющая собой синтез христианского (католического) богословия и логики Аристотеля

турский ливр – основная счетно-расчетная единица во Франции 1230 – 1803 гг. Имеет прозвище «монета, которой никогда не было». Турский ливр использовался как мера стоимости. Как монета ливр весом 8,024 г (7,69 г серебра) выпускался только один раз, в 1656 г.

хунхузы – члены организованных банд, действовавших в Северо-Восточном Китае (Маньчжурии), а также на прилегающих территориях российского Дальнего Востока, Кореи и Монголии во 2-й половине XIX – 1-й половине XX в.

цуба – гарда на японском холодном оружии

шоссы – предназначенная для мужчин разновидность колготок; зачастую имеют гульфик или специальную ластовицу. В Средние века – обычный предмет мужского гардероба

эннен – средневековый женский головной убор

эсгрима – обманные трюки (финты) в фехтовании

Content

Александр Башибузук
Чёрная кровь Сахалина. Каторжанин

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Эпилог

Глоссарий